В. Мухина- Петринская

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
В ДВУХ ТОМАХ

Саратов
Приволжское
книжное издательство
1987
84Р7

М92

содержание

В. Приходько. Мир яркий, зовущий, таинственный .	.	5

ВСТРЕЧА С НЕВЕДОМЫМ............................. 13

Плато доктора Черкасова. Книга первая....... 15

Встреча с неведомым. Кинга вторая...........147

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ ВУЛКАНА.....................283

ОКЕАН И КОРАБЛИК...............................363

Мухина-Петринская В. М.

М92 Избранные произведения: В 2-х т. Т. 1.— Саратов:
Приволж. кн. изд-во, 1987,— 512 с.: ил.

В книгу вошли повести «Путешествие вокруг вулкана», «Океан и кораблик» и
романы «Плато доктора Черкасова», «Встреча с неведомым», объединенные темой освое-
ния Севера. Многие города и поселки придуманы автором, но реальны судьбы героев, испыта-
нии, которыми встречает их суровый северный край.

4 702010200-014
153(03)—87

84 Р7

Валентина Михайловна Мухина-Петринская

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В 2-Х ТОМАХ

Том I

Редактор О. В. Никитина. Художник Б. А. Л<а в р о в. Художественный редактор В. К. Ив а-
н о в. Технический редактор Л. В. Андронова. Корректоры Т. И. Краснова, Е. В. Ф е к л и с-
т о в а.

ИБ 1317. Сдано в набор 16.09.86. Подписано в печать 18.02.87. НГ23876. Формат 60Х90'/|б.
Бумага типографская № 3. Гарнитура «Литературная».. Печать высокая. Усл. печ. л. 32. Усл. кр.-отт. 32.
Уч.-изд. л. 35,02. Тираж 100 000 экз. Цена 2 р. 40 к. Заказ 2355.

Приволжское книжное издательство. Саратов, пл. Революции, 15. Саратовский ордена Трудового
Красного Знамени полиграфический комбинат Росглавполиграфпрома Государственного комитета
РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.. 410004, Саратов, ул. Чериышев-
ского, 59.

© Приволжское книжное издательство, 1987.
МИР ЯРКИЙ, ЗОВУЩИЙ, ТАИНСТВЕННЫЙ

Меня всегда тянул к себе горизонт.

В. М. Мухина-Петринская

...Это было в Ялте, в 1959 году. Стоял теплый крымский декабрь, и в
скверике у Дома творчества пестрели астры и цвели мелкие розы.

Здесь были писатели из разных городов. Знаменитые, чьи имена на слуху.
И те, кого мало кто знал, даже в литературной среде.

Среди знаменитых был Константин Паустовский.

Иногда, во второй половине дня, он сидел на открытой веранде нли в саду,
укрывшись пледом. Грелся на солнце. В это время к нему н решилась
подойти Валентина Мухина-Петринская. Писательница, приехавшая из Сара-
това.

Она была автором двух книг и хотела, чтобы Паустовский прочел
|гу, которая казалась ей удачнее. Она сделала на книге дарственную
надпись.

Паустовский церемонно встал. Поблагодарил и поцеловал ей руку.

Дней через десять столкнулись в раздевалке. Она спросила:

— Вы прочли мою книгу?

Ои ответил ие без раздражения:

— Никак не наберусь храбрости. Читаю сейчас сочинение одной дамы.
Это настолько глупо, что ие могу удержаться от смеха.

Она сказала:

— Боюсь, такого удовольствия вам не доставлю.

Прошла .неделя. Он подошел к ней во время обеда, сел рядом. Она
подумала: «Смотрит на меня ласково. Если бы не понравилось, так бы не
смотрел». Паустовский сказал:

— Книгу прочел. Решил: просмотрю хоть по диагонали, а то неловко.
На одном рассказе застрял. И уже прочитал все, не отрываясь. Два рассказа
мне понравились больше других. Знаете, что меня поразило? Романтический
взгляд на мир. И то, что положительные герои ярче отрицательных. Гораздо
чаще бывает наоборот... У вас есть еще книги?

— Книга есть,— сказала она.— Но я недовольна ею. И есть новая руко-
пись.

Это была рукопись ее первого романа «Смотрящие вперед».

Паустовский взял рукопись и несколько минут внимательно читал. Поднял
голову и сказал:

— Уже вижу, что и ваш роман близок мне. Он написан в гриновской
традиции. Вы, по-моему, мастер сюжета. Выдумщица!.. И еще — меня умилил
эпиграф — слова из лоции. Я так люблю лоции...

То были годы, когда В. М. Мухиной-Петринской чаще приходилось
выслушивать хулу, чем похвалу. Добрые н даже восторженные слова пи-
сателя, которого она любила, казалось, вливают в нее уверенность, новые
силы. Через несколько дней он опять заговорил с ней:
~ Все время думаю о судьбе вашего творчества. Вам нужно издатель-
ство, с которым вы сотрудничали бы многие годы.

— Где же взять такое издательство? — спросила она.

— Это я беру на себя. Я подумаю...

На другой день Паустовский сказал:

— Лучше всего — Детгиз!

Детгиз? Она была убеждена, что пишет для взрослых. И воскликнула —
вероятно, с негодованием:

— Я же не детский писатель.1

Паустовский торжественно сказал:

— Валентина Михайловна, вы детский писатель. Детский, как говорится,
милостью божьей. Я уже написал письмо Пискунову. Это многолетний и
многоопытный директор Детгиза.' Можете прочесть.

Письмо было теплое, дружеское. Вот оно.

«Ялта 19 декабря 1959 года.

Дорогой Константин Федотович! Уже вторую зиму я провожу в ялтинском
«заточении» из-за своей астмы.

Здесь, в нашем Доме творчества, я прочел рассказы саратовской
писательницы Валентины Михайловны Мухиной-Петринской н посоветовал
ей обязательно обратиться к Вам.

Я прочел ее рассказы и подумал о Детгизе. Рассказы у иее превос-
ходные, живые, очень современные, полные и юмора и сердечности по отно-
шению к детям. Написаны они простым хорошим языком.

Как Вы? Не виделись мы целую вечность. Приеду в Москву — обя-
зательно приду «тряхнуть стариной».

Привет всем, всей «старой гвардии» Детгиза.

Крепко жму руку.

Ваш К- Паустовский»*.

— Издательство вы найдете легко,— улыбнулся Паустовский.

— Я указал для вас на конверте: «В том доме, где станция метро
«Дзержинская».

С этой многое изменившей в судьбе В. М. Мухиной-Петринской
встречи прошло более четверти века. Немалый срок. Все лучшее, написанное
ею отныне, в том числе вошедшее в этот двухтомник, вышло в «Детской литературе»
(Москва) и Приволжском книжном издательстве (Саратов), публиковалось для
юного читателя. Только для юного? Скажем так: и для тех взрослых, кто
не забыл свою юность н не растерял на жизненной дороге свою детскость;
кто откликается иа зов горизонта; кто, как Рената из романа «Планета
Харис», открывает заново мир.

Предчувствие и ожидание чуда, встреча с чудесным — мотивы, свойствен-
ные всем книгам В. М. Мухиной-Петринской.

Может быть, читателю покажется: чудес многовато, есть тут некая
чрезмерная восторженность, «приподнимание» жизни. Что ж, отрицать это было
бы трудно. Но заметьте: В. М. Мухина Петринская вовсе не стыдится, не

* Публикуется по оригиналу, найденному в архиве К. Ф. Пискунова
(1905—1981).
скрывает этого. Ее романтизм — плод детскости, поэтического воображения,
способного подняться над будничностью, над бытом. Ей близки строки
поэта Георгия Шенгели:

Рдеет пурпур и гарь заката,

Переулок твой озарив:

Это «два золотых фрегата
На коралловый стали риф».

Мглистый вечер, туман с болотца,
Но не стоит идти домой:
Сладкой жутью в тумане вьется
«Баскервильской собаки вой».

Каждый дом на горе — «акрополь»,
Монтезума — каждый цыган.
Называется: Севастополь,
Ощущается: «Зурбаган».

(«Романтика»)

Ее герои — и она постоянно подчеркивает это — очень молодые
люди. А молодости свойственна безграничная уверенность в силе челове-
ческой личности, перемогающей обстоятельства, в торжестве смелой идеи и
справедливости, в победе душевности над бездушием. Не расслабленность и
болезненность, не изломанность и опустошенность, а умение вести себя в
чрезвычайных обстоятельствах, что требуют постоянного напряжения всех
физических н духовных сил. Мужественный оптимизм, цельность я воо-
душевление — вот черты ее любимых героев. Когда-то Горький писал
Чехову: «...настало время нужды в героическом: все хотят возбуждаю-
щего, яркого, такого, знаете, чтобы не было похоже на жизнь, а было выше
ее, лучше, красивее...» В такой, «возбуждающей» атмосфере герой В. М. Му-
хиной-Петринской думает: «Даже один человек может сделать очень много,
а я ведь не одни, иас поколение». И далее: «Жизнь есть борьба. Выбирай, против
чего будешь бороться — с природой, стихиями или против вот таких
людей, которые тоже вроде злой стихии».

Точно и хорошо сказанные слова должны быть услышаны читателем. Нас
поколение. В. М. Мухина-Петринская — восторженный певец поколения
пионеров, первопроходцев, романтиков — молодых граждан героического временя
преобразований; это время ставит перед ними все более трудные, все более
ответственные задания. Что касается выбора: иногда можно выбрать, чаще
выбирать не приходится.

Не приспела еще пора для подробного полного рассказа о жизненном
и творческом пути В. М. Мухиной-Петринской, про которую Александр
Трифонович Твардовский, как известно, постоянно выступавший против всякого
«приподнимания» жизни, за суровую, строгую правду искусства, писал,
покоренный незаурядной личностью писательницы: «Этот человек очень талантли-
вый, очеиь-очень много страдавший и сохранивший удивительную цельность
н ясность души, любовь и рвение к жизни, к делу и призванию своей жизни —
литературной работе»*. Обозначим здесь лишь некоторые вехи.

В. М. Мухина-Петринская родилась 7 февраля 1909 года (по новому
стилю) в старинном городе Саратовской губернии - Камышине, известном своими
мельницами, лесопилками и арбузной торговлей. Ее отец, Михаил Михайло-
вич Мухии, служил счетоводом в Камышинском отделении русского торгово-
промышленного банка; он был выходцем из села Шклово, с двенадцати
лет батрачил по найму, прошел путь труженика-самоучки. В декабре 1919
года вступил в партию. В начале 20-х годов эвакуировал, спасая от бело-
гвардейской банды, банковские ценности. Ценности были доставлены в полной
сохранности. В 1933 году был премирован как Герой Труда; был внештатным
инструктором горкома ВКП(б) в Саратове. «Был он мечтательным, стойким,
принципиальным. Добрым, как Дон Кихот»,— написала об отце В. М. Мухина-
Петринская, посвятив его памяти повесть «Океан и кораблик».

Мать — Мария Кирилловна Финогеева-Протасова — тоже вышла из дерев-
ни: ее предки жили в саратовском селе Кольцовка. Была она смешливая,
веселая, преданная семье. Стремилась дать детям хорошее образование.
Мечтала, что старшая дочь, первенец, станет «великой артисткой».

Камышинские впечатления старшей дочери перемежались с крымскими:
сюда, в Севастополь, в течение семи лет Мухины ездили на лето, часто
оставались и подольше: наравне с Камышиным Севастополь тоже стал родным,
изначально близким местом на земле. В «Кораблях Саиди» — от имени
заглавного героя — сказано: «Я вполне понимаю Диккенса, написавшего свои
«Рождественские рассказы», полные туманов и мрачности, в лазурной Италии.
Заморские страны, с их причудливым и необычайным, весьма интересны, но
как же скоро начинаешь тосковать о доме и вдруг понимаешь: что родной
город самый прекрасный в мире. Наверно, у меня так будет всегда: дома —
грустить о неизведанном, всматриваться в горизонт, а когда заедешь далеко —
грустить о доме и близких». Санди вспоминает свои ранние годы: «Черное море.
Мы жили на самом берегу бухты — высоком и обрывистом. В бухте всегда
толпились корабли. Это было моим самым первым впечатлением детства —
корабли! Внизу вдоль темно-синей воды бежали игрушечные трамваи.
Там склады, доки, верфи, судостроительный завод имени... В городе все его на-
зывали просто: морзавод. Оттуда несся оглушительный шум, грохот, лязг,
свистки, гудки н угольная пыль. Но мы сначала жили наверху, и пыль
до нас не доставала».

Город здесь не назван, но и в этом вольном описании вымышленного
места можно различить очертания Севастополя.

Если Севастополь запечатлелся в детской памяти в целом, несмотря на
угольную пыль, декоративно-романтическим («пыль до нас не доставала»),
то в арбузном Камышине зло, «рок», враждебная стихия предстали перед
пятилетним ребенком сперва в образе страшного, разъяренного быка, сорвав-
шегося с привязи на сельскохозяйственной ярмарке, а спустя несколько лет в
страшной сцене кровавого самосуда, когда «такие смирные люди, провин-
циалы» неожиданно обнажили свой зловещий мещанский лик: тогда и заро-

* Из письма А. Т. Твардовского В. В. Полторацкому, 19 января 1958 го-
да. ЦГАЛИ.
дились в маленькой свидетельнице этих событий отвержение всякой жесто-
кости, все более осознанное отвращение к стяжательству, к свирепой жад-
ности, присущей мелкобуржуазной, кулацкой психологии, сочувствие к отвер-
женному, к люмпену.

С детства любила читать. Детское чтение послужило основой широкого,
в дальнейшем постоянно пополняемого образования. С восьми лет начала
читать Диккенса, с девяти — Достоевского. Мотив библиотеки, радостного
обладания книгами проходит едва ли не через все произведения В. М. Му-
хиной-Петринской. И это не случайно.

Бывает, что прочитанное быстро улетучивается из памяти. А у маленькой
Вали обнаружилась исключительно хорошая, прямо-таки редкая способность
так углубиться в книгу, чтобы запомнились запутанная коллизия, образы
героев, даже подробности пейзажа. Но этого мало. Она быстро научилась
пересказывать прочитанное, по-своему его обрабатывая, интерпретируя.
Умение, сослужившее ей отличную службу на разных драматических изломах
жизни. В ее произведениях нам встречаются персонажи-«рассказчики»,
своеобразные двойники автора.

Замечу, что значительное число ее романов и повестей написаны от
первого лица. «Плато доктора Черкасова» начинается признанием подростка
в непреодолимой потребности рассказать о событиях необычайных.
Непреодолимая потребность рассказывать о необычайных событиях есть
талант В. М. Мухиной-Петринской. Поняв это, легко понять все остальное.

Время, прожитое поколением писательницы, было «трудновато» не только
«для пера», но и для накопления личных архивов. Однако ее первый
детский рассказ, написанный, по позднейшему признанию, под влиянием Диккенса
(а может, отчасти и под обаянием Виктора Гюго?), сохранился, заботливо
спрятанный Марией Кирилловной среди дорогих семейных бумаг и документов.
Он называется «Бесприютный» и рассказывает о беспризорнике, замерзаю-
щем в холодную осень. В мировой литературе мы встречаемся с разными
побудителями к творчеству: начинают писать из любви, из одиночества, из
страха... Девяти- или десятилетняя Валя Мухина написала первый рассказ
из сочувствия к ребенку — именно это сквозило в ее творческом
порыве. Годы спустя Паустовский отметил у нее «сердечность по отношению к де-
дям»: эта ее черта не развеялась, а укрепилась. В. М. Мухина-Петринская
говорит о себе: «Как личность я полностью сложилась именно в детстве. Более
того, мое детство было как бы увертюрой ко взрослой жизни. То есть в нем в
сжатой форме проявились, наметились все черты Будущего...» («Попытка
автопортрета»). Тяга к творчеству уже в детские годы казалась ей непре-
одолимой потребностью. С детства знала, кем хочет стать — писателем. «Вся
моя биография и заключается в страстном стремлении к этой цели, несмотря
на все препятствия, вырастающие передо мной, как крутые горы»,— написала
она в «Краткой автобиографии» при вступлении в Союз писателей.

Чего только не довелось испытать В. М. Мухииой-Петринской, прежде
чем она осуществила мечту своего детства! Где только не побывала, каких
не перепробовала занятий!

Красила, трафаретила лодки на берегу Волги. Была метеорологом-
наблюдателем на метеостанции в Крыму; прессовщицей в кузнечно-прессовом
цехе на заводе комбайнов в Саратове; препаратором в Институте гигиены
и профпатологии. Грузила бочки с кетой и горбушей в бухте Нагаеве,
вблизи Магадана. Поднимала карагандинскую целину: строила насосную станцию
и прокладывала арыки, выращивала овощи, которые шли на фронт в годы
войны, преподавала физику и математику детям хлеборобов Казахстана, Сара-
товской области, русский язык — дагестанским ребятам. Прошла по тем
дорогам, по которым прошли потом ее герои. Не сдалась, не сломилась, с
честью выдержала обрушившиеся на нее испытания. Отзвуки пережитого читатель
обнаружит на страницах ее книг.

Каковы ее литературные пристрастия? Каковы «корни»? Ее герои читают
Диккенса, Стивенсона, Джека Лондона, Жюля Верна, Вашингтона Ирвинга и
Уилки Коллинза, а из советских писателей — Лавренева, Паустовского,
Каверина, Катаева... Саию Дружникова мать назвала в честь героя гриновского
романа «Золотая цепь» Санди Прюэля. Увлеченность творчеством этих писателей
видна на разных страницах книг В. М. Мухиной-Петринской.

Назову эти книги в хронологическом порядке. «Побежденное прошлое»
(в альманахе «Литературный Саратов», 1935), «Тринадцать дней» (там же,
1936), «Под багровым небом» (там же, 1937), «Если есть верный друг» (1958),
«Гавриш из Катарей» (1960), «Смотрящие вперед» (1961), «Обсерватория в
дюнах» (1963), «Плато доктора Черкасова» (1964), «На Вечном Пороге»
(1965), «Корабли Санди» (1966), «Встреча с неведомым» (1969), «Путе-
шествие вокруг вулкана» (1969), «Океан и кораблик» (1976), «Утро. Ветер.
Дороги» (1978), «Планета Харис» (1984), «Позывные Зурбагана» (1986)...
Некоторые книги переведены на армянский, украинский, латвийский, литовский,
киргизский, польский, чешский языки.

Для В. М. Мухиной-Петринской характерен глубокий интерес к
науке, к раскрытию тайн природы и сотрудничеству с ней. Смотрящие вперед —
это, в широком смысле, современные ученые. Им, по мнению автора, обязатель-
но должна быть свойственна стержневая черта древнегреческого героя
Прометея — умение предвидеть будущее (Прометей — и значит «провидец»
или «устремленный мыслью вперед»). Дамба, перегораживающая море («Смотря-
щие вперед»),— звучит, конечно, фантастично. Но разве не утвердил голлан-
дский парламент закон о плане «Дельта», суть которого сводится к тому, чтобы
заслонить плотинами общую дельту Шельды, Мааса и Рейна, сократив на
семьсот километров протяженность опасного участка, где на сушу постоянно
набрасывается Северное море? Разве не на наших глазах принято решение
осуществить проект, который предотвратит возможные наводнения в Ленинграде:
гигантской 25-километровой дамбой, более чем на восемь метров возносящей
свои железобетонные конструкции над водой, перегородить Финский залив,
остановить «Длинную волну»? Выходит, не такой уж безнадежный прожектер
и маньяк этот Филипп Мальшет, иа собрании ученых «уверенно бросав-
ший в зал выношенные им идеи сердца».

Не столько, однако, научное открытие, сколько человеческие отношения
занимают В. М. Мухииу-Петринекую. Рассказывая о людях, живущих и рабо-
тающих рядом, в наши дни, она посвящает читателей в острые современные
конфликты. Подчас она говорит о вещах, о которых обычно стыдливо умалчи-
вают: об этом, мол, не принято. Главный герой романа «Встреча с неведомым»
Коля Черкасов попадает иа операционный стол вовсе не в результате борьбы со
стихией, не из-за того, что бесстрашно спустился в мрачное жерло таинствен-
ного северного вулкана. Жестоко избивает его, отбивая легкое, уголовник Шаш-
лов, по прозвищу Гусь. «Кровь по-прежиему струйкой вытекала изо рта, и я по-
нимал, что это значит. Неужели умру? Погибнуть не за Родину, не ради науки
или друзей своих, не на войне, а от сапога хулигана...» — такие мысли мучают Колю
Черкасова. Лишь после долгого, трудного лечения, проявляя немалое упорство,
мужество, Коля возвращается на Север, принимает участие в новой экспедиции.
Однако так ли уж нелепо было его столкновение с преступником? Ведь на карту
ставилось немалое — человеческое достоинство...

Стремление развязать все узлы н завершить повествование благополучным
концом как-то мало заметно у В. М. Мухиной-Петринской. Скажем, «Океан
и кораблик» кончается таким вопросом: «Устоит ли заякоренная наглухо «Ас-
соль»?» — только что герои получили сообщение, что надвигается грозный ураган.
Впереди угадываются новые, драматические коллизии.

Раздумывая о жизни, о современности, писательница приходит к выводу, что
сами по себе технические достижения еще ие делают жизнь человека выше
и счастливее, что фетишизация техники безнравственна и опасна. Саиди и его
школьный товарищ Ермак Зайцев размышляют о воображаемых жителях Марса, у
которых все только техника: они не рассказывают маленьким мар-
сианам сказок, не мастерят для них игрушек, и нет среди них ни добрых,
ни злых... каждый, как пчела, делает свое дело, вот и все. Санди и
Ермак считают, что жители Марса гораздо ниже человека.

Ермак Зайцев — один из наиболее колоритных образов автора. Это
цельная и сильная личность, живое воплощение человечности. Своей иедетскостью
он напоминает Петрушу из рассказа А. Платонова «Возвращение». У него
врожденный талант любить людей, служить людям. Кем он станет, какую
дорогу выберет? Он подходит к макету гриновского корабля с алыми пару-
сами и вдруг говорит: «Это очень красиво... но алых парусов не бывает». Мать Саи-
ди вспоминает Грина: каждый может сделать чудо. Но Ермак задумывается
над тем, что у людей в целом слишком мало возможностей делать чудеса,
и даже когда такая возможность имеется, далеко не все ее используют.
В достаточной степени неожиданно для читателя, ио вовсе не случайно
мальчик решает идти «на юридический», хочет влиять на самые трудные судьбы
и характеры. В этом выборе Ермака (он вскоре начинает работать
в детской комнате милиции, а затем — в угрозыске) воплощен гуманный
замысел романа. И когда Ермак оказывается опутанным цепкими сетями
заговора и оговора, на его защиту дружно встают товарищи.

Романтика для В. М. Мухиной-Петринской — синоним наполненности, яр-
кости мира; это способность удивляться н радоваться. Обида, озлобленность
могут превратить романтику в «просто вымысел». Поэтому, какие бы испыта-
ния ни подбрасывала судьба, на нее нельзя обижаться: «Знаете, что делает
обида? Ненадолго мир вдруг показался мне не таким уж ярким, зовущим и
таинственным. Как будто романтика стала просто вымыслом, не самой жизнью...»

Романы и повести В. М. Мухиной-Петринской образуют своеобразную ро-
мантическую эпопею со множеством внутренних переплетений: это подчеркнуто
тем, что главные герои одной книги появляются, пусть не на первом плане, в
другой, в третьей... А потом появляются их дети, внуки...

Трудно, конечно, найти одну или несколько фраз в собрании романов
и повестей, чтобы выложить, как на блюдечке, саму суть размышлений
автора о жизни, да и нужно ли это?.. Вспоминается, как герои В. М. Мухииой-
Петринской говорят о близком им писателе: всем своим творчеством ои «хотел
сказать, что тесная дружба и глубокая радость не являются случайными
эпизодами в жизни, а, наоборот, наши странствия — это эпизоды среди вечной
дружбы и радости...». Мне думается, что в этих словах выражена важнейшая
особенность миросозерцания самой В. М. Мухиной-Петринской — глубокий,
выстраданный в испытаниях и горестях оптимизм. То, что в оптимисти-
ческом выводе вроде бы слышится грусть, свидетельствует не только о
художническом вкусе. Это грусть о том, что жизнь человеческая могла бы
быть и полегче, и попроще... Но и такая, какая есть,— она все равно радость,
чудо. Очаровывая и пленяя, привораживая к себе, ее горизонты зовут
молодых сражаться и побеждать.

Владимир ПРИХОДЬКО

Встреча

с неведомым

ПЛАТО ДОКТОРА ЧЕРКАСОВА

Книга первая

Сестре и другу Поплии Михайловне
Долматовой с любовью и уважением

Автор

ВСТУПЛЕНИЕ

Мне очень хотелось, чтобы в этой книге был подзаголовок:
«Жизнь Николая Черкасова, рассказанная им самим». Но, гово-
ря по чести, вспоминать о моей жизни еще рановато... Я всего лишь
ученик десятого класса. Скорее уж это будет история моего дет-
ства. Но детство у меня так сложилось, что я стал свидетелем и
участником событий необычайных, о которых мне хочется рас-
сказать. Непреодолимая потребность, неизвестно почему возник-
шая, но тревожившая меня всю зиму.

К бабушке пришла ее старая приятельница-артистка, и они
осторожно прикрыли дверь, чтобы не мешать мне заниматься. «Вы-
пускной класс. Знаете, как ему сейчас тяжело? Такие требова-
ния!..»

Конечно, не ко времени я затеял свой рассказ. Мой друг Вовка
зубрит теперь целыми днями, даже к рапирам своим не притраги-
вается, а он лучший фехтовальщик школы, не раз получавший
призы за первенство.

Делу время, потехе час. Но для меня эта книга не потеха. По-
ка я не разберусь во всем сам, я не могу идти дальше, то есть раз
и навсегда определить свое призвание, да так, чтобы не ошибиться,
чтобы не каяться впоследствии.

«События необычайные» — это история экспедиции на плато,
которому присвоено теперь имя моего отца. Это история научного
подвига, человеческой дружбы, безрассудной женской любви, а
также история одной застарелой ошибки. Никому, даже заклятому
врагу, не пожелаю я повторения такой ошибки.

Все до сих пор удивляются, как мог отец взять меня, двенадца-
тилетнего мальчишку, с собой в опасную и тяжелейшую экспеди-
цию на Крайний Север? Экспедицию, уже однажды окончившую-
ся трагически для всех ее участников. Отец был единственным,
кто вернулся тогда живым с этого плато... Обстоятельство, бро-
сившее тень на всю его последующую жизнь. Что бы вы сказали
о капитане, который спасся один из всей команды коробля? Даже
если бы он и не повторил безумного и низкого поступка лорда
Джима из чудесной книги Конрада «Прыжок за борт».

Отец организовал и возглавил эту роковую экспедицию. В ней
погиб и отец Жени Казакова, известный геофизик. Но Женя, из-
бравший профессию своего отца, никогда не обвинял доктора Чер-
касова, как это делают сейчас другие. Женя верил ему как ученому
и человеку, восхищался им и никогда не подозревал его. В чем?
В чем бы он мог подозревать моего отца? В убийстве, что ли?
Какая чушь!

Все дело в том, что объяснение, которое представил мой отец
по возвращении, мало кого могло удовлетворить.

Так, например, отец объяснил, что рабочий экспедиции Алек-
сей Абакумов скрылся, когда они тронулись в обратный путь, угнав
половину лошадей, забрав оружие и припасы, что и послужило
причиной гибели двух других членов экспедиции.

Так вот, коллеги моего отца нашли, что, принимая во внимание
дикое безлюдье местности и суровость климата, все это было ма-
лоправдоподобно.

Моего отца некоторые ученые не любили за его резкость, не-
терпимость к чужому мнению и еще за то, что для него не сущест-
вовало никаких авторитетов.

С неохотой они отдавали ему должное как большому ученому,
доктору географических наук, принесшему своей родине немало
ценных открытий. Мой отец считается крупнейшим теоретиком
географии, а в эпоху великих технических открытий это имеет ог-
ромное значение. К несчастью, все считают, что у отца неужив-
чивый, тяжелый, взбалмошный характер. Может быть, так оно и
есть, но его любят студенты, а также те, кто шел с ним неизведан-
ными путями навстречу открытию.

Но прежде чем приступить к описанию второй экспедиции на
плато, я должен хотя бы вкратце рассказать о своем детстве.

Глава первая

МОЯ БАБУШКА И Я

Больше мамы и отца, больше всех на свете я любил свою ба-
бушку Елизавету Ивановну Никитину. Она замечательная женщи-
на — справедливая, добрая, веселая и умная.

Когда родители мои занимались наукой, уезжали в очередную
экспедицию или заграничную командировку, она воспитывала
меня. Только благодаря бабушке я не был одиноким, заброшенным
ребенком, получил свою долю тепла и ласки, без которой ребенок
•хиреет, как от недостатка витаминов или солнца.

Бабушка была женой скромного бухгалтера в театре, но рано
овдовела, оставшись с ребенком — моей будущей матерью. Сама
бабушка всю жизнь проработала суфлером в одном и том же
московском драматическом театре. Не скажу в каком, потому что
моим родителям это может не понравиться (поэтому я изменил
все имена).

Бабушка перестала работать, когда родители мои отправились
в арктическое плавание на судне «Заря». Я был еще совсем
маленький.

Самое раннее мое воспоминание относится, вероятно, к двум-
трем годам. Я только что проснулся и стою в кроватке. На мне
что-то пушистое, меховое, теплое. Балконная дверь открыта нас-
тежь, и в комнату свободно заходят мороз и солнце. Бабушка в
шерстяном свитере сидит в кресле, курит и читает. Она высокая,
худая, с насмешливым, крупным ртом; глаза у нее серо-зеленые,
блестящие и красивые, как у ее кота Тутса; черные, прямые
волосы немного не-доходят до костлявых плеч. Она носит большие
роговые очки, через которые видит насквозь всех людей и осо-
бенно моего отца. Она так и говорит: «Я вижу его насквозь —
эгоист и деспот!»

Я долго разглядываю бабушку, пока она не захлопывает
книжку: «Проснулся? Что ж ты молчишь... Удивительный ребенок,
никогда не плачет!»

Балконная дверь мигом закрывается. Меня тормошат, пере-
одевают, целуют, кормят и ведут гулять.

В детский сад меня не отдавали. Бабушка уверяла, что я ни-
сколько не стесняю ее. «Такой, знаете, спокойный парень! Мы с ним
дружим». Мы действительно дружили.

Когда я стал подрастать, мы с ней ходили по всей Москве, не
забывая посещать дневные сеансы в кино. Но чаще мы ходили на
репетиции в театр.

В театре ей всегда были рады все — начиная от режиссера и
артистов и кончая театральным пожарным. Она заменяла «грип-
пующего» суфлера, помогала «сбившейся с ног» портнихе, грун-
товала декорации художнику, когда ее подручный «уходил с пору-
чением»,— кому она только не помогала. Иногда она сидела в кас-
се на диванчике и давала расстроенной кассирше советы, как «оса-
дить» зазнавшегося зятя, который воображает, что его теща —
прислуга. Артисты поверяли ей свои радости и горести. Иногда
на нее сердились, что она не желает «примкнуть» к какой-то сто-
роне. Но потом обиженный вспоминал, что «это же Елизавета Ива-
новна, она отродясь ни к кому не примыкала», и целовал ей руку,
если это был мужчина, женщины целовали ее около уха.

Меня бабушка обычно усаживала в уголке театральной ложи
или в первом ряду огромного пустого партера и тотчас исчезала.
Я не боялся. Мне было очень интересно. Все меня знали, и я всех
знал. Часто ко мне подсаживался сам режиссер Давид Львович
Гамон-Гамана. Большой, тучный, иногда веселый, иногда злой, он
всегда тяжело дышал, потому что у него астма. Мы с ним просмат-
ривали сцену-другую — внутри у него что-то сипело, хрипело, пос-
тукивало, как испорченные часы,— потом он срывался с места и с
удивительной для его комплекции легкостью забегал по боковым
ступенькам на сцену.
Ох, тогда доставалось какому-нибудь артисту! Иногда меня
брала за руку та или иная артистка (от них так хорошо пахло —
не табаком, как от бабушки, а цветами) и водила по всему театру.
Иногда по дороге обо мне забывали, и я сам пробирался обратно
на сцену: меня тянуло туда, как магнитом.

Я был в театре свой человек. Одни меня звали, как бабушка,—
Колька, другие, как мама,— Коленька, некоторые, как мой отец,
величали Николаем. Тучный режиссер Гамон-Гамана называл меня
«Кузнечик» — почему, я так никогда и не узнал. Может, потому,
что у меня были зеленые глаза и зеленый лыжный костюмчик?
Все находили, что я «поразительно похож на бедную Лилию Ва-
сильевну», то есть маму. О ней в театре вспоминали, словно о
мертвой: «Бедняжка, была такая талантливая!», «Бедная
Лиля, ей прочили такое будущее!».

— Я бы его удушил собственными руками! — гудел артист, ис-
полнявший роль Отелло. (Это о моем отце.) — Какая барабан-
щица была! (Это о матери.)

— Бабушка, разве мама была барабанщиком? — спрашивал
я на обратном пути.

— Она играла Нилу Снежко в пьесе «Барабанщица». И к а к
играла!.. Твоя мать была поистине лучшей Барабанщицей в
стране. А если бы ты ее видел в роли Тани... из пьесы Арбузо-
ва!.. Но она всегда говорила, что ее лучшая роль впереди.
Ах, кабы ты ее видел на сцене!..

Бабушка поспешно сморкалась. Глаза ее начинали сверкать,
как у кошки. Это она вспоминала моего отца.

В театре была «сама». Она была ровесницей бабушки, но счи-
талась молодой. На сцене она была действительно молодая. Она
играла лучше всех, потому ее называли «заслуженной» и «народ-
ной». Я видел ее много раз в пьесах Шекспира и Островского, По-
година и Леонова — каждый раз она была совсем другим челове-
ком. Если бы она играла подряд в тысяче пьес, вы бы увидели ты-
сячу разных людей. Она была неистощима. Ее все звали «наша
Софья Андреевна». Она любила мою мать, потому что мама могла
играть так же хорошо, как она сама. Но мама бросила театр, а
Софья Андреевна оставалась в нем до самой смерти, пока еще
могла ходить. Известный драматург написал даже специально для
нее пьесу, где она по самой роли могла то и дело отдыхать. У нее
была смертельная болезнь, а она все играла, пока не слегла сов-
сем. Она лежала дома и ждала смерти. Бабушка навестила ее
(без меня) и спросила: «Ну как вы, голубушка Софья Андреев-
на?», и та ответила: «Жду». Бабушке стало очень страшно. Она
поняла, кого ждет великая артистка.

И вдруг Софья Андреевна приехала в театр... Это случилось
при мне. Сразу по всему театру разнеслась весть о ее приезде. Ре-
петиция прекратилась. Каждый бросил свое дело и пошел увидеть
еще раз старую артистку.

Софья Андреевна, страшно исхудавшая, в шелковом лиловом
платье, которое стало ей велико, с незавитыми, поредевшими седы-
ми волосами, прошла через сцену, опираясь на руку режиссера. Она
со всеми ласково простилась. Сказала, что ей сегодня легче, и пото-
му она воспользовалась этим и навестила свой дорогой театр. Ник-
то не смел плакать, но многие дрожали. Меня она потрепала по во-
лосам и щеке рукой в черной шелковой перчатке.

— Когда мама вернется, передашь ей привет,— сказала она
грустно. Может быть, она подумала, что тогда ее уже не будет?

Когда Софья Андреевна, простившись со всеми, пошла к ма-
шине, она вдруг легонечко оттолкнула режиссера, на руку кото-
рого опиралась, вернулась и благоговейно поцеловала край ку-
лисы.

Я весь тот вечер и последующие вечера все думал: как же она
должна была любить театр, свою работу в нем, искусство и това-
рищей по искусству!..

Через две недели мы с бабушкой ходили на ее похороны. Было
очень много народу, как на демонстрации. Шел крупный снег. Мы
с бабушкой плакали. Многие плакали, особенно артисты.

Весь вечер заплаканная бабушка рассказывала, как играла
Софья Андреевна, о ее молодости, любви, замужестве; как она в
годы войны выступала на фронте и в госпиталях перед солдатами;
как Софья Андреевна первая открыла у мамы талант.

Мама училась в театральной студии и была любимой ученицей
Софьи Андреевны и Давида Львовича. Тогда, по словам бабушки,
он был еще худой и не болел астмой.

Пока я вырос, бабушка столько раз мне рассказывала о мами-
ном дебюте, что я стал хорошо представлять все перипетии этого
дня и под конец проникся мыслью, что я сам это все видел.

Я очень хорошо помню, как маму без конца вызывали, и она
выходила за руку с режиссером, как она краснела и улыбалась
и нюхала поднесенные ей цветы. Помню даже, какое на ней было
платье — атласное белое, какие туфельки, прическа: она дебюти-
ровала в роли Джульетты. Но бабушка уверяет, что я никак не
мог этого видеть, так как я тогда еще не родился на свет. Не знаю...
только я хорошо помню. Я даже помню, как она бросилась на шею
Софье Андреевне, которая играла роль ее кормилицы, и заплакала
от радости, а та подарила ей на память об этом дне золотой ме-
дальон со своим портретом.

На самом деле я, конечно, не мог видеть маму на сцене, был
слишком мал. Она встретила ученого и путешественника Дмитрия
Черкасова и влюбилась в него за «его рассказы», как Дездемона
в Отелло. Но она сделала больше, чем Дездемона, она пожелала
сама всюду путешествовать вместе со своим мужем. Она полюби-
ла его больше матери, больше театра, больше всего на свете. А он
ей сказал: «Я люблю вас, Лилия Васильевна, но нам лучше рас-
статься. Мне нужна жена — помощница и друг, а не артистка...»

— Это он при тебе, бабушка, так сказал? — однажды пере-
спросил я.
Бабушка задумалась. Она была добросовестный человек.

— Конечно, не при мне. Но я уверена, что он поставил это
условием их брака. Неужели Лиля по собственному побуждению
бросила бы театр?

Бабушка отвела меня в школу, когда мне исполнилось семь
лет. Она встречала и провожала меня, пока я учился в первом
классе. На второй год я стал ходить в школу сам. Учился я хорошо,
особых хлопот со мной не было. Учителя были мной довольны.
Ребята считали покладистым парнем, девчонки тоже.

Моим характером все были довольны. Ко мне часто приходили
одноклассники, у нас было весело. Самая веселая была бабушка.
Она показывала нам домашнее кино, папины коллекции камней
и раковин, фотографий и пленок. Рассказывала старинные рома-
ны, которых теперь не достанешь в библиотеке: Хаггарда, Буль-
вер-Литтона, Уилки Коллинза. Бабушка очень любила старые
английские романы. Почти во всех этих историях был Лондон, ту-
ман, камины, респектабельные дворецкие, преданные семейству
поверенные по делам, ну и, конечно, какое-нибудь таинственное
преступление, которое раскрывалось только в конце книги, и зара-
нее ни за что не угадаешь конец.

Закончив очередной роман, бабушка поила нас чаем с пирож-
ками, и ребята расходились. А мы доставали старую карту
Арктики, расстилали ее на столе и пытались отыскать то место,
где сейчас находились папа и мама.

Мы хотели знать как можно больше про те края, где путе-
шествовали мои родители, а ее дочь, и у нас уже была целая
«арктическая» библиотека. Мы читали с ней вслух по очереди,
пока не начинали слипаться глаза. Тогда мы выпивали по стакану
кефира (профилактика от старости) и укладывались спать -— во
втором часу ночи, так как оба по натуре полуночники.

Бабушка засыпала сразу, а я долго слушал затихающий шум
улицы, гудение моторов, редкие голоса — удивительно, как четко
доносилось до четвертого этажа каждое слово, сказанное
ночью,— и думал о матери и отце.

Мне почему-то виделась всегда одна и та же картина: океан,
бушующая в темных разводьях вода, огромные льдины, сжимаю-
щие обледенелое судно, белое, как призрак. А потом судно исче-
зало, и я видел страшной высоты берег, круто обрывающийся к
морю, скалы, пропасти, ущелья, темные клубящиеся облака и це-
почку людей, пробирающихся по краю обрыва с ношей на плечах.
Среди них были отец и мать.

Когда я наконец засыпал, меня мучили кошмары: крушения,
метели, скрежет льда, крики о помощи; я бился подо льдом, зады-
хался, плакал, просыпался с криком.

— Колька, ты что? — спрашивала бабушка спросонья.

— Так. Просто видел сон!

Почему-то я стеснялся говорить правду о своих ночных кош-
марах. Вместо того чтобы увлечься Севером, как многие мои свер-
стники, я приучился бояться и ненавидеть его.

Книги о Севере мне совсем не нравились. По существу, там бы-
ло одно и то же: неизбежная пурга, медведи, переход через реку и
ужасные холода, а я был с детства очень зябкий. У меня настрое-
ние портилось от этих мрачных книг. Читал я их лишь для того,
чтобы узнать, что переживает бедная мама.

Я от всей души удивлялся своей матери: как она могла
променять театр, славу, Москву на полярные ночи, бури, льды,
холод, дикие скользкие горы без троп и путей? Про себя я знал
твердо: я бы никогда не променял!

Я страстно любил театр! На всю жизнь запомню, с каким
благоговением великая артистка поцеловала край кулисы, уходя
из театра, из жизни — навсегда.

Глава вторая

МЕНЯ НАЧИНАЮТ ВОСПИТЫВАТЬ

Мне не было десяти лет, когда мои родители временно верну-
лись к оседлому образу жизни. Оба работали в Академии наук
и готовили для печати книгу отца — огромный труд по теории
географии, больше тысячи страниц на машинке. Мама сама и
печатала ночами, к великому возмущению бабушки: «Разве о н
не мог отдать машинистке? Денег, что ли, жалко?»

Потом надо было читать типографские оттиски. Отец брал их
на дом и правил до трех часов ночи, а мама печатала на машинке
уже новые труды и статьи для научных журналов.

Я думал, что отец только и занят своими географическими
трудами, но он, оказывается, наблюдал, слушал, что делается в
доме. Следил он главным образом за мной. Знал бы я, что в каби-
нете так все слышно, я бы вел себя умнее. Ничего особенного я
и не делал, но мне все, буквально все было поставлено в пику.
И то, что я не ем борщ и черный хлеб, что кашу могу проглотить
только с вареньем (аппетит у меня от рождения плохой, «у мамы
тоже всегда был плохой аппетит, пока она не вышла замуж за
н е г о»); что я вечером не хочу ложиться спать, а утром меня
не добудишься; что я, по мнению родителей, мог бы учиться на
одни пятерки, а учусь на четыре и даже (как и у всякого человека)
у меня бывают тройки. Особенно папу взбесило, что я терпеть не
могу спорта, а лыжного тем более. Самое большое удовольствие
для меня — театр, а дома — читать интересную книгу, лежа на
кровати. Не понравилось ему и то, что я очень зябкий и склонен
к ангине и вирусному гриппу. Что я люблю похныкать, а бабушка
меня долго убеждает и уговаривает. Наконец, что я постоянно
целую бабушку. Как будто целовать свою родную бабушку бог
знает какой грех.
Он наблюдал и наблюдал за нами, словно Шерлок Холмс, и
однажды разразился... Было всего одиннадцать часов вечера,
когда он с мамой вернулся злой-презлой от какой-то профессорши,
по фамилии Кучеринер.

— Зачем так спорить,— тихо выговаривала мама, пока они
снимали в передней шубы,— у вас на все буквально разные
взгляды, и вы все равно ничего друг другу не докажете.

— Чертова баба! — проворчал сквозь зубы отец. Он заглянул
в нашу комнату, бабушка как раз досказывала мне интересный
английский роман.

— Ужин накрыт в кухне,— сказала бабушка.

Но отец, видимо, наелся у этой Кучеринер. Он приказал мне
немедленно ложиться спать, а маму и бабушку позвал к себе в
кабинет на совещание. Я, разумеется, тотчас приоткрыл дверь,
чтобы лучше слышать. Мама говорила слишком тихо, неразборчи-
во, а отца и бабушку было прекрасно слышно, а потом стало
еще слышнее.

Отец безапелляционно заявил, что я неженка, плакса, раз-
болтанный и забалованный мальчишка, к тому же лентяй, и
что необходимо принимать самые срочные меры.

— Коля очень хороший мальчик,— сдерживаясь, возразила
моя милая бабушка.— Вам не нравится, как я его воспитываю?

— Не нравится,— подтвердил отец.

— Я, конечно, не ждала благодарности, но все же думала...
Тут что-то сказала мама.

— Я весьма вам благодарен за то, что вы нянчили
Николая,— прогудел отец,— но его пора начать воспиты-
вать. Было бы странно с вас требовать то, что вы не в состоянии
дать. Поэтому мы с Лилей, как родители...

— Мне отрадно слышать, что вы наконец-то вспомнили о своих
родительских обязанностях,— промурлыкала бабушка.— Воспи-
тывайте его, как находите нужным,— ребенок ваш.

— Совершенно верно. Отныне воспитание моего сына я беру
в с в о и руки. И попрошу вас заодно перестать забивать ему
голову той дребеденью, что вы ему рассказываете.

— Если бы вы не были столь невежественны в литературе
и искусстве...

Опять заговорила мама. Как я ни напрягал слух, ничего не
услышал.

— Я могу вообще не выходить из своей комнаты! — восклик-
нула бабушка.

— Это совершенно не требуется! — пробасил отец.

Опять голос мамы. Даже тогда, маленьким, я понимал, какой
у нее красивый тембр голоса.

— Пойми меня, Лиля, правильно...— Отец начинал раздра-
жаться. Он уже ходил по комнате, как дрессированный лев
в клетке.— Я хочу иметь сына, которым мог бы гордиться,
а не какого-нибудь слизняка, слюнтяя. Я хочу, чтобы мой сын вы-
22
рос настоящим человеком — мужественным, волевым, настойчи-
вым. Упорным в труде, готовым к борьбе как с природой, так и
со всякой дрянью в обществе. Я хочу воспитать в нем смелость
в суждениях и поступках, способность мыслить самостоятельно,
умение дерзать не на словах, а на деле. Я хочу, чтобы он
умел принимать решение и доводить это до конца! — Отец стук-
нул кулаком — должно быть, по столу.

— Я, я и я! Вы только с собой считаетесь! — выкрик-
нула побежденная бабушка и ушла со слезами.

Запахло валерьянкой.

Мой отец — человек действия и начал воспитывать меня со
следующего же утра. Он разбудил меня ровно в шесть часов и,
не давая мне опомниться, сонного потащил в ванную комнату
под холодный душ. Я заорал, как оглашенный, за что папа
закатил мне оплеуху. От удивления я замолк. Для первого раза
папа только обдал меня ледяной водой и тут же растер до синя-
ков жестким-прежестким полотенцем. Затем он заставил меня про-
делать гимнастику. Мама в это время капала валерьянку для ба-
бушки.

С этого утра и начались мои многолетние мученья.
Меня перевели из уютной, теплой бабушкиной комнаты, где стояли
две батареи парового отопления, в холодную комнату рядом с
кухней, которую зимой обычно использовали как кладовую и
холодильник. Меня укладывали спать ровно в девять часов вечера,
как грудного ребенка. Папа сам присутствовал при этом. Рука у
него тяжелая, и я не рыпался. Мне сделали меховой спаль-
ный мешок, как в Арктике, которую я теперь ненавидел «всеми
фибрами моего существа», как выражались герои бабушкиных
романов. Как только я, вздыхая, залезал в этот проклятый мешок,
папа раскрывал настежь окно — будь хоть мороз, хоть дождь, хоть
буран.

Когда папа удалялся удовлетворенный (у себя он небось от-
крывал только форточку: из-за мамы, как он объяснял), заходила
мама поцеловать меня на ночь. Но я на нее дулся и не отвечал на
поцелуй. Из бабушкиной комнаты доносился запах валерьянки...

Каждое воскресенье рано утром отец вез меня «к черту на
кулички», и мы до изнеможения катались на лыжах или делали
пробег. Когда я уже «умирал с голоду», отец объявлял «кросс до
ближайшего ресторана» и нарочно заказывал борщ, черный хлеб и
бифштекс. Бабушка говорила, что я не ем борща и мяса, так он до-
казывал ей, что я могу есть «как миленький» — «некультурное вы-
ражение, при ребенке не следовало бы так выражаться». Правиль-
но говорили о моем отце, что он деспот.

Я всячески показывал ему, что сержусь, но этот человек ни-
чего не замечал. Как-то раз я спросил его, не отчим ли он
мне, и убеждал сказать правду. Отец расхохотался, как будто
я сказал что-то очень смешное. Вместо ответа по существу он
похлопал меня ниже спины и заметил, что «ничего, дело идет
на лад». А какой уж там «лад»! Я похудел, обгорел, кожа моя
обветрилась, нос лупился — и это среди зимы.

Весной он придумал новую забаву. Отправляясь из дома с вос-
ходом солнца (то есть все раньше и раньше!), он брал с собой
толстую веревку, какой обычно пользуются альпинисты. Найдя
где-нибудь обрыв, он заставлял меня спускаться по веревке вниз.
Когда я это освоил, он стал приучать меня и подниматься по
веревке, что мне далось очень тяжело: я ободрал ладони, растянул
все мускулы. У меня каждая косточка болела. Можно подумать,
что он готовил из своего сына акробата. С конца мая он стал
учить меня плавать. Я считал, что умею плавать, только боялся
далеко отплывать от берега. Бабушка говорила, что могут слу-
читься судороги, потонешь. Отец заставлял меня рядом с ним
переплывать Москву-реку.

— А если я утону? — мрачно поинтересовался я.

— Я тебя вытащу и откачаю,— успокоил он.

Так и случилось, когда он первый раз послал меня на тот
берег одного. Я не доплыл и до середины, как руки и ноги у
меня стали ватными и я, крикнув по-заячьи, камнем пошел ко дну.
Никогда не забуду ужаса, охватившего меня, и мучительного
ощущения удушья, которое может понять лишь тот, кто когда-ни-
будь тонул. Я не успел потерять сознание, как отец нырнул за мной.
Сильная рука его мигом вытащила меня на поверхность. Меня
вырвало водой и какой-то гадостью. Отец дотащил меня до берега,
дал полежать и, когда я немного очнулся, предложил вдвоем
переплыть на ту сторону.

На этот раз я категорически отказался. Как раз неподалеку,
на траве, расположился милиционер с семейством. Жена его рас-
стелила прямо на траве скатерть и раскладывала закуски.

— Я позову этого милиционера! — возмущенно выкрикнул я.

Отец усмехнулся.

Вечером я все рассказал бабушке, взяв с нее слово не
расстраиваться. Мы долго соображали вдвоем, что предпринять,
но не придумали ничего лучше, как поговорить с мамой.

Увы, единственно, чего бабушка от нее добилась, было краткое:

— Дмитрий Николаевич знает, что делает.

— У тебя совсем нет материнских чувств! — горячо заметила
бабушка.

— Это неправда,— тихо возразила мама.

— Тогда ты просто жалкое, слабохарактерное существо, по-
добное Кларе Копперфильд.

— Ты хочешь сказать, мама, что Дмитрий — мистер Мор-
дстон?

— Ты сама это сказала! -— выпалила бабушка и ушла к
себе, хлопнув дверью.

— Ты жаловался бабушке на отца? — спросила мама, уко-
ризненно глядя на меня.

Я покраснел.
— И совсем не жаловался! Бабушка-то меня вырастила, по-
чему я должен от нее скрывать?

Но в душе я знал, что жаловался, как бы искал защиты.

— Папа хочет сделать из тебя сильного, мужественного чело-
века...— сказала мама и глубоко задумалась, забыв обо мне.

Я долго сидел на краешке кресла и смотрел на нее. Мама
была красива — это уверяли все соседи и знакомые. Даже ребята-
школьники не раз говорили мне: «Эх, Колька, какая у тебя мама
красивая!» Про меня никто, конечно, не говорил, что красавец,
но буквально все замечали, что я «вылитая мама». Ей это не
нравилось, так как она хотела, чтобы я походил на отца.
Но чего нет, того нет.

У меня и глаза, как у мамы,— зеленые, и волосы такие же
черные, и ресницы, и брови (у отца волосы русые, ну брови
чуть потемнее), и нос у меня, как у мамы,— прямой, не длинный
(из наших двух носов можно сделать один папин). И даже,
когда я наморщу нос, у меня делается на переносице такая же
смешная морщинка, как у мамы. И подбородок у нас одинаковый,
с ямкой посредине. У папы же нижняя челюсть выдвинута впе-
ред, как у пещерного человека. Бабушка говорит, что у мамы
слабохарактерный подбородок. Не знаю, значит ли это, что
я тоже слабохарактерный.

В общем, насколько я сам тогда понял, дело было в том, что я
уродился весь в маму, а меня решили так перевоспитать, чтобы
я получился в папу. Однажды я эти мысли и предположения вы-
сказал отцу. Он не стал опровергать их, только усмехнулся
по-своему, как он один может усмехаться.

— А ты, оказывается, язва порядочная!

Что это значит — порядочная язва?..

Летний отпуск в тот год папа и мама решили использовать
отдельно. Маме, наверное, хотелось от него отдохнуть. Мама
взяла путевку в дом отдыха артистов (одновременно со своим учи-
телем и другом режиссером Гамон-Гаманом), а отец решил вместе
со мной обойти пешком Костромскую область. Если кому нужно
было от него отдохнуть, так это мне. Напрасно я доказывал,
что предпочитаю остаться с бабушкой, что ей, наконец, бу-
дет боязно одной. Мама пригласила к ней погостить Екатерину
Алексеевну, театральную кассиршу, а мне пришлось выехать с
отцом на Ветлугу.

Отец мог поехать отдыхать куда угодно. Но этот странный
человек предпочел переться пешком через болота, леса и реки и
меня тащить за собою.

Все-таки на Ветлуге было хорошо... Я не ожидал. Я на
всю жизнь запомню неглубокую, спокойную реку, желтые отмели,
голубоватый можжевельник, серебристый мох под высокими
соснами. Мы шли по течению Ветлуги, по пути ловили рыбу и
охотились. Ночью спали у костра, прямо под открытым небом,
в дождь разбивали палатку. Живя в Москве, я даже не знал, что
на небе такое множество видимых звезд — миллиарды, и такие
они яркие, косматые, лучистые. В Москве ночью небо рыжее от
электрического света, звезды обесцвечиваются и съеживаются.
И еще — тем летом я впервые слышал голоса диких птиц и
зверей. У меня мурашки по спине бегали, но на душе было
хорошо. Я никогда не любил ходить в зоологический сад: мне
жалко зверей за решеткой. Я только расстраивался.

Да, на Ветлуге было бы очень хорошо, если бы папа так не
муштровал меня. Он заметил, что я боюсь темноты, и нарочно
посылал меня ночью на реку набрать воды в ведерко или по-
искать под «той сосной» «забытую» им днем записную книжку.
И я должен был идти искать с электрическим фонариком в руке,
замирая от страха. Не медведей я боялся или волков (хотя кол-
хозники нам рассказывали, что медведи повадились ходить на
овес, а волки иногда утаскивают телят), но темнота всегда вну-
шала мне неописуемое отвращение и ужас.

Счастье еще, что нам не попадались нигде мертвецы. Папа
обязательно бы заставил меня идти к нему ночью, взять из его
кармана спички, и я бы, наверное, умер от разрыва сердца. Все
же я постепенно перестал на папу дуться: бесполезное дело, уж он
таков. И конечно, далеко не у всякого есть такой отец: смелый,
ловкий, умный, волевой, да еще путешественник и доктор геогра-
фических наук.

Вечерами у костра он много рассказывал о своих приключе-
ниях на Севере. Я с большим интересом слушал. Но когда он
спросил меня, кем же я хочу стать, когда вырасту, я без запинки
ответил: артистом и режиссером. Папа сдвинул брови и весь
следующий день был не в духе, но ничего, не выругал. А я поду-
мал, усмехнувшись совсем как он, что еще докажу ему: не он
один умеет «принимать решения и доводить дело до конца».

Единственное, что мне могло помешать стать артистом,—
это отсутствие таланта. Но, по-моему, талант у меня есть. Почему
я так думаю? Не потому, что выступал в спектаклях во Дворце
пионеров — нам всем аплодировали, даже тем, кто играл плохо.
Просто я это чувствую, знаю про себя. Уж я-то знаю. Это как
шестое чувство. И потом, мне сам режиссер Гамон-Гамана
сказал, когда я однажды за кулисами рассказывал ему «в лицах»
про всех наших учителей. Давид Львович сначала смеялся до
слез, а потом сказал серьезно: «Спасибо, Кузнечик, я получил
большое удовольствие. Ты, мой мальчик, прирожденный артист».

Гамон-Гамана и утешил меня, когда я рассказал ему о муштре,
которой подвергаюсь. Он сказал: «Это хорошо. Настоящий артист
должен быть ловким, сильным и мужественным. На рапирах
Дмитрий Николаевич не заставляет тебя упражняться? Жаль!»

В нашей школе есть фехтовальный кружок, и на другой же
день я туда вступил по собственному желанию, к великому
удовольствию папы.

Знал бы он...
В то лето мы прошли километров триста, таща на себе
немалый груз. Много раз переходили Ветлугу вброд. Испытали
много приключений, смешных и досадных. Об этом можно было
бы написать целую книгу. Но я хочу рассказать о нашей экспеди-
ции на плато, к вулкану Ыйдыга, к теплому озеру среди снегов,
и больше не буду отвлекаться в сторону.

Эти три года, что отец работал в Академии наук, выпускал
книгу и муштровал меня, он упорно готовился ко второй экспеди-
ции на плато. В марте он объявил за обедом, что экспедиция
утверждена и что надо, не теряя ни минуты, приниматься за сборы.
Академия наук, взявшая на себя организацию и финансирование
экспедиции, придавала ей огромное научное значение. Мама,
наверное, уже знала, потому что нисколько не удивилась, а
бабушка посмотрела на нее и погрустнела, посмотрела на меня
и чуть повеселела.

— Лиля... опять едет? — запинаясь, спросила бабушка, ни к
кому не обращаясь.

— Конечно, мама!

— А-а! В театр, значит, так и не вернешься? Забыла, что ты
артистка.

— Лиля давно уже окончила геологический факультет и
приобрела специальность геолога,— напомнил папа.

— Значит, с театром покончено навсегда? Я тебя спраши-
ваю, Лиля!

— Не знаю,— сказала мама.— Но в э т у экспедицию я поеду
во что бы то ни стало.

— Не знаю? — удивился отец и пристально посмотрел
на маму.

Она неохотно ела суп. Тень от длинных, темных ресниц лежала
на ее щеках.

— Значит, скрыла талант в земле — и вот тебе твое? Воз-
вращаю? — с негодованием произнесла бабушка.

Мама промолчала, даже глаз не подняла, может, потому,
что отец все смотрел на нее, но бабушка была не таковская,
чтобы промолчать.

— К таланту у тебя еще есть красота и молодость — пока
есть... Ты еще убедишься в том, как это помогает артисту. Мо-
розы, усталость, дым костра состарят тебя преждевременно.
Из каждой экспедиции ты будешь возвращаться все более по-
дурневшей и постаревшей. Ты уже выглядишь старше своих лет.

— Спасибо,— натянуто рассмеялась мама.

— Настанет момент, когда искусство позовет тебя непреодо-
лимо. Не будет ли поздно? Еще потерять год...

— Экспедиция рассчитана на два года,— невозмутимо заметил
отец.

— О! — Бабушка не могла больше есть и ушла в свою
комнату.

Я невольно подумал, что отец мог сказать это и после обеда,
чтобы дать нам всем спокойно поесть. Я тоже здорово рас-
строился. Мне было жаль расставаться с родителями на целых
два года. Единственное утешение, что меня никто не будет
муштровать. Снова буду спать в теплой комнате, делать что
захочу.

Отец словно прочитал мои мысли.

— Тебе не хочется расставаться с мамой? — спросил он,
с любопытством разглядывая меня.

— Еще бы! На целых два года... с вами обоими не хочется
расставаться.

— Так за чем дело стало? Саша Черский как раз в твоем
возрасте принял участие в экспедиции отца. А когда сам Черский
умер, Саша фактически довел экспедицию до конца. Мать была
убита горем, больна, проводники-якуты неграмотны.

Я еще не понял папу, но сердце тревожно заколотилось,
щекам вдруг стало холодно. Должно быть, я сильно побледнел.

— Можешь ехать с нами,— сказал отец,— если ты только...
не трусишка и не слизняк.

— Я?

— Да, ты... Учти, что редкому мальчишке твоего возраста
выпадает такой шанс. Но понадобятся мужество, выносливость
и многие другие качества. Одно дело читать Джека Лондона,
другое дело — самому встретиться с Севером с глазу на глаз.

У меня, что называется, голова пошла кругом. Мама как-то
странно смотрела на меня: не то грустно, не то довольно.

— На два года... А как же школа? — воскликнул я.

Отец усмехнулся.

— Ты с мамой вылетишь самолетом сразу по окончании
занятий. Приналяг пока, чтобы закончить отлично шестой класс.
А за седьмой мы тебя подготовим — потом сдашь экстерном.
Я уже переговорил с директором школы.

— А бабушка? Разве можно ее оставить одну?

— Мы не оставим ее одну,— пояснила мама.— Пригласим
к ней кого-нибудь на эти два года.

— Но каково ей будет расстаться еще и со мной?

— Если так рассуждать, то никто не поехал бы на целину.
Не были бы выстроены Комсомольск-на-Амуре, Магнитка,
Братск. У каждого почти есть бабушки и тетушки! — сурово
и язвительно отчитал меня отец.

Он встал из-за стола и, выпрямившись, смотрел на меня
с высоты своего огромного роста. Каким маленьким и тщедуш-
ным почувствовал я себя!

— Может быть, ты боишься? — в упор спросил отец. Серые
глаза его сверкнули, как лед на солнце.

— Я не трус! — закричал я хрипло, горло перехватило. Сердце
застучало, как будто я пробежал дистанцию на тысячу метров.
О, как я боялся этого Севера, моих ночных кошмаров, которые
грозили стать явью!..
— Это хорошо, что ты не трус! — хладнокровно произнес
отец и, повернувшись по-военному, ушел к себе в кабинет.

Мама быстро наклонилась ко мне и прижалась щекой к моей
щеке:

— Коленька, разве ты не хочешь ехать со мной в экспеди-
цию? Самым тяжелым все эти годы было расставаться с тобой...

— Правда, мама? — обрадовался я.

— Я так рада, что мы будем вместе! А за бабушку не бес-
покойся — что-нибудь придумаем. Екатерина Алексеевна выходит
как раз на пенсию и будет рада пожить два года на всем готовом,
да еще вместе с закадычной подругой... Коленька!

— Что, мама?

— А Севера ты не бойся. Не так страшен черт, как его малюют.
Понимаешь? Север, Коленька, прекрасен!.. Ну, ты увидишь...
А сейчас я пойду подготовлю бабушку. Посуду уберу потом.

Посуду, как всегда, убрала бабушка... когда немного опомни-
лась от «известия». Мне было так жаль бабушку, что просто
сердце щемило. И я совсем не верил, что Север прекрасен.

Я прошел в свою угловую комнату, там было холодно, как в
погребе. Я с треском захлопнул окно. Сколько можно меня
закалять? Еще намерзнусь. Тщательно заперев раму, я сел возле
батареи.

Я понял, что такое предложение — принять участие в поляр-
ной экспедиции на таинственное плато — осчастливило бы доб-
рую половину нашей школы, любой школы! Во второй, недоброй
половине, очевидно, были бы девчонки, трусы и больные, вроде
Валерки, у которого костный туберкулез и он вечно хныкает, что
не сможет быть моряком, летчиком или полярным исследовате-
лем. Если бы наши ребята узнали про мои мучения, как бы они
презирали меня... Я чувствовал себя бесконечно униженным.
Страдания мои были такого сорта, что в них было совестно
признаться.

Может, я действительно трус? В школе меня никто не считал
трусом. Я мог дать сдачи любому задире, даже старшекласснику.
Обученный отцом лазить по веревке, я однажды притащил веревку
в класс и, к великому восхищению ребят, привязал ее в большую
перемену к парте и спустился с пятого этажа на тротуар. Было
много разговоров по этому поводу. Меня вызывали в учитель-
скую и хотели закатить тройку в четверти за поведение. Отстоял
наш физик Иван Иванович. Нажаловались папе, но тот только
расхохотался. Он-то был доволен плодами своих рук.

Так вот, не боялся же я спуститься по веревке с пятого
этажа? Неужели я боюсь сейчас? Просто я не люблю Север.
Не люблю физкультуру. И чего они пристали к бедному парню?
Несчастье какое-то!..

Бабушка собирала меня в экспедицию с таким убитым
видом, что я невольно подумал: «А вдруг она умрет за эти два
года? Столько расстройства!» Я еле удержал слезы. Я знал, что
она ненавидит моего отца, и вполне понимал ее. Но я-то не мог
его ненавидеть, он был мой отец!

В школе известие о моем участии в экспедиции произвело
настоящий фурор. Будь на моем месте другой мальчишка, он бы
зазнался. То, что я отнюдь не сиял, не радовался, все принимали
за сдержанность и скромность и еще более восхищались мной.
А я был самому себе противен, как самый отъявленный лицемер.
Чтобы заглушить это тягостное чувство, я погрузился в учебу и
перешел в седьмой класс с одними пятерками.

Все проходит... Прошел учебный год, прошло тяжелое проща-
ние с бабушкой, проводы, шумиха. Мы с мамой вдвоем на само-
лете. Отец и остальные члены экспедиции выехали раньше.

Самолет я перенес плохо: меня мутило, несколько раз даже
вырвало, адски болела голова. Никакой аэрон не помогал. Я
потихонечку шепнул маме, чтобы не вздумала кому сказать о
моем участии в экспедиции. Скажут: какой он полярник! По-
теха, да и только! Мама поняла меня с полуслова и кивнула
головой. Сама она замечательно переносит и качку, и воздуш-
ные ямы, и старт, и приземление.

Я лежал, закрыв глаза и стиснув зубы, в откидном кресле,
стараясь не думать о плывущей далеко-далеко внизу тайге,
реках и острых скалах. Когда меня не рвало, я притворялся
спящим. Меня долбила одна мысль: «Зачем они тащат меня
на этот проклятый Север?» Нелегкое дело быть сыном таких
беспокойных родителей, как мои.

Пассажиры угощали меня ломтиками лимона и шутили, что
летчика из меня не получится. «Если отцу не придет в голову
делать из меня пилота,— подумал я.— Он-то бы сделал! Стал
бы тренировать мой вестибулярный аппарат, пока я не вывер-
нулся наизнанку».

Из меня не выйдет летчика. Хорошо, если бы и полярного
исследователя не получилось. Должно быть, я очень странный
мальчик... Либо действительно трус.

Глава третья

ТЕЛЕГРАММА

Это была совсем короткая телеграмма. «Магадан. Гости-
ница. Лилии Васильевне Черкасовой». Режиссер Гамон-Гамана
извещал маму, что освободилась вакансия «героини» и что она
может ее занять. Просил не задержать с ответом.

Телеграмму принесли вечером, когда все участники экспе-
диции собрались у нас в номере обсудить окончательно, на
чем добираться до плато.

От выбора пути и способа путешествия зависело многое.
Планы, так хорошо разработанные в Москве, шли в Магадане
30
насмарку. Отец выходил из себя, профессор Ангелина Ефи-
мовна Кучеринер тоже. Они даже не спорили эти дни, временно
объединившись против невозмутимых магаданских «бюро-
кратов».

Отец твердо решил вторую экспедицию на плато оснастить
самыми современными средствами передвижения и исследова-
ния. Была предварительная договоренность с Магаданом о
предоставлении экспедиции специального вертолета. Начальник
магаданского отделения Аэрофлота Фоменко не отказывал
предоставить вертолет, но лишь через месяц, по окончании ве-
сенней путнны.

— Какое отношение имеет к нам путина? — возмутился
отец.— Экспедиция не может ждать!

Ему резонно ответили, что вертолеты в данное время* нуж-
ны для разведки рыбы и морского зверя, а также ледовой
разведки. Есть еще один вертолетик Ми-1, но он перебро-
шен на прокладку телеграфного и телефонного кабеля в высо-
когорной местности. Через месяц-другой вертолет освободится,
и тогда можно будет его передать в наше распоряжение.

Представляю, как отец взревел от этого «месяц-другой».
Но он рассказывал, будто он сдержался и очень вежливо разъ-
яснил, что Ми-1 пригодится нам на плато, и не через «ме-
сяц-другой», а самое большее через три дня, для исследова-
тельских работ. Но доставить на плато восемь человек и доволь-
но значительный груз вертолет Ми-1 не сможет, так как
поднимает всего двух-трех пассажиров. Для этой цели нам не-
обходим Ми-4 (десятиместный).

— Придется обождать,— хладнокровно ответствовал Фо-
менко.

Как отец ни возмущался, ничего не мог сделать. Он еже-
дневно, как на работу, ходил к девяти часам в Аэрофлот и во
все другие учреждения, могущие повлиять на упрямого Фомен-
ко. Но Фоменко нудным тоном повторял:

— Вертолет будет после окончания весенней путины.

— Когда же она закончится, ваша путина? — орал отец.

— Весна в этом году поздняя,— неопределенно буркал Фо-
менко.

Женя Казаков, геофизик, предложил доверить переговоры
ему, поскольку у него есть дипломатические способности. «Уж
я-то договорюсь»,— божился Женя. Переговоры поручили ему.

Он действительно договорился. Аэрофлот давал нам спе-
циальный грузовой самолет и восемь парашютов, по числу
участников экспедиции. Они обещали выбросить всех нас
вместе с нашим грузом прямо на плато.

Все заметно скисли, так как никто, кроме Жени, еще ни разу
не прыгал с парашютом.

Женя стал уверять, что прыгать с самолета (на плато,
усеянное острыми скалами!) совсем не страшно, и он «быстро
научит». Все грустно молчали.

— А почему мы не можем, как все люди... путешественники,
идти с вьючными лошадьми? — спросила с досадой наш гео-
граф Валя Герасимова.

Она только год как окончила Ломоносовский университет,
и это была ее первая серьезная экспедиция (ездила лишь сту-
денткой в каникулы на Саяны). Вале было двадцать четыре
года, но никто не давал ей больше восемнадцати. Походила
она на мальчишку: длинноногая, вихрастая, ловкая, глаза се-
рые, озорные. Валя Герасимова — папина ученица, и он был о
ней очень высокого мнения, мама удивлялась — почему. По ее
мнению, это была самая обыкновенная девочка.

И в тот вечер, хотя отец несколько рассердился, ей он отве-
тил с необычайной мягкостью:

— Конечно, по земле с вьючной лошадкой самое милое
дело. Но ведь нам предстоит одолеть более тысячи километров
гористой местности... Лошадь съест овса больше, чем сама
сможет унести, и никаких подков не хватит. Я думал, нашей
экспедиции хватило бы двух-трех рабочих, а тогда придется на-
бирать еще. На плато мы проживем два года. Что же там будут
делать эти рабочие? Отправить их одних назад я не могу: еще
погибнут. К тому же, самое главное, мы упустим лето.

Валя внимательно, как хорошая ученица, выслушала отца
и понимающе кивнула головой:

— Ну что ж, давайте приступим к изучению парашюта.

— Черт знает что! — фыркнула Ангелина Ефимовна Куче-
ринер.

Она была известный вулканолог, и в нашу экспедицию ее
привлекла заманчивая мысль — изучить новый вулкан, распо-
ложенный совсем не там, где ему надлежало (по мнению гео-
логов) находиться. Ей было лет под пятьдесят. Невысокая,
худощавая, восторженная и желчная в одно и то же время —
когда рассердится, шипит, как гусыня. Папа говорил, что она
бо-ольшой ученый! И человек кристально честный, принци-
пиальный, справедливый, но с невозможным характером. Мне
она сначала не понравилась. Может, потому, что, увидев меня
в Магадане, она с сомнением покачала головой и пробормотала:
«Возись с ним потом! Черт знает что!»

И хотя я сам считал, что незачем меня тащить в Запо-
лярье, но почему-то мне стало обидно. Мы с папой прошли пеш-
ком вдоль всей Ветлуги, и ничего он со мной не возился. Правда,
Заполярье — не Ветлуга, но как бы туго мне ни пришлось,
«возиться» со мной я никому не позволю. Вытерплю все, что вы-
падет на мою долю. И докажу этой ученой гусыне...

— Что же мы предпримем? — сказала мама задумчиво.—
А что, если завтра к Фоменко схожу я?

Отец пожал плечами. Ужасно он был зол и не в духе.
Вот в этот момент и принесли телеграмму. Мама расписа-
лась и, когда почтальон ушел, прочла ее тут же, стоя у двери.
Каждый невольно взглянул на маму, но она ничего не видела.
Медленно спрятав телеграмму в карман платья, она подошла
к окну и стала смотреть на улицу, где, несмотря на поздний
час, было светло как днем. В Магадане были тогда белые ночи.

Все молчали, отец был раздосадован, даже я почувствовал
какую-то неловкость. По счастью, пришли рабочие экспедиции.
Пока их было двое, оба пожилые.

Бехлера Бориса Карловича, нелюдимого, угрюмого, но креп-
кого еще мужчину, наняли в Магадане, а Фома Сергеевич Се-
ливерстов ехал с отцом из Москвы. Селиверстов пришел к отцу
по рекомендации Кучеринер, высказанной по телефону в самой
настойчивой и категорической форме. Отец всегда подбирал
рабочих в Сибири из местных жителей, но не решился отка-
зать Ангелине Ефимовне.

Селиверстов и Бехлер сообщили, что пришел пароход с по-
следним грузом экспедиции. Мама спохватилась и стала уго-
щать их чаем, но была рассеянна. Скоро все разошлись по
своим комнатам, договорившись, что с Фоменко еще попытает
счастья мама.

Когда все ушли, папа и мама приказали мне ложиться спать,
из чего я заключил, что предстоит интересный разговор, и на-
вострил уши.

Папа, все хмурясь, открыл окно — проветрить. Мама по-
стелила мне постель на диване (в номере было только две кро-
вати), и я, мигом нырнув под одеяло, сразу сделал вид, что
сплю.

— Вот, Дмитрий, прочти...— Мама протянула отцу теле-
грамму.

Она уже переоделась в старый шелковый халатик, который
носила еще дома, и теперь задумчиво сидела на своей кровати.

Отец прочитал телеграмму, бросил ее на стол и зашагал
по комнате. Потом сел рядом с мамой и обнял ее за плечи.

— Знаешь, Лиля, иногда я кажусь самому себе негодя-
ем! — горячо произнес он.— Если бы не я, ты давно уже была бы
заслуженной артисткой...

— Я не честолюбива, дело не в этом...

— Я понимаю. Но у тебя, говорят, большой талант. Да-
вай обсудим, Лиля... Может быть, тебе надо принять это пред-
ложение?

— А ты?

— Что я... Я хочу лишь одного: чтоб ты была счастлива.

— Вот именно. А буду ли я тогда счастлива?

Пока папа терпеливо ожидал, а мама думала, я от ужаса
закрыл себе ладонью рот, чтобы не ойкнуть: что будет со мной,
если она уедет?

Конечно, я был бы рад, вернись мама на сцену... А как
бабушка была бы счастлива! Но мое положение, если мне даже
предложат вернуться с ней в Москву (в чем я сильно сомне-
вался)?.. Ведь мне самому просто неловко будет... дезер-
тировать. Нет, теперь я обречен пробыть с этой экспедицией
целых два года. Без мамы... Я даже вспотел под одеялом. Мне,
что называется, небо показалось с овчинку.

— По-моему, ты должна принять это предложение,— упав-
шим голосом произнес отец.— Разлучаются же другие... Ведь
это очень редко, когда в экспедицию отправляются муж и жена...

— Да еще вместе с детищем,— рассмеялась сквозь слезы
мама.— Нет, Дмитрий, ничего из этого не получится... Буду
умолять Фоменко доставить меня на вертолете. Или сбросить
на парашюте.— Она опять рассмеялась.

У нее был удивительный тембр голоса — как бы прохлад-
ный и вместе с тем проникновенный. Ни у кого я до сих пор
не встречал такого голоса — совсем особенный. Это все го-
ворили.

— У меня, наверное, нет таланта! — сказала вдруг мама
неожиданно.

Отец удивился и не поверил:

— Стал бы этот Гамон-Гамана приглашать бездарность. И
ты уже выступала с успехом в театре.

Мама погладила его по рукаву.

— Видишь ли, Дмитрий, талант — это не только врожден-
ные способности. Скажем, они у меня имеются. Но талант —
это прежде всего страстная любовь к своему делу, к искусству.
А у меня никогда не было такой любви к театру. Это у мамы
была, хотя она всю жизнь работала только суфлером. Вот бы
кому талант! И напрасно ты считаешь себя виноватым, Дмитрий.
Ведь еще до встречи с тобой я часто думала о том, сколько
заманчивых, неисследованных уголков на нашей голубой пла-
нете! Меня всегда тянул к себе горизонт. Успех заглушил этот
внутренний голос. Но вскоре я встретила тебя — ученого, иссле-
дователя, путешественника. И когда я поняла, что люблю те-
бя, я подумала: самое большое счастье на земле — это пройти
с тобой к истокам рек.

— Ты не раскаялась? — взволнованно спросил отец.

— Нет!

— Но все же ты тосковала по искусству.

— Да, тосковала,— просто согласилась мама.— Ведь чело-
веческой душе требуется неизмеримо больше тех возможностей,
что предоставляет ей общество. В искусственно суженном круге
находится каждый из нас. Либо ты врач — и лечи всю жизнь
своих пациентов, либо бухгалтер, долгие годы гнущий спину
над балансами, как мой отец, или учитель, который от постоян-
ного общения с детьми сам как будто впадает в детство. Как
эта односторонность угнетает человека! Почему я должна вы-
бирать; или — или, если я хочу и то и другое? Человек буду-
щего, я уверена в этом, будет неограниченно свободен от «обстоя-
тельств» и необычайно многогранен. Какова бы ни была его про-
фессия, как бы ни любил он свою работу, он всегда будет иметь
возможность оставить по зову души привычное и вдруг поехать
на несколько лет хоть в дебри Африки, коль потянет его пере-
сечь Конго. Не знаю, Дмитрий, может, я. и вернусь когда-ни-
будь в театр, но не раньше, как полностью удовлетворю эту
другую потребность своей души — искать неизвестное.

— Я люблю тебя, Лиля! — сказал отец, и я не узнал его
голоса — такая глубокая нежность и восхищение прозвучали
в нем.

Я тоже был восхищен и в порыве восторга сел на диване,
спустив ноги на пол.

— Ты не спишь? — спросила мама. Она разрумянилась,
глаза ее сияли.

— Разве можно спать при огне! Мне нравится, как ты го-
ворила, мама. Я с тобой согласен.

— Он согласен! — воскликнул отец не без досады.— Марш
спать! Завтра вместе с матерью пойдешь к Фоменко.

Глава четвертая

НАМ ДАЮТ ВЕРТОЛЕТ И ДРУГА

Утром мы с мамой надели самое лучшее, что захватили с
собой, напудрились (это относится к маме) и отправились к
Фоменко, сопровождаемые напутствиями ученого состава экспе-
диции. Ангелина Ефимовна советовала не особенно церемо-
ниться с «этими бюрократами» и как следует их «припугнуть».
Женя Казаков напоминал, что «Фоменко любит, чтобы поко-
роче». Валя пожелала нам его обворожить, а папа рассердил-
ся: «Ну-ну, еще чего! Ты, Лиля, лучше сходи к секретарю
горкома... Рассудительная женщина! На меня-то она сердится —
я ей сгоряча чего-то там наговорил...»

По описаниям отца, я представлял Фоменко этаким здоро-
венным, раскормленным бюрократом с бульдожьей челюстью.
Оказался он довольно симпатичным человеком — кареглазый,
чернобровый, румяный, с густейшей шевелюрой. В романах
Купера за такой скальп дали бы три обыкновенных скальпа.
Одет он был в форму летчика и встретил нас очень привет-
ливо.

Когда он узнал, кто мы такие, удивлению его не было границ.

— Так профессор взял с собой женку и хлопчика? Сума-
сшедший человек, простите!

Мама, улыбаясь, объяснила, что на Север попала не в ка-
честве жены Черкасова, а как самостоятельный член экспе-
диции, геолог. А сына взяли лишь потому, что обещали дать
вертолет...
— Вон оно что!..— протянул ошарашенный Фоменко.— А
вам известно, что от этого самого плато на тысячу километ-
ров не сыщешь ни одного жилья? Пустыня!

Мама опять улыбнулась и подтвердила, что ей это известно.

— Где же вы будете жить с ребенком?

— В палатке.

— Зимой?

— Палатку придется утеплить получше. Мы захватили из
Москвы все, что понадобится. Грузы получены. Теперь очередь
только за вертолетом Ми-4, который бы доставил восемь че-
ловек и тонны три груза.

Фоменко смущенно почесал затылок и уставился на меня:

— Сколько же тебе лет?

— Двенадцать, тринадцатый.

— Черт возьми!.. А как же тебя зовут?

— Николай Черкасов.

— Ох! Не боишься?

— Нет.

Я и не заметил, как соврал. Впрочем, я как будто начинал
не так уж бояться. Не боялась же Валя Герасимова, девушка!

— Кем же ты будешь, когда вырастешь?

— Не знаю. Еще будет время выбрать.

— Какой рассудительный хлопчик!

Мама рассказала Фоменко о задачах экспедиции, что это
уже вторая экспедиция на плато. Упомянула о гибели ее
участников.

— Ведь я слышал об этом! — воскликнул пораженный Фо-
менко.— Так это ваш муж спасся тогда один?

Мама строго кивнула головой:

— Снаряжения было только на два летних месяца. Пропал
один из рабочих, видимо, сошел с ума. На его поиски было за-
трачено дней десять. Выбились из графика. А тут еще необы-
чайно ранняя и суровая легла зима. Кончились запасы. Рации
с собой не было... Лишь один Черкасов добрался до жилых
мест. Он был очень болен, почти без сознания и все же донес на
плечах главные материалы, собранные экспедицией.

— Да, я слышал об этом,— другим тоном подтвердил Фо-
менко и, взяв телефонную трубку, попросил к себе какого-то
товарища Сафонова.

Так мы впервые познакомились с Ермаком. Он сразу нам
понравился. Среднего роста, плотный, загорелый, чуть мешко-
ватый, добродушный и веселый. Раньше он был, наверное, кра-
сив, но теперь его портили длинные рябинки на носу и щеках.
Я думал, это следы оспы, оказалось, как я потом узнал,—
результат аварии и ожога.

Фоменко коротко передал ему предыдущий разговор и в
заключение сказал:

— Доставишь экспедицию на плато со всем ихним снаря-
жением. Затем будешь раз в месяц доставлять им почту и све-
жие продукты. Экспедиция рассчитана на два года. Если с
ними что случится, спросим с тебя. Держи с ними радиосвязь.
Понятно?

— Понятно, товарищ Фоменко! — широко улыбнулся Ермак.

У него были ровные белоснежные зубы и тонкая шея. Я
подумал, что он еще совсем молод, младше Жени Казакова.
Мама спросила, какое у него имя-отчество.

Сафонов смущенно замахал руками:

— Зовите просто — Ермак,— и осведомился, к какому часу
готовить вертолет (словно шофер такси).

Договорились на завтра, в восемь часов утра.

Мы вышли на улицу окрыленные. Мама пошла на почту
дать телеграмму Гамон-Гамане, а я стрелой помчался в гости-
ницу и с порога выпалил новость.

Раздалось дружное «ура».

Утром, после сытного завтрака, автобус доставил нас на
аэродром. Я первый раз видел вертолет так близко, он мне по-
казался очень большим и пузатым.

Селиверстов и Бехлер уже были на аэродроме и помогли
грузчикам тщательно уложить снаряжение экспедиции — какие-
то ящики, бочки, тюки. Мы быстро заняли пассажирские места.

Вертолет оказался внутри довольно уютным, с мягкими си-
деньями. Ермак весело поздоровался с нами общим поклоном
и деловито занял свое место в застекленной кабине,х откуда
было видно вперед, вниз и в обе стороны.

Мама протянула мне аэрон, а отец выхватил у нее таблет-
ку и выбросил. Он посадил меня рядом с собой и, не успели
мы подняться, стал занимать разговором. Потихоньку от всех
он посоветовал мне не смотреть вниз, в окно, и я вдруг понял,
что папе будет неловко перед товарищами, особенно перед про-
фессором Кучеринер, если меня укачает.

С этого момента я решил ни в коем случае не допускать та-
кого сраму — держать себя в руках.

Ермак сначала покружил над морем, наверное, чтобы дать
всем полюбоваться последний раз панорамой Магадана и бухты
Нагаево.

Все восторженно заахали, и я бросил взгляд вскользь —
не вниз, а вдаль. На горизонте сверкало в лучах солнца пустын-
ное море стального цвета. В бухте стояло на рейде несколько
судов. Пронеслась каменистая гряда с редкими низкорослыми
лиственницами; мелькнула трасса, по которой катились игру-
шечные машины. Магадан превратился в подобие плана, на-
чертанного тушью на кальке, а потом и совсем исчез.

Вертолет шел на довольно большой высоте. Что-то в нем
стучало, жужжало, поскрипывало. Вначале все оживленно
переговаривались, потом постепенно замолчали: кто читал, кто
смотрел в иллюминатор. Я старался не смотреть: плывущее
облако вызвало у меня замирание под ложечкой и тошноту.

— Ольское базальтовое плато,— пояснил отец, взглянув на
землю.— Пятьдесят миллионов лет тому назад здесь были одни
вулканические горы. Сокращения земной коры разорвали эти
горы. Представь себе страшную трещину, километров на триста
протяжением и километров на сто в глубину... Из трещины
излились огненно-жидкие базальтовые расплавы, сровнявшие
древний гористый рельеф. Представляешь, что здесь творилось?

Так мы летели — то над горными хребтами, то над темно-
зеленой тайгой. Мелькали реки, озера, редкие селения.

Я думал, что мы в этот день прибудем на плато, которого
я почему-то боялся, но, к моему облегчению, папа сказал, что
мы будем ночевать в Нижних Крестах — рыбачьем поселке в
устье реки Колымы.

Мы летели несколько часов, и меня все же укачало, но,
по счастью, не рвало. Я сделал вид, что задремал. Ничего
особенного, Бехлер тоже спал почти всю дорогу.

К вечеру мы приземлились на настоящем аэродроме, хотя
вертолет может опуститься где угодно, хоть на крыше.

Я вздохнул с облегчением.

Мы устроились на ночлег в длинной избе, которая назы-
валась «Гостиница», и сразу пошли обедать в столовую. На
обед была такая вкусная уха, какой я отродясь не ел: густая,
жирная, с большими кусками сочной рыбы. Папа пришел в
такой восторг, что польщенная официантка вызвала повара.
Улыбающийся повар в белоснежном колпаке и халате сказал,
что они сами редко едят такую уху.

— Это уж ваше счастье! Осетровые теперь совсем редко
бывают. Случайный улов...

— Цивилизация проникла и за Полярный круг! — язви-
тельно пояснила Ангелина Ефимовна и пришла в дурное настрое-
ние. У нее всегда портилось настроение, когда она слышала,
что исчезает рыба в морях, реках или что вырубают лес и пор-
тят лес, отравляют атмосферу.

После обеда Женя Казаков, Валя, Селиверстов и Бехлер
отправились купить рыбы — надо было взять запас с собой, а
все остальные пошли просто прогуляться. Ермак сразу исчез
куда-то и обедать не ходил.

Магадан мне совсем не понравился — сухой и суровый го-
род, а Нижние Кресты почему-то пришлись по душе.

Возле бревенчатых домов прямо на заборах сушились мок-
рые сети, в открытых чердаках висела вяленая рыба, песцовые
и заячьи шкурки. Окна были заставлены бегонией и геранью,
а у некоторых в цветочных горшках цвели помидоры и огурцы.
На улицах пахло смолой, свежераспиленным лесом, морем,
близость которого уже остро чувствовалась, но больше всего
рыбой — свежей, соленой, вяленой.
На берегу Колымы, у огромных рыбных складов с доща-
тыми спусками, грузили на машины тяжелые бочки. Сотни
окрашенных смоляных рыбачьих лодок лежали на песке вверх
днищем, другие покачивались на темно-серых волнах. Дул си-
вер, и мама поспешила поднять мне воротник пальто, а папа,
не прекращая разговора с Ангелиной Ефимовной, снова опустил
его. Я предпочел отстать и поплелся один, позади всех, жалея,
что не попросил Женю взять меня с собой. Мне хотелось пойти
с ними, но я побоялся быть навязчивым.

Повсюду лениво слонялись крупные, жирные собаки, отыски-
вая выброшенную из сетей рыбешку. Они не кусались и не
лаяли. У причала стоял колесный пароход. Добродушные, ве-
селые грузчики, подшучивая друг над другом, быстро сгружали
ящики с товарами. Несколько черных железных барж и пло-
тов леса покачивалось на волнах. Над беспредельной ширью
Колымы светило какое-то странное — призрачное, оранжева-
тое — солнце.

Оно светило и когда мы поужинали и улеглись спать. Взрос-
лые в поселке давно уже спали: им завтра работать, а горластые
ребятишки и куры всё возились на улице. Был уже час ночи,
когда я заснул при этом солнечном свете. Вторую половину ночи
шел теплый дождь и звенели комары.

Ермак пришел утром. Он ночевал у знакомых и разбудил нас,
постучав в двери. Был новый день — сегодня мы прибудем на
плато. Я стал поспешно одеваться.

— А где Коля? У меня для него что-то есть! — сказал за
дверью Ермак.

Я выскочил без курточки, в одной майке.

Ермак держал на руках крупного желтоватого щенка с чер-
ными глазами и черным носом.

— Это, Коля, тебе подарок от моих друзей-рыбаков! — тор-
жественно произнес пилот, вручая живое сокровище.— Настоя-
щий северянин! Его родители — первые в упряжке.

Все окружили щенка. Женщины стали громко восторгаться.
Я осторожно опустил щенка на пол. Он серьезно оглядел всех,
вильнул в знак приветствия хвостиком и с самым деловитым
видом заковылял в угол, где были сложены мешки с рыбой. Он
пощупал мешок зубами: крепко ли — и огорченно тявкнул.

— Да ты, брат, кудесник! — смеясь, заметил отец.

Так мы его и назвали — Кудесник.

Мы наскоро позавтракали (вместе с Кудесником), оделись и
направились к вертолету.

Я крепко держал в руках щенка и слышал, как билось его
сердце.

И вот мы снова летим на вертолете. Опять внизу проплывают
реки, непроходимая тайга, острые горные хребты, пропасти и
ущелья, только уже совсем нет селений — дикий, безлюдный
край.
Опять все молчали: не хотелось как-то и говорить. Папа
был взволнован. Женя — бледен: должно быть, вспоминал отца,
который погиб в первую экспедицию на плато.

Из всех участников экспедиции я больше всех знал Женю.
Он часто приходил к нам, с тех пор как осиротел. Бабушка
очень его любила и всегда пекла для него его любимый «вертут».
Женя иногда оставался у нас и ночевать: когда не в силах был
видеть отчима. Женина мама вскоре после гибели мужа вышла
замуж, и Женя не простил ей этого замужества, потому что отчим
был давнишний недоброжелатель его отца. Отчим тоже был
научным работником, доцентом, но он предпочитал ездить в
экспедиции за границу, но не на Север — на какое-то никому
не известное плато. Жениного отца он называл «идеалистом»
за то, что он не умел зарабатывать много денег, и еще за то, что
не сумел отказаться от рискованной экспедиции на плато.

Женя боготворил отца и потому избрал для себя его специаль-
ность — геофизику. Как я уже упоминал, Женя и моего отца
любил и никогда не ставил ему в укор гибель его спутников.
Папа считал его очень одаренным ученым и прочил Жене большое
будущее.

Женя был еще в аспирантуре, когда его «проект кольца»
произвел целую сенсацию. Полностью проект назывался так:
«Изменение климата и создание искусственной освещенности в
ночное время на обширной территории земного шара при помощи
кольца из мелких частиц, вращающегося вокруг Земли».

Об этом проекте я еще буду говорить. Пока только скажу,
что его отвергли. Женя говорит, это потому, что «проект кольца»
опередил свое время. Он уверен, что примерно к двухтысячному
году его примут.

Женя, по-моему, очень красив (Валя Герасимова этого почему-
то не находит). Он высок, худощав, строен, у него серо-синие,
с постоянной смешинкой глаза, светло-каштановые блестящие
волосы, матовый цвет лица, не поддающийся почему-то загару,
упорный подбородок, крупный волевой рот. Единственное, что в
нем нравилось Вале, как он ест.

— Большинство мужчин очень противно едят,— сказала Валя
с гримасой,— а Женя ест красиво!

По-моему, Валя изрядная чудачка: из всех достоинств чело-
века заметить одно, самое несущественное.

Весь путь до плато я раздумывал о первой неудачной экспеди-
ции. Мало я о ней знал. Отец не любил о ней рассказывать...
Потом я вспоминал о школе, о ребятах и старался не смотреть
в окно, чтобы не замутило.

...Все-таки я тогда был еще очень мал, хотя меня и считали
развитым не по летам. Теперь, став на несколько лет старше,
я иными глазами смотрю на мир и понимаю многое, что я тогда не
понимал, а только смутно чувствовал. Почему-то зафиксировала
же моя память то, что я мог понять лишь юношей...
Подавленное настроение начальника экспедиции и сыновняя
скорбь Жени передавались остальным, и, когда мы через несколько
часов подошли к плато, все поднялись со своих мест с каким-то
странным выражением лица — очень взволнованные.

— Взгляните на плато сверху,— торжественно предложил
отец.

Дверь в кабину пилота была открыта, и мы столпились
за спиной Ермака (он один только не приуныл).

Вертолет медленно описывал круг: Ермак искал место для
посадки.

Насколько хватал глаз, простирались величественные горные
кряжи, заросшие лиственницами или убеленные снегом. Нестер-
пимо сверкнул на солнце ледник, сползавший в узкую затененную
долину между обрывистых скал. Где же плато? И вдруг я увидел
его, как скошенную плоскость: огромное базальтовое плато с
круглым озером посредине. Над озером повис туман.

— Надо найти место, не открытое ветрам! — прокричал Ермак:
ужасно гудели моторы.

Но Ангелина Ефимовна потребовала пройти чуть дальше к
северу, она хотела видеть с высоты птичьего полета вулкан.

Ермак повернул ручку управления влево, а потом к себе.
Вертолет легко повернул и взмыл вверх. Мы стремительно про-
неслись над острой, скалистой вершиной. Далеко внизу, в страш-
ной глубине почти черного, отвесного ущелья, пенилась узкая
горная река. Вырываясь из ущелья на простор долины, она
сразу широко и свободно разливалась между огромных камней.

Необитаемы были эти места и суровы — белое пятно на геоло-
гической карте. И горы эти, и реки, и величественное плато, еще
безымянные, ждали своих открывателей. Параллельно пересечен-
ному нами хребту тянулась черная, как антрацит, долина, резко
выделяющаяся среди зеленых и пестрых склонов гор. Вертолет
пролетел над черной долиной, покрутился, как птица, над высо-
кими, мрачными горами и замер в воздухе. Под нами поднималась
гигантская воронка с зияющим крутым кратером. От нее и начи-
налась черная каменная река, залившая дно долины,— лавовый
поток.

— Вулкан! — заорал я во все горло, совершенно потрясен-
ный.

Ангелина Ефимовна впервые глянула на меня благосклонно.

Ермак беспощадно повернул назад, не слушая воплей пр®-
фессора.

— Горючее! — крикнул он.

Покрутившись над плато, Ермак перевел вертолет на режим
планирования и «произвел расчет на посадку». Прежде чем окон-
чательно приземлиться, осторожный Ермак подержал вертолет на
высоте двух метров, огляделся внимательно и лишь тогда поставил
машину на колеса.

Отец выскочил первым, я — за ним. Мы стояли на плато.
Сколько раз я о нем слышал, сколько видел его во сне — зага-
дочное, пугающее, первобытное.

...Не так давно я со своим приятелем, одноклассником Вовкой,
был на выставке картин американского художника Рокуэлла
Кента.

Его гренландский цикл!.. Я, как увидел, так и застыл. Вовка
ждал, ждал меня, рассердился и ушел домой. А я был до
самого закрытия. Дело не в сходстве ландшафта, но такие
картины Кента, как «Гора, отражающаяся в воде», «Пасмурный
день», «Охотники на тюленей» и, в особенности, «Пролив Адми-
ралтейства», передавали самый дух плато, как бы его сущность.
Что-то мрачное, суровое, недоброжелательное к людям таилось
в этом плато...

Угрюмые, обрывистые скалы, отражающиеся в совершенно
прозрачном озере, издали походили на стариков, державших совет
на берегу. Иногда скалы заволакивал пар, выходящий из воды, и
тогда казалось, что «старики» наклоняются друг к другу. А
гребни гор с выступающими жилами гранита были похожи на
зубчатые стены средневековой крепости, придавая какой-то мрач-
ный и фантастический отпечаток всему ландшафту. Покрытое
мхом и редким лесом, плато круто обрывалось на юго-востоке.
Дальше синела сплошная бесконечная тайга, прорезаемая засне-
женными горами...

Мы еще не осмотрелись как следует, а Ермак уже стал нас
торопить ставить палатку. Он хотел устроить нас получше до
своего отъезда. Он и место выбрал для палатки — в затишке,
под скалой.

Сначала мы выгрузили из вертолета все снаряжение и сразу
стали рыть котлован для палатки. Отец хотел поставить пока
временную палатку, но Ермак настоял на стационарной. Ему
хотелось нам помочь. Отец, наверное, рассудил, что пара лишних
мужских рук не помешает, и уступил.

Палатка получилась уютной. Двойная, натянутая на деревян-
ный каркас, с настоящими окнами, дверями и даже сенями. Мы
ее наполовину врыли в землю. Чтобы войти, надо было спуститься
на четыре ступеньки.

— Землянка! — сказала Валя.

— Ничего! Зато теплее будет,— усмехнулся Ермак.

Кудесник принимал самое деятельное участие в хлопотах —
тявкал, носился взад и вперед и путался у всех под ногами,
пока Бехлер не вытянул его веревкой. Тогда он обиделся и отошел.
Я тоже обиделся, но ничего не сказал.

Я помогал, как мог, чтобы никто не сказал на меня: обуза! Под-
таскивал вещи, искал то молоток, то гвозди, которые куда-то
исчезали, бегал за водой — мы с Валей сразу отыскали непода-
леку ручеек хрустально чистой воды, вытекающий из-под горы,—
разжигал костер, собирал топку для костра и помогал маме варить
для всех уху на обед. Под конец так устал, что высунул язык
не хуже Кудесника. Даже папа обратил внимание и приказал мне
успокоиться и посидеть. Остальные давно уже уговаривали меня
отдохнуть.

Оказывается, мы с собой и мебель привезли раскладную: два
стола, кровати, стулья. Все это аккуратно расставили в палатке
с земляным полом. Валя сказала, что найдет глину и вымажет
пол, как это делают в деревнях на Украине. А Ермак пообещал
достать в Магадане линолеум, чтобы было теплее ногам и мыть
легче.

Как только мы пообедали (или поужинали?), сразу легли
спать: очень устали, просто из сил выбились. Солнце не заходило
ни вечером, ни в полночь, а только чуть коснулось макушек
«стариков» и опять покатилось по небу с севера на восток —
огромный, чуть сплюснутый розовый шар. Мы легли в палатке, а
Ермак спал в вертолете.

Неугомонный пилот разбудил нас через пять часов... чай пить.
Он уже приготовил нам завтрак: нажарил свежей рыбы, закуплен-
ной в Крестах. Пока все ели без особого аппетита — не выспались.
Ермак обсуждал с отцом, как смастерить баньку. После завтрака
мы взяли пилы, топоры и отправились в ближайший лес на заго-
товку бревен для бани.

А Жене Казакову нужно было подыскать пару подходящих
деревьев под гелиограф и актинометрическую стрелу.

Никогда я не думал, что в этих краях может быть так
хорошо!.. Мы спустились с плато по высокой, но достаточно по-
логой седловине и очутились в лесу. Сразу стало жарко, остро
запахло травами. Воздух буквально звенел от гомона и стреко-
тания кузнечиков, словно мы были где-то на Ветлуге или Волге,
а не в Заполярье. Кузнечики так и выпархивали из-под ног,
трепеща ярко-красными надкрыльями. Под высокими листвен-
ницами в яркой траве розовел иван-чай, синели колокольчики
и какие-то неизвестные желтые цветы, похожие на астры. Я сорвал
цветок и понюхал — пахло ванилью.

Мы прошли еще немного, и в просвете деревьев сверкнула
река Ыйдыга. Необыкновенно чисты и свежи были ее желтые
отмели, быстро струилась вода, такая прозрачная, что до самого
дна видна была жидкая кружащаяся веточка, каждый камешек.
Стаями ходили хариусы. Селиверстов и моя мама — оба страстные
рыболовы — пришли в неописуемый восторг. Первый раз я видел
Селиверстова таким возбужденным; обычно он молчалив, кроток и
грустен.

Мы быстро напилили деревьев и, нагрузившись, как лошади,
вернулись на плато тем же путем через седловину. Наскоро закусив
и выпив чаю, стали ставить баню и радиостанцию. Провозились
до часу ночи, благо солнце светило как днем.

Когда строительство было закончено (остались кое-какие не-
доделки) и все буквально валились с ног, помышляя только
о сне, Ермак стал прощаться. Я подумал, что вот он сейчас
возвратится в город, а мы останемся здесь... Кучка людей в
самом сердце гор — на сотни километров вокруг ни одного жилья,
ни одного человека. Только дикие звери и птицы.

— Отдохните хоть часа два! — сказал отец.

Ермак махнул рукой и улыбнулся устало и добродушно. Все
стали убеждать его отдохнуть.

— Некогда, друзья, это ведь почтовый вертолет. Люди третий
день без почты.

Мы переглянулись: вот откуда взял Фоменко «свободный»
вертолет!

Я чуть не заплакал, прощаясь с пилотом. Так я привык к нему
за эти три дня, будто знал его много лет. Всем было жаль рас-
ставаться с ним.

— Не скучайте, месяца не пройдет, буду у вас,— заверил
Ермак.— Доставлю все, что вы заказали. Пока буду хлопотать
насчет финского домика — его можно доставить в разобранном
виде. А палатка пригодится для склада...

Он крепко пожал всем руки, меня расцеловал в обе щеки
и закрылся в вертолете. Еще раз мелькнуло его милое рябое лицо
за стеклами, и вертолет поднялся с плато, как фантастическая
стрекоза. Долго мы смотрели вслед, пока вертолет не скрылся за
вечными снегами гор.

— Какой хороший человек! — сказал кто-то, выразив вслух
общую мысль.

Медленно пошли в палатку и улеглись спать.

Скоро все уснули, а ко мне почему-то сон не шел. Солнце,
видимо, заволокли тучи, потому что сразу потемнело. Кудесник
сладко уснул у меня в ногах. Я ворочался и ворочался на
своей раскладушке, пока мне не понадобилось выйти. Не надо было
пить чай на ночь. Я осторожно прошел между раскладушками,
поправил у мамы сползшее одеяло и вышел за дверь.

Дул холодный ветер, солнца уже не было. Слоистые серые
облака низко нависли над плато.

Я зашел за палатку, постоял там и повернулся идти спать...
как вдруг увидел человека. Он выглядывал из-за скалы, у которой
мы поставили палатку. Я встретился с ним взглядом: страшное,
опухшее, бородатое лицо с горящими глазами. На мгновение
мы оба замерли.

Потом я закричал — дико, пронзительно, вне себя от ужаса. Я
так орал, что все выскочили из палатки. Отец схватил меня за
шиворот и стал трясти, как нашкодившего щенка, за то, что я его
разбудил.

— За скалой человек! — кричал я ему.

— Здесь никого не может быть, трусишка! — сурово оборвал
меня отец. Ему было неловко перед товарищами.

Никто не поверил мне, что я видел человека. Но ведь я
действительно видел его.

Почему они не поверили мне?!
Глава пятая

ИСТОРИЯ СЕЛИВЕРСТОВА

Мы работали до упаду. Я вообще не понимаю, как мы выдер-
жали такую нагрузку. Шесть часов мы спали как убитые, без
просыпу, без сновидений, а восемнадцать работали.

Научные работники пробовали сократить сон до пяти часов, но,
по счастью, у них начались головные боли. Дело в том, что
некоторые работы можно проводить только летом, а лето здесь
короткое, всего два с половиной месяца. Кроме того, надо же было
подготовиться к зиме, к долгой полярной ночи. А людей было
слишком мало. Не хватало рабочих, не хватало и научных сотруд-
ников. Так, например, в комплексной этой экспедиции совсем от-
сутствовали зоолог и ботаник.

Наши совсем забыли, что я еще мальчик, на меня навалили
столько обязанностей, что я просто изнемогал. О том, чтобы по-
хныкать, и речи не было, раз они забыли, что я маленький.

На меня возложили сбор ягод (витаминов) к зиме, заготовку
топлива (сушника) на каждый день на разжигу и впрок. Я был
неизменным подручным повара Селиверстова, а когда Фома Сер-
геевич был нужен маме для геологических и гидрологических
наблюдений, поварские обязанности преспокойно возлагали на
меня. Не удивляйтесь: стряпать я научился еще прошлым летом,
когда мы с отцом бродили по Ветлуге.

Я им готовил всякие супы из консервов, кулеш из пшена,
каши, кисели, а чаще всего рыбу, которую приносили мама и
Селиверстов. Уха из хариусов (с лавровым листом и перцем)
получалась у меня очень вкусная. Ягоду на кисель я набирал
сам — в лесу было полным-полно красной смородины. А потом
пошла голубица, брусника, морошка.

Видела бы меня бабушка, как я огромным половником — с
мою голову — разливаю суп семерым оголодавшим взрослым и как
они смотрят на меня такими жадными глазами, что невольно
является мысль: попробуй не приготовь им, так еще, чего доброго,
съедят живьем. Это я, конечно, шучу, просто жалко их.

Селиверстов и Бехлер копали погреб, заготавливали дрова на
зиму. Уже целый штабель напиленных и наколотых дров возвы-
шался возле палатки. Бехлер любил поворчать и ворчал, что
отродясь не слышал, чтобы на Крайнем Севере жили в палатках.
Он уверял, что зимой мы все померзнем. Селиверстов был опти-
мистом, не помню его не в духе. Он всему радовался, верил
только хорошему и считал, что если из железной бочки, которую
выбросил с вертолета Ермак, сделать печку, то в палатке будет
даже жарко, но каждый день чем-нибудь утеплял палатку.

А у меня работы все прибавлялось. Я уже и баню топил, и
воду таскал, и в палатке убирал, и подметал. А однажды утром
отец при всех вручил мне сачок для ловли бабочек и насекомых,
плоские ящики для коллекций и ботанические папки и заявил,
что, поскольку на опытной станции отсутствуют ботаник и зоолог,
их обязанности возлагаются на меня.

Мама все же прибавила, чтобы я один далеко не отходил:
может напасть медведь или росомаха. На что папа сказал:
«Надо его научить стрелять и дать оружие». С этого дня он
стал меня учить стрелять — хоть по десять-пятнадцать минут
в день.

Хладнокровный человек! По его мнению, я сам должен был
защищать себя от медведей... Только не медведя боялся я.

Ох этот страх! Я боялся, когда оставался в лагере один.
Боялся, когда шел за водой к источнику. Боялся в лесу, собирая
ягоду или бегая с сачком за насекомыми. Я все время думал о
том человеке, которого видел. Я-то ведь знал, что мне не помере-
щилось и не приснилось. Но попробуй скажи такому отцу, как
мой, что боишься. Не обрадуешься!.. Хорошо еще, если просто даст
по шее, чтобы не болтал глупостей, а то как посмотрит на тебя с
брезгливостью — весь краской зальешься и в пот бросит.

И только один человек мне верил — Женя Казаков. Он по-
стоянно спрашивал меня, каков был незнакомец с виду, какого
роста, какие глаза, а потом расспрашивал отца (я сам слышал),
какой был из себя Алексей Абакумов. Отец сразу понял его и
оборвал: со дня первой экспедиции на плато прошло более
десяти лет, и Абакумов давно уже погиб. Увидев, что начальник
экспедиции рассердился, Женя не стал спорить.

«Так, значит, это Абакумов!» — подумал я с ужасом.

Мама считала его сумасшедшим... Как же он жил здесь один
целых десять лет? Почему он сбежал, когда экспедиция собралась
в обратный путь? Когда отец, ослабевший, больной, с опухшими
ногами, добрался до первого жилья, он заявил, что в тайге остался
человек... Абакумова искали летчики полярной авиации, но не
нашли.

Теперь я был твердо убежден в том, что Абакумов выжил
и что у него были свои причины опасаться людей. Я стал еще
больше бояться, но никому, даже Казакову, не говорил об этом.
Назвался груздем — полезай в кузов. Я знал, что еще встречу
этого Алексея Абакумова, раз он где-то здесь. Что сулит мне эта
встреча? Вдруг он меня зарежет?

Все-таки я однажды проговорился об этом Жене.

— Надо сказать женщинам, чтобы не ходили одни! — вы-
рвалось у него.

— Только Валя бродит где угодно одна,— сказал я.— Мама
берет с собой Селиверстова, Ангелина Ефимовна уходит либо
с папой, либо с Бехлером.

Женя задумался, погрустнел. Ему очень хотелось побывать у
могилы отца. Начальник экспедиции обещал отправиться с ним
к тому месту, где он его зарыл, но только зимой, сейчас
это было невозможно.

— Дмитрий Николаевич, а вы не забыли это место? — спросил
однажды перед сном Женя. Все уже лежали на своих рас-
кладушках.

— Там стоит огромный крест,— сумрачно ответил отец.

Все удивились.

— Вы ставили крест? — спросила Ангелина Ефимовна.

— Не я ставил, а землепроходцы,— непонятно ответил отец.
А когда мы потребовали объяснения, неохотно рассказал.
Еще по пути на плато экспедиция наткнулась на этот крест.
Он стоял над рекой, огромный, три метра в высоту, восьмиконеч-
ный, темный. Его поставили лет двести назад, не меньше, наверное,
в ознаменование какого-то события. Он весь почернел, прогнил,
но держался. Была какая-то надпись, но время стерло ее. Три
широкие поперечины были прикреплены к прямому брусу двухдюй-
мовыми деревянными гвоздями, сделанными из сучков листвен-
ницы. Из лиственницы был сделан и сам крест...

— И папа умер как раз у этого креста? — спросил поражен-
ный Женя.

— Нет, он не дошел до него. Но я решил похоронить его
возле памятника землепроходцев... Пора спать.— И отец повер-
нулся к стене.

— Как же вы его донесли... Жениного папу? — робко спросила
Валя.

— Была лошадь, она пала потом.

— А другой рабочий, он тоже умер от истощения?

— Нет. Это был крепкий деревенский парень, сибиряк. Он
утонул, переправляясь через реку... Спите. Завтра рано вста-
вать.

Больше никто не сказал ни слова, но долго не спали. Я тоже
не мог заснуть. Я думал о том, как мало знаю своего отца.

Вообще люди мало знают друг друга. Кто нас удивил, так
это Селиверстов.

У нас самые интересные разговоры велись перед сном, в по-
стелях, когда «все косточки отдыхают», как говорила бабушка.
Любопытная Валя спросила как-то раз Фому Сергеевича, где он
работал прежде и как попал в экспедицию.

— Я работал в облторге... плановиком-экономистом,— тихо
сказал Селиверстов.— Двадцать восемь лет на одном месте. Ра-
боту свою я выполнял добросовестно и аккуратно, и все же... не
лежала у меня к ней душа. По существу... гм... я двадцать восемь
лет был не на своем месте. Это, конечно, угнетало, и я, естественно,
искал отдушины. Такой отдушиной для меня стала ботаника. Я,
если можно так выразиться, ботаник-самоучка. Отпуск я проводил
в лесу, под Москвой. Изучал дикорастущие травы. Ночами писал
труды по ботанике. Одну статью у меня даже напечатали — «Во
флоре СССР»,— Ангелина Ефимовна устроила. Я ей все работы
отсылал.

— Но как же... Почему вы стали экономистом, если любили
ботанику? — с недоумением и жалостью спросила Валя.
— Молод был... еще не понимал своего призвания,— смущен-
но пояснил Селиверстов.

— Ничего подобного! Ты с детства увлекался ботаникой,—
резко возразила Ангелина Ефимовна.— Мы ведь с Фомой учились
в одном классе с самой первой группы... На одной парте сидели. Об
его призвании к естественным наукам знала вся школа.

— Но как же...— начала было Валя.

— Не перебивайте меня, Валечка. Вам этого не понять. Вы
целеустремленный, волевой человек, а Фома Сергеевич — раз-
мазня, слизняк! Пусть не обижается, это так и есть. Атрофия
воли. Он с детства как огня боялся мамаши, учителей, директора
школы, а впоследствии — жены и начальства по работе.

— Геля! Ангелина Ефимовна!..— запротестовал Фома Сер-
геевич. У него даже голос задрожал. Кажется, он обиделся.

— Ангелина Ефимовна всегда преувеличивает,— успокоила
его мама. Она слушала с большим вниманием, даже села на
постели.

— Чушь! Ничего я не преувеличиваю. Так вот, продолжаю.
Мы вместе сдавали в университет. Наплыв был огромный, и он не
прошел по социальному признаку, как сын служащего. Тогда в пер-
вую очередь принимали детей рабочих. (У меня отец был маши-
нист, у него — бухгалтер.) Так вот, его мать сама отнесла
документы в планово-экономический институт, и там его приняли.
И он пошел, как теленок. «Чтобы не пропал год». А потом
терпеливо учился.

Он был на третьем курсе, когда умер отец, и на иждивении
Фомы оказались мать и трое братишек. Надо было идти работать,
содержать семью. Его приняли экономистом в этот самый облторг.
Заканчивал институт он уже заочно.

К тому времени, когда он поставил своих братишек на ноги,
он успел уже жениться и обзавестись своими детьми. Подозреваю,
что не он женился, а его женили на себе. Во всяком случае,
его жена оказалась такая же волевая женщина, как и мамаша. Я
ее знала... Законченная мещанка. Говорить с ней было не о чем.
Кроме цен на рынке и «плохих» соседей, она ничем не интересо-
валась.

— Ну, зачем же так...— вконец огорчился Селиверстов.

— .Она никогда ничего не читала и не терпела в доме книг.
Его занятия ботаникой считала самым пустым времяпрепровож-
дением — ведь за них ему не платили. Как он, бедный, прожил с
ней четверть века, не представляю! Но он прожил... ради детей.
Дети выросли, поступили в университет, жена умерла, и он
неожиданно оказался свободным...

— Все это не так,— расстроенно сказал Фома Сергеевич.—
Жена была хотя строгая, но справедливая женщина. Прекрасная
хозяйка и мать. Конечно, неразвитая. Но когда ей было читать?
Хозяйство, дети... Когда я был на фронте, она работала буфет-
чицей в облторге и воспитывала детей. Если бы она не умерла,
48
я все равно бы отправился в эту экспедицию. Я должен был
ехать.

— Почему? — допытывалась Валя.

— Я могу рассказать.

— Так расскажите, Фома Сергеевич!

Селиверстов взволнованно приподнялся и сел на койке. В
зеленой поношенной пижаме и без очков он казался каким-то
другим, незнакомым.

— Это началось давно...— начал он.— Ну, неудовлетворен-
ность работой, может быть, и домашней обстановкой... Какая-то
тоска, стремление к чему-то неузнанному. Жена объяснила просто:
«Ну, начитался!» Это правильно, что я каждую свободную ми-
нутку, если не занимался ботаникой, то читал. Мне от отца еще
достались старые журналы: «Природа и люди», «Вокруг света»,
книги о путешествиях Амундсена, Беринга, Крашенинникова,
Черского, история наших русских землепроходцев... Я эту библио-
теку отчасти пополнил. Но больше за счет приключенческих
романов. Брет-Гарт, Стивенсон, Конрад, Александр Грин, Беляев,
Ефремов...

— А книги держал у старичка соседа,— вставила профессор
Кучеринер,— потому что жена считала — в книгах заводятся
клопы.

— Это было просто для души, как и занятия ботаникой.
Я очень огорчался, что так и не полюбил свою основную работу.
Далеко я не пошел. На какую поступил должность, в той и остался
все двадцать лет. Да я не честолюбив. Сослуживцы были люди
очень хорошие, относились ко мне добро. Детки тоже у меня
хорошие. Когда мать, бывало, начнет меня пилить (без этого
со мной и нельзя), всегда принимали мою сторону. Жена даже
обижалась на них за это. По-своему я был, пожалуй, и счастлив...
пока не началась бессонница. С вечера я, выбившись из сил, за-
сыпал, а среди ночи вдруг проснусь и лежу с открытыми глазами до
рассвета. Не усну, да и все тут! Обращался к врачам — никакие
пилюли и ванны не помогали. «Как неинтересно и серо прожил я
свою жизнь»,— думал я.

Почему я никогда не прошел пешком через тайгу к истокам
рек? Не побывал на Камчатке у подножия вулкана. Ни разу в
жизни не видел северного сияния, птичьих базаров, океана,
необитаемых островов. Я всегда был по своим стремлениям ис-
следователем. В детстве мечтал стать ученым. Названия наук кру-
жили мне голову, как вино: океанология, биология, гидрография
или вот геофизика — наука о Земле. Как интересно, даже сердце
бьется при одном упоминании!

Зачем я позволил обстоятельствам скрутить меня? Я всегда
говорил детям: «Смотрите выбирайте свою дорогу в жизни.
Пусть никогда не придется вам вздохнуть о несбывшейся мечте».
У меня два сына и дочь. Они-то сразу узнали среди множества
троп свою единственную. Я рад.
Так проходило время, и я тосковал все сильнее... Иногда я
видел во сне какие-то реки, моря, незнакомые берега, горы,
обрывы, ущелья... узкие долины, заросшие невиданными цветами.
Сколько в мире есть заманчиво-любопытных уголков!.. Я старел,
волосы мои поседели, а мечты и стремления у меня были юно-
шескими.

Только одному человеку я не стеснялся об этом говорить —
Ангелине Ефимовне. Встречались мы, конечно, редко, раз в два-три
года. Все-таки она все обо мне знала.

Когда жена умерла, я... вдруг уволился из облторга. Пошел в
ботанический сад... там нужны были рабочие. Ну, я и поступил
рабочим. Соседи решили, что я сошел с ума, но я был счастлив.
А потом Ангелина Ефимовна предложила мне место рабочего
в экспедиции.

Мы долго-долго молчали, растерявшись перед этой трагедией.
Человеческая жизнь и без того коротка, короче жизни попугая,
черепахи, щуки, и просто ужасно видеть, что целых двадцать
лет ушло на заблуждение. Словно бедняга Рип ван Винкль,
проспавший два десятилетия как одну ночь.

Отец сказал, что сразу догадался о том, что Селиверстов —
ботаник. Я еще раньше его догадался. Фома Сергеевич все эти
дни очень помогал во флористических сборах и даже сам размещал
растения в папках по семействам и надписывал по-латыни. Отец
спросил меня, кто надписывал, ио его отвлекли и он забыл об этом,
может, подумал на Валю Герасимову.

Вдруг мы услышали всхлипывания. Мама лежала, уткнувшись
лицом в подушку, и плакала. Мы с папой бросились к ней,
а Валя — за водой. Все переполошились. Ни на кого история
Селиверстова не произвела такого неизгладимого впечатления, как
на маму. Несколько дней она ходила подавленная, грустная,
а папа хмурился и был зол. А чудак Селиверстов работал
с просветленным лицом и всему радовался. Словно он болел
неизлечимой болезнью и вдруг излечился.

Глава шестая

ИСКАТЬ НЕИЗВЕСТНОЕ

Однажды утром отец объявил, что ему необходимо пройти к
истоку Ыйдыги. С ним пойдут Валя Герасимова, Селиверстов
и я. Распоряжения Черкасова обсуждению не подвергались, но
мама не выдержала и спросила, кто будет делать за Валю
метеорологические наблюдения.

— Женя,— коротко ответил отец.

Ангелина Ефимовна и мама должны были закончить геологи-
ческое обследование района на север от плато. Кучеринер рвалась
к вулкану, но отец советовал ей подождать вертолета, так как
идти целых шестьдесят километров по раскаленным от солнца чер-
ным лавовым глыбам будет для нее тяжело.

Затем отец обратился к маме:

— Когда будешь говорить с Магаданом, попроси, чтобы при-
слали хорошего повара. На Колиной стряпне долго не протянешь.

Я жестоко обиделся, но радость, что меня брали с собой, скоро
пересилила обиду.

— А вы, Фома Сергеевич,— повернулся отец к Селиверсто-
ву,— назначаетесь с сегодняшнего дня коллектором. Не благо-
дарите!

Просиявший Селиверстов таки пожал ему обе руки и бросился
за ботаническими папками: было совершенно очевидно, что он
будет исполнять обязанности ботаника.

Мы шли гуськом глубокой, узкой, душной долиной, сжатой
красными скалами сланца. Идти становилось все труднее. Ранец
оттягивал плечи, и Фома Сергеевич незаметно от отца взял его
у меня. Земля была усыпана острыми кусками темно-красного
конгломерата с белыми зернами кварца. (За год жизни на по-
лярной станции я стал разбираться в породах не хуже другого
геолога!) Над высокими скалами громоздились крутые уступы
земли, покрытые темными, перепутавшимися зарослями кустар-
ников и деревьев. С обрыва свисали уродливые лиственницы,
еще живые, но готовые каждую минуту рухнуть. Река, которая
теперь текла как бы в длинном высоком коридоре из отвесных
скал, осталась далеко в стороне.

Солнце жгло все сильнее, будто мы находились не в Заполярье,
а на Кавказе. Селиверстов все чаще вытирал платком вспотевшее,
покрытое загаром и пылью худощавое лицо с русой бородкой и
усами. Он был высок, почти с отца, сутуловат, узкие плечи по-
крывала клетчатая блуза с застежкой «молния». На темно-русых
волосах старая фетровая шляпа, на ногах парусиновые туфли.

Он был всего лишь на год старше моего отца, но как же,
по сравнению с ним, был молод отец, и красив, и ловок, и силен.
Как уверенно и властно он держался, как непринужденно шагал
по земле, насвистывая и зорко оглядываясь по сторонам. Самый
тяжелый мешок был у отца да еще охотничье ружье, и все же не
заметно было ни малейших следов усталости в его легкой походке.

Валя тоже легко прыгала по камням. На ней была широкопо-
лая соломенная шляпка и легкое желтое платье. На маленьких
ножках — сандалии. Отец хотел было взять у нее рюкзак, но
Валя ни за что не дала и даже рассердилась:

— Что я, маленькая, что ли!.. До чего красивы здесь реки! —
заговорила она с отцом, наверное побоявшись, как бы тот не
рассердился.— Я никогда еще не видела такую изумительно
чистую, бирюзового цвета воду.

— Вот меня и смущает этот оттенок,— заметил отец.— По
моим предположениям, здесь должен быть неоткрытый ледник.
Но... тогда Ыйдыга была бы мутной.
Селиверстов иногда останавливался, разглядывая встречаю-
щиеся на пути растения. В трещинах скал жили своей собствен-
ной жизнью кусты кедрового стланика, дикуши, красной смороди-
ны и шиповника.

— Камчатский рододендрон! — обратил Селиверстов внима-
ние отца на крупный красный цветок.

Мы шли до семи часов вечера, останавливаясь всего дважды.
Один раз для того, чтобы вырыть ползучую кассиону с белыми
колокольчатыми цветами на гибкой ножке, другой раз потому,
что нашли редкий для здешних мест фимбристилис из семейства
осоковых.

— Это же южное растение! — удивился Селиверстов.— Оно
растет на Сахалине, в Корее и Японии. Как сюда попало?

— Птицы занесли,— пояснил отец, внимательно рассмотрев
низкое неказистое растеньице.

Пока они удивлялись, мы с Валей поделили пополам лепеш-
ку. Это все, что мы съели за целый день!

Вечером мы снова вышли к Ыйдыге — прозрачной и свет-
лой, позолоченной оранжевым солнцем.

Быстро разведя костер и поужинав, мы наскоро устроили
себе постели из кедрового стланика и все четверо мгновенно
уснули на песчаной отмели, возле прибрежных ив и тополей.

Хотя ночью солнце светило как днем, но было почему-то
холоднее. Я прижался к отцу — от горячего его плеча исходил
слабый запах пота — и спокойно уснул, ничего не боясь. Спину
мне грел костер. Первым проснулся Селиверстов. Мы еще спали, а
он уже наловил в реке десятка полтора крупных хариусов. Хариусы
стояли в ведре вниз головой, чуть покачиваясь. За ночь усталость
прошла. Впереди открытие истока Ыйдыги. Уже не терпелось
идти, и настроение у всех очень хорошее.

Валя, заспанная, с покрасневшей левой щекой, на которой
она спала, ни разу не повернувшись, побежала умываться, пере-
кинув лохматое детское полотенце через плечо. Я побежал впри-
прыжку за ней. Ой, какая ледяная вода! После умывания ломило
руки, а лицо жгло как огнем.

Позавтракали вареной рыбой, выпили сладкого чаю с печеньем
и тут же двинулись в путь густой таежной чащей. В траве алели
и желтели цветы. Я нарвал целый веник трав и цветов и отдал
Селиверстову. Кое-чем он заинтересовался и стал искать еще.

Пока он искал, Валя говорит:

— Вы знаете, Дмитрий Николаевич, я бы могла путешество-
вать всю жизнь и никогда бы не соскучилась по городу. Вы
смотрите, как здесь хорошо!

— Лето скоро сменится полярной ночью...

— Никогда не видела полярной ночи, никогда не видела
полярного сияния!.. Просто не дождусь!

— Мне приходилось наблюдать, как на зимовщиков нападала
тоска.
— На меня бы не напала! Когда есть научная работа, добрые
друзья, природа, книги и радио — чего еще надо?

— А вот Николай у меня горожанин, никак не хотел из
Москвы уезжать,— усмехнулся отец.

Я сразу предпочел от этой темы удалиться подальше и пошел
помогать Селиверстову.

Мы шли узкой тропой, захваченной камнями и гниющими
деревьями.

— Медведь проложил, его тропа,— пояснил отец и невольно
потрогал ружье.

Ыйдыга опять исчезла из виду. Тайга становилась все гуще,
все темнее. Стало вдруг очень тихо и холодно. Из темных зарослей
тянуло прелью и сыростью. Тропа, сжимаемая с обеих сторон
густым подлеском, все круче взбиралась в гору. Мы опять шли
гуськом.

— Ив толпе, и в лесу мне как-то душно, тревожно,— неожи-
данно признался отец.— То ли дело широкие дали!.. Простор...

Лес неохотно расступился, уступая место исчерна-красным
скалам. Огромные плиты, поставленные вертикально. Между
ними изуродованные голодные лиственницы, жадно ищущие
корнями корм.

И вдруг сверкнул перед нами, отражая солнце, далекий еще
ледник.

Отец ускорил шаги, он шел первым.

Обогнув с востока гору, мы остановились над обрывом.

— Черт побери!..— воскликнул в восторге отец.

Три глубоких, светлых, спокойных озера, в овальной темно-
красной раме прибрежных скал, лежали перед нами далеко внизу,
отражая зеленоватое небо. Мощный, ослепительно сверкающий
на солнце ледник подползал к самым озерам, питая их собой,
словно белая медведица, кормящая молоком трех детенышей. Все
три озера были проточны — одно продолжение другого — и дава-
ли жизнь реке, которая текла дальше, голубая и прозрачная, как
небо, которое она отражала, холодная, как ледник, давший
ей жизнь.

— Ледник! — закричал отец и даже побледнел от волне-
ния. — Валя, Фома Сергеич, вы видите — ледник? Теперь мне
все понятно. Воды с текущего ледника сначала отстаиваются
в этих трех озерах. Оттого так чиста Ыйдыга. Но начало реке все
же дает ледник, как я и предполагал!..

Отец бросился вниз, ломая кустарники. Мы едва поспевали
за ним. На берегу, под огромной лиственницей, мы побросали
свои мешки.

Отец и Валя тут же занялись съемкой истока. Селиверстов
пошел собирать растения. А я долго стоял, потрясенный только
что испытанным ощущением. Словно кто горло мне сжал, сердце
колотилось. Впервые природа, то есть нечто бездушное, предстала
передо мной такой величавой, торжественной, одухотворенной.
Начиная с этого дня, Север неуловимо и властно стал за-
хватывать мою душу, подчиняя ее себе. Отныне я уже не удив-
лялся, как могли мои родители променять Москву, культуру,
успех на скитания в безлюдной тайге и горах. Я понял, в чем
дело. Как говорит мой друг Вовка, до меня дошло.

Боюсь, что кто не был на Севере, меня не поймет. Не в том
дело, что я увидал красивую картину, красивый ландшафт, а в
том, что передо мной внезапно и чудесно, как озаренная мол-
нией, предстала как бы душа этого ландшафта — самая суть
Севера. Ну, кто и теперь не понял, для него и стараться объяснять
не стоит.

Поколебавшись немного, за кем идти, я бегом догнал Сели-
верстова. Несколько часов мы с ним без устали обыскивали все
трещины и щели между камнями, давно потеряв из виду отца и
Валю, увлеченных съемкой.

Найдя интересный экземпляр, Фома Сергеевич аккуратно
выкапывал его ножом и осторожненько, боясь повредить, скла-
дывал в специальную сумку, которую я перед ним держал.

Сумка уже давно была полна, но Селиверстов никак не мог
оторваться от своих поисков. «Вот экземпляр камнеломки по-
лучше того, что в сумке...», «А нет ли чего нового за той скалой?..»
Обыскивая каждый камень, каждый ручеек, мы заходили всё
дальше. Мне пришла в голову мысль: «А вдруг выйдет медведи-
ца?» Бехлер говорил, что они злые в эту пору года. Я хотел сказать
об этом ботанику, но он увидел неподалеку новый вид лисохвоста
и бросился к нему, не дослушав меня. Где-то близко раздался
выстрел. Эхо повторило его за горами.

— Что это? — закричал я, вздрогнув.

— Наверное, Дмитрий Николаевич охотится,— спокойно ото-
звался Селиверстов.

И вдруг я увидел лошадь и жеребенка. Они с большим
любопытством смотрели на нас, ничуть не показывая страха.
Увидел их и Селиверстов и от удивления выронил сумку. Лошади
паслись так спокойно, будто где-нибудь в Подмосковье.

— Дикие лошади?! — воскликнул Селиверстов.— Не подходи,
они кусаются!..

Я попятился. Но лошади не обнаруживали ни малейшего
намерения кусаться. Они подошли ближе и как будто ждали,
что мы их угостим хлебом или сахаром.

— Совсем ручные лошади! — удивился Селиверстов.

— Давайте их захватим! — предложил я.

— У нас же нет уздечки...— пробормотал ботаник.

Но я уже полон был мыслью захватить этих лошадей. Вот
подспорье будет на базе! Можно на этих лошадях в лес за
дровами ездить! Забыв о страхе, я выломал себе хворостину и
погнал лошадь с жеребенком к реке. Они послушно пошли.

Так отец и увидел нас: впереди меня, гонящего лошадь
с жеребенком, позади удивленного Селиверстова.
— Что за черт! — заорал отец, бросая теодолит.

— Ой, какие хорошенькие! — нараспев сказала Валя и броси-
лась угощать их лепешками.

— Где вы их нашли? Чьи это лошади? — обрушился на нас
отец.

— Неподалеку, вон за скалами,— пояснил Селиверстов.

— Это, папа, его лошади...— ответил я на второй вопрос.

— Кого это его? — рявкнул отец.

— Ну, того человека, которого я видел.

Отцу показалась в моем тоне торжествующая нотка, и это
его окончательно взбесило.

— Дурак! — заорал он и даже выдвинул вперед нижнюю
челюсть, что он делал в крайнем раздражении.

Дурак так дурак. Я скромно промолчал. Пусть как хочет
объясняет появление лошадей. Мне-то что!

Молча мы смотрели на лошадей, с удовольствием поедаю-
щих лепешки из Валиных рук. Это были крепкие, коренастые
мохнатые лошаденки. Мать — серая, в яблоках, спокойная и
добродушная, жеребенок — ярко-рыжий, озорной и веселый.

— Ой, какой хорошенький! — причитала Валя, обнимая
жеребенка.— Какой ему чубчик подрезали, как мальчику. По-
смотрите, какая у него модная челка!

Вот именно: у обеих лошадей были подрезаны гривы.

— Может, тут поблизости чукчи кочуют? — предположил
Селиверстов.

— Если чукчи, они скоро найдут нас... — сказал отец. Он
был явно не в духе.— Лошадей надо стреножить,— сказал он
Селиверстову.

Я помог связать лошадям ноги. Они не брыкались.

— Дмитрий Николаевич застрелил мускусного быка! — со-
общила нам Валя.— Надо его освежевать. Он говорит, что очень
вкусное мясо. Я сама буду жарить, только шкуру мне сдерите.

Валя тараторила все время, пока мы разделывали быка. Это
был совсем молодой бык — еще подросток. Все-таки люди же-
стоки!.. Я старался не смотреть на скорбные, затянутые пленкой
смерти глаза.

Эти сочувственные мысли не помешали мне потом с аппе-
титом уплетать жаркое. Мясо действительно оказалось весьма
вкусным.

Над приятно потрескивавшим костром кипел в котелке чай.
Отец сам заварил его; он признавал только краснодарский чай
и пил крепкий, коричневый, как компот. Отец снова пришел в
хорошее настроение. Он ел, пил, радостно, как мальчишка, смотрел
на Валю и говорил без умолку.

— Итак, истоки Ыйдыги открыты. Есть съемки, высота,
фотографии. Завтра вместе с вами займемся кое-какими уточне-
ниями. А сегодня будем пировать!

— Обжираться,— уточнил я, обгладывая вкуснейшую кость.
Впервые в жизни я ел мясо, жаренное на вертеле. Почему
дома никогда так не делают? Ведь гораздо вкуснее, чем со
сковородки. И пламя костра, право, лучше, чем газ.

Несмотря на крайнюю усталость, никому не хочется спать.
Слишком велико пережитое возбуждение. Настроение приподня-
тое, радостное. Когда отец закурил, и Валя и Селиверстов по-
просили у него по папироске. Все трое задымили, как индейцы,—
«трубка мира»! Наступает время задушевных бесед у костра.
Папа совсем расчувствовался.

— Такие дни, как эти,— мурлыкающим голосом начинает
он,— полные напряженной работы, сопровождаемые новыми
открытиями, чувствуются недаром прожитыми. Мне, Валюшень-
ка, уже сорок два года, но...

— Ой, как много! — охает Валя, глаза ее округляются.

— Но... мне кажется сегодня, будто я только начинаю жить.
У вас бывает так: несмотря на крайнее физическое утомление,
где-то внутри живет и радуется жизни другой, бодрый, совсем
не уставший человек?

— Ой, я так понимаю вас, Дмитрий Николаевич! — горячо
поддерживает его Валя.— Я никогда не пойму тех людей, у
которых даже потребности нет в близости к природе. Даже самые
мечты о ней вызывают у них снисходительную улыбку. Мне
такие люди жалки! — Валя вдруг рассмеялась, всплеснув рука-
ми.— Знаете, у нас есть знакомый инженер... Он совершенно
здоров, с этакой бычьей шеей, красным лицом и каждый год
регулярно ездит ца курорт. Там он живет в палате, как больной,
ест и спит по звонку, гуляет для моциона по парку, загорает на
берегу, где даже пройти нельзя от кишащих тел. Посещает
с санаторной экскурсией затоптанные и заплеванные окрест-
ности модного курорта, где пыль и валяются коробки от папирос.
Жалкий он... А путевку хлопочет с такой энергией, словно от этого
зависит его жизнь. Я ему сколько раз предлагала: поезжайте
вы лучше хоть в алтайский заповедник! Я там была на практике.
А вы знаете этот заповедник, Дмитрий Николаевич?

— Знаю,— снисходительно улыбается отец.

— А вы не знаете, Фома Сергеич?

— Ложитесь-ка спать! — решает отец.

Пока мы стелили себе постели, он привязал лошадь к дереву.

Через два дня мы пускаемся в обратный путь. Возвращаемся
налегке: все рюкзаки, а также бычью тушу нагрузили на лошадь.
Жеребенок бежал рядом, то убегая вперед, то отставая. Папа
раздобрился и предложил мне сесть на лошадь, но я наотрез
отказался: ей и так было тяжело.

На базе при виде нас — радостный переполох. Они уже начали
о нас тревожиться. Лошадь привела всех в восторг, особенно
Бехлера. На радостях он насыпал ей целый килограмм овсяной
крупы. Кудесник с радости на всех лаял и успокоился, только
когда я взял его на руки. Мама смеется и целует меня много-
56
много раз. На папу она как будто сердится, впрочем, мне это,
наверное, показалось. А Женя говорит, что мы приехали как раз
кстати: с папой будет сегодня говорить Москва.

Глава седьмая

ДОБРЫЕ ВЕСТИ

Разговор с Москвой состоялся в тот же день и принес неожи-
данно так много добрых вестей, что у всех членов экспедиции
голова пошла кругом. При разговоре я не присутствовал, меня
не пустили в палатку для радиоаппаратуры и геофизических
приборов, где и без меня было тесно. Там было все заставлено, как
на складе, и всегда что-то гудело, хрипело, жужжало. Часть при-
боров стояла прямо в нашей палатке, где мы спали и ели, и это
ни в коем случае не полагалось. А зимой для этих приборов
требовалась ровная температура, чего почти невозможно было
добиться в палатке с железной печью.

Отец хлопотал о разборном домике, сердился и слал по
азбуке Морзе депеши в Москву и в Магадан. Не о наших
удобствах думал он, хотя впереди была суровая и долгая полярная
ночь,— ему хотелось охватить как можно более широкий круг
наблюдений и исследований, а не хватало ни людей, ни приборов.
Вот почему отец так часто злился и выдвигал вперед нижнюю
челюсть. Он видел, что каждый из нас работал за четверых, и ему
было обидно за людей. У нас, например, не было радиста. Хо-
рошо, что Женя был отлично знаком с радиотехникой. Не было
повара. Бехлер так готовил, что отбивал весь аппетит. Моя стряп-
ня всем казалась однообразной. Селиверстов готовил очень хо-
рошо, но он был нужен как ботаник и зоолог. (Оказалось, что
он замечательный препаратор.)

Исследованиям на плато отец придавал исключительно боль-
шое значение. Он не знал лучшего места на земном шаре, как
Арктика, для ответов на свои давно назревшие теоретические
вопросы. Плато было для него Лабораторией с большой буквы,
где он мог одновременно изучать магнитные бури, полярные
сияния, ионосферные возмущения, космические лучи, земные токи
и солнечную радиацию. Край Большой Медведицы, как назы-
вал отец Арктику,— это бесконечное пространство, на котором
сама природа ставит опыты; надо их только поймать и зареги-
стрировать. Отца увлекали процессы планетарного масштаба.
(Как и Женю Казакова — помощника, ученика и друга отца.)

Планета Земля имеет столь мощный магнитный заслон, что
космические лучи и частицы высоких энергий, летящие от Солнца,
легче всего могут пробить этот заслон в околополюсном простран-
стве. Магнитное поле Земли как бы сортирует поток космиче-
ских частиц, отклоняя их к «макушке Земли», где этот заслон
слабее. И все наблюдения высших слоев атмосферы, исследова-
ния по метеорологии, аэрологии, гляциологии, наблюдения за
атмосферным электричеством, распространением радиоволн
доступнее познать именно на Севере.

Научные наблюдения последних лет установили существен-
ные особенности геомагнитного поля высоких широт. Наблюде-
ния, произведенные Черкасовым и Михаилом Михайловичем
Казаковым еще во время первой экспедиции на плато, как и
последующие наблюдения Черкасова в других высокоширотных
экспедициях, установили несомненно сильнейшую магнитную
аномалию, протянувшуюся узкой полосой на огромном расстоянии
почти через весь Арктический бассейн. И на всем пути этой
гигантской магнитной аномалии, центр которой проходил через
плато, не было ни одной геофизической или магнитной обсерва-
тории, ни одной исследовательской станции.

Вот почему так была необходима научная база на плато.
К тому же были открыты в этом районе вулканические явления,
так заинтересовавшие профессора Кучеринер, что заставили
ее оставить кафедру, которую она возглавляла, и пуститься за
отцом на Крайний Север. Наблюдения Международного геофи-
зического года, которые по особым сигналам: «Алерт» («Будь
готов», «Внимание») — начинались через несколько дней по все-
му земному шару, должны были пройти стороной, намного за-
паднее, минуя Северную магнитную аномалию.

Но... нам повезло! Когда отец говорил с Москвой, мы узнали но-
вость. Черкасову поручалась организация полярной геофизической
станции на плато на время МГГ (Международного геофизиче-
ского года). «Регулярные наблюдения в зоне Северной магнит-
ной аномалии настолько жизненны, необходимость в них так
велика, что полярная геофизическая станция останется, разумеет-
ся, и после МГГ, надолго останется»,— сказал отцу известный уче-
ный из Москвы. Наблюдения должны вестись по единой программе
Международного геофизического года. Но требовались кое-какие
добавочные наблюдения по колебанию земной коры в Арктике и по
изучению особенностей мерзлых отложений и подземных льдов.
Необходимы данные о проникновении в высокие широты теплых
воздушных масс из Тихого океана через Охотское и Берингово
море.

Прощаясь, академик пошутил насчет какого-то сюрприза,
«весьма, весьма приятного» для работников полярной станции.

Шумный у нас в этот день был ужин. Мы развели перед
входом в палатку большой костер. Отец извлек из неприкосно-
венного запаса бутылку шампанского для женщин (меня вклю-
чили в число женщин), а мужчинам поставили «Столичную».
Все сели, по традиции геологов, у костра и чокнулись за геофизи-
ческую полярную станцию на плато. Ура! Ура! Ура! Они опьянели
еще до того, как выпили,— просто от радости.

Отец сразу стал говорить на свою любимую тему — об отста-
вании теории, и как необходимо ее подогнать, и какое значение
58
для теории географии будет иметь Международный геофизичес-
кий год.

Ангелина Ефимовна, выпив стакан шампанского, заявила,
что вина у нас из рук вон плохие и что она предпочитает уж лучше
водку. Выпив водки, профессор Кучеринер почему-то пришла
в дурное настроение и начала задирать отца. Она безапелля-
ционно заявила, что география как наука отживает свой век.
Открывать-де на Земле больше нечего, разве какой-нибудь не-
счастный ледник, и география отныне нужна разве лишь школь-
никам.

Отец выдвинул вперед нижнюю челюсть, взревел и принял
бой. Напрасно мама тихонько дергала его за рукав и убеждала
«не спорить зря». Черкасов произнес уничтожающую речь, явно
адресованную «тупицам и невеждам, которые даже не способны
понять, что география на сегодняшний день самая величайшая
из наук».

— Самая значительная на сегодняшний день — ядерная
физика! — невозмутимо изрекла Ангелина Ефимовна.

— Ах, вот как? А затем?

— А затем химия.

— Чудесно, а затем?

— Биология! Я справедлива.

— О, вы справедливы! Какие же еще науки вы считаете полез-
ными человечеству?

— Геология! Да, геология. Гидрология, климатология, метео-
рология, аэрология...

— О, как мне вас жаль! — разразился отец. (Впервые я
понял выражение: «Его глаза метали молнии».) — Вот уровень
современной профессуры! Позор! Вы где защищали на доктора
наук? Интересно, если исчезнут ледники Антарктиды, скажут
ли вам физика, химия, биология, все ваши «логии», как изме-
нится природа земного шара? Надеюсь, вы не настолько тупы,
чтоб не сообразить, что только география может ответить
на этот сугубо важный вопрос. Если будет принят Женин
проект об изменении климата Земли при помощи кольца, вра-
щающегося вокруг нашей планеты, кто, кроме физической гео-
графии, может предсказать последствия этого изменения
климата?

— Я высчитал...— начал было Женя, оживившийся при
упоминании о его проекте.

— Ничего вы не могли высчитать! Теория географии еще
не отвечает на этот вопрос,— обрезал его отец.— Но только
география может ответить на него, а не физика, не химия, не
биология. Кто мне скажет, почему наступали эпохи великих
оледенений и наступят ли они еще? Почему на Земле получали
широкое распространение то пустыни, то влажные леса и болота?
Не знаем мы этого? Все дело в законах, управляющих развитием
биогеносферы, а они до сих пор еще не познаны. Только прене-
брежением к общим законам физической географии можно
объяснить то, что наука до сих пор не имеет строго доказанной
теории, объясняющей изменение климата. Если бы авторы много-
численных проектов изменения климата на земном шаре знали
теорию физической географии, они бы раньше подумали, надо ли
растопить приполюсные льды...

— Климат Земли станет теплее, только и всего,— пожала
плечами Ангелина Ефимовна. Глаза ее сузились, как у кошки,
она уже злилась.

Конечно, кому понравится, если его обзывают тупицей и
невеждой.

— Вы просто не желаете думать! — фыркнул отец.— Кроме
как ставить градусники вулканам, вы в науке, видимо, ни на
что не способны... Что ты меня дергаешь за рукав, Лиля? А дело
не так просто. Конечно, уничтожение полюсных ледяных шапок
несомненно вызовет значительное потепление... Чему дураки,
неспособные мыслить логически, весьма обрадуются. Затем,
когда уровень мирового океана' повысится на несколько десятков
метров, затопляя города и целые государства, радость их не-
сколько поостынет.

В руслах рек начнет откладываться ил и песок, которые
прежде выносились в океан. Реки обмелеют, течение их замед-
лится, повысится уровень грунтовых вод, появится множество
болот, начнут разрушаться черноземы. На Северную Америку,
Европу и Азию обрушатся страшные ливни. На земном шаре
увеличится облачность...

— Как на Венере! — воскликнул я, пораженный.

— В нашу эпоху средняя температура на земном шаре —
пятнадцать градусов тепла, средняя облачность — пятьдесят
процентов. Когда процент облачности возрастет до шестидесяти,
средняя температура Земли снизится на десять градусов. Осво-
божденная от груза льдов поднимется Антарктида. Имеются
неопровержимые расчеты, доказывающие, что если Антарктида
увеличится до пятисот — шестисот километров в поперечнике,
то над ней возникнет антициклон и средняя годовая температура
понизится на десять градусов. Этого вполне хватит для нового
оледенения. Если бы наш Женя, создавший безусловно блестящий
и вполне выполнимый при уровне современной техники проект...

— Вы считаете, выполнимый? — в полном восторге перебил
Женя.

— ...задумался бы над результатами, которые сулит его
проект, то есть если бы он знал физическую географию, это бы
его избавило от лишней работы, а человечество — от угрозы
нового потопа. В природе так все тесно взаимосвязано, что
изменение одного природного процесса неминуемо ведет к изме-
нению множества других. Очень жаль, что тупицы и невежды
имеют об этом весьма слабое понятие.

— Так что же, не надо добиваться изменения климата на
Земле? — спросила Валя. Она очень внимательно слушала и ни
разу не улыбнулась.

Валя, наверное, с детства привыкла к научным спорам —
отец ее известный в ученых кругах биофизик.

Мой отец органически не выносит, когда его перебивают.
Кажется, этим правом пользуется только Валя. На нее он не
может сердиться, возможно, потому, что Валя и внимания не
обратит, сердится он или нет.

— Изменение климата на Земле,— повернулся к ней сразу
подобревший отец (Валю он не считал ни тупицей, ни невеж-
дой),— вообще изменение природы в самых широких масштабах
есть наш завтрашний день. К сожалению, в канун этого дня со всей
очевидностью ощущается разрыв между техническими возмож-
ностями воздействия на природу и нашими познаниями о том,
как она поведет себя после этого воздействия. Разрыв этот
должен быть ликвидирован в самые короткие сроки, иначе чело-
вечество наживет себе беду. Вот почему сейчас большое значение
имеет наука, которая может взять на себя ответственность за
грядущее преобразование природы,— физическая география. Уди-
вительная слепота! (Или это глупость?) Находятся среди ученых,
даже видных, экземпляры, которые утверждают, что разработка
теоретических проблем физической географии — это «отрыв от
жизни». Я бы их лишил научных званий и чинов и послал подме-
тать улицы, пока не поумнеют!..

— Кто хочет чаю? — перебила мама. Она боялась, что отец
начнет называть имена.

Мама рассказывала, что когда отец выступал на заседании
в геологогеографическом отделении Академии наук, то некоторые
«тупицы» и «невежды» вынуждены были покинуть заседание,
в том числе профессор Барышев, отчим Жени. Председатель
в конце концов лишил отца слова. Ученые шутили, что у папы
есть только одна положительная черта: около двенадцати месяцев
в году он находится в экспедициях. Ему давали различные
клички (вот не знал, что маститые ученые тоже дают друг
другу прозвища, как у нас в школе!): «Неистовый Дима», «Чел-
ленджер», «Бешеный географ».

Я уже не помню, в какой последовательности посыпались
на нас блага. Начну с самого главного: с обещанного сюрприза.

Сюрпризом были разборные дома. Целых три! Один жилой,
на десять человек, и два для полярной станции. Ни у кого во
всей Арктике не было таких домов. Это были прочнейшие, устой-
чивые дома с самой высокой герметичностью. Им не страшны
ни суровые морозы, ни страшные бураны.

Каждый дом собирался из сорока пяти различных деталей.
В жилом доме, площадью 47 квадратных метров, кроме уютных
комнаток, была еще кухня, котельная, кладовая, внутренний
тамбур и — самое интересное — еще наружный тамбур: семи-
метровая вышка. На случай, если нас занесет снегом, можно
выйти через нее. Все три дома были оборудованы центральным
отоплением, а вместо окон круглые иллюминаторы, как на паро-
ходе. И комнаты были похожи на каюты.

Привезли этот «сюрприз» сразу два вертолета. Из одного
выскочил сияющий Ермак, из другого — незнакомый пилот и
человек десять рабочих — целая строительная бригада. Они
установили дома, сделали на плато аэродром, провели «воскрес-
ник» по заготовке топлива и, приветливо распрощавшись с нами,
отбыли в Магадан.

В последующие дни рейсы на плато совершал один Ермак
(иногда с бортмехаником). Он доставил дополнительное обору-
дование, ящики с запасными частями, научную аппаратуру,
массу новейших приборов для научных павильонов, горючее,
дизель для электростанции, специальную одежду — пуховую,
ватную, кожаную, какие-то шелково-пуховые жилеты, резиновые
утепленные сапоги, высокогорные ботинки, хотя теплых вещей
у нас было достаточно. А уж насчет питания — чего только отны-
не у нас не было, вплоть до свежих фруктов и шоколада.

Бехлер даже прослезился, так он был доволен.

— Вот так, Борис Карлович,— сказал ему, улыбаясь, отец,—
вы назначаетесь главным механиком и по совместительству заве-
дующим хозяйством полярной станции. Конечно, с соответствую-
щим повышением оклада — забыл уж на сколько. Ну, они там
высчитают!

Все поздравили Бехлера с повышением. Он благодарил и
улыбался. Куда делся его пессимизм: он почти не ворчал и ходил
такой веселый.

С Ермаком было договорено, что он еще раза два слетает
в Магадан за оставшимся оборудованием, продуктами, подыщет
нам подходящего повара, двух-трех рабочих и останется с вертоле-
том Ми-1 на плато в распоряжении начальника полярной
станции.

Бехлер с нетерпением ждал рабочих и повара, так как до
их прибытия ему приходилось работать за четверых.

Как я уже сказал, комнаты нашего сборного домика походили
на каюты морского корабля. Это первый заметил Ермак. Не это
ли навело его на мысль привезти нам настоящего кока?

Конечно, какой моряк пойдет добровольно на плато, где о
море напоминают лишь редкие морские птицы, бог весть как
залетевшие сюда, в самое сердце гор. Но Ермак, настроившийся
на «настоящего кока», ухитрился где-то его раздобыть.

Из вертолета выскочил маленький вертлявый матросик с со-
вершенно круглым, будто его циркулем вымеряли, лицом, на
котором безмятежно сияли озорные глаза. Матросик держал
в правой руке огромный чемодан, а в левой — старенькую, видав-
шую виды балалайку. Поставив чемодан, матрос осмотрелся,
62
свистнул горестно, узнал в отце начальника и лихо откозырял:
— Бывший кок «Мурманца» Гарри Боцманов прибыл в ваше
распоряжение, товарищ начальник!

Отец внимательно осмотрел кока, сдержанно поздоровался
и пожелал проверить документы. Кок охотно достал из кармана
бушлата кожаное портмоне и протянул отцу справку, где черным
по белому значилось, что Гарри Петрович Боцманов с такого-то
по такое исполнял на «Мурманце» обязанности корабельного
кока и уволился по собственному желанию.

— Что ж, плохо было на корабле? — поинтересовался
отец.

— Очень хорошо, товарищ начальник!

— Так почему же вы уволились?

— Проворовался, гражданин начальник! — правдиво отра-
портовал Гарри Боцманов.

— Что?!

— Так точно, никуда не денешься! Хотели под суд отдать,
но ввиду моей молодости пожалели: решили отправить на плато
для исправления.

— Только вора нам не хватало! — горько посетовал отец.—
Что же вы украли?

— Шоколад.

— Такой сластена?

— Никак нет, терпеть не могу. Просто продавал на частном
рынке из-под полы.

— Гм!.. Ну что ж, у нас продавать некому, живем как при
коммунизме, без купли-продажи. Готовить-то хоть умеешь?

— Природные способности к этому делу. Капитан плакал,
расставаясь, в три ручья. Команда объявила голодовку, не прини-
мая нового кока. Творчески работал, товарищ начальник поляр-
ной станции. Горел!

Отец грустно взглянул на покрасневшего Ермака и ушел.

— Почему вас зовут Гарри? — поинтересовалась Валя.—
Разве вы англичанин?

— На плато, оказывается, и девушки есть!..— ухмыльнулся
кок.— Нет, я не англичанин, я рязанец. Был в кино такой артист
Гарри Пиль. Мама им увлекалась.

При виде кока все приуныли, особенно Бехлер. Но оказалось,
что напрасно. Готовил Гарри действительно хорошо. Только уж
очень был болтлив и врун ужасный. Даже не знаю, с кем его
сравнить — с бароном Мюнхгаузеном или Ионом Тихим, написав-
шим свои знаменитые «Звездные дневники».

Утром Ермак улетел обратно, и я был свидетелем того, как
начальник полярной станции разъяснил пилоту, сколь важна
моральная чистота людей, делающих дело в планетарном
масштабе.

— Я понимаю вас, Дмитрий Николаевич,— горячо уверял
Ермак,— теперь я привезу... У меня есть в Анадыре два брата
на примете — отличные люди! А насчет кока вы не волнуйтесь,
я взял над ним шефство. И вообще он очень хороший человек:
как на балалайке играет! А насчет шоколада — это просто затме-
ние на него нашло. Конь о четырех ногах, да спотыкается.

— Это вы убедили не отдавать его. под суд?

— Ну да, я. Да вы не беспокойтесь.

Ермак сдержал обещание и действительно привез двух эски-
мосов. Вертолет уже стоял минут десять, а они всё выходили:
сначала два брата-близнеца, в кухлянках и фетровых шляпах,
надетых явно по торжественности момента, их мать, старая-
престарая эскимоска в меховых штанах и оленьей кухлянке,
жена одного из братьев, одетая обыкновенно, как одеваются и в
Москве,— в платье и пальто, на голове пуховый платок, и их
дети — я насчитал ровно восемь,— одетые по-эскимосски и по-
русски.

На этот раз отец серьезно разобиделся на Ермака.

— Где я помещу этот детский сад? — гневно спросил он.—
Вы смеетесь надо мной? Вам ничего нельзя поручить. Скажу
откровенно, я был о вас лучшего мнения.

Все стояли растерянные. Кок иа мгновение выглянул из кухни
в белом халате и колпаке, показал белоснежные зубы и скрылся.
Тело у него было словно на пружинах. Братья почувствовали
недоброе и заволновались.

— Товарищ Черкаса, не просим детский сад... Своя яранга
будем строить,— сказал один из братьев.

Как я потом заметил, говорил всегда он, за двоих; другой
близнец только согласно кивал головой.

— Мы и в Магадане не водил в детский сад. Мы же уволи-
лись. Мы навсегда сюда приехал. Хорошее место здесь. Одна-
ко, уже были в этих краях, оленей пасли.

— Вы были здесь? — удивился отец.

— Я был. Охотился на быка. Оленей пасли там, внизу.
Хороший долина есть. Сколько хочешь корма для оленей. В совхозе
работал. Хороший, однако, совхоз. Премии мне давал.

— Почему же вы ушли из этого совхоза? — настороженно
спросил отец.

— Брат за мной приехал. Квартиру в Анадыре получал,
топить не надо, всегда тепло есть. Уговорил меня приехать.
Грузчиками там оба работали в бухте— хорошо было.

— А почему же ушли оттуда, если хорошо? — угрюмо допра-
шивал отец.

— А теперь я уговорил брата. Отличные места здесь! Одна-
ко, лучше Анадыря. И в квартире жарко. Зачем так топить?
На охоту будем здесь ходить. Всегда дичь свежая будет. Оленей
разведем. Рыбу будем ловить. Для себя и для всех вас. Всем
хватит. Богатый край здесь — людей еще не наехал. Ягоду будем
собирать, грибы...
— А на полярной станции будете работать? —.кротко поинте-
ресовался отец, выдвигая вперед нижнюю челюсть.

— Почему не будем? Будем, однако. Что велишь, то и ра-
ботаю. Плотничать умеем, оленей пасти умеем, охотиться умеем,
рыбу ловить умеем. Что еще тебе надо? А жена моя уборщицей
умеет. Она в конторе совхоза убирала. Награда есть. Не отправ-
ляй назад...

Ребята, немного понимавшие по-русски, услышав, что их
могут отправить назад, подняли отчаянный рев. Женщины стояли
неподвижно, как статуи, и грустно смотрели на отца, не пускавше-
го их в рай.

Отец махнул рукой и ушел в магнитный павильон, а эскимосы
стали торопливо выгружать свои вещи. У них оказалось не-
сколько тюков моржовых шкур, которыми они думали крыть
ярангу.

Но только они собрались идти в лес за жердями, как вернул-
ся отец.

— Не надо никакой яранги! -— раздраженно сказал он.— Есть
же утепленная палатка. Борис Карлович, сейчас же освободите
им палатку!..

Бехлер скрепя сердце вытащил из нашей бывшей палатки,
которую он приспособил уже под кладовую, весь скарб. Эски-
мосам палатка очень понравилась, особенно окна и тамбур.

— Однако, светло будет! — восторгались они по-русски и
по-эскимосски.

Моржовые шкуры они развесили по стенам и устлали ими
пол. Получилось очень уютно. От кроватей отказались: «Только
мешать будут», а стол взяли и тут же наполовину укоротили
ему ножки.

— Как цыгане! — бормотал Борис Карлович.

Через два дня Ермак окончательно поселился у нас. Его
поместили в одной комнате с Женей. Они сразу подружились,
и по ночам, когда все уже спали, из их комнаты неслись взрывы
смеха, так что отец вынужден был сделать им замечание.

А на аэродроме стоял новенький, с иголочки, вертолет Ми-1,
предназначенный для научных изысканий.

Глава восьмая

ЕСЛИ БЫ ПАРНИ ВСЕЙ ЗЕМЛИ...

Отец с озабоченным, но сияющим лицом ходил от павильона
к павильону и напевал:

Если бы парни всей Земли
Вместе собраться однажды могли,
Вот было б весело в компании такой
И до грядущего подать рукой...

3 Заказ 2355

65
Все были довольны, веселы и взбудоражены: только что
объявили «алерт»!

Я уже говорил насчет службы «алерт»? Геофизики всего
мира договорились при особенно интересных явлениях природы
действовать одновременно и сообща по сигналу научной тревоги
«алерт», что означает: будь готов — совсем как у пионеров.
Тогда объявлялся специальный мировой интервал (СМИ), и
наблюдения проводились чаще с большей детальностью. Напри-
мер, шары-зонды запускались каждые пять минут. Каждую минуту
фотографировали полярные сияния, беспрерывно регистрировали
изменения магнитного поля и земных токов и так далее.

Для руководства этой работой планетарного масштаба были
созданы четыре центра оповещений. Они собирали нужные для
прогнозов сведения с обсерваторий всего мира и объявляли СМИ.

Главный центр оповещений был в Вашингтоне, остальные
три — в Москве, Париже и Токио. Мы прослушали в кают-ком-
пании обращение знаменитых ученых по радио. Прочли и га-
зеты. Отныне на всех документах, публикациях, посвященных
Международному геофизическому году, на приборах и всяких
инструментах ставилась специальная эмблема — земной шар с
опоясывающей его орбитой спутника. В моей папке хранится
несколько наклеек с этой эмблемой.

Женя говорил, что нашей полярной станции выпало одно из
лучших мест для наблюдений неисследованного, сулящее много
интересного.

Сама природа решила отметить начало МГГ подобающим
образом. Обсерватория в Красной Пахре зафиксировала мощную
вспышку на солнце. Сообщение об этом полетело в Вашингтон.
В обсерватории Сакраменто Пик в США наблюдали еще одну
вспышку на солнце, немного меньшую,— объявили «алерт».

Когда в атмосферу земного шара вторгся мощный поток
невидимых заряженных частиц, изверженных солнцем, и по всей
Европе началось «непрохождение радиоволн», на обоих полю-
сах заполыхали полярные сияния, грозно усилилась ионизация
и тому подобное,— ученые всего мира были уже наготове.

Исследователи космических лучей в Якутии запустили в стра-
тосферу шары-пилоты, астрономы Крымской астрофизической
обсерватории запечатлели на пленку страшные багровые и жел-
тые протуберанцы, над Калифорнией взлетели ракеты с магнит-
ными приборами, в Перуанских Кордильерах специалисты изуча-
ли радиоволны солнца, французы иад антарктической станцией
Дюмон-Дюрвилль засняли кинокамерой сполохи сияний, и все
пятьсот советских станций и обсерваторий и четыре тысячи стан-
ций и обсерваторий, разбросанных по всем материкам, одновре-
менно изучали, фотографировали, регистрировали. У меня дух
захватывало, когда я думал об этом!..

У нас на плато работа, что называется, кипела — я просто
не знал, кому помогать.
Папа и Валя запустили на тридцать километров вверх ра-
диозонд. Я невольно вспомнил, как с мальчишками запускал
на даче в Подмосковье огромного трещавшего змея. Но теперь
было интереснее и, конечно, сложнее. У нас было специальное
оборудование для запуска, приема сигналов и обработки ра-
диозондов, для добычи водорода.

Первый радиозонд ушел ввысь в назначенное время. Валя
ужасно волновалась, достигнет ли радиозонд положенной вы-
соты. Она даже всплакнула от волнения, но радиозонд достиг.
У меня до сих пор стоит в ушах характерный, чирикающий
звук приборов на радиозонде. Валя от радости прыгала, как
девчонка, и поцеловала меня в обе щеки.

А Женю интересовали земные токи. Кстати, наблюдения за
земными токами очень просты: достаточно заземлить два же-
лезных стержня на расстоянии нескольких сот метров и соеди-
нить их электроизмерительным прибором. Стрелка прибора сейчас
же начнет беспорядочно двигаться, указывая на изменение токов
Земли. У нас, конечно, эту запись производили автоматические
приборы в павильоне. Поразительно, что эти токи отражали, как
зеркало, явления, происходящие в сотнях километров от земной
поверхности. Земные токи записывались круглосуточно. Это на-
зывалось служба на секундах.

Между прочим, эта служба на секундах позволила обнару-
жить три высотных ядериых взрыва, которые США провели в
Южной Атлантике на высоте 500 километров. И взрывы-то были
сравнительно небольшой мощности, но оии вызвали быстрые
колебания в земных токах, которые и записали приборы.

Одни любовно изучали планетарные процессы, потому что
любили землю и человечество. А другие в это же самое время
проводили испытания чудовищных водородных бомб. Из того
самого водорода, которым мы наполняли шары-пилоты.

Глава девятая

ССОРА

Впервые я так вплотную столкнулся с миром взрослых. Я был
один среди них мальчишка. Эскимосиков можно не считать,
они были еще совсем маленькие. Им нужны игрушки. А меня уже
интересовали люди. До сих пор я знал их только по книгам и
привык делить людей на плохих и хороших. В романах это было
легко, в жизни оказалось куда сложнее. Кто у нас на полярной
станции плохой и кто хороший?

Разумеется, мама, папа, Валя, Женя, ну, Ангелина Ефимов-
на — хорошие без сомнения. По-моему, и Фома Сергеевич
очень добрый человек. Другое дело Абакумов, который где-то
3*	67
бродил вокруг. Он был явный злодей. А каким считать Гарри,
который проворовался? Конечно, он плохой, ио он мне нравился
своим простодушием и юмором. Он умел смеяться и иад собой и над
обстоятельствами. Гарри казался мне самым интересным че-
ловеком на плато. Я постоянно крутился возле него, и мы
подружились.

Он готовил обед и произносил длиннейшие речи — часа два
кряду! Сидя на ящике, я чистил картошку и со вниманием слушал.
Гдрри делился со мной самыми сокровенными мыслями — уж
такой он был парень.

— Да, Коля, «накормил» меня мой капитан досыта, привет
ему морской и сухопутный. Устроил в такое местечко, где и
тюрьма покажется клубом. Живем, как на планете Сатурн, только
кольца не хватает. Зимой и кольца будут всех цветов радуги.
С корабля я их всегда видел. До чего же мне, братец, неохота
тут жить! Кроме как с тобой, слова сказать не с кем. У научников
вахта по восемнадцать часов! Немножко вздремнут, чуть по-
едят — и порядок. Не споют, не спляшут, не погуляют, как все
люди. Охота так растрачивать жизнь свою! Здесь только один
человек так же скучает и томится, как я... Знаешь кто? Твоя
мама, Лилия Васильевна. Помяни мое слово, укатит она в Москву.
А я здесь сгину. Так мне и надо! Говорили умные люди: не
умеешь — не берись. Я не умею, а берусь. Уж такой уродился.
Никто меня не портил, сам такой. Мне, братец, было еще четыре
года, а я уже воровал у мамы мелочь на мороженое. С шести
лет стал переть у нее на кино, потом на всякие сласти. Никто из
моих братьев, сестер не воровал, и в роду у нас воров не было.
А я вот не могу. Как где плохо лежит, душа моя не терпит. Уж как
меня батька порол, до крови,— ие помогало. А здесь бери сам что
хочешь. Вот место, будь оио проклято! Стоит похвалить чью
вещь — научники сами дарят. А ешь, сколько утроба примет. Да я
не жадный...

Как вспомню наш кубрик, как мы отплясывали после вахты —
эх!.. А здесь балалайка моя так и стоит на миноре... А ночами
сны вижу: надраенные палубы, каких-то попугаев на рее, будто
дразнят меня: «Дур-рак, дур-рак!» Ох, охмурил меня капитан!
Подарил на память книгу «Моби Дик, или Белый кит». Читаю
ее, а потом не сплю всю ночь. Такая жуть на меня нападает,
хоть буди механика! Скорблю и тоскую по морю, по «Мурманцу»,
по своему камбузу, по ребятам... Какие я им пельмени делал
по-сибирски!

И черт меня дернул воровать этот проклятый шоколад! На
что он мне дался? Эх, Коля, мало меня батька порол, надо
было больше! В жизни не буду теперь воровать! И фамилия у меня
морская, а я ее опозорил. Хочешь, я тебя угощу? — И он мигом
саморучно сбивал мне гоголь-моголь.

На раскаленной плите весело кипели и бурлили всякие ку-
шанья, а сам повар был погружен в мрачную меланхолию. На
68
него еще почему-то угнетающе действовала книга «Моби Дик,
или Белый кит». Ему казалось, что в прощальном подарке ка-
питана был тайный смысл, но сколько он ни читал, никак не мог
постигнуть его.

Мне нравилось на плато. Напрасно я так боялся Арктики.
Правда, впереди еще предстояла долгая полярная ночь, но чем
будет темнее, тем ярче полярные сияния.

И самое главное — я видел настоящий вулкан, хотя он и не
действовал. Может, еще будут извержения? Из кратера, когда
спустишься поглубже, пахнет тухлым яйцом — из недр земли
пробиваются газы.

Недели две мы ежедневно вылетали к вулкану на вертоле-
те: Ермак, Ангелина Ефимовна, папа и я. Больше всех радо-
вались профессор Кучеринер и я. Ангелина Ефимовна сверкала
белками глаз и говорила: «Какая великолепная сохранность
вулканических продуктов!» Она была убеждена, что в этой мест-
ности должны быть термальные источники (теплые ключи) вулка-
нического происхождения. И всех просила искать эти горячие
источники. Ермак несколько раз один летал над горами, смотрел,
не поднимается ли где пар.

Ермак сразу проникся интересами экспедиции. Он готов был
каждому помогать, особенно Вале Герасимовой.

Мама вела геологическую съемку местности, ей помогал Бех-
лер: таскал за ней рюкзак с камнями и молотки.

Я рассказал папе, как тоскует кок, и он, чтобы немного раз-
влечь Гарри, велел Бехлеру и эскимоске иногда заменять его
на камбузе. А Гарри пусть походит на геологическую съемку.

И вот мы отправились втроем: мама, Гарри и я.

Погода была жаркая, и как пряно и горячо пахло травами
и раскаленными камнями. Мы шли гуськом по склону горы едва
заметной звериной тропой. Скоро спустились к какой-то речонке,
притоку Ыйдыги. Гарри, по обыкновению, что-то врал, мама
смеялась.

Она была в желтом сарафане с короткой кофточкой, в сан-
далиях, в соломенной шляпке и выглядела как молоденькая
девушка — чуть старше Вали... Она держала себя так просто, что
Гарри совсем перестал дичиться и сплясал «яблочко». Мама
хохотала до слез, потому что Гарри, по ее словам, был похож на
чертенка из какой-то там коробки. А потом мы с Гарри стали
просить ее что-нибудь спеть или сыграть. Здесь, внизу, было
прохладнее, в прибрежных кустах щебетали, звенели и щелкали
птицы, песок был влажный, желтый и такой чистый, какого я
никогда не видел в жизни. На нем были следы ветра и лап
зверюшек — человек здесь еще не ходил!

Мы побросали рюкзаки, разулись, немножко побродили по
ледяной воде, и мама стала нам «представлять», как с восторгом
сказал Гарри. У него вся хандра прошла, так он радовался, а
мама... Если ей чего не хватало на плато, так прежде всего восхи-
щенных зрителей.
Мама и пела, и читала монологи. У иас от восторга мурашки
по спине пошли. Мы так ей аплодировали, что отбили себе ладони.
Когда мама прочла монолог умирающего Сирано де Бержерака,
Гарри прослезился. Я тоже чуть не заплакал.

Мы все трое настолько увлеклись представлением, что
спохватились, когда было пора идти домой. Тогда мы наскоро
сняли ближайший разрез.

Гарри еще несколько раз ходил с нами, и каждый раз мама
доставляла нам удовольствие. А потом она решила порадовать
всех работников полярной станции и выступила в кают-компании
с чтением Толстого. Она читала наизусть...

Женя поцеловал маме руку и сказал: «Вы большая артистка,
Лилия Васильевна! Вам ие жаль вашего таланта?» Ангелина
Ефимовна тоже поздравила ее с «настоящим» успехом и про-
бормотала: «Талант, конечно, так пропадает... напрасно... Эт-то
страшно!»

Все разошлись по своим комнатам под огромным впечатле-
нием. Я это видел и был горд за маму.

Но в результате театрального «рецидива» мама сильно за-
пустила геологическую съемку местности, и Ангелина Ефимовна
вынуждена была на время оставить свой вулкан и помочь маме за-
кончить эту съемку. Мама была не слишком-то этим довольна, так
как профессор Кучеринер очень строгая, сама работала до упаду
и от мамы тоже этого требовала.

Кончилось их сотрудничество плохо: они поссорились!.. Про-
изошло это в кают-компании после ужина, в присутствии всех
сотрудников станции. Имеио после этой ссоры маме опротивело
плато не хуже, чем горемыке Гарри. Особенно ее обидело, что
папа ие вступился за иее. А профессор Кучеринер умеет уничто-
жить словом.

Вот как это произошло.

Оии разложили на обеденном столе полевую карту и стали
наносить на нее места находок. Но мамины находки — из ее
рюкзака — все перепутались. Дело в том, что если смешать
образцы в сумке или рассовать по карманам жакета, то это
губит весь сбор. Маме казалось, что она запомнит, где что
лежит, а на самом деле образцы при ходьбе перетирались, а
некоторые камни были так похожи друг на друга, что и не
отличишь.

Ангелина Ефимовна нумеровала каждый камешек сразу на
месте, выписывала ему «паспорт» с номером, датой и местом
находки. Мало того, она любовно завертывала его сначала в тон-
кую бумагу, укутывала, как птенчика, слоем ваты или пакли, а
потом уже заворачивала. И тут же заносила в записную книжку
номера образцов, описание и зарисовку обнажений, какая поро-
да и тому подобное. Чем подробнее запись, тем лучше для
науки.

А у мамы постоянно перемешивались образцы. И в тот ве-
чер она, вся красная, вынимала образцы, а профессор Кучери-
нер с раздувающимися ноздрями, как удав на кролика, смотрела
на маму, пока у нее не затряслись руки.

— Чем так работать...— грозно начала Ангелина Ефимовна,—
лучше вернуться в театр!..

Когда я виноват и меня разносят, я всегда помалкиваю, но
мама не промолчала — и зря!

— А это не ваше дело,— обрезала мама, подразумевая театр.

Ангелина Ефимовна была заместителем начальника полярной
станции и приняла это как покушение на авторитет заместителя.

— Я вам делаю замечание, так как вы не в первый раз
портите образцы,— строго произнесла она,— и вы будьте добры
принять это замечание к сведению.

Папа закурил папиросу и, развернув газету, уселся в кресло
поудобнее, показывая всем своим видом, что он безусловно на
стороне Ангелины Ефимовны. Мама умоляюще взглянула в его
сторону и, поняв, что вмешиваться он не собирается, сделала
забавную гримаску, которая показалась Ангелине Ефимовне
издевкой над ее замечанием. Тем более что Гарри, с интересом
наблюдавший за ними, невольно хихикнул. Правда, в следующую
минуту он под строгим взглядом Вали Герасимовой сразу уткнул-
ся в своего «Белого кита».

— Нет ничего хуже для исследовательского коллектива...—
произнесла профессор как-то в нос,— как бездарный, никчемный
работник.

— Это я бездарная? — искренне удивилась мама.

— А разве нет?

Мама только пожала плечами: она с детства привыкла, что
все восхищаются ее одаренностью.

Ангелина Ефимовна так рассердилась, что даже коичик но-
са ее побелел.

— Я не могу отделаться от мысли,— почти спокойно отче-
канила она,— что вы просто играете роль геолога, роль
смелой женщины-полярницы, вроде Жюльетты Жан, погибшей
вместе с Русановым в Ледовитом океане. Это некрасиво, Ли-
лия Васильевна! Достаточно сравнить вас с Валюшей. Валя,
несмотря на юность, живет в науке, а вы... играете роль
ученой женщины, да еще любуетесь собой!..

Вот какого мнения была профессор Кучеринер о моей матери.

Все подавленно молчали.

— Какая ерунда! — громко сказала мама, но в голосе ее
была растерянность, она сильно побледнела.

Уязвленной она чувствовала себя в этот миг и одинокой.
Я подошел к ней, но она меня даже не заметила.

— Ангелина Ефимовна...— начал было отец, скомкав газету,
но мы так и не узнали, что он хотел сказать.

Ангелину Ефимовну же занесло.

— Охотно верю, что ваша жена талантливая актриса,—
сразу повернулась она к отцу,— но геолог она плохой, и вы это
сами прекрасно знаете. Так зачем же браться за науку?.. Подо-
ждите, не перебивайте меня, Дмитрий Николаевич... Вас умиляет,
что ваша жена ради вас оставила театр, славу, Москву и стала
помощницей и другом.. Но что в этом хорошего? В театре она
была на своем месте, а здесь? Смешно! Кому это нужно, чтобы
хорошая артистка стала плохим геологом? Кому? Вам? Не думаю!
Самой Лилии Васильевне — еще меньше. Недаром она работает
спустя рукава. Научному учреждению, в котором оиа имеет несчас-
тье состоять на должности? Тоже нет. Кому же? Для чего она,
собственно, ездит за вами? Как турист или как преданная жена?
На полярной станции сейчас позарез .необходим знающий и
добросовестный геолог. И я бы н и к о г д а не позволила делать
другому мою работу. Ах, как это недобросовестно!

Тут мама швырнула остатки образцов на пол и ушла к себе,
а профессор Кучеринер с дрожащими губами (она уже раскаи-
валась в своей горячности) стала заполнять полевую карту.
Папе — я это видел — очень хотелось пойти за мамой и успо-
коить ее, но он, наверное, постеснялся товарищей и, сопя, снова
взялся за газету. Все стали потихоньку расходиться.

Когда я зашел в нашу комнату, мама лежала ничком на
постели и плакала. Но потом она вспомнила, что от слез бывают
морщины, и сразу вскочила. Мама умылась настоем каких-то
трав, помазала лицо брусникой и яйцом — это называлось «мас-
ка» — и легла на спину, пока яйцо впитается в кожу.

— Моя мать права... Еще год-другой в этих условиях, и я
превращусь в старуху, как эта Ангелина Ефимовна. О, ведьма!
И все на ее стороне. Коля! Скорей включи радио!

Мама боялась, как бы опять не заплакать. Я поспешно вклю-
чил. Передавали «Театр у микрофона».

— Новые пьесы, новые имена,— произнесла мама сокрушен-
но.— Я была сумасшедшей... Что я сделала с собой, со своим
талантом? Любовь... Разве он способен это оценить? Да он
Валю, эту ничтожную девчонку, ценит больше меня. Даже не
вступился... И сейчас не идет. Ну что ж... Я знаю, что мне
делать.

Она решительно взяла бумагу и быстро набросала текст те-
леграммы. Яйцо иа ее лице засохло и действительно стало по-
хоже иа маску — желтую, сморщенную, чужую.

— Умойся, мама,— тихо попросил я.

Она умылась, переоделась и сама отнесла телеграмму Жене
с просьбой передать ее по радио в Москву.

Женя молча взял лист и пошел в павильон, где была радио-
рубка. Я поплелся за ним. Я успел прочесть, кому эта телеграм-
ма: режиссеру Гамон-Гамане.
Глава десятая

МАМА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В МОСКВУ,
А МЫ СТРОИМ ДОМ НА ЛЕДНИКЕ

Мама уехала в Москву. Она возвратилась в театр. Это было
ее призвание, и никто не удивился. Отец ее не отговаривал, ио
был подавлен и, против обыкновения, как-то тих и кроток, хотя
к нему кротость уж совсем не подходила. И не выдвигал вперед
нижнюю челюсть.

Накануне отъезда папа с мамой проговорили всю ночь. Они
совсем не ложились спать, бродили под полуночным солнцем
возле озера, а «старики» больше обычного шевелились, шепта-
лись, наклонялись друг к другу, пока их не скрыл туман.

Я ждал их, ждал — мне ведь тоже хотелось поговорить с
мамой перед разлукой,— да так и уснул в одежде на маминой
постели. Потом они пришли и стали есть какую-то еду, греметь
посудой, и никто не поругал меня, что я лежу в башмаках на
постели.

Сквозь сон я услышал, как мама сказала:

— Это страшно! Двадцать лет жизни, выброшенной неиз-
вестно на что... Судьба Селиверстова не дает мне покоя. Да, я
испугалась! Очнуться когда-нибудь, как он, прожив уже пол-
века. Но я бы не могла после этого ходить и блаженно улыбаться.
Ты слышал, как его прозвал Коленька? Рип ван Винкль. Очень
развитой мальчик! Я оставляю тебе самое дорогое, что у меня
есть в жизни,— Коленьку! Почему ты все молчишь? Мы расстаем-
ся всего лишь на два года. Дима! Скажи что-нибудь... Знаешь,
очень вкусные эти консервы «персики». Я положу тебе еще?..
Потом, на этот раз очень неудачный коллектив! Ты еще с ними
хватишь горя зимой. Одна Ангелина Ефимовна чего стоит! Старая
ведьма!.. А эта Валя — ломака. Корчит из себя невесть что. Не-
красивая, а держит себя как красавица!

— Не трогай коллектив! — сморщившись, словно у него бо-
лели зубы, приказал отец.— Ты совсем не можешь уживаться
с женщинами.

— Зато ты можешь! Я знаю, ты о них другого мнения.
Но я еще никогда не ошибалась в людях. У меня очень развита
интуиция. Оии просто ие уважают меня, ни во что не ставят.
Я привыкла к другому отношению. Помнишь, когда мы плавали на
ледоколе? Там было иначе. Все меня любили. А эти... Не всякая
женщина оставит Москву, удобства, родную мать, наконец, и
станет полярником, исследователем. Да, не всякая. Почему же
они... Но это неважно! Помни, я тебя люблю. Поцелуй меня,
Дима. Почему ты молчишь, я спрашиваю? Ты должен понять:
у меня талант. Режиссер Гамон-Гамана сказал... О чем ты
думаешь?

— Я думаю, хватит ли для искусства только таланта или
должно быть еще сверх этого?
Им было не до меня, и я снова уснул. Потом я пррсиулся
опять. Мама громко плакала, а отец с потемневшим лицом не-
ловко обнимал ее за плечи и повторял:

— Тише, Лиля, ты разбудишь людей!

Утром рано Ермак подготовил вертолет. Мама, невыспавшая-
ся, бледная, хмурая, сдержанно попрощалась со всеми.

Отец с рюкзаком, набитым продуктами, со свернутым спальным
мешком и ружьем за широкой спиной тоже сел в вертолет. Ермак
должен был по пути подбросить его дня на три на ледник для
гляциологических наблюдений.

Мелькнуло мамино взволнованное лицо, на моих щеках не
высохли еще ее слезы (или мои?), а вертолет уже взмыл и
медленно-медленно поплыл над плато, над озером, чуть ие задел
«стариков» и, перевалив за снежный хребет, скрылся из глаз.

Ангелина Ефимовна, как заместитель начальника полярной
станции, отдала несколько распоряжений эскимосам и Бехлеру и
подошла ко мне:

— Коля, пойдешь со мной на озеро?

— Анализы будем делать? — Я незаметно вытер слезы.

— Да, возьмем пробы! Ты поможешь мне. Кого бы еще
взять нам в помощь? Пойди позови Фому Сергеевича.

И мы пошли втроем брать пробы.

Ко мне на полярной станции хорошо относились. Грустить
не дали. Я был желанный гость и в геомагнитном павильоне у
Жени, и на метеорологической площадке у Вали Герасимовой,
и в камбузе у веселого Гарри, и на вертолете у Ермака, и в по-
ходах. Я каждому помогал, чем мог. Людей не хватало, и думаю,
что моя помощь была не лишней. Часто я заходил к эскимосам.
Встречали меня там с редким радушием, словно я был им род-
ня. Кроме матери, старой эскимоски, все неплохо говорили по-
русски.

Братья-близнецы Емрон и Емрыкай рассказывали про свои
странствия по Северу. С ними приключались самые странные
вещи и в тундре, и на море, и в горах. Жена Емрыкая (мы все звали
его по фамилии: Кэулькут) — молодая, энергичная и веселая
эскимоска Мария (почему ее назвали русским именем, она не
знала, так как рано потеряла родителей) — тоже работала на по-
лярной станции, исполняя обязанности уборщицы, а также по-
могала коку. Вообще семья эскимосов оказалась очень полез-
ной для станции. Они полностью избавили научных сотрудников
от всякого рода дежурств и авралов. Кроме того, удивительно
быстро освоившись с местностью, они служили сотрудникам не-
изменными проводниками. И — отличные охотники и рыболовы —
снабжали кока свежим мясом и рыбой.

Мария часто рассказывала мие и своим восьмерым детям
(мал мала меньше) эскимосские предания и легенды. Я им тоже
74
много рассказывал. Самое большое удовольствие им доставляли
рассказы о Москве, о высотных домах, выставке, театрах, пло-
щадях и особенно о метро. Про метро они могли слушать без
конца, умирая от смеха.

Насмеявшись досыта, Кэулькут говорил: «Однако, зачем че-
ловеку ходить под землей, когда можно передвигаться по земле?»

Я растолковывал им, как мог. Узиав о перенаселенности
столицы, о том, что у многих ежедневная дорога на работу и
домой занимает до трех часов, эскимосы еще более удивлялись:
«Однако, зачем столько людей съехалось в одно место, разве
больше земли нет? Ехали бы сюда. Как здесь хорошо!»

Иногда оии вспоминали те города, где им довелось пожить
(в окружном центре Анадыре, в Магадане), и хохотали до слез.
Особенно смешным им казалось, что люди стоят в очереди за...
рыбой, когда можно самому наловить сколько хочешь и еще
впрок. Города им явно ие понравились.

Утепленную палатку они обшили моржовыми и оленьими
шкурами, пол застелили мехами. Мы все садились прямо на
пол, вокруг низкого стола, и обедали. Иногда они брали обед
у кока, но чаще предпочитали готовить сами национальные свои
блюда. Без рыбы эскимосы и жить ие могли. Впоследствии оии
развели оленей. Однажды я рассказал Кэулькуту, как видел здесь
человека и что мне никто не поверил.

Кэулькут неодобрительно покачал головой:

— Ай-ай-ай, как нехорошо! Почему не поверили? Зачем врать
будешь? Живет в этих краях недобрый человек, я его видел тоже.

Я так и подпрыгнул:

— Вы видели? Кэулькут, пожалуйста, расскажите — когда,
где?

— Однако, расскажу, пожалуй. Чего так беспокоишься? Мы
пасли совхозных оленей по ту сторону ледника. Там хорошие
пастбища есть. К нам пришел человек. Не старый, ие молодой.
Большая черная борода есть. Ружье есть. Мешок большой есть.
Вынимал из мешка шкуры песца. Однако, хорошие шкуры! Муки
за них просил, табаку, рубахи старой, семян.

— Каких семяи? — удивился я.

— Всяких. Мы посылали за семенами в Магадан. Отдали ему.
И ситца для рубахи привезли. Мать ему пошила. Кухлянку ему
еще менял, унты менял — много чего...

У меня дыхание захватило:

— Кэулькут, но почему вы думаете, что он недобрый
человек?

— Однако, недобрый! Жил с нами месяц, пока семена доста-
вал, от летчика прятался. Просил не говорить, что он в горах есть.

— И вы не сказали?

— Нет. Человек просил. Зачем говорить? И ты не говори.
Кому вреда делал? Никому. Один живет. Семяи просил... Пар-
ник, что ли, хочет делать, как в совхозе?
Я долго молчал, медленно приходя в себя.

— Каких же семян? — повторил я вопрос.

— Рожь просил, огурец просил, картошка, лук, морковь —
всяких, побольше. Сказал, и на следующее лето придет. Песца
менять будет. Однако, охотник хороший. Просил опять товар
привозить. Только мы на другой год в Анадырь уехали...

— Кэулькут, можно отцу сказать?

— Однако, не говори! Еще милицию вызовет отец твой. Зачем
говорить? Его уже нет здесь.

— Но я видел!

— Когда только приехал. А теперь он увидел русские и ушел
подальше. Эскимосу верит, русскому, однако, нет. Он далеко
теперь. Ты его не бойся.

— Значит, нельзя папе сказать?

— Нельзя! Другой раз тебе говорить ничего не буду, если
язык болтать...

— Я не скажу, Кэулькут!

И я ие сказал.

...Полярный день кончался. Солнце впервые закатилось за
горизонт. Быстро-быстро начал укорачиваться день. Все чаще
выпадал дождь пополам со снегом. «Старики» возле озера всегда
были окутаны туманом. Дул ветер, сырой и холодный. Только
вода в озере оставалась теплой, как летом: на дне его били
термальные источники.

Отец собрал всех в кают-компании и объявил, что на ледни-
ке необходимо построить дом для гляциологических наблюдений.

— Раз в неделю я буду отправляться туда, чтобы сменить
ленты на самописцах. И по месяцу жить там каждое время года.

— Четыре месяца в году! — грустно сказала Валя.— Мне тоже
придется? Метеорологические наблюдения на льду... А весной
актинометрические?

— Я сам их буду вести за себя и за вас. Метеостанцию на
плато нельзя оставлять ни на день! Так вот, придется устроить
аврал. А когда закончим с домом...— отец повернулся к Жене,—
поищем могилу твоего отца. Если крест землепроходцев цел,
то отыщем скоро.

— Спасибо, Дмитрий Николаевич! — воскликнул Женя про-
сияв.

Валя тоже обрадовалась — за него.

На аврал прибыли все, кроме Ангелины Ефимовны, на ко-
торую возложили наблюдения по станции, бабушки-эскимоски и
ее восьмерых внучат. Накануне Ермак с помощью братьев Кэуль-
кут навозил туда леса и всяких строительных материалов.

Необыкновенно величественный вид был с этого ледника!
Выйдя из вертолета, мы долго стояли молча и смотрели на все
четыре стороны.

Как раз ветер разорвал сплошную пелену облаков и разогнал
их по небу. В прозрачной, фиалкового оттеика синеве засияло
неяркое северное солнце. Косые лучи его коснулись вечных снегов
на вершинах гор и превратили их в серебро. Тысячекратно
сверкнули в гранитных утесах, высившихся отвесной стеной го-
ловокружительной — на тысячи метр'ов — высоты. Зажгли целый
пожар в зарослях багряной и красной карликовой березки иа
горных склонах. Скользнули по вершинам редких лиственниц
в синеющих долинах. Отразились в далекой Ыйдыге, то проби-
вающей себе путь среди высоких серых, подобных столбам утесов
трапов, то свободно разливающейся по долине. А ледник, на
котором мы стояли, засверкал таким ослепительным голубоватым
пламенем, что все невольно сощурили глаза и кое-кто полез
в карман за очками.

— А где же наше плато? — спросил я, отчаявшись найти его
взглядом.

— Его отсюда не видно,— сказал Ермак.— Шестьдесят кило-
метров расстояние!..

— Нет, видно,— живо возразил отец.— Вон в той стороне,
на восток... Высокое плато!

Но сколько мы ни смотрели, не увидели. У отца редкое
зрение.

— Пора приниматься за работу,— сказал отец и пошел вы-
бирать место для гляциологической станции.

На леднике стояли ящики с кирпичами для печи, с. глиной,
с песком, лежали бревна, доски, фанера, кули с паклей, войло-
ком, опилками, всякий плотницкий инструмент.

Работа началась с вырубки котлована под фундамент стан-
ции. Мужчины долбили кирками и ломами лед, а женщины
(и я с ними) лопатами отбрасывали его в сторону.

Погода была хорошая, работа так и кипела. Несмотря на
ветер, мне было так жарко, что я даже вспотел в своей ватной
телогрейке. Каждые два часа мы делали перерыв, чтобы закусить
и выкурить по папироске — конечно, тому, кто курил. Вырубив
котлован, мы установили каркас дома и обшили его досками —•
сначала с наветренной стороны, чтобы не так дуло. Сразу стало
легче работать.

Сначала распоряжался Черкасов, но потом, как-то само собой,
«команда парадом» перешла к Бехлеру. Он больше отца пони-
мал в строительстве и вообще у него были золотые руки.
Он к тому же и печник оказался замечательный. Сам лично (Же-
ня и Валя у него были как подручные) он сложил печь-шведку,
которая разделила единственную комнату на две части. Несмотря
на протесты отца (он боялся, что будет плохая тяга), Бехлер
пристроил к печи еще и лежанку.

— Знаете, как будет приятно в трескучий мороз посидеть
на этой лежанке,— сказал он.— Не раз вспомянете меня добрым
словом!

Пока Бехлер, Женя и Валя трудились над печкой, мы обтя-
нули дом рубероидом, зашили планками. Подпол и потолочное
перекрытие засыпали опилками, заполнили паклей, застелили
войлоком, обложили толем. Стены тоже в середине заполнили
опилками и паклей и, чтобы было еще теплее, обили изнутри
фанерой. Односкатную крышу обтянули толем. Никогда не думал,
что так интересно строить дом!

Три дня мы его строили, да еще два дня вели всякие отделоч-
ные работы, мастерили мебель, убирались. Ночевать улетали до-
мой иа плато.

Домик получился замечательный! Мы к нему и тамбур приде-
лали для хранения угля и продовольствия. К всеобщему
веселью, Бехлер, закончив печь, сделал в тамбуре санузел. Этим
санузлом он так гордился, что смущенный отец вынужден был
крепко пожать ему руку и особо тепло поблагодарить.

Последний раз мы завтракали у пылающей печи. Тяга была
великолепной — напрасно отец волновался,— в трубе так и гу-
дело. Печь быстро нагрелась, приятно запахло тесом.

Уплетая бутерброды, которые нам наготовил кок, и запивая
их горячим кофе из термоса, мы то и дело подкладывали в
печь щепки и стружки. Бехлер буквально сиял. Мы его поздрав-
ляли. Сияя, он кланялся нам, как эстрадный артист. У Бехлера
за эту неделю отросла изрядная борода — некогда было побрить-
ся,— и все нашли, что она ему очень идет.

— Полярникам вообще пристало ходить с бородами! —
воскликнул Женя Казаков.

Вдруг на нас напало веселье. Мы беспрерывно смеялись и
болтали все разом, как ребятишки. Каждый острил как умел —
хорошо или плохо, все равно хохотали до слез.

Эскимосы, хотя и не всё понимали, тоже улыбались, глядя
на нас.

— Давно так не смеялся! — сказал отец, вытирая слезы.—
Должно быть, очень весело мне будет жить одному в этом доме...
Хорошая примета! — И отец громко рассмеялся.

Но смех почему-то уже прошел, и все только улыбнулись из
вежливости и стали собираться домой.

В последующие дии на гляциологическую станцию вылетали
несколько раз отец и Бехлер. Перевезли туда приборы, постель,
книги, кое-какую посуду и утварь. Бехлер даже занавески там
повесил и картину, которую по его настоянию выбрал отец.

А день становился все короче и короче: надвигалась великая
полярная ночь.

Глава одиннадцатая

КРЕСТ ЗЕМЛЕПРОХОДЦЕВ

Поиски могилы Михаила Михайловича Казакова отец назна-
чил на последнюю неделю сентября.
Накануне мы допоздна засиделись в кают-компании. Отец
расположился в удобном кресле, сделанном руками Бехлера,
вытянув свои длинные ноги и целиком углубившись в чтение.
Лицо его было покойно и красиво. Он отдыхал.

Ермак мастерил в углу игрушки для детей Кэулькута. Ои
всегда им что-нибудь дарил: сласти или игрушки. Иногда он
поглядывал на Валю, но не подходил к ней.

Вообще у нас сразу образовалась такая традиция: являть-
ся к ужииу в кают-компанию, как в гости или в театр. Отец
сам первый подавал пример, надевая лучший костюм, свежую
сорочку, красивый галстук. Это правило по возможности соблюда-
лось и зимой — долгой полярной ночью. Я несколько раз наблюдал
впоследствии, как в буран Валя, еле добравшись (и то при
помощи Жени, отца или Бехлера) с метеоплощадки, почти за-
дохнувшаяся от ветра и снега, отойдя немного, переодевалась,
причесывалась и пудрилась.

Валя и наш кок Гарри играли в шахматы, а Женя и Борис
Карлович «болели» возле них. Валя только что поставила шах
и мат Жене, после чего он охотно уступил место коку. Судя по
его лукавой улыбке, Женя был уверен, что и кока постигнет
та же учесть. Валя еще в университете слыла искусной шахма-
тисткой.

Ангелина Ефимовна, загоревшая в поздоровевшая (она уже
не казалась мне похожей на гусыню), о чем-то вполголоса
беседовала с Селиверстовым. На ней было хорошо сшитое синее
шерстяное платье, на плечах мех. Валя тоже к вечеру принаря-
дилась. Ей очень шло спортивного вида полосатое платье с
белым воротником и манжетами.

В тот вечер погода была хорошая, настроение у всех —
тоже. Мне одному что-то было не по себе. Я пристроился возле
приемника и, настроив его иа Москву, пригорюнившись, слушал
концерт Чайковского. Я думал о маме (где она сейчас, чем
занята?), о милой своей бабушке, об одноклассниках. Уже начался
учебный год... Все научные работники предложили свои услуги
по моему обучению, но отец отказался наотрез, заявив, что сам
подготовит меня за седьмой класс.

Мы уже приступили к занятиям. Отец построил их по методу
заочного обучения: он никогда мне ничего не объяснял предва-
рительно, как это делается в школе, я должен был сам, без
всяких объяснений, учить уроки по учебнику.

— Там же все ясно написано, вот и занимайся! — сказал мне
отец.— Если что не поймешь, зови меня.

Я консультировался у него только по алгебре (и то предпо-
читал спросить у Жени), с остальными предметами справлял-
ся. Спрашивал ои требовательно и жестко. Так он принимал за-
четы у студентов. Никогда в школе я так не занимался. Не то
чтобы я боялся отца, но я стеснялся при нем не знать.
Кажется, умер бы со стыда, если бы не выучил урока. Я серьезно
уверен, что ни одного мальчишку не учили таким варварским
методом: экстерном, самоучкой, будто я был взрослый студент-
заочник! Я поражаюсь, почему никто на полярной станции этому
не удивлялся, как будто так и надо.

Ну что ж, я сумел! Интересно, сумели бы мальчишки из
нашего класса? Им-то по сто раз объясняли учителя, а дома —
родители.

Я усаживался с утра за стол в нашей уютной комнате, которую
обставила еще мама, раскрывал, например, геометрию, брал в руки
карандаш и бумагу и принимался разбираться в новой теореме.
Сначала раз прочту — не понял. Читаю и одновременно делаю
чертеж — начинает проясняться. Еще раз читаю — ага, понял.
Тогда закрываю учебник и начинаю доказывать теорему. За-
пнулся — заглядываю в учебник. Как я мог забыть, это же
просто!.. Еще раз иа всякий случай читаю теорему. Ясно и
понятно. Откладываю книгу, беру чистый лист бумаги и уже без
«подсказки» доказываю теорему от начала до конца.

Меня пленяла логика развития доказательств. Никогда я так
не любил геометрию, как теперь, когда сам изо дня в день постигал
ее.

Грамматика давалась труднее, иногда даже приходилось обра-
щаться к Вале. Но я всегда это делал так, чтобы не знал
отец. Боялся, что он спросит, почему я не обратился за разъ-
яснением к нему.

...Отец опустил книгу иа колени и заговорил. Все обернулись
к нему. Валя, только что обыгравшая кока (он покраснел, как
помидор, и надулся), спокойно уложила шахматы в ящик и
пересела поближе к отцу. Болельщики последовали за ней.

— Сейчас я перечитывал Горбатова, его «Обыкновенную
Арктику»...— сказал отец.— До чего хорошо! Какое проникнове-
ние в жизнь Севера, в психологию его людей... Меня поразило
одно место. Если разрешите, я его прочту.

Отец отметил это место синим карандашом, и я потом пере-
писал его в дневник.

Вот что он прочел:

— «Нет больше старой Арктики, страшной, цинготной, бре-
довой, с волчьими законами, драмами на зимовках, испуган-
ными выстрелами, глухими убийствами в ночи, с безумием оди-
ночества, с одинокой гибелью среди белого безмолвия пустыни,
с мрачным произволом торговца, с пьяными оргиями на факто-
риях, с издевательствами иад беспомощными мирными чукча-
ми, с грабежом, насилием, бездельем, одурением и отуплением,—
нет этой страшной, трижды проклятой старой Арктики! Нет
ее — уничтожили! Очень хорошо! Отлично!»

Отец прочел этот отрывок целиком, заметно побледнев (Женя
почему-то смотрел на него с ужасом). Дальше он цитировал
только выдержки.

— «Этот Карпухин с Полыньи,— размышлял я,— этот послед-
ний не выкуренный из норы хищник... Последний ли? Вот он
сидит, сгорбившийся, жалкий. Потому что его поймали,—
съежился. А вчера?.. Как он попал в Полынью, этот Карпухин?
Его загнали сюда, как загоняют охотники волка. Ои убегал,
петляя и волоча подстреленную ногу. По этим путаным следам-
стежкам можно прочитать его историю. Кем он был раньше?..
Он снова отступает, бежит, ищет берлоги, где спрятаться.
Теперь его путь лежит на Север. На Чукотке он обретает желез-
ную берлогу. Отлеживается. Зализывает раиы».

Отец помолчал, ни на кого не глядя, снова поднял книгу.

— Только одну еще выдержку... «За годы странствований этот
человек... научился ладить с суровой природой Севера. Он при-
способился к ней, отказался от многих потребностей; он согла-
шался жить в грязной землянке, занесенной снегом по крышу,
ои умел выждать пургу, вырыв в снегу яму для себя и собак,
научился терпеливо делать пешие переходы, голодать, мерзнуть,
болеть, жить в грязи и лишениях. Если это и была «романти-
ка», то «романтика» отчаяния и приспособления. Если это и
была жизнь, то жизнь хищника и бездельника. Впрочем, какая
оиа ни была, она устраивала Карпухина, другой он не хотел.
И на то были у него свои причины».

— Э т-т о страшно! — сказала Ангелина Ефимовна.— И такой
Карпухин...— Она запнулась.

Все молчали. Ангелина Ефимовна не без досады взглянула
на Бехлера и кока.

Борис Карлович сразу поднялся:

— Пойдем спать, Гаррик, вставать рано.

Кок пожелал всем спокойной ночи и неохотно пошел за
механиком.

Когда они вышли, закрыв за собой дверь, Ангелина Ефимов-
на сказала то, что хотела сказать:

— И такой Карпухин оказался в вашей экспедиции? Я под-
разумеваю вашу первую экспедицию на плато, Дмитрий Николае-
вич.

— Да. Вы меня поняли... Это был таежный волк. Мы догово-
рились с другим, но тот рабочий раздумал. Мы торопились,
ведь экспедиция была ассигнована лишь на два летних месяца.
Каждый потерянный день грозил обернуться неудачей. Мы взяли
первого попавшегося.

— Проверили хоть документы? — спросил Ермак. Он давно
уже оставил игрушку и внимательно слушал.

— Да. У него был паспорт, правда просроченный...

— Дмитрий Николаевич, все-таки что представлял из себя этот
Абакумов? — задумчиво спросила Валя.

— Высокий жилистый мужик, необыкновенно сильный, мрач-
ного характера, озлобленный на весь мир. Родом из старовер-
ского села на реке Лене. Мало он о себе рассказывал, но кое-
что, сам того не замечая, по крупинке рассказал. О колхозе
он и слышать не хотел. Из их семьи никто не пошел в колхоз.
Да и семья быстро распалась...

Не исключено, что был одно время с бандитами. Мог
уйти от них, потому что ие поладил с атаманом. У него была
идея фикс: никому не подчиняться. Прадед его, как он рассказы-
вал охотно, бежал из России во время крепостного права. «Бари-
ну подчиниться не захотел». А вообще, знаете, колоритная фигу-
ра этот Алексей. В нем что-то есть и от тургеневского Бирюка,
и от тех удальцов, что ходили с Пугачевым. Ужасно обозлен-
ный!

— А на фронте он был? — спросил Женя.

— Говорит, был... Сомневаюсь, что до конца. Пересидел где-
нибудь в тайге. Охотник первоклассный.

— Как же это произошло... что он сбежал? — тихо, но, по
обыкновению, четко спросил Казаков Женя.

— Да, пожалуйста, расскажите подробно! — попросила Валя.

Отец чуть поколебался — не любил он об этом вспоминать,
досада его брала, горе. Но он пересилил себя и довольно под-
робно рассказал о роковом утре...

Накануне они закончили сортировку и укладку образцов,
уложили вещи в тюки, оставив только палатку и спальные
мешки.

Вулкан, плато, теплое озеро, река Ыйдыга были осмотрены,
по возможности изучены. Не открыты истоки Ыйдыги, но пора
было пускаться в обратный путь. Вот-вот могла лечь зима.

Утром первым проснулся отец от какого-то беспокойного внут-
реннего толчка. Он резко поднялся, разбудив тем самым Михаила
Михайловича и рабочего Григория.

Алексея Абакумова нигде не было.

Одна лошадь мирно паслась неподалеку, стреноженная, и
это почему-то смутило отца. У них было шесть лошадей, и обыч-
но они свободно паслись ночь, иногда далеко уходя в поисках
скудного корма. По утрам Алексей отыскивал их. Всего вероят-
нее, что он и теперь отправился собирать лошадей.

— А где же тюк с провизией? — вдруг спросил Григорий.

Он сразу очень испугался. Кроме начатого мешочка с суха-
рями, ничего не осталось. Мука, крупа, консервы, даже сахар
были похищены. Исчезли винтовки (собственная любимая охот-
ничья винтовка отца осталась), почти весь запас патронов и
пороха, овес для лошадей, вся посуда (кроме одного котелка),
одежда, одеяла. Все, что можно забрать, было забрано. Только
тюки с образцами не тронул Алексей Абакумов.

— Обокрал! — тонко закричал Григорий и расплакался.

С потемневшим лицом Казаков стал грузить на единственную
лошадь образцы.

— Мы должны поспеть к лабазу раньше Алексея! — сказал
отцу Михаил Михайлович.
— Ой, не поспеем! — ужаснулся Григорий, размазывая по
лицу слезы.

Это был деревенский паренек, сибиряк, простодушный, стара-
тельный, но недалекий. С момента бегства Абакумова он испу-
ганно и покорно ждал гибели и утонул в реке.

Лабаз, где оставался весь запас провианта, предназначен-
ный на обратный путь, находился километрах в полтораста вниз
по течению Ыйдыги. Они прошли пешком эти полтораста километ-
ров за четыре дня, изодрав об острые камни сапоги, сразу
надорвав силы. На лошадь нагрузили образцы, спальные мешки.

Лабаз был устроен на высоте трех метров (выше деревьев
не было, и эти еле нашли). Это был добротный сруб с помостом
из накатника и крышей из двух слоев древесной коры, придавлен-
ной бревном. Вчетвером его делали полдня! Такой лабаз хорошо
предохраняет продукты и от сырости, и от диких зверей. Людей
опасаться не приходилось, местность была совершенно безлюд-
ной. В лабазе был сложен запас провизии, а также мешки с
овсом, кое-какие теплые вещи.

Лабаз оказался разгромленным. Все, что в нем нашли, была
свежая туша дикого оленя и пара гусей — подарок охотника,
предателя и дезертира Абакумова.

От разгромленного лабаза начался путь к смерти Казакова
и Григория, страдный путь Черкасова.

Ранняя в тот год пала зима — снег, дождь, леденящий ветер.
Недоедание, а потом и голод, огромные, не по силам переходы
(зима гнала), напряжение всех сил — и физических и духов-
ных... Первым умер Казаков — от истощения, в полном сознании.
Все четыре года Отечественной войны он был на фронте и
уцелел, выжил, чтобы погибнуть в тайге.

Черкасов с Григорием довезли его на лошади до креста
землепроходцев и похоронили неподалеку.

Григорий погиб, переправляясь вброд через реку. Еще раньше
пала их единственная лошадь, сбив копыта, ослабев от бес-
кормицы...

— Так окончилась наша первая экспедиция на плато...—
сказал отец.— Если бы мне тогда повстречать Алексея, я бы его
убил! — добавил он.

— А если бы... вы его встретили теперь? — нерешительно
спросила Валя.

— Право, не знаю... Теперь вряд ли.

Я взглянул на Женю. Он ничего ие сказал.

В ту ночь отец долго не мог уснуть. Вставал, выходил поку-
рить. Кудесник поцарапался к нам в дверь, и он его пустил,
хотя, с тех пор как тот подрос, выгонял его из комнаты.

Мне было очень жаль отца, но я не смел выразить свое
сочувствие: еще оборвет, выругает. Я никогда не знал, как он
поступит в том или другом случае. Не было между нами душев-
ной близости. Тогда еще не было.
Я лежал и думал, возьмет ли он завтра меня с собой?
Я очень опасался, что останусь на станции.

Так и вышло бы, если бы не Женя. Увидев, что я готов
заплакать, он попросил отца взять меня с собой. Тот лишь
махнул рукой, и я, приняв это за согласие, поспешил спрятаться
заранее в вертолете. Взяли с собой, по ее настоятельной просьбе,
и Валю Герасимову.

Искали очень долго и безрезультатно.

«Если сегодня не найдут, завтра могут меня не взять! —
думал я горестно.

Меня поташнивало, как всегда, в воздухе. Отец сидел в
кабине, рядом с Ермаком, а Женя и Валя напротив меня.

Опять внизу проплывали горы, реки, ущелья, пропасти, низ-
корослая серая тайга. Когда я уже потерял надежду, отец нашел
то место...

Так вот он, крест землепроходцев,— огромный, черный, угрю-
мый. От времени и непогоды он стал совсем трухлявым, но
все еще крепко стоял на скале, на обрывистом берегу безымян-
ной обмелевшей речки.

Крест землепроходцев!.. Кто были эти люди, воздвигнувшие
гигантский крест на суровом и непостижимом Севере? В честь
чего они его воздвигли? Где сложили они свои кости, открывав
тели новых земель?

Долго мы стояли в молчании. Над рекой стлался туман.
Небо затянули серые, слоистые облака. Трава была мокра от инея.
Кустарник облетел, его трепал ветер. Кривоствольные, уродли-
вые лиственницы, покрытые мохом, свисающим как борода, по-
трясали искривленными ветвями. Возле станции лес был лучше,
хотя плато лежало значительно севернее. Правда, наш лес нахо-
дился под защитой высокого горного хребта, преграждающего
путь северо-восточным ветрам.

Вертолет стоял поодаль. По его обшивке стекали крупные
капли растаявшей изморози, словно пот. Сумеречный был день,
сумеречно было у всех на душе...

Женя медленно пошел вдоль берега, ища могилу своего отца.
Может, он хотел скрыть навернувшиеся слезы.

Отец зорко огляделся.

— Мы привалили к могиле камень, от зверей. Закопали не так
уж глубоко — сказал он,— здесь оттаивает не более метра. Даль-
ше вечная мерзлота. Ищите камень! Я высек на нем имя и дату.

— И поставили крест? — спросила Валя.

— Нет. Крест я не ставил.

— А там крест.— Валя протянула руку.

Мы увидели могильный холм, придавленный осколком скалы
и заросший увядшими стеблями трав и цветов. В изголовье
стоял крест. Это был обыкновенный крест, который можно видеть
на деревенских кладбищах.

— Алексей...— удивленно протянул отец.— Больше некому!
Вернулся и поставил крест. Следил ли он за нами? Или случайно
наткнулся на могилу и прочел надпись...

— И понял, что убил человека! — с негодованием заметила
Валя.

Она была тоже бледна, как и Женя. Может, прозябла.

Мы сняли шапки. Женя уже не скрывал своих слез. Даже
Ермак был расстроен...

В небе кричали гуси, пронзительно и тревожно. Все птицы
давно уже пролетели на юг, только гагары и гуси задержались.
Уродливый лиственный лес то затихал ненадолго, будто прислу-
шиваясь, то снова тряс ветвями, трещал, гудел. Он уже приго-
товился к зиме, к буранам. Густой слой слежавшихся мокрых
листьев от ивово-ерникового подлеска прикрывал его корни словно
бурым одеялом.

Смеркалось. День стал совсем короток. Ермак с беспокой-
ством посмотрел на небо и пошел к вертолету.

— Оставьте меня здесь одного,— отрывисто проговорил Женя.

— Не надо, Женя! — мягко запротестовал отец.— Ермак за-
пеленгует это место. В другой раз доберешься сюда пораньше.

Мы зашли в вертолет, а Женя еще постоял у могилы. Он
хотел быть один.

— Иди в кабину пилота,— сказал ему отец и, сев рядом со
мной, вдруг крепко прижал меня к себе.

Он так редко ласкал меня, что у меня даже слезы высту-
пили.

На плато мы вернулись, когда уже совсем стемнело. Хорошо,
что наши догадались получше осветить площадку для посадки.
Кудесник радостно залаял и ухитрился лизнуть меня в щеку,
когда я нагнулся к нему.

Глава двенадцатая

ВЕЛИКАЯ ПОЛЯРНАЯ НОЧЬ

«Настало утро, настал полдень, и солнце не взошло...»

В этой фразе есть что-то библейское, мифическое. Но она
означает лишь, что настала великая полярная ночь. Странное
ощущение, когда проснешься после ночного сна и с удивлением
думаешь: не рассветет ни сегодня, ни завтра. Тому, кто не
знает полярной ночи, сразу скажу, что тьма не была полной.
Даже когда не было луны, светили звезды. Никогда не думал,
что звезды могут быть такими яркими, могут светить. И
почти каждый день (ночь?) играли сполохи. Полярные сияния
распускали по небу ослепительный павлиний хвост. Или вдруг
спускался, касаясь гор, огромный, в полнеба, театральный зана-
вес причудливых, ярчайших красок. Занавес падал тяжелыми
складками, то сдвигаясь, то раздвигаясь, окрашиваясь поочеред-
но во все цвета радуги. Невольно искали глаза исполинских
артистов, великанов, под стать фантасмагорическому занавесу.

Почему-то преследовало ощущение, что ты попал в сказочный
мир. В детстве мне подарили сказки Топпелиуса, и я зачитывался
ими. Из-за ближайшего утеса могла выйти Звездоглазка. Этот
край наверняка посещали единороги. А может, в здешних горах
жили гномы, и под музыку Грига, если повезет, увидишь их
шествие. А может, рядом, вон за той горой, живут люди с глаза-
ми посреди.груди, как уверяли древние землепроходцы.

Неведомые, незнаемые места... Здесь могло произойти что
угодно.

Я удивлялся, как спокойно, не ожидая никаких чудес, жили
и трудились взрослые...

Отец говорил, что наука — это исследования, исследования и
снова исследования, пока груду накопленных фактов не озарит
молния вывода.

Работы было много, особенно у Жени. Программа работ по
Международному геофизическому году требовала по крайней
мере трех геофизиков, а Женя был один. Поэтому в наблюдения
по геофизике включились все научные сотрудники. Это называ-
лось, как и у моряков,— нести вахту.

Я очень любил бывать в «святилище» Жени — геомагнит-
ном и геофизическом павильоне. Там была аппаратура.

Ничего-то я в ней не понимал! Была камера «С-180» для
фотографирования полярных сияний. На кинопленке фиксирова-
лась полная картина полярных сияний, начиная от первой слабой
вспышки света в темном небе до* полного затухания. Женя
давал мне просматривать пленку. Там были точнейшие (на одном
миллиметре до шестисот штрихов!) спектрографы, которые, от-
мечая изменения спектра, должны были раскрыть физику явле-
ния. В облачные ночи высокие слои атмосферы просматривал
локатор. Какие-то камеры с наклонными пультами, зеркалами
в полметра диаметром, столь хрупкими, что страшно до них было
дотронуться пальцем. Больше всего было всяких автоматических
действующих самописцев, хронометров.

Механик Бехлер был тоже частым'гостем в научном павильоне.
Когда в камере «С-180» сломалась решающая деталь, Борис
Карлович выточил вручную напильником уникальную шестерню.
В цементных нишах стояли загадочные приборы, улавливаю-
щие частицы, приносящиеся на землю из космоса.

Но самой большой гордостью Жени был нейтронный мони-
тор.

Женя сказал о нем так: «Позволяет исследовать составляю-
щую космического излучения, обследующую малой энергией».
Вы что-нибудь поняли? Я — ничего!

Был там и прибор, регистрирующий колебания земной коры,
но, кажется, никаких колебаний на плато не наблюдалось. Этот
прибор назывался «сейсмическая установка».

Во всех разговорах ученых часто употреблялось слово
полюс. Плато находилось к полюсу ближе, нежели к Москве
или к Иркутску. Это завораживающее слово я слышал (ей-
богу, без преувеличения!) по сто раз за день.

Магнитный полюс, географический, геомагнитный, полюс
относительной недоступности, полюс холода (по счастью, он
лежал не у нас), полюс ветров... Слово это было символом
дерзаний, символом исследования загадочной. и непостижимой
Земли, которую только еще предстояло узнать.

Материалы, полученные в Жениной лаборатории, должны бы-
ли поступать к ученым всего мира.

Октябрь отец провел в домике на леднике. Отправляясь иа
ледник, он спросил меня: пойду ли я с ним или останусь на
станции? Я с чистой совестью предпочел остаться на станции и
даже радовался его отсутствию.

Учителем моим на этот месяц стал Женя, а с ним гораздо
веселее заниматься. Вообще я чувствовал себя без отца свобод-
нее. Нам сбросили мешок с почтой, и там было мие два письма от
бабушки. Она писала, что здорова, скучает обо мне, а маме
писать некогда. Потом шла масса наказов и советов. В конце
письма сообщалось о дебюте мамы. Мама не имела успеха...
Теперь она готовится выступать в новой пьесе какого-то молодого
драматурга, который восхищался ее игрой. Бабушка забыла напи-
сать папе привет.

В свободное от занятий и работы время мы все ходили на
лыжах, бегали на коньках по замерзшей Ыйдыге, катались вместе
с эскимосиками на санках. После ужина собирались в кают-
компании, пели хором, танцевали, слушали радио, разговари-
вали, спорили.

Чаще всего велись серьезные научные беседы, из которых я
понимал десятую часть. Все же кое-что понимал. Так, напри-
мер, я понял наконец, почему Ангелина Ефимовна отправилась
на это плато. Все же она была доктор наук и, как другие
профессора ее возраста, могла бы спокойно заведовать кафедрой
в университете и жить в своей удобной квартире в центре
Москвы.

Я думал сначала, что она только из-за вулкана поехала в
эту экспедицию, но оказалось, что вулкан интересовал ее между
прочим. Профессор Кучеринер была одним из основоположни-
ков совершенно новой науки — геотермики: науки о тепле
Земли.

Ангелина Ефимовна говорила, что в поисках новой энергии
человечество пошло не по тому пути. Самая мирная, самая безо-
бидная энергия — это энергия тепла Земли. Неисчислимые выгоды
сулит она. В любом месте земного шара можно сооружать
геотермические станции, которые будут превращать тепловую
энергию в электрическую и не иссякнут, пока на Земле есть жизнь.
И не нужны для этого всякие реакторы и дорогостоящие устрой-
ства, не нужно загораживаться толстыми бетонными и свинцо-
выми стенами, а потом ломать голову над тем, куда деть опасные
радиоактивные отходы.

Даровая энергия, мощная и практически неиссякаемая, потому
что человечеству ее не*пережить,— у нас под ногами, только надо
ее взять! В чем-то мечты профессора Кучеринер совпадали с
мечтами моего отца, Жени Казакова и Вали (это их всех и
объединяло). Воздействовать внутренним планетарным теплом на
климат, погоду, растопить вечные льды, сместить полюсы холода,
укротить горячее дыхание Земли... Отец утверждал, что это воз-
можно, но обязательно потребуется предварительный физико-
географический анализ последствий изменения климата Земли.

Подземный океан горячей воды во многих местах прорывает-
ся наружу. Ангелина Ефимовна уже нашла множество теплых
ручейков, которые, как и озеро на плато, не замерзали зимой.
Источники эти, в большинстве радиоактивные, несли следы слож-
ных процессов там, в недрах Земли, где вода нагревалась, как
в гигантском самоваре. Ангелина Ефимовна и была занята изуче-
нием этих горячих источников.

В первый год плато баловало нас: летом почти не было комаров.
Помню, об этом много было споров. Кажется, никто так и не
смог объяснить, почему комары и всякий другой гиус избегали
эту местность. Нам это было, разумеется, на руку. Короткая
осень была ясна и прозрачна.

Но в конце октября мы узнали, какие здесь бывают бураны.

Со страшной силой ветер нес снег, почти параллельно земле;
сбивал с ног даже мужчин. Валю не пустили на метеоплощадку.
Пошли Женя и Бехлер, держась за натянутый канат. Они еле до-
вели наблюдения до конца. И долго потом никак не могли отды-
шаться. Мы очень боялись, чтобы не снесло палатку эскимосов.
Но, занесенная сугробами снега, она устояла. В нашем доме было
тепло и уютно. Поужинав в тот вечер кое-чем (плита не топилась:
дым гнало обратно), мы, как всегда, собрались в кают-компа-
нии. Валя казалась расстроенной чем-то и поглядывала на меня
неодобрительно. Я не мог понять почему.

Наконец она не выдержала и со своей обычной прямотой
спросила у меня:

— А Дмитрий Николаевич сейчас не боится там один?

— Боится... папа? — Я удивленно посмотрел на нее.

— Что тебя удивляет?

— Разве взрослые боятся?

— Когда человек один, всегда как-то страшно,— серьезно
произнесла Валя.— Ты бы хоть Кудесника своего послал с отцом.

Я смутился. Почему-то я ни разу не подумал, что отцу
боязно или тоскливо одному. Он звал меня с собой, а я отказался.
Предпочел быть там, где веселее.
Той ночью, лежа с Кудесником на папиной постели, я думал
о своих родителях. Думал о маме, которая в Москве и уже не
знает никаких буранов. Добьется ли она славы? Отчего первое
выступление ее было неудачным? Думал об отце. Мне было теперь
совестно, что я отказался с ним ехать. Какой ураган... А вдруг
снесет дом на леднике и он покатится прямо в пропасть? Ветер
выл за стенами, как сотни голодных псов. И я никак не мог
заснуть от тревоги и тоски. Засыпая уже под утро — условное
утро, потому что та же темная, непроницаемая ночь была за
окном,— я решил, что в следующий раз непременно 'поеду на
ледник с папой. Мне было стыдно. И я вдруг подумал, что
бабушка ошибалась в папе, как ошибалась, впрочем, и в дочери.
Ведь мама отнюдь не Клара Копперфильд!

Ураган бушевал шесть суток. А потом стало тихо, ясно,
взошла полная луна. Ермак на вертолете слетал за отцом. Я
очень соскучился по отцу и был рад его возвращению.

До Нового года не произошло ничего особенного, никаких
событий. Ермак в полнолуние летал в Магадан и доставил
почту и посылки, а также личные заказы. Особенно много просил
купить Кэулькут. Он дал целый список вещей. Отец случайно
видел этот список и удивился, потому что это все на станции было.
Но Кэулькут сказал, что хочет иметь свое собственное.

Одно событие все же произошло: заболел наш кок. Он, навер-
ное, простудился, когда разгоряченный выскакивал из камбуза
наружу. Отец, немного понимающий в медицине, нашел у него
воспаление легких и сам делал ему уколы пенициллина. Все
поочередно дежурили у постели бедняги Гарри. И я тоже. Я
сидел возле него и читал. Гарри бредил. И не такая уж высо-
кая температура была у него — всего 38, а он уже никого не
узнавал.

— Эй, на корабле! — орал он на весь дом.— Не видели вы
Белого кита? Людей в мою лодку!.. Ударим кость о кость!..
Кто там пилит старые челюсти? Нужно вскрыть трюм и выка-
тить бочки! Дьявольщина!.. Убрать брамсели!.. Гей! Где мой
гарпун?.. Квикег умирает, но не сдается!.. Стыд и позор! Якоря
вот-вот сорвутся; Странные ужимки... На кой черт сдался мне этот
шоколад?.. Поддался!.. Табань, табань!.. Белый кит плюет черной
кровью...

— Какой странный бред! — сказала Ангелина Ефимовна.

Она стояла в дверях. Отец, кипятивший шприц, обернулся
к ней и в знак согласия кивнул головой.

Мне почему-то стало смешно.

— Это он из «Моби Дика», кроме, где про шоколад... Рас-
каивается, зачем украл.

— «Моби Дик»? — удивилась Кучеринер.

— Ну да. Капитан при расставании подарил ему эту книгу, и
Гарри все перечитывал ее, хотел понять смысл подарка. Потому
и заболел, что перечитывал ее уже в третий раз. Я один еле
осилил!

— Чушь! — оборвал меня отец.— Заболел потому, что просту-
дился.

Помогли ли уход и уколы, здоровый организм или отдых
от «Моби Дика», но только Гарри поправился. Похудевший,
побледневший, со взъерошенными рыжеватыми волосами, он
вернулся в свой камбуз. Я пошел помогать ему, так как Мария
была занята мытьем склянок для бесконечных анализов воды из
теплых источников.

— Твой отец спас мне жизнь! — проникновенно сказал Гарри
Посуда так и летала в его ловких, как у жонглера, руках.
Я чистил картошку и вопросительно взглянул на него.

— Мне казалось, что я ухожу на дно моря от этого проклято-
го кита. Еще бы немного, и я захлебнулся. Но твой отец вовре-
мя привел меня в чувство... Ты больше не видел того человека?
Помнишь, ты рассказывал...

— Алексея Абакумова?

— Ну да.

— Не видел. Он ушел с этих мест.

— Не думаю.

— Ты что-нибудь знаешь, Гарри?

— Только то, что наш Кэулькут пошел на охоту с огромным
мешком, набитым всяким добром, даже настенными часами-хо-
диками, а вернулся с пачкой выделанных мехов. Как фо-
кусник, да?

Я вздрогнул. Последнее время страхи оставили меня. И вот...
значит, Кэулькут снова встретился с ним! Ходил менять ходики...
Вот для кого был предназначен список вещей!..

Я долго думал, как быть. Перед сном, когда мы остались с
папой вдвоем, я все рассказал ему.

— Почему ты не рассказал раньше про Кэулькута?

— Я обещал ему.

— А теперь?

— Ложное обещание. А если Абакумов сделает зло?

— Ты хорошо поступил, что рассказал.

Отец, видимо, посоветовался обо всем с Ермаком и Женей.
Они вызвали Кэулькута и долго убеждали его в чем-то — навер-
ное, сказать, где скрывается Абакумов. Но Кэулькут отказался
наотрез.

— Я обещал! — твердил он.

Кэулькут умел держать слово. Я думал, что он рассердится
на меня, но он по-прежнему обращался со мной ласково, как и
со своими детьми. Только больше никогда ничего не рассказывал.
Это было немного обидно.

И снова ожили страхи. Проклятый Абакумов снился мне в
кошмарах чуть ли не каждую ночь.
Я орал во сне как оглашенный, отец будил меня и иногда
брал к себе в постель, как маленького, так как я весь трясся.
Наяву я не боялся, потому что был всегда с людьми.

Мы очень весело встретили Новый год. Гарри обещал удивить
нас и удивил, наготовив всяких чудес,— просто превзошел само-
го себя. И мы все выпили за его здоровье.

Ермак организовал вечер самодеятельности. Каждый обязан
был выступить с каким-нибудь номером, а кто ничего не умел,
должен петь в хоре. Валя вместе с Гарри сплясали матросский
танец, Женя спел несколько неаполитанских песен (у него ока-
зался хороший тенор), Ермак сыграл на гавайской гитаре, Гар-
ри— иа балалайке (просто виртуозно!), Ангелина Ефимовна
замечательно прочла «Флейту-позвоночник» Маяковского, отец
показал несколько фокусов, которые он освоил еще в детстве.
Но самый большой успех достался мне. Я переоделся Гекльбер-
ри Финном (порванная соломенная шляпа, Гаррины клетчатые
брюки на одной подтяжке и старая рубаха Бехлера с засучен-
ными по плечо рукавами) и прочел наизусть пятую главу. Все
умирали со смеху и прочили мне большое артистическое буду-
щее.

Только папе не понравилось, он даже расстроился... Я-то
знал почему. Он мечтал о сыне — ученом, исследователе, путе-
шественнике, но никак не об артисте.

На другой день Ермак должен был опять доставить отца
на ледник. Я попросил отца взять меня с собой. Он, видимо,
обрадовался, но добросовестно разъяснил мне, что «там будет
потяжелее».

— Пусть! Я хочу быть с тобой! Буду тебе помогать. На-
пример, убирать или готовить обед. Возьму с собой учебники —
буду заниматься.

— «Ладно,— усмехнувшись, согласился отец и потрепал меня
по плечу.

И вот мы вдвоем на леднике — мой отец и я.

Мы стоим на самом гребне ледника и смотрим, как разыгры-
вается в небе фантасмагорический спектакль. Вечные снега на
вершинах гор, отражая небо, окрашиваются в лиловые, желтые,
пурпуровые, зеленые тона. А долина Ыйдыги, далеко внизу,
тонет во мраке. Слышен странный крик: над долиной летит
одинокая полярная сова. А потом — словно короткие выстрелы
из пневматического ружья: трещит лед, на котором мы живем.
И снова безмолвие. И все ярче разгорается в небе зеленоватый
и лиловый холодный огонь, от которого дрожит сердце. И я
невольно ищу руку отца. Мы одни в пространстве Великой
полярной ночи.
Глава тринадцатая

СНЕЖНАЯ ЛОВУШКА

Я хотел бежать и не мог — ноги прилипли к полу. Хотел
запереть дверь, но щеколда была сломана. Шаги приближа-
лись — тяжелые, неотвратимые... Я уже слышал, как о н дышал,
стоя по ту сторону двери. Я пытался удержать ее своим тощим
плечом. Я навалился на дверь из последних сил, но она медленно
открывалась. В комнате было темно... Абакумов продолжал откры-
вать дверь. Охваченный ужасом, я попытался закричать, позвать
на помощь, но горло перехватило. Я орал изо всех сил, а из горла
выходил какой-то слабый писк, как у раздавленного птенца...

— Николай, Николай, проснись! — расталкивал меня отец.
Ох, какое счастье, что это был только сон!

— Выпей холодной воды... Подожди, я подам.— Отец зажег
лампу и набрал в кружку воды.

Я с жадностью выпил.

— Не нравятся мне эти постоянные кошмары! — озабоченно
сказал отец.— Полярная ночь, что ли, действует?

— Папа, можно не тушить пока лампу? — попросил я.

— Ладно. Я, пожалуй, закурю.

Я обрадовался, что отец закурил. Минут десять, значит, не
ляжет. Он спал на топчане, я — на теплой лежанке. Ночью
очень выдувало помещение. Термометр на стене показывал всего
шесть градусов. Но лежанка так приятно пригревала снизу. Спа-
сибо Борису Карловичу!

— Может, ты есть хочешь? — спросил отец.

Я сказал, что голоден, лишь бы он дольше не ложился.

Отец открыл банку компота. Я немного поел со свежей пше-
ничной лепешкой (мы пекли их на ужин).

Отец посмотрел на часы:

— Три часа, сынок! Ешь скорее и ложись. Тебе не холодно?
— Нет, папа.

Я поставил компот на стол и с удовольствием забрался под
теплое одеяло.

— Что же ты видел во сне? — поинтересовался отец, улыбнув-
шись мне.

— Не помню,— сказал я уклончиво. Я стеснялся сказать
ему, что так боюсь Абакумова.

Отец потушил лампу и тоже лег.

— Ты не бойся, Коленька! — сказал он ласково.

И у меня действительно прошел весь страх. Я не любил,
когда выл ветер, мела поземка или метель. Но сейчас было
совсем тихо — штиль,— только трещал всю ночь лед под домом.
Вроде кто-то рубил сухие дрова. Или стрелял из ружья, совсем
рядом.

Утром, когда я проснулся, отец уже сделал утренние наблю-
дения и растопил печь. Над столом ярко горела висячая лампа. ,
92
На низком шкафчике стоял приемник и передатчик «Рейд» с
запасом радиоламп.

Каждый день в условленное время отец выходил в эфир
и подолгу звал:

— Плато! Плато! Я — Ледник, я — Ледник!

Но радиосвязь не ладилась, мешали какие-то электрические
помехи. Очень редко, когда он мог пробиться на полярную стан-
цию, сколько ни стучи телеграфным ключом позывные. Мы слы-
шали лучше.

— Погода чудесная, Николай! — сказал довольным тоном
отец.— Хотя давление падает. Температура воздуха — минус
двадцать. Видимость отличная. Полный штиль. Пойдешь мне
помогать?

— Буду помогать! — радостно отозвался я, кончая одевать-
ся. Обычно я с утра должен был заниматься.

Мы напились кофе со сгущенным молоком, съели яичницу с
салом и по куску копченого медвежьего окорока. Я быстро
помыл посуду, стер со стола, и мы вышли. На отце был меховой
комбинезон, оленьи унты, эскимосские рукавицы и, несмотря на
мороз, синий берет. А я надел валенки, пыжиковую шубу и
такую же шапку. Звезды светили необычайно, даже для этих
мест, ярко. Луна зашла, но и света звезд хватало. Все-таки по-
чему-то чувстовалось, что утро. На сердце было бодро и хорошо.

— Осталось всего три недели до восхода солнца! — весело
сообщил мне отец.

— И два дня еще жить на леднике, да? — сказал я в тон
ему.

— Да. Завтра Ермак заберет нас. Тебе надоело здесь?

— На плато лучше,— неопределенно заметил я.

Отец рассмеялся и потрепал меня по плечу. Он был в хорошем
настроении. Несколько раз он полной грудью вдохнул в себя мо-
розный воздух. Ледник был засыпан снегом, и мы вдвоем с отцом
протоптали на нем дорожку к папиной «лабораторий».

Это была подземная — вернее, подснежная — научная ледя-
ная лаборатория, а фактически — глубокий шурф на ледо-
разделе. Его вырыли еще в октябре. Над шурфом разбили
палатку, чтобы не занесло снегом, провели электричество. А
чтобы палатку не унесло ветром, ее всю завалили ледяными
глыбами. На дне шурфа пробили в толще льда несколько коротень-
ких коридоров.

Отец включил электричество и, подняв люк, стал спускаться
по крутой, выбитой во льду лестнице, ступени которой были густо
посыпаны золой.

Я легко опустился вслед за отцом.

При свете электрических ламп стены подснежного зала сверка-
ли и переливались, как алмазные. И опять меня охватило ощу-
щение нереальности происходящего, как будто я перенесся в
волшебную сказку, и удивило, что отец не видел в этом ничего
особенного и просто работал.

На ледяных столах были расставлены самописцы, микроскоп
и всякие приборы. Некоторые из них сконструировал сам отец.

Приборы смутно отражались в ледяных сводах, как в старин-
ном зеркале.

— Папа, это вы такой большой зал выдолбили? — спро-
сил я.

— Нет. Здесь оказалась трещина, полое пространство. Мы
только придали ему форму.— И отец стал осматривать само-
писцы.

Мне здесь очень нравилось. Настоящий Аладдинов дворец!
И в этом дворце доктор географических наук Черкасов изучал
строение, движение ледника, температурный режим скоплений
наземного льда, его влияние на климат...

Отец рассказывал мне, что в ледниках законсервированы
резервы вод нашей планеты в тридцать миллионов кубических
километров! Расположенные на площади в шестнадцать миллио-
нов квадратных километров ледники оказывают огромнейшее
влияние на климат земного шара. Кажется, я уже упоминал,
что, если бы весь этот запас льда растопить, уровень мирового
океана поднялся бы на семьдесят метров!..

Я любил наблюдать, как отец работает. Он взял кусочек льда
и долго шлифовал его на листе наждачной бумаги, пока он не стай
совсем тонким и прозрачным.

Этот ледяной срез отец положил на предметное стекло микро-
скопа и, рассмотрев, что-то записал в тетрадь.

— Дай посмотреть!..— прошептал я, почему-то волнуясь.

Отец охотно пустил меня к микроскопу и стал что-то объяс-
нять. Я с восторгом смотрел в окуляр, прищурив один глаз.
Но я больше любовался. Может, я был еще мал, а может,
по-иному подходил к «тайнам материи», как выражалась Ангели-
на Ефимовна.

С этими кусочками льда отец производил много всяких опера-
ций, понятных и непонятных. Самым мучительным, по-моему, было
определение физических свойств льда, для чего приходилось про-
водить его гидростатическое взвешивание в керосине. Руки
мерзли, особенно болезненным было прикосновение к металли-
ческим частям приборов. У отца из-за этого всегда немного
опухали суставы пальцев.

Поработав часа четыре в ледяной пещере, мы вылезали
наверх. Там ждала другая работа. Для нее отец забирал с
собой длинные рейки и вехи, треноги для приборов, всякую
измерительную аппаратуру. Потом проводил часовое метеороло-
гическое наблюдение, и мы шли варить обед и заниматься по
программе седьмого класса. Отец был доволен моими успехами
в учебе, я тоже.

После обеда мы немного отдыхали, а потом приступали к
очередной попытке связаться со станцией. Так было и в этот день.
Отец заранее включил радиоприемник и настроил его на волну
станции. Когда раздался сигнал вызова, он вскочил с постели в
одних носках (на полу был иней) и быстро надел наушники.
Я сидел на горячей лежанке и с интересом смотрел на отца.

Я сразу по его лицу понял: что-то случилось. Он очень
побледнел. Потом он долго кричал: «Я — Ледник! Я — Лед-
ник!» — но так и не смог им ничего сказать.

— Что случилось, папа? — спросил я.

Отец растерянно снял наушники:

— Ермак три дня назад вылетел в Магадан, но не прибыл
туда. Ведутся поиски.

Мы долго сидели в молчании, подавленные недоброй вестью.

— Неужели он погиб, папа? — чуть не плача, сказал я.

Отец покачал головой.

— Будем надеяться на лучшее. Он мог попасть в пургу. Мог
обледенеть вертолет, могло что-нибудь сломаться в моторе, и
Ермак теперь ждет помощи в тундре... или в горах.

Отец долго о чем-то думал, вопросительно посматривая на
меня, потом вздохнул и поднялся:

— Нам с тобой придется идти на лыжах к плато. Километров
шестьдесят будет, если не больше. Дойдешь, Николай?

— В один день?

— Возьмем спальные мешки и заночуем по дороге. Костер
разведем... Ты сын путешественника и ученого и сам будущий
путешественник и ученый — надо привыкать. Что ж, давай оде-
ваться!

Я не знал, что папа выбрал за меня мое будущее, но не стал
спорить попусту.

Мы тщательно оделись: шерстяное белье, меховая одежда,
штормовые костюмы с капюшонами, меховые капоры и рукави-
цы. На случай встречи с медведем или волками отец взял
карабин. Он быстро наполнил рюкзак продовольствием. Я сказал,
что сам понесу свою долю, и отец аккуратно увязал ремнями
мой спальный мешок и немного провизии.

Когда мы уже были совсем готовы, Черкасов-старший пред-
ложил присесть перед дорогой, и мы с минуту посидели на
табуретках. Такой уютной показалась мне наша комната, такой
приятной горячая лежанка и книги на полке, что у меня даже
сердце заныло. Я никогда не был героем, и мне совсем не хотелось
тащиться пешком через долины и горы полярной ночью и ночевать
прямо на снегу, хотя и в спальном мешке. Но что поделаешь?..

— Пошли, Николай! — поднял меня отец.

Нам предстояло спуститься с ледника, пересечь один из отрогов
горного хребта — отец знал там довольно низкую седловину —
и по замерзшей Ыйдыге пройти к плато.

— На лыжах за два дня дойдем! — успокоил меня отец,
заметив, что я не в духе.
Мы еще раз взглянули на домик и сделали первый шаг это-
го памятного пути.

Лыжи скользили легко, поднимая снежную пыль, так что
по колено все время бушевала игрушечная метель. Луна еще
не взошла, но было довольно светло. Отец мне как-то объяснил,
что только четверть света, посылаемого ночным небом, принад-
лежит звездам и туманностям. Остальные три четверти — све-
чение самой земной атмосферы. Светятся атомы кислорода,
молекулы азота и всяких других газов.

Каждый час мы с отцом останавливались передохнуть и
тогда замечали, что стоял полный штиль, была чудесная ви-
димость и ослепительно ярко мерцала Большая Медведица —
ярче всех других созвездий.

Мы благополучно спустились с ледника, пересекли узкую,
засыпанную снегом долину и не без труда поднялись на гору.

Это и была седловина, которую надо было пересечь. С горы
мы увидели Ыйдыгу. За ней сияло легкое зарево: всходила
луна. Но река оставалась в стороне, слева, и предстояло сделать
большой крюк, чтоб выйти к ней. И отец взял налево, тем более
что горный хребет здесь был довольно пологим. Теперь мы
спускалсь с горы наискосок. Цель, то есть Ыйдыга, выделялась
отчетливо, и я, перегнав отца, стремительно понесся вниз. Мне
вдруг стало очень весело.

— Николай,— крикнул отец,— не удаляйся далеко!

Я послушно замедлил спуск, а потом и совсем остановился,
поджидая отца.

Взошла луна — огромная, яркая, чуть на ущербе, как будто
кто-то отломил у нее янтарный краешек. Я стоял и любовался
луной, радуясь ей, как встрече с добрым знакомым.

Я обернулся, только услышав сдавленный крик... Отца ниг-
де не было.

— Папа! — закричал я, озираясь.— Папа!..

Скоро я понял, что произошло. Это был снежный мос т...
Я проскочил, а отец, более тяжелый и спускающийся медленнее,
провалился.

Закричав от ужаса, я стал торопливо карабкаться назад.
То была глубокая расселина в горах, занесенная сверху снегом,
но полая внутри. Снег еще сыпался струйкой вниз. Сбросив лы-
жи, которые теперь только мешали, плача, всхлипывая, я под-
полз к краю обрыва. Я еле разглядел... Отец лежал, раскинув-
шись, далеко внизу. Он был без сознания.

...Долго я сидел на краю обрыва, подавленный происшедшим.
Время от времени звал отца. Луна уже поднялась высоко, я весь
продрог, а отец все не приходил в себя.

Может, он разбился насмерть? Меня охватило такое отчая-
ние, что я заплакал вслух, как плачут маленькие дети. Я сидел
на корточках и скулил, как щенок. Мне вдруг стало ясно, что я
никогда не любил отца, как другие мальчики. И мама не любила,
96
хотя много говорила о своей любви. А бабушка — та просто не-
навидела его, не уважала и меня приучила если не ненавидеть,
то не уважать его. Что чужие люди — Женя, Валя, Бехлер, Се-
ливерстов, даже Ангелина Ефимовна — любили его больше,
чем родные. Но главное, это же ошибка — я давно крепко лю-
бил отца, и восхищался им, и уважал его. А папа не чувствовал
этого, и ему, наверное, было очень неуютно среди таких холодных,
бездушных людей... Он был очень добр, и посторонние люди это
хорошо понимали. Гарри Боцманов сказал о нем: «Начальник —
человек что надо!» А маленькие эскимосики ничуть не боялись его.
Папа как-то обмолвился, что даже Абакумов, видимо, был к
нему привязан, хотя и поступил по-волчьи. О, только бы папа
остался жив! Я буду ему настоящим сыном...

Вдруг мне почудилось, что отец застонал.

Я окликнул его. Теперь поднявшаяся высоко луна ярко ос-
ветила его, и я отчетливо увидел открытые глаза. Отец сделал
попытку сесть и... выругался. Некоторое время он так черты-
хался, что я успокоился и обрадовался: будем жить!

— Папочка, что теперь делать? — крикнул я ему.

— Я, кажется, сломал ногу,— пояснил он,— неудачно уп!ал!
Что же мы с тобой будем делать, сын? Ведь мне отсюда не выка-
рабкаться. Адская ловушка!

Но я так был рад, что он жив,— все остальное меня не смущало.

— Слушай, папочка, ты залезь в спальный мешок, чтобы
не замерзнуть,—сказал я.-—Ты меня слышишь? А я пойду на
плато и приведу сюда мужчин. Слышишь?

— Слышу, сын! Иного выхода нет. Ты у меня молодец! Иди
все время по реке — не заблудишься. Будь осторожен, не сло-
май лыжи.

— Не сломаю. А ты залезешь в спальный мешок? Ты не за-
мерзнешь, папа?

— Нет. Иди, Николай! И помни: мое спасение в тебе. Если
выбьешься из сил, разожги костер и отдохни. Спички ведь у тебя?

— Да, папа. Я пошел...

Мне хотелось сказать ему, как я его люблю, как я испугался
за него, но что-то мешало мне это сделать, какая-то внутренняя
неловкость. Я впервые понял, что любовь доказывается не
словами, а делом.

Аккуратно приладив лыжи, я тронулся в путь. Теперь я шел
медленно — мешал кустарник. Нижний склон горы весь зарос им.
Это было хорошее, смолистое топливо для костра. Снега почти
не было, ветер сдувал его вниз, в долину, и мне пришло в голову
наломать для отца веток, пусть он себе разожжет там костер.

Наверное, часа полтора я ломал хрусткий на морозе кустарник
и сносил хворост в одну кучу, возле расселины.

— Ты еще здесь? — ахнул отец, увидев меня.— Ты боишься
идти один?

4 Заказ 2355

97
— Не боюсь,— оскорбился я несправедливым подозрением,—
я заготавливал тебе топливо.

Быстро сбросив хворост, я, уже не прощаясь, поспешил к
Ыйдыге. Через час я был на реке и быстро заскользил на восток,
в сторону плато.

Я должен был первым с полярной станции проделать путь
от ледника до плато по реке. Мое спасение, а следовательно, и
отца, было в лыжах, в быстроте бега. Я и бежал, и старался не
думать о том, что могу встретить хищных зверей или может
разразиться пурга.

Я гордился, что обеспечил отца топливом — он этого никак
от меня не ожидал. Теперь он разведет костер, и ему будет теп-
ло от огня,-

Глава четырнадцатая

ОДИН В ПРОСТРАНСТВЕ

Я быстро скользил по замерзшей реке, чуть отталкиваясь
лыжными палками. По времени был уже поздний вечер... На
леднике мы ложились бы сейчас спать. Предстояло идти всю
ночь и весь день. Я решил, что за тридцать часов дойду. Но ка-
кое большое расстояние отделяет меня от плато... Вертолет и то
летел бы минут тридцать!

А где-то совсем далеко, в тундре или горах, но в дикой без-
людной местности (иначе бы он дал знать), затерялся Ермак —
живой или мертвый.

Все эти восемь месяцев жизни на плато я был в свои трина-
дцать лет на положении мальчишки. Каждый меня понемногу
баловал, ласкал, старался избавить от тяжелых или неприят-
ных обязанностей. Теперь я внезапно очутился с глазу на глаз
с Севером, и ему не было дела до того — ребенок я или взрослый.
Теперь от меня требовалось, как от мужчины. Во что бы то ни
стало я должен дойти до полярной станции. Если не дойду,
отец добрую неделю илн две пролежит в ловушке без помощи.
Расселину снова может занести снегом, и тогда отец погибнет
от голода... Или замерзнет, когда кончится топливо... Или за-
дохнется в снегу...

Я слегка замедлил шаг, поняв, как важно мне сберечь и
соразмерить свои силы. Я старался не думать об опасностях,
поджидавших меня за каждым кустом, но против воли это лезло
в голову. Поняв, что не в меру живое воображение могло, оказать
мне теперь плохую услугу, я решительно отогнал от себя мрачные
мысли.

Я остановился на минутку передохнуть и осмотреться. Лыжи
были в полном порядке. Хорошо, что отец их сам смазал. Я пока
не мерз, даже чуточку вспотел, потому что был одет очень тепло.
98
Обычно в часы, падавшие на ночное время, мороз усиливался,
но сегодня даже потеплело.

Было очень тихо и ясно, и ярок был свет звезд и луиы с отло-
манным краешком. Замерзшая река представляла собой до-
вольно хорошую дорогу, только кое-где преграждали путь ле-
дяные навалы. Тогда приходилось снимать лыжи, чтобы не сло-
мать их.

Горы постепенно раздвинулись, река разлилась и текла в
широкой долине, заросшей редким лиственным лесом, среди
невысоких скал. Снега было не так уж много, но иней запорошил
и лиственницы, и кустарник, и скалы, и камни — все было белым,
искрилось и мерцало в лунном сиянии.

Потом лес исчезал, словно таял в лунном сумраке, и вдруг
оставалась одна тундра — бесконечная, белая тундра. От
Кэулькута я знал, что в этих местах отличные пастбища для
оленей.

Войдя в ритм, я мерно бежал ледяной дорогой, стараясь
держаться середины реки, послушно следуя всем ее излучинам
и поворотам. Час за часом, медленно — о, как медленно! — по-
беждал я пространство.

Во времени образовывались провалы, когда я как бы переска-
кивал через время без мыслей, без чувств, почти не отдавая
себе отчета в происходящем.

Вдруг словно что-то разбудило меня: мир внезапно изменил-
ся. Он уже не был таким белым и однотонным, он блистал, как
радуга. Не так, когда она нежно сияет далеко-далеко на гори-
зонте, а как если бы эта радуга чудесно приблизилась, и вы очу-
тились в самом центре ее прекрасного, ослепительного полы-
хания. Начиналось полярное сияние...

Обычно я наблюдал его, как будто находился в Большом
театре, когда медленно передвигающиеся декорации озаряются
попеременно огнями всех цветов и оттенков. Но в этот раз не
было ощущения театральности зрелища. То, что творилось в
ту ночь, было величественно и грозно, как рождение Галактики.

Отец говорил, что полярные сияния — это действие электри-
ческих токов в верхних разреженных слоях атмосферы, напо-
добие того холодного света, что испускают газосветные лампы
и трубки рекламных надписей на московских улицах.

А Женя Казаков сравнивал земной шар с гигантским сфери-
ческим конденсатором, в котором накапливается электрическая
энергия. Как я тогда понял, между двумя обкладками этого
конденсатора — поверхностью земли и проводящей электри-
чество ионосферой, разделяемыми семидесятикилометровым сло-
ем нейтрального воздуха,— образуется гигантское электрическое
поле, в котором скопляется неимоверное количество энергии.
Это и есть полярное сияние.

Были н другие теории.

Но в ту ночь все научные объяснения казались мне убогими,
4*	99
жалкими и неинтересными, потому что они не могли объяснить,
зачем электрическим токам быть такими прекрасными.

Невольно хотелось искать другого смысла. Я и сам не знал
какого, но мне было мало научного объяснения.

Никакие слова не могли передать то, что творилось в прост-
ранстве! Не существовало подобных красок, чтобы художник
начертал на полотне это. Может быть, Только музыка могла
бы передать то, что я видел в ту ночь, оставшись один в прост-
ранстве,— философский смысл виденного.

Ученые утверждали, что полярное сияние беззвучно. Пусть
так. Но я слышал его. Пусть что угодно говорит наука, но
я буду утверждать, пока живу, что я слышал полярное
сияние.

С шумом, подобным шороху волн, набегающих на прибреж-
ный песок, но без их периодичности — усиленно и ослабленно,—
разыгрывались сполохи. Из самого зенита неба, затмив созвез-
дие Большой Медведицы, стремительно вылетали одна за другой
длинные лучистые стрелы — все быстрее и быстрее, догоняя
друг друга, зажигая облака. Скоро весь небосвод пылал стран-
ным, призрачным, холодным огнем. На фоне отдельных жутких,
темно-фиолетовых провалов еще ярче разгорался этот свет...
Представьте молнии — разящие, но не гаснущие, яркие и буйные.
Огня было уже так много, что он стекал с неба, с гор, зажигая
снег голубым, зеленым, изумрудным, желтым, малиновым огнем.
Лучистые стрелы падали в реку, отражаясь в ледяном ее щите.
Казалось, они летали, перекрещиваясь вокруг меня.

Я невольно остановился. Дыхание у меня захватило.

Я был один в блистающем, кружащемся, сияющем, переливаю-
щемся пространстве. Иногда оно притухало, и только тонкая,
нежная, светящаяся вуаль, сквозь которую просвечивали звез-
ды, заволакивала небосвод. Но тут же снова, с еще большей
энергией, начинал бить невидимый вулкан. Огромный протубе-
ранец огня с быстротой молнии перебрасывался с одного конца
неба на другой, рассыпаясь снопами света, искр, стрел, дуг,
лент, волн, пока весь небосклон не сливался в одно сплошное
полыхающее море огня. И снова проливалась огненная лава
на горы, на лес, на снег, на реку. Гранитные скалы казались
совсем черными в этом блеске, в этой игре света...

Сияние то затихало, то разгоралось с таинственным, тре-
петным шорохом, и я снова поспешил вперед. Я шел час за ча-
сом, ошеломленный, потрясенный, а небеса всё пылали.

Уже давно изменился ландшафт. Теперь я шел узким отвес-
ным ущельем, сурово стеснившим реку. Высокие черные утесы-
трапы с бесконечными столбами тянулись почти непрерывно,
сужая реку до узкого протока. Как же она, наверное, беснова-
лась без света, как металась, гневалась и кипела, пытаясь
вырваться из каменного плена на волю! Иногда из узкой черной
щели в утесах вырывался приток Ыйдыги и падал в нее в виде
100
изломанного ледопада. Задыхаясь в тесных ущельях, Ыйдыга
йе раз прорывала себе новый путь, извиваясь, петляя, развет-
вляясь...

Но вот мрачные ущелья остались позади, на меня потянуло
теплым ветерком, и я очутился в небольшом леске, окутанном
пушистым инеем, который небесный огонь окрашивал попере-
менно в разные цвета.

Ыйдыга теперь напоминала одну из замерзших речушек
Подмосковья — так радостен и незатейлив был ее зимний пейзаж,
такими родными показались мне кусты шиповника и стайка
гладкоствольных тополей. Я шел еще с полчаса, все замедляя
шаг, пока не остановился, поняв, что заблудился. Это была не
Ыйдыга, а какая-то другая река — верно, ее приток. И пейзаж
был не тот... совсем не северный. И вдруг я увидел огород...

Да, это был самый настоящий огород, со следами грядок,
высохшими плетями огурцов и тыкв, полузанесенных снегом.
Полярное сияние затихало. Теперь свет падал только сверху.
В самом зените висела огромная ослепительная корона да над
горами светилось легкое, прозрачное облако. Вот все, что осталось
от небесного пожара.

Зато луна светила ярче и как-то совсем просто, тоже как
в Подмосковье.

Я растерянно огляделся. Куда же я зашел? И откуда здесь
мог быть огород? Поколебавшись, я выбрался на берег и, ос-
торожно переставляя лыжи, пошел между грядок. А вот здесь
росла рожь... Остатки соломы торчали из-под снега. Снег таял,
кое-где тускло поблескивали лужицы. Лесок отступил от речки
правильным четырехугольником — видно, его специально вы-
корчевывали.

Я почувствовал, что безумно устал... Просто ноги подги-
бались. И тут я увидел всё: загороженный плетнем двор за
огородом, сарай среди деревьев и под защитой скалы бревен-
чатую избушку, в оконце которой мерцал свет.

Человеческое жилье... И я сразу понял, куда я попал и
кто тут жил...

Первой моей мыслью было — бежать. Скрыться, пока меня
не обнаружили.

Сердце колотилось, во рту пересохло, тошнота подступала
к горлу... Если за эти восемь месяцев жизни на плато я чего и
боялся, так это встречи с Абакумовым — вором и убийцей.
Страх перед этой встречей терзал меня в ночных кошмарах.
Но теперь я настолько выбился из сил, что даже способность
чувствовать страх во мне притупилась. Кроме того, рассудил я,
была глубокая ночь и Абакумов, наверное, уже спал.

Постояв немного в нерешительности, я подошел ближе. По
двору ходили олени. Из сарая донеслось пофыркиванье лоша-
дей, мерное жеванье, вздохи домашних животных.

Как здесь было тепло! Это меня просто поразило. Потом я
увидел неподалеку озерцо* над ним колыхался пар. Теперь я
понял, почему здесь так тепло: термальный источник! Один из
тех, что так настойчиво искала Ангелина Ефимовна.

Как она удивится и обрадуется: незамерзающий, горячий
источник! Так вот где нашел себе пристанище Алексей Аба-
кумов...

А что, если обратиться к нему за помощью? Хватит ли
у меня сил дойти до плато, если я уже теперь так ослаб и обес-
силел? Не погибну ли я дорогой от истощения или встречи с
хищниками? И что тогда будет с отцом? Первый же снегопад
занесет эту расщелину так, что никто и не заподозрит, что там
человек.

И Алексей Абакумов — человек. Его все называли хищ-
ником, но ведь это было неким определением его сущности с
точки зрения людей, не одобрявших его поведение?
Абакумов был человеком... Пусть плохим... Может, у него были
веские причины стать плохим? Может, его ни разу никто не
приласкал? Может, когда ему было страшно, его не успокоили?
Не обрадовали, когда его терзала безнадежность? Не научили,
во что верить? Обошлись жестоко, равнодушно?..

Может, в ту ночь я не сформулировал мысли столь четко,
как делаю это теперь, на девятнадцатом году своей жизни, но
что-то в этом роде я чувствовал, потому что совсем перестал
бояться и доверчиво пошел к окну. Не может Абакумов отка-
заться спасти человека, которого он знает, с которым был ког-
да-то в экспедиции! И меня он не обидит — зачем я ему?

Он уже, наверное, несколько раз встречался с нашим Кэуль-
кутом. Может, Кэулькут знал, где живет Абакумов, и не раз
навещал его? Конечно, так оно и было!

Постояв в нерешительности, я отцепил лыжи, положил их
аккуратно на приметном месте и осторожно, на цыпочках по-
дошел к избе. Тихонько подкрался к окну и заглянул внутрь
избы.

Глава пятнадцатая

ЧЕЛОВЕК АЛЕКСЕЙ АБАКУМОВ

Это была самая обыкновенная изба, какие я встречал не раз
на Ветлуге. В углу стояла русская печь закопченным челом к
окну. Какие-то чугунки и сковородки загромождали шесток.
Это я заметил мельком. Мое внимание захватил сам Абакумов.

Он сидел у окна, облокотись о стол. Нас разделяло лишь
тонкое, нисколько не замерзшее стекло, и я невольно попятился.
При слабом свете эскимосского жира глубь избы терялась
во мраке, но косматая голова и могучие плечи Абакумова, об-
лаченные в пеструю ситцевую рубаху, были достаточно освещены.
102
У него была густая, черная, окладистая борода, лохматые на-
супленные брови, большой, как у Менделеева, лоб, но в густых
волосах уже блестела седина. Глаза мне показались черными,
но потом я разглядел — они были серыми, как у моего отца.
Он сидел пригорюнившись, если подходит это слово к кряжис-
тому и могучему мужику, заплутавшемуся в жизни, как малое
дитя. Он не то дремал, не то просто глубоко задумался.

Так протекло немало времени. Он размышлял, а я смотрел
на него затаив дыхание, забыв об усталости.

Вдруг он поднялся, подошел ближе к окну. Меня поразило
сумрачное, подавленное лицо его. Неодобрительно покачав
головой, он направился к двери. Я отскочил за угол.

Абакумов вышел во двор. Постоял возле избы, прислушался,
оглядел небо и пошел в глубь огорода, к черной лиственнице.
Ветви ее четко выделялись на фоне мутного неба.

Я несмело направился к нему и остановился в нескольких
шагах. Но Абакумов меня не заметил — так глубоко он заду-
мался. О чем он думал?

— Товарищ Абакумов!— окликнул я его растерянно.

Я не ожидал, что так его испугаю. Даже при свете луны я
увидел, как он побледнел. Ноги его подогнулись, он упал на
землю и, не отрываясь, с ужасом смотрел на меня.

— Алексей...— начал я и, запнувшись, вежливо пояснил,
что не знаю его отчества.

— Кто ты? — перебил он меня, дрожа всем телом.

Надо было скорее разрядить невыносимое напряжение.

— Я — Коля Черкасов... Сын Дмитрия Николаевича Чер-
касова. Я... случайно нашел вас,— запинаясь и торопясь, ска-
зал я.

Абакумов сидел на влажной земле и громко икал... Я понял,
что он плачет. После я узнал, что он думал о смерти, и вдруг
неожиданно появился я.

— Отрок...— бормотал он, давясь, всхлипывая.— Сын Дмит-
рия Николаевича!.. Знамение... Остановил мою руку...

Я ничего не понимал. Может, он сумасшедший? Страх толь-
ко шевельнулся во мне и погас — мне стало очень плохо. Закру-
жилась голова, затошнило... Я опустился на землю и стал рас-
стегивать шубу.

Абакумов заметил мое состояние и сразу опомнился:

— Да что же это я... Мальчонка-то совсем заболел!.. По-
шли-ка, однако, в избу.

Но я уже не мог идти: у меня потемнело в глазах.

...Очнулся я в избе, на постели Абакумова. Он стащил с меня
шубу и валенки и теперь брызгал иа мое лицо водой.

— Не надо...— попросил я.

— Лучше стало? — пробормотал он сконфуженно и куда-
то вышел.

Вернулся он с кружкой парного молока.
— Пей, Николай, пей! — уговаривал он меня.— Хорошее
молочко, оленье, только что тебе надоил. Подкрепляйся, малец!

Я жадно выпил всю кружку густого, желтоватого, довольно
вкусного молока, хотя с непривычки оно могло и не понравиться
тем, кто избалован.

Потом Абакумов быстро растопил плиту, заварил чай, прямо
в большом полуведерном чайнике. Возясь у печи, он все погля-
дывал на меня, радостно и умиленно, и бормотал — видимо,
привык, живя один, сам с собой разговаривать.

— Николай угодник тебя послал, не иначе. И зовут-то тебя
Николаем. Господи!..

Он так был мне рад, будто это его собственный сын нашел его.

Я оглядел избу. Грубо сколоченный стол покрыт новенькой
клеенкой. (У Кэулькута сменял?) Топчан, на котором я лежал,
застлан шерстяным одялом, подушка — в ситцевой наволочке.
Вдоль бревенчатых стен шли полки до самого потолка, закоп-
ченного и темного. На полках лежали аккуратно сложенные,
выделанные звериные шкуры, немудреный хозяйственный скарб,
орудия охоты, мешки с мукой, лук, всякая кухонная утварь.
В переднем углу на полочке стояла маленькая выцветшая
икона. На стенах висели медвежьи и волчьи шкуры и две вин-
товки. А над постелью тикали ходики. (Те самые?) Пол был
земляной, аккуратно вымазанный глиной.

Я в изнеможении опустил голову на подушку: совсем из сил
выбился. Хоть бы не заболеть! Абакумова я теперь не боялся
нисколько. Я ведь не мог не видеть, что человек мне искренне
рад. Звали его Алексей Харитонович. В избе стало жарко. Живо
поставив все сготовленное на стол, хозяин подошел ко мне.

— Может, на постель тебе подать? — заботливо осведо-
мился он.

Я поспешно встал.

И вот мы сидим с Абакумовым за одним столом и оба сте-
пенно едим из одной миски жирный борщ из оленины, жаркое,
а потом пьем чай с сахаром и шанежками.

Мы ели и поглядывали друг на друга. «Так вот он каков, Аба-
кумов,— думал я.— Почему же я так его боялся? Чуть ли не
каждый день видел в кошмарах. А Кэулькут его не боялся, хотя
и считал, что он недобрый человек».

Когда мне стало лучше, я рассказал Абакумову, как прова-
лился отец в расщелину, как я шел на полярную станцию и,
заблудившись, попал к нему.

Абакумов хотел, видимо, потрепать меня по плечу, но не
решился.

— Ладно! Съездим за Дмитрием Николаевичем. Но ты хоть
часок поспи, а то заболеешь.

Я запротестовал, мне было стыдно спать, когда отец там
один. А может, у него сотрясение мозга и он уже без сознания...
Но я действительно обессилел.
—. Ты же оставил ему хвороста...— успокоил меня Абаку-
мов.— Он не замерзнет. Опять же, пока я соберу оленей... Я
разбужу тебя через час. И выедем...

Я согласился и опять прилег на постель. Алексей Харитоно-
вич заботливо укутал меня одеялом. Я поблагодарил его и,
кажется, тут же и заснул...

Мне показалось, что Абакумов разбудил меня минут через
пять, но проспал я два часа.

— Одевайся, однако, Никола,— сказал он.— Пора ехать.
Как бы буран не нагрянул.

Я тут же вскочил и торопливо оделся. Почему-то я весь дро-
жал, хотя в избе было тепло. Наверное, от усталости.

Абакумов надел на себя оленьи чулки, унты, штаны из пы-
жика, оленью шубу, заячий малахай, пару заячьих руковиц
взял под мышку, и мы вышли во двор.

На реке уже ждала оленья упряжка. Мы сели с ним на одни
нарты — я позади, вторые нарты были привязаны сзади. Я понял,
что это для отца, и опять стал волноваться. Вдруг он сильно
расшибся? Может, сгоряча не почувствовал? Он лежит там и
не ждет помощи раньше как через пять дней... И вдруг мы явим-
ся, когда еще и суток не прошло. Я так обрадовался этой мысли,
что совсем повеселел. Тут я вспомнил о Ермаке, и меня стала
грызть совесть: радуюсь, что отца спасут, а Ермак, может, в
это время замерзает... Но мне не хотелось грустить, и я предпо-
чел думать, что Ермак сидит в вертолете и спокойно и твердо
ожидает, когда его найдут. Может быть, просто поломка мотора...
Мало ли что может быть!

Вторично за эти сутки я пересекал Ыйдыгу. Но теперь у меня
было совсем другое настроение — радостное, возбужденное.
Я чувствовал себя почему-то ужасно счастливым. И сам не мог
понять отчего. Уж так легко, так отрадно было у меня на
душе!..

Олени, как ветер, неслись по-реке, задрав кверху хвостики.
Я боялся вывалиться с нарт и все внимание употреблял на то,
чтобы удержаться. Алексей Харитонович следил за «дорогой»,
если можно так выразиться, ведь настоящих дорог, даже самых
примитивных, в этих краях не было, разве что звериные тропы.

Я хорошо приметил то место, где пора было оставить Ыйдыгу.
По-прежнему было очень тихо, и мой след, где я спускался с
горы на лыжах, где ломал кустарник, был четок, будто я только
что прошел по этому чистому снегу.

Приблизившись к расщелине, мы увидели алый отблеск
костра и услышали голос отца. Он пел — странный человек,—
пел во все горло. Я даже разобрал слова старой партизанской
песни «По долинам и по взгорьям...»

Пока мы приближались, песню заменила ругань, которая,
как сказала бы моя бабушка, предназначалась «отнюдь не для
детей». Я и не подозревал, что папа мог так ругаться. Зато Аба-
кумов нисколько не удивился.

Наклонившись к расщелине, мы увидели пылавший костер
и возле него ярко освещенную фигуру Черкасова-старшего,
щупавшего свою ногу.

— Папа! — окликнул я его.

Отца словно током дернуло, так он подпрыгнул:

— Черт возьми!.. Значит, ты все эти часы слонялся вокруг?
А я-то, как идиот, высчитываю время, когда ты вернешься!..

— Я и вернулся...

Пришлось дать ему излить свои чувства. Он ругал меня до
тех пор, пока не увидел Абакумова, спускавшего к нему веревку.

Отец сразу замолк, переводя взгляд с меня на Алексея Ха-
ритоновича и обратно.

— Обвяжитесь вокруг пояса, Дмитрий Николаевич! — сказал
Абакумов.

Отец с минуту молча глядел на него, задрав голову и явно
выдвинув вперед нижнюю челюсть. Потом привязал к веревке
рюкзак и спальный мешок, несколько раз ойкнув при этом.

Когда к нему вторично спустили веревку, он молча обвязал
конец ее вокруг пояса. Хорошо, что здесь не было женщин: пока
его вытаскивали, он ругался без перерыва. Но я только радо-
вался. Значит, ему еще не столь худо, если может так ругаться,
Просто очень болит нога!

Когда мы его окончательно вытащили, он набросился на
Абакумова, схватил его «за грудки» и стал трясти.

— Добрался я таки до тебя, сукин сын! — орал он во всю
мочь. — Где лошади?

Досада и возмущение его были столь свежи, будто Абакумов
лишь вчера угнал лошадей.

Абакумов покорно давал себя трясти, всем видом показывая:
виноват, каюсь. И даже поддерживал отца, пока тот его тряс.

— Ладно, мы еще поговорим с тобой! — задохнувшись,
сказал отец и зстонал.

— Однако, пурга скоро будет, Дмитрий Николаевич,—
произнес Абакумов спокойно.— Ехать пора...

— У тебя что — лошади?

— Оленья упряжка.

Мы бережно довели отца и привязали его к нарте, чтобы
он не вывалился дорогой. Я опять сел позади Абакумова.

— Веди по Ыйдыге до полярной станции... Знаешь где? —
крикнул отец.

Абакумов гикнул совсем по-чукотски на оленей, и те понес-
лись быстрее автомобиля. Где надо, Алексей Харитонович при-
останавливал их бег. Олени его хорошо слушались. Было довольно
тепло, но не доехали мы и до первого ущелья, как начала нести
поземка и сильно потемнело.
— Не успеем до станции добраться,— крикнул, оборачи-
ваясь, Абакумов,— надо ко мне!..

— Давайте к вам! — прокричал я (ветер относил слова).

Отца мы, по молчаливому уговору, решили не спрашивать:
еще заупрямится. Он, видимо, очень страдал от быстрой езды,
особенно когда нарты подскакивали, натыкаясь на глыбы льда.

Пурга мела уже вовсю, когда Абакумов в кромешной тьме,
неизвестно по каким признакам, довез нас до своей избы. Отец
что-то кричал, пока мы его снимали с нарт и вели к дому. У меня
плечо онемело, на которое он опирался.

Уложив отЦа на топчан и засветив жирник, Абакумов вышел
позаботиться об оленях.

Я быстро разделся и стал раздевать отца. Изба еще хранила
тепло, аппетитно пахло щами и мясом. Пока я отряхивал от
снега нашу одежду, отец быстро огляделся.

— Как ты его нашел? — спросил он вдруг, притянув меня
к себе, крепко поцеловал.

Я поспешно начал рассказывать. Сначала про встречу с
Абакумовым, а потом, как я его нашел, и уже в конце, как шел
на лыжах по реке и какое было полярное сияние.

— Я видел...—сказал отец и раздумчиво прибавил: — Зна-
чит, он плакал?

— Да, папа, ты его не очень ругай. Он же столько лет был
вроде в ссылке... И вообще, что у него было в жизни?

— Ты с ним успел подружиться? — удивился отец.

Я промолчал.

Наконец вошел занесенный снегом Абакумов. Взглянув на
бледного от невыносимой боли отца, он молча разделся, разве-
сил свою и нашу одежду над печью, молча придвинул стол
к топчану и полез в печь. Он ловко, как заправская хозяйка,
орудовал ухватом и кочергой, затем разлил по мискам давешний
борщ из оленины и налил себе и отцу по полстакана водки.

— С мороза...— сказал он просто.

— Балуешься этим? — поинтересовался отец.

— Нет. Не уважаю. Разве что на пасху да на рождество.
Или вот так — непогодь застанет, от простуды.

— Живешь один?

— Один.

— С тех пор?

— С той поры.

— А окуда у тебя капуста, картофель?— Отец с интересом
разглядывал щи.

— Огород же...

— Огород у тебя? Вызревает? Каким образом?..

— Место здесь такое...— неохотно отвечал Алексей Харито-
нович.

Он, похоже, и рад был отцу, и готовился к ответу за содеян-
ное. Лицо его было смущенное и грустное.
— Неужели вызревает? — удивленно переспросил отец.

— Озерцо рядом горячее. Зимой можно купаться. От него и
тепло идет. Еще везде снег, а я уже сею. И в сентябре тож —
по этим местам зима легла, а у меня еще в земле картошка, свекла,
морковь... Что у вас с ногой, Дмитрий Николаевич? После обеда
дайте погляжу.

— А ты разве понимаешь что в переломах?

— Не дохтур, конечно. Но при моей жизни... и за дохтура
приходилось. Выправлять умею. А после бы вам, Дмитрий Нико-
лаевич, в озерце моем искупаться. Вода в нем целебная.
Все болезни снимает. Я, если помните, ревматизмом маялся,
а здесь начисто прошло... Я вам еще чайку налью.

— Шанежки вкусные! — заметил отец.

— Мы и заместо повара сойдем,— усмехнулся Абакумов.

После ужина он освободил стол, накрыл его чистой простыней,
заправил и повесил над ним керосиновую лампу и предложил
отцу лечь. Отец невольно заколебался.

— Не сомневайтесь, Дмитрий Николаевич,— успокоил его этот
странный человек.

Подумав, отец решился: врача все равно не было. Мы осторож-
но раздели отца (он несколько раз крикнул от боли), и Абакумов
тщательно его осмотрел.

— Не перелом, Дмитрий Николаевич,— сказал он уверенно,—
вывих.

Впоследствии, когда отец показался врачу и рассказал, кто
ему вправлял вывих, врач удивлялся. У отца был вывих тазо-
бедренного сустава — случай довольно редкий. Обычно Он бы-
вает лишь у физически сильных людей и связан с тяжелой трав-
мой: катастрофой на транспорте или падением с высоты, как и было
с отцом. Не каждый врач, особенно без большой практики, смог
бы вправить такой вывих.

Абакумов положил отца на край стола животом вниз, так что
вывихнутая нога свободно свисала... Тут отец начал так ругаться
от боли, что Абакумов спросил его: может, не надо вправлять?
Но отец попросил его делать свое дело.

Алексей Харитонович решительно согнул ногу и стал понемногу
отодвигать от стола... Отец орал во все горло. Я не выдержал и
отвернулся. Папа еще раз крикнул нечеловеческим голосом и по-
терял сознание, но бедро было уже вправлено. Абакумов
тщательно забинтовал ногу, мы с ним перенесли отца на постель
и укутали одеялом и сверху еще оленьей шкурой.

А потом Абакумов влил в рот отцу немного водки, и он при-
шел в себя.

— Не двигайтесь теперь, Дмитрий Николаевич, и постарайтесь
уснуть,— весело посоветовал Абакумов. Он был доволен собой.—
Мы с Колей тоже ляжем спать.

Он постелил мне на печке. Я моментально залез туда и раз-
делся. Потом Алексей Харитонович бросил прямо на пол мед-
вежью шкуру, подушку, тулуп и, погасив лампу, улегся.

Оба они тотчас уснули, а я лежал еще некоторое время, при-
слушиваясь к неистовому завыванию пурги. В дверь, несмотря на
сени, надувало снег. Абакумову было холодно на полу, но он
ничего не чувствовал, наверное, так как через минуту-другую
поднял богатырский храп. Отец никогда не храпел, он спал не-
слышно, как женщина.

Мне было очень тепло и уютно на горячей печке. Я мысленно
пожелал Ермаку быть уже под кровом и то.же скоро уснул.
Спал я безо всяких снов. И с того дня меня уже больше не
мучили кошмары.

Глава шестнадцатая

О СУДЬБЕ, ФАРТЕ И СЛУЧАЙНОСТИ

Когда я наконец проснулся, ходики показывали девять. Это
было девять утра: я проспал около суток.

Абакумов истопил печь, потому я и проснулся — уж очень
припекало.

Стол был придвинут к постели отца, на столе паровал горячий
чайник и аппетитно пахли свежие пироги и шанежки. Ярко
светила висячая керосиновая лампа. В избе было чисто прибрано,
деревянный большой сундук прикрыт каким-то рядном. Судя по
притихшему ветру, пурга заканчивалась.

Чай стыл, а отец и Абакумов спорили.

— Ты обокрал самого себя! — страстно упрекал отец.— Что
ты с собой сделал? Куда ты дел свою жизнь?

Отец горячился, Абакумов был спокоен и грустен.

— Такая моя судьба...— покорно сказал Абакумов.

— Чушь! Судьбу делает сам человек. А ты думаешь, от
бога?

— По такой жизни давно растерял бы веру, кабы и была,—
горько заметил Абакумов.— Иконка-то — память матери. Она всю
жизнь таскала ее с собой по приискам да зимовкам. Все, что
у нее было,— это иконка, мешок с барахлишком да вот я...
Родом она была с Лены, но жизнь ее вырвала с корнем. Об
отце я никогда что-то не слыхал. Мать стеснялась об этом
говорить. Мне было тринадцать лет, вот как ваш Коля, когда
еепришнл ножом по пьянке какой-то «копач» — золото-
искатель.

И я рано стал золотоискателем, благо что был высок и крепок
и мне давали больше лет, чем было на самом деле. Тогда
гремели Алданские золотые прииски, и я подался в Незамет-
ный.

С богом у меня, Дмитрий Николаевич, такие отношения:
днем не верю, ночью верю, и тем крепче, чем ночь темнее...
от одиночества и страха. Хочется, чтобы был он для защиты.
А насчет судьбы... Может, кто, конечно, и сам себе делает судьбу,
если ему всегда везло в жизни и ничто не мешало. Или хоть
научили его, что желать, как вы сына своего учите. А меня
чему учили? Рос я среди всяких проходимцев, сброда. Бог у
них один — фарт! Ему и поклоняются. Идеал — свобода, а сво-
бода ведь — смотря как ее понимать... Хошь пей, хошь бей,
хошь слезы лей! Тоже свобода...

Одни старичок иа моих руках помер в зимовье — из быв-
ших монахов. Золотой крест и валенки отдал, умирая, хозяину
зимовья за долги, а Евангелие приказал мне отдать. Не раз
читал. Интересно!.. С чем не согласен категорически — если
ударят по одной щеке, подставь другую... Забьют так, пожалуй.
Как мать забили. Она была кроткая, у жизни нищая. Никого
не обижала, а ее крепко обидели. Ну, а в чем вычитал и
премудрость великую. Помните, Дмитрий Николаевич, притчу о
Сеятеле? Упало зерно на каменистую почву, пустило корни, но не
хватило земли, и зерно то засохло. Вот я, пожалуй, тоже был
этим зерном...

— Не подходит, Алексей,— усмехнулся отец.— У тебя были
ноги да еще разум в придачу, чтобы перейти на хорошую почву.

— Да ведь переходил, Дмитрий Николаевич, искал. Только от
судьбы не уйдешь — везде получалось одно. Что моя жизнь!
Скитания, бродяжничество... Все хотел уйти от судьбы, на ноги
надеялся. Алдан, Бодайбо, Большой Невер, Сахалин, Чукотка...
Вербовался, работал, сколько душа могла вытерпеть, а потом ме-
шок на плечи — и айда! Все имущество: мешок заплатанный,
ружьишко, котелок, ложка, трубка с табаком, лоток да лопата.

— В чем была твоя мечта, Алексей?

— Золото! Горы земли перетряхнул. Дьявольский труд!..
Кайлил вечную мерзлоту. Наживал ревматизм в забое. Стара-
тел ь - з олоти ш ни к... индивидуал ист.

— Случалась удача когда-нибудь?

— Случалось... Бывало, и самородки находил.

— Ну и что?

— Известно... Приоденешься — и в жилух у... Чаще всего
в Иркутск. А бывало, и до Москвы добирался и до Одессы.

— И что ты видел в городах?

— Прокутишь весь фарт и опять же в тайгу. За лоток.
Опять горы земли перетрясешь... Случалось, с ребятами набеги
на прииски делали, вымывали золото и волокли его в мешках на
салазках по тайге, чтобы пропить, промотать. Потом милиция
крепенько взялась за это дело! Познакомился я тогда и с тюрь-
мой и с лагерями. Уголовники вызвали во мне сильное отвраще-
ние... Не люди. Еще похуже меня. Взялся я тогда ишачить.
Ну, выпустили меня досрочно — зачеты помогли.

Огляделся, поговорил кое с кем... Старателей совсем прижали.
Нет им хода. Иди на прииск в кадровые... Бился я, как щепка
в проруби. Спал и в зимовьях, и в чумах, и просто на земле, на
снегу. Проклятая жизнь! Бродяга, проходимец. Это зна-
чит: проходи мимо!

Доводилось, и с разведческой партией бродил, и в забоях
работал, и на лесоповале, и по плотницкому делу. С топором
я всегда хорошо управлялся. Сила и ловкость в руках. Костопра-
вом слыл умелым...

— Что правда, то правда,— пробормотал отец.

— Вербовался, работал на стройке... Потом надоело (всё
авралы, всё торопят: давай, давай, а я этого не люблю). И
снова мешок на плечи — и дальше. Куда глаза глядят. На край
земли. Война меня в лагере застала. Уж не помню, за что
сидел. Не то за бродяжничество припаяли, не то за браконьер-
ство. Ну, подал заявление — дескать, хочу на фронт. Уважили,
и на самую передовую...

— С фронта дезертировал? — взглянул на него испытующе
отец. Он лежал на спине, похудевший, заросший бородой, и
не сводил с Абакумова взгляда. По-моему, у него была темпера-
тура, он сильно раскраснелся.

Абакумов сидел на скамье, облокотившись на стол, и рас-
сказывал, не глядя на отца, будто сам с собой говорил. Но при
обвинении в дезертирстве взглянул на него обиженно и удивленно.

— С чего это вы взяли, Дмитрий Николаевич? Честно дрался
с врагом, как и все.

— Не... дезертировал?

— Вот как перед богом. Хоть запросите!

Алексей Харитонович назвал полк, с которым прошел войну.

— Полк наш несколько раз заново обновлялся, а я все живу.
Никакой снаряд меня не брал, будто я заговоренный. В сорок
третьем попал в плен. Тут узнал, почем фунт лиха стоит. С
тех пор слово «фашист» слышать не могу. Никак не забуду.
Издевались очень. Бежал из плена... Кабы не я, не добрались
бы до России. Пригодилось мне шатанье по тайге... Вывел всех.
Прямиком через Карпаты шли.

— Ну, а дальше? — торопил отец, потому что Абакумов заду-
мался и молчал.

— Дальше? Из плена-то коммунисты со мной ушли. Хорошо
обо мне отозвались. С ними и пошел опять на фронт. На этот
раз нашел меня мой снаряд. Хотели ноги отрезать... Обе. Не
дал. Лучше умру. Отправили меня в госпиталь, в Рыбинск.
Год лежал. Всё переливание крови делали. Пока поправился, вой-
на и кончилась...

— Ну?

— Ну и вот... За год, на койке валявшись, обо всем пере-
думаешь. Противно мне стало. Как мог так жить, думаю...
Дело в том, что прежде я был кто? Бродяга. А теперь стал —
фронтовик! От радио пришел корреспондент, обращается ко мне:
«А у вас, товарищ фронтовик, какие заявки будут?» На концерт
по заявкам, значит. И так мне захотелось настоящей, чистой,
хорошей жизни!..

Абакумов опять замолчал. На лбу его выступили крупные
капли пота. Отец смотрел на него с сочувствием, но уже не
торопил... Я сидел на горячей печке и с нетерпением ждал, что
же будет дальше.

— Кто выздоравливал, уезжали домой,— продолжал Аба-
кумов.— Только и разговоров в палате: дом, домой, дома, жена,
детишки, мать, отец... Каждый рассказывает, как у него на родине
хорошо, лучше, чем у других.

— Ну?

— А я даже не знаю точно, где родился. Мать ведь не любила
об этом рассказывать. Никогда не было своей крыши. Ни дома,
ни родины, ни знакомых... Бобыль и есть бобыль! Опять идти
куда глаза глядят? И вдруг встречаю в госпитале своего одно-
полчанина, с кем вместе в плен попались, с кем из плена бежал.
Колхозник он, сибиряк из-под Томска, Варнава Парфенович Ло-
сев. Обрадовались, обнялись, как побратимы. Хороший человек!..

Скоро он понял, что со мной творится. И стал звать в
свой колхоз. На первых порах, говорит, поживешь у меня. Потом
оженим, избу тебе построим. Мужик ты, говорит, хороший. Будешь
у нас в колхозе хоть по плотницкому делу. Поедем?

Я дал согласие. Его первым выписали из госпиталя, меня
месяцев через пять. Адресок я хранил. Вот и поехал в это
самое село Кедровое. И вправду вокруг кедры растут, высокие...
Орехов сколько хошь собирай, грибов, ягод, рыбы в реке, зверя в
лесу... Мне понравилось.

Семья у них большая. Сам Варнава Парфенович, супруга,
детушек четверо. Родители еще живы-здоровы — тоже в колхозе
работают. Братья родные и двоюродные, дядья всякие, тетушки,
племянники, внуки. И младшая сестра Лосева, Анна Парфенов-
на, вдова... Муж на фронте погиб. Мальчонка был — умер. Брига-
диром она работала. Строгая женщина, но из себя статная,
красивая. Изба у нее отдельная. Ну... нас и оженили.

— Ты женат? — ахнул отец.

— Стало быть, женат... был,— неохотно подтвердил Абаку-
мов.

— Дети есть?

— Уж и дети... года не пожили,— усмехнулся невесело Аба-
кумов и, помолчав, прибавил тихо: — Дочка растет...— Он сделал
вид, что не замечает изумления отца, и упрямо докончил: —
Лиза... Коле ровесница будет. Ты ведь тоже после фронта женил-
ся, Дмитрий Николаевич?

— Да. Я во флоте плавал. Женился уже после демобилиза-
ции. Но как же... где дочка?

— Там и живет в Кедровом с матерью. Я никогда ее не
видел...
— Не видал дочку?

— Нет. Денег им посылаю, раз в год, через один населенный
пункт. Знакомый там у меня есть. Через него и меха сдаю. И
деньги посылаю. На него и мне письма... когда бывают. Вот
уже два года нет писем. Летом пойду опять. Запрос надо сделать.
Если, конечно...

— А мы это сделаем, не дожидаясь лета. Пиши письмо.
Отошлем.

— Спасибо, Дмитрий Николаевич!

— Но как же? Почему ты от них ушел? Не сработался в
колхозе, что ли?

— То-то и оно, что не сработался. Не ко двору пришелся.
Окромя Варнавы Парфеновича, все как есть на меня косились.
Бродяга, говорят. Так бродяга и есть! К хозяйству не привыкши —
ни к своему, ни к колхозному... Скучно мне оно. Только и
вздохнешь свободно, когда на охоту вырвешься. А то — тоска.
А тут еще жена начала пилить: «Думала, как с первым мужем
будем жить, всеобщее уважение (он у нее председателем колхо-
за был), а что-то не получается у нас с тобой, Алексеюшка!».

— Почему же не получается? — с досадой переспросил отец.

— Не судьба, значит! Либо испорчен уж я сызмальства.
Тоска на меня напала. Корни не прирастают. Корней-то нет!
Сунули ветку, давно отрезанную, в землю, а она корней не
пускает...

Чужие они мне все, чужой я им. Только и держался, что сам
председатель колхоза друг мне верный: Варнаву Парфеновича
выбрали председателем. До весны кое-как дотянул. А потом...
опять мешок иа плечи — и айда!

— Ушел?!

— Ушел.

— А жена?

— Анна Парфеновна сказала: «Если уйдешь, не возвращайся.
Не приму». На сносях она была.

— И ты не вернулся?

— Не вернулся. Она же сказала, что не примет. Да я бы и
опять сбежал... наверно. Бирюк и есть! А здесь вот один десять
лет выжил.

— Куда же ты из Кедрового?

— В Иркутстк, Дмитрий Николаевич... Помотался там немного
и поступил на завод. Огромный заводище... Ткнули меня в литей-
ный цех.

— Вот бы и работал! — не выдержал отец.

— Не судьба.

— Да почему не судьба?

— Поработал около года, до следующей весны... И опять тоска
на меня напала. Бригады эти... Соревнуются... А мне все равно.
Скучно! Не берет меня за душу... Я, правда, сроду не азартный.
И карты не любил.
— Да что здесь общего! — разозлился наконец отец. У него
тоже выступили на лбу капли пота.

— Общего ничего, конечно, нет. Я просто хотел сказать, что
ни в чем я не азартный — ни в работе, ни в картах. Опять я
затосковал. Написал с горя письмо Варнаве: не могу, дескать,
никак корней пустить нигде. Не приживаюсь, да и все тут!
Испортила меня бродяжья жизнь. Не выйдет из меня толка.
Ушел и с завода. Справку мне дали, что уволили по собственно-
му желанию. Насильно не удерживали. И там был не ко двору.

— А-а!.. Ту справку я видел!..— воскликнул отец.— С ней
ты пришел к нам в экспедицию.

— Да. Пошел с вами в тайгу. Да ведь это не решало дела.
На одно-разъединое лето. А в зиму опять ищи себе пристанище.
Куда бы угодно шел, лишь бы подальше от людей. Что-то
обрыдли мне они... Нет мне нигде места. Ну, вот... Пока вы
вулкан изучали, я охотился... с вашего разрешения, потому как
снабжал тогда вашу экспедицию. Вот тогда я и наткнулся на
избушку у горячего озерца. Кто тут жил прежде, не знаю.
И почему ушел, не знаю. Избушка старая, но бревна крепкие,
из лиственницы. Сто лет простоит.

И пришло мне в голову здесь поселиться и охотой жить.
Вам никому зла не желал. Кабы не ранняя зима, не погиб бы
Михаил Михайлович... Кто же знал? По моим расчетам, время
было... И, опять же, пороху вам я оставил. Надеялся, дойдете до
жилухи благополучно. А мне без муки да крупы зиму не протя-
нуть. Опять же, дичи вам подложил в лабазе...

— Видели! Поменял, сукин сын!.. И с тех пор жил здесь?

— Жил. Место уж очень хорошее. Охотился, рыбу ловил,
огород развел...

— Хорошо, значит, было?

— Смеетесь надо мной, Дмитрий Николаевич! Сколько раз
думал руки на себя наложить. Негоже человеку одному. Я бы
и не выдержал один... Столько лет! Одиннадцать скоро... Нет-
нет, а с людьми встречался. Чукчи летом наезжают, оленей пасут.
В одной фактории меня хорошо встречают... Погощу когда. Друг
даже у меня есть — фельдшер. Вместе не раз охотились. Опять же,
в населенном пункте знакомые... Догадываются, что у меня что-то
не так, но никто пока не выдал...

— Как же мыслишь дальше жить, Алексей Харитонович?

— А и сам не знаю! Не от одного меня зависит. Скажу
только, Дмитрий Николаевич, что если меня теперь упрячут —
не выживу! Отвык. Хотелось бы здесь дожить остаток жизни.

— А сколько тебе лет? Я уж забыл!

— На рождество сорок два стукнуло.

— Мой ровесник! Ая не об остатке жизни думаю, а о
второй ее половине. И тебе надо, Алексей, подумать. В тюрьму
никто тебя не отправит. Об этом не думай. Налей-ка мне
чайку.
— Подогреть надо, остыл, однако.

Мы пили чай, ели, разговаривали, вспоминали всякие случаи
из жизни. Теперь рассказывал больше отец.

Так прошло два дня, и пурга совсем стихла. Отец подробно
расспросил Абакумова, как он выращивает свой огород и можно
ли его увеличить, чтобы хватило овощей для нашей станции.-

— На год хватит! — уверил повеселевший Абакумов.

Между прочим, отец спросил:

— А не пустил ли ты здесь корней, Абакумов?

— Здесь хорошо! Полюбились мне эти места. Или старость
подходит?..

— Старость лет через тридцать подойдет. Теперь только и
начнется твоя новая жизнь, Алексей. Но за нее еще придется
побороться.

Абакумов напряженно посмотрел на отца, но тот уже заговорил
о другом.

Как только стихла пурга, отец попросил Абакумова свезти
на полярную станцию письмо. Теперь там уже хватились нас и
тревожились. Начнутся поиски, чреватые новыми несчастными
случаями. К тому же отец очень беспокоился за Ермака.

Абакумов охотно согласился и стал собираться в путь. Но не
успел он одеться, случилось неожиданное.

Кто-то подъехал верхом на лошади. Я хотел выскочить
навстречу, потому что узнал через окно Кэулькута, но отец велел
мне спрятаться на печку и сам укрылся одеялом с головой.

Кэулькут вошел без страха, заиндевевший с мороза, нагру-
женный кладью, как дед-мороз. Смущенный хозяин принял у него
мешок и помог ему раздеться. И тогда Кэулькут увидел отца с
выдвинутой вперед челюстью и буквально обмер. В жизни не
видел, чтобы человек так смутился. Он готов был сквозь землю
провалиться.

— Здравствуй, Кэулькут! — сказал отец, будто ничего не слу-
чилось, (Челюсть стала на-место.)— Нашелся ли Ермак?

— Однако, нашелся. Сам явился на вертолете. Пургу пере-
жидал в фактории. Пропеллер чинил — обледенел сильно, по-
ломался. Теперь тебя ищет.

— Ты тоже меня искал?

— Да, искал тебя! — обрадовался подсказке Кэулькут.

— Спасибо за поиски. А в мешке что?

— Так... всякие вещи...

— Зачем? Для кого? Может, подарки Алексею Харитоно-
вичу?

— Вот-вот. Однако, однако, подарки... Думаю, одни живет, дай
снесу ему подарки.

— Вот и молодец, хороший человек! Покажи свои подарки.
Ну, ну, выкладывай на стол!

Расстроенный Кэулькут дрожащими руками стал вытаски-
вать «подарки».
Это был приемник «Родина» с питанием (мы пришли в
восторг, особенно отец, так как он скучал без «последних
известий»), пачек десять чая, сахар, крупа...

Абакумов незаметно подмигнул Кэулькуту: дескать, не вол-
нуйся, рассчитаюсь. Кэулькут повеселел. Пока он пил чай (ча-
шек двадцать!) и ел оленье мясо, отец быстро написал письмо
Ангелине Ефимовне.

Мы уговаривали Кэулькута отдохнуть, но он отказался наот-
рез и, едва напившись чаю, уехал. Я нарочно не пошел его про-
вожать, чтобы Абакумов с ним «рассчитался».

Отец был рассержен.

— Видишь, какой добрый дядя! — сказал он о Кэулькуте.—
Та же спекуляция. Сдерет с него мехом за полцены, потом
сдаст государству пушнину как свою, за полную стоимость. Он
ведь тоже охотник. Дай только время, вернусь на плато, так его
пропесочим!

— Тогда Алексей Харитонович останется без сахара, без
чая,— нерешительно возразил я.

— Теперь не останется! — уверенно бросил отец.

Когда Абакумов проводил гостя, мы с ним стали устанавли-
вать приемник.

Отец давал советы лежа.

Абакумов заметно приободрился. Он верил, что жизнь его
теперь переменится к лучшему. «Дмитрий Николаевич помо-
жет». Но временами на него находили сомнения, и тогда он
мрачнел.

Он как мальчишка радовался приемнику. Когда в избе раздал-
ся голос диктора: «Говорит Москва, московское время...» —
на глазах Абакумова выступили слезы. Давно бы ему приемник
достать!..

Мы почти весь вечер слушали радио. Когда я уже лег спать,
отец подозвал Абакумова.

— Ты хочешь стать советским человеком, Алексей? Ты
доверишься мне? — тепло сказал отец, взяв его за руку.

Абакумов вздрогнул и заметно побледнел.

— Вы меня прощаете, Дмитрий Николаевич?

— Я-то готов все забыть,— мягко ответил отец, глядя Абаку-
мову прямо в глаза.— Трудно будет с Женей... Сын Михаила
Михайловича... Он здесь, на плато. Понимаешь? Трудно ему
будет. Я не уверен, что он захочет тебя понять. Но в юриспруден-
ции, кажется, есть такое понятие, как давность привлечения к
уголовной ответственности. Так вот я думаю, что это к тебе при-
менимо. За давностью времени... Через пятнадцать лет, если чело-
век за это время не совершил нового преступления, вообще все по-
гашается.

— Но прошло только десять с половиной! — в отчаянии
воскликнул Абакумов.

— Ничего. Мы возьмем тебя под свою защиту, коллектив
полярной станции. Тебе придется завоевывать их доверие, как
ты завоевал мое и вот — Коли. У тебя сколько классов
образования?

— Всего пять, Дмитрий Николаевич!

— Ты довольно развит.

— Поднаторел в жизни, Дмитрий Николаевич. Читать люблю.
Еще в госпитале пристрастился. Там хорошая библиотека была.

— У тебя есть книги?

— Как можно без книг... одному-то? Полный сундук. Набра-
лось за десять лет.

— Покажи!

Я моментально спрыгнул с печки. Абакумов раскрыл боль-
шой самодельный сундук. Он оказался битком набит книгами.
Одни были приобретены на факториях за песцовые и горностаевые
меха; другие — в маленьких лавчонках на колесах в геологораз-
ведочных партиях или таежных селениях; доставлены за те же
меха «доброжелателями» вроде Кэулькута, бравшего у него мех
за бесценок. Иные книги достались на глухих зимовьях — кто-то
прочел и бросил в пути — или по завещанию, как завещал ему
Евангелие монах.

Отец с интересом рассматривал книги. Я присел на корточки
возле сундука. Мне тоже хотелось выбрать что-нибудь почитать.

Абакумов, добродушно улыбаясь, довольный нашим интересом
к его книгам, клал их одну за другой на стол. Так появилась в
родственной близости «Страна Муравия» Твардовского, «Воскре-
сение» Толстого, поэмы Пушкина, зачитанный томик записок
Шерлока Холмса, «Арифметика» Малинина-Буренина... С десяток
книг «Народного университета на дому» конца двадцатых годов,
давно ставших библиографической редкостью... «Дон Кихот»,
«Избранные трагедии» Шекспира. Первый том «Тихого Дона»,
шестой том «Истории России с древнейших времен» Соловьева,
дореволюционного издания, еще с твердым знаком и буквой
«ять». Несколько романов Мамина-Сибиряка — приложения к
«Ниве», (у бабушки, я видел, хранились такие же). «Спутники»
Пановой, «Северные рассказы» Джека Лондона, популярные лек-
ции по астрономии, сельскохозяйственные брошюры и, наконец,
к моей великой радости, «Всемирный следопыт» за 1927 год.
Я сразу схватил его и полез на печку.

Отец задумчиво просматривал эти читаные - перечитаные в
долгие полярные ночи книги. Случайный подбор, как случайна вся
жизнь этого непутевого человека.

И я вдруг подумал, что главное в жизни — никогда не идти
по воле случая, как бы ни был соблазнителен его зов. Своя
цель должна быть, у человека, и эта цель может быть только
одна: осуществление заветной мечты. Какая это мечта, уж за-
висит от самого человека. У хорошего человека и мечта хоро-
шая.

Отец сказал Абакумову:
— Что ж, лучше одну книгу прочесть со вниманием, чем
тысячи поверхностно. Важно не сколько, а как! — и взялся за
«Историю России».

Польщенный его словами, Алексей Харитонович сел у прием-
ника и стал слушать концерт из Колонного зала Дома союзов.
Я там бывал не раз...

Глава семнадцатая

ЩЕДРЫЙ ДАР

На другой день, только что Абакумов сделал отцу пере-
вязку, услышали мы шум мотора, и вертолет опустился прямо
в огороде.

Я выбежал как был, неодевшись, и попал в объятия
Ермака, а потом Ангелины Ефимовны и Вали.

— Ты простудишься! — закричала мне строго тетя Геля.
В избе обе женщины начали плакать и обнимать отца.
— Мы думали уже, что вы с Колей погибли! — сказала
Валя со слезами, но тут же начала громко смеяться от
радости.

Оказалось, что Ермак, возвращаясь после вынужденной
посадки, приземлился на леднике и понял, что мы ушли
домой. Когда на плато нас не оказалось, радость за благо-
получное возвращение Ермака быстро сменилось беспокойством
за нашу судьбу. Что они перечувствовали в уютных домах
во время пурги, по их словам, «не поддается описанию». Искать
было бесполезно в такой кромешной тьме. Кучеринер попы-
талась успокоить всех, заявив, что Черкасов опытный полярник
и несомненно пережидает метель где-нибудь в сугробе в одном
спальном мешке с сыном.

В общем, все ужасно волновались, только и разговоров было,
как мы переносим эту пургу и где. Гарри Боцманов расстра-
ивался чуть ли ие больше всех. Он сказал, что искренне
полюбил начальника. «А мальчишка еще лучше! Если такие
люди начнут замерзать в снегу, то что это будет!»

Едва приутихла пурга, Кэулькут отпросился у Ангелины
Ефимовны «поискать за Ыйдыгой», и, хотя было мало шансов,
что мы попадем в ту сторону, она разрешила. Как Кэулькут
нас «искал», уже известно. Но это неважно, главное, что он
нас и а ш е л, о чем и возвестил торжественно и во всеуслы-
шание на полярной станции.

Выслушав отчет Кучеринер, отец сурово осведомился у Вали,
почему она оставила метеовахту.

— Я же почти никогда не отлучаюсь с плато,— досадливо
возразила Валя,— мне просто захотелось прокатиться на
вертолете, а...
— А вахта? — заорал отец.

— Там за меня Женя. Ангелина Ефимовна предлагала ему —
даже просила — сопутствовать ей, но он наотрез отказался.

— А-а... Чаю хотите? Алексей Харитонович, напоите же
гостей чаем!

Абакумов бросился кипятить чай. Отец лежал на топчане
и, видимо, стеснялся своего заросшего лица. Гости сели у постели
полукругом, а я стоял в ногах, так как сесть уже было не
на что.

— Что же с вами случилось? — спросила Ангелина Ефи-
мовна.

Отец рассказал коротко. Меня прямо подмывало рассказать
самому, и я даже позволил себе несколько раз перебить его
и поправить.

— Дайте Коле слово,— попросил Ермак.

Отец махнул рукою, что я счел за знак согласия и тут же
рассказал обо всем подробно. А так как Абакумов как раз
пошел доить оленей, чтобы угостить желающих парным молоком,
то я рассказал и о нем.

-— Эт-то страшно! — с ужасом произнесла Ангелина Ефи-
мовна.

Она всегда произносит с ударением на первом слове:
«Эт-то страшно!» А Валя даже побледнела: «Несчастный
человек!» Так как Абакумов все не возвращался, то папа рас-
сказал про его жизнь. Й Ангелина Ефимовна еще раз, но уже
с другим выражением в голосе, сказала: «Э т-т о страшно!»

Вошел Алексей Харитонович, и все стали обсуждать папино
падение в расщелину.

— Надо немедля вызвать врача! — предложила Кучеринер.

— Можно вызвать по радио хирурга из Магадана,—
заметил Ермак.

— Ничего не надо,— поспешно возразил отец.— Алексей
Харитонович очень удачно выправил мне бедро. Теперь нужен
лишь покой, и все пройдет. Придется мне здесь пожить.

— Но как же без врача? — удивилась Ангелина Ефимовна.

— Свой костоправ есть,— засмеялся отец и переменил раз-
говор:— Вы привезли мне бритву, Ермак? Я просил в письме.

— Вот она...— Пилот передал бритву, мыло, полотенце, белье.

Я заметил, что у него отморожена часть щеки,— синее
пятнышко величиной с пятак. И вообще Ермак казался каким-то
расстроенным. Я почему-то подумал, что, пожалуй, для мужчи-
ны он невысокого роста. Валя была выше.

— Почту привез...— сказал пилот и, с сомнением взглянув
на Ангелину Ефимовну — та отвернулась,— передал отцу пачку
писем, газет и журналов.

Письма были больше деловые, а также от коллег-ученых;
одно письмо для меня, от бабушки. Мама совсем не написала
нам, наверное, было некогда — театр уже забрал ее целиком.
Все-таки она могла бы написать хоть две строчки, что ску-
чает и любит. Наверное, так подумал и папа, потому что по
лицу'его словно тень прошла.

Его товарищам тоже, кажется, было неловко и обидно за
него. Все, наверное, как обычно, получили письма, только ему
не было ни от мамы, ни от бабушки. И я вдруг решил не-
пременно написать бабушке про отца, какой он хороший и доб-
рый и что она напрасно была о ием такого плохого мнения.

— Лиле приходится сейчас очень много работать,—
заметил отец, должно быть неожиданно для самого себя.—
Сколько лет потеряно для искусства! Но эти годы она была
поистине настоящей женой географа и путешественника. На
«Заре», когда нас затерло льдами, ее мужеством все восхи-
щались.

— Охотно верю,— кротко согласилась профессор Кучери-
нер.— Лилия Васильевна, без сомнения, способна на любой
подвиг, если только есть перед кем демонстрировать этот
свой подвиг...

— Вы не любите ее? — смущенно спросил отец. (Я думал,
что он рассердится, а он смутился.)

— Да,— коротко ответила Кучеринер, потом взглянула на
меня и, в свою очередь, смутилась.

Им обоим не шло смущение. Не то что не шло — не под-
ходило к характеру.

«Мама ее тоже терпеть не могла!» — подумал я.

За чаем отец попросил Абакумова рассказать о своем ого-
роде. Тот охотно очень толково и понятно рассказал. Ангелина
Ефимовна, вначале с интересом и подозрительностью относив-
шаяся к Алексею Харитоновичу, под конец заинтересовалась
самим рассказом. Не допив чая, она вскочила и пожелала ви-
деть горячее озеро. Абакумов с готовностью встал из-за стола.

Я тоже пошел с ними.

Снег, заваливший после пурги все долины и горы, почти
растаял на огороде и в леске. Везде сырели проталины, как
весной. А ведь была еще полярная ночь. Впрочем, начинался
рассвет: над горами уже светилась нежная полоска зари и в
безоблачном лиловатом небе побледнели звезды, как бывает
утром.

Озеро представляло собой две соединенные бессточные во-
ронки, заполненные горячей водой. Диаметр каждой воронки
был метров пятнадцать, а глубина — четыре метра (Абакумов
измерил шестом). Конечно, Ангелина Ефимовна тотчас измерила
температуру воды — на поверхности оказалось 39°! Временами
вода, по словам Абакумова, уходит на глубину, из воронок
тогда пахнет тухлым яйцом.

— Зимой, когда приедешь с охоты усталый, выкупаешься —
всю усталость как рукой снимет,—добавил, улыбаясь, Абаку-
мов.
— Можно мне выкупаться? — обрадовался я.

Ангелина Ефимовна не разрешила. (Я потом купался, когда
никого не было. Э т-т о замечательно!)

— Еще поблизости есть термальные... горячие источники? —
осведомилась Кучеринер.

' — А как же! Здесь их много. Есть совсем горячие, как
кипяток.

— Много?

— Более пятнадцати... Я не считал.

— Провести к ним можете?

— Проведу.

Профессор живо вытащила из своего чемоданчика пу-
зырьки и стала набирать воду для лабораторного анализа.
Абакумов с любопытством наблюдал.

Когда мы вернулись в избу, Ермак и Валя уж одевались:
пора было возвращаться на плато.

Ангелина Ефимовна оставалась с нами. Я так и знал, что
от горячих источников ее теперь не оттащишь.

— Тридцать девять градусов на поверхности! — крикнула
она с порога.— Изумительно чистая вода! Бесцветная и не-
обыкновенно чистая. Уверена, что радиоактивная. Валечка,
захватите эти пузырьки и сделайте, пожалуйста, анализы
проб, как я вас учила.

Валя взяла пузырьки. Не знаю, спорили они без нас
или еще почему, но все трое казались расстроенными, особенно
Валя. Я понял, что они говорили об Абакумове. Прощаясь,
Валя всем пожала руку, и Абакумову тоже. Меня она бесце-
ремонно расцеловала в обе щеки. Ермак отделался общим
поклоном.

Вертолет улетел, как странное гигантское насекомое с другой
планеты. Абакумов, словно маленький, с восторгом смотрел
вслед. Он еще не видел вертолета так близко, рядом.

Ангелина Ефимовна тотчас заставила его вести нас к ис-
точникам.

В этот день мы осмотрели четыре источника. Особенно ее
заинтересовал «Грифои парящий», как она назвала этот ис-
точник. Мы пришли туда на лыжах. Абакумов взял с собой
ружье на случай встречи с медведем.

Ангелина Ефимовна не без опаски посматривала и на
ружье, и на самого Абакумова. Он это заметил и усмехнулся
в свою черную, как у атамана разбойников, бороду. Она за-
метила усмешку и рассердилась так, что ее большие черные
глаза с желтоватыми белками засверкали, как у кошки, которую
раздразнили мальчишки. Абакумов потом спрашивал меня:
«А что, профессорша армянка или еврейка?»— и очень удивился,
узнав, что она русская.

Грифон парящий был не что иное, как естественный ог-
ромный котел метра три в поперечнике. Дно его было заполнено
валунами. Вода и пары с сильным шумом выбрасывались из-под
валунов. Над котлом стоял высокий столб пара. Как мы потом
узнали, температура иа дне котла, между камнями, была больше
ста градусов по Цельсию!

Налюбовавшись вдоволь Грифоном парящим, Ангелина
Ефимовна стала осматривать окрестности — мы по пятам следо-
вали за ней — и нашла, что «в образовнии долины принимали
участие ледники».

— Смотрите, какое количество кар, цирков и корытообраз-
ных долин! Здесь было сильнейшее оледенение.

В последующие дни, пока папа поправлялся, мы только
и делали, что ходили от одного термального источника к друго-
му и брали пробы. Профессор Кучеринер нашла еще несколько
новых источников, о которых не подозревал даже Абакумов.
Там были грифоны не только парящие, но и пульсирующие,
Грифон верхний, Грифон нижний и еще какие-то, уже забыл.

Грифон пульсирующий оказался воронкой метра четыре в
поперечнике, глубиной пять метров. Со дна с клокотаньем вы-
брасывалась кипящая вода и вытекала из воронки грячим ру-
чейком.

Ангелина Ефимовна пребывала в непрерывном восторге,
потому, что никто из ученых отродясь не подозревал о сущест-
вовании таких источников в этом районе Заполярья.

— Э т-т о поразительно! — восхищалась Ангелина Ефи-
мовна.— Уже первые примитивные химические анализы показали
наличие больших количеств брома, йода, сурьмы, цинка, натрия,
мышьяка и других редких элементов! И главное, одновре-
менно! Ведь крайне редко бывает, чтоб одновременно! Заме-
чательные источники! Радостные источники! Здесь можно устроить
здравницы для всего Заполярья! Источники такого состава
могут быть показаны при заболевании суставов, мышц, при на-
рушении обмена веществ, при невралгии, невритах, при ослабле-
нии деятельности сердца и уплотнении сосудов. Надо вызвать
сюда сестру, пусть полечится! А какая радиоактивность! Вы-
деление эманации до восьмидесяти семи единиц Махе!

Последнее было для меня вроде китайской грамоты. Но
уж с учеными так: только заслушаешься, как они переходят
на «иностранный язык».

Потом они стали бродить вдвоем: Кучеринер и Абаку-
мов, так как отец спохватился, что я совсем забросил уроки.

Пришлось начать заниматься под неусыпным наблюдением
отца. Он быстро поправился. По его выражению, на нем «за-
растало, как на собаке». Я очень соскучился по Кудеснику,
но по совету отца не брал его сюда: еще медведи порвут.

Абакумов рассказывал, что в первое время, когда он здесь
поселился, медведи приходили к нему, «как к Сергию Радо-
нежскому». Но, в отличие от загорского отшельника (мы с
бабушкой ездили раз в Троице-Сергиеву лавру), Абакумов не
122
делился с ними последним куском хлеба, а встречал пулей.
Шкура, на которой Алексей Харитонович спал, принадлежала
именно косолапому гостю. Постепенно медведи обиделись и
больше к нему не ходили: наверное, уведомили всю лесотундру.

Ангелина Ефимовна теперь знала историю Абакумова во
всех подробностях, и, когда отец напрямик спросил ее, что оиа
думает по этому поводу, Кучеринер резко ответила:

— Если человек однажды ошибся, всю жизнь, что ли, ему
поминать?!

Накануне нашего отъезда на плато (Женя так и не навестил
нас ни разу!) Ангелина Ефимовна заявила отцу, что на ис-
точниках Абакумова необходима постоянная гидроме-
теорологическая станция. Она предлагает сама лично научить
Абакумова вести несложные наблюдения по программе метео-
станций второго разряда и просит положить ему оклад наблю-
дателя.

Абакумов даже побледнел от радости. Отец молча пожал ей
руку.

— Вот этого я и ждал, признаться, от вас! — сказал он
очень довольный.— Метеостанция здесь действительно необхо-
дима, хотя бы как филиал полярной станции. И кому же на ней
работать, как не первооткрывателю этих источников!

Я так был рад за Алексея Харитоновича, что подскочил к
Ангелине Ефимовне и стал ее целовать.

— Что еще за телячьи нежности! — проворчала она, улыбаясь.

Мы долго не ложились спать. Сидели у стола, пили чай и
беседовали. Между прочим, Ангелина Ефимовна рассказала отцу,
что Ермак делал Вале предложение. То есть предложил быть
его женой, но она категорически отказала. Ермак очень это
тяжело пережил.

— Он очень славный человек, Ермак! — сказал с сожалением
отец.

— Конечно, славный! Он был бы ей прекрасным мужем,—
горячо согласилась Ангелина Ефимовна,— но не о нем Валя
думает, когда остается одна...

— Вы подразумеваете... Женю? — с запинкой спросил отец.

— А кого же еще? — удивилась Ангелина Ефимовна.—
Именно Женю... Но он, кроме науки, ничем не увлекается. Стран-
ный юноша. Такой замкнутый... Он тяжело пережил смерть отца,
до сих пор не забыл его, и... он злопамятен! По-моему, он не
умеет прощать...

И мы поняли, что Ангелина Ефимовна сказала этим: он не
потерпит, чтобы мы приняли Абакумова в свою среду. Он потре-
бует расплаты.

Отец переменил разговор. Заговорили о значении тепла Зем-
ли — конек профессора Кучеринер. Она увлеклась и прочла нам
целую лекцию. Боюсь, что внимательно ее слушал только я...
На меня это произвело огромное впечатление! Почему-то я об
этом не забыл и с тех пор читал все, что мог достать по этому вопро-
су, лишь бы было достаточно понятно написано.

...Помню, Ангелина Ефимовна рассказывала о теории Шмидта
(она была сторонницей этой теории), о том, как в недрах Земли
происходит беспрерывный радиоактивный распад. Поэтому многие
радиоактивные источники и. несут в себе следы сложных процессов
распада там, на страшной глубине.

Ангелина Ефимовна говорила еще про разломы 3 е м-
л и, где ее горячее плазменное дыхание рвется наружу... Горячие
источники как раз находятся на местах таких гигантских раз-
ломов.

Ангелина Ефимовна ужасно возмущалась тем, что человече-
ство так позорно мало знает планету, на которой живет.

Не знаю, или ее страстность так подействовала на меня, или
мое воображение захватила головокружительная мысль превра-
тить внутреннее планетарное тепло Земли в источник бесконечной
даровой энергии, но только с тех пор я стал постоянно думать
об этом.

Может, меня поразили грустные слова Ангелины Ефимовны:
— Мое поколение, наверное, уже не успеет решить эту благо-
роднейшую и величайшую задачу. Ну что ж, тогда она достанет-
ся тем, кто сейчас еще только растет и учится — поколению Коли.
Это ведь как эстафета: мы начнем, они подхватят.

Абакумов казался взволнованным и потрясенным. Я это понял,
когда повнимательнее взглянул на него. В его темных, запавших
глазах, устремленных на отца, светилась глубокая преданность.
Конечно, он не слышал ни слова, думал о своем, не мог не думать.
Хотя он и был благодарен «профессорше» за доброе отношение,
но мой отец чем-то его потряс до глубины души. Впоследствии я
понял чем. Мало того, что отец, столько перенесший по вине
Алексея Харитонбвича, пожелал понять его и, поняв, простить
его вину, но, назвав Абакумова первооткрывателем
ценнейших минеральных источников, он этим самым как бы дал
совсем иное толкование этим десяти годам блужданий и одино-
чества Абакумова.

Этим отец мой и ц е л ь дал всей последующей жизни Абаку-
мова: продолжать начатое дело! И Абакумов сразу это понял
и всем- сердцем был благодарен отцу за его поистине щедрый дар.

И еще один человек это понял сразу: Евгений Михайлович
Казаков. А поняв, не пожелал примириться с таким истолкова-
нием.

Глава восемнадцатая

ЖЕНЯ ТРЕБУЕТ СУДА НАД АБАКУМОВЫМ

Мы стояли на плато и, как солнцепоклонники, с восторгом
приветствовали появление светила.

Солнце взошло еще несколько дней назад, но его не было видно
за горами. А сегодня мы впервые после надоевшей полярной
ночи увидели его воочию: огромный, сияющий, золотистый шар!

Ангелина Ефимовна даже прослезилась, а Валя всех перецело-
вала и прыгала, как коза.

По поводу дня рождения солнца в кают-компании должен был
произойти «пир на весь мир». Гарри Боцманов сказал, что он
всех удивит.

Абакумов, по распоряжению отца, уже зачислившего его в
штат, переехал временно на плато: он проходил стажировку при
полярной метеостанции.

Ангелина Ефимовна и Валя учили его практически метеонаб-
людениям и их обработке. Кроме того, он должен был пройти
курс метеорологии по учебнику. Трогательно было видеть, как
этот таежиый волк (или тундровый полярный волк, как хотите
называйте) старательно, волнуясь и радуясь, учился производить
метеорологические наблюдения. Как он смущенно, со скрытой
гордостью открывал дверцы будок и внимательно записывал пока-
зания самописцев и приборов.

Он сразу понял, как определять облачность, и однажды даже
поспорил с Валей. Она сказала, что это «альтакумуле четыре
десятых», а он уверял, что это «просто кумуле», то есть кучевые и
пять десятых. Пока они спорили, облака снизились, и Вале при-
шлось согласиться с Абакумовым.

Женя ходил бледный, раздраженный, возмущенный и ни с кем
ие разговаривал. Он обдумывал, как ему поступить. И надумал.
Он не нашел ничего лучшего, как испортить всем праздник.
Или он просто не мог больше терпеть?

Когда все принаряженные и веселые собрались в кают-ком-
пании, Женя не явился. Все сначала подумали, что он запоздал.
Папа послал меня за ним. Я нашел Женю в магнитном павильоне.

На столе лежал раскрытый том математики Смирнова и лист
бумаги с вычислениями. Видно было, что Женя только что зани-
мался.

Я с интересом покосился на плотно закрытую дверь в темную
'комнату, где находилась аппаратура по изучению земных токов.
Вход туда был категорически запрещен. Сам Женя заходил,
лишь когда надо было сменить ленты на фотосамописцах.

— Тебе что нужно? — нелюбезно встретил меня Женя. С тех
пор как я привязался к Абакумову, он и знать меня не хотел.

— Вас все ждут в кают-компании,— сказал я.

— Пусть обедают без меня, я потом поем,— буркнул Женя.

— Но они не садятся за стол без вас. Почему вы не хотите
со всеми вместе обедать?

Последнее время, с тех пор как Абакумов ел с нами в кают-
компании, Женя под разными предлогами обедал и ужинал прямо
в камбузе у Гарри.

Женя хмуро взглянул на меня. Надо упомянуть, что Женя
никогда ие относился ко мне, как к маленькому. Он всегда
говорил со мной по-мужски: прямо, откровенно и серьезно.
И в этот раз он счел нужным объяснить мне все.

— Не понимаю, как вы можете пожимать ему руку, есть за
одним столом, дышать одним воздухом?

Мне было жаль Казакова, потому что я видел — он страдал.
И зло меня брало на него.

— Если преступник искренне исправился,— возразил я, горя-
чась,— если он не способен уже сделать плохое, неужели его ка-
рать до самой смерти? Разве вы не можете простить Абаку-
мову? Он ведь раскаялся...

— Я бы не стал спасать преступника! — запальчиво бросил
мне Женя.

— Что же, по-вашему, бросить человека на произвол судь-
бы? — спросил я с укором.

— Нет. Не на произвол бросить, как ты говоришь. Его
надо предать суду, и чем скорее, тем лучше, пока он не сбежал
еще раз, вторично обворовав экспедицию.

Я обиделся за Абакумова и ушел.

— Он занят и пообедает после! — объявил я в кают-компа-
нии.

Папа переглянулся с Ангелиной Ефимовной и пожал плеча-
ми.

— Садитесь к столу, товарищи! — сказал папа.

Гарри действительно удивил всех. На первое был необыкно-
венно вкусный грибной суп. На второе — «седло» дикой козы,
зажаренное вместе с гречневой кашей, а на третье — огромный
торт, похожий на солнце с лучами, и художественно выполнен-
ное мороженое в форме белого медведя.

Мы наградили Гарри аплодисментами. Гарри скромно раскла-
нялся. В белом колпаке и белом халате, из-под которого видне-
лась полосатая тельняшка, он походил на бравого, румяного
корабельного кока, кем он и был на самом деле. Я знал, что
он очень тосковал о море и о ребятах-матросах, своих
друзьях.

Бехлер откупорил несколько бутылок шампанского.

Выпили за солнце, за мир на земле, за Международный
геофизический год, за дружбу. Но настроение было не особенно
веселое; всех тяготило демонстративное отсутствие Жени.

После обеда Женя Казаков попросил у отца полчаса времени
и о чем-то серьезно беседовал с ним. А вечером отец созвал вне-
очередное собрание сотрудников полярной станции.

Узнав об этом, я проскользнул в кают-компанию заранее и
скромнехонько уселся в уголке за библиотечным шкафом, надеясь,
что меня там не заметят. Никто на меня и внимания не обращал,
все были расстроены и смущены.

Пришли эскимосы, оба брата (теперь они уже не казались мне
такими похожими), и Мария. Все трое сели позади, неподалеку
от меня, и молчали весь вечер. Ермак явился в полной форме
126
пилота (обычно он ходил в чем попало, чаще в джемпере или
пиджаке) и был погружен в задумчивость.

Женя потребовал предать Абакумова суду, угрожая, что иначе
он сам вызовет по радио кого следует. Оказалось, что
Женя вспыльчив, как мой отец (человека узнать — пуд соли с
ним съесть). Он так разошелся, что обвинил сотрудников полярки
в... укрывательстве преступника.

— Это уже не гуманность, как вы себе представляете,—
кричал он, будто выступал на митинге перед толпой,— это
гнилой либерализм! Этот матерый хищник, тундровый волк,
люмпен-пролетарий, уголовник и убийца, прикинулся, когда его
разыскали, овечкой, а вы и растаяли. Зачислили в штат полярной
станции, обращаетесь с ним запанибрата, сюсюкаете и умиляе-
тесь! Нашли чему умиляться!.. Абакумов обворовал экспедицию,
в результате чего погибли двое людей, и сам Черкасов спасся
только случайно. Абакумов десять лет скрывался от советского
правосудия. Теперь он разоблачен и должен понести ответ за
свои деяния...

Я посмотрел на Абакумова. Если это и был волк, то затравлен-
ный. В глазах его застыла такая тоска, что я просто не мог на
него смотреть и отвернулся. Он сидел на стуле у окна, и Женя
все время следил за ним, наверное опасаясь, как бы тот не убежал.
Сейчас, когда всю радость Абакумова как рукой сняло, он опять
походил на бродягу, бирюка.

Счастье, как говорится, лишь поманило его. То счастье, что
так щедро предложили ему мой отец и Ангелина Ефимовна,—
счастье интересного, радостного, творческого труда — существо-
вало, видно, для чистых, а он принадлежал к нечистым, его
прошлое было замарано и довлело над ним. Тюрьма снова зияла
перед ним, как справедливая расплата, ибо преступление он все
же совершил.

Но мне было очень жаль Алексея Харитоновича, и я подумал
с упавшим сердцем, что, наверное, Женя убедил всех. Ведь то,
что он говорил, было правдой. Еще я подумал так потому,
что все отводили друг от друга глаза. Селиверстов упорно
смотрел в пол, Валя опустила ресницы и как будто сидела спокой-
но, но я заметил, как она нервно крутила пальцы. И никто уже
теперь не смотрел на Абакумова. В тот час он был один и почув-
ствовал это.

Один, если не считать моего отца, он-то его не покинул. Я,
конечно, не запомнил слово в слово, что говорил отец, потому
передам приблизительно.

Отец считал, что предание суду должно производиться с разу-
мом и ни в коем случае не носить характера мести. Другое дело,
если необходимо оградить общество от посягательств преступни-
ка,— у нас не тот случай!

Абакумов никому зла не принесет. Целых десять лет он жил
охотой и если никому не принес пользы, то никому не причинил
и вреда. Бесполезное существование в первую очередь разит его
носителя, что мы и видели: Абакумов даже хотел покончить с
собой...

— Выдумки и громкие слова! — выкрикнул Женя.

Он был очень бледен (бледнее Абакумова) и тоже ни на кого
не смотрел, как будто ему было чего-то стыдно.

— Это правда! — звонко крикнул я, не выдержав.

Сердце у меня отчаянно колотилось. Кажется, я покраснел,
как рак. Но зачем Женя сказал, что это все выдумки,
когда это было правдой!

Я думал, что отец осадит меня, но он не сделал никакого
замечания. Отец обратился к Жене:

— Ты говоришь, что Абакумов — люмпен-пролетариат, то есть
человек опустившийся, деклассированный. Как писал Маркс:
«Пассивный продукт гниения самых низших слоев старого обще-
ства». У нас в Советском Союзе люмпен-пролетариата, как
такового, уже давно нет. Абакумов последний из могикан. Ты
видишь, Евгений, что я не отрицаю этого. Абакумов всю жизнь
был бродягой «золотишником», индивидуалистом, всю жизнь
искал свою страну — Муравию. Он бродяжил до тех пор, пока это
вообще стало невозможным. Для Абакумова снова тюрь-
м а будет гибелью, если не физической, то духовной, что хуже.
Потому что духовно и граждански он еще не окреп.

Ты, Женя, молодой коммунист, и не пристало тебе судить с
обывательских позиций. Твой отец был моим лучшим другом, я
сам едва не погиб тогда, но я не толкаю человека на явную
гражданскую гибель... Если бы твой отец был теперь с нами,
он бы сказал то же самое, потому что он был настоящим ком-
мунистом. Я не люблю громких слов, но я должен напомнить:
мы живем на подступах к коммунизму. Ленин не раз говорил,
что коммунизм надо строить с теми людьми, которые живут сегод-
ня, других иам никто не даст. Строительство коммунизма заклю-
чается и в коммунистическом воспитании человека. Предлагаю
оставить Абакумова в нашем коллективе.

— Только попробуйте! Я сам тогда передам дело в суд,—
жестоко отрезал Женя.

— Ты не прав, Женя! Ох, как ты не прав! — в полном смяте-
нии возразила Валя.— Я помогала Алексею Харитоновичу
освоить метеорологические наблюдения. Я видела, какой радовал-
ся этой работе и был за нее благодарен Дмитрию Николаевичу,
и Ангелине Ефимовне, и мне, и всем нам. Человек впервые
нашел себе место в жизни, а ты хочешь столкнуть его обратно в
яму? За что? За то преступление, которое он совершил много лет
назад? А почему он его совершил, ты хоть раз задумался?
Я тоже совершенно уверена, что твой отец, будь он теперь с нами,
простил бы и забыл, как забыл Черкасов. Нельзя быть таким
жестоким и мстительным, Женя. Я никогда этого от тебя не
ожидала...
Ермак тоже был за то, чтобы Абакумов остался с нами.

А я сидел в уголке и думал: «Как странно! Все эти люди —
ученые и прибыли на плато, чтобы заниматься наукой, а им
пришлось решать совсем другие вопросы — о человеке, жизнь
заставила». Я не раз присутствовал в этой же комнате на
ученом совете, а теперь здесь как будто шел суд, и я уже не мог
понять над кем: над Абакумовым или Женей?

— Молодость гуманна,— сказала Ангелина Ефимовна,— а
Женя, кажется, готов мстить до седьмого колена. Я знаю биогра-
фию товарища Абакумова. Бродяжницкое детство, бродяжья
юность, бродяжьи зрелые годы. Он принадлежит к той категории
людей, которые не устояли против враждебных обстоятельств:
не хватило внутренних сил. У него не было опоры в товариществе,
потому что у его товарищей нечему было учиться. Не было
опоры в коллективе, так как у него никогда не было коллектива.
Он шел по жизни один, спотыкаясь, не видя ничего впереди,
как слепой. Эт-то страшно, товарищи! В сущности, за всю его
жизнь он впервые обрел коллектив, который по-настоящему
заинтересован в его судьбе, по-настоящему желает ему добра,
творческой работы, радости и душевного удовлетворения. И Женя
хочет, чтобы этот коллектив предал его? Этого не будет, Евгений
Михайлович! Не будет потому, что мораль строителей нового
коммунистического мира требует повышения ответственности
общества за судьбу каждого отдельного человека, каким бы
ничтожным он ни казался.

Ангелина Ефимовна села возле Селиверстова, раскраснев-
шаяся, сверкая черными глазами. У нее тряслись руки. Я это
заметил, когда она спросила у отца папироску и закуривала.

И тогда поднялся Абакумов.

— Дмитрий Николаевич,— сказал он тихо и как-то обречен-
но,— отвезите меня в Магадан и сдайте в милицию. Спасибо вам
за то, что вы хотели мне помочь... Всем спасибо... Но я вижу,
что мне здесь работать не придется. Сын Михаила Михайловича
прав... Хотя он многого не знает, да и не хочет знать. Я —
преступник, и от этого никуда не денешься. Может, я родился
с преступной душой? Другие же работали — на золотых при-
исках, на заводе, в колхозе. Работали и находили себе
друзей. А я всегда бежал от коллектива... И не бойтесь за
меня. Если вы обещаете мне, что после отбытия наказания возь-
мете на работу, сюда, на полярную станцию, то я все вынесу,
что положено. Я еще здоров и крепок. Ну, будет лесоповал или
забой — мы к этому привычные. Труда я не боюсь. Не труд
страшен, а лишение свободы, конвоиры, бараки, уголовные...
Ну что же поделаешь?.. Виноват! Я готов явиться с повин-
ной.

— Хорошо,— сказал твердо отец.— Может, так будет и лучше.
Ермак, готовь вертолет: завтра мы летим в Магадан. А теперь
предлагаю проголосовать... Кто за то, чтобы взять Алексея Хари-
5 Заказ 2355	129
тоновича на поруки?.. Так. Кто против?.. Один Казаков. Значит,
большинством голосов сотрудники полярной станции плато будут
просить суд передать им Абакумова на поруки. Собрание закон-
чено. Можете идти, товарищи.

Перед отъездом отец сказал мне:

— Женю я не убедил. Буду убеждать суд.

Вертолет давно скрылся за вечными снегами, а мы все стояли
на плато и смотрели ему вслед в светлое, весеннее небо. Я
вспомнил, что мы так же долго стояли, когда мама улетала в
Москву.

«Старики», перезимовавшие еще одну полярную ночь, согнув-
шись сидели у озера и молча радовались солнцу.

—• Пошли работать, товарищи! — сказала Ангелина Ефимов-
на, и все стали расходиться по местам — каждый нес свою
вахту.

Валя взглянула на осунувшегося, небритого Казакова, ти-
хонько вздохнула и пошла на метеостанцию делать очередное
наблюдение. Я поплелся за ней вместо Абакумова, который
помогал ей все эти дни.

А Женя, забывшись, остался на взлетной площадке.

Глава девятнадцатая

Я — ВЗРОСЛЫЙ!

Прошло пять лет. Мы живем в Москве, на прежней квар-
тире. Я с отличием окончил среднюю школу и выбираю, куда
идти.

Советчиков у меня хоть отбавляй. Советуют и те, кто имеет .
право давать советы (это еще не значит, что я их послушаю),
и те, кто не имеет для этого ни малейшего основания. Непро-
шеных советчиков больше всего.

Моя милая бабушка — она постарела, но все такая же страст-
ная театралка — советует мне стать артистом. Режиссер Гамон-
Гамана, который бывает у нас очень часто и находит, что
у меня «редкие способности перевоплощения», приглашает в
театральную студию, где он преподает.

Мама — она помолодела и стала просто красавицей (папе
это почему-то не нравится) — советует мне стать летчиком. Среди
летчиков у нас много друзей и поклонников, и они, без сомнения,
помогут мне стать вторым Чкаловым или Коккинаки.

Папа — он стал выдержаннее, на лбу появились залысины,
загар с него сошел, у него уже брюшко, правда совсем не-
большое (занимается гимнастикой); он уже не ездит по экс-
130
педициям, а заведует в университете кафедрой и пишет объе-
мистые труды по теории географии — советует мне идти к нему
на географический. Мне, как говорится, и все карты в руки.
Шутка ли, отец заведует кафедрой!

Мой закадычный друг Вовка зовет на «инженерный факуль-
тет», потому что будущее, по мнению Вовки, за инженерами:
коммунизм — это прежде всего невиданный расцвет техники. (С
этим я не вполне согласен, потому что считаю: коммунизм —
это прежде всего невиданный расцвет высоких и добрых
чувств!)

Классный руководитель советует идти на литературный, по-
тому что мои сочинения были лучшими в школе.

Женя Казаков — он по-прежнему частенько забегает к нам,
и мы ему всегда рады — советует идти работать к нему: он
заведует лабораторией космических лучей и пишет объемистую
монографию. «Учиться можно и заочно»,— говорит он. И с этим
я целиком и полностью согласен. Потому что просто не в сос-
тоянии засесть снова на несколько лет за школьную скамью
(пусть институтскую). Отчим Жени умер. Женя живет вдвоем
с матерью.

Мы с отцом частенько получаем письма с плато. Оно теперь
нанесено на карту и носит вполне официальное название: «Плато
доктора Черкасова». Неподалеку от плато в тайге растет руд-
ный поселок — Черкасское: там теперь добывают свинец. Поляр-
ная станция уже не станция, а обсерватория. Заведует
ею профессор Кучеринер.

Валя вышла замуж за нашего милого Ермака.

Я думал, что ей нравится Женя Казаков. Наверное, так и
было. Но Женя, видно, не любил ее. А Ермак любил.
Как бы то ни было, но Ермак и Валя поженились. Мы их
поздравили, послали свадебный подарок: радиолу и набор пла-
стинок.

Кок Гарри Боцманов снова ушел в плавание, Корабль, на
котором он кормит команду, бороздит холодные волны поляр-
ных морей. Изредка пишет нам. Письма его очень интересные.
Семья эскимосов осела на плато. Им помогли отстроить дом.
Дети подрастают и уезжают учиться в Магадан. Живут в интер-
нате.

Механик Бехлер тоже прочно осел на плато. Коллектив об-
серватории нынче большой, только научных сотрудников четыр-
надцать.

«А что же с Абакумовым?» — спросите вы. Закономерный
вопрос. Отвечаю: Абакумова не судили. То ли отец сумел убе-
дить кого надо, или помогло это самое «давность привле-
чения к уголовной ответственности», или, наконец, ходатайство
коллектива полярной станции, но только Алексея Харитоновича
отпустили с миром.

Абакумов работает наблюдателем на метеорологической
5*	131
станции «Горячие ключи» (жители рудного поселка зовут это
место «Абакумовская заимка») — филиале обсерватории.

Жена его давно умерла, оттого и писем не было. А дочь
Лиза живет с ним и замещает его на метеостанции, когда
он уходит на охоту. Не могу эту Лизу себе представить!

Девять часов вечера. Окна раскрыты настежь. Глухо, как
море, гудит Москва. У мамы премьера. Бабушка с ней в театре.
Мы с отцом сидим в его кабинете. Он собрался идти встре-
чать маму, но еще рано, и он присел выкурить папиросу.

Я нерешительно стою перед ним: сейчас говорить или потом?

— Эк ты вымахал, Николай!— с нескрываемым восторгом
замечает отец.— Не подпирай потолок и сядь. (Я послушно
сажусь рядом с ним на диван.) Теперь ты уже не так похож
на мать,— почти с удовлетворением отмечает он.— Но и на меня
не похож...

— Уродился ни в мать, ни в отца,— глубокомысленно отве-
чаю я.— Папа, ты не ходи сегодня встречать... Там же бабуш-
ка. Они вместе приедут на такси.

— Пожалуй...— соглашается отец.— А ты что, хотел погово-
рить со мной?

— Ну да!

Я подвигаюсь к нему еще ближе. Так мы сидим рядыш-
ком — отец и сын.

— Пора заявление в университет подавать,— помогает мне
начать разговор отец.— Выбрал ли ты наконец?

— Нет, папа...

— Ну, как же...

— Вернее, выбрал, но еще не уточнил... Хочу осмотреться
в жизни, подумать, чтобы не ошибиться. Поработаю с год или
два...

— Ну, положим... Что же ты решил?

— Если ты не возражаешь... (У меня решение твердое, хоть
бы он и возражал!) Хочу поработать на плато.

— Черт побери!..

— Я уже запросил Ангелину Ефимовну. Она зовет меня.
Предлагает место лаборанта-коллектора.

— Ты получил от нее письмо? Что же до сих пор не ска-
зал? Дай письмо!

Вынимаю из кармана куртки много раз читанное, смятое
письмо. Отец почти вырывает его из рук. Он читает и от удо-
вольствия смеется и причмокивает языком: «Хорошо! Молодцы!
Ух, милые!» и так далее.

— Вот здесь я, папа, не понял, что это означает: «Начи-
наются работы планетарного масштаба...» О чем это она?

— Это понятно... Но в этом году они еще не начнутся...
Ведь там, по проекту Кучеринер, будут заложены сверхглубокие
скважины. Одна из тех, которые готовятся в СССР и в США.
Да... Первые геологические «спутники», запущенные в глубь
Земли.

Отец снова закуривает и предлагает мне папиросу, словно
своему коллеге. Я иногда с ним курю, но никогда не затяги-
ваюсь, меня тошнит от этого. На лице Черкасова-старшего
полное блаженство. Не то от папиросы, не то от приятных
размышлений.

— Так ты, папа, не против, если я поеду на плато?

Отец с минуту как-то странно смотрит на меня. Потом берет
мое лицо в обе руки и торжественно чмокает меня в лоб. Он
взволнован. Что с ним?

— Ты не мог меня больше обрадовать, Николай! Этого
я ждал от тебя втайне. Но я хотел, чтобы ты сам выб-
рал. Я в тебя верил. Знаешь, когда я начал верить в тебя,
как в человека? Когда ты спас меня из снежной ловушки.
Тогда я еще не верил и здорово струхнул, мой мальчик! Я
боялся, что ты сидишь где-нибудь неподалеку и... замерзаешь.
А ты в это время ушел уже далеко... Очень далеко и от этой
расщелины, и от моих представлений о тебе. И в истории
с Абакумовым ты вел себя как надо, несмотря на то что был
очень мал. Тринадцать лет всего. Я знал, как ты его боялся!
Он же в кошмарах тебе снился... Я горжусь тобой, сынок!

Может, это нескромно, наверняка нескромно, но я не могу
удержаться, чтобы не вспомнить об этих словах отца. Это
была счастливейшая минута в моей жизни. И я мысленно по-
клялся, что никогда не дам отцу повода стыдиться за меня.

Некоторое время мы, перебивая друг друга, предаемся упои-
тельным мечтам о плато.

— Черт побери!— Отец выдвигает вперед нижнюю челюсть.—
Ты едешь на север, а я... остаюсь дома!..— Отец как-то даже
тускнеет от невыразимого унижения.— До чего я докатился!..—
стонет он.— Никогда не женись, Николай.

— Почему?— искренне удивляюсь я и поспешно добав-
ляю:— А я и не очень-то мечтаю о ,женитьбе. Еще чего! Вон
Женя Казаков не женился.

— Женька — дурак! — нелогично восклицает отец.

Я становлюсь в тупик.

— Слушай же,— вновь веселеет отец,— я приеду к вам на
плато. Ей богу, приеду. Идея! Сейчас ведется подготовка к
предстоящему Международному году спокойного Солнца. За-
возится новая аппаратура, оборудование... Как раз сегодня мне
звонили из Академии наук, что собирается большая группа
ученых и специалистов для выполнения инспекторского осмотра
полярных обсерваторий и станций. Мне стоит только заикнуться,
и меня включат в эту группу. Для того и звонили... Пока это,
а там будет видно. Ты когда выезжаешь?

— На той неделе.

— Зачем же на той — на это й. Завтра!
— Так я не соберусь!

— Ну, послезавтра — последний срок! И... слушай, Николай,
скажи там в обсерватории, чтобы меня ждали.

Можно ли поверить — здоровущий парень, косая сажень в
плечах, и страдает морской болезнью, или... как она там на-
зывается — воздушной. И все опять шутят в самолете: «А лет-
чика из вас не выйдет!»

Когда меня несколько раз уже вывернуло наизнанку, я затих
в удобном кресле...

Сначала я занял место позади, но потом какая-то жен-
щина (позор!) настояла на том, чтобы уступить мне свое кресло
в первом ряду, где меньше укачивает. Теперь я вроде как
дремлю.

Вспоминаются проводы на аэродроме. Сияющее лицо отца,
подавленное — мамы, заплаканное — бабушки. Она всегда пла-
чет, расставаясь со мной, если я даже еду с родителями в Крым.

Пришел провожать весь наш выпуск. Девчонки принесли
цветы. Ребята совали папиросы и книги на дорогу (а надо было
захватить аэрон). Уговаривались писать друг другу. Я чуть ли
не первый из нашего выпуска совершаю «вылет из гнезда».
Правда, две закадычные подружки, Алка и Галка, поступают
на завод. Вовка в последний перед подачей заявления момент
решил сдавать в фармацевтический — там у него дядя в при-
емной комиссии. Смехота! Я его звал с собой на плато, он ска-
зал: «Дураков нет!»

Пять лет прошло с тех пор, как мы оставили плато. Отец
уехал неожиданно, передав полярную станцию Ангелине Ефи-
мовне. В Академии сочли невозможным держать на какой-то
глухой станции двух докторов наук. Отцу предложили заве-
дование кафедрой, и он согласился. До сих пор не уверен п о-
ч е м у. Я подозреваю, что это связано с мамой...

И мы вместо двух лет пробыли на плато всего один год.
Правда, советской науке этот год дал очень много. Исчезло
белое пятно с карты Заполярья. Были получены точные ответы
на многие недоуменные вопросы геофизики, гляциологии, кли-
матологии и других наук. Значение этого года было тем больше,
что все исследования проводились по единой программе наблю-
дений МГГ. Так я слышал. Самому трудно судить, потому что
я еще слишком невежествен.

Я не забыл плато, которому присвоено имя моего отца, от-
крывшего его. В театре или школе, дома или на многолюдных
улицах — я всегда видел плато. Видел его в лучах полярного
солнца и при блеске звездного дня. У меня все время было та-
кое ощущение, будто мне чего-то не хватает. Я тосковал по
огромным чистым пространствам, хрустальным рекам, засыпан-
ным снегами или цветущими маками горным долинам. Мне ие
134
хватало ясной тишины, прозрачности воздуха, сияния голубых
ледников. Это было сильно, как голод. А я даже не умел этого
выразить словами. Я томился по Северу... Заворожил он, что ли,
меня? В чем дело?

Стоило мне закрыть глаза, как передо мной, словно видение,
разгоралось северное сияние таким, как я видел его в ту ночь,
когда нашел Абакумова. На всю жизнь я полюбил Север, и не
мне было его забыть.

И еще я скучал о тех, кто остался на плато. О Ермаке, Вале,
Ангелине Ефимовне, Бехлере, Алексее Харитоновиче, Кэуль-
куте и его ребятишках.

Когда я думал в девятом, десятом классе о жизненном при-
звании, я уже знал, что это будет наука. Но мне бы хотелось,
чтобы лабораторией служила сама Земля и свод небесный. Я
испытываю жгучий интерес к нашей планете. Сказать еще про-
ще— я люблю ее. Не понимаю, как могло произойти, что наши
ракеты уносились на миллионы километров в космос, к Луне,
к Марсу, а в свою Землю мы прошли едва ли на семь-восемь
километров.

Разве нам нужны от Земли только ее полезные ископаемые,
которые лежат на поверхности? Существовала задача более
высокая и дерзкая — управление внутренними процессами
Земли, ее энергией.

То, что мы знаем о планете, на которой живем, ничтожно
мало: вращение, приливные эффекты, тепло радиоактивного
распада, земные токи, магнетизм... Но мы не знаем мнбгого дру-
гого, быть может, самого главного! Тектоническая и вулкани-
ческая жизнь Земли — вот/ где надо искать. Радиус Земли...
Геологическая вертикаль... Что мы найдем на ее протяжении?
Эти мысли дразнили мое воображение.

Недаром я прожил целый год среди ученых. Я как будто
заглянул в комнату, битком набитую яркими и ценными сокро-
вищами, и, еще ничего не поняв, должен был закрыть дверь.
Я видел, как поворачивались с медлительностью часовой стрелки
барабаны самописцев, видел мерцание стекла и никеля в ценных
приборах, но разве я что-нибудь понимал в этом? А желание
понять, раз возникнув, развилось, созрело и принесло свои
плоды.

И все-таки порой мне казалось, что в моей жажде знать
было больше от поэта, чем от ученого. Не только знать, но
и видеть, любоваться, любить... Почему меня так властно влек
к себе Север? Почему я не смог забыть то полярное сияние,
с которым был один на один в ту ночь, когда шел на лыжах по
замерзшей реке? Это было потрясающе! Зрелище величествен-
ное, прекрасное и торжественное. Я помню, как Женя говорил
о нем... Он в ту ночь не отходил от приборов, регистрирующих
эту красоту.

А я бы мог и забыть о приборах, потрясенный виденным...
Вот почему меня иногда одолевает сомнение, выйдет ли из меня
настоящий ученый? Вот почему мне сначала нужно испытать
самого себя.

В Магадане меня встретил Ермак. За эти годы он заметно
возмужал, поправился, стал спокойнее и как-то похорошел. Мы
обнялись. Признаться, я чуть не заплакал от радости. Он похло-
пал меня по спине, чтобы привести в чувство.

— А ты, брат, выше меня!— удивился он.— Ну же и вырос!

Он подхватил самый большой из моих чемоданов и чуть не
присел от тяжести.

— Книги, что ли?

— Книги.

— А-а... Ну, пошли к вертолету. Наши тебя заждались!

Ей-богу, это был тот самый вертолет, я его сразу узнал!
Мы тут же и стартовали, потому что Ермак ждал меня целых
два дня, слоняясь по городу.

И опять, как тогда, проплывает внизу тайга, горы, снега,
голубые ленты рек, редкие поселки и шахты.

...Ермак нарочно, озоруя, подержал вертолет над взлетной
площадкой плато. Внизу прыгали и махали руками. Ангелина
Ефимовна погрозила кулаком. Когда я смог выйти из вертолета,
иа меня обрушился тайфун поцелуев, объятий и рукопожатий...
Может ли быть большее счастье, чем свидание с друзьями после
долгой разлуки? Единственная неприятность, что все почему-то
считали своим долгом заметить, как я вырос. Как будто было
что-то удивительное в том, что восемнадцатилетний парень
выше и мужественнее тринадцатилетнего мальчишки!

Ангелина Ефимовна (ну и загорела же!), еще более худая,
живая и егозливая, чем прежде, снова и снова целует меня.

— Коля! — радуется она.— Нет, вы только посмотрите на
него, товарищи! Я же ему по плечо!

Валя пополнела, похорошела, и теперь уже нет в ней ничего
мальчишеского: красивая молодая женщина! Но глаза, как и
были,— озорные и лукавые. И прежняя задорная улыбка.

Вот Бехлер постарел сильно, стал поджаристее и подобран-
нее. В нем появилось теперь что-то военное. Но уже совсем не
по-военному плачет он, обняв меня. И я про себя подумал, что,
должно быть, он очень одинок (ни семьи, ни родных), и обещал
себе дать старику то, в чем он, наверное, нуждается,— душевное
тепло и ласку. Меня очень тронуло то, что он так мне обрадовался.
К великому позору, и мои глаза оказываются на мокром месте,
но меня приводит в чувство Селиверстов.

Он деловито пожимает мне руку и, всматриваясь в меня,
вежливо осведомляется, как мое здоровье. Он вроде стал мень-
ше ростом и какой-то рассеянный. Я обнимаю милого ботаника
и без церемонии целую его в обе щеки.
Здесь же и Кэулькут с Марией. Оба смеются, жмут мне
руку й уверяют, что «однако, совсем узнать нельзя!».

Из-за них выглядывают ребятишки. Их, кажется, еще при-
бавилось — целый детский сад! А брат-близнец уехал в Мурманск.
Зовет к себе, но Кэулькут уговаривает его вернуться. Я стара-
юсь вспомнить, слышал ли я от этого загадочного брата хоть
слово? Кажется, нет.

Затем меня представляют незнакомым научным сотрудни-
кам — очень милые молодые люди,— все они радушно пожали
мне руку.

А где же Абакумов? Оказывается, ждал-ждал меня и уехал.
Будет дня через три. У него посевная. Он снабжает свежими
овощами всех сотрудников обсерватории.

— Никогда в жизни его не узнаешь! — смеется Валя.

— Почему?

— Без бороды. Он же теперь бреется. Дочка заставила.

Меня помещают в одной комнате с геофизиком Лешей Гур-
вичем, самым молодым из сотрудников. Он уже окончил аспи-
рантуру, но выглядит ничуть не старше меня. У него пухлые
губы, словно он надулся на кого-то, голубые навыкате глаза —
может, кажутся такими из-за очков,— пушистые желтоватые
волосы. Будто цыпленок в очках с открытки. Но парень, кажет-
ся, энергичный и совсем простой. Спросил меня, где я хочу
спать, у окна или у двери.

Пока я переодевался, он расспрашивал про футбол.

— Надо организовать здесь команду,— сказал он, радуясь
мне как новому футболисту.— В Черкасском, на рудниках,
есть хорошая команда. Можно с ними сразиться!

И вот мы сидим в кают-компании за празднично сервиро-
ванным столом, совсем как прежде, только нет здесь моего
отца, Жени Казакова и кока Гарри. (Теперь не кок, а повариха
Мария.) Вместо них незнакомые веселые парни — научные
сотрудники. Живут они весело и дружно. Я рад, что буду ра-
ботать с ними.

— Сегодня, Коля, четверг...— говорит Ангелина Ефимов-
на.— Осмотрись, отдохни с дороги, а в понедельник начнешь
работать.

— Может, все-таки прикрепите Колю ко мне? — проситель-
но говорит Валя.

— Нет. Мне самой нужен лаборант-коллектор! — отчека-
нивает профессор Кучеринер.— К тому же Колю интересует
геотермика. Он мне писал.

Это правда. До чего же я счастлив! Для полного счастья
не хватает только присутствия моего отца. Как мне будет его
не хватать!..

До глубокой ночи сидим мы в кают-компании. Вспоминаем
прошлое, мечтаем о будущем. По одному уходят спать новые
сотрудники, а мы все сидим и разговариваем, благо светло за
окном. Меня расспрашивают об отце. Взрывом восторга встре-
чаются мои слова о том, что он должен побывать в обсерватории...

Расходимся по своим комнатам, когда уже глаза начинают
слипаться.

Перед тем как уснуть, я смотрю на наручные часы (подарок
отца на дорогу). Половина четвертого! А солнце все светит
странным, призрачным, каким-то неземным светом, будто я
попал иа иную планету.

Утром Ермак с разрешения Ангелины Ефимовны «подкинул»
меня на вертолете до Абакумовской заимки.

Я смотрю в окно и ничего не узнаю. За эти пять лет тайга
изменила свой облик. В долине Ыйдыги между лиственницами
и стлаником белеют палатки. Целый палаточный городок —
лагерь партии геофизической разведки.

Хотя двое сотрудников нашей обсерватории торопятся на
вулкан, Ермак делает в воздухе лишний круг, и мы проносимся
над поселком. Место выбрано хорошее: с трех сторон подковой
горные отроги — защита от суровых ветров. Внутри рубленые
домики, палатки, шахты. Поселка Черкасского еще нет на кар-
те— самый молодой рудник на Чукотке! Там у них и кино, и
почта, и магазины, и больница. Правление — двухэтажный
бревенчатый дом. Мы проносимся над самой крышей и берем
курс на заимку.

Внизу скользят горы, скалы, причудливо изогнутые лист-
венницы на крутых склонах, фиолетовые от цветущего кипрея
долины. Белый столб пара, как из кипящего чайника... Да это
Грифон парящий! Огороды у речки и домик метеорологической
станции, его прежде не было...

Вертолет не приземлился — некогда,— мне сбросили вере-
вочную лестницу, и я быстро спустился. И вертолета как не
было! Мы договорились, что обратно я вернусь с Абакумовым
верхом на лошадях. Предполагалось, что я помогу ему упра-
виться с огородом: у научных сотрудников летом каждая ми-
нута на учете.

Осматриваюсь. Неужели ту избушку разобрали? Нет, стоит,
как и прежде, под нависшей скалой. Медленно иду между ак-
куратных, со следами грабель, грядок. По-моему, здесь уже и
делать нечего! Но где же Абакумов? Никого нет. Обхожу домик,
метеорологическую площадку и вдруг останавливаюсь...

На дорожке стоит девушка и, приподняв край широкой сбо-
растой юбки, с сокрушением осматривает вырванный огром-
ный клок.

— Не надо лазить по деревьям, ты уже не маленькая! —
назидательно обращается она к самой себе. Вот чудачка!..

Я невольно останавливаюсь и рассматриваю ее, пока она
занята своей юбкой. Красивой ее не назовешь... Смуглая, чер-
ноглазая, лобастая, с большим ртом, коротким носом, насуп-
ленными черными бровями и густейшей копной развевающихся,
138
перепутанных ветром темных волос. Сибирская колдунья! Вы-
сокая, гибкая, ловкая и вместе с тем угловатая и непосредст-
венная.

Она поднимает голову, сразу выпрямляется, и мы долго
серьезно рассматриваем друг друга. Что-то на меня находит,
и я, вместо того чтобы поздороваться, смотрю на нее и молчу.

О чем я думаю в это время? А ни о чем! Это я уже потом
подумал,' что Лиза плоть от плоти этой мощной, свободной и
прекрасной природы. Художник бы сказал: «Вписана в ланд-
шафт!» Бывает, что человек не вписывается в пейзаж, не подхо-
дит к нему. Но Лизу я и представить бы не мог вне этого простора,
тишины, немеркнущего солнца, упругого плеска реки, птичьих
голосов.

Мы одновременно нарушили молчание.

— Лиза?

— Николай?

Она протянула мне маленькую горячую, шершавую руку.
Пожатие ее было искренне и крепко. На Лизе была вылинявшая
на солнце красная блузка с подвернутыми рукавами. Смуглая
обветренная рука по самый локоть в царапинах и ссадинах —
следы лазания по деревьям и скалам. Кокетство ей, видно, было
чуждо или еще не проснулось.

— Я одна дома,— сказала Лиза,— папа ушел на охоту. Он
хочет угостить тебя свежей дичью. Я тоже тебя ждала. Папа
много рассказывал про тебя и профессора Черкасова. Есть
хочешь?

У нее низкий, глуховатый голос удивительно своеобразного
тембра — никогда такого не слышал! Вообще Лиза ни на кого
не походила. Она одна такая. И странно, с этой самой первой
встречи я почувствовал в ней сильный, самобытный характер и
ощутил некую тревогу. Было ли это предчувствием, но я понял, что
встреча с ней не пройдет мне даром.

— А оленье молоко ты будешь пить? — с сомнением спро-
сила она.

— Буду. Я уже его пил однажды.

Лиза провела меня в дом. В комнатах было чисто, свежо и
просторно. Звериные шкуры на стенах, ситцевые занавески на
окнах, охапка цветущего шиповника в глиняном кувшине на
столе. А пол посыпан душистой травкой.

Лиза протянула мне кружку холодного молока, и я выпил
стоя, залпом.

— Хочешь, пойдем навстречу отцу? — спросила она.— До
часового наблюдения мы успеем вернуться. У меня есть часы.
У тебя тоже?

Мы пошли напрямик через цветущую кипреем и желтым
маком долину — дорог здесь все еще не было.

Мы сразу подружились.

Лиза рассказывала, как она росла в селе Кедровом.
— Я, кроме дяди, никого не любила, никого! — рассказы-
вала она, сверкая глазами и даже побледнев.— Они плохо
говорили об отце, будто он бродяга и преступник. И я им этого
никогда не прощу! Только дядя всегда хорошо отзывался о
папе. Знаешь, они вместе были в плену и вместе бежали. С ни-
ми еще несколько человек. Отец их вывел тогда. Я не могу
любить тех, кто плохо говорит о моем отце! А ты разве бы мог?

— И я бы не мог, Лиза,— ответил я.

Мы взобрались на гору и остановились отдышаться. Впро-
чем, это я запыхался, она — нисколько. Ветер трепал ее платье
и волосы.

— Смотри, вон папа! — воскликнула она радостно.— Мы
как раз вовремя вышли. Я всегда его встречаю. Сама не знаю
почему, узнаю, что он уже идет.

Я не сразу увидел Абакумова. Он шел еще далеко, пробираясь
между кустарниками. За плечом его висело ружье, на боку наби-
тая охотничья сумка. Алексей Харитонович увидел нас и замахал
фуражкой.

— Я побегу ему навстречу!— скороговоркой произнесла Ли-
за и понеслась как вихрь, только юбка била по коленкам.

Я стоял и смотрел, как Абакумов обнял дочь: бережно, как са-
мую большую драгоценность!

Глава двадцатая

МОЙ ОТЕЦ И Я

Мы только что поужинали и уже хотели разойтись по своим
комнатам — очень устали в этот день,— когда услышали гул вер-
толета. Ермак выскочил первым. Его вертолет мирно покоился на
посадочной площадке. Все столпились у края площадки и с удив-
лением смотрели вверх.

— Может, это и есть сюрприз? — вполголоса предполо-
жила Валя.

На днях у Ангелины Ефимовны был разговор с Академией наук
по поводу предстоящего Международного года спокойного Солн-
ца. Программа работ в нашей обсерватории в связи с этим, естест-
венно, увеличивалась. Нам обещали новейшие приборы и оборудо-
вание, а в конце разговора шутливо намекнули на какой-то «сюр-
приз», который последует в самом скором времени. По этому по-
воду велось много споров и даже заключались пари (между Ле-
шей и Валей).

И вот мы стояли и ждали, какой «сюрприз» преподнесет нам
Академия наук. Что угодно мы могли предположить, только не то,
что увидели: доктора Черкасова.

Он вышел из кабины сияющий и торжествующий, в неописуе-
мом стиляжьем галстуке, купленном наверняка мамой. Улыбаю-
щийся бортмеханик выбросил его чемодан и какие-то ящики, и
вертолет тут >ке улетел.
Если отец устоял под градом поцелуев и объятий, значит, он
еще очень крепок. Ангелина Ефимовна стучала кулаком по его
«животику» и укоризненно причмокивала языком.

— Ничего, здесь опадет! — усмехнулся отец и попросил разре-
шения поздороваться с сыном.

Мы обнялись. От радости я, что называется, обалдел.

И вот доктор Черкасов ужинает в кают-компании, а мы все си-
дим вокруг и влюбленно смотрим, как он ест и пьет.

— А где же комиссия?— интересуется Валя. Она захватила
место рядом с отцом, на обветренном лице ее полнейшее блажен-
ство.

— Какая еще комиссия?.. — удивляется отец и просит подлить
ему ухи из хариусов.— Давно не ел... До чего же вкусно!

— Коля говорил, что вы прибудете с комиссией!

Отец только отмахивается:

— Чепуха! Есть мне когда разъезжать с комиссиями. Я при-
ехал на плато работать!

— Совсем?

— Не будем загадывать вперед. Пожалуйста, положите мне
морошки. Очень идет к дичи... Это Кэулькут охотится?.. Как он
себя чувствует? У них близнецы? Мария, поздравляю! — Он поч-
тительно встает и долго жмет ей руку.

Мария улыбается, краснеет и подкладывает ему жаркое.

— А что Абакумов?

— Отлично работает,— отозвалась Ангелина Ефимовна.—
Подробнее вас информирует Коля, он чаще всех наведывается на
заимку.

Отец на минуту перестает жевать и подозрительно смотрит то
на меня, то на Ангелину Ефимовну. Она делает невинное лицо, а я
почему-то краснею... Ужасная привычка — краснеть ни с того ни
с сего. Селиверстов очень кстати осведомляется, получил ли
Дмитрий Николаевич его труд «Дикорастущие Чукотки». Отец
получил и прочел. И охотно позволяет себя отвлечь.

Мария убирает со стола и поспешно уходит домой: пора кор-
мить близнецов.

— А кок Гарри лучше готовил, а? — вспоминает отец.

Старожилы обсерватории соглашаются, что лучше.

— Вы бы взяли его опять поваром? — обращается отец к Ан-
гелине Ефимовне.

— Еще бы! Но он сюда не поедет...

— Теперь поедет,— скромно заверяет отец.— Знаете, кого
я встретил в Магадане?

— Неужели Гарри?

— Кока Гарри Боцманова собственной персоной. Все такой
же веселый, только не ворует. Говорит, «Моби Дик» излечил его
навсегда. Узнав, что я возвращаюсь на плато, сам попросился...
Вы извините, что я самовольно договорился с ним. Люблю вкус-
но поесть!
Ангелина Ефимовна только рада. Значит, на днях к нам прибу-
дет и Гарри. Мы с Валей радостно переглядываемся.

— Только Жени нет, а то бы все в сборе...— замечаю я.

— О, Женя далеко пойдет! — откликается отец. И рассказы-
вает о последних работах Казакова в области земного магнетизма.

Постепенно разговор переходит на научные темы. Отец в упое-
нии от встречи с друзьями. Дома ему не с кем поделиться: мама
и вспоминать не желает «про геологию и т.п.». Ангелина Ефимов-
на на радостях даже не спорит.

— Человеческая деятельность приобрела уже планетарный
размах,— произносит отец и закуривает папиросу, угощая всех
желающих,— поистине космические масштабы! Вместе с тем воз-
росло и значение физикогеографии.

Отец бросает взгляд в сторону профессора Кучеринер, но она
не возражает.

— Уже пора выяснить ее значение для космических исследо-
ваний. Сравнительное изучение биогеносферы Земли, Марса и Ве-
неры (Луна лишена биогеносферы) даст человеку коммунистичес-
кого будущего возможность управления планетарными процес-
сами. Управление климатом — конек нашей дорогой Валентины
Владимировны — это управление физико-географическими про-
цессами, потому что климат — результат этих процессов, и нельзя
изменить одну его часть, чтобы не изменились другие.

Какое бы научно-техническое мероприятие ни провело чело-
вечество на Земле, обязательно потребуется предварительный фи-
зико-географический анализ возможных последствий этого
мероприятия. Вот почему так важна теория физической геогра-
фии. Я четверть века твержу об этом тупицам и невеждам... гм!..
И я рад, что мои ученики и мой сын рады подхватить мою эстафету.

Отец еще долго рссуждал о значении теории географии. Я ви-
дел, что Ангелина Ефимовна изнывает от нетерпения узнать, с ка-
ким конкретным заданием и в качестве кого прибыл отец на плато.
Отец прекрасно понимал ее нетерпение и только посмеивался, ви-
димо решив о делах говорить завтра утром.

Наконец мы разошлись по комнатам. Геофизик Леша спешно
переселяется со своими вещами к старику Бехлеру, а папа водво-
ряется на его койку. Мы остаемся одни, с минуту смотрим друг на
друга и снова обнимаемся. У меня щиплет в глазах. Отец отвора-
чивается и долго ищет пижаму. Заодно находит подарки для меня
(фотоаппарат «Старт») и друзей. Решаем преподнести их утром.

Спали мы часа полтора, не больше, проговорили всю ночь. О
маме папа говорит мало: «Играет с переменным успехом... Гамон-
Гамана, кажется, недоволен».

А вот о бабушке мы вспоминаем долго.

Бабушка не изменилась. Такая же энергичная, высокая, худая.
Такая же театралка, так же курит, так же насмешливо щурит серо-
зеленые глаза. По-прежнему видит сквозь свои роговые очки всех
людей насквозь. Но отца моего она уже видит иначе. Он расска-
142
зал случай, когда мама рассердилась на него и обозвала его эго-
истом. Бабушка оборвала ее: «О, нет, нет!» И вообще бабушка
теперь принимает его сторону в семейных перепалках. Она спра-
ведливая. И даже всплакнула, когда он уезжал. Хотя была рада
за меня. Так и сказала, когда провожала отца: «Я рада за Кольку;
теперь он не один, а с отцом». Она еще считает меня маленьким.

— Сколько лет дочери Абакумова? — вдруг спросил отец.

— Лизе? Семнадцать. Она очень странная. Я ее еще не пони-
маю... Но она — настоя ща я...

— Она красивая?

— Н-не знаю... Наверно. Не завидую тому, кто ее полюбит...

— Почему?

— Нелегкий у нее характер. Она не так проста, как кажется.
— В Алексея Харитоновича,— глубокомысленно решил отец.

Ермак высадил нас на склоне вулкана. Мы направились к
картеру: отец, Ангелина Ефимовна, Ермак, Абакумов и я, нагру-
женные приборами, веревками, провизией.

Накануне отец провел совещание с научными работниками
обсерватории. Рассказал о предстоящей работе, порученной кол-
лективу Академией наук... Все были поражены.

Коротко объясню, в чем дело. Года полтора назад в Ми-
нистерство геологии и охраны недр СССР поступило предложе-
ние директора геофизической обсерватории профессора Куче-
ринер о закладке сверхглубокой буровой скважины в районе
плато доктора Черкасова.

Такие предложения вносили и другие ученые, инженеры. Кол-
легия министерства приняла решение о закладке пяти буровых
скважин глубиной 15 километров (самая глубокая скважина на
Земле достигает лишь семи тысяч восьмисот метров — тысячной
доли радиуса планеты, а самая глубокая шахта, в которую
спускался человек, не превышает и трех километров). Но места
бурения долго не могли выбрать. Предлагали Урал, Кавказ,
Камчатку, но только не наше плато. И вот отец стал на защиту
предложения Кучеринер.

Он выступал и в Академии наук, и в министерстве, и в Гос-
плане, и в Географическом обществе, и за круглым столом в
«Литературной газете», и, конечно, в печати. В результате его
хлопот проект Кучеринер был принят, а отцу, как энтузиасту
этого дела, предложили возглавить научную разведку и подготов-
ку проекта к действию. Когда все будет закончено, наедут инже-
неры, буровики, горняки и всякие другие специалисты и рабо-
чие. И если отец с группой ученых должен был предварительно
разведать всё на месте, то в лабораториях пока разрабатывались
новые приемы бурения, основанные на применении ультразвука,
искровых разрядов, взрывов.

Отец рассказывал, что для глубинного бурения можно исполь-
зовать и атомный реактор: Раскаленный до тысячи градусов
реактор будет проплавлять и продавливать земную кору. Он
пройдет прямо к центру Земли, оставляя за собой шахту с
твердыми оплавленными стенами... Атомная ракета подземного
космоса!..

Работа по проникновению в глубь Земли была частью обшир-
ного комплекса геофизических исследований. Исследования эти
включены в международный проект. Он называется: «Верхняя
мантия и ее влияние на развитие земной коры». Название это
было принято еще в 1960 году на Генеральной ассамблее между-
народного геофизического и геодезического союза в Хельсинки, на
котором присутствовал и отец. Он говорит, что это новая глава
в истории науки.

Ангелину Ефимовну интересовало главным образом внутри-
земное тепло, неисчерпаемые источники энергии. Тепло Земли —
это электрическое солнце подземных теплоцентралей, это превра-
щение зимы в лето, тундры в субтропики.

Отец же мой искал ответов на жгучие вопросы теории: как
рождаются материки, как протекают процессы эволюции в извер-
женных породах, как и почему произошло расслоение коры на
граниты и базальты, каким путем всплывают элементы из глубин
к поверхности Земли, увеличивается или уменьшается наша
планета.

Как он сказал на вчерашнем совещании: «Множество необъ-
яснимых фактов, накопленных геофизикой, сразу станут ясными,
когда мы извлечем из-под коры Земли таинственное вещество
мантии. И тогда сомнения и гипотезы уступят место точным
знаниям».

Отец не скрывал трудностей... Чудовищные давления, темпе-
ратуры в сотни градусов. Почвенная вода может
хлынуть в скважину, обратиться в пар и обрести силу сокруши-
тельного взрыва... Трудностей не счесть.

— О чем задумался, сын? — услышал я голос отца. Он вни-
мательно смотрел на меня.

Мы подошли к самому кратеру. Гигантская воронка зияла
перед нами. На страшной глубине клубился туман. А еще глубже,
скрытое изверженными породами, кипело море расплавленной
магмы...

— Где на Земле можно найти более тонкий слой земной
коры? — с восторгом заметил отец.— Вы были безусловно правы,
Ангелина Ефимовна!

Профессор Кучеринер порывисто протянула отцу руку, и они
обменялись крепким рукопожатием. Ермак и Абакумов, улыбаясь,
смотрели на них.

Абакумов, без бороды, чисто выбритый, помолодевший, в
кепке и шерстяном свитере, туго облегавшем его могучие плечи,
совсем не был похож на того Абакумова, что я встретил шесть
лет назад.
— Ну, попробуем спуститься,— сказал серьезно отец и стал
подготавливать приборы.

Ангелина Ефимовна помогала ему. Она с пилотом должна
была ждать нас на краю кратера.

Мы взяли с собой респираторы и веревки. Это была попытка
спуститься на большую глубину, чем обычно спускались сотруд-
ники обсерватории. Леша и Абакумов, не раз стремящиеся про-
браться вглубь, рассказывали, что в жерле спящего вулкана вода
проделала ходы и пещеры — целый лабиринт. Но оттуда выделя-
лись газы...

Было договорено, что я пойду дальше всех, привязав к поясу
веревку. В случае чего отец и Абакумов сразу меня вытащат.

Мы начали спуск. Из-под ног покатились камни, шлак, куски
пемзы. Сверху крикнула Ангелина Ефимовна какое-то напутствие.

Сердце у меня замерло от восторга: началось! Работать
вместе с таким человеком, как мой отец! Его дорога стала моей
дорогой, его дело — моим делом, но я с а м его выбрал. И мне
было из чего выбирать. Но я не могу жить без науки.

Отныне ненасытный интерес к тайнам природы будет толкать
меня вперед. Мантия Земли загадочна и непостижима... Хватит
ли моей жизни, чтобы постигнуть ее? Как хорошо, что мне только
восемнадцать лет! Впереди еще сто лет захватывающе интересной
работы. Я знаю, что требуется от ученого: огромный будничный
труд, и терпение, и риск. И бесконечная учеба, даже когда станешь
седым. Мой отец — профессор, доктор наук, но он учится, как
школьник. Потому что нужны знания всех смежных наук, а
открытия, новые факты, новые теории — каждый день.

Но пусть! Я буду учиться, работать, делать открытия, и,
когда у отца не хватит сил, я пойду за него. Мне хотелось
обнять его, но не ко времени был приступ нежности.

Папа еще не видел Лизу. Интересно, понравится ли она ему?
Мне бы очень хотелось, чтобы понравилась...

Я споткнулся и чуть не упал.

— Осторожнее, Николай! — крикнул отец.

Я отогнал мысли. Спускаться среди нагромождений лав и
туфов было не так легко. Тяжелый прибор, который взвалили
на меня, больно резал плечи. Небо теперь синело далеко-далеко,
оно приняло фиолетовый оттенок. А вулканическая воронка как
будто перевернулась узким концом кверху.

— Стоп! — сказал отец.— Теперь обвяжемся веревкой. Алек-
сей Харитонович, ты останешься здесь!

Мы надели респираторы. Поправили лямки, которыми были
пристегнуты приборы.

— Ты готов, Николай? — весело спросил отец.

— Готов!

Мрачное жерло зияло совсем рядом. Меня охватило стран-
ное ощущение близости тайны — нераскрытой и немного жуткой.

А что, если там внизу...

ВСТРЕЧА С НЕВЕДОМЫМ

Книга вторая

Глава первая

СТРАННЫЙ МИР

Невообразимо далекий горизонт — таких не бывает. Огром-
ное фиолетово-синее небо. Облака, похожие на снеговые горы.
Гряда гор с безжалостно разорванными склонами. Не ближе
шестидесяти километров, но до чего же отчетливо видны ее кли-
новидные разломы, древние складки, темные впадины, синие
ущелья, из которых свирепый ветер выдувает снег. Нагроможде-
ния скал, черных и свинцово-серых, мощных и величественных,
подавляли своей мрачностью. Высота некоторых пиков достигала
трех тысяч метров.

В Подмосковье еще золотая осень (как просвечивают бе-
резки в светлых рощах!), а здесь, на краю земли, уже зима.
И ни одного человека вокруг, ни дымка, ни лая собаки. Будто
перед нами ландшафт мертвой Луны. Внизу море Холода, на
восток от него — озеро Сновидений, неизведанное, непостижимое.

Ыйдыга протекала далеко внизу, в узкой долине, покрытой
сплошь сероватыми глыбами. Мороз еще не смирил бунтующие ее
пороги.

Отсюда, с вершины Горячей горы, отчетливо виднелся вулкан
и затопленная лавой низина. Багровые потоки лавы, скудно
припорошенные снегом (ветер сдувал снег), будто застыли мгно-
венно, в грозный час, когда бушевал вулкан. Последнее извер-
жение было не так давно, всего четыреста лет назад.

А деревья, изуродованные сокрушающими злобными ветрами,
согнутые в три погибели, с мучительно переплетенными сучьями,
обнаженными узловатыми корнями походили на причудливые гро-
тески Гойи из его серии «Капричос». Старая лиственница над
пропастью — настоящий дьяволо-монах.

Это был странный мир. Мир, непохожий на все, что мы знали,
к чему привыкли с детства. Мир непознанный, неизученный.
Удивительной была гора, на которую опустился наш вертолет.
Кругом лежали глубокие голубоватые снега, а мы стояли на
влажной, тепловатой земле, покрытой зеленеющей травой.

Горячая гора сложена исчерна-серыми битуминозными мерге-
лями. Свежая расселина, расколовшая гору на добрых два ки-
лометра, проходила через вершину и спускалась по ее южному
склону. Возле расселины было жарко, как в бане. Сухие нагре-
тые камни пыхали жаром, обжигая лицо и руки.

Я опустился на колени и приложил ухо к земле. Там, в глу-
бине, гудело, словно в недрах горы работали тысячи горнов.

— Может, там кузница гномов? — спросил я.

Мне никто не ответил. Ермак и Леша Гурвич, насмотревшись
вволю, стали выгружать из вертолета палатки, ящики с прибо-
рами и тюки с провизией. Ангелина Ефимовна с восторгом смотре-
ла вдаль.

— Эт-то прекрасно! — торжественно провозгласила наш ува-
жаемый профессор.— Какая видимость! Какой необыкновенный
прозрачный воздух!

— Там внутри гудит... Вы послушайте,— повторил я и пошел
выгружать наш недельный паек. Готовить-то придется мне! Ла-
борант. Леша — кандидат, Ангелина Ефимовна — доктор наук и
директор обсерватории. Настоящий директор! Хотя ее характер
«заставляет желать лучшего». Уж очень любит спорить (как, бы-
вало, сцепятся с моим отцом, только перья летят).

— Здесь вам будет тепло,— сказал озабоченно Ермак и стал
ставить палатку.

Наш пилот самый заботливый и добрый человек в коллекти-
ве. Он как нянька! Не знаю, что бы мы без него делали.

— Через неделю, как часы, прилечу за вами,— сказал Ермак,
натягивая брезент.— А ты, Николай, не грусти. Если будет письмо
от отца, привезу специально.

Отца отозвали в Москву. Теперь он работал в Арктическом и
Антарктическом научно-исследовательском институте. Не пред-
ставляю, как он усидит в кабинете. Ведь он всю жизнь путешест-
вовал по Арктике. Сколько я помню, его вечно отзывали в
Москву, а он опять ухитрялся вырваться в экспедицию.

— Мне пора лететь,— сказал Ермак почему-то грустно и
поглядел на сумрачный горизонт. Добродушное лицо его, кра-
сивое, несмотря на следы ожогов на носу и щеках, помрачне-
ло. Все же он улыбнулся нам, сверкнув ровными белоснежными
зубами.

Палатка была установлена. Выгруженное снаряжение, мешки
с консервами, ящики и тюки мы просто прикрыли брезентом.
Ермак всем пожал руки, а меня поцеловал. Он все еще относил-
ся ко мне, как к мальчишке.

Вертолет покрутился и улетел, а у меня почему-то заныло
сердце. Я любил Ермака, как старшего брата, которого у меня
никогда не было.

— Скоро стемнеет,— заметила Ангелина Ефимовна,— с утра
начнем работу, а пока давайте установим вторую палатку —
лабораторию.

Пришлось устанавливать. На одной из самых зеленых пло-
щадок. Потом мы с Лешей пробили ломом отверстие, в которое
вставили двухметровую металлическую трубу для отбора газа.
148
Температура газа оказалась более восьмидесяти градусов.
Собственно, это был самый обыкновенный воздух, с несколь-
ко пониженным содержанием кислорода. (Небольшая ямка на
дне палатки всю неделю служила нам замечательной печью,
где сохранялись горячими обед и ужин.)

Распаковав и установив в лаборатории приборы, мы еще
немного побродили по горе. Из расселин подымался пар, он
дрожал и переливался в последнем отблеске заката. Леша про-
тянул над ним руку и с криком отдернул, обжегшись. Я бросил в
расселину хворост, он мгновенно вспыхнул.

Потом мы все трое постояли у обрыва. Долина уже погру-
зилась в темноту, но вершины гор, еще освещенные солнцем,
сверкали наподобие каменного венца.

— До чего красиво! — сказал Леша. Пухлые губы его дрог-
нули, голубые навыкате глаза увлажнились — он несколько сен-
тиментален.

Мне долго не спалось, как всегда на новом месте. Вокруг
палатки была густая тьма, выл ветер, в горе что-то булькало и
гудело. Я подумал, что, собственно, заставляет меня жить здесь?
Совсем дикий край, суровый и необжитой... Заполярье!.. И не
нашел ответа. В детстве я больше всего любил теплые, уютные
комнаты нашей московской квартиры, общество бабушки, стел-
лажи с книгами и удивлялся, почему отец проводит жизнь в
экспедициях. А теперь сам променял Москву на Крайний Се-
вер..И это было сильнее меня. А бабушка очень по мне тоскова-
ла, это чувствовалось по ее письмам. Мама вряд ли... У нее была
своя жизнь, свои интересы и свои друзья. К тому же ошибка
в паспорте (на. целых десять лет меньше!), которую она не
пожелала отнюдь исправить... Она просто стеснялась такого
взрослого сына. Да, я — взрослый. Через семь месяцев — в
армию. Буду проситься в погранвойска.

Все же мне чего-то не хватало, какой-то душевной теплоты.
Все мне в обсерватории были друзья, но у меня не было настояще-
го, единственного друга. Ровесника. Была Лиза Абакумова. Стран-
но, что я еще в нее не влюбился. Все почему-то этого ждали от
меня. Но, должно быть, еще не настал час. Пожалуй, потреб-
ность в дружбе у меня в то время была сильнее. Некоторые
люди так созданы, что просто не могут без мужской дружбы.
Я принадлежу к их числу. А между тем у меня не было друга...

Засыпая, я думал над тем, что же такое дружба. Ведь как
и в любви не каждый может стать тебе другом. Отчего же
не каждый? Встречаешь своего ровесника, славного, неглупого
парня, с которым у тебя как будто много общего, но дружбы
почему-то нет...

Пожалуй, я чувствовал себя несколько одиноким. Особенно,
когда отозвали отца. Это была с моей стороны неблагодарность,
ведь все так хорошо относились ко мне. А старый Бехлер любил
меня, как родного сына.
Всю неделю мы работали, как проклятые. Мы изучили гору
вдоль и поперек. Измерение температуры горных пород в разных
трещинах и закопушках, на различных горячих площадках по-
казало, между прочим, колебания от 40 до 150 градусов. При-
ходилось каждый раз измерять атмосферное давление, направле-
ние ветра, состояние трещин. Брать анализы из всех источни-
ков, вытекавших из Горячей горы. Там оказались и пресные, и
минерализованные, сероводородные и азотно-углекислые источни-
ки. Температура их тоже была весьма непостоянна.

Я работал за лаборанта и за повара. Ангелина Ефимовна,
даром что женщина, вообще готовить не может. Если ее не на-
кормить, то она будет дня три-четыре сидеть голодной. Так было в
Москве, когда уезжала ее сестра, Ангелина Ефимовна пила креп-
чайший чай, курила папиросу за папиросой и работала. Ей даже
в голову не приходило сходить в столовую или в магазин и
что-нибудь себе купить съестного. Она вообще не терпит ма-
газинов, уверяя, что у нее нога была на два номера меньше, но в
магазине ей когда-то отдавили ноги и потому у нее обувь 38-го
размера. Только наша профессор Кучеринер может такое при-
думать.

— Эт-то изумительно, сколько дарового тепла! Это же при-
родный водопаровой котел. Он мог бы обеспечить работу огром-
ной теплоэлектростанции, обогревать дома. А какие здесь можно
развести теплицы, оранжереи! Уникум природы. Эт-то пора-
зительно! — восхищалась Горячей горой Ангелина Ефимовна.

— Чем вы объясняете термические явления горы? — спросил
ее Леша.

Мы только что пообедали и отдыхали у обрыва. Всего чет-
верть часа отдыха. День был слишком короток.

— Глубинное тепло,— решительно ответила профессор Ку-
черинер.— По тектоническому разлому оно поднимается к по-
верхности планеты...

— Посмотрите, кто-то идет! — закричал Леша.

Это было столь невероятно, что мы сначала не поверили
своим глазам.

— Эт-то галлюцинация!— прошептала потрясенная Ангели-
на Ефимовна.

На гору медленно взбирался на лыжах человек. Впереди бежа-
ла рыжая веселая сибирская лайка, то и дело оглядываясь на
хозяина. Увидев нас, собака раза два гавкнула, как бы предуп-
реждая, и пошла рядом с хозяином. Человек остановился, снял лы-
жи и аккуратно сложил их. Неторопливо подойдя к нам, он привет-
ливо поздоровался сначала по-эскимосски, затем, смущенно улыб-
нувшись, на русском языке. Мы дружно ответили, с изумлением
разглядывая незнакомца.

Он был очень высокого роста, хорошо сложен, держался
прямо и спокойно. Я бы сказал даже властно, как будто он
привык, чтоб ему повиновались. Обожженное солнцем, продублен-
150
ное ветрами лицо его было, пожалуй, красиво, но в нем прогля-
дывала застарелая, как ревматизм, печаль. На нем была красная
кухлянка, меховые штаны, шапка-ушанка, на шее шерстяное
кашне, на поясе ножик и небольшая коробочка с табаком. За
плечами висело ружье.

— Пойду приготовлю чай,— догадался я.

Чайник был еще горячий, и я его мигом подогрел. Заварил
свежий краснодарский чай покрепче, вытащил печенье, конфеты,
сыр. Все это вместе с кружками расставил на столе и побежал
звать гостя.

— Пошли пить чай! — пригласил я.

Фома Егорович Барабаш — так звали нашего гостя — по-
рылся в своем мешке, перекинутом на лямках через плечо, достал
вяленое мясо и дал собаке. Только после этого он вошел в
палатку и, сев за стол, принял от меня кружку чая. Шапку он
положил рядом с мешком у входа. На мешок бросил кухлянку.
Густые седеющие волосы его отросли до плеч, но щеки и подбо-
родок он брил.

— Кто же вы такие будете? — приветливо спросил он.

Мы объяснили. Он был заметно рад встрече с людьми, пред-
стоящему разговору, горячему пахучему чаю. Он спрашивал и
охотно рассказывал о себе. Он работал фельдшером в небольшой
фактории на берегу Ыйдыги. Сейчас у него отпуск, и он ездил
навестить своих родных в эскимосский поселок Гремучий, на бе-
регу океана. Добирался где машиной, где самолетом, а когда и
пешком.

— Вы разве эскимос? — спросила Ангелина Ефимовна. Он не
был похож на эскимоса.

— Эскимос и есть,— подтвердил Фома Егорович,— однако
отец мой был русский. Вернее, украинец: Георгий Барабаш.
Тоже ученый человек, как и вы. Его выслали из Киева. Он
бежал из ссылки. Добрался до Гремучего. Там заболел. Мой дед
за ним ходил. Лечил его травами. Выходил. Потом отдал за
него свою дочь. У них я и родился. Однако отца не помню. Умер,
когда я совсем малый был. Только бумага от него осталась испи-
санная. Приказывал беречь до революции. Потом учитель этими
бумагами интересовался. Сказал, что отец был известный уче-
ный. Отослал все тетради в Академию наук.

— Ну и что? — живо переспросила Ангелина Ефимовна.

— Экспедиция потом приезжала. Отцом интересовалась,
эскимосами интересовалась. Раскопки делали. Я их везде во-
дил, показывал древние захоронения. Вырос там, все места знал.
Дед меня и воспитал. Мать ведь тоже рано умерла. Потом
учился я... фельдшером стал. В своем краю работал. А женился на
русской учительнице. Хорошая была. Только умерла рано... Дочку
оставила. Марфой назвал. Больше не женился, чтоб мачехи в
доме не было. Однако умная была девушка... Училась только
на пятерки. Ласковая. Все ее любили.
Лицо его омрачилось, он сразу словно постарел лет на десять.

— Что случилось с дочкой? — сочувственно спросила Ангели-
на Ефимовна.

— Ыйдыгу переплывала... простудилась и умерла. И пени-
циллин не помог. Больше года, как похоронил.— Фома Егорович
помолчал.—Долог путь...— сказал он затем непонятно.

— Куда же вы сейчас идете?— переменила тяжелый разговор
Ангелина Ефимовна.

— На плато. Друг у меня там большой. Жизнь мне однажды
спас. Мы побратались. Абакумов Алексей Харитонович. Знаете?

Глава вторая

НАШ ОБЩИЙ ДРУГ УХОДИТ

Уже по лицу Ермака я понял, что дома нас ждут большие
новости, но он ничего не сказал, пока не доставил нас на плато.
Барабаша он по пути высадил на Абакумовской заимке. Алексей
Харитонович обрадовался ему до слез. А Лизу я не увидел: она
ушла на охоту далеко от дома.

Новостей оказалось очень много — полная пертурбация в об-
серватории. Все так ахали и охали, что вначале и понять было
почти невозможно. Только через час разобрались, что к чему, и,
притихшие, подавленные, собрались за столом в кают-компании,
кто был свободен от вахты.

Вот эти сногсшибательные новости, — сгоряча я и не понял,
чем они чреваты...

Директора обсерватории профессора Кучеринер срочно от-
зывали в Москву. Насовсем. Ее ждал большой пост в Академии
наук. Обсерватории и полярные станции, изучающие планету
Земля, будут в ее ведении.

Исполняющим обязанности директора нашей обсерватории
назначается молодой специалист Валя Герасимова (отныне
Валентина Владимировна). Все были уверены, что Валя им и
останется. Не пошлют же сюда постороннего человека, не знаю-
щего ни обсерватории, ни местных условий. На Аба кумовскую
заимку приезжает целый коллектив зимовщиков. Вместо метео-
станции второго разряда там организуется полярная станция, не
имеющая к нам отношения. Теперь это «владения» Диксонского
радиометеорологического центра. Поэтому Абакумов и Лиза пере-
водятся на плато в качестве метеонаблюдателей. (Вполне понятно,
они и не согласились бы с нами расстаться!)

Последняя новость была самая потрясающая. Моего отца
посылали в Антарктиду организовывать новую научно-исследо-
вательскую станцию на побережье океана. В распоряжение отца
предоставлялся вертолет, и милый эгоист забирал нашего общего
друга Ермака.
И. о. директора обсерватории горько всхлипывала, вытирая
слезы то платком, то прямо ладонями. Все молчали, подавленные,
перед лицом такого несчастья. Шутка ли, так разбросать семью:
жена близ Северного полюса, муж у Южного, а их детище,
трехлетний Андрюшка, у тетки в Архангельске.

— Я еще могу отказаться, Валенька! — сказал растерянный
Ермак.

Валя заплакала еще громче, нисколько не заботясь о своем
авторитете.

— Но я не хочу, чтобы ты из-за меня отказывался. А потом...
кто там побережет нашего Дмитрия Николаевича? И для твоего
будущего... важно поработать в Антарктиде. Здесь ты просто
шофер воздушного грузовика.

— Я не честолюбив,— резко возразил Ермак.— И... я не
совсем так расцениваю свою работу в обсерватории...

Он, кажется, сильно обиделся. Валя обратилась к Ангели-
не Ефимовне:

— Как вы думаете, почему Дмитрий Николаевич забирает
с собой Ермака? Разве мало других летчиков?

Мы все уставились на расстроенную, взбудораженную Кучери-
нер. Профессор не долго думала.

— Прежде всего, из-за себя самого. В Антарктиде будет
оч-чень трудно, гораздо тяжелее, нежели здесь. Иметь рядом
с собой такого товарища, как наш Ермак Иванович, это... сами
понимаете. Но профессор Черкасов делает это и из-за самого
Ермака. Черкасов говорил мне как-то...— Ангелина Ефимовна
запнулась.

— Что говорил? — Валя широко раскрыла заплаканные, по-
красневшие глаза.

— Он сказал, что Ермак ради жены, по существу, отказался
от себя. Ермак Иванович оч-чень способный пилот, но... ему
просто негде развернуться. В конце концов (Ангелина Ефимовна
повысила голос) все понимают, что вертолет нам дали вместо
грузовика, поскольку дороги еще здесь не проложены, а в научных
данных обсерватории заинтересована вся мировая наука. Короче,
теперешняя работа Ермака Ивановича ниже его возмож-
ностей. С ней справился бы любой обученный парнишка.
Работа в Антарктиде будет выше его возможностей,
потому что природные условия шестого континента вообще выше
человеческих сил. Выбирайте сами!

— Ермак,— дрогнувшим голосом сказала Валя,— если бы
меня не было, ты... что выбрал? Ты поехал бы? Ох, прости
глупый вопрос. Тебя позвал сам Черкасов...

Больше Валя не проронила ни словечка. А вопрос был дейст-
вительно глупый. И не потому, что позвал «сам Черкасов»
(никогда не мог понять, почему она так боготворит моего отца).
Какой настоящий летчик удержится от соблазна испытать свои
силы в Антарктиде? Найдете вы такого?
Уезжали сразу трое: раз Ангелина Ефимовна, то и ее муж,
Фома Сергеевич Селиверстов, и Ермак.

Накануне отъезда Гарри приготовил торжественный обед.
Ермак слетал в поселок Черкасский за шампанским.

Другим рейсом он привез Абакумова, Лизу и их гостя Бара-
баша. Их вещи он доставил еще накануне.

Абакумовым сначала хотели дать комнату в большом доме,
где жило большинство сотрудников обсерватории. Но, пораз-
мыслив, Ангелина Ефимовна передумала и решила срочно по-
строить им дом на берегу озера.

— Абакумову надо иметь здесь собственный дом...— много-
значительно сказала она и объявила аврал по постройке дома.

Для Абакумова купили финский домик, который в тот же
день и был доставлен на плато — в разобранном виде, разумеется.
Аврал длился два дня. Частности доделает сам Алексей Хари-
тонович, искусный плотник. Конечно, мы все ему поможем в
свободное время. Теперь я каждый день буду видеть Лизу!

На торжественном обеде мы сидели рядом.

Разговор не клеился. Настроение за столом не поднялось
даже после шампанского. А обед был великолепный. Гарри пре-
взошел самого себя. Особенно всем понравились сибирские пель-
мени и татарские чебуреки. Пальчики оближешь. Торт, сделанный
в форме белого медведя, всех умилил. Ангелина Ефимовна заяви-
ла, что она будет хлопотать в Москве орден для нашего кока —
«Знак Почета». Все зааплодировали.

— Спасибо, профессор Ангелина Ефимовна,— прочувствован-
но сказал Гарри. Круглое лицо его лоснилось от пота: досталось
ему за сегодняшний денек; глаза сияли благодарностью.— Спаси-
бо за ваше доброе намерение. Ордена мне, конечно, не дадут,
это всякий дурак понимает, потому что не так я начал свою
жизнь... У меня к вам большая просьба, уважаемая Ангелина
Ефимовна. Учтите, что я вернулся на плато добровольно, из-за
Дмитрия Николаевича. А он уехал и даже не вспомнил ни разу
обо мне. Не замолвите ли, Ангелина Ефимовна, при встрече
с Черкасовым за меня словечко. Может, возьмет он меня поваром
в Антарктиду?

— Неблагодарный! — вскричала Валя.— Мы все так тебя
любим и твою морскую стряпню, а ты хочешь нас бросить?

Ангелина Ефимовна обещала поговорить с Черкасовым.
Стали произносить речи, ведь это прощальный обед.

Не знаю, было ли это действие шампанского (я вообше-то
не привык пить), или эту штуку сыграло мое подсознание, но
только меня вдруг охватила тоска. Просто хоть плачь, как малень-
кий. Предчувствие терзало меня. Предчувствие надвигающихся
бед. Никогда со мной ничего подобного не происходило. Я подумал,
что, в сущности, всегда жил за широкой, надежной спиной
отца, а когда отец уехал, то под опекой Ангелины Ефимовны.

Не то что я испугался: вот уезжают последние старшие и в
обсерватории на диком, до сих пор не обжитом плато остается
в основном одна молодежь. Дело совсем не в этом. В обсерва-
тории оставался такой сплоченный, дружный коллектив (его
весьма обдуманно собирала и сколачивала Ангелина Ефимовна),
что я, не задумываясь, отправился бы с любым из них куда угодно,
хоть в жерло действующего вулкана. Не от сомнения в товари-
щах это шло. Просто без всяких оснований у меня «заболело
сердце». Знаете это выражение? В детстве я не раз слышал его от
бабушки: «Ох, Колька, что-то сердце у меня болит: не случи-
лось ли чего с нашими?!»

Вместе с дурным предчувствием пришло какое-то обострен-
ное чувство понимания присутствующих здесь. Как будто я
видел насквозь каждого, так я понимал всех сидящих за этим
столом. Не то что я читал потаенные мысли, но как бы чувст-
вовал каждого, его ощущения, словно был настроен с ними
на одной волне. А может, мы и были в тот вечер все настроены
на одной волне?

Только Барабаш был словно в стороне. Спокойно пил и ел. Он
слишком мало знал нас.

Навсегда я запомнил прощальную речь Ангелины Ефимовны.

— Милые друзья мои,— говорила профессор Кучеринер,—
никогда, нигде мне не было так хорошо, как на плато. Нигде так
легко и радостно не работалось. Молодые мои друзья, работа
здесь еще не окончена, вам предстоит ее закончить уже без меня.
Нет, со мной! Я по-прежнему буду с вами, всегда готовая помочь и
вмешаться, ведь я оставляю здесь половину моего сердца. Жи-
вите дружно. Спорьте, но не враждуйте. Милые мои геофизики
и геохимики, географы и геологи, метеорологи и философы, не
забывайте, что наука о Земле — это комплекс наук, одинаково
необходимых для выяснения истины. Вы — молодые уче-
ные, вам можно только завидовать: мир сложных идей, неповто-
римо увлекательные научные исследования... Смысл жизни уче-
ного в решении нерешенных задач.

Ангелина Ефимовна напоминала: если понадобится, надо бо-
роться против навязанных иными бюрократами рамок «от сих
до сих».

— Я не представляю себе, чтобы ученый, захваченный своей
проблемой, отступился от нее.

К своему удивлению, я только теперь узнал, что профессор
Кучеринер принципиально оставила кафедру, которую она воз-
главляла, из-за того, что закрыли ее тему. Чтобы продолжить
свою работу по геотермике, она уехала на Север и... восторжест-
вовала. Она так продвинула науку вперед за эти годы (вернее,
коллектив обсерватории под ее руководством), что ее избрали
действительным членом Академии наук.

В заключение Ангелина Ефимовна сказала:

— Занятая всецело научными изысканиями, я совершила,
как руководитель обсерватории, большую ошибку. И мне бы
хотелось, дорогие друзья, чтобы вы ее исправили. Наша общая
ошибка заключается в том, что мы, образно выражаясь, ни разу
не спустились с высот заоблачного плато. А нас ждут люди.
Когда мы впервые пришли сюда, вокруг были дикие таежные
дебри. Теперь, совсем рядом, только спуститься по тропинке,
вырос мощный рудник Черкасский, который скоро будет городом.
Будьте ближе к людям!

Поздно ночью, когда все разошлись по комнатам, ко мне
постучала Ангелина Ефимовна. Она выглядела очень утомленной,
даже постаревшей. В руках у нее был тоненький томик и письмо.

— Ты еще не спишь, Николай?

— Нет, нет, пожалуйста, садитесь! — Она присела у письмен-
ного стола.

— Ты, кажется, любишь стихи Новеллы Матвеевой? Вот,
возьми. Остальные свои книги я отдала в библиотеку обсерва-
тории...

Я очень обрадовался стихам и процитировал на память:

Ах ты, фокусник, фокусник-чудак!
Поджигатель бенгальского огня!
Сделай чудное чудо:
Сделай так,
Сделай так, чтобы поняли меня!

— Эт-то хорошо! — сказала Ангелина Ефимовна.— Николай...
С последней почтой я получила письмо от твоей матери. Можешь
его прочесть...

— Но ведь она писала вам...

— Все равно прочти.

Она выглядела огорченной, и я с опаской взял письмо. Вся
давнишняя неприязнь мамы к Ангелине Ефимовне вылилась в
этом письме. Не буду его приводить полностью. Не делает оно
чести маме. Она упрекала Ангелину Ефимовну в эгоизме, что
та «заманила» меня на плато, а сама, «по слухам», возвращается
в Москву. Что все мои товарищи по школе учатся в универси-
тете (положим, не все), а «Коленька из-за вас останется неучем».
«А ведь мой сын окончил школу с золотой медалью, способности
у него выдающиеся. Если бы не ваше злое влияние, мой сын
учился бы в университете. Теперь же его призовут в армию, и у
него пропадет целых три года!» Ну и так далее, все в этом роде.
Ангелину Ефимовну письмо больно задело, это было заметно.

— Может, вернешься в Москву вместе со мной? — нереши-
тельно предложила она.— Когда я звала тебя на плато, я совсем
запамятовала про армию. То, что учебный год начался, не
имеет значения. К Новому году уже будет отсев... Тем более,
золотая медаль. И... отец — академик, в Антарктиде... Сам ра-
ботал на Севере, в научно-исследовательской обсерватории. По-
156
дожди, не перебивай! Тебе действительно надо учиться. Ты при-
рожденный ученый. Лилия Васильевна на этот раз права. Ох!
Эт-то просто ужасно. Что я наделала? — Она чуть не плакала.—
Ну, чего же ты молчишь?

— Не хотел вас перебивать. Я не поеду сейчас домой, Анге-
лина Ефимовна.

— Но почему?

— Прежде всего потому, что я еще не знаю, куда мне идти
учиться.

— Как это не знаешь? Разве ты не будешь ученым, как твой
отец? Я верю в тебя. И мой муж в тебя верит, а Фома Сергеевич
очень разбирается в людях. Мы все в тебя верим. Как же это?

— Тятя Геля (я редко называл так Ангелину Ефимовну, и
это всегда ее очень трогало), у меня непреодолимая потребность
сначала просто узнать жизнь. Спуститься с плато, как вы сказали
за столом. Мне хочется сначала почувствовать себя взрослым
человеком, гражданином, поближе сойтись с самыми разными
людьми, а потом уже заняться наукой. А бояться армии — это
ведь не вяжется с гражданственностью. Правда, тятя Геля?

— Ты — романтик...

— Дело не в этом, я, наверное, не романтик. Вот в эпоху
Возрождения был у мастеров чудесный обычай: прежде чем
стать настоящим мастером, постранствовать по свету, посмотреть
мир своими глазами и тогда выбрать свое место. Надо быть
слишком неуверенным в себе, чтобы бояться такого искуса. А
насчет армии — я здоров, силен, крепок. Буду проситься в погра-
ничные войска, куда-нибудь в горы. Конечно, мне больше всего
хотелось бы на флот, но... я же подвержен морской болезни.
И за это время я обдумаю, кем мне быть... Вот так, тетя Геля!
Я очень вас люблю, почти как бабушку... Не смейтесь, бабушка
мне дороже всех на свете. И ни в чем вы не виноваты. Спасибо
вам за все! Прошу вас, не сердитесь на маму.

— Я— не сержусь. Ну, спокойной ночи, странствующий под-
мастерье.

Она ласково расцеловала меня в обе щеки и ушла.

Утром они улетели. Уже не вертолетом — его бережно поста-
вили с наветренной стороны главного корпуса и тщательно укрыли
брезентом; будет стоять, пока не пришлют нам нового пилота.
Они улетели с Черкасского аэродрома на рейсовом самолете
«Черкасское — Магадан».

Они встали утром раньше всех, я тоже, и мы пошли пройтись
по плато. Попрощаться.

Мы остановились возле озера, над ним стояло облако пара,
и когда ветер раздувал пар, выступали скалы, похожие на
стариков. «Старики» сидели возле озера, когда мы впервые
опустились на плато, и, наверно, будут сидеть, когда здесь под-
нимется город, и даже после того, как город разрушится и,
может быть, последний человек уйдет с планеты...

Ангелина Ефимовна молчала, подавленная, молчали и осталь-
ные. Фома Сергеевич тоже казался грустным — не очень его
привлекала столица. А Ермак и Валя были полны горечью расста-
вания.

Так мы в молчании обошли плато и вернулись в кают-компа-
нию. Кто был свободен от вахты, проводил их на. аэродром.

Когда, прощаясь, я обнял Ермака, то чуть не заплакал.

— Береги Валю,— шепнул он мне,— если что случится... с ней
или ребенком, извести. Слышишь? Непременно извести, не смотри,
что Антарктида. Обещаешь, Колька?

— Обещаю. Только ничего с ними не случится. Ты вот береги
себя и... моего отца.

— Не беспокойся! Для того и еду.

Мы обнялись. Увидимся ли? Ведь Антарктида! А мой отец...
Он, когда увлечется, ничего не замечает. Хорошо, что с ним
будет Ермак.

Последние объятия, последние поцелуи. Поднимаются по тра-
пу. Ермак оглядывается назад: на свою жену. Дверь захлопы-
вается. Самолет бежит по взлетной дорожке — ветер, снежная
пыль,— поднялся. Мы остались одни.

Лиза трогает меня за рукав:

— Пошли.

Эх, для чего существует в мире такое — разлука.

Узкой заснеженной тропкой потянулись мы один за другим
наверх, на плато. Самолет давно скрылся за горами.

Глава третья

НОВЫЙ ПИЛОТ

На другое утро угрюмые, грустные мы приступили к работе.

Меня усадили в камералку, чего я терпеть не мог, а Валя
стала вызывать по радио начальника Магаданского отделения
Аэрофлота — все того же Фоменко. Умоляла дать нам пилота.
Фоменко категорически отказал.

— Где я его возьму? — спросил он.-— Кто туда поедет?

— Но обсерватория не может без пилота,— заявила Валя.

— Попробуйте переговорить с начальником аэродрома в
Черкасском.

Валя оседлала лошадь и сама поехала в Черкасское. Верну-
лась она к обеду, очень довольная. Совершенно неожиданно
ей сразу пошли навстречу. Завтра новый пилот прибудет в об-
серваторию. Все это Валя рассказала нам за обедом.

— Николай, ты не возражаешь, если мы его поместим с
тобой? Больше негде,— спросила Валя.
— Конечно, нет,— буркнул я.

После отъезда отца я так и занимал отдельную комнату с
двумя кроватями.

— Все-таки любопытно, почему начальник аэродрома сразу
уступил нам пилота? — задумчиво сказал Леша.

— Действительно, почему? Ведь у них не хватает лю-
дей...— подхватил Игорь Дашков, наш геолог. (Борода у него
начала расти не так уж давно. Он раза два побрился и начал
ее отпускать под голландского шкипера.)

Валя призадумалась, даже есть перестала.

— Может, он пьяница? — расстроенно спросил я.

Перспектива дышать перегаром меня мало радовала.

Валя покачала головой.

— Нет, он сказал, что отпускает для обсерватории своего
лучшего пилота. Я, говорит, люблю его, как сына. Чудесный
хлопец. Я спросила: «Не пьет ли он?» — «Нет,— говорит,—
употребляет только лимонад и томатный сок».

— Не Марк Русанов? — спросил вдруг Абакумов, прислу-
шавшись к разговору.

— Да,— подтвердила Валя.— Вы его знаете?

— Слышал. Критикует своего начальника на каждом собра-
нии, не ужились. Вот он и рад от него избавиться. Дело ясное.
А у этого Русанова, даром что молод, характер как кремень.
Неуступчив, принципиален. В коллективе его очень даже ува-
жают...

Марк явился на третий день. Его подкинули на вертолете
товарищи с аэродрома. Прощались они весьма сердечно. И
как ни отнекивался, сами принесли его вещи и осмотрели ком-
нату, где его поместили, да еще полюбопытствовали, с кем он
будет жить.

И вот на кровати сидит невысокий, худенький паренек в
поношенном комбинезоне, по виду мой ровесник, на самом деле
старше на три года, и спокойно разглядывает меня на удив-
ление светлыми глазами. На полу лежат его пожитки: чемодан,
два ящика с книгами и какими-то приборами да крепко наби-
тый рюкзак.

Волосы у Марка русые, возле вздернутого носа веснушки,
рот сжат упрямо и застенчиво.

Наглядевшись на меня досыта и так и не сказав ни слова
(я тоже молчал: он мне поначалу не очень-то понравился, с
предубеждением я его встретил), он стал разбирать свои вещи.
Мне бы надо было выйти, но я словно прилип к койке. Вот с
чем пришел Марк на новое житие: серый костюм, неодеванная
летная форма, пара нейлоновых рубашек — белая и серая, две
смены белья, бритва «Москва», транзисторный приемник
«Спидола» («Весь мир можно слушать!» — похвалился он по-
том), магнитофон стоимостью в три его костюма, еще какой-то
прибор, кажется, самодельный, пластинки с грамзаписями. Ос-
тальное занимали книги...

— Можно посмотреть? — сразу заговорил я. При виде книг
у меня сработал рефлекс.

Марк вытащил книги и положил на стол. Это была исклю-
чительно фантастика. Но какой подбор! У меня слюнки по-
текли. Станислав Лем, Рей Бредбери, Чэд Оливер, Иван Ефре-
мов, Геннадий Гор, Артур Кларк, Азимов, братья Стругацкие,
всякие сборники... В нашей библиотеке не было ничего подоб-
ного.

— Занимай половину стеллажа,— сказал я и, вскочив, уло-
жил свои книги покомпактнее, освободив ему четыре полки.

— Вот спасибо,— обрадовался Марк,— а то у меня книги
всегда так и лежали в ящиках. Да в общежитии и нельзя было
раскладывать: растащат. И почему-то листы вырывают, черти.
У вас не растаскивают книги?

— Что ты! Конечно, нет!

— Я так и думал,— довольно заметил он.

Только мы разложили книги, в дверь постучала Лиза. Марк
поспешно освободил для нее стул, засунув чемодан под кровать.

Лиза серьезно разглядывала Марка.

Молчание затягивалось, мне стало неловко. Они смотрели
друг на друга без улыбки — спокойно и холодно. Лиза первая
отвела глаза.

— Это что, самодельный магнитофон? — Она показала на
прибор непонятного назначения.

— Да, это я сам сконструировал. Не то что сам, но пере-
делал, чтобы можно было записывать голоса птиц. У меня уже
много записано. Хотите послушать?

Мы, разумеется, хотели, и он живо достал из рюкзака лен-
ты, что-то наладил, и словно мы перенеслись в подмосковный
лес — комнату наполнило щебетанье птиц. Вот уж старались,
одна перекрикивала другую: токовал глухарь, куковала ку-
кушка, гоготали дикие гуси... А это чей голосок, дрозда? А
когда птицы умолкали, свиристел кузнечик.

Кто-то открыл дверь: «Ох, как у вас хорошо!» — и заторо-
пился по своим делам.

В фонотеке обсерватории были пластинки с голосами
птиц, и мы все очень любили их слушать долгой полярной ночью.
Но почему-то эти несовершенные записи доставили нам осо-
бенное удовольствие. Марк сиял.

— У меня и здешние птицы уже записаны,— похвалился
он,— вороны, сороки, кедровки. Ох, кедровки горластые! Сер-
дитые. Поставить?

Так мы познакомились. Так мы подружились. Потому что
мы действительно нашли в Марке настоящего друга. Может,
это я нашел наконец друга.
Лиза сердилась. Она немножко ревновала меня, не раз го-
ворила, что я забыл ее ради Марка... Это было не так. Лиза
была одно, Марк — другое. Я их обоих любил — по-разному...
Марка чуть больше. Мы с ним разговаривали каждый день
чуть ли не до утра. Я теперь вечно не высыпался. И даже на-
учился спать днем, хоть двадцать минут, да прикорну.

Марк оказался большим фантазером и выдумщиком. Его
«почему» волновали. Заставляли задумываться. Он считал, что
должен знать все, что делается в государстве и в мире. Ум у
Марка был ясный. Славный парень, решили все в обсерватории.

У нас очень не хватало людей, и Марк в свободное время
помогал всем, кому нужна была помощь. Он был парень не
гордый, если судить по тому, что часто помогал драить полы
уборщице Вере.

У меня над постелью висела фотография отца.

— Ты любишь своего отца? — спросил меня однажды Марк.
— Очень.

•	— Почему?

•	— Странный вопрос, ведь он мой отец!

•	— А-а... Ты уважаешь его?

— Очень!

— Почему? Только потому, что он отец?

— Не только. Я его уважал бы и не будь он моим отцом.
Ну, потому что он настоящий человек, настоящий ученый. Доб-
рый товарищ. Я ведь видел его на работе, в экспедиции. Он
очень прямой. Многие считают его неуживчивым, взбалмош-
ным. Кому понравится, если о нем скажут: «тупица» и «невеж-
да»... Ты знаешь, Марк, ученые тоже дают друг другу клички,
как мальчишки. Моего отца называли «Бешеный географ»,
«Неистовый Дима», «Челленджер». Как жаль, что ты уже не
застал отца!

Я много рассказывал Марку про отца, мать, бабушку, Ан-
гелину Ефимовну, про Гамон-Гамана и школьных товарищей.
Марк с интересом и какой-то грустью слушал. О себе он пока
не рассказывал ничего. Я не спрашивал. Когда захочет, сам
расскажет.

Марк собрал труды моего отца, какие нашлись у меня и в
библиотеке. И с интересом их читал. Это все были труды по
теории, проблемам географии, географии будущего. Увидев, что
Марк любит читать, Валя поручила ему библиотеку. Библио-
тека за пять лет собралась большая, но библиотекаря не было.
Марк был очень доволен. Я тоже. Теперь Лиза, сделав метеоро-
логическое наблюдение, шла отогреваться в библиотеку^ там же
и обрабатывала наблюдения. А так как камералка, где я тру-
дился над сортировкой камней, была рядом, то и я, захватив
работу, перебирался в библиотеку. Боюсь, что мы больше разго-
варивали, чем работали. А так как Марк при всей его говорли-
вости не любил рассказывать о себе, то мы лишь через месяц
узнали, что в своей богатой приключениями жизни он одно
время работал киномехаником. Все так и ахнули. И теперь,
прежде чем отослать очередной фильм из поселка Черкасского,
его показывали у нас. Одну стену в кают-компании превра-
тили в экран. Марк с Валей летали в Магадан и приобрели
проекционный аппарат.

До чего было хорошо, когда вечером все собирались в кают-
компании, пили чай и просматривали новые фильмы. За сте-
нами пятидесятиградусный мороз, полярная ночь, ледяной ве-
тер, а в кают-компании уютно, тепло. И на душе тепло — от
дружбы.

Ангелина Ефимовна уже несколько раз говорила с нами из
Москвы. Засыпала письмами и посылками с книгами и при-
борами. Вроде мы и не лишились нашего славного директора.

Мой отец и Ермак уже вылетели спешно в Австралию, от-
куда советским пароходом будут добираться до моря Дей-
виса. Все необходимое снаряжение и вертолет были погружены
на этот пароход. Последние известия мы получили из Литл-
тона — порта захода кораблей, идущих из Европы в Австралию.

Я дал прочесть папино письмо Марку. Он почему-то густо
покраснел.

В библиотеку зашла Валя. В руках она держала радио-
грамму.

— Большая радость,— сказала она, взглянув на меня, но
глаза ее смотрели отнюдь не радостно.— К нам едет...

— Ревизор!— подсказал я.

Валя слабо улыбнулась. Как она похудела за последние дни!
Тяжело руководить обсерваторией или тоскует по мужу, по
Андрюшке?

— Женя Казаков! На материале нашей станции он защи-
тил кандидатскую (Валя все смотрела на меня). Теперь ему,
наверно, нужен материал для докторской... Надо его встретить.
Сейчас как раз лунные дни. Марк, слетай за ним на Вечный
порог.

— Вот сейчас? — спросил Марк.

— Да, Казаков уже на Вечном. Дожидается в гостинице.
Николай, может, и ты поедешь? Он больше всех тебя знает.
Ему будет приятно.

—- Ладно, встречу.

— Барометр падает...— озабоченно сказал Марк.

— Ничего. Думаю, вы успеете... Погода сейчас хорошая.
А если испортится, то надолго. Как мы его тогда доставим?
Пообедайте и тотчас отправляйтесь.

— Можно, и я с ними? Ведь места в вертолете хватит? —
спросила Лиза. Глаза ее так и разгорелись.

Зимой мы больше находились дома, и такой живой девушке,
как Лиза, это было тяжеловато, хотя она часто уходила на лы-
жах в горы и на коньках мы катались на своем катке.
Мы с Валей переглянулись. Я до сих пор не знал, расска-
зывал ли Алексей Харитонович дочери, что Женя — его смер-
тельный враг? Теперь понял: не рассказывал.

•— Валентина Владимировна! Ну, пожалуйста, разрешите,—
взмолилась Лиза. Не было предлога отказать ей.

Лиза помчалась просить товарищей сделать за нее семича-
совое наблюдение, если она не успеет к вечеру.

Алексей Харитонович был на охоте. Он любил охотиться,
и Валя, как и Ангелина Ефимовна, охотно отпускала его в
тайгу. Свежая дичь всегда была кстати в нашем рационе.
Иногда с ним уходили на охоту кто-либо из сотрудников, чаще
геофизики, только не Леша Гурвич. Он не любил охоты. Я
тоже.

Мы пообедали наскоро, прямо на кухне. Там сидел Бехлер.
Узнав, кого мы едем встречать, они с Гарри переглянулись,
потом оба вопросительно глянули на меня. Я пожал плечами.
Марк ничего не заметил. Я ему не рассказывал про Абакумова.
Новые работники обсерватории этой истории не знали.

Так мы вылетели втроем... Как говорится, навстречу судьбе.

Глава четвертая

ВСТРЕЧА В ЗИМОВЬЕ

Мы приземлились на площади перед единственной гости-
ницей. Казаков, видимо, нас заждался. Он выскочил на улицу
без шапки в одном свитере и довольно сердечно обнял меня.
Я хотел познакомить его с Лизой и Марком, но куда там!
Марк заорал:

— Берите вещи и скорее в вертолет!

Мела поземка, ветер все яростнее расшвыривал снег, кидал
его в низкое, серое небо. Вертолет изрядно бросало. Всем стало
очевидно, что до обсерватории не добраться. Обратно на Веч-
ный порог — тоже... Мы почти вслепую перевалили хребет, и
Марк приземлился у какого-то зимовья.

— Придется ночевать здесь! — прокричал он, открывая дверь.
Ветер заглушил его голос. Из зимовья выскочили несколько
парней и помогли нам закрепить вертолет. Мы поспешили
укрыться в бараке.

Это было одно из последних старых зимовий. Построили
его еще, наверно, в двадцатых годах, когда люди валом валили
на золотые прииски. Давным-давно отработанные — там уже
ни грамма золота,— они еще попадались в тайге; иногда даже
целые заброшенные поселки.

Бревенчатые стены, проконопаченные мхом, сверкали от инея.
С двух сторон шли длинные сплошные нары. Посредине —
ладно сколоченный стол, неподъемные скамьи, отполированные
6*	163
за долгое время до блеска. Над столом покачивалась от сквоз-
няка керосиновая лампа «чудо». Никогда не видел в продаже
таких ламп. Может, их доставляли из прошлого столетия на
машине времени?

Нас с поклонами встретил хозяин зимовья, пожилой якут
Егор Слепцов, и усадил, видимо, на почетном месте, между
раскаленной плитой и цветастой штапельной занавеской, за
которой стояла железная кровать.

Плита нещадно палила, и мы поспешили снять пальто, после
чего уселись на табуретках за небольшим квадратным столом.

Мне показалось, что Егор тревожно поглядывает в сторону
остальных гостей. Их было пятеро — бледных, худосочных, гор-
ластых парней, как-то неестественно оживленных. Одеты они
были кто во что горазд, только башмаки одинаковые. Парни
с наигранной лихостью играли в карты, уснащая речь дичай-
шим жаргоном, и с детским любопытством поглядывали на нас.
Я подумал, что это, наверное, бывшие уголовники. Где-то в
этих краях была колония.

Слепцов заварил чай прямо в большом закопченном чай-
нике, булькавшем на плите, и налил нам по кружке. Сахар
он подал на тарелке. Черствый хлеб положил прямо на чисто
выскобленный стол.

Я посмотрел на встревоженного зимовщика, на картежни-
ков, на этот мрачный барак и от души пожалел, что мы не до-
брались до обсерватории. Не знаю, жалел ли об этом Марк.
Он, к моему удивлению, поздоровался за руку с одним из пар-
ней, назвав его Миша Мору, и коротко спросил его о чем-то.
Только этот Миша, видимо цыган, и имел имя. Остальные вместо
имени носили клички. К концу этого бесконечного вечера я их
усвоил: «Гусь», «Сурок», «Топорик» и «Рахит». Самый против-
ный среди них был Гусь: с большим кадыком, носатый, жи-
листый, изжелта-смуглый. На висках его набрякли жилы. Во-
лосы были редкие и жирные, серого цвета. Маленькие водя-
нистые глаза смотрели подозрительно, недоверчиво. Несомненно,
он был самый злой в этой компании, где явно повелевал. На-
верно, ему нравилось быть вожаком. Забегая вперед, скажу —
этот прожженный тип все же имел имя: Семен Шашлов. Он
был рецидивист, но уже два года, как освободился от заклю-
чения, работал и пока законов не нарушал.

С первого взгляда этот подонок внушил мне неописуемое
отвращение и страх. Почему-то лишь мне одному. Женя Казаков
и Лиза явно не жалели о неожиданном приключении. Им
было интересно и весело.

Лиза разрумянилась от близости огня, черные глаза радостно
блестели, на полных губах сияла улыбка. Кажется, Женя был
очарован ею с первого взгляда. Он глаз с нее не сводил, а
Женя был не из тех, что заглядываются на каждую встречную
девчонку. Уж я-то его знал. Меня разобрал смех: знал бы
164
Женя, что она — Абакумова. Я нарочно, когда знакомил
их, сказал просто: «Лиза, наш метеоролог-наблюдатель».

Как она слушала — вся внимание, сочувствие. Она каждого
выслушивала с интересом — и меня, и Марка,— но так она,
пожалуй, никогда не слушала. Женя рассказывал о своем новом
проекте — проекте «парового котла».

— Если сжать подземное море газами до высокого давле-
ния, получится нечто вроде парового котла. Можно нагреть его
до трехсот или пятисот градусов.

— Разве это возможно... вскипятить подземное море? —
чуть задохнувшись, спросила Лиза. Глаза ее округлились.

Женя не сразу ответил. Он, кажется, потерял нить. Серо-
синие, с постоянной смешинкой глаза потемнели и посерьезнели.
Он как-то странно смотрел на Лизу, а она на него —
ожидала ответа. У Жени был матовый цвет лица, не поддаю-
щийся загару, тяжеловатый подбородок, волевой рот и красивый
лоб. Светло-каштановые волосы за эти годы поредели, со лба
обозначились залысины, но пока они его только красили. На Жене
был теплый пушистый свитер очень яркой расцветки. Он привез
его из Норвегии.

— Нужно расплавить породы, граничащие с водой, и вызвать
искусственные подземные извержения. Если вы слышали, вулка-
ническая лава обладает очень ценным свойством — малой тепло-
проводностью... Основная задача — добраться до магмы. Над
этим бьются ученые всего мира.

Его способ, как я понял, заключался в том, чтобы пробурить
направляющую скважину до дна подземного моря. Опустить
в нее атомный буровой снаряд — реактор, заключенный в туго-
плавкую оболочку. Снаряд будет расплавлять породу и, под
действием собственного веса, опускаться к центру Земли. Как
только атомный бур достигнет магмы, она начнет извергаться в
бассейн. Давление в подземном «котле» повысится до 10 000
атмосфер. Температура подымется до 700 градусов. Из скважины
на поверхность хлынет вода. Вода приведет в движение турбины
мощных электрогенераторов, обогреет города, даст заводам цен-
ное сырье.

— Это и есть ваша работа на докторскую диссертацию? —
спросила Лиза.

Женя рассмеялся.

— Что вы! Эти проекты — мое хобби. Тема диссертации более
прозаична и суха.

— Вы уже забыли о своем «проекте кольца»? — спросил я.

Женя усмехнулся.

— Почти забыл. Это было наивно. Но о нем тогда много
писали.

— Какого кольца? — спросила Лиза, и Казаков стал рас-
сказывать ей о своем полузабытом проекте.

Марк молча слушал и пил чай — вторую кружку. Слушать он
не умел: быстро задумывался о чем-то своем, как бы мысленно
уходил от собеседника. Это всегда раздражает людей. И о чем
он всегда думал? Но в тот вечер он был здесь и почему-то
все посматривал на меня.

Женя стал рассказывать о поездке в Норвегию. Ему очень
понравилась эта страна — ее фиорды, скалы, фиолетовые ели,
островерхие крыши фермерских и рыбачьих домиков. Женя выез-
жал с группой советских геофизиков по специальному приглаше-
нию ученых. Несмотря на молодость, его труды уже переводи-
лись за границей.

— ...интеллигенция! — донеслось до меня, конечно, с соот-
ветствующими эпитетами.

Я испугался, что Лиза услышит. Парни кончили играть в
карты, что-то им не игралось. Может, им было обидно, что мы
не обращали на них внимания? Мы были попутчиками, и, пожа-
луй, нехорошо от них отделяться.

Усадив нас за маленьким столом, якут как бы отделил «чистую»
публику от «нечистых». Меня это сразу покоробило (как-то
неловко!). Ведь за их столом было много места. Но Женя
принял это как должное, и я промолчал.

Я поднялся и нерешительно подошел к ребятам.

— Черт знает, когда кончится эта пурга,— сказал я для нача-
ла разговора.

— Вы из Черкасского, что ли? — спросил белобрысый парень
в женской фуфайке — Сурок.

— Мы из обсерватории на плато,— пояснил я и присел на
край скамьи. Парни миролюбиво подвинулись, давая мне
место.

— Загадка мантии Земли скоро будет разгадана...— донес-
ся до нас голос Жени.

— Профессор? — кивнул на него Топорик (почему Топо-
рик?). У него была противная привычка подмигивать. А Рахит
все время хихикал, к месту и не к месту. Может, это у него было
нервное? В пятом классе со мной учился мальчик, он всегда смеял-
ся у доски, за что ему снижали отметку. Но он действительно
не мог удержаться.

— Просто научный работник,— ответил я Топорику,— кан-
дидат.

— Ах, просто научник? Кандидат... в профессора или
академики?

— Кандидат наук.

— А ты тоже кандидат?

— Мне девятнадцати не исполнилось, учиться да учиться еще
надо,— спокойно пояснил я, делая вид, что не замечаю на-
смешки.

— Будешь учиться?

— А как же? — удивился я.

— А кто у тебя папаша? — Это спросил сам Гусь.
— Географ.

— Преподает в школе географию?

— Нет, он исследователь. Сейчас в Антарктиде.

— Ишь ты! Ну, а мы — чурки с глазами,— представился
Гусь. Водянистые глазки его злобно сощурились. Пожалуй,
ему было все сорок лет...

Топорик подмигнул. Рахит захихикал. У меня заныло под
ложечкой. Я ощутил что-то вроде тошноты. И жалко мне их
было, и как-то противно. А перед Гусем они явно заискивали
хотя он был худший из них.

— Из-за интеллигенции все беды,— изрек Гусь. Застарелая,
как туберкулез, ненависть прозвучала в его надтреснутом голо-
се.— Я не какой-нибудь там контрик. Против Советской власти
ничего не имею, но интеллигенцию ненавижу от всей души.
Интеллигенция и атомную бомбу придумала...

Я с удивлением посмотрел на Гуся. Такого дурака я встречал
первый раз. А он продолжал, красуясь перед товарищами, которые
слушали его совершенно серьезно и даже одобрительно:

— Попался мне один такой, из интеллигенции, в очках и с
портфелем... В глухом переулке. Решил я позабавиться. Показал
ему перочинный ножик и говорю: «Встань на одну ногу и кука-
рекай, да погромче у меня, не то...»

Парни так и закатились, уж очень им было смешно. Особенно
заливался Рахит.

— Ну и что, кукарекал? — лениво спросил Сурок.

— Еще как! Это ж, доложу я вам, было зрелище. Кукарекал,
пока мне не надоело слушать. Тогда я поддал ему ногой под
зад: «А ну, беги, пока я тебе!» Ох и удирал!

Все хохотали до слез, только цыган Мору как-то странно
посмотрел на меня.

— Какая чушь! — не выдержал я.

Гусь сощурился.

— Слышите, ребята, он не верит! Ты не веришь мне?

— Конечно нет. Не понимаю, зачем вам надо выдумывать
такое? Что за удовольствие!

— Значит, я это выдумал?

— Вам лучше знать... Этого просто не могло быть.

— А ты... чудак! Почему же н е могло?

— Потому что интеллигентный человек никогда не унизит
своего достоинства ни перед кем. Это узнали еще фашисты.
И задолго до фашистов было известно.

— А ты, видать, интеллигенцию выше всех ставишь?..

— Народ, у которого нет интеллигенции, называется дикаря-
ми. Чем культурнее народ, тем он больше любит и бережет свою
интеллигенцию. Когда физик Ландау попал в автомобильную
катастрофу... Вы, наверное, знаете, как он несколько раз умирал,
а его спасали и спасали.

— Не знаем, расскажи! — поспешно сказал Мору.
Парни слушали, как ребята в детском саду, не дыша и загля-
дывая мне в рот. Гусю это не понравилось. Вообще я ему не
понравился с самого начала. С какой злобой он поглядывал
на меня!

Едва я закончил рассказ, как в зимовье вошли сразу трое:
двое работников милиции и шофер. Кажется, и Гусь, и его
компания милицию любили еще меньше, чем интеллигенцию.
Все они молча, с великим неодобрением наблюдали, как при-
бывшие отряхивались от снега, раздевались, здоровались. Егор
Слепцов предложил чаю, назвав старшего по имени и отчеству:
Михаил Михайлович. Это был начальник районной милиции
Захарченко.

Я вздохнул с облегчением. Я немножко знал Захарченко,
он раза два был у нас в обсерватории. Меня он вряд ли запом-
нил. Зато с Марком они были хорошо знакомы. Марк так и
просиял, когда его увидел.

Они обнялись, и Марк, к великому изумлению всех присут-
ствующих, простодушно чмокнул Михаила Михайловича в щеку.
Гусь, не выдержав, сплюнул.

Прибывшие подошли к большому столу. Сюда пересел и Марк.
Якут, довольно улыбаясь, подал крепчайший чай, хлеб, консер-
вы и сахар. Кроме Марка, который за что-то любил Захар-
ченко, только я да Егор от души ему обрадовались. Гусь и
его гоп-компания явно скисли, а Лиза и Женя так разговори-
лись, что даже не заметили их прибытия. Я подошел к ним и
постоял минут пять. Теперь говорила Лиза, а Женя слушал, не
сводя с нее глаз. Что-то он запоет, когда узнает, что она дочь
Абакумова? Ведь Казаков очень злопамятен и расчетлив.

— Когда я была маленькой, я верила, что до радуги можно
дойти...— улыбаясь рассказывала Лиза.— Радуга сияла за бере-
зами, совсем близко, просто рядом. И я бежала через рощу,
так что пересыхало во рту и начинало колоть в боку. Ох!
Потом оказывалось, что радуга за холмами, и я снова шла, хотя
знала, что дома ждет нахлобучка. Мама боялась, что из меня
выйдет бродяжка. Если бы я сказала ей про радугу, мне доста-
лось бы еще больше: в Кедровом не жаловали все то, что
не имело здравого смысла.

Лиза замолчала, задумавшись.

— Вы странная девушка! — сказал Женя.

С обидой я почувствовал, что сейчас лишний, и медленно
отошел. Вряд ли они это заметили.

Пурга вроде стала завывать тише. К утру, наверно, стихнет, и
мы отправимся домой. Хоть бы вертолет не повредило. Я взглянул
на часы. Только девять вечера. Мне стало грустно.

Милицейские работники уже утолили голод и теперь не торо-
пясь попивали чай. Я присел на нары.	

Милиционер Сережа Прошкин был не старше меня (доар-
мейский возраст), у него был вздернутый конопатый нос и
обиженные голубые глаза. А начальник милиции Михаил Михай-
лович Захарченко походил на комиссара Мегрэ. Широкопле-
чий, сильный и, кажется, добрый. Надо спросить Марка, откуда
он его знает.

Когда я подошел, разговор об интеллигенции, оказывается,
продолжался. Но Захарченко был не я, он парировал нападки
Гуся.

— Где справедливость? — вопрошал Гусь, закатывая глаза.—
У меня злость кипит на этих «высокообразованных». Все эти
светила науки гребут деньги дай боже. Какой-нибудь профессор
за час получает пять рублей. Считать умеете? Сколько он за
семь часов отхватит?

— Наверное, чтобы восстановить справедливость, ты и грабил
квартиры светил науки?

Парни заржали. Гусь обиженно поморгал.

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Я завязал накрепко.
А вообще я что? Я простой колхозник!

— Какой ты, к черту, колхозник,— махнул рукой Захарченко
и налил себе еще чаю.

— Колхозник, из Саратовской области. В деревне и восемь
классов кончал. У меня и сейчас там вся семья работает. А я
в город подался, на завод.

— Понятно. С грехом пополам кончил восемь классов —
по два, по три года сидел в одном классе. Учиться дальше не
захотел, ведь ученье — это тяжелый, изнурительный труд. В кол-
хозе работать тоже нелегко. Пришел в город на завод. А лодыри
и там не нужны. Куда ни подайся, везде трудиться надо. А тебе
хочется иметь все блага жизни. Вот и пошел воровать, грабить,
убивать...

— Я по мокрым делам не ходил,—буркнул Гусь.

— В колонии тоже заставляют работать. За пайку. До чего
обидно! Лучше уж «завязать» и работать на воле, где-нибудь
на Севере, где платят «длинный рубль»... Вот ты, Шашлов,
завидуешь «высокообразованным», а ведь для них эти блага —
только возможность целиком отдаться любимому труду. Все, что
им действительно необходимо, это возможность делать свое дело.
А это уж государство, ценя их время и здоровье, заботится о
них. Я не академик и никогда им не буду, но мне бы и в голову
не пришло завидовать, что у кого-то, например, дача или там ма-
шина. Вот ерунда! Ничто так не растлевает человека, его душу,
как зависть, лень, нежелание трудиться в полную меру.

— Так... Значит, я — растленный тип? — обиделся вконец
Гусь.— Обрисовал меня товарищ начальник в полную меру. Чего
скалите зубы? — накинулся он на парней. Те мгновенно спрята-
ли улыбки.

— Куда же вы теперь направляетесь? — спросил Захарченко,
обращаясь к Гусю и остальным.

— В Черкасский,— хором, как на уроке, ответили они.
— А на рудниках уже надоело? Там можно хорошо зарабо-
тать...

— Здоровье дороже,— сказал Гусь.

. — Дело ваше... Когда вышли с рудника?

— Утром. До развилки нас подкинула попутная машина, а
потом пешком...

Захарченко повернулся к Марку. И сразу лицо его посвет-
лело.

— Ну, как там в обсерватории, обживаешься понемногу?

Марк с любовью взглянул на Захарченко.

— Там хорошо, Михаил Михайлович. Такие славные люди!
Друга себе нашел.

Марк кивнул на меня. Мне стало немного легче: Марк
считает меня своим другом.

— Отец его в Антарктиде, Михаил Михайлович. Это ведь
сын Дмитрия Николаевича Черкасова.

— А-а! Академика Черкасова!

Гусь внимательно посмотрел на меня. За что, собственно, он
меня так возненавидел? Не подумайте, что я преувеличиваю: это
был взгляд убийцы.

Глава пятая

ОСКОРБЛЕНИЕ ЛОЖЬЮ

В зимовье мы пробыли часа четыре. Потом, воспользовавшись
временным затишьем, кое-как добрались до плато. Все в лабо-
ратории спали, нас встретил Бехлер. Женя его расцеловал. Бех-
лер отвел Женю в приготовленную ему комнату, а мы, поужинав,
легли спать. Утром я немного проспал и завтракал один, на
кухне. Я беспокоился за Абакумова, но Гарри успокоил меня:
Алексей Харитонович вернулся вчера до пурги.

Когда я подходил к камералке, в коридоре меня догнал
Женя, одетый очень парадно: в черном костюме, белой рубашке,
модном галстуке. Он схватил меня за руку. Я заметил, что
Женя расстроен.

— Колька! Разве эта девушка... ну, Лиза... дочь Абакумова?

— Конечно.

— Почему же ты мне вчера сразу не сказал?

— Я не знал, что это имеет какое-то значение.

— Я думал... его давно здесь нет.

— Что ты! Разве Абакумов бросит обсерваторию? Он отсю-
да никуда не уйдет.

— Я был уверен, что он давно обворовал вас всех и скрылся.

Я был настолько оскорблен за Абакумова, что молча повер-
нулся к Жене спиной.
— Непонятно, как у бандита может быть такая дочь? —
пробормотал он мне вслед.

Я хлопнул дверью. Погромче. А Лиза произвела на него
впечатление! Так ему и надо.

А через час в камералку, где, кроме меня, работали четыре
бородатых геолога, вошла Валя и молча опустилась на стул.
Она показалась мне очень бледной. Серые глаза ее смотрели
обескураженно. Она совсем ие походила на тридцатилетнюю
женщину-мать. Как была живая, вихрастая, длинноногая, похо-
жая на мальчишку, так и осталась. Может, чуть пополнела.
И стриглась под мальчишку, и это ей очень шло.

Я внимательно посмотрел на нее и понял: случилось что-то
неприятное для всех. Мы дружно бросили работу и уставились
на нее.

— Через сорок минут собрание,— сказала она.— Велел
объявить новый директор обсерватории... Евгений Михайлович
Казаков.

Вечером я рассказал Марку историю Абакумова. Он долго
молчал.

— Что же теперь будет? — проговорил он.— Как они срабо-
таются?

— Не дадим Алексея Харитоновича в обиду! — заявил я.

Марк усмехнулся:

— Положим, Абакумов не из тех, кто даст себя в обиду.

— Это он физически такой сильный, а душевно очень рани-
мый. Вдруг Казаков его оскорбит? Понимаешь, его нельзя здесь
обидеть.

— Понимаю.

Мы опять помолчали. Вдруг я неожиданно для самого себя
спросил:

— Марк, откуда ты знаешь Захарченко? Ты ведь давно его
знаешь?

— Давно.

Марк потянулся за папиросами. Он курил с пятнадцати лет.
Я последнее время тоже стал покуривать, но не по-настоящему,
не затягиваясь (я так и не приучился курить почему-то). Заку-
рив, мы как бы приготовились к долгому дружескому разго-
вору. В комнате было прохладно. Посему мы сидели на своих
кроватях с ногами, укрыв их одеялом. Пурга завывала, как
десять тысяч псов.

— Михаил Михайлович Захарченко мне дороже всех на
свете! — очень серьезно сказал Марк.— Он меня спас.

— Спас тебе жизнь?

—^Больше, чем жизнь. Он спас мою душу.

Я уставился на Марка.

В тот вьюжный вечер Марк рассказал о себе.
Его воспитал дядя. Как я понял, дядя его какой-то псих.
Уже хотя бы потому, что жгуче возненавидел родного племян-
ника. Да еще такого доброго и чистого, как Марк. Родных
детей у него не было. Он ставил себе в заслугу, что, когда
Марк лишился родителей, он не отдал мальчика в детдом, а
взял к себе. А тетка у Марка была какая-то пришибленная.
Нигде никогда не работала, только обслуживала этого психа да
растила племянника мужа. Марка она боготворила. Хотя Марк
ее удивлял и озадачивал, как лебеденок курицу, высидевшую
его.

У Марка рано появился сильный характер. А развит он
был не по летам и наблюдателен. К тому же врожденное чувство
юмора и логики. Ему было лет двенадцать, когда его мнение о
дяде сложилось окончательно и бесповоротно.

— Вот ты, Николай, любишь своего отца,— сказал Марк.
Между бровей у него залегла глубокая морщинка,— Какое это
счастье любить, уважая. Но ведь твой отец никогда тебе не лгал.
Знаешь, за что я презираю и ненавижу своего дядю? За то,
что он без конца лгал мне. Я еще в детский сад ходил, а он
уже мне лгал. Лгал людям. По телефону лгал. В глаза человеку
говорил одно, а за глаза совсем другое. Как это нелепо, когда
почтенный взрослый человек лжет в присутствии маленького и
воображает, что тот ничего не понимает. Долгие годы изо дня в
день он оскорблял меня ложью. А как он завистлив! Я рано
это понял. Во мне это вызывало омерзение. Когда я стал старше,
то понял, что дядя законченный тип современного мещанина.
Как всякий мещанин, он особенно ненавидит людей, обладающих
независимостью суждений. Если ты имеешь свое мнение, значит,
нигилист. Оделся по моде — стиляга. Он считал, что я расту
неблагополучны м... Наговаривал на меня учителям и
директору.школы. Я ушел из дома, когда перешел в девятый
класс. Случилось это так,..— Марк запнулся. Лицо его как-то
осунулось при одном лишь воспоминании.

Я сказал:

— Если тебе тяжело об этом вспоминать...

Марк досадливо махнул рукой.

Он дружил с одной девочкой. Ее имя Нина Щеглова, но
все звали ее просто «Рыжик», так как волосы у нее были рыжие,
как лисий хвост. Мать Рыжика была крупный инженер-конструк-
тор, очень занятая работой. Поэтому Нина воспитывалась в интер-
нате, а летом ездила в пионерский лагерь. Там ребята и познако-
мились, а познакомившись, подружились на всю жизнь. Тетка
Марка очень полюбила девочку и привечала ее.

И вот в присутствии Рыжика и разыгралась дикая история
со штанами. Марк несколько раз брался сбрасывать снег с
крыши и заработал немного денег. Еще немного дал родственник
из провинции, ночевавший у них: «Купи себе что хочешь в
день рождения».
«Разбогатевший» Марк решил одеться по моде. Он купил
себе узкие штаны, остроносые туфли и красные носки «эластик».
Во все это он и облачился, собираясь с Ниной на концерт,
когда внезапно пришел дядя. Увидев племянника в узких шта-
нах, он просто озверел. Приказал их снять. Марк отказался,
ведь он на заработанные деньги купил себе все это. Тогда
разгневанный Вадим Павлович бросился в присутствии девушки
сдирать с племянника крамольные штаны. Он изодрал их. Марк
надел другие и ушел из дома дяди навсегда.

Ночевал он то у товарищей, то у сердобольного дворника
дяди Гриши, то у шпаны с их улицы. Марк стал искать работу.
Нелегкое дело найти работу в неполных пятнадцать лет. Учи-
теля стали хлопотать, чтобы его приняли в интернат. Рыжик
тоже ходила просить за него директора. С интернатом бы и вышло
в конце концов. Но оскорбленный в лучших чувствах дядя угото-
вил ему другую судьбу: специальное профессионально-техническое
училище.

«Вы знаете, на что он потратил свои первые деньги? —
спрашивал повсюду Вадим Павлович.— На узконосые туфли!
Стиляжьи штаны! Красные носки. Это в пятнадцать-то лет! Он
сошелся со шпаной. Он тунеядец, вор, он... где-то я просмотрел.
Боюсь, что он неисправим. Вся надежда на колонию. Там вос-
питывают по принципам Макаренко...»

Марк очутился в бараке, где находилось около семидесяти
правонарушителей. Новым товарищам Марк сначала определен-
но не понравился: задирает нос, считает себя лучше других (на
вопрос, на чем погорел, ответил, что страдает невинно). Посе-
му было решено устроить ему «темную», дабы сбить с него спесь.

Марк, обладающий острым слухом, кое-что услышал и понял —
сразу после отбоя на него набросят одеяло и будут «сбивать
спесь».

Марк рассказывал очень образно. Вот Марк сидит с замираю-
щим сердцем на своей койке, а этот самый отбой неотвратимо
надвигается. О чем он думал в этот страшный час? Мой Марк,
мой лучший друг!.. О дяде? О товарищах?

Теперь его товарищи вот эти подонки, которыми он брезгует
(а они почувствовали это, потому и хотят его бить). С ними
отныне ему спать, есть, работать. Марк задумчиво всматривался
в них. До чего же они похожи друг на друга. Все остриженные
наголо, одетые в однаковые казенные куртки и широкие штаны,
одинаково бледные, угрюмые, сквернословящие. Нет, пожалуй, не
так уж они похожи... Разные. Покорные и буйные, беспечные
и озабоченные, смелые и трусливые, озорные, вялые, тупые, умные,
испуганные. Некоторые моложе его... Совсем ребятишки! Общее у
них, собственно, лишь одно: все они слишком рано столкнулись со
злом. Мальчишки от четырнадцати до шестнадцати лет.

У Марка вдруг перехватило горло, до того ему сделалось жаль
этих сорванцов, которые собирались его бнть.
А дерутся они часто. Жалят друг друга, как скорпионы в
бутылке. Но неприязни к ним Марк уже не чувствовал. Только
одного человека он ненавидел в свои пятнадцать мальчишеских
лет — дядю.

Что же делать? Несчастье случилось, от него никуда не
денешься. Марк и не подумал ни в чем раскаиваться, он не
чувствовал за собой никакой вины. Надо было приучаться жить
з д е с ь... А эти ребята — его товарищи. Товарищи — значит, он
должен относиться к ним по-товарищески: то есть не считать себя
лучше и выше только потому, что он не воровал и не грабил.
Он бы никогда не унизился до воровства, как никогда не унизился
до лжи, даже если бы умирал с голода. Но они его товарищ и...

Марк встал и пошел к ним... Сделалось очень тихо. Ребята
настороженно смотрели на высокомерного новичка, которого они
собирались «проучить».

— Тоска здесь зеленая,— просто сказал Марк.— Хотите, рас-
скажу что-нибудь интересное?

Ребята переглянулись. До отбоя еще далеко. Пусть пока
рассказывает.

Марк присел на чью-то койку и стал рассказывать историю
Давида Копперфильда.

Давно уже был отбой, дважды заглядывал к ним воспитатель
и приказывал спать, а Марк все рассказывал. Он остановился
на самом интересном месте и лег спать.

— Доскажу завтра,— пообещал он.

— Спасибо! — благодарно сказал самый маленький.

— Спасибо! Спасибо! — понеслось со всех сторон. Все дети
любят слушать (взрослые тоже).

— С ним не заскучаешь! — сказал самый большой.— Вот
повезло нам!

Никто и не вспомнил о том, что собирались его бить. Отныне
он был на положении любимца публики. Им восхищались,
его берегли, к нему подлизывались. Днем на работе к нему под-
ходили ребята из других бараков.

— Марк, ты будешь сегодня рассказывать?

— Буду.

— Можно прийти?

— Конечно, можно.

С того дня, как Марка привезли в колонию, там стало чище
и радостнее. Драки прекратились, по крайней мере, в его бараке.
Удивительное дело. Утеряв свое детство, Марк словно вернул его
этим маленьким правонарушителям. Не знаю, насколько бы их
хватило? Остались бы они такие? Марк пробыл в колонии меньше
месяца.

О том, что Марка собирались после отбоя бить, заподозрил
в тот первый день и дежурный воспитатель. Он был наготове,
и каково же было его изумление, когда Русанов без посторон-
него вмешательства справился с семидесятью озлобленными хули-
ганами — не физически, а морально, взяв над ними верх. Через
несколько дней воспитатель доложил о новичке начальнику коло-
нии Михаилу Михайловичу Захарченко:

— В бараке ни одной драки. Всё свободное время слушают
Русанова. Когда он устает, мальчишки мирно беседуют, вспоми-
нают дом, смеются. Ни разу не играли в самодельные карты,
потому что Марк не любит карт. Вчера перед сном развозились,
как маленькие: прыгали, бросались подушками, хохотали. Ни од-
ного проступка на весь барак.

Вот тогда Михаил Михайлович решил поговорить с Марком.
Предварительно он ознакомился с его делом... К своему великому
удивлению, он не нашел там «состава преступления». Каким же
образом мальчик попал сюда? Что за чушь?

Михаил Михайлович хотел вызвать Русанова в кабинет, но,
подумав, сам пошел в барак.

Марк как раз рассказывал. Ребята слушали не дыша. При виде
начальника встали. Захарченко добродушно махнул рукой.

— Садитесь. Русанов, продолжай. Я тоже хочу послушать.—
Захарченко сел на табурет у стола. Марк покосился на него, но
продолжал непринужденно рассказывать.

Захарченко слушал с полчаса, пока Марк не объявил пере-
рыв.

— Я устал,— пояснил он коротко.

Захарченко с восхищением смотрел на него.

— Спасибо, Марк. Я ведь не читал «Таинственного острова».
Как-то не удосужился. У меня тоже было нелегкое детство.
И я... считался трудным малым. Но теперь обязательно прочту.

...Марка выпустили как «не нуждающегося в изоляции» да
еще справку дали, что он «ударник труда и примерного пове-
дения». Домой Марк отказался ехать наотрез. На первых порах его
приютила жена Михаила Михайловича. Захарченко добился за-
числения Марка в интернат для окончания образования. Но Марк
неожиданно отказался.

— Я больше не хочу в школу,— отрезал он.— Поеду в
Архангельскую область.

Михаил Михайлович долго смотрел на него.

— Не сорвешься? — спросил он.

Марк удивленно взглянул на него. Захарченко усмехнулся.

— Будешь писать?

— Буду.

— В Москве к тетке зайди.

— Обязательно. И к дяде Грише. Это дворник. Славный
старик.

— Куда же ты хочешь, на стройку?

— Хочу стать летчиком, работать в лесной авиации. Хорошая
школа!1

— Молод еще, не возьмут.

— Возьмут. Хоть аэродром подметать!
— Ты это только теперь придумал?

— Нет. Я с одиннадцати лет мечтал стать пилотом, только
никому не говорил. (Рыжику, положим, говорил.)

Марк взял у Захарченко взаймы денег на дорогу и уехал.

Марк приехал в один из городков Архангельской области
(адрес прочел в «Огоньке» — статья была о лесной авиации),
пришел на аэродром и попросил работы. Его не взяли. Марк
заявил, что все равно не уйдет («Я же специально ехал к вам
из Москвы»), даром согласен работать.

— А что есть будешь?

— Ягод в лесу нарву.

Оставив в конторе чемоданишко, Марк таскал со склада
ящики со взрывчаткой, ранцы, мотыги, лопаты, помогал снаря-
жать и мыть самолеты... Вечером его взяли переночевать в обще-
житие, напоили чаем,, накормили.

Марка полюбили. Закрыв глаза на правила, устроили на ра-
боту. Работал он как взрослый. Ему не было н шестнадцати,
когда его в виде исключения допустили к парашюту.

В лесной авиации Марк работал до самой армии. Кончил
вечерний авиационный техникум. В военкомате ему предложили
самому выбрать род войск. Он попросился в воздушную
часть.

И начались солдатские будни... Трудная, напряженная учеба
требовала выносливости, смекалки. Ведь десантник должен быть
радистом, сапером, метким стрелком, спортсменом.

Новые товарищи, новая жизнь. Он и в армии много рас-
сказывал, скрашивая солдатам длинные зимние вечера.

После армии Марк поступил в полярную авиацию. Специаль-
но просил, чтобы его назначили в Черкасский, потому что там
теперь работал Захарченко.

— Не легко ему,— сказал Марк,— сам знаешь, какой это
район, побольше Бельгии или Голландии. Огромное строительство.
Скоро вырастет город. А народ здесь трудный. Жена его заведует
хирургическим отделением больницы в Черкасском.

— Марк, а Нина тебе пишет?

— Рыжик? Конечно. Она учится в медицинском. Закончит,
будет проситься сюда.

— Вы... поженитесь?

— Конечно! Хочешь, я покажу тебе ее фотографию?

— Покажи.

Марк полез в чемодан и, почему-то конфузясь, протянул мне
фотографию. Я долго смотрел на милое девичье лицо.

— Какая славная девушка! — сказал я от всего сердца.

Марк спрятал фотографию обратно в чемодан.

— Тебе хорошо у нас в обсерватории? — спросил я.

— Никогда еще в жизни мне не было так хорошо! —'торже-
ственно заверил меня Марк.
Глава шестая

МЫ СПУСКАЕМСЯ С ПЛАТО

Странно все-таки: Ангелина Ефимовна была строга, требо-
вательна, вспыльчива и потому иногда сгоряча страстно-не-
справедлива, но ее все любили. Новый директор обсерватории
Евгений Михайлович Казаков строг, требователен, холодно-
спокоен и бесстрастно-несправедлив — его все дружно недолюб-
ливают.

Ученый секретарь и заместитель директора — Валя Гера-
симова. И все по любому вопросу идут к ней, избегая общения
с Казаковым.

Женя делает замечания — его выслушивают со скрытым не-
доброжелательством, Женя похвалил — на похвалу даже не реа-
гируют. Так и кажется, что человек думает про себя: этим
ты меня не купишь. Директор, вроде Казакова, может испор-
тить всю радость работы и, следовательно, понизить работоспо-
собность.

Парторгом обсерватории был Ермак, но, когда он уехал в
Антарктиду, на его место единогласно избрали геолога и вулка-
нолога Иннокентия Бирюкова. Он коренной сибиряк, родом с
Алдана, всего два года как окончил Томский университет. Ин-
нокентию тоже не нравится Женя, но он старается не показывать
вида.

Ну, а я не то что не люблю Женю (слишком давно его
знаю и не могу забыть, как мальчишкой восхищался им), но
огорчен, что его назначили директором, не спросив нашего
мнения и не посчитавшись с мнением Ангелины Ефимовны, потому
что она никогда бы его не рекомендовала. Однажды она так
сказала о Жене: «Он, конечно, талантливый ученый, но он
жесток и эгоистичен». А я добавлю от себя: «Злопамятен, мсти-
телен (взять хотя бы историю с Абакумовым) и равнодушен ко
всему, кроме науки. А равнодушие может обернуться бесприн-
ципностью». Я очень боюсь за Абакумова. Неуютно ему теперь
будет в обсерватории. А тут еще Лиза... Кажется, Женя не то
что влюбился в нее — разве он может любить,— но... даже слова
не подберу. Как только он узнал, что Лиза — дочь Абакумова,
он ее сторонится. Но меняется в лице при каждой встрече,
и это уже все заметили. Я убежден, что между Казаковым и
коллективом непременно будет конфликт. Вот увидите!

Новый директор начал с преобразований. Бехлера из завхоза
перевел в механики (Борис Карлович ведь по специальности
механик), а метеонаблюдателя Абакумова — в завхозы... Завхоз
Мария Кэулькут снова стала уборщицей.

При Ангелине Ефимовне сотрудники вели самостоятельное
комплексное научное исследование, что объединяло коллектив.
Результаты этих исследований печатались в сборнике «Взаи-
модействие наук при изучении Земли» АН СССР, в журнале
«Вопросы философии» и в «Известиях Академии наук СССР».

Профессор Кучеринер была руководителем с широким круго-
зором, добрым и мудрым, способным всех объединить. А Женя
категорически вычеркнул из плана тему самостоятельного
научного исследования коллектива. Тема касалась образования
планетарных глубинных разломов земной коры, и мы очень скоро
поняли, п о ч е м у он ее так безапелляционно вычеркнул.

Женя мотивировал свой поступок тем, что обсерватория —
это «фабрика данных», и только. Задача сотрудников обсервато-
рии следить, чтобы приборы исправно работали и проводить
первичную обработку материалов. Работы-де у всех предостаточ-
но, на Большой земле ее хватило бы с избытком на три таких
коллектива.

Так он сразу всех разобщил. Отныне Валя должна занимать-
ся лишь изучением атмосферы до 30 километров — не выше.
Леша Гурвич — регистрировать потоки космических лучей. Ин-
нокентий — измерять колебания земных токов, геологи — знать
свои маршруты да последующую обработку в камералке, а гля-
циологи — не совать нос дальше своего льда. А уж в Москве по
сведениям многих обсерваторий составится картина развития
геофизических процессов на планете. Какой-нибудь академик най-
дет общие закономерности и сделает теоретическое открытие.

Когда ребята запротестовали, Казаков сказал, что в сво-
бодное время они могут заниматься чем пожелают, он в это не
вмешивается,— у всякого свое хобби.

Так он сразу обескрылил всех. Вернее, мог бы обескрылить,
если бы не Валя. Она взялась руководить комплексной научной
работой во внеслужебное время.

— Мы закончим нашу общую работу,— заявила она гневно.—
Конечно, у меня нет того научного кругозора, что был у Ангелины
Ефимовны, поэтому вы должны помочь мне по мере сил...

Как понимаете, все это отнюдь не сблизило сотрудников с
директором. Потом он добрался до меня. Вызвал к себе в
кабинет и спрашивает:

— Тебе еще не надоело сидеть в душной камералке?

Я говорю:

— Нет, не надоело. (В камералке тепло, уютно, весело и
не очень-то поманивает зимой в полярную ночь — солнце только
что взошло — на воздух. Но ему я этого не сказал.)

— Ты числишься как лаборант или коллектор?

— Лаборант-коллектор!

— Хм! При каком отделе?

— Вне отдела — где нужнее.

— Черт знает что! — насупился Женя.— Может, прикрепить
тебя к аэрологам? Будешь помогать в запуске зондов, обработке
наблюдений.

Но я уперся.
— Меня аэрология не очень интересует. А в запуске зондов я
и так помогаю.

— Что же тебя интересует?

— Ну... геотермика, вулканология. Прикрепите меня к Ин-
нокентию Трифоновичу... Раз уж надо человека прикреплять...

После этого мы минут пять молча смотрели друг на друга.
Я неожиданно вспомнил, как Женя еще мальчишкой (а я был
совсем маленький) приходил к нам и бабушка пекла для него
его любимые блинчики с клубничным вареньем. Женя не простил
матери, что она вышла замуж за врага отца, и был очень одинок
дома. Поэтому он и приходил к нам — за душевным теплом.
Должно быть, Женя тоже это вспомнил. Глаза его потеплели.

— Видишь ли, Николай,— начал он нерешительно,— мне са-
мому будет нужен энергичный, развитой, добросовестный лабо-
рант, на которого я мог бы положиться. Нам предстоит большая
работа по ГСЗ... Ты слышал, с чем это едят?

— Знаю. Глубинное сейсмическое зондирование. Ангелина
Ефимовна все просила разрешения включить его в план работы
обсерватории.

— Ну вот, а теперь ГСЗ уже в плане. Ты, наверно, знаешь,
что вся планета покрыта сетью мощных и глубоких трещин: моло-
дых, зрелых, древних. Глубинные разломы на Земле — следствие
очень сложных, пока еще загадочных планетарных процессов.
Сегодня закладываются первые камни в фундамент новой науки,
науки близкого будущего, планетологии. Плато, на котором мы
живем, окружено глубинными разломами. По моим предположе-
ниям — а когда я здесь работал пять лет назад, я провел в этом
направлении большие изыскания средствами геофизики,— глуби-
на этих разломов четыреста, шестьсот и даже девятьсот кило-
метров. Представляешь? Я должен это проверить теперь. Будешь
мне помогать? Я же вижу... Только ты один, может, еще Лиза...
меня не ненавидите.

Женя смотрел мне прямо в глаза, не мигая. Я невольно отвел
взгляд.

— А зачем вы хотите ученых низвести до уровня автоматов? —
пробормотал я.— Вы же вот вели самостоятельные научные изыс-
кания. И сейчас ведете... Для этого и приехали. Да и тема, по
существу, одна, почему же вам не объединиться с ними?

Женя задумчиво поскреб подбородок.

— Видишь ли, Николай... Когда меня направляли сюда дирек-
тором, один академик напомнил мне, что обсерватория — это
фабрика данных, а задача сотрудников...

— Я уже слышал это на собрании: «Следить, чтобы приборы
непрерывно работали» и так далее. Хорош ваш академик —
себя небось считает гением. Он-то будет выводы делать, теории
создавать...

Я разгорячился, щекам стало жарко. Женя смотрел на меня
с холодным любопытством.
— Знаете, Женя, чего вы, как директор обсерватории, не
должны никогда забывать: люди, что здесь работают, пришли
сюда не из-за денег и научных степеней, а ради науки. Ни
вам, ни этому академику не удастся превратить их в простых реги-
страторов физических явлений.

— Ты еще многого не понимаешь,— неохотно выдавил из себя
Женя.— Не хочется тебя разочаровывать... Так вот: мы с тобой
договорились. Будем работать по ГСЗ. Это как раз тебя интересу-
ет. Да... Я обещал начальнику рудника в Черкасском выступить у
них в клубе. Рассказать рабочим о нашей обсерватории. Отпра-
вимся на лыжах. Валя, ты и я. Все старые работники.

— Я ведь не научный работник.

— Там будет в основном молодежь. Расскажешь, как в двена-
дцать лет пришел сюда. О приключении со снежной ловушкой...
Им будет интересно.

В Черкасское мы отправились в воскресенье утром, сразу
после завтрака. С нами пошли Марк и Лиза.

Мы спустились на лыжах по занесенной глубокими снегами
пологой седловине и очутились в белой и сумрачной тайге. Было
очень тихо, отчетливо выделялся каждый звук: зацокала белка
на лиственнице, упал с ветви ком снега, крикнула птица, хрустнул
валежник под лапами зверька. Мы пошли гуськом. Первым
Женя. Бурелом, колючий кустарник, подрост, какие-то пни...
Прежде не было пней... Потом прошли мимо вырубок — оголен-
ная земля. Натянутость, неловкость сковала всех. Только Марк
насвистывал как ни в чем не бывало. Пожалел, что не взял с
собой магнитофона. «В самый бы раз записать крик полярной
совы!» Сначала я шел за Женей, потом отстал и теперь шел послед-
ним. Впереди меня, легко отталкиваясь палками, скользила Лиза.
Она была в синем пуховом костюме с вязаными шерстяным
воротником и манжетами и вязаной белой шапочке. Иногда Лиза
оборачивалась и радостно улыбалась мне. Очень красила ее
улыбка, просто преображала смуглое, живое лицо. Лиза была
очень впечатлительная и быстро краснела и бледнела. В ней
чувствовалась сила, но она была скрыта за непобедимой застен-
чивостью и девичьей угловатостью. По-моему, главная ее привле-
кательность заключалась в том, будто она знала что-то особен-
ное. Знала, чему она радуется в этом загадочном мире.

Когда я смотрел на Лизу, сердце мое невольно сжималось
от тревоги — от страха ее потерять. Я любил дочь Абакумова.
Любил с первого дня,' когда встретил на Абакумовской заимке.
Но прежде я любил как-то спокойно, считая себя недостаточно
взрослым, чтобы принять ответственность за любовь, предложить
ей стать моей женой. Все успеется, считал я, все придет в свое
время.
Все мгновенно изменилось с приездом Жени. Холодный и
уравновешенный, он преобразился, встретив Лизу. Теперь он гне-
вался, узнав, что Лиза—дочь Абакумова. Гневался на самого
себя. Но сколько могло продлиться это состояние. Если он дей-
ствительно полюбит, то примирится с тем, что она дочь ненавист-
ного ему человека, и попытается добиться ответной любви. О,
как я боялся этого!

Он был мужчина — сильный, самоуверенный, красивый, добив-
шийся успеха в науке. А я? Каким мальчишкой я был по сравнению
с ним! Вчерашний школьник, еще не выбрал даже жизненный
путь. Как будто было что-то еще, кроме науки, более ценное для
меня, что я боялся пропустить, утерять безвозвратно. Мне каза-
лось очень важным прослужить три года в армии, далеко от
всего, к чему я привык с детства. А потом впереди еще годы
учебы в университете... Ну, это не помешает ничему, можно
учиться заочно.

Лиза тоже будет учиться заочно, как многие в обсерватории.
Алексей Харитонович предлагал ей ехать учиться в Москву
или в Новосибирск, но Лиза наотрез отказалась оставить отца.
Летом Лиза собиралась лететь в Москву, сдавать экзамены на
географический факультет. За девятый и десятый классы средней
школы она сдавала экстерном в Магадане. Сдала блестяще
и получила аттестат зрелости. «Богато одаренная натура!» —
говорила о ней с восхищением Ангелина Ефимовна.

Было бы просто чудом, если бы Лиза полюбила именно меня.
За что? Она любила меня, как брата, на большее и рассчитывать
не приходилось. Спасибо и за дружбу, за братскую любовь...
Но я не мог потерять Лизу...

Понимала ли это Лиза? Она была очень скрытна — от
рождения или вследствии тяжелого детства среди чужих ей людей,
которые вольно или невольно постоянно оскорбляли ее, презирая
отца, называя его бродягой. Кстати, Лиза тоже не умела прощать,
как и Женя.

Как-то я думал, почему за ней никто не ухаживал в обсервато-
рии. Были попытки поволочиться за Валей, что иногда сердило
Ермака, хотя он ей и доверял. Кое-кто влюбился в Валю всерьез.
Но на Лизу все смотрели как на девочку. Должно быть, потому,
что в ней, несмотря на ее начитанность, было еще слишком много
детского. Все ее любили, как милую девчушку, как младшую
сестру, уважая в ней детскую ее чистоту. И только Женя смотрел
на нее иначе. И это смущало и волновало Лизу. Может быть,
льстило ей...

Мы подошли к Ыйдыге и остановились перевести дыхание.
За неподвижной, в хаотических нагромождениях льда рекой про-
стирались необозримые лесные дали. Уже заливал долину реки
лиловато-голубой рассвет, вливаясь через узкую расселину между
гор. Было очень тепло для Севера — градусов 20.
— Как хорошо! — сказал Женя оттаявшим голосом.— Вот
чего мне не хватало в Москве...— Он глубоко и прерывисто
вздохнул.

В лесу пахло хвоей, корой, невыразимо чистый, отрадный за-
пах леса.

— Давайте сделаем крюк, не такой уж большой, и пойдем
через кедровый бор? — предложила разрумянившаяся, доволь-
ная прогулкой Валя.

Все согласились. Час пути — и мы вошли в кедровый бор...
В нем было торжественно и сумрачно. Величавые кедры чуть
покачивались вершинами на ветру, роняя серебристую снежную
пыльцу. Мы постояли в молчании, захваченные этим одухотворен-
ным, полным какого-то тайного смысла, безмолвием. Опомнились
только, услышав хруст снега под лыжами. К нам подходил высо-
кий бородатый мужчина в черном овчинном полушубке, за плечами
висело ружье. Я узнал Барабаша.

Мы поздоровались.

— Не заблудились часом? — спросил фельдшер, здороваясь с
нами за руку.

Марк объяснил; куда мы идем. На Фому Егоровича он смотрел
с сожалением и сочувствием.

— Может, зайдете, погреетесь? — спросил Барабаш.— Факто-
рия рядом... Близехонько.

— А не опоздаем? — нерешительно произнес Женя. Он, види-
мо, начинал мерзнуть.

— Еще много времени,— решительно возразил Марк и пошел
за фельдшером.

Минут через двадцать мы подходили к фактории. Знакомая
лайка выскочила навстречу, обнюхала ноги, но не заворчала.

Фактория — четыре просторных бревенчатых дома, такие же
бревенчатые сараи для скота и для дров. За дворами занесенные
снегом огороды, спускающиеся к реке. А вокруг дремучая тайга
да высокое белесое небо.

Изба фельдшера состояла из сеней, кухни с русской печью
да большой комиа-гы в. три окна.

Барабаш засветил лампу.

— Раздевайтесь и проходите, а я самовар поставлю!

Пока Фома Егорович хлопотал, мы сняли верхние свитеры и
сели кто где. Я оглянулся. Кедровые половицы, некрашеные,
но выскобленные добела. От толстых стен из кедровника так
хорошо пахло, будто теплым летом в бору. На окнах висели
штапельные занавески — красные прямоугольники на желтом
фоне, но чувствовалось: в доме нет женщины. Кровать застлана
неумело. На большом столе, на клетчатой клееике, навалены
грудой конторские книги, газеты, пачка меховых шкурок. -.

В углу, отгороженная некрашеным самодельным стеллажом,
стояла другая кровать, застланная ярким покрывалом. У изго-
ловья небольшой столик, на нем лампа, учебники и тетради.
На стеллаже книги, газеты и журналы.

— Марфенькина боковушка,— пояснил Марк, понизив го-
лос.— Тоскует ужасно Фома Егорович...

— Может, щец похлебали бы? Чай, не обедали сегодня?
Чем идти на руднике в столовую...

Мы не отказались. Щи оказались очень вкусными... Наверно,
Барабаш наварил дня на три, а мы съели сразу. Но он был
явно доволен, даже повеселел.

— Ходят слухи, что скоро вырубят наш кедровый бор,—
вздохнул Барабаш, раскладывая по тарелкам тушеную оленину.

Вместо гарнира он подал бруснику и грибы. Домашний ржа-
ной хлеб тоже был очень вкусен.

Валя даже есть перестала:

— Не могут вырубить! Это же просто... преступление.

— Есть люди, которые за длинный рубль готовы на любую
подлость,— подавленно сказал фельдшер.— Пока шумит, любуй-
тесь им. Этому бору триста лет. Есть кедры, которым около
пятисот лет.

— Надо бороться! — воскликнул я.— Не дать вырубить этот
бор. Объявить бы его заповедником.

— Боремся! — коротко сказал Фома Егорович:

— Под этими кедрами отдыхали первые русские землепро-
ходцы. Когда родился Борис Годунов, они уже цвели и плодо-
носили,— мечтательно сказала Валя.— Я не знала... Как хорошо,
что мы спустились как раз с плато... Женя, мы должны помочь
отстоять этот бор.

Женя промолчал. Лиза пытливо посмотрела на него и насу-
пилась.

Пообедали. Женя стал торопить нас. Мы от души поблагода-
рили доброго хозяина. Пригласили в обсерваторию.

— Если буду охотиться в тех краях, то зайду,— улыбаясь,
пообещал фельдшер.

Когда мы уже подходили к Черкасскому, я подумал неве-
село, что время летит до странности быстро и каждый день
неповторим. Еще так недавно здесь ие ступала нога чело-
века — дикий, безлюдный и чистый край, где все росло и зрело в
благодатном просторе. А теперь вот какие-то пни, вырубки, за
рудником сводят лес. Землю надо беречь. Сохранять красоту
земли, преображая ее. Сохранять для потомков.

Раньше я никогда об этом не думал... А теперь нельзя
было не думать. И не только о судьбе кедрового, или реки Ыйдыги,
или Байкала. Тревожный опасный век выпал нам на долю. Надо
было бороться за планету Земля, за самую жизнь на ней, бороться
за мир. Кабы мир зависел только от нас! Но ведь он в равной
мере зависел и от тех, за океаном, ослепленных ненавистью, оглу-
шенных злобой. Но если парни всей Земли... Сказать по прав-
де, мы не особо унывали.
Глава седьмая

НЕОЖИДАННЫЙ УСПЕХ

Когда мы подошли к Дому культуры, уже стемнело. Поселок
сиял огнями. Все было запорошено голубоватым инеем: бревен-
чатые дома, заборы, столбы, провода, старые кряжистые лист-
венницы и медноствольные сосны.

У подъезда толпилась молодежь. Испитое, коварное лицо
Гуся мелькнуло в толпе.

Нас уже ждали и сразу провели за кулисы. Заведующий
Домом культуры Сеня Сенчик, веселый паренек с красно-ры-
жими волосами, похожими на парик клоуна, сказал, что зал
уже переполнен, все очень хорошо, но что он хочет нас предуп-
редить... Сенчик замялся.

— Дело в том,— смущенно сказал он,— что у нас возмож-
ны всякие эксцессы... и потому вы...

— Эксцессы? — удивилась Валя.— Какие, с кем?

— Понимаете... конечно, у нас большинство славные ребята,
комсомольцы, но... к сожалению, тон задают не всегда они, а
всякий хулиганствующий элемент, хотя их горстка...

— Если горстка, так почему же их не обезвредят?—
удивилась Валя.

— Ну, не совсем — горстка... Ведь это Север! Что вы хоти-
те! И вообще, тихонькие на Север не едут, они сидят, как гри-
бочки, возле папы и мамы. А в Черкасском, как на подбор,
собрался самый буйный, беспокойный элемент. Привыкли летать
со стройки на стройку. В общем, извините, если будут выкрики,
свист или там улюлюканье, вы уж, пожалуйста, не обращайте
внимания — будто не слышите. Они пошумят и успокоятся.

Мы переглянулись, немного растерявшись от такого пред-
упреждения.

Едва привели себя в порядок, как оказались на сцене. Лиза
и Марк хотели пройти в зрительный зал, но мест уже не было,
и Сенчик усадил их прямо на сцене сбоку. Они тут же передви-
нули свои стулья подальше, чтобы их не было видно из зала.

Нас встретили неистовыми, громовыми аплодисментами
и пронзительным свистом. Сколько Сенчик ни махал на них
руками, публика аплодировала все неистовей. Некоторые при
этом так свистели, что стали багровыми. По-моему, они просто
разминались.

Сеня Сенчик терпеливо пережидал, пока они устали, предста-
вил нас и предоставил слово директору обсерватории.

— Поинтереснее говорите! — шепнул он умоляюще.

Сенчик заметно побледнел. Хотя, похоже, был не из пугли-
вых и не из тихоньких. Единственный заведующий Домом куль-
туры в Черкасском, который здесь удержался... Кажется,
он пользовался у «буйных» авторитетом, чему, возможней, по-
могала его клоунская внешность.
Женя холодно и строго оглядел аудиторию, подождал, пока
стихнет, и преподнес изящнейшую из своих лекций. Он расска-
зал (очень интересно!) о задачах обсерватории, об изучении
учеными всего мира планетарных процессов, о неразрешенных
проблемах науки о Земле.

Боюсь, что лекция, по крайней мере для половины слушате-
лей, пропала даром. Они жаждали развлечений. Дом культуры
был единственным таким местом. Совершенно убежден, что эти
парни (женщин в Черкасском было еще мало) после недели
тяжелейшего труда на рудниках предпочли бы в свой выход-
ной день не лекцию по геофизике, а кабачок. Будь такой в Черкас-
ском, добрая половина ушла бы туда, и Женя читал бы свою
лекцию для тех, кого она действительно интересовала.

Все же постепенно они покорились и стали слушать. Кроме
одной группы у стенки. Я узнал компанию: Гусь непринужден-
но развалился на подоконнике, его неизменная свита — Сурок,
Топорик, Рахит, Цыган и другие нагло поглядывали вокруг.
Их заметно боялись. Странно все-таки, почему? Наверно, не
хотели связываться или просто трусили.

Я стал внимательно разглядывать собравшихся. Самые
разные люди. (И когда успели понаехать?) Рабочие с рудника,
буровики, техники и инженеры, служащие, учителя, школьники
постарше, лесорубы, летчики...

Да, многие пришли послушать. Когда им мешали, они бро-
сали на шумную компанию недовольные взгляды.

Женя, заметно сократив лекцию, поклонился и сел. Опять
шквал аплодисментов и свист — дали выход бродившей, как
хмель, энергии.

Сеня Сенчик предоставил слово Вале, но она вдруг громко
и категорически заявила, что выступать в таких условиях не
будет. От возмущения Валя жгуче покраснела, глаза, что на-
зывается, метали молнии.

— Здесь не балаган! — заявила она гневно. На глазах ее
показались слезы, и она стремительно ушла за кулисы. Марк
уступил ей место, она села рядом с Лизой. Я бы с удовольствием
последовал ее примеру и сбежал, но Сенчик уже представлял
меня, упрекнув аудиторию за шум в зале.

— Мы живем в поселке Черкасском,— сказал он в притих-
ший зал,— рядом горное плато имени доктора Черкасова. Его
экспедиция первой пришла в этот край более пятнадцати лет
назад. Все члены экспедиции погибли. Один Черкасов полу-
живой добрался до жилухи. Однако Дмитрий Николаевич Чер-
касов снова организовывает экспедицию на плато, в которую
берет с собой двенадцатилетнего сына Колю... Николай Черкасов
вырос, окончил школу и добровольно вернулся сюда на плато,
чтобы помочь ученым до конца открыть и изучить этот край.
Представляю слово Николаю Черкасову.

Я неловко вышел к кафедре и остановился в нерешитель-
ности, не зная, что, собственно, говорить. Мне уже не аплоди-
ровали. Ждали. Кто с интересом, большинство из вежливости.
Все были несколько смущены обидой Вали Герасимовой. В от-
чаянии я взглянул за кулисы, где сидели мои друзья. Лиза, вся
красная, округлив глаза, испуганно смотрела на меня. Марк
стоя делал мне успокаивающие знаки.

— Расскажи им, как рассказывал мне! — зычным шепотом
повторил он несколько раз, пока я его понял. Ничего другого
мне не оставалось делать.

— Я просто расскажу вам о второй экспедиции на плато,—
начал я, стараясь не покраснеть.

Я уже рассказывал это Марку, а еще в Москве — бабушке
и одноклассникам. Рассказывал и на пионерских сборах, и на
школьных географических конференциях, но перед такой ауди-
торией ие приходилось.

Когда я дошел до того места, как отец полярной ночью
провалился в глубокую расщелину и только от меня, мальчиш-
ки, зависело спасти его,— зал уже был захвачен. Даже Гусь
вынужден был примолкнуть, хотя и корчил злобные рожи. Уди-
вительное дело! До чего же стало легко говорить! С этой минуты
уже ничто не отвлекало меня. Я рассказывал естественно и
просто, как дома в кругу друзей, захваченный этим странным,
неведомым ощущением близости к людям.

То одно, то другое лицо, выхваченное из сотен лиц, как бы
приближалось ко мне. Я видел глаза, с сочувствием внимавшие
мне, шапку волос или лысину, нагнутый вперед корпус в свитере
или телогрейке. Некоторое время я как бы рассказывал только
этому человеку, пока страстное нетерпение другого не перехва-
тывало мой взгляд.

Теперь я ничего не боялся. Иногда я оборачивался и расска-
зывал некоторое время Сенчику, очень заинтересованному
моим рассказом. Когда я дошел до того места, как вдруг наткнул-
ся на человеческое жилье, все в зале дружно ахнули.

— Абакумовская заимка! — воскликнул кто-то. Историю
Абакумова в Черкасском знали.

Уже заканчивая, я сказал:

— Первыми всегда приходят ученые, потому что они раз-
ведчики Будущего. Мне выпала редкая удача — еще мальчиш-
кой участвовать в такой научной разведке. Я знал, как мечтали
ученые увидеть этот дикий край заселенным. Как они радова-
лись теплым целебным источникам, открытым Алексеем Абаку-
мовым. Ведь на этих источниках можно устроить здравницы
для всего Заполярья. Здесь были пять лет назад прекрасные
леса, реки, полные рыбы. И вот уже пии, гари... каждое лето
лесные пожары. Сегодня мы услышали, что какой-то дурак
хочет свести трехсотлетний кедровый бор. Этого, конечно, не
будет. Мы не должны допустить этого. («Станут тебя спраши-
вать!» — буркнул Гусь.) Почему мы зачастую не бережем свою
186
землю? Ведь это зависит от нас. Давайте сбережем этот дивный
край — он прекрасен!

Я закончил и вдруг, смутившись задним числом, юркиул
на свое место. Мне дружно и тепло похлопали. А затем совер-
шенно неожиданно со всех сторон стали просить слова. По
замечанию Сенчика, их «прорвало».

Один рассказывал, как сгорело десять гектаров тайги по
неосторожности пьянчуг, выехавших на лоно матери-природы
с закуской и водкой. Другой — как глушили рыбу в Ыйдыге
подлыми взрывами. Третий, пожилой боровик, вдруг стал го-
ворить о хулиганстве в Черкасском.

— Надо нам взяться дружно да вымести отсюда всякую
нечисть,— закончил он, бросив недвусмысленный взгляд в сто-
рону Гуся.

О защите природы, о борьбе с хулиганами говорили еще
многие. Когда кончилась встреча, было уже поздно и мы
очень устали. Какова была наша радость, когда оказалось, что
нас ждет вездеход. Сенчик позаботился. Мы моментально за-
лезли туда вместе с лыжами. Люди не разошлись, пока мы не
отъехали. Довольный Сенчик всем крепко пожал руки, а меня
даже обнял.

Нас довезли до самого подъема на плато. Дальше мы стали
подниматься по тропе, посыпанной золой. Лыжи несли на себе.
И тут-то настиг нас смех. Мы хохотали, как сумасшедшие.
Только начинаем стихать, кто-нибудь из нас воскликнет:
«А помните, как...» — и мы опять так и зальемся.

— А как они нам хлопали?

— А Валя-то... говорит... балаган...

— Спасибо, Колька выручил!

— А этот, как его... Гусь — ой, не могу!

И опять неудержимый смех. Так мы смеялись, взбираясь на
плато; смеялись, подходя к дому; смеялись в кают-компании
за ужином.

Гарри осведомился, чего это так нас «разбирает»? Мы по-
пытались ему рассказать, но так смеялись, что он ровно ничего
не понял. Сказав «тю», он ушел в свой камбуз.

Лизу на сегодняшний день заменял одни из метеорологов —
Олег Краснов, добродушный увалень, веселый флегматик. Он
как раз, зевая, собирался идти на последнее за эти сутки на-
блюдение. Но Лиза, поблагодарив, послала его спать и сама
отправилась на площадку.

На этом наш смех кончился и мы разошлись по комнатам,
как-то сразу поскучнев.

Марк разделся и лег. Я был слишком возбужден, чтобы
уснуть, и, сказав, что хочу покурить на воздухе, накинул, не
застегйвая, пальто и вышел. Насвистывая, я обогнул дом и напра-
вился к метеорологической площадке.

Луна зашла. Северное сияние давно погасло, ни единый
сполох не тревожил неба, только яркие косматые звезды осве-
щали притихшее в часы ночи плато. Было тепло и тихо. Перед
калиткой метеоплощадки высоко на столбе чуть покачивало
тусклый электрический фонарь.

В хорошем настроении, всему радуясь, я не торопясь под-
ходил к площадке, когда внезапно остановился. Лиза была не
одна. Там был Женя в оленьей полудошке и берете.

В том, что директор обсерватории зашел на метеоплощадку
во время наблюдения, не было ничего особенного. Ангелина
Ефимовна тоже заходила. Сам не знаю почему, я остановился
в неловкости, с ощутимо забившимся сердцем. Они оба мол-
чали. Лиза приостановилась, чтобы запереть щеколду. Однаж-
ды на площадку пожаловал медведь и сломал дорогие само-
писцы. С тех пор мы запирали. Женя пристально смотрел на
девушку, и хотя она с усилием перевела тугую щеколду, он
не догадался помочь.

Я непроизвольно отступил назад, в темноту. Не то чтобы я
хотел подглядывать — это мне и в голову не пришло,— но я отче-
го-то застеснялся и пожалел, что не остался дома. Они в мол-
чании шли по тропинке. Почти одинакового роста... Женя неожи-
данно остановился невдалеке от меня, ничего не видя, не
замечая. Лиза тоже остановилась, вопросительно взглянув
на негсь-В руках она держала какой-то прибор, наверно, для
измерения ветра.

Внезапно Женя схватил ее за плечи и стал осыпать корот-
кими поцелуями ее лицо. Растерявшись сначала, Лиза резко
затем рванулась.

— Пустите! Зачем вы...— сдавленно пробормотала она и
опрометью бросилась домой. Она пробежала мимо меня, не за-
метив. Женя долго стоял на том же месте. Потом стал чиркать
спичками. Закурил. Я подошел к нему.

— Это ты, Коля? — тихо спросил Казаков.— Ты видел?

- Да.

— Я, должно быть, схожу с ума,— так же тихо сказал он.—
Все время — о ней, о ней... Ни на чем не могу сосредоточиться.
Со мной еще никогда такого не было. Увлекался, конечно, но
легко забывал. Как глупо я себя веду! Никому не рассказывай
того, что видел. Я постараюсь справиться с собой. Ведь я ее
не люблю.

— А я люблю,— сказал я и, не оглядываясь, пошел к дому.

А Женя все стоял на тропинке, как оглушенный. Меня ои,
наверное, не слышал.

Я уже открыл было дверь, когда, оглянувшись, увидел, что
Женя зашагал к озеру. Подумав, я вернулся на то место. Ну
конечно же, на земле валялся анемометр. Я поднял его и отнес
в метеорологический кабинет. Там уже никого не было. Я поло-
жил анемометр на стол. Мне хотелось плакать.
А потом я лежал без сна на кровати (Марк сладко посапы-
вал во сне) и думал обо всем этом.

Странно, но я совершенно не испытывал ревности. И отец,
и мать у меня были очень ревнивы. Мама, например, ревновала
отца к Вале Герасимовой. А отец — к кому он только не ревно-
вал маму! У меня, видимо, это совершенно отсутствовало. Не
ревность терзала меня, а лишь страх потерять Лизу навсегда.
Единственную девушку, которая мне нужна во всем мире.

Я решил завтра переговорить с Лизой начистоту. Будь что
будет!

Глава восьмая

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ И ГУСЬ

Поговорить с Лизой мне не удалось. Две недели я был за-
нят тем, что вместе с Женей, Иннокентием и Марком размечал
места для будущих взрывов. Это была землемерная, весьма
утомительная работа. Каждое утро вертолет относил нас все даль-
ше и дальше от плато. К ночи мы возвращались, совсем выбив-
шись из сил.

Разнесенные друг от друга на десятки километров, вытяну-
тые в линию от плато до вулкана, эти взрывы, вспоров непомер-
ную толщу земли, расскажут, что там, на страшной глубине.
В середине марта геофизики обсерватории выедут на свои места
с передвижными сейсмостанциями. Волна взрыва достигнет
нижней границы земной коры и, отразившись, ответит на многие
вопросы.

А пока мы торопились с подготовительной работой. Женя
заметно похудел, почернел, стал молчалив и досадовал на что-
то, должно быть на себя самого. Так прошло четырнадцать
дней, и Женя дал нам выходной: пора было помыться в бане
и отдохнуть.

Я вымылся ночью, а утром предложил Лизе сделать лыж-
ную вылазку на Ыйдыгу. Навестить Барабаша. Лиза сразу
согласилась. Она как раз испекла пирог с яблоками и решила
отнести ему. Марк было увязался с нами, но я скорчил такую
скорбную мину, что он сразу понял, в чем дело, и даже вовремя
успел отговорить Лешу Гурвича, который тоже вознамерился
идти с нами.

День был чудесный (вообще эта зима была легкая и теплая).
Солнце уже поднималось высоко. Еще месяц, оно не зайдет
за горизонт — до самой осени.

Дружески разговаривая, мы шли себе да шли по замерзшей
блистающей Ыйдыге. Торосы так сверкали на солнце, что сле-
пило глаза. Я думал, как начать разговор. Потом решил сказать
на обратном пути...
Солнце пригревало спину, словно кто-то добрый и мудрый,
знающий, что меня ожидало, приложил теплую ласковую ла-
донь.

В природе грядущее событие всегда дает о себе знать. Надви-
гается ураган — падает барометр, идет гроза — растения и
животные присмирели. Ночь все длиннее — падают заморозки,
опадают листья, сок все медленнее струится в березе. Завтра
выпадет снег — лес готов к зиме. Пришло в возбуждение маг-
нитное поле — приборы зарегистрировали электрические токи
земли... Приборы записали инфрашум, не слышимый человеком.
Животные кричат и бегут — скоро начнется землетрясение.
А человек мирно спит или читает, беседует с другом или про-
вожает любимую, может, ссорится с женой — ничего человек не
знает о своем будущем.

Ничего и я не знал в тот день и, так как со мной была Лиза,
радовался, как теленок весной. До чего же мне было хорошо!

Когда мы подошли к фактории, Фома Егорович выскочил
нам навстречу. Лайка от восторга повизгивала и носилась у
всех под ногами. В доме топилась печь. Весело потрескивали
дрова, как фейерверк, осыпались пылающие угли. У печи стояла
низенькая скамеечка: видно, фельдшер сидел перед огнем.

Мы вручили наши нехитрые подарки. Барабаш был тронут
чуть ие до слез.

— Добрые ребята...— пробормотал он и бросился ставить
самовар.

Лиза сняла теплый свитер и осталась в полосатенькой блуз-
ке и брюках. Она вымыла, несмотря на протесты хозяина, не-
крашеный пол, накрыла на стол, а я нарезал хлеб и очистил
рыбу.

Лиза разрумянилась, черные глаза так и сияли. Я забыл,
что и делал, сел на стул и любовался Лизой. Должно быть, у
меня был глупый вид, потому что фельдшер все посмеивался
себе в усы.

Фома Егорович принес из кладовой замороженные пельме-
ни и, живо вскипятив воду, бросил их в чугунок. А к пельменям
он подал наливку из какой-то лесной ягоды. До чего же вкус-
ная была наливка!

Фома Егорович стал расспрашивать Лизу об отце.

— Прежде он заходил ко мне,— сказал фельдшер,— а
нынче что-то не заглядывает.

— Некогда ему,— пояснила Лиза. По лицу ее проскользну-
ла тень.— На охоту никак не выберется. Завхозом он теперь...

Барабаш вопросительно взглянул на Лизу. Она чуть по-
краснела.

— Новый директор ведь... давний папин враг. Он ненави-
дит папу.

— За что он может ненавидеть Алексея Харитоновича? —
удивился фельдшер.
— Старая история. Есть злопамятные люди... не умеют
прощать.

Когда мы собрались уходить, сказал Лизе:

— Купил я в прошлом году на платье Марфеньке... Не ус-
пела она в нем покрасоваться. Что же попусту стариться ма-
терии... Возьми и сшей себе платье, дочка.

Барабаш протянул Лизе сверток. Она в нерешительности
смотрела на него. Уж очень дорог был подарок.

— Возьми,— сказал я, испугавшись, что обидится человек.

Лиза взяла и, подумав, поцеловала Фому Егоровича в щеку.
Он отвернулся, скрывая невольные слезы.

— Покажи, какой материал,— сказал я смущенно, не зная,
чем отвлечь несчастного отца.

Лиза развернула сверток и вскрикнула от восторга. Это
было шелковое полотно, удивительно приятного тона и рисунка:
мелкие голубовато-серые полевые цветочки по розовому полю,
серые легкие стебельки.

— Как идет девушке такое платье! — воскликнул я, уже
вообразив его на Лизе.

Невольным, чисто женским движением Лиза приложила
материю к себе. Но тут же застенчиво и с раскаянием взглянула
на Фому Егоровича. Он ее понял.

— Носи на здоровье,— успокоил он Лизу.— Мне будет
приятно, что не истлеет в сундуке. Продать бы я его не мог,
сами понимаете...

Кажется, Барабаш хотел нас проводить, но, видно опасаясь
быть помехой, остался дома. И мы пошли одни.

Уже скрылось за темными горами солнце и след его потух,
но, словно желая осветить нам путь, разгорелось в небе север-
ное сияние.

Мы стояли на льду реки и все смотрели, смотрели. Лиза
прижалась ко мне. Я обнял ее за плечи нежно, как сестренку.
Так мы смотрели долго, потрясенные до глубины души тем,
что творилось в небе.

Разве можно найти слова, чтобы это выразить? Все равно,
кто этого не видел, не поймет. Но радугу вы видели? Ту самую
радугу, за которой бежала в детстве Лиза. Так вот: в небе по-
лыхали тысячи радуг, то расходясь, пересекая друг друга, то
сливаясь полукружиями в один феерический небесный пожар.
Зеленые, синие, лиловые, розовые, малиновые языки пламени...

Насмотревшись и продрогнув, мы пошли. И вот тогда я
сказал ей, что люблю' ее с самой первой встречи... Сначала не
знал, что уже люблю. Но знал твердо, что полюблю только
ее — Лизу Абакумову.

— Понимаешь, люблю! Скажи только одно: да или нет?

Я остановился и, наклонившись, заглянул ей в глаза. Как
они сняли!
— Я не знаю,— сказала Лиза, доверчиво и прямо глядя
мне в лицо.

— Как же не знаешь?

— Не знаю... Ведь я еще никогда не любила. Мне тоже с
первой встречи казалось, что я полюблю только тебя.

— Понятно. А теперь уже не кажется,— пробормотал я,
внезапно упав духом.

Лиза живо сняла варежку и погладила меня по щеке теп-
лой рукой.

— Ты не бойся его,— сказала она.— Я вижу, ты боишься
Казакова и страдаешь. Я это пересилю в себе. Я хочу, чтобы
тебе было хорошо, Коля. Дай мне разобраться. Нет, тут нечего
разбираться. Это верно: я люблю тебя, как никого на свете.
Даже больше, чем отца. Может, я люблю тебя просто по-челове-
чески? Но я очень люблю тебя. Ты только повремени. Потер-
пи, пока у меня пройдет...

— Что пройдет? — произнес я, хотя уже знал, о чем она
говорит.

С самого начала нам нужно было приучаться говорить друг
другу правду.

— Ты знаешь,— прошептала Лиза,— может, я... безнрав-
ственная. Я не знаю, что со мной происходит... Стоит Казакову
взглянуть на меня... я сама не своя. У меня в глазах потемнело,
когда он меня поцеловал. Наверно, надо было дать пощечину?
Но это было бы нечестно с моей стороны. Ведь он не поцеловал
бы, если бы не видел меня насквозь. Но я его совсем не люблю.
Сможешь ли ты меня простить?

— Да. Видишь ли... Лизонька. Если мы рано поженимся,
а жизнь большая, то, наверное, не раз будет такое и с тобой и
со мной — придется терпеть...

— Ты как думаешь?

— Конечно! Столько интересных людей на свете. Увлечения
будут и у тебя, и у меня. Но увлечение — это еще не обязатель-
но любовь. И ради любви настоящей нужно научиться в себе
это преодолевать. Только и всего.

— На всю жизнь? А если любовь пройдет?

— Да, что может быть ужаснее, когда живут двое, так на-
зываемые муж и жена, и совсем не любят друг друга... Тогда
лучше расставаться...

— Коля! Почему ты над этим думаешь? Откуда ты все
это знаешь?

— Мне кажется, мои родители уже не любят друг друга...
Пошли, а то ты простудишься.

У поворота реки мы взобрались на высокий берег, и перед
нами блеснули огни Черкасского. Минуя рудник, мы пошли
прямо к плато.

— Коля! — позвала Лиза, остановившись.— Мне очень хо-
рошо. А тебе?
— И мне хорошо,— сказал я искренне.

— Смотри, а сияние все не угасает. Как можно жить, никог-
да не видя полярного сияния?

— Должно быть, можно, только они — бедные!

— Да, бедные люди: никогда не видеть полярного сияния...

Так мы шли веселые, беспечные, а над нами, щедро освещая
путь, полыхало северное сияние. Мы уже вышли на протоптан-
ную тропу — скоро подъем на плато — и тогда увидели их...

Они стояли на тропе, перерезая нам путь: Гусь, Топорик,
цыган Мору, Сурок, Рахит.

Ноги у меня стали ватными, под ложечкой захолонуло,
будто глянул в пропасть. Только увидев их, я уже знал: не
случайно они здесь. Они ждали нас.

Лиза! Как мне спасти Лизу? Разве я слажу с пятью хули-
ганами?

Замедлив шаг, я бросил быстрый взгляд вокруг. Справа
и слева темнели колючие заросли шиповника — не продерешься.
Только вперед или... назад.

А они уже подходили и окружали, не теряя времени. Лиза
судорожно уцепилась за мой рукав.

— Коленька! — прошептала она.

Гусь выступил вперед и нагло осмотрел Лизу.

— Пропустите нас,— сказал я своим обычным голосом,
запрятав страх надежно, и хотел пройти.

Парни окружили нас плотнее.

— Разве мы для этого ждали тебя битых два часа, милок,—
ласково процедил Гусь и, осклабившись, показал свои острые,
как у лисицы, зубы. Он задумчиво уставился на Лизу.

— Пропусти девчонку, Гусь! — вполголоса посоветовал Су-
рок.— Мне двадцать лет не треба.

— Можно и «вышку» схлопотать, очень просто! — так же
вполголоса поддержал его Рахит и нервно хихикнул.

— А ну, беги, девчонка, что есть духу. Пли! — мрачно вы-
говорил Мору и посторонился, давая Лизе дорогу.

— Ты, Цыган, за меня не распоряжайся. Командую здесь
я, понял?—оборвал его Гусь. Однако посторонился неохотно.

Лиза стояла, прижав руки к груди и тяжело дыша. Во взгля-
де ее был ужас.

— Беги, Лиза, беги! — крикнул я.

— Как же я тебя брошу?

— Иди! — Я вложил в это слово весь свой страх за нее,
гнев, что она не понимает и медлит. Мне даже не верилось в
такой оборот: им был нужен только я.

Несколько бесконечных секунд Лиза колебалась. Ей претила
мысль бросить меня в беде. Но разве она могла мне
помочь? В следующее мгновение она метнулась между Цыганом
и Топориком, упала, запутавшись в лыжах, в одно мгновение
освободилась от лыж и понеслась назад по тропе к поселку.
— Со страха дорогу забыла,— добродушно усмехнулся
Цыган.

Гусь проводил ее угрюмым взглядом и обернулся ко мне:

— Слушай ты, профессорский сынок, ничего плохого мы
тебе не сделаем. Нам срок не нужен. Просто я побился об за-
клад... Так вот, позабавишь меня... Встань на одну ногу и кука-
рекни десять раз. Топорик, будешь считать. А потом можешь
идти хоть домой, хоть за своей кралей.

Он флегматично ждал, смотря поверх моей головы. Парни
с любопытством разглядывали меня. Один даже пощупал мой
черный свитер.

Северное сияние разгорелось с новой силой. Теперь с неба
спустился малиновый бархат. До чего же Гусь и его компания
не вписывались в этот пейзаж!..

«Зачем они здесь? — подумал я с отчаянием.— Как могло
случиться, что они пришли сюда, где было так чисто и радостно».

— Я жду,— со спокойной угрозой напомнил Гусь.

— Вы знаете, что я не буду этого делать,— сказал я тихо.

— Будешь! — уверенно возразил Гусь.— Еще как будешь,
милок! Даю тебе минуту, чтобы сообразить: от тебя останется
вонючий фарш, если будешь тянуть.

Он поднял руку с часами и стал следить за секундной стрел-
кой. Я взглянул на парней. Они тоже слушали меня в клубе...
Неужели они дадут ему убить меня? Кто они? Только один
Гусь был мне ясен до конца.

Одеты они были разно — кто щегольски, кто в засаленной
телогрейке. Выпущенные чубы, брюки с напуском, тупой взгляд,
наглая ухмылка. Типичное хулиганье, везде одинаковое,— на
московской окраине или окраине государства. Для них Гусь —
вожак, жалкий, нелепый, страшный паяц. Они его обожают,
потому что ои властен и жесток.

Все же я сделал попытку воззвать к ним:

— Ребята, ведь я не сделал вам ничего плохого! Не слушайте
Гуся. Дайте мне пройти!

Я обвел их глазами, поочередно каждого. Кто отводил глаза,
кто, неловко переминаясь, смотрел на меня либо на Гуся. Все
молчали.

— Минута истекла,— сказал Гусь, опуская руку с часами.—
Кукарекай, я жду!

Мне показалось, что Цыгану стыдно.

— Миша Мору,— сказал я, вспомнив его имя.— Миша!

Сокрушительный удар под ложечку — и я перегнулся попо-
лам, задохнувшись.

— Будешь кукарекать, падло? — злобно спросил Гусь.

Я отступил, освобождаясь от лыж, они мне мешали. Как
жаль, что я не умел драться. Но разве я мог знать, что мне это
понадобится? Следующий удар был в ухо. В отчаянии я бросился
на Гуся. Он не ожидал, и я ударил его кулаком в подбородок.
194
Он лязгнул зубами, парни заржали. Гусь двинул меня в плечо —
и правая рука повисла. Я закричал от боли. Драться не умел. В
школе, которую он прошел, умели драться.

— Кукарекай, сволочь! — зарычал он, оскалив зубы.

— Ребята! Миша!

Они не били меня. Они только стояли вокруг и не давали мне
убежать. Когда я, изловчившись, ударил Гуся ногой в живот и мет-
нулся в заросли шиповника, Топорик подставил мне ногу, и я
упал. Гусь наклонился и поднял меня за шиворот, как кутенка.

— Что, я убить тебя должен? Кукарекай!

Я рванулся и опять хотел убежать — Топорик со смехом рас-
ставил руки, оттесняя меня к моему мучителю.

— Ребята! Пятеро на одного, да?

— А ты покукарекай и пойдешь домой,— не глядя на меня,
посоветовал Мору.

— Мы же ему кукарекали! — обиженно закричал Сурок.

— Зачем? Зачем вы. унижались перед ним? Вы же люди!

Гусь потерял от бешенства человеческий облик:

— Ты будешь... кукарекать?!

Я опять попытался бежать, на этот раз мне подставил ногу
Сурок. И тут же, словно устыдившись чего-то, отошел в сторону.
Я споткнулся, но удержался на ногах.

Гусь сбил меня с ног, и я опять упал — вниз лицом.

Тогда началось настоящее избиение. Удары следовали один за
другим. Я уже не смог больше подняться. Помню, я кричал:
«Фашист! Ребята, п о ч е м у вы слушаете этого фашиста? Почему?
Почему? Почему?»

Этот подлый выродок бил сапогом все время в одно место. Не
выдержав, бросился было на меня Топорик, но почему-то быстро
отошел.

— Отобьешь легкие, Гусь! — услышал я словно издалека голос
Сурка.

Боль была нестерпимой и ужасной. Сапоги были тяжелы,
будто подковы у лошади. «Хоть бы я потерял сознание,— мелькну-
ла мысль,— хоть бы забили скорее совсем». Но сознание не
покидало меня,— покинули силы, а Гусь все бил и бил, бил в
одно и то же место.

— Хватит! — вдруг заорал Цыган.— А ну, хватит!

— Прочь, падло!

— Хватит!!

— Сейчас пойдет потеха! — захихикал кто-то.

Я лежал, задыхаясь, на снегу. Что-то горячее и соленое выте-
кало у меня изо рта. Я захлебывался, икал, содрогался всем
телом. А они дрались возле меня— Гусь и Цыган; оба озверев
от ненависти, сопя и рыча, ругаясь непотребными словами.

Раздался пронзительный свист, крик: «беги», град ругательств,
затрещали кусты. Парней как ветром сдуло. Вдруг стало тихо,
очень тихо. Я с трудом приподнял голову... Мир залило красным,
а потом все почернело. Я оглох и ослеп, только сознание тлело,
как огонь под золой.

Меня подняли, я застонал от пронзительной боли, чуть не
захлебнулся кровью. Чьи-то крики жалости и возмущения —
издалека. И кто-то — далеко — плакал отчаянно, по-детски. Не-
ужели Лиза? Все, все сознавал, только застилало зрение плотной
пеленой, а слышал и з д а л е к а... Но когда меня несли на
носилках уже через больничный двор, я почувствовал морозную
свежесть ночи, и пелена перед глазами разорвалась — я уви-
дел небо.

Северное сияние уже погасло, но звезды были такие яркие,
такие косматые и огромные, что у меня захватило дух, и я
заплакал. Кровь по-прежнему струйкой вытекала изо рта, и я по-
нимал, что это значит.

Неужели умру? Погибнуть не за родину, не ради науки
или друзей своих, не на войне, а от сапога хулигана... Что
может быть недостойнее и нелепее! Почему именно со мной
это должно было случиться? А как же бабушка, отец? Лиза...
Лиза...

Должно быть, я застонал, потому что один из санитаров ска-
зал: «Осторожнее, не тряси».

Почему-то с этого момента и на долгие месяцы меня начала
преследовать фраза из Рея Бредбери: «Будет ласковый дождь».

Меня внесли в больницу. Приемный покой. Кто-то вскрикнул:
«Это же Коля Черкасов!» Меня окружили люди в белых хала-
тах. Почему я никак не потеряю сознание? Все равно я умру
сегодня ночью. («Будет ласковый дождь».)

Меня положили в отдельную палату. Осмотрев меня, женщина-
врач с милым усталым лицом задумалась. У нее был растерян-
ный вид человека, не могущего решиться. Ее звали Зинаида
Владимировна Захарченко (жена Михаила Михайловича).
Хирург, заведующая отделением больницы.

— В операционную...— наконец решила она.

И меня повезли длинным, нестерпимо длинным коридором.

И опять я услышал тихий плач и понял, что там в приемной
Лиза, друзья, что они ждут и волнуются. Наверно, уже и Марк
был там, и Валя Герасимова.

Положили на операционный стол. Зинаида Владимировна
подошла ко мне, держа перед собой руки, намазанные йодом
по самые локти.

— Будем делать операцию, дружок!

— Делайте, если нужно... («Будет ласковый дождь».)

— Общий наркоз,— сказала Зинаида Владимировна.

И только тогда (наконец-то) я ушел от стыда, унижения, мук
и этой измучившей меня фразы.
Глава девятая

«БУДЕТ ЛАСКОВЫЙ ДОЖДЬ»

Я проснулся утром. Возле меня в белом халате сидел блед-
ный, похудевший Марк и смотрел на меня.

— Колька! — сказал он и скривился, тщетно удерживая
слезы.

— Марк! — я очень обрадовался ему и понял, что мне пред-
стоит жить и что в этой жизни дружба, пожалуй, будет самой
большой радостью.

— Марк, скажи...

— Ты не шевелись, Колька, и не разговаривай. Тебе пока
нельзя разговаривать — врач не велел.

— Только скажи: мне удалили легкое? Что же ты молчишь?
Целиком?

— Нет, осталось немножко... Тебя сейчас покормят. Я скажу...

Я посмотрел на окно. Какое хмурое, неприветное утро.

Значит, я калека... С одним легким далеко не уйдешь. Науч-
ная работа — она всегда тяжелая — это для здоровых. И мне
же идти в армию! Призываться! Я закашлялся, и опять пошла
горлом кровь. Покормить меня не успели: от слабости я впал
в забытье.

Я и сам не знаю, был ли то бред или я уже спал и видел
сны. Все один и тот же сон, такой далекий и от Гуся и от
действительности.

Я блуждаю в лабиринте пещер глубоко в жерле вулкана
Ыйдыга. Узкий каменный ход. Я едва пролезаю сквозь него,
стиснутый камнем. Я задыхаюсь, мне нечем дышать. И вдруг —-
тупик. Еле повернувшись, начинаю протискиваться назад. Потом
ползу другим ходом, еще более узким. Ползу бесконечно долго,
пока снова не упираюсь в тупик. Так я ищу и ищу выхода —
и везде тупики, тупики...

Потом кошмар ослабевает. Я иду просторным гранитным ко-
ридором, ведущим куда-то вниз. Вхожу в наклонные извилистые
галереи. Спускаюсь в темные колодцы, пропасти, бездонные
бездны — веревки не хватает,— я срываюсь и падаю. Подни-
маюсь, потирая бок, он так болит. А в руках у меня снова
веревка. Провалы, провалы, кошачий лаз. И всюду меня пресле-
дует эта фраза: «Будет ласковый дождь». Эти слова надрывают
мне душу!

И вот возникла мелодия. Начиналась она с шепота... Шепчу-
щиеся коридоры. Я прислушивался затаив дыхание. Затем изда-
лека, из глуби Земли, начинал звучать странный, причудливый
марш — суровый, скорбный и торжественно-радостный.

Голоса Земли!! Я стою в огромном зале и слушаю голоса
Земли. Темная базальтовая толща пронизана багровым отстветом
где-то близко кипящей лавы, но как холодно здесь, в недрах
Земли. Мелодия растет, ширится, грозная и непонятная, от кото-
рой я дрожу все сильнее. Вокруг меня неподвижно стоят камен-
ные изваяния, похожие на гномов в островерхих колпаках.

Я становлюсь на колени и прикладываю ухо к Земле. И
слышу: Земля дышит. Последний безумный рывок страха, и я
вдруг успокаиваюсь. Земля живая, родная, ее нечего бояться.
«Будет ласковый дождь... Будет ласковый дождь... Будет...»

Я открыл глаза. Возле меня на стуле сидела Лиза. И зачем
я проснулся!

— Коленька!..— протянула она и заплакала.— Простишь ли
ты, что я убежала?

— Что ты, Лиза!

Так э т о ее мучило? Бедняжка!

— Ты же побежала за помощью.

— Да, я так кричала... Все сбежались и бросились к тебе.
Но ведь помощь пришла слишком поздно. Я бросила друга в
беде. От этого никуда не денешься: я бросила друга в беде.
Я знала, что позади творится что-то страшное. Ты был один, а
их целая банда!

— Нет. Мы были вдвоем: Гусь и я. Вдвоем... Просто ои
оказался сильнее меня. Что же ты могла сделать, если я с ним
не справился.

— Их было пятеро! Наверно, я должна была остаться и
убедить их. Ведь не все же они звери? Был цыган Мору.
И этот... по кличке Сурок. Он теперь раскаивается. Мору был
не такой уж плохой парень — Марк его знал...

— Лиза! Почему был?

— Ах, ты еще не знаешь! — Лиза с сомнением посмотрела
на меня. Как лихорадочно блестели ее глаза, как обострились
черты лица. Она словно стала старше лет на пять. Нелегко ей
далась эта история.

Лиза живо наклонилась и поцеловала меня в щеку и губы:

— А у тебя уже борода растет.

Я промолчал. Смотрел в окно. За окном рос старый-преста-
рый кедр. Хорошо, что его при постройке больницы не спилили.

— Я расскажу тебе все новости, но сначала поешь. Ладно?

— Ладно, ты пока выйди.

После завтрака, когда я лежал уже умытый, причесанный
дежурной нянюшкой, вошла Зинаида Владимировна, выспавшая-
ся, румяная с мороза, и весело улыбнулась мне:

— Сегодня мы молодцом? Дело пойдет на поправку. У тебя
хорошие друзья, Коля. Ночи не спали возле тебя, по очереди
дежурили. Дай-ка я тебя послушаю. Так, дыши глубже...

Я закашлялся, и снова пошла горлом кровь. Сконфуженная
Зинаида Владимировна отстранила подбежавшую сестру и сама
битый час отхаживала меня. Вечером пришел Марк и остался
ночевать в палате. Ему, к моей великой радости, даже раскладуш-
ку поставили.
Когда ко мне забежала Зинаида Владимировна пощупать
пульс, я благодарно поцеловал ее руку. На ее выпуклых голубых
глазах выступили слезы. Она погладила меня по плечу.

— Рад Марку?

— Очень! Спасибо.

— Будет ночевать здесь с тобой пока. Лучше всех на тебя
действует. Завтра, если тебе будет лучше, пущу Михаила Михай-
ловича — давно к тебе рвется. Покойной ночи, ребята. Марк,
я на тебя надеюсь!

— Марк, что с Цыганом? — спросил я, едва мы остались
одни.

Марк сначала перенес за изголовье лампочку, чтобы мне не
светило в глаза (с этого он начинал каждое свое дежурство
у моей постели, а санитарки при уборке опускали ее на место),
и сел рядом.

— Я тебе все расскажу, а ты будешь лежать спокойно. И не
ворочаться. И не разговаривать.

На этом он замолчал. Надолго. Я терпеливо ждал, уже пони-
мая, что Цыгана нет на свете.

Наконец Марк начал неохотно:

— Цыган Мору, едва они добрались до общежития, поругался
с Гусем. Из-за тебя. Миша упрекал Гуся в жестокости...
«Ты — не человек,— сказал он,— ты действительно фашист. За
что ты угробил парнишку? Эх, что же я не вмешался раньше!
Как я теперь буду жить? Гнус ты таежный!» Слово за слово,
Миша погрозился разоблачить в чем-то Гуся. Что-то он о нем
знал серьезное. Без того уже взбешенный, Гусь окончательно
вышел из себя и набросился на Мишу с ножом. Но тут про-
изошло неожиданное.

Впервые эти парни восстали против своего вожака. Они ему
скрутили руки, отняли нож и потребовали прекратить драку.
Больше того, сначала Сурок, потом Топорик тоже стали его упре-
кать за тебя. А потом всем гамузом припомнили ему все, что у
них давно накипело. «Больше ты не будешь нами коноводить,—
сказал Миша,— хватит с нас. Видеть не могу твоей мерзкой рожи.
Завтра попросим коменданта перевести тебя в другую комнату,
и не вздумай рыпаться». С Гусем от бессильной злобы и досады
сделалась истерика.

— Истерика? — удивился я.

— Да. Он же из преступного мира, они все почти больны
истерией. Сурок определенно нервнобольной, ему лечиться надо...
Ну вот, спать они легли раньше обычного: видно, ни говорить,
ни играть в карты уже не хотелось. А ночью Гусь убил Михаила
Мору топором и скрылся в тайге. Сейчас тайгу прочесывают.
Сурок ходил к Михаилу Михайловичу, плакал там, каялся, что не
вступился за тебя, что не предусмотрел убийства. Он крепко спал.
Проснулся от визга Рахита, который первый обнаружил убийство.
Они все после этой истории какие-то другие. Ты дал отбить
себе легкое, но не дал себя унизить. Никак не могут понять,
отчего ты предпочел смерть кукареканью.

Марк хмыкнул:

— Я заходил к ним в общежитие. Они без конца это обсуж-
дают. Кто-то им рассказал, что Суворов кукарекал во дворце.
И тогда, представь, Топорик (он же самый тупой из них) ска-
зал, что это не одно и то же. Он не сумел объяснить п о ч е-
м у не одно и то же, но стоял на своем. Объяснил Рахит —
кстати, его зовут Шурка Кузнецов,— он сказал, что Суворова это
не унижало, потому что это было у него веселым озорством, про-
тестом против чопорности и фарисейства двора. А Гусь хотел уни-
зить и тебя лично, и всю интеллигенцию в твоем лице, и ты не мог
этого допустить даже ценой жизни.

— Он так сказал? — переспросил я недоверчиво.

Марк рассмеялся:

— По смыслу так. Знаешь, как он говорит, на каждом слове
присловье — матерщина. Но мысль его! — Марк произнес это с
такой гордостью, словно Рахит был его брат.— Сурок долго сидел
задумавшись, потом говорит: «Правильно сказал этот парнишка
Черкасов, что Гусь — фашист. А мы разве этого не видели? Что
мы — чурки с глазами? Почему мы давали ему измываться и над
нами, и над людьми? Потому, что у нас нет гордости ни на грош,
а у Черкасова есть гордость. Я им сказал, что это называется чув-
ством собственного достоинства и без него нет человек а...
С них со всех взята подписка о невыезде. Будут еще не раз допра-
шивать. Сурок вроде бы немножко не в себе. Плачет и просится к
тебе, но доктор не велел пускать.

Марк заботливо поправил мне подушку.

— Если бы ты знал, Николай, что сейчас творится на рудни-
ке. Изгнали всех хулиганов. Остались только эти, у которых под-
писка о невыезде. Собственно, на данный день с хулиганством на
руднике покончено. Вот как все в жизни бывает. И твои страдания
не напрасны.

Я с удивлением взглянул на Марка: как он мог сморозить такую
глупость? Не слишком ли дорогая цена за порядок на руднике?
«Не напрасны»! Мои страдания тем именно и усугублялись, что
они были бесцельны и нелепы. Но Марку я ничего не сказал.
Уж очень о,н мне был сейчас дорог. Без него я мгновенно впадал
в самое мрачное одиночество. Как ни странно, Лизу мне тогда ви-
деть не хотелось.

Но больше Женя не смог отпускать Марка в больницу. В об-
серватории разворачивалась спешная работа по глубинному зон-
дированию, и ребята рано вылетали на вертолете и поздно возвра-
щались.

У меня был несколько раз Михаил Михайлович Захарченко.
Он подробно расспросил меня, как все происходило. Я сказал, как
было, то есть что избивал меня один Гусь, остальные просто смот-
рели.
— Яс ним не сладил. Он бы в конце концов забил меня на-
смерть, но вступился Миша. Гуся не нашли?

— Нет, прочесали всю тайгу окрест... Не нашли пока...

Михаил Михайлович хмурился, ему как будто было неловко
передо мной, что допустили такое, не предусмотрели.

— А ты, Черкасов, не падай духом, впереди целая жизнь! —
сказал мне, прощаясь, Захарченко.

Жизнь... Какая? Утром во время обхода врача я сказал Зинаи-
де Владимировне, что мне весной в армию. Успею ли я поправить-
ся к тому времени? Она растерянно взглянула на меня, быстро
заморгала ресницами — это у иее нервное.

— Какая там армия, дружок. Ты теперь не солдат!

— Меня уже... не призовут в армию? Никогда?

— Ты теперь не подлежишь призыву... А разве тебе так хоте-
лось в армию? Ну-ну, не волнуйся.

— Может, мне и учиться теперь нельзя?

— Учиться можно. Смотря на каком факультете. На геологи-
ческом вряд ли... А почему бы тебе не пойти на исторический?
Ну-ну! Я к примеру. Еще выберешь себе подходящую профессию.

Она ушла. «Будет ласковый дождь». Будет... Многое будет, но
без моего участия.

Поправлялся я медленно, наверное, потому, что был очень уг-
нетен. Меня все еще мучили сильные боли в груди, болезненный
кашель с кровью. Пульс был частый. Зинаида Владимировна мор-
щилась, когда щупала пульс. Дыхание затруднено. Я очень стра-
дал от удушья.

Как-то я спросил дежурного врача, что было бы, если б не вы-
резали легкое.

— Гангрена,— удивилась она вопросу. И напомнила, что лег-
кое вырезано не целиком, а -только три четверти.— Нормальное
дыхание восстановится,— успокоила она меня.

Многое я передумал в эти тяжелые дни. Мне хотелось с откры-
тыми глазами встретить свое будущее. С мужеством солдата. Ма-
ме так не хотелось, чтобы я.шел в армию. Теперь она может ра-
доваться... Не призовут никогда. «Ты теперь не солдат».

Никогда мне уже не быть таким, как отец: сильным, смелым,
энергичным, первооткрывателем и путешественником. Уже никогда
я, например, не попаду в Антарктиду. Никогда не стану настоя-
щим мужчиной, как наш любимец Ермак. Если бы меня избили
пять хулиганов, может, не так было бы стыдно и позорно. А ведь
Гусь старше меня вдвое... Отец, наверное, будет теперь меня пре-
зирать. Лиза в глубине души тоже. Жалость, смешанная с пре-
зрением. Разве мне это нужно?

А у родителей неладно... Я это чувствовал по бабушкиным пись-
мам. Она тревожилась, сердилась на маму. Писала, что ценит и
любит моего отца.

Думал — мысли ползли медленно, тяжело, как угрюмые свин-
цовые тучи в ноябре,— об Алексее Харитоновиче. Я знал, что он
мечтал видеть Лизу замужем за мной. Абакумов опять может ос-
таться один. А с Лизой мне надо расстаться. Она, чего доброго,
из жалости пойдет за меня. Из ложного раскаяния, что убежала
тогда...

О чем я только не передумал! До чего же меня грызла тоска.
Я совсем «завял», как квелое растение без солнца. Тогда, решив,
что это у меня от «грустных мыслей», Зинаида Владимировна ве-
лела пускать ко мне посетителей.

Началось настоящее поломничество. Вот уж никак не ожидал,
что я такая известная персона. Шли в одиночку и целыми коллею
тивами. Первым ко мне прорвался Сурок. Он каждый день умолял
пустить его ко мне. Сурок так похудел за это время, что я его едва
узнал. Глаза стали огромные и лихорадочно блестели. Белый халат
ему очень шел, он походил на врача. Но вел себя не как врач, а как
псих. Вошел и сразу — на колени:

— Не встану, пока ты, парень, меня не простишь!

Я, естественно, заволновался:

— Что ты, встань!

— Прости, Черкасов!

— Да ладно, чего там, раз поняли. Встань, пожалуйста!

— Ты меня прощаешь?

Ему непременно было нужно услышать это слово.

— Ну, прощаю.

— Спасибо, Коля, да я теперь... по гроб жизни. А Цыгана убил
Гусь... Знаешь?

Он заплакал.

— Коля, а, может, бог все-таки есть, а?

— Почему ты так решил? — полюбопытствовал я.

Сурок даже побледнел.

— Если бога нет и мы произошли от обезьян, то откуда же уг-
рызения совести? У животных ведь не бывает угрызений совести?
Если бы знать точно. Что бы ему подать знак, а? Я бы тогда пошел
в монастырь.

— Слушай... я не знаю, как тебя звать...

— Меня зовут Сергей. Сергей Авессаломов. Я...

На этом он убежал, не попрощавшись, опрокинув по пути стул.

В следующий раз Сергей привел с собой всю компанию. В белых
халатах, в одних носках (тапочек в больнице не хватало, в сапогах
не пускали), в непривычной обстановке они явно смущались. Чув-
ствовалось, что вожаком у них Сергей. (Без вожака они никак не
могут. Обязательно нужно, чтобы ими кто-то распоряжался!)

Они выложили на тумбочку передачу: яблоки, шоколад, орехи.
Сергей всех представил — не по кличкам, а по именам (вот это
достижение: вспомнили наконец, что у них есть имена) — и хотел
заставить каждого просить прощения. Но с меня было довольно,
и я сразу заявил, что давно простил. Все заметно повеселели. Не-
ужели им действительно нужно мое прощение? Или просто боятся
осложнений со стороны юридической?
Мы немножко побеседовали. Они меня называли «друг Коля»,
я их по именам. Попрощались честь честью, за руку.

После них явилась делегация от рудника: секретарь комсомоль-
ской организации, председатель месткома. Тоже принесли яблок,
шоколада и орехов. За ними группа хихикающих девушек.
Эти принесли мне блинчики с вареньем, кисель и пельмени со
сметаной.

Я представил, как они пекли на общей кухне в общежитии эти
блинчики, как их старательно мазали вареньем, и от души извинил
неуместное хихиканье. Они смущались, оттого и хихикали. Одна
из девушек побойчее, крепкая, грудастая брюнетка Настя Годуно-
ва, была известна по газетам как знатная крановщица. Осталь-
ные — просто милые, скромные, стесняющиеся девушки —- русые,
темноволосые, одна рыженькая. Они не знали, о чем со мной гово-
рить, и молча таращили на меня глаза.

Говорила одна Настя, громко, будто с трибуны. Она расска-
зала, как на руднике сейчас борются с хулиганством. А потом, дол-
жно быть вспомнив по ассоциации, рассказала, как у них на селе
хулиганы «отбили печенки» одному парню и он, когда «оживел»,
переехал в город, так как уже не годился для крестьянской работы.
В городе он окончил институт и теперь работает фармацевтом.
А жена у него зубной врач.

Девушки посматривали на Настю неодобрительно и скоро на-
чали прощаться. Они пожали мне руку, а рыженькая даже поце-
ловала меня.

В последующие дни меня навестил, кажется, весь рудник. Мои-
ми передачами угощались все больные и медперсонал в придачу.
А у меня не было аппетита. (Только те блинчики я и съел: не хоте-
лось обижать девчат.)

Конечно, навещали и наши обсерваторские.

Валя Герасимова, обняв меня, всплакнула.

— Что я скажу Дмитрию Николаевичу! — твердила она в от-
чаянии.— Не уберегла его единственного сына!

Как она могла меня уберечь? Чудачка!

Приходил Барабаш. Клял себя, что не проводил нас тогда.

— Понимаешь, сынок, постеснялся навязываться. Дело моло-
дое у вас... Я ведь понял, что любишь ты абакумовскую дочку.

Лиза была серьезная и замкнутая. Поцеловала меня и села ря-
дом. Что-то ее угнетало, тревожило. Мы оба испытывали нелов-
кость. Беседа не вязалась. Лиза расспросила меня о здоровье.
Рассказала, какие работы проводятся в обсерватории. Сообщила,
что завтра у Марка выходной и сегодня он придет ночевать.
Я обрадовался. Лиза вздохнула, опять поцеловала меня в щеку
и ушла...

Когда за ней закрылась дверь, меня охватило такое отчаяние,
что захотелось умереть. Я понял, что по-прежнему — нет, боль-
ше — люблю ее. «Будет ласковый дождь».
Глава десятая

«ТЫ ТЕПЕРЬ НЕ СОЛДАТ»

Утром, сразу после обхода врача, пришел Абакумов. Вот кто
меня любил больше всех — Алексей Харитонович. Он судорожно
обнял меня:

— Сыночек!

Мы оба растроганно смотрели друг на друга. За это время, что
я его не видел, Абакумов снова потерял обретенную жизнерадо-
стность. Но он не жаловался. Был молчалив и полон сочувствия.
Рассказал, что подыскивает себе работу...

— Даже если бы Казаков вас уволил, чего без основания де-
лать не имеет права,— возмутился я,— с плато он не может вас
согнать, у вас же собственный дом! (Я поразился прозорливости
Ангелины Ефимовны, настоявшей на купчей.)

— Это так, спасибо профессорше,— согласился Абакумов.—
Л^ожно, конечно, в случае чего и на руднике найти работу. Работой
меня не удивишь. Мы ко всему привычны.

— Он не придирается к вам? — спросил я.

— Евгений Михайлович-то? Нет, вроде бы как не придирается.
Ему слово-то мне сказать зазорно. Брезгует он мной. Это ведь не
Дмитрий Николаевич...

Гарри Боцманов принес мой любимый пирог. Он меня просто
заговорил.

— Думаю уезжать, милый Коля. Ты сам знаешь, что я при-
рожденный моряк. И фамилия морская: Боцманов. Какой-то
прапрадед был боцман во славу русского флота. Может, при
Петре Великом жил и трудился на его кораблях? Мне рассказы-
вал такое мой дедушка. Ну, а я морской кок по призванию.
Мне на одном месте сидеть никак невозможно. Если бы я тогда
не проворовался, разве я попал бы на это плато.

— Да, но теперь-то зачем приехал?

— Охмурил меня твой отец, профессор Черкасов, а сам взял
да в Антарктиду подался! А Гарри ему не нужен. Разве бы я не
мог работать поваром в Антарктиде? Вот я и решил: увольняюсь!
Да еще при таком начальничке работать, как этот психованный
Женечка? Ни за что! Помяни мое слово, будет на плато смерто-
убийство. Я не я, если Алексей Харитонович не пристукнет его за
дочку. Ведь даже постороннему человеку видно, что Женечка
воспылал страстью кое к кому.

— Что ты говоришь! — недовольно пробормотал я.

— Есть у меня друзья на китобое,— продолжал как ни в чем
не бывало Гарри.— Ихний кок просто сухопутная крыса: добав-
ки жалеет лишний раз плеснуть моряку! — и скучный такой,
словно нафталином его посыпали. Этот нафталинный кок хочет
осесть в Одессе. Ну, а раз так — вся команда спит и видит снова
заполучить к себе Гарри Боцманова. Будешь мне писать на кито-
бойное судно?

— Буду, если не забудешь прислать адрес.

— Это намек на то, что в прошлый раз забыл? Тогда же ты
был маленький, о чем бы я тебе писал? А теперь ты взрослый,
умный человек. Не совсем, положим, умный... Я бы лучше тысячу
раз кукарекнул... Черт с ним, лучше кукарекать, чем потом лежать
и кашлять. Разве не так?

— Может, и так, но я лучше бы умер, чем стал терпеть из-
девательства какого-то подонка.

— Гм, понимаю тебя, браток! Со мной было нечто подобное,
когда я плавал на «Морском коте»...

Гарри так и не рассказал свою историю. Вошла Зинаида
Владимировна, пощупала пульс и нашла, что на сегодня посеще-
ний хватит. Уходя, Гарри шепнул мне:

— Насчет Лизы ты, браток, не бойся — сто пар глаз за ней
доглядывают. Ничего плохого с ней не случится. Я еще погуляю
на вашей свадьбе, если, конечно, пригласите и если я не буду в
это время в далеком плавании. Поправляйся, Коля!

После него стало тихо и тоскливо. В соседней палате сестра
звенела пузырьками. Пахло лекарством и дезинфекцией. В кори-
доре переругивались санитарки. Ко мне было зашел больной из
соседней палаты, но я сделал вид, что сплю.

Выздоровление затягивалось, больница надоела мне до чер-
тиков, и я стал настойчиво просить Зинаиду Владимировну,
чтобы меня выписали.

— Но ты еще температуришь,— с досадой возражала она.

— Оттого и температурю, что в больнице,— резонно дока-
зывал я.

— Тебе вообще теперь противопоказано Заполярье. Надо
возвращаться в Москву.

Глаза ее смотрели на меня с жалостью. Она размышляла
вслух.

— Отец работает в Антарктиде... Гм, думаю, мать сумеет
устроить тебя в хорошую больницу? Там тебя подлечат. Потом
в санаторий месяца на три... куда-нибудь на берег моря. Да,
похоже, ты у нас не поправишься... Ладно, я тебя выпишу, буду
навещать. А пока мы изыщем способ отправить тебя в Москву.
Что ты так побледнел?

— Зачем же в Москву... Дома... ну, в обсерватории я быстро
поправлюсь и приступлю к работе.

Зинаида Владимировна отвела глаза.

— Разве я уже и работать... не смогу? Как же...

— Не волнуйся. В этом году не сможешь. Пройдешь комис-
сию... Тебе дадут вторую группу. Может, первую.

— Какую... вторую? — не понял я.
— Инвалидности. Вторую группу. Что ты так все воспри-
нимаешь? Это же временно. Тебе необходим щадящий климат.
Средняя полоса России. Ни жары, ни холода... А пока мы вы-
пишем тебе бюллетень. Не расстраивайся. Все идет нормально.

Марк прилетел за мной на вертолете. Утром я принял ванну,
побрился. С чувством освобождения надел свой костюм. С Марком
были и Абакумов и Бехлер. Оба сияли от радости, что я воз-
вращаюсь. Я старался не делать резких движений: чего доброго,
пойдет горлом кровь и меня не выпустят из больницы. Утром
я нарочно не додержал термометр — получилась нормальная
температура.

Провожать высыпала вся больница: санитарки, врачи и сестры.
Больные приникли к стеклам и махали руками. Я изо всех сил
крепился. Но когда вертолет поднялся, в изнеможении закрыл
глаза.

— Устал! — крякнул Абакумов с сокрушением.

Так с закрытыми глазами долетел до плато.

Встретили меня буквально все. Я чуть не заплакал — так
был растроган общей радостью. За что они, собственно, меня
любят?

В кают-компании был накрыт стол для праздничного обеда.
Женя крепко пожал мне руку. Он немного загорел, лицо его об-
ветрело. Валя Герасимова, не стесняясь, целовала меня, словно
родная сестра. Лиза стояла в отдалении и смотрела грустно
и пристально. Внутри у меня будто что-то оборвалось. Но я улыб-
нулся ей. Гарри в белом колпаке и халате помахал мне разлива-
тельной ложкой.

— Напоминаю, товарищи, через час обед,— сказал Женя.

— Сегодня у нас выходной в твою честь,— пояснил Марк,
когда мы вошли в нашу комнату.— Ты очень устал, полежи
пока.

Марк помог мне раздеться и уложил в постель.

— Может, тебе не надо идти на этот обед? — спросил он
встревоженно.

— Ничего, Марк, я отдохну.

— Можно и там лежать... Стол мы придвинем к дивану.

— Буду возлежать как древний римлянин?

Обед прошел благополучно. Они не очень приставали, чтобы
я ел. Я выпил немного шампанского, несколько глотков. С ра-
достью всматривался в дорогие лица, такие оживленные и весе-
лые. Разговор за столом велся на самые разные темы. Как всегда,
больше всех острили бородачи геологи.

После обеда меня уложили на диван, стол убрали и начались
танцы. Конечно, первым делом, твист. Они и Лизу научили. Она
отплясывала по очереди со всеми ребятами. Женя «твистовал»
с Валей Герасимовой, да так, что все бросили танцевать и смот-
рели, смеясь, на двух директоров. Поскольку женщин явно не
хватало, танцевали и без оных — друг с другом.
В общем, было как будто весело и дружно. И все же у меня
создалось впечатление, что это все камуфляж. Искусственное
примирение между коллективом и директором, чтоб создать
видимость истинного праздника. Им всем давно требовалось от-
дохнуть и повеселиться. При Ангелине Ефимовне каждый день
немного танцевали, пели под гитару, а иногда веселились на-
пропалую. Она сама, хоть ей под пятьдесят, очень веселая. А Женя
сухой и холодный. Прежде он не был таким.

Вечером, уже лежа в постели, я спросил у Л^арка:

— Почему не любят Казакова?

— Я тоже думал об этом. Почему? Истинным директором
здесь является Валентина Владимировна. Только благодаря ей
и сохраняется видимость благополучия. Она — буфер между
коллективом и директором. А почему его не любят, ответ прост:
несимпатичный он человек. Талантливый, но эгоцентричный, ум-
ный, но холодный. Нет в нем душевного тепла, что особенно ценит-
ся в условиях зимовки. Можно ли о нем сказать, что он карьерист?
Не знаю... Честолюбив, конечно. Знаешь, что мне лично в нем не
нравится?

— Что? — заинтересованный, я быстро приподнялся на локте.
О, как закололо в боку!

— Осторожнее! Лежи спокойно. Он не борется с тем, что
презирает. Ты заметил, плохое в жизни всегда почему-то и неумное.
А Евгений Д^ихайлович очень умен и не борется он по принципу:
дуракам не закажешь. То, что я ненавижу всем существом, с чем
буду бороться, пока жив, он лишь презирает. Думаешь, он не
встречал в науке таких людей?

— Подожди, Марк, я еще смутно, но начинаю понимать.
Но где факты?

— Факты на поверхности. Они не скрыты — вот, гляди! Ка-
заков будет защищать докторскую. Кроме снисходительной иро-
нии, эта тема в нем ничего не вызывает, но он защитит ее
блестяще (вот увидишь!) и получит звание доктора наук. Я ведь
не ученый, а всего лишь пилот. Видимо, эта тема апробирована.
Выигрышна. А лучшие работы свои он делает негласно, для души,
вроде это у него хобби. Почему же он не пошлет к чертовой матери
то, к чему снисходит, и не отдаст себя целиком тому, чем захвачена
его душа?

— Ты ему это говорил?

— Еще нет.

— И не советую. Наживешь врага. Он будет тем сильнее
тебя ненавидеть, чем больше правды в твоих словах.

— Еще рано. Я не совсем разобрался в нем. Он ведь слож-
нее, чем кажется. А я так мало знаю... Коля, я хочу снова учиться!

Я уставился на него во все глаза:

— Да ну! На каком факультете?

Л^арк поморгал ресницами... До чего я любил этого парня!
Как я радовался, что он мне друг.
— Видишь ли, меня не удовлетворяет моя работа.

— Почему? Неужели ошибся в выборе?

— Может, и ошибся. Вообще-то, каждому не мешает уметь
управлять вертолетом, это всегда пригодится. Человек может
уметь водить машину, но это не значит ведь, что всю жизнь надо
только и делать, что водить автомобиль. Я бы хотел быть... астро-
номом. Почему тебя это так удивляет?

— Не то что удивляет...

Я был поражен и восхищен!

— Марк! Ведь это же замечательно! Я всегда увлекался
астрономией, но мне и в голову не приходило самому быть
астрономом. А разве есть заочный астрономический?

Марк грустно покачал головой.

— В том-то и дело, что нет. В Московском университете на
Ленинских горах есть физический факультет. Я узнавал. Там
пять отделений: физики, геофизики, астрономии и другие. Это на
дневном факультете. На вечернем и на заочном отделениях физиче-
ского факультета нет. Я писал ректору университета, спрашивал,
нельзя ли сдать экстерном сразу за два курса. Я бы подготовился
и сдал.

— Ну и что?

— Он пишет, что это не разрешается. Показать письмо?

Марк полез в чемодан и достал довольно потрепанное письмо.
Видно, часто его перечитывал. Отвечал сам ректор (не поручил
ответить секретарше!). Очень доброе, хорошее письмо. Пригла-
шал Марка приезжать и держать экзамены.

— Хороший человек, должно быть, этот ректор, не поленился
прочесть мое письмо.

— А разве такое длинное?

— Целая ученическая тетрадка.

— Ох!

Мы оба стали хохотать.

— Чего же ты там писал?

— Объяснял, почему хочу сдавать экстерном. Хочется по-
работать в обсерватории. Учиться пока и здесь можно. Люди
вокруг ученые, помогли бы.

В тот вечер мы, как всегда, проговорили долго. С Марком не
соскучишься! Перед сном Марк достал магнитофон и поставил
голоса птиц. Я лежал весь в поту, преодолевая удушье — как мне
не хватало воздуха! — и слушал щебетанье птиц.

Потом Марк спросил, понизив голос:

— У вас с Лизой плохо?

— Хуже некуда, Марк.

— Лиза очень страдает. Она думает, что все ее презирают
за то, что она бросила тебя в беде.

— Какая ерунда! Чем бы она мне помогла?

— Она не может себе простить, что даже не попыталась.
Обрадовалась, что ее отпустили.
— Она испугалась. Это так понятно.

— Конечно! Но это противно всем ее убеждениям. Я ее раз-
убеждал, но никакого толка.

— Самолюбие ее ущемлено. Она была о себе другого мнения.

— Как у вас все неладно получается... с самого начала. За
столом сегодня сели далеко друг от друга... Что же будет?

В последующие дни мне вроде стало легче, но все равно
угнетали слабость и постоянное удушье.

Все работали, а я бродил по обсерватории. Несколько раз я
вызывался кому-нибудь помочь, но меня мягко, но решительно
отстраняли.

Тогда я, чтобы не мешать, шел на камбуз к Гарри. Он усажи-
вал меня, как когда-то в детстве, на табурет в уголке, сбивал мне
гоголь-моголь и, пока я ел, готовил обед и говорил:

-— Помяни мое слово, Коля, этого Гуся не найдут. Они же
его ищут не там, где надо. Подряд прочесывают тайгу, тратят
драгоценное время.

— А ты знаешь, где его искать?

— Безусловно знаю. У теплых источников. Где горячие ключи,
там он и прячется. А где еще можно спрятаться зимой? Был у нас
на флоте такой случай...

Он рассказывал очередной случай, и я, выслушав, брел к себе
в комнату. Там ложился поудобнее и читал фантастику. Или
просматривал газеты. Свежие газеты и журналы теперь приносили
ко мне в комнату.

Лиза, сделав очередное наблюдение, отсиживалась в метеоро-
логическом кабинете либо уходила на лыжах в горы. Казакова
она заметно избегала. Он ее, впрочем, тоже. До плато доноси-
лись глухие взрывы — это производили глубинное сейсмическое
зондирование. Без меня.

Как-то вечером ко мне зашел Женя. Сел на стул. Внимательно
посмотрел на меня.

— Не придумаем, с кем отправить тебя в Москву,— произнес
он озабоченно.

— Зачем меня отправлять,— возразил я угрюмо.— Вот
поправлюсь, приступлю к работе.

— Тебе надо лечиться. Ты сам знаешь. Врачи говорят, этот
климат тебе противопоказан.

— Мало ли что они говорят. Не понимаю, почему вам так
хочется от меня избавиться!

— Что ты, Колька! Ты же знаешь, как я люблю и тебя, и всю
вашу семью!

Я увидел его расстроенное лицо и пристыженно умолк. Он
великодушно потрепал меня по плечу.

•— Кроме того, тебе надо учиться. Еще лет восемь, не меньше.
— С аспирантурой, что ли?
— Да. Наука потребует от тебя всей жизни. Для науки — не
жаль. Жалко растрачивать время и силы попусту, черт те на что...

Женя горько махнул рукой и задумался, словно бы забыл обо
мне.

— С волками жить, по-волчьи выть,— сказал он наконец,—
иначе тебя съедят. Не дадут работать, двигаться вперед.

— Вы о чем, Женя? — не понял я его. И не мог понять тогда.

— Так... У меня были большие неприятности в Москве. Оттого
я и решил приехать годика на два сюда. Кстати, и материал на
докторскую собрать.

— Какие же неприятности?

— Узнаешь в свое время. Чем позже, тем лучше для меня.
Ну, поправляйся.

Он ушел. А вслед за ним прибежал взволнованный донельзя
Гарри.

— Коля, иди скорее в радиорубку. Там тебе Марк приготовил
сюрприз.

Я наскоро оделся и поспешил в радиорубку. Там уже сидели
Валя, Леша, Иннокентий, Бехлер, Олег Краснов — взбудоражен-
ные и сияющие. Вслед за мной вошло еще несколько человек.
Марк в наушниках сидел перед пультом. Я знал, что он любитель-
коротковолновик, но мне и в голову не приходило, что он такой
мастер. Именно Марк, а не штатный радист, сумел установить
радиосвязь с островом Грина в Антарктиде, где зимовали мой
отец и Ермак. Кто-то подвинул мне стул. Я сел рядом с Марком,
пробормотал благодарность. Марк работал ключом так быстро и
непринужденно, словно был классным радистом.

Радист Валерий Ведерников развалился в кресле. Шкиперская
бородка, яркие серые глаза, густые черные брови — Валерий поче-
му-то на всех смотрел иронически, но сейчас впервые ирония ему
явно не удавалась. Видно было, что он по-мальчишески восхищен
и немного завидует даже. Оказалось, что с его разрешения Марк
уже давно пытался связаться с островом Грина.

Я очень разволновался тогда, и так как переговоры шли по
азбуке Морзе, в которой я ничего ровным счетом не понимал,
то я волновался все сильнее и стал умолять Марка не сообщать
обо мне.

Марк понимающе кивнул. Лицо его было радостно-сосредо-
точенным. Отец с противоположного полюса спрашивал преры-
вающимся голосом морзянки, как у меня дела и что пишет мама.
Писем от мамы я не получал давно, а бабушка писала как-то
туманно — не поймешь. Мне казалось — там неблагополучно.

— Скажи, что я здоров и работаю, слышишь, работаю! —
Я вскочил и кричал Марку в самое ухо.— А мама здорова, скучает
о нем и часто пишет. Хорошо сыграла новую роль. Скажи, что
директор обсерватории Женя Казаков — папа удивится.

Марк нажал ладонью на ухо — я, кажется, его оглушил — и
стал легко и быстро стучать ключом. Тем временем в рубку наби-
210
лось битком народа, все просили передавать от них привет. Сквозь
толпу протискался сам Казаков.

— Неужели Антарктида? — спросил он ошарашенно.— Моло-
дец, Русанов!

Марк уже кончил разговор и, улыбаясь во весь рот, повер-
нулся к нам.

— Будем беседовать два раза в неделю,— сообщил он.—
На острове Грина зимуют семеро. Шесть советских людей и один
англичанин. Они все здоровы. Скучают по своим близким. Я пере-
дал, что у нас тоже все здоровы. Научные исследования идут
благополучно. Передал, что приступили к глубокому сейсмичес-
кому зондированию.

— Молодец! — еще раз одобрительно сказал Женя и вышел.

А мы еще долго обсуждали событие. Договорились, что на
следующую связь Валя и я приготовим написанный текст. А потом
кто-то крикнул: «Какое сияние, товарищи!» — и все высыпали
наружу.

Небо колыхалось, меняя цвета. Плато вдруг залило ярким
рубиновым светом. Мне показалось, что «старики» по ту сторону
теплого озера подняли голову. Но я вдруг закашлялся, и Марк,
словно заботливая нянька, поспешно увел меня домой, в комнату.
Остальные перешли в кают-компанию, и скоро до нас донеслись
звуки гитары и песня:

Сырая тяжесть в сапогах,
Роса на карабине,
Кругом снега, одни снега,
И мы — посередине...

Глава одиннадцатая

МАМА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

На другое утро, после завтрака, в кают-компании появилась
Зинаида Владимировна с грубоватой девицей в сапогах, которая
оказалась заведующей паспортным столом. Да, теперь на плато
прописывали приезжающих и выписывали отъезжающих.

— Собирайся, Коля! — беспокойно сказала мой лечащий
врач.— Завтра Л^ихаил Михайлович вылетает в Москву и до-
ставит тебя прямо на руки маме.

Это было сказано в присутствии Лизы и скалозубов-геологов.
Спасибо им, ни один не улыбнулся.

— Никуда я не поеду! — закричал я возмущенно.

— Но тебе противопоказан здешний климат, Коля! Пони-
маешь или нет? Теперь тебе уже здесь не работать...— попробо-
вала урезонить меня Зинаида Владимировна.

— Давай-ка твой паспорт! — потребовала девица резким
голосом.

— Ты здесь не поправишься, надо ехать,— назидательно
сказал Женя. Он их и привел сюда.
— Я не поеду. Я не собираюсь увольняться из обсервато-
рии,— повторил я гневно.

Марк стоял рядом со мной. Он-то знал, как мне не ко времени
было уезжать отсюда...

Подошла Валя Герасимова.

— Тебе совсем не надо увольняться, Коля! — Валя неприяз-
ненно взглянула на Казакова.— Тебе дали временно вторую
группу инвалидности. Надо эту возможность использовать для
лечения. А через полгода ждем тебя здесь.

— Никто его не собирается увольнять! — зло бросил ей Женя.

Уговаривали меня долго и нудно. Паспортистка подчеркнуто
смотрела на часы-браслетку. Я упирался. Все равно бы они меня
не уговорили, но вмешалась сама судьба. Валерий Ведерников
принес мне радиограмму от бабушки.

Все смотрели, как я, бледнея, читал радиограмму, а потом
быстро спрятал ее в карман.

— Ладно, сейчас принесу паспорт,— не своим голосом сказал
я,— можете выписывать.

Кажется, им всем очень хотелось узнать, что было в радио-
грамме. Но я отнюдь не собирался это разглашать. На Ведерни-
кова можно положиться. Радиограмму я показал только Марку.
Вечером, когда он вернулся с работы. Но об этом потом. Вечер
еще не скоро наступит. День был очень долгий...

Я ушел к себе, как только все оформил. Выдвинул из-под
кровати чемодан. Надо было собраться.

Вот уж воистину: пришла беда, отворяй ворота! До чего же
все плохо складывается! А Лиза... Я посмотрел на часы. Как раз
сейчас свободна. Почему она не зайдет ко мне? Знает, что
уезжаю. Разве ей не о чем поговорить со мной перед отъездом?
Я прислушался, злясь на себя, что прислушиваюсь, жду. Самому
пойти к ней... Но это бесполезно. Я уже приходил так, поговорил
с Алексеем Харитоновичем, Лиза грустно молчала, опустив глаза.

Кто-то остановился перед моей дверью. Постучали.

— Войдите! — крикнул я, зная, что это не Лиза.

Это был Сергей Авессаломов.

— Не помешал? — спросил он.— Я слышал, ты завтра уез-
жаешь, и вот зашел проститься.

Он неуверенно смотрел на меня — как-то его примут? В об-
серватории он не был ни разу. Сергей был одет в короткий полу-
шубок из оленьего меха, на голове шапка-ушанка, обычная на
Севере. Я предложил ему раздеться, и он повесил то и другое на
вешалке за дверью. Остался в поношенном сером костюме и
черной шелковой рубашке, аккуратно застегнутой на все пугович-
ки. Галстук он не носил. Волосы он, видимо, накануне вымыл,
и они еще больше, чем всегда, походили цветом на спелую пшени-
цу и, рассыпаясь, падали на лоб и на глаза. Он нетерпеливо дергал
головой. Я его усадил, а сам сбегал на камбуз за чаем и кое-
какой закуской. Конфеты и печенье у меня были. Накрыл на
стол, убрав книги и тетради на полку.

— Сколько у тебя книг! — сказал Сергей, с восторгом
оглядывая стеллажи.

— Здесь и мои, и Марка. А ты любишь читать?

— Романы не очень, там ведь все выдумано. Я больше люблю
про животных...

Сергей внимательно смотрел на меня. Глаза у него были
большие, синие, чуть выпуклые. Вообще это был красивый парень!
Его портило только выражение не то что затравленности, а какого-
то ожидания плохого. Будто он ждал, что его сейчас
вот-вот ударят. Он даже втягивал иногда голову в плечи и щу-
рился. Несомненно одно, жизнь отнюдь не баловала этого парня.

Я налил ему и себе чаю, сделал бутерброды. Он стал есть,
посматривая на меня исподлобья, и вдруг спросил:

— Ты, конечно, не веришь в бога?

— Нет.

— Но ты же не можешь знать точно, есть он или нет?

— А ты верующий? — Я не удержался от улыбки.

— Прежде не верил,— серьезно сказал Сергей.— Рос-то я
среди неверующих. А сейчас меня вопросы одолели. Если по-
ученому на них не ответить, то значит... Случай с тобой вот тоже...

Кажется, я покраснел.

— При чем здесь случай со мной?

— У тебя дух оказался выше телесной немощи.

— Но когда фашисты пытали партизан, требуя выдать...

— Понимаю,— перебил он,— и у них дух был сильнее тела,
если они шли на смерть. Когда Гусь бил тебя смертным боем,
я вдруг подумал: «А если бог есть и все видит?»

— Однако за меня вступился цыган Мору, а не ты! — не
удержался я.

— Ну, правильно. Я же еще был прежний, скот и подонок.
Но когда Гусь бросился с ножом на Мишку, я первым вступился...

Сергей вздохнул прерывисто, как вздыхают дети, напла-
кавшись.

— Не могу больше ни ругаться, ни слушать. Обрыдло. Почему
же обрыдло вот так сразу? Если бога нет, то откуда произошло
угрызение совести? Может наука объяснить?

— Может,— мрачно сказал я. Меня грызло свое горе.

Сергей немного подождал, что я скажу, но я молчал, и он
продолжал:

— Люди — везде люди, плохое переплелось с хорошим так,
что не растащишь. Но есть же просто хорошие? Целиком?

— Конечно, есть. Когда человека что-нибудь захватит цели-
ком и он уже о себе не думает, о своей выгоде, а лишь о том, чему
посвятил свою жизнь.

— Кабы ты знал, Коля, как мне хочется жить спокойно.
В монастырь бы ушел. Ты только представь. Тишина... Кругом
лес, огороды, пасека. Все любят друг друга, как братья. Да вот
насчет бога-то еще сомненье берет...

— «Братья» — усмехнулся я.— Сергей, а за что ты в колонию
попал?

— А за хулиганство же! Я малый-то был озорной, а как под-
рос, просто спасу нет. Вся семья у нас какая-то пропащая.

— Что ты!

—• Да. Всяк по-своему пропал. Мы же деревенские, с Ветлуги.
Село Рождественское. Весь наш род испокон веков жил в деревне.
Не уехали бы из Рождественского, ничего бы этого не случилось.
Корни у нас слишком глубоко проросли в землю: на новом месте
уже не приросли.

Отец работал на заводе честно, но без души, душа там оста-
лась, на Ветлуге,— стал пить и скоро помер. Остались мы четве-
ро: дедушка, маманя, четырнадцатилетний балбес — я да груд-
ная сестренка Танюшка. И мать, и дед работали на строитель-
стве. Мать — каменщицей, дед — плотником. Работали неплохо.
Квартиру им дали отдельную, двухкомнатную (еще при отце).
Внизу магазин, за углом кино, напротив школа, куда я ходил.
Все удобства под рукой. Только не в коня корм. От тоски чахли.
Так и не привыкли к городу. Матери все воздуху не хватало.
Плакала... А деду Рождественское мерещилось. Сна совсем
лишился. Начнут они с матерью вспоминать корову Буренушку.
Как телилась; как заболела раз, и дед в метель за ветеринарным
фельдшером ездил. С дороги сбился. Чуть не замерз. Все-таки
привез этого фельдшера. Спасли Буренку. Хорошая корова была.
Выйдешь ночью на двор, а она тыкается теплой мордой в руку.
Дед, бывало, начнет рассуждать, а мать ему поддакивает. «Какая
это, говорит, жизнь в городе? Живем на пятом этаже. Квартир
этих как сот в улье».

Не легче и мне было. Учителя говорили: трудный, озорник.
А тут еще ребята насмехаются: говорю не так. Унас ведь заместо
«ч» выговаривают «ц»: «Поцему? Зацем?» Начну у доски от-
вечать — класс со смеху так и грохнет.

Все чаще вспоминал деревенских... Как мы озоровали, по
огородам лазили, по садам. В лесу каждый кустик знали. Где
какое гнездо. А то засучим штаны выше колен да ищем броду.
А не найдем — вплавь через Ветлугу. На той стороне ягод больше
в лесу было. Когда в город переезжали, дед вырезал себе на
память ясеневый посох... Держал его в изголовье. Все мечтал:
возьмет этот посох и пойдет с ним домой, на Ветлугу, умирать.

— Ну, а почему не вернулись? Сейчас же лучше стало в де-
ревне.

— Кому возвращаться-то? Ни матери, ни деда сейчас в живых
нет. Они без меня уже умерли.

— Подожди... А где же твоя сестренка?

— Танюшка-то?

Сергей смущенно посмотрел на меня.
— В детдоме она. Я, видишь, какой шалопутный. Куда я ее
возьму? При моей жизни... В общежитие?

— А кем ты работаешь на руднике?

— Сейчас в плотничьей бригаде. Я же хороший плотник: дед
научил. Я и слесарить умею. Могу машину водить, но правов нет.
Думал на лето с геологами уйти.

Я задумался. Сергей смотрел на меня с надеждой. Он, видимо,
верил, что я могу ему помочь.

На руднике его знают п р е ж н е г о... И поступков от него
ждут прежних. И распить бутылку запрещенного на руднике
спирта позовут в первую очередь его.

— Сергей, а почему бы тебе не поступить в обсерваторию
рабочим. У нас матом не ругаются...

— Неужели не ругаются? Как же они выдерживают? Выходит,
монастырь-то рядом? Нечего и в Троицко-Сергиеву ехать?

Он окончательно развеселился. «Может, издевается?» — про-
мелькнуло у меня. Парень с закавыкой.

Волосы все падали ему на глаз, он их приглаживал. Руки
у него были красивые, под стать пианисту, а не плотнику, хотя
ладони огрубели, как подошва.

— Добрый ты, Николай! — вздохнул Сергей,— Меня ведь
в обсерваторию вашу не возьмут.

— Я пойду спрошу. Посиди здесь.

Я отправился к Жене, рассказал ему про Сергея. Только про
монастырь умолчал. Блажь это, пройдет. Просто парень мечтал
о тихом месте, где можно отдохнуть душой.

Просить не пришлось. Подходила весна, и в обсерватории
позарез были нужны рабочие для полевых исследований.

— Ладно, прикомандируем его к Иннокентию. Или к Леше
Гурвичу — они никогда не ругаются.

— Иди оформляйся! — объявил я Сергею с торжеством.

— Да ну... в обсерваторию? — Сергей так обрадовался, что
даже побледнел.

Он долго жал мне руку и благодарил. Перед уходом, уже
в дверях, сказал как-то несмело, что было непохоже на него:

— Еще у меня к тебе просьба будет... Большая. Из-за этого,
собственно, к тебе и шел. Насчет Танюшки... Не мог бы ты ее
проведать? Узнай, не плохо ли ей. В Московской области детдом-
то. На электричке надо ехать... Места там больно красивые.
Леса, луга.

— Хорошо, съезжу.

Сергей дал мне адрес, написанный заранее на бумажке.
Почерк у него был хороший.

Он вдруг снова сел у дверей, уже одетый.

— Хорошо у нас на Ветлуге, Коля. На всю жизнь запомни-
лись мне наши луга. Знаешь, когда ветер подует и вдруг все травы,
все цветы заколыхаются, заволнуются. Луг делается то желтый,
то голубой, то как засверкает всеми цветами сразу... Ну, словно
радуга на землю упала и рассыпалась. Сердце захолонет, такая
красота. Когда я за хулиганство отбывал, мне все луга снились...

— Ну, почему ты не поехал все-таки домой, когда освобо-
дился?

— Не мог я один туда вернуться. Вот и подался на Север.
Здесь тоже неплохо. Были бы люди хорошие. Все от людей за-
висит. Ну, я пошел. Спасибо тебе за все.

Так вошел в мою жизнь Сергей Авессаломов.

Вечером я рассказал Марку историю Сергея. Марк, впрочем,
ее знал. Он только удивился, что у него есть сестренка. Об этом
Сергей никогда не рассказывал.

Потом я показал Марку радиограмму. Вот что было в ней:

«Коленька, немедленно выезжай домой. Вся надежда на
тебя. Мама влюбилась. Выходит замуж. Жду тебя нетерпением.
Целую крепко. Бабушка».

Я вдруг заплакал, как маленький, отчаянно стыдясь своих
слез и отворачиваясь. Нервы мне совсем изменили.

Марк сел рядом на мою постель. Видно, хотел меня утешить,
но не нашел слов.

— Отца... жалко,— объяснил я свои слезы,— какое преда-
тельство! Удар в спину.

Мы проговорили с Марком далеко за полночь. Если бы не он,
я, вероятно, очумел от тоски.	~

Все же Лиза пришла утром к нам в комнату — проститься.
Л^арк сразу вышел. После я узнал, что верный друг ходил по
коридору и никому не давал войти. Очень уж хотелось ему, чтобы
мы договорились.

Лиза сидела на постели Марка, на самом краешке, и смотрела
мимо меня в окно. Почти в профиль ко мне. Так она была еще
прекраснее! На ней было узкое черное платье с белым воротнич-
ком. Меня поразила линия ее шеи — от маленького розового уха
до плеча. Я был потрясен. Лиза повернулась и встретила мой
взгляд. Она невольно поднялась. Я бросился к ней, мы обнялись.
Я стал целовать ее. Лиза горячо отвечала на поцелуи.

— Я люблю тебя,— твердила она,— я так тебя люблю! Ты
вернешься? Мы еще увидимся?

— Ты будешь моей женой? — спросил я, чуть отстранив ее,
чтобы видеть лицо, глаза.

— Буду!

В следующее мгновение я вытолкал ее за дверь... Где платок?..
Я схватил полотенце Марка и прижал его ко рту. Полотенце
окрасилось кровью. Я лег навзничь.

Марк вошел в комнату... Увидел и бросился за .льдом.

Когда кровотечение улеглось, перепуганный Марк стал угова-
ривать меня не лететь.

— Тебе надо в больницу,— твердил он,— в больницу.

— Никому не говори. Я должен лететь. Может, я сохраню
отцу жену.
Проводы и прощанье пришлось сократить. Бородачи геологи
принесли подарок, тронувший меня до глубины души: коллекцию
камешков и минералов с плато. Я не знал тогда, какую это
впоследствии сыграет роль. Сколько раз она потом звала в путь,
бередила душу, не давая успокоиться! А Марк отдал мне свои
магнитофонные ленты с голосами птиц. Я не брал, но он заставил
взять. Сердечно простился с Иннокентием Трифоновичем.

— Берегите Абакумова! — шепнул я ему умоляюще.

Парторг усмехнулся:

— Ты хочешь сказать: дочь Абакумова! Сбережем!

— Нет, я сказал то, что хотел сказать. Не давайте Алексея
Харитоновича в обиду. Он ведь очень...

Подошел Абакумов, и я замолчал. Мы обнялись на про-
щанье.

— Эх, парень! — только и сказал он.

Я вдруг заметил, как Алексей Харитонович постарел за по-
следнее время. Волосы были по-прежнему густы и курчавы, но
словно снегом их замело. Даже широкие кустистые брови по-
седели.

Валя Герасимова стояла рядом и горестно смотрела на меня,
едва удерживаясь от слез.

— Сходи к моему отцу,— сказала она, прощаясь.— Сходишь?
Дай слово!

Я удивленно поклялся, что схожу. Почти все просили меня
сходить к их родным. Словно они оставались на Марсе.

Лизе я махнул рукой издали. Марк ей все объяснит.

— Что мы все провожаем и провожаем! — грустно заметила
Валя.

Пассажирский рейсовый вертолет опустился на плато. Марк и
Леша помогли мне подняться. Мне было так плохо, что я даже
не выглянул в окно.

Глава двенадцатая

Я УЗНАЮ...

Бедный Михаил Михайлович, досталось ему за дорогу. Он
не мог даже подремать. В Магадане медсестра сделала мне укол.
А Михаил Михайлович на свой страх и риск дал снотворное, и я
проспал всю ночь, пока мы летели на высоте десяти километ-
ров — над Великой тайгой.

Рано утром я проснулся освеженный и вне себя от нетерпе-
ния увидеть Москву, бабушку, маму. Не выдержал, взглянул в
окно — мы уже снижались — и почувствовал приступ воздушной
болезни. Тьфу!

На аэродроме нас ждали мама и бабушка. Расставаясь с
Михаилом Михайловичем, я горячо поблагодарил его за все забо-
ты и очень просил заходить. Бабушка тоже тепло поблагодарила
его. Мама нетерпеливо кивнула головой. Мы сели в такси.

— Что с тобой? — испуганно спросила бабушка.— Ты болел?

— У меня была операция. Расскажу дома...

Мне было тяжело разговаривать в машине. Такси попалось
старенькое. Очень трясло, и я боялся, как бы опять, чего доброго,
не пошла кровь горлом. Но я не отрываясь смотрел на бабушку
и не выпускал ее руки. (Мама села рядом с шофером.)

Бабушка ничуть не изменилась. Все такая же энергичная,
живая, худощавая, насмешливая. Зеленые глаза блестят как
прежде, нисколько не потускнели. И те же роговые очки, сквозь
которые она видит насквозь всех людей. Только теперь она
смотрела на меня с ужасом. Я успокаивающе сжал ее руку и
отвернулся к окну.

Как я соскучился по бабушке, по маме! И как я стосковался
по Москве! У меня комок в горле стал при виде ее улиц, таких
знакомых и родных. Сколько новых домов, переходов. Москва все
строится. Милая, дорогая моя Москва! Я подумал, что самое
большое счастье на свете — возвращение в Москву. Где бы ты ни
был, как бы далеко ни заехал, всегда возвращаться в Москву!
Но воздух был тяжел. Придется привыкать заново.

— Ничего, бабушка, теперь уже все в порядке! — сказал я
поспешно, потому что бабушка, кажется, собиралась заплакать.

— Как воняет бензином,— возмущенно заметила мама.

Дома все блестело чистотой, натертый паркет желтел, как
солнце. Стол они сервировали заранее. Вино, живые цветы.
Пахло скипидаром, папиросами, пирогом, мамиными духами —
невыразимо приятный запах родного дома.

— Коленька, может, примешь сначала ванну? — спросила
бабушка.

Ванну так ванну! Я наскоро вымылся, сберегая силы для
разговора. Только бы не пошла кровь — перепугаешь их!

И вот мы сидим втроем за круглым столом, и бабушка забот-
ливо подкладывает мне на тарелку всякую всячину.

Все же бабушка постарела, дома я разглядел. Прибавилось
морщинок, прямые, черные, подстриженные «под горшок» волосы
поседели на висках.

А мама... Мама помолодела. Никогда она еще не была столь
красивой, обаятельной. На ней переливалось зеленое платье под
цвет ее глаз. Она подчеркнуто не применяла никакой косметики,
даже губы перестала красить. И шея у нее была нежная, белая —
молодая. Сколько ей лет? Тридцать девять? Ей и тридцати не
дашь.

— Коленька, что с тобой произошло? Краше в гроб кладут! —
спросила опять бабушка дрогнувшим голосом.

— Что за операция? — поинтересовалась мама.

Я рассказал всю историю, начиная со встречи в зимовье.
Пришлось кое-что убавить, так как они очень расстроились.
— Хорошо, хоть в армию теперь не возьмут! — сказала мама.
(Она этому радовалась! «Ты теперь не солдат».)

— Поистине, нет ничего страшнее деятельного невежества! —
сказала бабушка о Гусе.

— Хорошо сказано, я запишу!

— Запиши. Это слова Гёте.

Я действительно записал, не медля.

— Значит, на Север ты больше не поедешь...— проговорила
мама с большим удовлетворением. Она теперь ненавидела Север,
не могла простить «загубленные годы».— Надо устраиваться
в университет.

— В университет не устраиваются, а поступают,— поправил
я маму.

— Что же теперь делать? — сокрушенно вопросила бабушка.
И, подумав, ответила сама себе: — Первым делом надо подле-
читься. Завтра приглашу профессора, посоветоваться.

Мама посмотрела на крохотные золотые часики-браслетку,
напряженно сощурив глаза. Тогда я не понял, хотя отметил эту
напряженность. Но когда потом она просматривала новый но-
мер журнала «Театр», я понял — у нее развивалась возрастная
дальнозоркость, и она стыдилась этого и скрывала. Несмотря
на/ то что у нее от напряжения ежедневно болела голова, мама
ни за что не хотела заказать себе очки.

Мама поцеловала меня и ушла. Она опаздывала на репе-
тицию. Мы остались с бабушкой одни.

Прежде всего мы обнялись и расцеловались. При маме мы
стеснялись проявлять свои чувства. Мама была ревнива и упрека-
ла бабушку, что она отняла у нее сына. Затем мы уселись в уют-
ной бабушкиной комнате на диван, и бабушка рассказала мне
о семейном несчастье.

Начал я:

— Кто он такой? Наверно, артист?

Бабушка с досадой покачала головой.

— Почему именно артист? И разве в этом дело? Столько
лет создавала семью и теперь ее разрушает. Взрослый сын,
Дмитрий так ее любит! Какая слепая жестокость. Отказалась
говорить с ним по радио. Перед микрофоном выступали жены,
дети. А у Дмитрия — теща. Я от стыда сгорала. А каково мне
было на старости лет врать в микрофон, выгораживать ее?

— Бабушка... Все же я хочу знать, кто о н такой?

' Бабушка окончательно расстроилась и прошлась по комнате.

— Я покурю,— сказала она. Взяла папиросы и вышла на
кухню.

На ней был синий свитер и серая юбка, чуть ниже колен. Ноги
были еще стройные, и шагала она легко. Просто пожилая жен-
щина. А курить ей следовало бы бросить. Я пошел за ней.

— Тебе же нельзя — дым,— сказала она.

Бабушка сидела на подоконнике и курила. Я стал в дверях.
— Бабушка, у этого человека семья?

— Нет у него семьи! — с яростью сказала бабушка и затя-
нулась.

— Я его знаю?

Она молчала. Почему ей так не хочется о нем говорить? Все
равно же придется.

— Бабушка, я, наконец, желаю знать, кто этот человек.

— Ты же болен, Коленька. Тебе нельзя волноваться...—
в отчаянии сказала она.— Лиля возвращается к своему первому
мужу... Мы от тебя скрывали... Но все равно мама тебе расскажет.
А ты совсем болен. Иди ляг...

Я действительно пошел и лег. Что-то мне стало нехорошо.
Мутило. Бабушка всполошилась и заставила меня выпить вино-
градный сок и пустырник, который «успокаивает в четыре раза
сильнее, чем валерьянка».

Потом она села возле меня.

— Прежде всего, Коленька, знай, что Дмитрий благородней-
ший человек. Ни у кого он не отбивал жену. Когда он позна-
комился с твоей матерью, Николая уже не было в Москве. Он был
на Баренцевом море. В Кандалакшском заповеднике... Я вот
иногда думаю. То, что Лиля ездила с Дмитрием по Северу, не
было ли искуплением за ее предательство? Может, она хотела
доказать себе самой и людям, что не боится суровых условий, что
дело только в любви?

— Бабушка! — взмолился я.— Да объясни ты мне все толком.
Ведь я ничего не понимаю.

— Ты думаешь, я понимаю? — озадаченно произнесла бабуш-
ка и потянулась было за папиросами, но взглянула на меня и
раздумала курить.

— Первый муж мамы тоже, что ли, ученый? — расстроенно
спросил я.

Какому сыну понравится, что у его матери был еще один
муж! Бабушка как-то странно смотрела на меня.

— Да, ученый. Биолог и генетик. Николай Иванович Успен-
ский. Лиля познакомилась с ним случайно, в библиотеке. Он
только что окончил тогда университет. Его оставили при кафедре.
Он уже на третьем курсе печатал научные работы. Какой-то он
был — и, вероятно, остался — незащищенный в жизни. Думаю,
хоть Лиля мне и дочь, что для него встреча с ней была большим
несчастьем.

Я не спросил почему. И так все было ясно.

— Они не имели квартиры и поселились у меня,— продолжа-
ла бабушка, все так же странно смотря на меня.— Втроем в
одной комнате... Очень он ее любил — Лилю. Больше, чем она
его. Вместе они были мало. Лиля готовилась к дипломному
спектаклю. Потом к дебюту в театре. А Николай дни и вечера
проводил в лаборатории. Даже заболев — а болел он часто,—
рвался в лабораторию. Это теперь он окреп немного физически —
морской воздух его закалил. Болезненный-то болезненный, а вот,
поди ж ты, не уступил...

— Я опять не понимаю,— напомнил я угрюмо.

— Ты, наверно, слышал о сессии ВАСХНИЛ сорок восьмого
года? Проблемы генетики обсуждала вся общественность. Гене-
тиков обвиняли в идеализме, морганизме и прочем. Вот тогда
Лиля и испугалась. Она не могла понять, как мог Николай открыто
и прямо бросить вызов своим противникам в науке, сказав: «Вы
ошибаетесь!» Уговаривала его «признать ошибки». А он вместо
этого уехал на Баренцево море. Лиля даже не захотела с ним
проститься. Я его провожала, беднягу. Переписывалась с ним все
эти годы и даже ездила к нему. Он так и не женился. Однолюб.
Весь ушел в работу. Истинные друзья поддержали его, как могли
и как умели. Особенно одна женщина... Она посылала ему посыл-
ки, литературу, сама делала для него переводы статей, доставала
необходимые приборы. Хотя очень была занята. Ты ее знаешь...
Ангелина Ефимовна Кучеринер.

— Ангелина Ефимовна?!

— Да. Это через нее познакомилась Лиля с Дмитрием. Ты не
устал, Коленька? Может, подремлешь?

Я сделал яростный жест. Какая тут, к черту, дремота? Тогда
бабушка  продолжала:

— Николай работал в заповеднике орнитологом. Опубликовал
ряд статей и ценнейшую монографию о птицах. Я ее тебе потом
покажу.

— Покажи сейчас.

— Завтра. Далеко заложена. Так вот... Еще на последнем
курсе университета он сделал открытие... Его открытие признано
всеми — и у нас, и за границей. В пятьдесят шестом году Николай
Иванович вернулся в Л^оскву как победитель. Однажды они
с мамой случайно встретились и проговорили всю ночь напролет.
Ходили по улицам и разговаривали.

— Но как же он.простил маме... этот Успенский?

— Да так уж, видно... простил.

— Ты. его очень любишь! — сказал я ревниво. Мне было
обидно за отца. А этого неизвестно откуда взявшегося биолога
я уже ненавидел, хотя не мог не уважать.

Бабушка грустно и тревожно посмотрела на меня.

— Видишь ли, Коленька, то, что Лиля сейчас бросает Дмит-
рия, так же подло и жестоко, как было подло и жестоко бросить
Николая в тяжелый для него час. Я останусь здесь. Разве что
Дмитрий потом женится и не захочет меня видеть в своем доме.
Ведь я долго его и знать не хотела...

Бабушка вдруг заплакала, жалко искривив лицо. Я никогда
не видел ее плачущей, и у меня сердце зашлось от жалости к ней.
Но я дал ей выплакаться.

— Какие два человека попались на ее пути, и она испортила
жизнь обоим! — сказала сквозь слезы бабушка.— Не сумела я
воспитать свою дочь... Была девочка забавная, умная, ласковая.
Когда же, когда она превратилась в сумасбродную эгоистку?
Даже сына не могла любить... единственного. Даже искусство...
Ведь себя в искусстве она любит больше самого искусства. Она
возненавидела Гамон-Гамана, своего лучшего учителя ц друга,
только за то, что он говорил ей горькую правду. Собирается пере-
ходить в другой театр... Единственное утешение у меня, что воспи-
тала человеком внука. А может, это просто... генетика?

Она рассмеялась сквозь слезы. Я сел рядом и обнял ее.

— И генетика, и воспитание: если во мне есть что хорошего,
то все от бабушки!

— Спасибо, Коленька!

— А что, если мне поговорить с этим Успенским?

Бабушка смутилась:

— Ты еще болен. Потом...

Бабушка накрыла меня пледом и вышла. Я закрыл глаза...
Но какой уж там сон... Что-то меня тревожило. Бабушка опре-
деленно не все мне сказала. У нее не хватило решимости. Почему
у нее было такое смущенное лицо? Почему она так странно на меня
смотрела?

Я быстро сел на постели. Потом встал и открыл форточку.
Я задыхался.

Что же... что же... Ну, конечно, та сессия... Она же происходила
в августе сорок восьмого года... А я родился в апреле сорок
седьмого. Я уже б ы л...

Значит, значит... мой отец — этот Успенский. Марк, друг мой,
как мне трудно сейчас! И хотя я уже взрослый парень и даже
мечтаю жениться на любимой девушке, узнать это нелегко. Я его
люблю, своего отца, и никогда не примирюсь с тем, что он мне
вовсе не отец. Он мой отец, мой отец!.. Я не могу его потерять.
Если мама уйдет, мы останемся с ним. Но в каком мы глупом
положении — и бабушка, и я! Может, папа теперь нас и знать не
захочет?

Бабушка сидела на кухне, не зажигая огня. Уже смеркалось.
Я остановился в дверях.

— Этот Успенский — мой отец?

— Да, Коленька.

•— Он хоть раз в жизни вспомнил, что у него есть сын?

— Он никогда не забывал. Когда ты был маленький и он
приезжал, я водила тебя к нему. А когда...

— Вот уж не помню.

— Ты был совсем маленький. А когда подрос, я писала о
твоих успехах в школе, посылала твои фотографии. Он очень
хороший человек.

— Папа меня усыновил?

— Да. Дмитрий очень хотел иметь сына, но Лиля... Она чуть
не умерла во время родов и больше ни за что не хотела иметь
детей. И он усыновил тебя. Он начал воспитывать тебя.
— Понимаю. А ты называла его мистером Мордстоном.

— Да. Я считала его суровым отчимом, а он... он только хотел
быть отцом. Он боялся, что ты вырастешь болезненным.

Я повернул выключатель. Бабушка стала готовить чай. Глаза
ее были заплаканы.

После чая мы сели у телевизора. Говорить не хотелось.
Передавали хороший концерт из Ленинграда.

Мама пришла ночью, когда я уже спал.

Глава тринадцатая

СНОВА ВДВОЕМ С БАБУШКОЙ

Утром я проснулся с ощущением беды. Мне показалось, кто-то
плачет. Я наскоро оделся и вышел. Мама что-то делала у себя
в комнате, а бабушка сидела на кухне, но не плакала. На плите вы-
кипал чайник. Я выключил газ.

— Лиля уходит...— сказала бабушка шепотом.— Николай
получил квартиру, и она уходит к нему.

Заспанный, вихрастый, я бросился в мамину комнату.

Она укладывала в чемоданы свои платья. Гардероб был открыт
настежь и наполовину пуст.

— Мама! — позвал я в отчаянии.— Мама, что ты делаешь?
Подума'й!

— Я ухожу от Дмитрия,— трагически произнесла мама,—
он тебе не отец. Я ухожу к твоему отцу. Кстати, он очень хочет
тебя видеть. Я сделала ошибку, когда разрушила семью. Теперь
я хочу эту ошибку исправить. Все-таки у нас сын!

— Нет у вас никакого сына! — вне себя закричал я.— Двух
отцов не бывает. У меня только один отец, чью фамилию я ношу,
кто меня воспитал. Как тебе не совестно, мама!

— Почему мне должно быть совестно? — невыразительно
спросила мама.— Николай — мой муж, отец моего сына. Он
меня любил все эти ужасные годы, когда я скиталась с Дмитрием
по Северу. Подумать только, ради Дмитрия я окончила геологи-
ческий факультет! А теперь Дмитрий меня ни во что не ставит.
Он эту дурнушку Валю Герасимову любит больше меня. Он просто
от нее в восторге. Ведьму Ангелину Ефимовну ставит выше меня.
Это проклятое плато, отнявшее у моего сына здоровье, отняло
у меня любовь мужа. Я ненавижу это плато! Я ненавижу всех
на нем! И Дмитрия ненавижу!.. Я совсем одна, меня никто не
любит. Я так одинока, а в театре — одна недоброжелательность
и зависть. Даже Гамон-Гамана отступился от меня. О, я неудачни-
ца! А перед Николаем я так виновата, что больше некуда...

Мама сидела на полу возле чемодана и рыдала так горько, что
у меня стеснило сердце. Я сидел на кончике стула, смотрел на нее
и молчал.
В комнату вошла бабушка. Ее глаза горели, как у кошки.

— Убедила мальчика? — накинулась она на маму.— Я же по
его лицу вижу, что убедила. Я все слышала, что ты ему говорила.
Ты не права, Лиля. К жизни надо относиться серьезнее. Дмитрий,
может, не влюблен в тебя больше как юноша, но он предан тебе
как жене, считает Колю своим сыном и очень любит его. И тебя
любит. Как же можно нанести ему такой удар? Подумай, Лиля!

У мамы задрожали губы.

— Я знаю, он будет уязвлен,— воскликнула она,— несчастен!
Он привык ко мне. А я не хочу быть ни для кого привычкой,
терпением... Николай же до сих пор любит меня именно как
юноша. Это трогательно и прекрасно. Оставьте меня в покое! Не
мешайте мне жить!.. Коленька, помоги мне запереть этот чемодан.
Очень тугой замок.

Я помог. Потом вызвал для мамы грузовое такси. Из мебели
она взяла лишь трюмо, перед которым разучивала роли, и секретер
с откидным столиком.

Мы простились тепло. Не мог я на нее долго сердиться.
Что-то в ней было детское. Мама-куколка! Может, ей действитель-
но было с папой неуютно? Разные они люди.

Не мне судить своих родителей. Еще неизвестно, как я сам
построю свою жизнь. А что жизнь — очень сложная штука, мне
уже было ясно.

Я ходил по квартире, в которой родился и вырос, рассматривал
все новыми глазами. Квартира у нас трехкомнатная: самая боль-
шая — мамина, затем кабинет отца, где я пока обосновался, и
угловая, с балконом,— бабушкина. Возле кухни была еще крохот-
ная комнатка, в которой я спал с открытым окном, когда меня
начали закалять. Теперь там была столовая.

Лишь теперь я разглядел, как эти комнаты разнятся одна
от другой.

Мамина комната была обставлена наисовременно. Мебель
синевато-зеленоватых тонов, низкие столики, разборные стеллажи,
заставленные керамикой и художественным стеклом, две копии с
картин Николая Рериха: «Скалы, покрытые льдом» и «Горное
озеро». Эти копии заказывал отец. Эскизы декораций к спек-
таклям, где она играла. У окна — папоротник в декоративном
горшке, на полу — серый ковер. Из книг главным образом пьесы
и стихи.

Я немножко переставил мебель, чтобы закрыть голые стены
там, где стояли трюмо и секретер, подумав с горьким чувством,
что мама сейчас устраивает свое новое гнездо...

Папин кабинет — типичное обиталище ученого. Карты, руко-
писи, полки, забитые книгами до потолка, огромный старомодный
письменный стол, за которым так удобно работать, обложившись
книгами, журналами и записными книжками. На длинной мрамор-
224
ной полке редкости, вывезенные из путешествий. Одна стена
увешана портретами его любимых ученых: Вавилов, Капица,
Черский, Ландау и другие, а также космонавтов—Гагарин,
Феоктистов, Комаров.

Потом я заходил к бабушке, и меня охватывал дух домови-
тости, теплоты жилья. Цветущие растения в горшках, фотографии
артистов с дарственными надписями, мой увеличенный портрет в
пятилетием возрасте. Мама в роли Барабанщицы, а в шкафу
много интереснейших старинных романов — русских и англий-
ских. Тахта накрыта клетчатым пледом, перед телевизором боль-
шое удобное кресло.

Мои вещи бабушка аккуратно сложила в шкаф, что стоял
в коридоре. Я долго рассматривал школьный глобус, готовальню,
краски для рисования, сохранившееся школьное расписание, тет-
ради, футбольный мяч, фотографию лохматого битлса — какой я
был мальчишка!

Я лег на свою постель в папином кабинете и закрыл глаза —
болело в боку и было трудно дышать.

Бабушка возила меня к профессору-терапевту. Я был очень
удивлен, узнав, что он ухаживал за бабушкой, когда она училась
в гимназии.

Профессор предложил мне лечь в больницу для всесторон- 
него обследования, но я наотрез отказался: я о больнице вспоми-
нать не мог без содрогания. Профессор сказал, что теперь глав-
ное — время. Ну, и, конечно, питание, чистый воздух, душевный
покой.

— А учиться можно? — спросил я, прощаясь со стариком.
Он вышел проводить нас в захламленную переднюю, где пахло
нафталином.

— Учиться можно и надо. Но особенно не переутомляйся.
Значит, не пожелал кукарекать? Молодец! На этом и держись,
Николай! Не кукарекай никому. Не дай бог такое вспоминать
на старости лет!

Он проводил нас до лифта. Я подумал с грустью, что этот
величественный профессор, кажется, кому-то «кукарекал» в ми-
нувшее время и это отравляет ему старость.

Я пока не звонил и не ходил ни к кому — мне нужно было
немножко поправиться после всех испытаний. Побыть дома одно-
му с бабушкой. Мы с ней говорили дни и вечера. Я рассказал
бабушке о Лизе Абакумовой, о дружбе с Марком. Рассказал
даже о Казакове. О его любви к Лизе.

Последнее почему-то потрясло бабушку.

— Значит, ты лежишь здесь больной и бессильный, а Женя
в это время добивается благосклонности твоей невесты? Никогда
не думала, что он такой негодяй!

— Почему же негодяй? Он даже не знает о нашей любви.

— Отчего же ты ему не сказал?

Я добросовестно подумал: отчего не сказал?
— Наверно, потому, что он считает меня мальчишкой и вряд
ли отнесся бы серьезно к моему чувству.

— Если Лиза тебя любит, то ему придется отнестись к этому
серьезно.

Мы помолчали, раздумывая.

— Рано ты встретил свою единственную...— сказала бабушка.
(Мои слова!) — Не знаю, что из всего этого выйдет. А девушка,
кажется, действительно незаурядная. Тебе пора пить лекарство.

И бабушка шла за таблетками, каплями или готовила мне
очередной завтрак и огорчалась, что у меня совсем нет аппетита.

Я обнаружил массу интересных книг. И научных (у папы), и
романов (у бабушки), и пьес (у мамы).

Когда мы уставали разговаривать, то я читал лежа, поудобнее
пристроив свет, а бабушка усаживалась с книгой в кресле. Она
не любила читать лежа. Если было что-нибудь интересное по
телевидению, то смотрели телевизор. Иногда мы притаскивали
из маминой комнаты магнитофон и слушали голоса птиц. Однажды
бабушка сказала:

— Ты прирожденный домосед. Еще в детстве для тебя самым
большим удовольствием было остаться дома с интересной книгой.

Насчет домоседства она была права. Где бы я ни был, куда бы
ни забрался, самыми счастливыми для меня будут часы, прове-
денные над любимыми книгами или в беседе с близкими друзьями.
Но это редкие часы раздумья и радости. Жизнь же состоит из
действия. Весь вопрос в том, чтобы выбрать правильное
действие и не ошибиться. Не ошибиться — значит действовать по
призванию.

— Совсем ты стал взрослым. Мужчина! — сказала бабушка
с гордостью и печалью.— А ты уверен, что выбрал правильное
действие?

— Представь, совсем не уверен. У меня какое-то смутное
чувство, что я вот-вот найду... Что я близок к какому-то жизненно
важному для меня открытию. Но, может, это ложное ощущение?
Может, оно будет меня преследовать всю жизнь? Есть счастливые
люди, у которых призвание проявляется еще в детстве. Мне нра-
вится научная работа, но мне как-то все равно — буду ли я лабо-
рантом или доктором наук.

— У тебя совсем отсутствует честолюбие? — удивилась
бабушка.

— Наверное, отсутствует. Но ведь не у всех ученых является
двигателем честолюбие, это лишь у плохих. Настоящих ученых
побуждает работать ненасытный научный интерес. А меня почему-
то больше всего интересуют сами люди. Из всех тайн мироздания
самое интересное и непостижимое — это человек.

Бабушка с интересом посмотрела на меня.

— Ты любишь людей? — спросила она.

— Очень. Независимо от их профессии и взглядов. Не всех,
конечно. Я ненавижу таких, как этот Гусь или дядя Марка.
226
Вечером в субботу неожиданно пришли Ангелина Ефимовна
с мужем. Она только что вернулась из командировки во Францию,
узнала, что я здесь, и тотчас, не отдохнув, примчалась к нам.
Она то сжимала меня в объятиях, то принималась охать: «От тебя
остались кожа да кости. Эт-то ужасно! Не-г-годяи!» Селивер-
стов, милый, добрый Селиверстов, стоял рядом и сокрушенно
рассматривал меня близорукими глазами.

Бабушка взволнованно накрывала на стол в бывшей маминой
комнате. Шутка ли, сама академик Кучеринер пожаловала в гости.
Ох, хорошо, что Лили нет дома, она бы еще, чего доброго,
надерзила.

Но Лили нет и не будет больше в этом доме (Черкасов-то не
умеет прощать!). Потому и пришла Ангелина Ефимовна.

Я рвался рассказать ей скорее об обсерватории, но Ангелина
Ефимовна от нетерпения все время меня перебивала. Я знал это
за ней. Папа называл это ее свойство психологическим пара-
доксом. Наскоро выпив чаю и съев коржик, Ангелина Ефимовна
подперла подбородок рукой и скомандовала:

— Говори!

Я рассказал все подробно, как рассказывал бабушке, только
перенес акцент со своей истории на взаимоотношения коллектива
и директора обсерватории. Ангелина Ефимовна не перебивала,
если не считать невольных реплик вроде: «Ну, знаете!», «Эт-то
ужасно!», «Ух ты!», «Нег-г-годяи!», «Идиоты!».

Глаза ее так грозно сверкали, что бабушка с непривычки
оробела. Даже Селиверстов струхнул. Он вообще явно побаивался
своей грозной супруги. Я рассказывал часа два, пока не закашлял-
ся. Кровь горлом больше не шла (дома и стены лечат!), но я
покрылся весь потом и стал задыхаться. Все же я выложил все,
несмотря на страдания бабушки.

— Совсем захекался,— бормотала она.

— Так... Стоило мне уехать... Зач-чем я на это согласилась?
Если бы я не уехала, ничего бы не случилось с тобой (интересно,
как бы она удержала Гуся?) и сотрудники работали бы спокойно.
Никто бы не терзал им нервы.

— Ангелина Ефимовна, с вами согласовывали назначение
Казакова?

— Черта с два! Меня поставили перед совершившимся фак-
том. Я бы н и к о г д а не допустила Казакова в нашу обсерва-
торию!

— Из-за истории с Абакумовым?

— Не только. Ты знаешь, почему он ушел из института, где
работал?

— Почему?

— В своей работе он столкнулся с новыми неизвестными
фактами. Эти факты целиком опровергали теорию его научного
руководителя академика Б.

— Того самого, что вы теперь заменили?
— Да. После этого случая он предпочел уйти в отставку.
Но ты слушай... Женя, вместо того чтобы заявить об этих новых
фактах, скрыл их. То есть пошел на прямой подлог.

— Но для чего, не понимаю.

Я страшно разволновался, и бабушка накапала мне
пустырника. Я залпом выпил, чтобы отвязаться.

— Заявив об этих новых фактах, он тем самым выступил
бы против своего руководителя. А за ним был авторитет двух
веков.

— Аристотелю виднее?

— Вот именно.

А какие это были факты?

— Ты не поймешь. Кончай скорее институт.

— Ну, как-нибудь попроще. Тетя Геля!

— Попроще... Ну, теория до сих пор связывала проис-
хождение пород и руд с магмой — огневым расплавом, про-
рвавшимся из неведомых глубин. Летом прошлого года Женю
командировали в один из районов Урала: его научному руко-
водителю нужно было кое-что уточнить для одной важной
статьи, а сам он давно уже никуда не ездил. Он только что
выпустил монографию, результат многолетнего труда, в которой
доказывалось, что этот район — классическая зона сплошного
развития крупнозернистых гранитов. Ну вот, а Женя, к своему
удивлению и ужасу, не увидел в этом районе сплошного раз-
вития гранита. Выходы крупнозернистых гранитов — это только
жильные тела, рассекающие измененные немагматические (оса-
дочные) породы. Контраст того, что утверждалось в книге поч-
тенного метра, с тем, что узрел Казаков, был настолько велик,
что наш Женечка опешил. Перед ним раскрылись новые го-
ризонты. Ему удалось выявить новые законы поисков полезных
ископаемых, в частности слюды. Не знаю, что он там пережил
и передумал, как мог решиться на такое, но он не стал опро-
вергать своего учителя.

— Лжеучителя! — глубокомысленно поправил я.

— Никогда не ожидал от него...— смущенно пробормотал
Селиверстов.

— Так он предал науку, так он предал истину! — резко
сказала Ангелина Ефимовна.— Но с ним был вместе один ас-
пирант. Он и разоблачил беспринципность Жени и невежество
его учителя. Скандал был ужасный. Женечка позвонил мне
среди ночи. Состояние у него такое, хоть стреляйся. Я пригла-
сила его приехать немедленно. В четыре часа ночи мы пили
чай и обсуждали выход из создавшегося положения. Я, конечно,
задала ему хорошую головомойку, посоветовала ехать на плато:
северный ветер продует ему мозги.

— Так это вы его послали?

— Не директором же, черт возьми! Он поблагодарил меня
за совет. Я даже не ожидала, что он им воспользуется. А
назавтра он, оказывается, предпринял меры, чтобы его послали
на плато директором. А поскольку Герасимова не имела ни
научной степени (когда она наконец защитит кандидатскую?),
ни Жениного нахальства, то его назначили директором. Я узнала,
когда назначение было одобрено и утверждено. Вот каким стал
наш Женя. Откуда у него это? — Ангелина Ефимовна грустно
задумалась.— Что же ты думаешь делать? — переменила она
тему.— Учиться?

— Да. Заочно.

— Почему заочно?

— Я ведь не увольнялся из обсерватории. У меня пока
инвалидность. Подлечусь. Поступлю летом в университет на
заочное отделение — если удастся, конечно. И вернусь на плато
работать и учиться.

— С одной четвертью легкого? Тяжело тебе будет, Ни-
колай...

— Конечно, тяжело. Думаете, в Москве легче? Я все время
задыхаюсь.

— Тебе бы на юг...— вздохнула бабушка.— Хочешь, и я с
тобой поеду?

— Что я буду делать на юге? Томиться?

Ангелина Ефимовна пытливо посмотрела на меня.

— Нельзя допускать, чтобы пропал год. Ты ведь окончил
школу с золотой медалью?

— Да. А что?

— Я тебе позвоню на днях... Пока об этом ни слова. Я
немножко суеверна.

«Немножко»! Ангелина Ефимовна была очень суеверна.
Верила в сны, телепатию, приметы. Когда разбила нечаянно
зеркало, несколько дней ходила мрачнее осенней вьюги.

Мы еще долго разговаривали.

Уезжая, Ангелина Ефимовна поцеловала меня и спросила
тихонько:

— Ты все знаешь?

— Да. Бабушка мне рассказывала.

— Бедный Николай! Вторично сделать ту же самую ошибку.
Не понимаю. Ему очень хочется тебя видеть.

— Я ведь... пока не выхожу. Врач велел лежать.

— На такси... Если получше укутаться.

— Я не могу пока их видеть вместе. Мне обидно за отца.
Я все равно люблю, как отца, лишь... Черкасова. Я не могу
любить этого Успенского. У меня не укладывается, что мой
отец — он.

— Понятно, все понятно. Эт-то ужасно! Но пожалей и его.
О, мерзавка! Прости. А что, если вам встретиться у него на
работе?

— Хорошо, как хотите.

— Ну, прощай. Я тогда позвоню.
Глава четырнадцатая

«Я ЕГО ЛЮБЛЮ»

«Вся наша жизнь полосатая!» — всегда говорила Ангелина
Ефимовна, подразумевая чередующиеся полосы удачи и неве-
зения.

Мне суждено было пережить еще один сокрушающий удар —
самый тяжелый и опустошительный, после которого наступило
устойчивое равновесие однообразных удач, и я должен был
учиться жить, как и все люди, как будто ничего не произошло.

Накануне вечером позвонила Ангелина Ефимовна:

— Коля! Завтра к двум часам иди прямо к ректору уни-
верситета (она растолковала, куда и как мне пройти). Скажешь,
хочу продолжать дело отца. Как я и думала, уже есть отсев
учащихся. Тебе установят срок сдачи экзаменов за предметы,
которые ты пропустил. Ректор тебя ждет.

— Как же... откуда он меня знает?

— Ему о тебе писала Валя. Много рассказывала я, твой
отец. Он тебя знает. Ректор, профессор Герасимов, отец Вали.

— Биофизик?

- Да.

— А-а... Вот почему Валя так настойчиво просила меня
навестить ее отца. Марк писал... Мы думали, что однофамилец.

— Нет, это ее отец. Славный человечище!..

В 11 часов утра, тщательно выбритый, в новом сером костю-
ме, белой рубашке, демисезонном пальто и кепке, я весело
спускался по лестнице. Было четвертое апреля. За немытыми
стеклами сверкало солнце, во дворе звонко кричали и смеялись
ребятишки.

Почтовый ящик был полон, я открыл его. Мне было три
письма! Газеты я положил обратно, не хотелось возвращаться
назад.

Письма были от Лизы, Марка и этого чудака Сергея. Я
решил их прочесть в ближайшем сквере.

Еле сдерживая радость (мне хотелось пройтись колесом),
я вышел из нашего Старосадского переулка, спустился по улице
Богдана Хмельницкого и, выйдя в скверик, сел неподалеку от
памятника гренадерам. От буйного весеннего воздуха у меня
слегка кружилась голова.

Пока я надрывал осторожно конверт, Лиза была рядом.
На ней было узкое черное платье с круглым воротником, откры-
вающим высокую шею. Черные глаза смотрели на меня доверчи-
во и вопрошающе.

«Ты будешь моей женой?»

«Буду».

Чего же я боюсь? Почему держу письмо в руках, пытаясь
угадать, ч т о в нем.
«Дорогой Коленька!

Прости меня, что я дважды предала тебя... Если можешь
простить. Я ничего не могла поделать. Вчера я стала женой
Казакова. Мы ходили в Черкасское и там зарегистрировали
в загсе наш брак. С нами пошли Ведерников и Бирюков.
Никакой свадьбы не праздновали. Женя говорит, что это
наше личное дело. К тому же он знает, что его в обсервато-
рии не любят. Просто, когда вернулись на плато, выпили
вчетвером по бокалу шампанского.

Папа нарочно ушел на охоту, на целых три дня. Он тебя
любит, как родного сына, и мечтал, что мы поженимся.

Я тоже тебя люблю, как родного брата. Но Женя мне
дороже отца, матери, дороже тебя, дороже всех на свете. Я
ему очень нужна... Не только как жена, но и как друг, потому
что у него совсем нет друзей и он очень одинок. Никому я так
не нужна, как ему. У тебя любящие родители, бабушка, такой
друг, как Марк, и не только Марк — тебя же все так любят,
поголовно все. Даже Ведерников и Бирюков, которых мы пригла-
сили на церемонию, были подавлены и огорчались за тебя.
Даже Сергей. Марк теперь на меня смотреть не хочет.

А Женю, кроме меня, никто не любит. А ведь он непло-
хой человек. Я помогу ему стать другим, таким, как ты, ду-
шевно щедрым. Вряд ли Женя сумеет сделать меня счастли-
вой, как сумел бы ты, но я его люблю и не могу без него
жить.

Мне очень горько, что муж мой ненавидит моего отца, но Женю
тоже можно понять. Он мне все рассказал. Боюсь, что они
никогда не примирятся — Женя и отец.

Прощай, Николай. Не держи против меня обиды. Ты еще
встретишь хорошую девушку — лучше меня. Я ей немного зави-
дую.

Лиза Абакумова».

Я медленно вложил письмо в конверт. Ну, вот и все. Потом
встал и пошел. Ходил я долго, даже не помню где. Да это
и не важно... Опять сидел, согнувшись, на скамейке в каком-то
пустынном сквере.

Значит, это было прощание навсегда. «Ты будешь моей же-
ной?» — «Буду». Вот и все. Я потерял Лизу. Навсегда. Надо
приучаться жить, не думая о ней. Но разве это возможно? Как
вообще жить?

Я закрыл глаза. И река текла надо мною. Я замер, согнувшись
на самом дне. Даже когда Гусь бил меня, мне не было так
больно. Три часа протекли надо мною. Неужели только три
часа? Я стал старше лет на десять.

Я вышел на какую-то улицу. Мимо проехало такси с зе-
леным. огоньком. Я выбежал на дорогу и замахал руками,
шофер остановил машину. Теперь не особенно опоздаю в уни-
верситет.

Минут через двадцать я входил в приемную. Ректора ждать
пришлось недолго. Секретарша пригласила меня. Я вошел в ог-
ромный кабинет. Профессор Герасимов, улыбаясь, шел мне
навстречу. Но улыбка быстро сошла с его полного, румяного
лица.

— Тебе плохо? — спросил он с тревогой, кладя руку мне
на плечо.— Или... что-нибудь случилось?

— Да. Случилось...

Он потащил меня к дивану и почти силой заставил сесть,
потому что я зачем-то упирался. И сам сел рядом.

— Ну, выкладывай, Николай, что случилось. Ведь мы с твоим
отцом друзья...

— С которым? — вырвалось у меня, прежде чем я понял,
что это черт знает что. Но ведь это был профессор Гера-
симов. Он и глазом не моргнул.

— С обоими,— сказал он просто,— оба хорошие ребята.
Можешь гордиться тем и другим. Тебе повезло, парень. Бывают
отцы, которые позор не только для сына, но и для общества.
Я бы на твоем месте с ним повидался.

— Вам Ангелина Ефимовна все рассказала?

— Она мой друг со школьной скамьи. Ну, так что случи-
лось?

Я молчал. Язык не поворачивался. Но так как он смотрел на
меня с нетерпением, я молча отдал ему Лизино письмо.

— Черт возьми! — воскликнул он с яростным сочувствием,
возвращая мне письмо.— Думаю, что эта девушка совершила
самую большую ошибку в своей жизни. Казакова я немного
знаю. Это талантливый ученый, но жизнь он начал с ложных
предпосылок: что зло непобедимо и только с ним надо счи-
таться. Жаль и Абакумова...

— Вы про него знаете?

— Валя мне все рассказывает. Но я уже давно ее не видел.
Вот приедет защищать кандидатскую, тогда наговоримся. Но
она что-то не торопится.

Он посмотрел на часы.

— Ну, мы с тобой еще как-нибудь потолкуем. Сейчас тебе,
брат, не до разговоров. Я ведь сам когда-то терял любимую.
Все понимаю... Кстати, этого Гуся еще не поймали? (И это
успела ему рассказать Ангелина Ефимовна.)

— Нет. Скрылся где-то в тайге.

— Ну, а как сейчас со здоровьем? Учиться сможешь?

— Конечно. Доктор сказал, что легкое потом регенерирует.
Будет, как прежде. Лет через пять.

— Так...

— Я хочу учиться на заочном. В августе мне возвращаться
на плато. Я бы успел догнать. У меня хорошая память.
Герасимов долго смотрел на меня.

— Когда я читал это письмо...— сказал он,— то подумал, что
ты больше никогда не вернешься на плато.

— Почему же? Из-за Казакова? Из-за Гуся? Но ведь пЛато...
работа на нем... не зависит.

— Я понимаю. Ничего я не понимаю! Зачем тебе надо именно
на это плато?

— Не знаю, как объяснить... Но я непременно должен
вернуться на плато! Я же не побежден. Человека нельзя по-
бедить, пока он с а м не признает себя побежденным. И вообще,
я же не увольнялся. Просто отпуск по болезни.

— Гм, почему бы тебе не поступить на дневное отделение?
Это можно сделать. У тебя золотая медаль. Стаж работы на
Севере... Студенческие годы вспоминаешь всю жизнь как самые
счастливые. Я студентом голодал, стипендии не хватало. Помо-
гать мне было некому. Подрабатывал на вокзале: грузил то-
варные вагоны. И все же какие светлые и радостные воспо-
минания... Ты работать и учиться заочно с одним легким
не сможешь, просто физически. Да еще где-то за Чукоткой...
Поступай на дневной. Закончишь университет и поедешь на плато!

Я задумался. Здоровье теперь было у меня самым уязви-
мым местом. Приехать на плато и свалиться, чтобы кто-то делал
за тебя твою работу? Ухаживал ночами, как Марк? Но почему
я должен непременно болеть? Ведь у меня пошло на поправку.

— Ты кем, собственно, хочешь быть? Интересует ли тебя
наука?

— Меня интересует наша Земля,— сказал я негромко.—
Не знаю только, выйдет ли из меня ученый... я бы хотел посту-
пить на физический факультет. По специальности геофизика.
Жаль, что нет такого заочного. Не знаю, как мне быть.

Герасимов усмехнулся, потрепал меня по плечу и перешел
к письменному столу. Я последовал за ним. Он положил передо
мной лист бумаги. Глаза его лукаво блестели.

— Пиши заявление на философский. Без философии, брат,
теперь далеко не уедешь, будь то геофизика, или география,
или хоть генетика...

Герасимов понял, что я еще не выбрал. Совет его был мудр,
ио я наотрез отказался.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Буду летом сдавать на астрономическое отделение.
Вернувшись домой, я молча обнял бабушку.

— Приняли?

— Да. Буду летом поступать.

Бабушка вздохнула.

— Чего же ты вздыхаешь? Буду сдавать, как все люди.
Вместе с Марком. На астрономическое отделение.

От удивления у нее мгновенно высохли слезы.

— Почему на астрономическое? А географическое? Я про-
молчал. Силы мои были на исходе. Хоть бы не пошла горлом
кровь.

— Ну и ну! — только и сказала бабушка. Она тревожно
рассматривала меня.

— У тебя совсем плохой вид... Поешь — и в постель. Тебе
рано было выходить из дому.

Я не возражал. Меня буквально качало от слабости. К
своему удивлению, я съел обед. Затем послушно выпил лекарство
и лег. Бабушка осторожно прикрыла дверь. Я не смог ей сказать
о замужестве Лизы. Ректору университета мог, а ей нет. Она
бы начала меня жалеть, и я бы, чего доброго, заплакал!

Я лежал один и думал о Лизе. А ей не легко! Пожалуй,
с Казаковым ей будет одиноко и холодно. Такой человек. Ни
света от него, ни тепла. И опять горе осилило меня. Словно
я ее похоронил. Нет больше моей Лизы. Есть жена геофизика
Евгения Казакова.

Бабушка постучала и вошла. Села возле меня, не зажигая
света.

— Что случилось, Кузнечик? — так она спрашивала меня
в детстве, когда в школе были неприятности и я хотел скрыть,
но она всегда знала. Всегда. И я ей рассказывал в темноте.
Рассказал и теперь.

— Дурочка, какая дурочка! — сказала она о Лизе.— Ух, не-
годяй! — о Казакове.

— Не то, бабушка,— возразил я.— Он ведь ее действительно
любит. Иначе бы никогда не женился на дочери Абакумова.
Алексея-то Харитоновича он ненавидит.

Я дал ей прочесть Лизино письмо, после чего спрятал его
подальше, чтобы не попадалось под руку. Уничтожить его я был
не в состоянии, перечитывать больше не мог.

Письма Марка и Сергея мы прочли вместе. Оба мне от
души сочувствовали, а Сергей даже спрашивал: «Не избить ли
начальника? Только намекни, и мы его поучим...»

-— Может, пусть, это самое... поучат? — несказанно изумила
меня бабушка и, махнув рукой, стремительно ушла на кухню.

В ближайшие дни я засел за учебу. Погода установилась
мокрая, промозглая, дул пронизывающий ветер, на улицу я не
мог и носа высунуть. И горе меня подтачивало. Вместо того чтоб
уменьшиться, оно угнетало меня все сильнее. В занятиях было
единственное спасение.-

Я вставал в пять утра. Тихонечко, чтобы не разбудить
бабушку, пил холодный, очень вкусный кофе, съедал яйцо, кусок
пирога и садился заниматься.

За окном брезжил рассвет, настольная лампа бросала на
бумагу круг, а я исписывал целые страницы формулами или
решением примеров. Математика мне всегда нравилась, но ни-
когда не казалась такой захватывающе интересной, не давала
столь глубокого духовного наслаждения.
С небольшими перерывами для еды и отдыха я занимался
до девяти вечера. Бабушка приходила в ужас и пичкала меня
лекарствами и витаминами. Варила шиповник...

...На склоне плато растут густые заросли шиповника. Когда
он цветет, запах его доносится до обсерватории. У Лизы тогда
бывают исцарапаны руки. Она рвет его большими охапками
и ставит в воду в глиняных кувшинах и стеклянных банках.
А на щеках ее розовеет румянец, как на цветах шиповника.
И волосы пахнут шиповником.

Боясь, что ей слишком тяжело далась эта «измена», как
она называла свое замужество, я пошел на почту и дал ей
телеграмму. Поздравил с замужеством и пожелал счастья.

Я действительно желаю ей счастья. Разве мне будет легче,
если и она будет несчастна?

Глава пятнадцатая

ЦЫГАНКА-МОЛДАВАНКА

Шел веселый месяц май, когда я наконец отправился
навестить сестру Сергея Авессаломова. Я уже выполнил все
поручения друзей — был у тетки Марка и у Нины Щегловой,
которая мне очень понравилась. Отнес им подарки от Марка.

В городок Л. я приехал утром и тут же отправился искать
детдом. Городок был маленький — больше дома в три окошечка,
кое-где двухэтажные. Со всех сторон подступал лес.

На улицах пахнет хвоей, молодой листвой. Во дворах и
палисадниках перед окнами цвела сирень. Детдом находился
неподалеку от вокзала — здесь все было неподалеку,— и я скоро
уже входил в огромный двор, держа в руке авоську с подарка-
ми. Двор был полон детей. Я прошел в дом. В коридоре около одной
из дверей толпились ребята. Из-за двери доносился крик девочки
и стук.

Едва я остановился, как ребята окружили меня, разгляды-
вая во все глаза.

— Что там творится? — полюбопытствовал я.

Ребята наперебой стали разъяснять:

— Танька-цыганка.

— Цыганка-молдаванка!

— В лесу ночевала! Костер разводила!

— Она не боится в лесу.

— Как же фамилия... этой Тани? — спросил я, чувствуя
недоброе.

— Авессаломов^,— угрюмо ответил мне паренек постарше.—
А вам кого? — спросил он.

Мгновенно наступила самая полная тишина, которую еще
выразительнее подчеркивали крик девочки и мерные удары о
дверь. В ребячьих глазах зажглась такая жгучая надежда, что
мне стало не по себе.

— Вы, может... чей отец?

— Брат? — спросил тот, что постарше.

— Мне Таню Авессаломову,— сказал я,— ее брат поручил...

— Брат Тани! — закричали ребята. Надежда в глазах
угасла — словно свет выключили, а потом зажгли другой, мень-
шего накала: «К Таньке брат!»

Я хотел объяснить, но меня уже не слушали. Самые быст-
рые уже информировали Таню —стало тихо.

В это время в коридор вошли три женщины, в которых
я почему-то сразу — чувства у меня, что ли, обострились —
признал повара, воспитательницу и директора детского дома.
Так оно и оказалось.

Положение у меня было в высшей степени глупое. Таня
перестала кричать и разглядывала меня. Я увидел сверкающий
глаз в круглом отверстии, явно выдолбленном для удобства.

— Подожди, Танюша,— сказал я,— сейчас попробую достать
ключ.

Осторожно раздвинув липнувших ко мне детей, я направился
к директору.

Шесть глаз смотрели на меня настороженно.

Я представился:

— Николай Черкасов — студент. Приехал по поручению
Сергея Авессаломова узнать, как живет его сестренка. Таня
Авессаломова.

На меня посмотрели еще подозрительнее.

— Сергея Авессаломова? Он ведь... в колонии. Вы что, из
колонии?

— Я из Москвы. Но вы ошибаетесь... Авессаломов теперь
работает в Арктике, в обсерватории, где и я работал. Меня про-
сили узнать... Но я уже вижу... девочке здесь плохо.

Три пары глаз вознеслись к небу.

— Понятно,— произнесла директор.— Меня зовут Пелагея
Спиридоновна. Пройдемте ко мне в кабинет.

Я последовал за ней. Ребята напряженно смотрели нам вслед.

— Трудный ребенок! — начала Пелагея Спиридоновна, едва
села за свой стол.— Плохо влияет на ребят. Мы с ней за-
мучились. Школьный врач всегда за нее... И учителя за нее...
Но за ней нужен специальный присмотр, а у нас на одного воспи-
тателя... Брат не собирается, конечно, ее забрать?

— Вряд ли... Он в Заполярье.

— Понятно. Сегодня Таня наказана за то, что вчера после
ужина убежала в лес и там ночевала. И не боится! Утром
сама пришла. Конечно, пришлось наказать. До чего необузданна.
Вообще со странностями. Когда родители умерли, она жила у
старой тетки, травницы. Ну, лечила травами, вроде знахарки,
что ли. Так эта Таня, едва научилась держаться на ногах,
бродила по всем окрестностям, ночевала где придется. Тогда
старушка искала ее, как заблудившегося теленка по полям и
в лесу. Не найдет, особо не волновалась: «Наверное, уснула
где-нибудь». Общественность устроила Таню в детский сад. Но
она ни за что не хотела туда ходить. А тетка не заставляла:
«Раз, говорит, человек не хочет!» Вы представляете: «Ч е л о-
в е к!» А ей было три года. Когда тетка умерла, Авессаломову
определили к нам. Уже четыре года здесь. У нас много трудных
детей, но такой нет!

Я весь покрылся потом. В кабинете было душно, окна с
двойными рамами, обе рамы плотно закрыты да еще задернуты
гардинами.

Пелагее Спиридоновне было лет под шестьдесят. Выдающиеся
скулы, лоб без единой морщинки, голубые глаза, тонкие губы,
льняные волосы прилизаны волосок к волоску. Ее приземистую
фигуру туго, словно мундир, обтягивал коричневый шерстяной
костюм.

Эта женщина сразу внушила мне неприязнь, но я постарался —
ради Тани —сдержать себя.

— Я из Москвы, на день,— начал я вежливо,— очень прошу
отпустить со мной девочку до вечера.

Белесые брови взлетели вверх.

— Не полагается, у нас есть комната для свиданий.

— Я вас очень прошу! Мы погуляем с ней, я попробую на
нее воздействовать. А в комнате для свиданий она не будет
разговаривать.

— А-а,— директор детдома задумчиво посмотрела на меня,
что-то соображая,— А вы, собственно, кто такой? Кто ваш отец?

Впервые в жизни я привел все звания отца. Они произвели
впечатление, как и то, что он работал в Антарктиде.

— Академик Черкасов, ну как же, слышала, слышала! Кто
же его не знает. О нем по радио говорили и в газетах пишут.
Хорошо, я разрешаю забрать ее до вечера. Хотите вначале
детдом осмотреть?

— Спасибо. Лучше потом.

Таня оказалась худенькой, некрасивой девочкой с глубоко
посаженными яркими серыми глазами, курчавая, как негрите-
нок. На ней неуклюже топорщилось новое с иголочки платье.
Платье было ей и длинно и широко.

Таня бросила враждебный взгляд на Пелагею Спиридоновну
и пристально уставилась на меня. Нас отпустили с соответствую-
щими наставлениями.

Мы вышли в коридор, где меня поджидала молоденькая
воспитательница. Несколько смушаясь, я передал Тане подарки.

— Это мне? — спросила она.

— Тебе!
— Идемте в спальню,— сказала воспитательница.— Таня рас-
смотрит подарки, положит их на место, и пойдете гулять.

В спальне человек на двадцать была ослепительная чистота,
одеяла свернуты конвертиком, без единой морщинки.

Таня неловко развязала игрушки. Они ее поразили. Но ей было
не до игрушек. Ее интересовал я. Она отдала свертки воспита-
тельнице и взяла меня за руку.

— Пойдем,— шепнула она,— а то еще раздумают и не пустят.

— Куда же мы пойдем? — спросил я Таню.— Может, сначала
поедим... Я еще не завтракал.

Мы поели в кафе, где, к моему удивлению, очень вкусно нас
покормили.

Выйдя из кафе, мы взяли по порции мороженого и направились
в лес. Вела Таня. Только в лесу она чувствовала себя как дома.

Утро было свежее, росистое. Но роса уже испарялась, и листва
словно дымилась. Мы шли песчаной дорогой.

— Разве ты мой брат? — спросила Таня.

Я объяснил ей, кто я, и где ее брат, и почему он не мог ее навес-
тить.

— Если бы хотел, то мог,— резонно возразила девочка.— Ты
же вот приехал! А как тебя звать?

— Коля.

— Дядя Коля?..

— Ну, пусть дядя...

— Дядя Коля, а у тебя есть сестра?

Я сказал, что у меня нет ни сестры, ни брата.

— Это плохо, когда нет ни сестры, ни брата. А мама и папа
хоть есть?

— Есть, но мы сейчас вдвоем с бабушкой.

Я рассказал ей о нашей семье, об отце, о себе. Таня явно при-
сматривалась ко мне. Кажется, я ей нравился все больше.

— Держи меня за руку крепче, совсем крепко,— сказала она и
прерывисто вздохнула.

— Ты в каком классе, Таня?

— Перешла в третий. У меня одни пятерки.

Я даже приостановился.

— Таня! Это правда?

— Правда. Спроси учительницу.

Я уже чувствовал, что не смогу уехать вечером. Я должен был
сходить в школу.

— Ты любишь лес?

— Я убегу когда-нибудь совсем. Пойду и пойду в лес все даль-
ше и зайду так далеко, что и дороги назад не найду.

— Таня... Тебе плохо в детдоме?

Таня остановилась и посмотрела на меня. Глаза ее потемнели
и расширились.

— Худо.

— Кормят вас хорошо? Досыта ешь?
— Досыта. Мне это не важно, я не обжора.

Я окончательно расстроился.

— А ты не можешь сказать, чем именно плохо?

Таня загрустила.

— Не знаю, как сказать. Я терпела, терпела, из терпения вы-
шла: хочется убежать. В лес одну не пускают. Я хочу домой...
Я могла бы в лесу жить. Построила бы домик и жила.

В лесу Таня чувствовала себя хозяйкой. Она показывала мне
птичьи гнезда, словно водила по своим владениям.

А в лесу было действительно чудесно. Такой спокойный зеленый
край. Серебристые березы, высокие сосны с медно-красными сучья-
ми, кустарники и травы. Под ольхой и березой листья земляники.
Стоит пройти дождю, как полезут из-под земли белые грибы. По
береговым крутоярам какой-то узкой извилистой речушки кача-
лись от ветра верхушки крепких осокорей. Речушку, оказывается,
звали Лесовкой. Холодными рассветами над ней, наверно, плывут
туманы. Солнце взойдет — они растают, и тогда весь долгий лет-
ний день чистое небо, прозрачный воздух, запах цветущих лугов
и леса. Закукует кукушка, ей отвечает эхо. И можно купаться
с утра до ночи.

Мы поднялись на просторное плато — наивысшую точку мест-
ности. Отсюда был такой вид на лесные дали, что у меня дух захва-
тило. Мы с Танюшкой долго стояли молча, очарованные этой тор-
жественной красотой. Ветер качал кустарники и травы.

Потом Таня повела меня показывать родник. Он пробивался
из земли в густо заросшем осинником и кленом овраге и был так
засыпан прошлогодними палыми листьми, что его не было видно, и
только по тому, как шевелились сухие листья, будто под ними жи-
вой зверек, можно было догадаться, что родился ручей. Малень-
кий, забитый и свободолюбивый, он тек, куда мог. Впервые после
Лизиного письма мне стало хорошо на душе. Мы расчистили рука-
ми родник и напились его ледяной, удивительно вкусной воды. По-
том опять вышли на дорогу.

Таня села на землю у придорожной канавки, заросшей василь-
ками и подорожниками, и запела странную песню, которую я ни-
когда не слышал:

Матвей Барков

Загонял волков
На боярский двор.
Там бояре живут,
Красны шапочки шьют...

У нее был безукоризненный слух и свежий, чистый голосок.
— Откуда ты знаешь эту песню? — спросил я заинтересованно.
— А я всегда ее знала,— подумав, ответила Таня.— Хочешь,
еще спою?

— Хочу.

Таня улыбнулась мне. Теперь ее лицо было совсем детским, ис-
чезли напряженность и упрямство.
Вот что она мне спела, совсем не детское:

Ой да ты, калинушка, лазоревый цвет!

Ой да ты не стой, не стой на горе крутой.

Тебя ветер бьет, тебя дождь сечет.

Ты зачем рано взошла, зачем выросла?

Ой да ты, калинушка, зачем расцвела?

У меня мурашки поползли по спине, до того у нее получилось
правдиво. Какая артистичность!..

Таня внимательно посмотрела на меня. Личико ее просияло.
Она была довольна произведенным впечатлением:

— Хочешь, я спляшу? Только ты пой.

— Что ж петь?

— Вот так...

Девочка напела мне мотив. Кажется, я уже слышал его где-то,
и это называлось «цыганочка». Пришлось петь. Да еще хлопать в
ладоши. Теперь я понял, почему ее прозвали «цыганкой-молдаван-
кой» — не только за ее бродяжьи наклонности. Она еще не пусти-
лась в пляс, с места не сдвинулась, а в ней уже все ходило ходуном.
А потом она словно оторвалась от земли, руки раскинула — и по-
шло. Таня плясала, пока не выбилась из сил, тогда со смехом пова-
лилась на землю. Теперь она уже не казалась некрасивой.

Она сказала:

— У Пелагеи Спиридоновны есть Полкан. Злой-презлой. Она
держит его на цепи.

— Мы уговорились о ней не говорить.

— Правда, уговорились. Ну, пойдем к дятлу в гости.

Пошли к дятлу.

— Ты не боишься ходить одна в лес? — спросил я.

Таня серьезно покачала головой.

— У меня там подруги. Я не одна. Я им хлеба ношу или зерны-
шек. Со мною некоторые звери разговаривают, когда я одна, а при
людях молчат.

Вот фантазерка! Мы ходили по лесу до самого вечера. К ужину
я отвел ее в детдом. Прощаясь, Таня даже побледнела.

— Ты больше не приедешь?

— Я же сказал тебе, что пока не уезжаю. Завтра утром я пой-
ду к твоей учительнице. К тебе зайду, но с утра не жди...

Таня вдруг заплакала.

— Ты не уедешь, дядя Коля, ты еще зайдешь?

— Обязательно зайду. Не плачь.

Простившись с девочкой, я пошел устраиваться в гостиницу.
Номер был хороший — двухместный. Кто-то расположился на кро-
вати возле окна. Рядом на стуле лежали покупки.

Я умылся, лег на свою кровать, отдохнул минут двадцать и сно-
ва вскочил. Мысль о Тане не выходила у меня из головы.

Выйдя на улицу, я зашагал к школе. Таня показывала мне ее,
когда мы проходили мимо. Мне повезло: в школе шел педсовет.
В коридоре я поймал кого-то из учеников и попросил вызвать из
учительской Светлану Викторовну.

Таниной учительнице на вид лет двадцать. Таню она учила два
года. Она больше походила на чемпионку спорта, чем на учитель-
ницу младших классов в глухом лесном городке: фигура и выправ-
ка спортсменки.

Я представился и попросил уделить мне несколько минут для
разговора о Тане Авессаломовой. Я думал, что она попросит меня
обождать, пока кончится педсовет, но она сейчас же повела
меня в пустой класс, где мы сели на парты.

— Какое впечатление произвела на вас Таня? — с живым ин-
тересом спросила учительница.

— Мне кажется, что она своеобразна. У нее очень раз-
вито чувство достоинства... Она чувствует себя в детдоме
неуютно, одиноко,— сказал я.— Разве не так?

— Я понимаю эту девочку,— ответила она просто,— ей
и в другом детдоме будет плохо. Она остро нуждается в ласке,
внимании и домашнем уюте. Есть дети, которые прекрасно
чувствуют себя в интернате, а другие переносят его болезненно.
Авессаломова из числа последних. Вся беда, что у нее нет ни
матери, ни отца. Ее может сделать счастливой только чудо.
Чудо бескорыстной любви к чужому ребенку. Чудес я что-то
не приметила.

На улице я долго стоял в нерешимости, не зная, что
делать дальше. Потом пошел в гостиницу. В ушах у меня
звучали последние слова учительницы. Интересно, способен
ли . я на любовь к чужому ребенку? Она была права, когда
сказала, что Тане нужна семья, домашний уют. Бедная «цы-
ганка-молдаванка». Дали же ей дети прозвище!

Но в Москве Таня будет еще дальше от лугов и леса...
Черт бы подрал Сергея, втравившего меня в эту историю!

Удочерить мне Таню? Отец в девятнадцать лет! Да еще
девочка! Хотя бы мальчишка. Чушь какая-то. Сергею хоть бы
что. Живет себе, и никаких забот о сестренке. Взвалил всю
ответственность на меня. «Узнай, не плохо ли ей?» Ну, узнал.
А дальше что? Ну и дела!

Пока я ворчал про себя, в голове пели строки из чудесной
песенки Новеллы Матвеевой:

Что же с ней, беглянкой, было,
Что же с ней, цыганкой, будет?
Все, что было, позабыла.

Все, что будет, позабудет.

Что же мне делать? Попрощаться с Таней и преспокойно
ехать в Москву, изучать свою математику?

Я плохо спал. Утром пошел в детдом.

Таня понуро ждала меня у ворот. Видно, стояла так с
раннего утра, то всматриваясь в конец улицы — не иду ли,
то опустив кудрявую головенку, теряя надежду. Несколько
ребят стояли поодаль и так же терпеливо наблюдали за ней.
Таня так бросилась ко мне, что у меня защемило сердце.

— Я думала, ты больше не придешь...— сказала она и
всхлипнула.

— Я же сказал, что приду попозднее.

— Но уже давно было попозднее. Идем' скорее за угол,
а то меня позовут. А мне надо сказать тебе очень важное.

— Давай спросим разрешения у воспитательницы.

Таня неохотно повела меня искать воспитательницу. Та
смущенно взглянула на меня:

— Ничего не могу для вас сделать. Пелагея Спиридо-
новна не велела больше отпускать Авессало^ову. У нас есть
для свиданий специальная комната. Можете 1ам побеседовать.

— Где же нам поговорить? — обратился я к воспитатель-
нице.

— Идите в приемную. Таня, проведи товарища Черкасова.

Таня молча пошла впереди меня. Ей так хотелось еще раз
поводить меня по лесу... В приемной — длинной неуютной
комнате — мы сели на диван. Таня была очень возбуждена и
подавлена одновременно. Я ее не узнавал. Какая спокойная
и веселая была она в лесу.

— Дядя Коля,— воскликнула она, едва мы сели,— я всю
ночь не уснула! Я думала. Я больше не могу здесь жить.
Возьмите меня к себе. Я ем совсем мало. И все умею делать.
Не смотрите, что я маленькая! Когда бабушка хворала, я все
делала: и готовила, и стирала, и пол мыла. И сама на базар
ходила. Я буду все, все вам делать. Твоя бабушка будет только
отдыхать. Возьми меня с собой! Пожалуйста, возьми! Я могу
спать на чердаке. Я вам совсем не помешаю, нисколько!

Таня вся тряслась. Серые глаза так потемнели, что казались
черными.

— Может быть, ты хочешь к брату? Я могу ему теле-
графировать. Он приедет за тобой и заберет отсюда,—
нерешительно сказал я. (В конце концов, это его сестра или
не его?)

— Я не хочу к брату,— твердо заявила Таня.— Я хочу к
тебе. Зачем мне такой брат? Никогда даже письма не написал.
Кедровых орешков не прислал, а ведь в Сибири их можно
собирать даром, прямо под деревом. Даже еловой шишки не
прислал. Возьми меня к себе, дядя Коля. Потому что... я все
равно уйду отсюда.

— Ладно, я возьму тебя к нам,— холодея, сказал я.
(С самого начала я предчувствовал почему-то, что этим кончится.)
С одним условием... Дай слово, что никогда не будешь
расстраивать бабушку. Будешь ее слушаться?

Таня так побледнела, что я испугался — не дурно ли ей.
Она молитвенно сложила руки. Губы ее шевелились. Она на
какое-то время онемела. Я молча смотрел на нее, понимая
уже, что никогда не смогу бросить ее, даже если бабушка и
отец будут против. Что ж, тогда заберу ее с собой на плато.
В Черкасском есть школа.

В комнату заглянула та же воспитательница.

— Вам никто не мешает?

Она улыбнулась и хотела идти, но я подошел к ней.

— Я хочу удочерить Таню. Что для этого требуется?

Воспитательница всплеснула руками.

— Но вы так молоды!

— При чем здесь... Впрочем, я ведь живу не один: у меня
отец, бабушка. Есть и мать.

— А они согласятся?

— Думаю, что сумею их убедить.

Воспитательница села рядом с нами.

— Вы не расстраивайтесь,— сказала она почему-то.—
Посоветуйтесь с родителями, с бабушкой. Если они пожелают
взять девочку, то мой вам совет: пусть они ее и удочеряют.
Не осложняйте себе жизнь. Вы женитесь, будут свои дети...

— В ближайшие годы не собираюсь жениться. Так какие
необходимы формальности?

— Ну, ваше заявление в исполком, справка о жилищных
условиях, о здоровье... Что еще... я пойду и напишу вам
на бумажке все, что требуется для удочерения. Хлопот будет
много, предупреждаю...

Она бросила взгляд на замершую Таню и усмехнулась.

— А потом еще больше, я думаю. Таня — человечек
сложный, с ней будет нелегко. Вы берете на себя бо-ольшую
ответственность. У меня сын тоже такой... Дон Кихот. Дали
ему путевку на заводе в дом отдыха, а он отказался в пользу
уборщицы. Хочет жениться на метери-одиночке. Я все глаза
выплакала. Ни о чем другом не могу думать. Зачем нам
чужой ребенок?

Она пошла в канцелярию.

Таня обвила руками мою шею и горячо расцеловала в обе
щеки. Я по-отеческй поцеловал ее в лоб.

Прощаясь с Таней, я велел ей слушаться воспитательницу
и терпеливо ждать моего приезда за ней.

— А долго ждать? — спросила Таня.

— Не знаю. Думаю, что не так долго. Как все будет конче-
но, заберу тебя в Москву.

— А ты не раздумаешь?

— Нет. Разве ты мне не веришь?

— Верю... А если... твоя бабушка не захочет?

•— Постараюсь ее убедить.

— А если не убедишь?

— Что-нибудь придумаем с тобой вместе. Жди спокойно
и верь мне.
На этом мы простились. Всю дорогу до Москвы я думал
о том, что скажу бабушке.

— Ну, рассказывай все по порядку! — потребовала бабушка,
едва мы пообедали.

Я рассказал все по порядку. Гораздо красноречивей, чем
на этих страницах. Бабушка слушала все внимательнее и серьез-
нее, не сводя с меня глаз. Очки ее запотели. Она стала их проти-
рать. Но снова поспешила надеть — ей нужно было видеть мое
лицо.

— Ну же, Коля...— поторопила она, так как я вдруг умолк.
У меня язык не поворачивался.

Я вдруг осознал, какая ответственность ляжет на мои плечи.
И на бабушкины тоже. И что скажет отец? Может, он будет
недоволен? Рассердится? И вообще, когда я уеду на плато —
а я вернусь туда,— на кого останется Таня? Или мне брать
ее в Заполярье?

Я глубоко задумался.

— Ну же...—• Бабушка расталкивала меня за плечо, словно
будила ото сна.— Выкладывай все. Тебе хочется взять эту де-
вочку к нам?

— Совсем не хочется. Но я обещал ей. Просто не мог так
уехать. Что делать? Что скажет отец?

— Дмитрий? Думаю, ему все равно. Он скажет: дело ваше.
Вот если он женится... Но мы с тобой должны исходить из
другого: сможем ли мы воспитать эту девочку? Ты — слишком
молод, я — далеко не молода.

— Бабушка! А может, надо проще смотреть на вещи?
Конечно, мы с тобой не Ушинский, не Макаренко. Но плохому
мы ее не научим. И, самое главное, она будет иметь дом и
семью. Она, бедняжка, так просила... Говорит: «Я на чердаке
могу ночевать».

— Еще новости! — пробормотала бабушка.— Мы отведем
ей твою комнатку.

Я бросился целовать бабушку. До чего же она хорошая
женщина! Молодец!

— Я удочерю Таню! — решил я, успокоившись.

Бабушка усмехнулась.

— Давай уж лучше я. Хлопот будет много. Но что же
делать! Знаешь, когда ты поехал ее навещать, я почему-то
подумала: хоть бы он не привез ее совсем.

— Бабушка! Ты против?

— Нет. Пусть живет у нас кудрявая девочка. Я всегда
жалела, что нет у меня еще и внучки. Как ее прозвали, ты
говорил?

— Цыганка-молдаванка. «Все, что было, позабыла. Все, что
будет, позабудет».
— Пошли утром телеграмму ее брату. Пусть телеграфирует
согласие на удочерение.

Утром я послал телеграмму. Пошел в ЖЭК за справкой
о жилплощади. Запросил отца, он радировал согласие. Написал
от имени бабушки заявление в исполком. Как мы и предпо-
лагали, хлопот оказалось уйма.

Но настал день, когда мы отправились за Таней, новым
членом нашей семьи.

Накануне мы обставили и привели в порядок мою бывшую
комнатку. На окно повесили желтые занавески, кроватку за-
стелили белым покрывалом. На стеллаже разместили мои детские
книги, благо их бабушка сохранила. Подкупили новых. Я спе-
циально ездил по книжным магазинам, и мне удалось достать
книги Гайдара, Носова, Барто, Пришвина. Мне еще предстояло
доставать учебники для третьего класса, определять Таню в
школу. Я решил в свою, где учился. Учителя там были славные,
директор умница и душевный педагог.

Таню пришел провожать на вокзал весь детдом. Воспи-
тательницы ее нежно целовали, ребята угрюмо разглядывали
меня и бабушку, некоторые девочки плакали. А Таня... Она
торопилась сесть в поезд. Боялась, что случится что-нибудь
непредвиденное и ее не пустят с нами.

На бабушку она посматривала исподлобья, испытующе,
еще не зная, как к ней относиться. Таня крепко, изо всей
силы, сжимала мою руку.

Всю дорогу Таня молчала и совсем не казалась счастливой:
недоверчиво встречала она новую жизнь или, быть может,
просто переволновалась. Бабушка выглядела утомленной. Говорил
я один, даже не помню о чем. Потом Таня уснула, прива-
лившись ко мне. Я осторожно уложил ее поудобнее. Таня спала
до самой Москвы. Последнюю ночь перед новой жизнью она
не уснула. Воспитательница сказала мне, что Таня даже в
постели не могла улежать. Вышла во двор и сидела на ла-
вочке.

Мы с бабушкой молча смотрели на спящую девочку.

Я думал о том, что Таню ждет в жизни. Такая упрямая,
непосредственная, гордая, неуступчивая. Трудный ребенок.

Когда мы подъехали к Белорусскому вокзалу, Таня просну-
лась, испуганно огляделась вокруг и, только увидев меня,
облегченно вздохнула. Бабушка усмехнулась и стала надевать
шляпу. Таня повязалась зеленым платочком.

Дома я сразу провел Таню в ее комнату, где на кровати
лежало приготовленное для нее платье, белье, чулки и туфли.

— Вот твоя комнатка. Переодевайся. Может, примешь
сначала ванну?

— Мне все равно,— пробормотала подавленно Таня.
Я внимательно посмотрел на нее. Девочка отвела глаза. Я
понял ее: она была в чужой квартире, почти у незнакомых
людей, к которым сама напросилась. Быть может, сейчас она
вспомнила детдом, где было привычнее и проще, ребят — были
ведь у нее и подружки, которые о ней плакали. И воспитатель-
ниц, которые хорошо относились к ней.

— С дороги лучше помыться,— посоветовал я.— Бери белье
и иди, я сейчас приготовлю тебе ванну.

После ванны, когда мы втроем сидели за столом и пили
чай, Таня все так же подавленно молчала. Движения ее были
скованны. Кажется, ей хотелось плакать. Может, думала, что
еще дальше от леса, чем в детдоме. Может, наша квартира
показалась ей слишком богатой и чистой. Не следовало, по-
жалуй, так убирать к ее приезду. А мы с бабушкой сделали
генеральную уборку. Вызывали полотера, мойщика окон из ком-
бината бытовых услуг.

— Давайте слушать птиц! — предложил я после чая.

Мы втроем быстро убрали со стола и перешли в бабушкину
комнату. Я рассказал Тане о своем друге Марке. Как он
записывал в лесу голоса птиц. Таня оживилась, порозовела.
А когда комнату наполнил щебет ее знакомых, Таня от востор-
га захлопала в ладоши.

— Коростель! — закричала она, сразу узнав монотонный и
жалобный крик коростеля.

Такая маленькая, Таня знала птиц лучше меня. И травы
тоже — все травы в лесу и лугах.

Таня притихла, когда защелкал, запел соловей. Барабанная
дробь дятла перебила соловьиную трель. Мы слушали затаив
дыхание. Тонкая россыпь зяблика, гуденье шмеля, запутавшегося
в паутине. Гвалт синиц, бормотание тетерева, весенний гул леса,
курлыканье журавлей. Шумел молодой бор, задумчиво и упоенно
куковала кукушка. Ревел лось, звал подругу. И все стучал и
стучал дятел...

— У меня тоже есть пластинки с голосами птиц,— сказала
бабушка и достала три пластинки.— Дмитрий купил с собой
в Антарктиду, прослушал, и ему так понравилось, что он еще
купил для меня... И угадал: когда меня берет тоска по природе,
я слушаю, как поют птицы.

Я с интересом рассматривал пластинки. Это были записи
молодого ученого, биофизика Бориса Вепринцева. Еще на плато
я читал чудесный очерк о нем Пескова в «Комсомольской
правде».

— Давайте с месяц поживем в лесу, пока еще не умолкли
птицы! — предложила неожиданно бабушка.

— Но мне надо заниматься! — неуверенно возразил я.

— Возьмешь учебники с собой.

— Идея! А где именно?

После долгих обсуждений мы решили ехать на Ветлугу.
Но прежде чем мы уехали, я впервые встретился с Николаем
Ивановичем Успенским. Не хочется называть его отцом — это
было бы изменой моему настоящему отцу, тому, кто меня
воспитал.

Глава шестнадцатая

ЗВЕЗДНЫЙ БУЛЬВАР, 7

Он сам позвонил мне и предложил встретиться.

— Приходи ко мне,— сказал он.— Нам никто не поме-
шает поговорить по душам. А я давно этого жду.

— Хорошо... Николай Иванович, я приду,— согласился я,—
А как себя чувствует мама?

— Лиля сейчас на гастролях. Она ведь ушла от Гамон-
Гамана. Поступила в другой театр. Я один. Приходи завтра
же. Вечером. Часов в восемь. В семь!

— Ладно.

Бабушке я сказал утром, чтобы не волновать. Как я и
ожидал, она переполошилась. Стала посылать меня в парик-
махерскую: «А то волосы как у битника» — и чтобы я надел
новый костюм и белую нейлоновую сорочку. В такую-то жару!
Я возразил ей резонно, что не в театр собираюсь. Ни в ка-
кую парикмахерскую не пошел, надел серые летние брюки
и поношенную зеленую шведку.

Успенский жил неподалеку от обелиска в честь покори-
телей космоса, на Звездном бульваре, 7. Он отпер сразу, как
я позвонил, и, кажется, хотел обнять меня, но я, войдя в
переднюю, остановился, как истукан, и Николай Иванович не
решился. Мы просто пожали друг другу руки, и я прошел
за ним в кабинет.

Я постоял у раскрытого окна — колотилось сердце — и сел
в кресло. Ноги у меня мгновенно стали ватными, и я, кажет-
ся, охрип. Дело в том — я это понял сразу, как только его
увидел,— что я поразительно похож на него.

Дома всегда твердили, что я в маму, и я так считал.
Теперь я понял почему: чтоб скрыть сходство с Николаем
Ивановичем. Между прочим, они с мамой походили друг на
друга, как брат и сестра.

Неудивительно, что отец — «бешеный географ», «неисто-
вый Дима» — так хотел всегда переделать меня. И все же он
меня любил и такого — до странности похожего на Николая
Ивановича,— любил, как родного сына. И я любил его. И
это сходство мне было ни к чему. Оно было мне неприят-
но. Я заметно расстроился.

Успенский серьезно и внимательно приглядывался ко мне.
Он, конечно, тоже заметил сходство. Я был благодарен ему,
что он не подал даже вида.
— Что хочешь: чаю, вина? — спросил он, стоя посреди
комнаты.

— Спасибо. Я бы выпил стакан воды.

— Газированной?

Мы выпили по стакану воды. Он сел с к ю дивана и
закурил. Предложил нерешительно и мне. Я благоразумно
отказался. Мы помолчали. Он курил, а я' смотрел на него.
Странное ощущение, довольно тягостное, что я это вижу во
сне, овладело мной. Передо мной сидел чужой, незнакомый
человек, и он именно дал мне жизнь. Знать, что он мне
отец, видеть сходство и не чувствовать себя сыном. Никакого
«зова крови». Ни малейшего!

Он заметно волновался. Узкая матовая рука с длинными
тонкими пальцами (я всегда стеснялся своих рук, как у де-
вочки) слегка дрожала. Он явно не знал, с чего начать раз-
говор. Я был в более выгодном положении. У меня был
отец, которого я любил страстно, а у него не было сына,
кроме меня, и, наверно, не будет. Ноги у него были ма-
ленькие для мужчины, наверное, 39-й размер, не больше.
Как и у меня. Среднего роста, худощавый. Костюм, навер-
ное, 50-го, рост 2-й. А у папы был 5-й рост и размер 56-й.
Фу, какая чепуха лезла мне в голову!

Итак, это был худощавый смуглый мужчина, на вид
лет сорока, с узким, очень нервным лицом и какими-то без-
защитными серо-зелеными глазами. Густые каштановые воло-
сы он зачесывал назад, открывая красивый большой лоб.
Николай Иванович казался не то что женственным, но хруп-
ким, слабым. И сейчас, не решаясь начать говорить о глав-
ном, что его интересовало, он мямлил и даже заговорил о
погоде... Приходилось брать инициативу в свои руки, а то
так и будем говорить о погоде, о театре и книжных но-
винках.

— Можно мне задать вам вопрос? — перебил я его.—
А если у вас есть вопросы, то, пожалуйста, спрашивайте.

Лицо его приняло настороженное выражение, словно он
боялся какого-то подвоха.

— Спрашивай,— коротко разрешил он.

— Бабушка мне рассказала о вас все, что знала сама.
Я хочу спросить... как вы могли простить маму? Как вы
могли ее принять?

В глазах его блеснули насмешливые искорки.

— Я всю жизнь любил одну женщину — твою маму.

— Ты всегда всем прощаешь? — пробормотал я и только
тогда спохватился, что назвал его на «ты». И покраснел.

— Мне будет очень приятно, если и ты будешь обращать-
ся ко мне в личном указательном местоимении,— пошутил
он.

Я покраснел еще сильнее, рассердившись на себя.
— Нет, я не всем прощаю и не всегда,— спокойно ска-
зал он, будто не замечая моего смущения.— Есть одна ка-
тегория людей, которым я никогда не прощаю, которых
не приемлю, это — мещанство. Самая страшная и самая от-
вратительная категория людей, сынок. (Вот-вот, я назвал его
на «ты», а он меня сразу уже «сынок»!) Мещанство страш-
но своей способностью к мимикрии, потому что, принимая ли-
чину нового, прогрессивного, оно на самом деле подгрызает,
источает это новое, как жучок древесину. Я много думал об
этом. Фундамент всей мещанской мудрости состоит в том, чтобы
быть, «как все», «как люди», чтобы не выдаваться из ряду вон.
Ох, как они ненавидят умственную самостоятельность, непохо-
жесть, талант!

— Вот уж правда! Можно, я расскажу тебе про своего
друга Марка? — перебил я Николая Ивановича.

И я тут же рассказал ему историю Марка. Как дядя
сдирал с него штаны в присутствии девушки, как потом пытался
засадить в колонию. Все-все рассказал.

Николай Иванович умел слушать. И я рассказал ему о
роковой встрече с Гусем... Затем о Тане.

— Мне бы хотелось видеть эту девочку,— сказал он, улы-
баясь. У него очень хорошая улыбка — добрая, нежная и яз-
вительно-дерзкая в одно и то же время. Он хорошел, когда
улыбался.

— Приходи к нам и увидишь. И бабушка будет рада! —
пригласил я.

Потом мы пили чай. Вместе накрыли на стол. Николай
Иванович повеселел и стал рассказывать о своей работе. При-
глашал меня побывать у него в институте...

Да, он был генетик по призванию. Когда он говорил о
своей науке, все в нем загоралось каким-то внутренним све-
том, вроде того, который зажигается в женщине, когда она
говорит о своем ребенке.

— Давай-ка выпьем вина за нашу встречу! — вдруг пере-
бил он сам себя, полез в низкий сервант и достал бутылку
какого-то вина в плетеной корзиночке. Не успел он разлить
вино, резко прозвучал звонок.

— Либо телеграмма, либо Геля,— сказал он, направляясь
в переднюю.

Это была Ангелина Ефимовна.

— Принесла тебе грибов,— сказала она,— очень вкусно,
только наша Аня может так приготовить. А... Коленька! А
я от вас. Таня очень мне понравилась. Чудесная девочка!
Вы, кажется, пьянствуете?

— Только собирались,— сказал Николай Иванович, ставя
третий бокал. Он торжественно разлил вино.

— Выпьем за моего сына,— медленно произнес он.

— За моих отцов,— сказал я.
Вино было вкусное.

Ангелина Ефимовна стала рассказывать о том, что начала
писать новый труд.

— Если понадобятся добавочные сведения, придется съез-
дить на плато...

— Соскучилась? — усмехнулся Успенский.

— Ужасно. А ты, Коля?

— И я... Поедемте вместе, Ангелина Ефимовна.

— А как со здоровьем?

— Ничего... Только воздуха не хватает.

Уже в машине Ангелина Ефимовна сказала запомнившиеся
мне слова:

— А Лиля ошиблась. Как она ошиблась! Вторично. Помяни
мое слово, ей опять придется сбегать от Николая. Он же обяза-
тельно что-нибудь учудит. Он и в грош не ставит материальные
блага. И неуживчив, и от людей требует слишком много. А свою
лабораторию на Баренцевом море вспоминает как потерянный
рай. Любимая работа, добрые товарищи и чарующая природа
Севера. Это ли не счастье? И поймет ли это счастье Лиля?

Глава семнадцатая

«НА ВЕРШИНЕ МЫ ВСТРЕТИМСЯ...»

«Дорогой Николай! Тебе пишет Санди Дружников по по-
ручению твоего отца. Дмитрий Николаевич напишет потом,
сейчас он не в состоянии. Нас постигло огромное несчастье:
погиб наш общий друг пилот Ермак Сафонов.

Жалко жену и сына. С обсерваторией на плато у нас установ-
лена радиосвязь, и я уже известил их. Послал и письмо, где
коротко изложил обстоятельства гибели. А потом подумал, что
тем, кто знал и любил Ермака, наверное, захочется узнать
подробности о его жизни и гибели. Вот я взял и перепечатал
на машинке некоторые места из своего дневника. Первый экземп-
ляр послал Валентине Владимировне, второй тебе.

Не убивайся так сильно. Ничего не поделаешь. Освоение
нового материка никогда не обходится без жертв. Пилот Са-
фонов жил и погиб как герой. Но он был больше чем герой:
он был добрый человек! Жаль, что мы его не уберегли.

Твой отец шлет тебе привет. Он много про тебя расска-
зывал. Он очень тебя любит.

Всего доброго! Океанолог Дружников».

Из дневника Санди

Все семеро, в темных очках от слепящего света, мы стояли на
тридцатиметровом обрывистом берегу и смотрели вслед кораблю.
«Дельфин» с трудом вырвался из окружения льдов, дал про-
щальные гудки и скрылся за лиловым горизонтом. Мы остались
одни, немного растерянные и подавленные, в каком-то словно
нереальном мире, будто на чужой планете за тысячи световых
лет от Земли.

Слепящий свет полуночного солнца, сверкающая бирюза
льда. Шло бурное таяние.  По всему острову журчали ручьи и
речки. Тысячи ледяных скульптур, изъеденные ветром, словно
творения абстракционистов — беспредметные, причудливые,
страшные,— истекали, таяли, рушились. Под ногами влажные,
скользкие камни всех окрасок: зеленые, красные, желтые, серые,
черные. Обнажившиеся пятна лишайников на влажной почве. Да-
леко внизу серые блестящие волны зыби, белые айсберги в ки-
пящей пене. Нет, мы все же были на родной Земле: большие стаи
серебристо-серых буревестников носились над самой водой, жадно
хватали живую пищу, утомившись, отдыхали на льдинах. В скалах
острова Грина с нависшими шапками снега, то и дело падаю-
щими вниз, гнездились бакланы, оглушительно кричали поморни-
ки, буревестники... А слева от нас, в лиловатой туманной дымке,
мерцала Антарктида — мрачное беспредельное плато. Но оран-
жевые сборные домики станции, радиомачта с советским фла-
гом, метеоплощадка казались такими привычными, земными.

— Какие возможности для научных исследований на этом
благодатном острове! — сказал профессор Черкасов.

Никто не ответил ему. Мистер Слегл взглянул на него и,
переведя взгляд на океан, прочитал по-английски:

Дух сражений, веди меня до конца!

В моих жилах течет еще кровь бойца.

Чтобы в битве постичь тайный смысл бытия,
На вершине мы встретимся — Смерть и Я.

Вечером я спросил мистера Слегла, чье это стихотворение.
Он не помнил, но прочел его целиком. С помощью мистера
Слегла я перевел стихотворение заинтересовавшемуся Ермаку
Сафонову.

— Какие хорошие слова! — поразился Ермак и повторил: —
«На вершине мы встретимся — Смерть и Я». Да, настоящий
человек должен встретить смерть на вершине...

Нас всего пятеро научных сотрудников. Хорошо еще, что
пилот Ермак Сафонов деятельно помогал нам чем мог. Плохо
бы нам без него пришлось. И без его вертолета — чудесной
красной машины!

За неделю до Нового года наше небо навестил самолет
с Мирного. Сбросил нам посылки, пенал с письмами, тюк с фрук-
тами, чудесную елочку — настоящую, из Московской области,—
покачал в знак приветствия крыльями и улетел. В одной из
посылок оказались елочные игрушки, заботливо переложенные
ватой.

Мы радовались елке, как маленькие. Письмам, разумеется, еще
больше. Каждый получил их десятки.

Никогда еще мне не было так трудно подходить к нашей
радиорубке. Как я скажу им? Что скажу? Я нерешительно,
подавляя отчаяние, смотрел на большой железный ящик прием-
ника, ручки управления, телеграфный ключ. Язык радио слишком
лаконичен и прям. Он бьет в лоб, в сердце...

Услышал свой позывной. Меня вызывал Русанов. Плотно
прижав ладонями наушники, выжимаю из приемника всю воз-
можную громкость.

— Плато доктора Черкасова... Я — плато Черкасова!

У Марка своя манера работы на ключе. Быстрая, легкая,
приплясывающая передача. За какие-нибудь пять минут выбросил
слов триста. Переходит на прием... Как я ему скажу такое? В
дверях стоит хмурый, постаревший Черкасов. Как он похудел и
осунулся. Считает себя виноватым, хотя он ни в чем не виноват.

— Я — остров Грина, я — остров Грина! Марк, случилось
несчастье. Марк, у нас большое несчастье...

Мы так весело встретили Новый год. Под елочкой кучи
радиограмм — поздравления со всего мира. Пришлось здорово
потрудиться, чтобы принять их и разослать поздравления. Дали
для нас новогодний концерт из Москвы. Разговаривали с род-
ными. Все выступления записаны на магнитофонную пленку,
чтобы потом в свободное время слушать их снова и снова.

До чего же дружная мужская компания собралась за столом.
Ни о какой «психологической несовместимости» и речи у нас не
было (на других станциях случалось).

До родины по прямой больше шестнадцати тысяч километров.
Ближайшие соседи: обсерватория Мирный, австралийская стан-
ция Моусон, французская на земле Адели — полторы тысячи,
полторы тысячи километров!..

Мы от души повеселились. Провозглашали тосты, читали
стихи, острили, смеялись. Потом с шампанским вышли «на улицу»,
подняли флаг и дали залп из ракетниц. Спать не хотелось,
и мы еще раз встретили Новый год — вместе с Москвой —
в четыре часа утра по местному времени.

Один Сафонов был какой-то грустный (наверное, опять за-
тосковал по жене и сыну: у него это приступами, как хроническая
болезнь). Чтобы развеселить его, мы ставили его любимые пла-
стинки. А Черкасов поставил пластинку с голосами птиц. И они
так защебетали, зачирикали и запели, что у всех сердце пере-
вернулось от тоски по родине!
Молчаливый Ермак вдруг сказал:

— Обычно думают, что счастье заключается в чем-то боль-
шом, сложном, труднодоступном, а оно в самом малом: вот
идти рано утром лесной тропинкой с дорогим тебе человеком,
прислушиваясь, как поют птицы... Это и есть счастье! Разве не
так?

Мы удивленно смотрели на него, и Ермак добавил:

— Вся прелесть человеческой жизни в том, что она состоит из
таких вот несложных радостей.

Наше пребывание в Антарктиде близится к концу. Еще месяц-
два, и за нами придет пароход. Мы «закруглялись», в свободное
время уже писали отчеты.

И вот тогда стал вопрос об этих горах. Считалось, что они
недоступны. Это было белое пятно на карте Антарктиды. Путь
по земле (собачьи упряжки, вездеходы) был невозможен: тре-
щины, пропасти, узкие и глубокие ущелья. Самолет в горных
условиях бессилен. Оставалось одно: вертолет. Предыдущие
экспедиции не раз пытались обследовать этот горный район,
но вертолеты не могли приземлиться. Пилоты в один голос
заявляли, что вертолет не всесилен. По этому поводу Черкасов
беседовал с начальником экспедиции в Мирном. Тот посоветовал
рискнуть, только непременно захватить с собой рацию и радиста...
на всякий случай. Окончательное решение зависело от Сафонова.
Ермак решил лететь.

— Раз надо, значит, надо! — сказал он, как обычно.

Мы вылетели поутру.

Профессор сидел рядом с Ермаком Сафоновым в застеклен-
ной с трех сторон кабине. Я пристроился сзади.

Безмятежно сияло небо, светло-синее, почти фиалкового
цвета. Но порывистый ветер бросал вертолет из стороны в
сторону. Лопасти, словно гигантские усы, мелькали в воздухе, ув-
лекая наш красный вертолет все выше. Под нами ослепительно
сверкали льды. Я задумался. Не остаться ли мне еще на год в
Антарктиде? Я уже приноровился к ее суровому климату. Довел
бы до конца свои наблюдения. Если бы я остался еще на год,
диссертация была бы обеспечена. Но если уедут Черкасов,
Сафонов, Мальшет... пожалуй, не захочется здесь оставаться.
С ними бы я остался без колебаний.

Вертолет осторожно снижался, замедляя скорость, и я отогнал
эти мысли. Угрожающе ощерились острые гребни гор. Я заметил,
что Ермак тоже смотрит вниз.

Это и были те самые горы, еще не исследованные, не на-
несенные на карту. Нагромождение каменных глыб, валунов,
льда. Скалы вздымались как башни, среди них мелькали реликто-
вые озера, зеленые и синие. Между полосатыми скалами таяли
узкие ледники, и сотни ручейков вливались в озера.
Сафонов напряженно всматривался, ища место для призем-
ления. Но прошло более часа, пока он начала осторожно спу-
скаться.

Ветер пытался бросить вертолет о скалы, но, не коснувшись
каменных стен, Ермак каким-то чудом уводит машину от смертель-
ного прикосновения.

Я невольно съежился: места действительно неприступные даже
для вертолета. Мне показалось, что мы целый час спускались в
этот каменный провал.

Приземлились на пятачке. Еще не остановились лопасти,
а мы уже выскочили из вертолета.

До чего безжизненно было вокруг!

Белые слои кварцитов среди черн&х сланцев. Над ущельем
пролетел с воющим криком поморник. Неподалеку валялись
останки погибшего буревестника: белые, истрепанные ветром
крылья, прикрепленные к скелету.

Ветер завыл, как сирена. Мне вдруг вспомнилось детство и
вой сирены на море в туманы и штормы. Сердце невольно сжалось,
охваченное дурным предчувствием.

— Чего ты боишься, Александр? — сказал я сам себе.

Я взглянул на профессора. Сафонов тоже, улыбаясь, смотрел
на него. Черкасов был счастлив, как ребенок, которого одного
пустили в игрушечный магазин: ройся сколько хочешь, выбирай!
Он был словно опьянен и высоким весенним небом, и солнцем,
и, главное, бесконечным разнообразием пород, представших перед
нами. Розовые слои грантов, черных кристаллических сланцев,
полосатые мигматиты, темные полоски диабазовых вертикальных
жил. Голубоватые зерна кварца и, словно капли крови, кристаллы
граната. Белый кварц с золотистыми кубиками железного кол-
чедана и мазками медной зелени. Зеленые гнейсы. Цепочки
линз белоснежных мраморов среди розовых дигматитов.

Горы поросли зеленоватым мхом, оранжевыми лишайниками.
В камнях гнездились белоснежные буревестники. В пресных озе-
рах, куда стекали прозрачные ледяные ручьи, светились сине-
зеленые водоросли. Мелкие, словно воробьи, кочурки парили над
скалами. Нет, жизнь здесь была своя, неповторимая, не завися-
щая от человека...

Мы набрали массу образцов. В вертолет их относил Ермак.
Кажется, мы с профессором слишком увлеклись. Настала белая
антарктическая ночь — едва заметное потемнение.

— Пора домой, Дмитрий Николаевич! — крикнул я.— Ведь
Сафонов никогда не поторопит. А он устал.

— Сейчас, возьму еще вот этот образец.

Он отколол молотком кусок кварцита и с довольным видом
положил его в рюкзак. Добрались мы до дома благополучно,
но Ермак выглядел очень утомленно и рано ушел спать. Правда,
утром он встал рано и до завтрака уже подготовил вертолет.

В этих проклятых каменных ущельях Сафонов показал все
свое летное искусство. Вертолет у него прыгал, как блоха. Засты-
вал на высоте, чтобы профессор мог получше разглядеть геоло-
гический разрез. Садился в самых недоступных местах.

Ох, эти посадки в каменных узких коридорах, среди острых
скал — до чего они мне не нравились! Мы каждодневно, ежечасно
рисковали своей жизнью, и ради чего! Чтобы стереть белое
пятно с карты. Но мы не можем иначе, мы не остановимся никогда.
Закончим исследование Антарктиды, на очереди — Луна. Потом
Марс, Венера, Юпитер, Сатурн. Вечно ищущий Человек...

Мы с профессором всю эту неделю работали как одержимые.
И каждый день Сафонов заглушал мотор и шел с нами за образ-
цами. А погода баловала нас — Антарктида казалась безобид-
ной, как Подмосковье в начале апреля! Мы работали в одних
костюмах, и то было жарко.

...Сафонов позвал нас закусить. Он приготовил горячий кофе,
сделал бутерброды' Усталые, веселые, проголодавшиеся мы при-
сели возле вертолета. Ермак ел без особого аппетита. Обычно
молчаливый, тогда он разговорился.

— Валя устала от Севера,— с неожиданностью сказал он о
жене.— Я, признаться, тоже. Шесть лет работали в обсерватории.
Да еще перед этим я два года летал над Охотским морем.
Сам-то я архангельский, тоже, конечно, не юг! Сынок теперь там
у моей тетки. Я ведь сирота. Меня тетка воспитала. Хорошая
женщина, добрая, веселая. Библиотекарь. Жили мы с ней хоть
и бедно, но дружно и весело. Вот Валя защитит диссертацию,
и переедем в Москву.

— Будете жить у тестя? — благодушно спросил Черкасов.

— Да. Валя ведь москвичка. Может, и тетю Любу перетащим
к нам. Она скучает одна.

Черкасов усмехнулся.

— Не останешься ты в Москве. Опять поедешь со мной в
экспедицию.

Сафонов смущенно улыбнулся.

— И Валя твоя долго не усидит в столице. Она же прирожден-
ный исследователь и путешественник. Она была моя любимая
ученица. И не потому, что дочь моего друга, а потому, что
я сразу увидел в ней географа по призванию. Настоящего геогра-
фа! Я скажу, как у вас будет, Ермак. Сын с тетей будут жить
у дедушки в Москве, а папа с мамой будут к ним всегда
возвращаться.

— Пожалуй, что так,— улыбнулся Ермак.

Черкасов положил руку на его плечо и закончил серьезно:

— Москва — самое лучшее место на Земле для возвращений...
Я сам туда всю жизнь возвращаюсь. Но жить в ней безвыездно
я бы не смог.

Я удивился.

— А где же тогда...
— В Антарктиде,— ухмыльнулся Черкасов, и я не понял, шу-
тил он или сказал серьезно.

Пока мы ели и разговаривали, неожиданно подул ветер. Не
отошли мы и двадцати метров от вертолета, как ветер уже за-
выл на разные голоса, стал с силой хлестать в лицо. Мельчай-
шие песчинки — не то снег, не то песок — кололи щеки, засоряли
глаза. Стало тяжело дышать.

— Пожалуй, надо отправляться восвояси! — крикнул мне
Черкасов.

Мы вернулись к вертолету. Сафонов озабоченно смотрел на
машину — ее раскачивало...

— Взлетим? — спросил Черкасов.

— Придется переждать,— ответил Ермак.— Помогите мне
закрепить вертолет.

Мы тщательно укрепили вертолет и поспешили укрыться в
нем. Конечно, было благоразумнее переждать бурю. На меня по-
чему-то напала сонливость, и я пристроился на брезенте подре-
мать. Уснуть я не уснул, а именно дремал, слыша и понимая
каждое слово, которое не заглушал вой ветра.

Черкасов и Сафонов наперерыв вспоминали экспедицию в
Арктику на горное плато. Когда они впервые прибыли туда, это
тоже было белое пятно на карте. Огромное базальтовое плато
с бездонным озером посредине. Вулкан Ыйдыга. Ледник, даю-
щий жизнь реке. Вспоминали какой-то крест землепроходцев,
бродягу Абакумова, виновника гибели первой экспедиции на пла-
то. Но они оба почему-то любили этого бродягу и вспоминали
его с умилением. Вспоминали эскимоса Кэулькута и очень смея-
лись...

...Кажется, я все-таки уснул, а когда проснулся, ветер уже
не выл, а Дмитрий Николаевич разбирал образцы, которые мы
здесь собрали, и громко восторгался ими.

— Редкие экспонаты! На вес золота! — восхищался про-
фессор.

— Мне приятно, что во всем этом и мой труд,— тихо сказал
Сафонов.— Кажется, ветер утих. Я выйду посмотрю.

Ермак вернулся и стал запускать мотор.

— Взлетим, Ермак? — обеспокоенно спросил Черкасов.

Пилот молча улыбнулся. Это была последняя его улыбка,
которую мы видели.

Сафонов был отличный пилот, он уже почти год работал в
Антарктиде, но разве можно за год постигнуть все ее своеобра-
зие, неожиданности и нелогичность. Ветер как будто утих, но
когда вертолет стал подниматься, неожиданно налетевший шквал
подхватил вертолет, словно перо птицы, и с силой бросил о скалы.

Я первый опамятовался. Я и не терял сознания. Просто меня
несколько раз перевернуло и ударило. В плече нестерпимо болело,
256
но я был цел и невредим. Кроме нескольких синяков и растяжения
связок, ничего со мной не случилось. Сдерживая стон, я поднялся
на ноги. Вертолет лежал на боку, все стекла разбились, винт
сломан, лопасти погнуты. Черкасов, кряхтя, пытался подняться.
Я помог ему. Он обо что-то ударился: из ранки на голове текла
кровь. Я хотел завязать ему голову платком, но он отмахнулся.

— Ты жив, Санди? — сказал он рассеянно. Он оглядывался
вокруг, ища Сафонова.

— Его здесь нет,— сказал я,— подождите минутку, я вылезу
и посмотрю, что с ним...

Я хотел выбраться через фонарь — верхнюю часть кабины
пилота, но профессор оттолкнул меня и вылез первым. Его
охватила тревога. Я вылез за Черкасовым. Ветер опять выл, как
сирена.

...Сафонов лежал довольно далеко от вертолета — возле
большого валуна. Глаза его были открыты. Он смотрел на небо
и не пытался встать. Как будто отдыхал. Профессор бросился
к нему и присел перед ним на корточки.

— Ермак! — произнес ои с беспредельной нежностью и отчая-
нием.— Что с тобою, Ермак?

— Все в порядке...— сказал Ермак, и вдруг — хрип. Так он
умер.

Я сразу понял, что он уже умер. А Черкасов никак не мог
понять, не хотел этому верить. Он поднял Сафонова, перенес
его на ровное место и стал делать ему искусственное дыхание.
От горя он словно помешался. Я сел на землю и заплакал.

— Санди! Иди сюда! — гневно позвал меня Черкасов.

Он сердился на меня, зачем я думаю, что Ермак умер. Он
дышал ему в рот, массировал сердце, расстегнув на нем комбине-
зон. Стал ритмически поднимать и опускать его руки. Чтоб его
успокоить, я стал ему помогать. Но уже через две-три минуты
Черкасов оттолкнул меня. Я был неловок. У меня адски болело
плечо, а главное, я ведь видел, что Ермак мертв. Черкасов долго
еще поднимал и опускал руки Ермака, а они все холодели и
холодели.

Было, должно быть, три часа ночи (мои часы стали), когда
профессор понял, что Ермак мертв.

Тогда Черкасов сложил Ермаку руки на груди и закрыл ему
глаза. Веки не закрывались, и он положил на них два камушка.
Сел возле Ермака на землю и тяжело, словно икая, заплакал.
Мой носовой платок, которым я все же завязал ему голову,
весь пропитался кровью. Я вдруг испугался за профессора.

И я снова полез в искореженный вертолет и стал выгружать
продукты, палатку, одеяла, спальные мешки. Следующий час, пока
Черкасов понуро сидел возле Ермака, я поставил палатку и при-
готовил поесть. Потом нашел в вертолете рацию... К моему велико-
му удивлению, она была цела. Я не выдержал и снова заплакал.
Человек мертв, а рация уцелела. Я дал знать о несчастье на стан-
цию Грина. Просил радировать в Мирный, чтоб срочно вылетали
за нами.

Я достал из аптечки йод и бинт и, подойдя к Черкасову,
осторожно отодрал прилипший к ране окровавленный платок,
молча стал мазать йодом. Боль отрезвила его и усилила горе.
Он замычал и стал раскачиваться.

— Дайте забинтовать! — заорал я.

Черкасов присмирел и послушно дал забинтовать голову.

— Идемте, вы должны поесть,— сказал я.

Он медленно покачал головой.

— Вы должны поесть. Должны лечь. Я приготовил спальный
мешок. Вам совсем плохо. Вы ослабели от потери крови.

Так я убеждал его, хотя сам еле держался на ногах. У меня
вдруг закружилась голова. Должно быть, я сильно побледнел.
Черкасов поддержал меня.

— Это тебе нужно уснуть... — сказал он ласково.

Потом мы завернули Ермака в одеяло и оставили под белым
ночным небом, а сами пошли в палатку.

Как ни странно, захотелось есть.

— Рация цела? — спросил Дмитрий Николаевич.

Я сказал, что уже уведомил о несчастье.

— Завтра нас заберут, если не поднимется метель,— апатично
заметил он и внимательно посмотрел на меня.— Залезай в мешок
и поспи.

— А вы?

— Я буду сидеть с ним.

Я так вымотался, что не мог даже протестовать. Залез в мешок
и тотчас уснул. Но сон мой был беспокоен и мучителен. Меня
терзали кошмары. Скоро я проснулся нисколько не отдохнувший.
Я сильно замерз, поспешно вылез из спального мешка, оделся
потеплее и вышел.

Черкасов сидел на камне возле тела друга. Он постарел за эту
ночь лет на десять. Я еще никогда не видел его таким. Всегда он
был подтянут, весел и уверен в себе.

Я подошел и, сдерживая дрожь, стал рядом.

— Санди! — Черкасов схватил меня за руку и посмотрел
мне в глаза пытливо и вопрошающе. Уж не думал ли он, что я его
осуждаю? За что? — Это я его заставил ехать в Антарктиду.
А ему так не хотелось. Он словно предчувствовал. Но Ермак
никогда не отказывался, не боялся трудностей. «Раз надо, значит,
надо»,— только, бывало, и скажет.

•— Ни один настоящий летчик не откажется поехать в Антарк-
тиду! — возразил я горячо.— Не вините себя, Дмитрий Николае-
вич. Это случайность, что разбился Ермак, а не вы или я. Никто
не виноват в его смерти.

Профессор сжал мою руку и отпустил ее.

Небо над горами засверкало и зазолотилось; поднималось
солнце. Я посмотрел на Ермака. Камушки с его глаз Черкасов
258
уже убрал, глаза были закрыты. Ермак словно спал. И бледное
лицо его было добрым и ласковым, как и при жизни.

За нами прилетели в тот же день — вертолет Ми-4 из
Мирного.

Ермака похоронили на высоком мысу. На латунной дощечке
написано:

САФОНОВ ЕРМАК ИВАНОВИЧ, пилот, 1940—1967 гг.
Он отдал жизнь в борьбе с суровой природой
Антарктиды.

Глава восемнадцатая

ДОЛИНА БЕЛЫХ ГУСЕЙ

Развеселые цыгане

По Молдавии гуляли
И в одном селе богатом
Ворона коня украли.

Привязалась песня, никак не отделаться. Сергей Авессаломов
подсвистывает мне. Слух у него безошибочный, как и у сестры.
В меховом комбинезоне, в унтах, шапка сдвинута на затылок,
крутит баранку и насвистывает. А дорога вьется спиралью, то
взбирается на горы, то бежит по дну ущелья. Изредка мелькают
встречные машины с продовольствием, горючим или оборудова-
нием — пустынная дорога, пустынный, безлюдный край. Граниты
и кварцы, каньоны рек, засыпанный снегом кустарник, каменные
гряды скал — долгие белые километры, бледно освещенные
фарами.

Серега насвистывает и крутит баранку. За то время, что он
проработал в обсерватории на плато, он стал спокойнее, выдер-
жаннее, возмужал.

Женя Казаков приобрел для обсерватории вездеход, и Сергей,
подучившись, специально сдавал экзамен в Черкасском. Теперь
у него шоферские права, чем он очень гордится. А на плато проло-
жили дорогу, чем гордится Казаков.

Сегодня рано утром мы выехали в этот рейс по приказу
Казакова. Пункт назначения — Долина Белых Гусей. Это где-то
за Горячей горой. Там обсерватория поставила в прошлом году
деревянный домик для научных сотрудников. Пункт наблюдения,
но не постоянный, а выездной, хотя там крайне необходима метео-
рологическая станция. Долина Белых Гусей — это нечто вроде
камчатской долины гейзеров — тоже феномен природы. Там много
горячих ключей — тоже грифоны парящие, грифоны пульси-
рующие...

На этот раз в домике должен разместиться один из пунктов
наблюдения за светящимися облаками.
Другой пункт наблюдения находится на Абакумовской заимке.

Нас послали вперед подготовить домик, завезти туда горючее,
продукты. Ученые вылетят послезавтра на вертолете. Само на-
блюдение продолжается всего минут сорок — срок существования
натриевого облака,— но требуется большая предварительная
подготовка. Надо настроить аппаратуру, обеспечить электропита-
ние, наладить связь.

Это уже второй эксперимент. Первый произвели осенью,
когда я еще был в Москве. Дело в том, что для исследования
атмосферы с помощью светящихся слоев необходимы сумерки.
Летом слишком много света и не видно звезд. Зимой, когда поляр-
ная ночь, нет подсветки атмосферы солнцем, и натриевое облако
просто не будет заметно.

Теперь, в весенний рассвет, когда солнце еще за горизонтом,
но небо уже освещено, красновато-желтое натриевое облако
будет отчетливо видно на фоне звездного неба.

Все у нас так заняты подготовкой к этому наблюдению,
что даже временно затих назревающий конфликт между коллек-
тивом обсерватории и ее директором. После наблюдения у нас
будет открытое партийное собрание, на котором предстоит от-
кровенный разговор. Ведь только благодаря Вале Герасимовой
сохранялась видимость благополучия в обсерватории. И теперь,
когда она уехала...

Какое несчастье постигло нас всех! Какое горе! Нет больше
нашего Ермака.

Валя очень тяжело пережила смерть мужа. Все корила себя,
что недостаточно его любила. И как-то не то что третировала,
но недостаточно высоко ставила. Даже фамилию его не взяла.
Здоровье ее сразу сдало. Сказалось и длительное пребывание
в Заполярье.

Валя уехала в Москву. Взяла к себе тетку Ермака. Теперь
они вместе воспитывают Андрея.

Бабушка очень удивилась, когда я внезапно — так казалось
всем, на самом деле я все время рвался на плато — собрался
ехать. Добился, чтобы на практику послали в нашу обсерваторию.
Меня и Марка.

Лиза еще прошлым летом приехала в Москву вместе с Марком
сдавать экзамены. Оба успешно выдержали конкурс. Я тоже.
Но мне, как медалисту, было легче — один экзамен.

Мы с ней только один раз и виделись, да и то мельком: Лиза
меня явно избегала. Ей вроде и стыдно было и неприятно меня
видеть. Марк остановился у нас, а Лиза у матери мужа. Но в сен-
тябре, когда начались занятия в университете, Лиза почему-то
перешла в общежитие. Говорит, что ей в общежитии удобнее
заниматься.

Марка ждут большие события. Он женится. На Нине Щегло-
вой. Марк твердо решил стать астрономом. Он благополучно
сдал все экзамены за первый курс. Быть астрономом — это заме-
чательно!

Я тоже сдал экзамены.

Вы думаете, что я нашел наконец свое призвание? Нет, не
нашел. И не могу понять почему! Почему одних Призвание зовет
с юности — настойчиво и властно, а от других словно прячется.
Зовет, заманивает, кружит голову, обещает, берет назад обещан-
ное и прячется.

Странно, но мне кажется, что Призвание позовет меня
нежданно-негаданно. И тогда я брошу все, чего к тому времени
добьюсь, и пойду за ним. А пока меня не позвали, надо честно
учиться и честно делать, что можешь. Но в этом таится своя
опасность... Я знал людей, которые честно проработали всю
жизнь без призвания, так и не расслышав слабого его голоса или
не поверив ему. Это очень страшно: прожить жизнь, не любя
своей работы.

Мон дед с маминой стороны был по призванию артист, но
робкий, сомневающийся, не верящий в свои духовные силы чело-
век. Он покорно проработал всю жизнь бухгалтером в театре,
мечта его так и не сбылась. А история Селиверстова? Позволить
обстоятельствам скрутить себя по рукам и ногам и целых двадцать
лет проработать плановиком-экономистом.

Однажды я высказал что-то в этом роде Жене Казакову.
Он пожал плечами: «Заумь! Какое может быть призвание,
кроме науки?»

Не знаю, заумь или нет, но меня это тревожит и будоражит.

Вот почему я должен был-до того, как осяду на четыре-пять
лет в Москве, побывать еще на плато. Вот почему мне хотелось
поесть солдатского хлеба. Я хочу познать не только науку, но и
людей, жизнь.

Разве я мог это объяснить вразумительно. И после того как
привез в дом Таню. Я сказал Тане все начистоту. Она смотрела
на меня серьезно и сочувственно. Она меня поняла. Я вдруг по-
думал, что она всегда будет меня понимать, всю жизнь.

— Если тебе нужно это плато, как мне был нужен лес,
значит, ехай,— сказала Таня.— А о бабушке теперь не беспокой-
ся, я ведь с ней.

Я уехал спокойно, оставив бабушку на Таню.

Таня учится в той школе, которую окончил я. Учится на одни
пятерки. Бабушка по-прежнему часто ходит на репетиции в театр,
только уже с Таней. По-прежнему артисты поверяют ей свои
радости и огорчения, сердятся, что она не желает примкнуть ни
к какой стороне. Режиссер Гамон-Гамана по-прежнему дружит
с бабушкой и присматривается к Тане. Он нашел у нее драмати-
ческий талант и хочет дать ей детскую роль в новой пьесе...

Так я мечтал, убаюканный мерным грохотом машины.

Вес, что было, позабыла,
Все, что будет, позабудет.
Какая странная песня! Если бы и я мог забыть...

Она тогда лишь четыре дня как приехала в Москву и даже
по телефону не позвонила. Но мы встретились. Такой большой
город, около семи миллионов жителей, а мы встретились. Лиза
даже растерялась. Она побледнела и, остановившись, молча
смотрела и смотрела на меня, а я на нее. И никакого значения
не имело, оказывается, то, что она жена Казакова. Передо мной
стояла Лиза, живая, во плоти, не в мечтах, и лишь это имело
значение. И еще то, что я любил ее. Даже то, что она не любила
меня, не имело значения. Я любил ее, и все! Но почему она так
непонятно смотрит на меня? Как будто с палубы корабля, прохо-
дящего мимо родного города, где больше не пристают корабли
и даже пристань увезли.

Нас нещадно толкали, потому что мы встретились в самом
людном месте Петровки, и мы не сразу догадались отойти в сторо-
ну. Но и там толкали, и мы пошли к Большому театру, где народу
было меньше.

Я смотрел на нее и не мог насмотреться. До чего же я любил
ее! Лиза была без чулок, в беленьких босоножках. В легком
платье без рукавов, поясок завязан бантом. Я узнал материал —
тот самый, что подарил Барабаш. Как давно это было! Как я был
тогда счастлив... А теперь Лиза — жена Казакова.

— Ты счастлива с ним? — спросил я.

Хотел спросить спокойно, но голос мой дрогнул от нежности,
переполнившей меня, и от невыносимой душевной боли. Лиза
продолжала смотреть на меня. По лицу ее словно судорога
проскользнула.

— Ты разве простил меня? — по-детски, удивленно спросила
Лиза.

— Прощать? За что? Разве ты виновата, что полюбила
другого? Я боялся и предчувствовал это с самого того дня,
когда вы встретились в зимовье.

— Но я виновата,— твердо сказала Лиза.— Я кругом вино-
вата. Я дважды предала тебя. А сейчас предаю отца... Разве ты
не понимаешь? Ты не можешь уважать меня, раз я сама себя не
уважаю. Ох, если бы меня приняли в университет! Я так готови-
лась... Если бы только приняли!— Она говорила торопливо,
будто за ней гнались, а университет был убежищем.— Я сделала
большую ошибку, Коля! Не одну. Много. Только выросла и сразу
начала делать ошибку за ошибкой. Но самая моя большая
ошибка, что я рано вышла замуж. Надо было сначала кончить
университет. Тогда встречаются два равных человека. Пони-
маешь? По сравнению с ним я — глупая девочка. Потому он
взял такую власть надо мною. А теперь отец... Ведь я жена чело-
века, который его ненавидит. Это не только из-за гибели Жениного
отца. Это гораздо глубже. Иногда мне кажется, что Женя нена-
видит его за то, что отец всегда был внутренне свободен. То, чего
нет у Жени. Я не до конца увидела своего мужа, но я уже многое
262
вижу. Мне очень нужно, чтоб меня приняли в университет.
— Примут. А за Алексея Харитоновича не беспокойся, Лиза.

Он не один. У него друзья. Вот и я еду на плато.

— Опять?

— Почему ты удивилась? Разве я могу туда не вернуться?
Я буду возвращаться на Север всю жизнь.

— Я понимаю...— прошептала Лиза и вдруг заторопилась: —
Мне надо идти...

И она ушла. Меня еще потолкали некоторое время, и я тоже
ушел. Мне хотелось плакать, и я бы с удовольствием поплакал,
но кругом были люди. Много людей, так что рябило в глазах.
До чего переполнена Москва, даже негде поплакать парню.

Больше мы не встречались.

Трасса сматывается, как веревка, километр за километром.
Полусумрак полярного зимнего дня. Серебристый свет обледене-
лых, неприступных скал словно сияние кристалла. Далеко внизу
сгущенная мгла долины. Ледник сползал в долину, как гигантский
древний змей. Бесконечная гряда, лиловая и синяя, закутанная
клубящимися красноватыми облаками — где-то там солнце.

Поднимаемся на перевал. На одном из поворотов недвижно
темнел огромный «МАЗ», груженный углем. Рядом одинокая
фигурка водителя.

— Кто-то «припухает»! — воскликнул Серега.

Объехали «МАЗ» и остановились. Пожилой, давно не бритый
водитель, с усталым лицом и лихорадочно горевшими глазами,
подбежал к нам. Радостно улыбнулся.

— Здорово, ребята! Угораздило меня на самом пупке. Посо-
бите, будьте добры, а то дело мое плохо: баллон отказал!

Мы втроем сменяем баллон. Хорошо, что баллон внешний и
не надо домкратить машину. Затем Сергей подлезает под капот и
крутит какие-то гайки. Еще минута, и «МАЗ» может трогать.
Довольный водитель угощает нас папиросами. Сергей охотно
закуривает.

— Там внизу шпана! — сообщает водитель.— Просились ко
мне, побоялся взять. Вот ведь грех какой!

— Бог тебя и наказал,— назидательно заметил Сергей.

— Дорога больно пустынная. Побоялся, что убьют, а машину
угонят. Народ здесь всякий... — поежился водитель и, еще раз
поблагодарив, пошел к своей машине.

Мы въехали в узкую, черную, как антрацит, долину — след
лавового потока. Над нами возвышался вулкан. Наш вулкан.
Сколько раз мы здесь проходили с рюкзаком за спиною.

...Они стояли на дороге, перерезая нам путь. Старые знакомые!
Топорик, Рахит — Шурка Кузнецов. И совсем незнакомые мне
парни. Шесть человек. Сергей остановил машину. Они явно не
ожидали видеть нас. И не то смутились, не то вроде обрадовались.
— Сурок! Коля! Ребята, это же Коля Черкасов. Тот самый! —
всполошился Шурка Кузнецов. Интересно, что означает: тот
самый? (Начало известности?)

Ребята уставились на меня во все глаза.

— Сроду не думал, что ты вернешься! — удивленно заметил
Топорик.

— Куда вы? Может, подвезем?

Но им было в другую сторону. Они направлялись в Билибино.
Там строилась электростанция и можно было хорошо зара-
ботать.

Вид у ребят был неважный: почти у всех обморожены щеки,
обувь разбита, на шею навернуто все, что нашлось под рукой —
полотенца, рубашки, одеяла. Ни дать ни взять — наполеоновские
солдаты при отступлении.

— До Билибина пешком не дойдете,— заметил Сергей.

— Кто-нибудь подвезет. А вы куда?

Мы объяснили. Ребята переглянулись.

— Однако там у вас кто-то похозяйничал с топором. Не по-
думайте, что мы,— сказал Шурка.

Все шестеро уставились на меня.

— Ребята... Гусь? — Это спросил я, но не узнал своего голоса.

Они опять переглянулись.

— Я скажу ему! Пусть что хочет делает с этим гадом! —
как бы посоветовался с товарищами Шурка.

— А может, он уже подох?

— Подумаешь, ноги обморозил. Ничего ему не сделается —
отлежится. Фашист проклятый! Никогда ему не прощу Цыгана...

Это они между собой. Сергей молчал, уже поняв. Кузнецов
рассказал следующее.

Гусь добрался до нашей станции и перебил приборы, переломал
мебель, разбил окна. Ребята были там и сразу поняли, что это его
работа. Но встретились с ним дня два спустя.

В стороне от дороги в распадках догнивает разрушенное
становье. В одном из бараков и подыхает сейчас Гусь.

— Что хочешь с ним делай. На твое усмотрение. Хошь в мили-
цию передай, хошь убей, а нам все равно. Он — гад ползучий.
И как только мы его слушались, дураки? — сказал мне Шурка.

— Я знаю, где это,— коротко заметил Сергей.

— Есть хотите? — спросил я.

— Не голодаем, спасибо,— застеснялся Шурка.

— Хлеба свежего нет? — спросил с надеждой Топорик.

— Есть. Залезайте в вездеход. Вместе позавтракаем. И по-
греетесь.

Ребята не заставили себя просить. Я вытащил провизию,
которую мы везли для ученых. К великому восторгу замерзших
ребят, нашлась бутылка «Кубанской». Пластмассовая кружка
Сергея обошла поочередно весь круг.
Выпили, поели, обогрелись и закурили, повеселев. Стали
мечтать о Билибино.

— Знаешь, как там можно заработать?! — сказал Топорик
в полном восторге.

— Ишачить заставят, дай боже! — умерил его восторг один
из незнакомых мне парней, по кличке Красавчик.

— Везде приходится ишачить, кроме могилы,— философски
изрек Кузнецов,— а в могилу что-то не поманивает никого.

— Надо квалификацию приобретать, раз завязали,— посове-
товал Сергей.— Теперь, когда у меня водительские права, мне
сам черт не брат.

— Квалификация! — передразнил Топорик.— Ты лучше ска-
жи, почему человек должен ишачить всю жизнь? — Топорик
прерывисто вздохнул и продолжал мечтательно: — Поработаю
с год в Билибино, зашибу деньгу и подамся во Владивосток.
Самое большое счастье на земле — это лежать вверх брюхом
у моря и слушать плеск волн.

Я с удивлением и жалостью взглянул на Топорика. Обычно
тупое лицо его светилось умилением.

— А меня возьмешь с собой? — завистливо спросил Кра-
савчик.

— А мне что — едем. Эх, кабы сейчас! Разве... Да нет,
больно милиция начала чисто мести. А в колонии за пайку
придется ишачить. Пошли, ребята, вон едут машины, может,
подкинут!

Навстречу двигались сразу четыре машины. Я вышел и оста-
новил их. Машины шли в сторону Билибино, на золотые прииски.
Коротко объяснил шоферам бедственное положение ребят. Води-
тели согласились их подвезти.

Быстро простились. Я сунул ребятам ящик с провизией (в
случае чего доставят нам на вертолете). Машины тронулись.
Мы помахали им рукой и сели в вездеход.

Ехали молча. Я был взволнован воспоминанием о Гусе. Мне
бы хотелось о нем забыть. Но не думать о нем я не мог. Сергею
все равно, как я поступлю. Ни советовать, ни возражать он явно
не собирался. Крутил баранку и помалкивал, а если я начинал
петь, он подсвистывал.

Вулкан остался позади, горы отодвинулись, дорога шла теперь
лесом — кривоствольные безобразные лиственницы, укутанные
мхом, словно от мороза. Ивово-ерниковый подлесок, сугробы
снега. Некрасивый редкий лес. Это была уже лесотундра.

Мне было грустно и досадно.

Сергей показал рукой куда-то за обочину дороги.

— Это там... Может, проедем мимо?

— Останови!

Сергей послушно остановил вездеход.

— Придется идти за этим подонком,— сказал я, внезапно
вспотев.
— Зачем?

— Ты же слышал... Он умирает... Один. Нужен врач.

— Небось не подохнет.

Сергей вышел из машины, внимательно оглядел снег. Где-то
здесь была заброшенная дорога. Он медленно повел вездеход,
так и не найдя под снегом колеи. Двигались мы медленно.
Сергей несколько раз выходил из машины, искал, где лучше
проехать, пока мы не натолкнулись на выработанную штольню.
Чуть не свалились. Тогда он остановил машину совсем, не выклю-
чив мотора (глушить мотор на таком морозе нельзя, потом не
заведешь), прошел вперед, поманил меня рукой.

— Где-то здесь...— сказал он отчего-то шепотом.

За всю мою жизнь я не видел ничего более отвратительного,
чем это место: полусгнившие стены, словно изъеденные проказой,
обрывки колючей проволоки, пепелища...

Сергей пошел вперед, потом остановился:

— Тсс! Слышишь?

Мы прислушались... Это был голос Гуся. Гнусавый, фальши-
вый, ненавистный,— я узнал бы его из тысячи.

— Люди до-о-о-брые, помогите! — скулил он.

Ни искры надежды не было в этом монотонном вое. Голос
доносился из барака. Мы вошли.

Гусь лежал на обледенелых нарах и стонал.

— Люди до-о-о-брые-е! Кто тут есть? Помогите, помираю.

Мы подошли к нарам. Сначала Гусь узнал Сергея.

— Сурок? А где Рахит, Топорик? Бросили меня и ушли.
Падло. Кто с тобой?

Сергей молча осветил меня фонариком. Гусь тотчас узнал и
злобно оскалился, как волк.

— Жив-здоров, профессорский сынок? Не думал тебя снова
увидеть. А я... кажется помираю. Ноги отморозил... Еле дополз
сюда... все — укрытие. Омертвели ноги-то... Видать, заражение
началось. Весь горю. Мне бы испить.

— Вода в машине,— сказал Сергей и обратился ко мне: -—
Что с ним делать?

— Надо везти.

— В милицию хочешь передать? — прошипел Гусь.

— Но ведь вам надо врача,— возразил я холодно.

— Слушай, Гусь,— обратился к нему Сергей.— Мы едем
на пункт наблюдения. Говорят, ты уже там похозяйничал!

— Встретили Топорика?

— Ну, встретили. От кого же мы могли узнать про тебя?
Ты нам нужен, как прошлогодний снег. Я бы сюда и не заглянул
никогда. Это Черкасов тебя пожалел. Понятно? Хочешь, захватим
с собой.

— Идите к чертовой матери!

Мы направились к выходу. Тогда Гусь заплакал и позвал
нас. Мы вернулись.
— Страшно одному помирать,— пояснил он, всхлипывая.—
Посидите возле меня...

Мы сели возле него. А ноги у него действительно омертвели:
от них шел тяжелый запах. Гусь был горячий, как огонь, от него
так и пыхало жаром. Я задумался... Что произошло дальше, я
не сразу понял: что-то толкнуло меня в спину, сдавленный
возглас и крик Сергея, хрип Гуся. Сергей тряс умирающего.

— Что ты?! — закричал я.

— Он хотел тебя убить! — орал Сергей, показывая мне финку.
Затем бросил ее в темноту.

Меня поразила эта ненависть на пороге смерти. Что я ему
сделал в конце концов? Только то, что не захотел кукарекать?

Сделанное усилие совсем истощило Гуся, он стал метаться и
бредить... если только не притворялся. Сергей обыскал его, больше
никакого оружия не было.

— Понесли,— сказал он,— больше я здесь не могу.

Мы с трудом подняли его и понесли — Сергей за плечи, я за
ноги у колен; почему-то подумал, а вдруг они обломятся, его
ноги. Температура у Гуся, наверное, была больше сорока!
И он действительно бредил...

Проваливаясь в снег, обливаясь потом, задыхаясь, мы тащили
этого подонка. Зачем? Но не могли же мы бросить его здесь одного
в этих страшных развалинах.

Мы еще не донесли его до машины, как он стал икать —
начиналась агония. Я вопросительно взглянул на Сергея. Он
осмотрелся, ища, куда бы его положить... Неподалеку темнела
куча бревен. Мы подтащили Гуся к этим бревнам и осторожно
положили на них. Он пришел в себя, посмотрел на нас вполне
осмысленным ненавидящим взглядом и вытянулся.

Мы не сняли шапок. Только постояли перед телом Семена
Шашлова, по кличке Гусь, и пошли. Но Сергей тут же вернулся,
закрыл ему остекленевшие ненавидящие глаза и сложил руки
на груди. На этот раз он все же снял шапку — перед таинством
смерти. Мы с облегчением вернулись к машине и выехали на
трассу.

Совсем стемнело. Ярче засверкали звезды, Сергей молчал.
Молчал и я.

Я думал о Семене Шашлове. Мы вынесли его из темного
барака, и он, умирая, мог бы видеть звезды... Но ему было не до
звезд: он ненавидел. Ненавидел весь мир. Зачем же родился он
на свет? Неужели для ненависти? Для чего жил? Одиночество
его было безграничным, даже урки отказались от него. Он думал,
что его влияние на них прочно. Но достаточно было только одному
человеку громко сказать, что он такое, как все отшатнулись от
него. Как странно, что этим человеком был я.
Глава девятнадцатая

ПРАВДА О КАЗАКОВЕ

В Долину Белых Гусей мы добрались к полуночи. Устали до
изнеможения, совсем выбились из сил. Но об отдыхе не могло
быть и речи. Если бы вы только видели, в каком виде мы застали
наш дом. Поистине только Гусь с его непостижимой злобой мог
наделать такого.

Замок сорван вместе с пробоем и досками, ставни превращены
в шепки, стекла перебиты, приборы сплюснуты (видно, бил обухом
топора), мебель покорежена, стены заплеваны, а посреди пола
замерзшая куча... След пребывания на земле Семена Шашлова.

В багаже у нас было несколько стекол, на всякий случай.
Мы застеклили угловую комнату, истопили печку (хорошо, что
Гусь не додумался поджечь дрова), напились чаю, закусили —
ужинать уже не было сил — и легли спать.

Следующие два дня мы продолжали уборку и ремонт, а на
третий прилетели Марк с новым пилотом и привезли с собой
троих научных сотрудников.

При виде разрушения лица у всех вытянулись (что бы они
сказали дня два назад?). Кроватей не было, матрасов тоже (Гусь
разрубил их на части топором), в единственной комнате тесно.

Научные сотрудники решили, что справятся и без меня. Я был
очень доволен, что вернусь на плато с Марком.

Мы пролетели над Долиной Белых Гусей низко-низко. Всюду
парилась вода. Возле незамерзающих озер зеленела трава. Тер-
мальные источники! А ранней весной сюда прилетают гуси...

Марк рассказал мне, что пришло разрешение открыть здесь
метеорологическую станцию. Абакумов настоятельно просился
сюда.

— А что Женя?

— Обещал. Он, конечно, рад избавиться от тестя. Он же его
ненавидит.

Я подумал и решил, что Алексею Харитоновичу здесь будет
лучше. Свободнее. Он ведь — я знал это — очень жалел об Аба-
кумовской заимке, где прожил десять лет. Опять огород разведет,
будет всю обсерваторию свежими овощами снабжать. А дочь
Абакумов потерял. Нашел, чтобы потерять. И потому душа его
скорбела... Словно старый одинокий Жан Вальжан, покинутый
неблагодарной Козеттой.

Но до отъезда Алексея Харитоновича с плато произошло
давно ожидаемое событие: собрание, на котором коллектив об-
серватории наконец высказал все, что он думает о своем дирек-
торе.

Перед собранием все очень волновались. Хотя у каждого
«накипело», все же до последнего момента не были уверены,
что выскажутся до конца и на этот раз.
Я выступать не собирался. Во-первых, это было просто не-
ловко, не говоря о том, что обида и Оскорбленное самолюбие
могли меня сделать несправедливым. Во-вторых, я был всего
лишь лаборант и тоже хотел послушать, что будут говорить
ученые.

Тон задали не выступления, а вопросы. Едва директор об-
серватории окончил отчетный доклад, как метеоролог Олег Крас-
нов, который терпеть не мог Женю, задал ему прямо в лоб жгучий
вопрос: «Правда ли, что товарищ Казаков два года назад фальси-
фицировал научные факты, скрыл истину (от волнения Олег
выкрикнул это фальцетом), чтобы только не опровергнуть теорию
своего шефа?»

Наступила гробовая тишина. Марк вздохнул.

Кают-компания была переполнена, хотя ее давно уже удлинили
за счет соседних комнат. Все почему-то оделись, как на банкет.
Марк, чуть подавшись вперед, ждал, что ответит Женя. Мы сидели
рядом — Марк ия — сбоку, у шкафов с книгами.

Женя задумчиво посмотрел на Краснова. Как ни странно, он
не рассердился, не вспылил, не сказал, что-нибудь вроде: «Это
вас не касается», но в глазах его появилась тоска, выражение
затравленности. Должно быть, он вспомнил другое собрание,
в Москве, по этому же поводу.

— Да, это правда,— сказал Женя спокойно.— Этот вопрос
уже обсуждался в свое время. И даже в Академии наук. Хотят
ли коллеги еще раз поставить на обсуждение этот вопрос?

— Раз обсуждался, зачем же...— буркнул парторг Бирюков.

— Удовлетворяет ли мой ответ Олега Константиновича? —
осведомился Женя.

Ответ удовлетворял Олега Константиновича вполне.

Было еще несколько вопросов, заданных самым враждебным
тоном. Например, почему Казаков вычеркнул из плана комп-
лексную научную тему, которую сотрудники вели сообща.

Атмосфера заметно накалялась. Должно быть, Женечка
ощутительно почувствовал отсутствие Вали Герасимовой, кото-
рая так умела смягчать. Следующий вопрос задал Марк:

— Говорят, вы создали за время работы на плато какую-то
теорию... Не могли бы вы рассказать...

— Я тоже хотел задать этот вопрос, но в несколько иной
форме,— перебил Марка Игорь Дашков.— Сформулируем его
так: верно ли, что ваша новоявленная теория объясняет и обобща-
ет факты, собранные коллективом обсерватории?

Выпад Игоря Женя игнорировал, он смотрел на Марка. Са-
мые противоречивые чувства как волны прошли по его лицу.
Он колебался. Наконец он сказал как бы Марку:

— Да, я за время пребывания на плато создал не то что
теорию... слишком громко сказано, но гипотезу. Статья, где
излагается моя гипотеза, должна этими днями появиться в очеред-
ном номере «Известий Академии наук СССР».
— Почему же мы ничего не знаем об этом? — резко спросил
Иннокентий Трифонович. Он был бледен и хмурился. Может,
чувствовал, что сам был не на высоте, как парторг?

— О чем? — Женя явно насмехался.

— Об этой гипотезе, о статье, черт возьми?!

— А почему вы должны об этом знать?

По кают-компании прокатился негодующий гул.

— Но вы на здешнем материале построили вашу гипотезу,—
холодно напомнил Леша Гурвич.

— На здешнем, но я на плато работаю вторично. Гипотеза —
результат моих размышлений и выводов за все семь лет!

— Вы пользовались в своей статье расчетами сотрудников? —
спросил Леша.

Женя дерзко усмехнулся:

— Простите, но все расчеты я произвел сам. Даже диаграм-
мы, изотермы сам вычертил.

— Какая же гипотеза? — вырвалось невольно у меня.—
Если я, конечно, пойму!

— Поймешь. Ничего сложного в ней нет!

Женя обвел собрание насмешливым и недоброжелательным
взглядом. И встретил только одну неприязнь. Коллектив дружно
ненавидел своего молодого директора. Лишь я один, как ни стран-
но, не испытывал к нему никакой неприязни. Ведь это был Женя
Казаков, которого я любил, когда он — одинокий, угрюмый под-
росток — приходил к нам в семью за теплом и лаской. Тогда
угрюмость его таяла, и он становился таким веселым, непосред-
ственным и обаятельным, что его нельзя было не любить.

Женя коротко и понятно изложил свою гипотезу образования
материков. Не буду здесь-подробно излагать ее. Интересующиеся
могут прочесть статью Жени в «Известиях Академии наук».

Женя предположил, что вода, проникая в недра коры, где
температура доходит до 450 градусов (температура критиче-
ского состояния растворов), освобождается от растворенных в
ней веществ и в виде перегретого пара поднимается выше, где
лежит критическая температура чистой воды. Здесь она стано-
вится жидкой, снова забирает и растворяет минеральные веще-
ства и вновь опускается с ними. Вечная циркуляция воды в зем-
ной коре. И поскольку изотермы (кривая, соединяющая точки с
одинаковой температурой) критического состояния воды и ее раст-
воров опоясывают весь земной шар, то вблизи этой вообра-
жаемой кривой отложится вполне реальная и осязаемая оболочка
с целым рядом особых свойств. Породы в нем должны достичь
очень высокой прочности.

— Но ведь именно этим и характеризуется слой Мохоровичи-
ча! — вскрикнул кто-то из бородачей геологов.

— Совершенно верно,— холодно сказал Женя,— моя гипотеза
объясняет появление слоя Мохоровичича, как, впрочем, и слоя
Конрада, отделяющего граниты от базальтов. Объясняет и то,
270
что до сих пор объяснить было трудно: почему земная кора ма-
териков гораздо мощнее, чем под дном океана.

— Круговорот воды и круговорот вещества, который обновля-
ет материки? — заинтересованно вставил Игорь Дашков, нервно
теребя свою голландскую бородку.

— Материки целиком смываются за какие-нибудь десять
миллионов лет и за столько же лет обновляются. Тонкий слой
коры под океаном тоже обновляется и формируется благодаря
вертикальной циркуляции воды.

— Но может ли вода проникнуть на такую огромную глуби-
ну — к самой нижней границе коры? — спросил Краснов, жму-
рясь. Лицо его покрылось красными пятнами, руки заметно дро-
жали, и он их спрятал.— Ведь на пути воды лежат и плотные
породы, и каменные массивы невероятной толщины?

Женя пожал плечами.

— Конечно, может. Ведь абсолютно непроницаемых пород
нет.

Женю буквально закидали вопросами, и я уже думал, что
все обойдется. Но не обошлось. Ничего они ему не простили.

— Какое глубочайшее пренебрежение к коллективу,— гневно
говорил Игорь Дашков. Он был просто вне себя. Жилы на его
висках набрякли, под обветренными щеками ходили желваки.—
Товарищ Казаков нас просто не считает за ученых. Когда он
вычеркнул из плана тему самостоятельного комплексного исследо-
вания и низвел сотрудников обсерватории до «фабрики данных»,
он это показал достаточно ясно. Кстати, эта тема касалась глубин-
ных разломов земной коры... Сам он все это время работает над
созданием своей гипотезы (остроумной, не спорю), но совершен-
но о д и н, не привлекая к ней коллектив, ни с кем не советуясь,
даже не ставя в известность. Какой глубочайший эгоцентризм!

Слово брали один за одним (собрание вел Иннокентий
Трифонович), и все крыли Женю. Ох и крыли! Женя сидел
бледный, злой, ощетинившийся. Серо-синие глаза его от бешенства
потемнели. Волосы, в начале собрания тщательно зачесанные
назад, спутались и торчали вихрами, как у мальчишки; крупный,
красивый рот кривился. Как хорошо, что в этот горький для него
час здесь не было Лизы...

Мне невольно вспомнилось, как семь лет назад в этой же
кают-компании решалась судьба Абакумова. Как Женя без-
жалостно требовал предать его суду. Как он до того разошелся,
что обвинил сотрудников полярной станции в укрывательстве
преступника. Однако его правда чуть ли не оборачивалась ложью,
так как он не понимал и не желал понять нового Абакумо-
ва, к которому вчерашняя правда уже не подходила. И жизнь
показала, что правы были те, которые мыслили гуманно.

А теперь Женю самого судил коллектив обсерватории. Только
теперь коллектив играл ту роль, что тогда исполнял Женя, и,
кажется, их тоже занесло, как тогда Женю.
Женя был один и остро чувствовал это. Все против одного.
Всё-всё ему припомнили. Они хрипели, перечисляя одну его
вину за другой. А потом слово попросил Марк.

Марк вышел, остановился рядом с кафедрой, невысокий,
худенький, и грустно обвел всех светлыми, серыми глазами.

— Я внимательно слушал вас всех,— начал он,— в отдель-
ности каждый как будто прав, но все вместе вы не правы.
Вы увлеклись своей неприязнью к Казакову и забыли главное,
что Казаков талантлив...

— Ну и что из этого? — злобно выкрикнул Краснов.

— Как что? — удивился Марк,— Это же самое главное!
Что толку, если человек предупредителен, не забывает спросить,
как ваше здоровье, умеет ладить как с подчиненными, так и вы-
шестоящими, но при этом бездарен, как высохший пень. По-
моему, пусть лучше у него будет не знаю какой плохой характер,
лишь бы человек был талантлив и от него был толк в том деле,
которое он делает.

Конечно, Евгений Михайлович эгоцентричен, как вы говори-
те. Попросту — эгоист. Не ставит вас ни в грош. Так заставьте
его считаться с вами. Пусть он восхищается вашими гипотезами,
как невольно, я ведь видел, восхищались вы. Пусть не гипотеза-
ми — не всем дано их творить, но хоть своеобразными мыслями.
В Казакове слишком много индивидуальности, это правда...

— Индивидуализма! — выкрикнул Краснов.

— ...Но в вас, товарищи, слишком мало! Он низвел вас до
уровня «фабрики данных». Как же вы позволили это с вами про-
делать? Бывший директор обсерватории профессор Кучеринер
прилагала все силы, чтобы вырастить из вас настоящих ученых.
Простите, но мне это кажется чепухой. Настоящего ученого,
композитора, поэта не выращивают. Они сами родятся и сами
вырастают. Чем талантливее человек, тем он могущественнее
духовно!

Интересно также, почему вы до этого дня молчали? Если бы
кто-то из вас не привез из отпуска слухи о неприятностях у Ка-
закова, о том, что он уже раз споткнулся — и это вам придало
храбрости,— вы бы так и не осмелились высказать все ему в глаза.
Вас не устраивает такой директор, как Казаков? Почему же вы
тогда терпите и критикуете только исподтишка? Почему не потре-
буете другого директора, который не ущемлял бы ваше самолю-
бие? И вот что я еще скажу. Когда приедет этот другой директор —
кто бы он ни был,— ему никогда не удастся сделать из Евгения
Казакова только регистратора наблюдений. Из него — не удастся.
Что касается отношения директора с коллективом, то, если он вас
не устраивает, требуйте другого директора.

На этом Марк окончил свою речь, вызвав всеобщее негодова-
ние — и директора, и коллектива. А меня вдруг, ни к селу ни к
городу, разобрал неудержимый смех. На меня смотрели с удивле-
нием, а Ведерников даже красноречивым жестом покрутил возле
272
виска. После речи Марка собрание решило, что пора «закруг-
ляться». Постановили: отчетный доклад и проделанную работу
признать удовлетворительными, а Жене принять критику к све^
дению.

Когда мы с Марком вернулись в нашу комнату, я дал себе
волю и вдоволь нахохотался. Марк никак не мог понять, что имен-
но мне так смешно, и, подумав, сказал: «Тю!» Потом размечтался,
как мы станем астрономами и «может, нам доведется поработать
на Луне!» Вообще-то это было соблазнительно! Черт побери! А
то, что меня интересовала Земля, всякие планетарные процессы
в глубине,— так астрономия, современная астрономия, могла
помочь постигнуть эти процессы.

Перед сном я перечитал письма, полученные еще с утренней
почтой и прочитанные в течение дня раз десять. Среди писем
было и от Гарри Боцманова. Мы его прочли вслух вместе
с Марком. Хотите, приведу его полностью? Вот оно:

«Дорогой Коля! Пишет тебе самый счастливый человек на
Земле — Гарри Боцманов, кок с антарктической станции на ост-
рове Грина. Я нашел-таки своего профессора Черкасова...

Но расскажу все по порядку, как в тех романах, что ты мне
когда-то рассказывал мальчиком. Я благополучно добрался до
Одессы и нашел китобоя, где меня с нетерпением ждали мои
друзья-моряки. Их скучный нафталинный кок тотчас уступил
мне свое место на камбузе, и в тот же вечер я накормил братву
пельменями по-сибирски (добавки сколько хочешь!). А после ужи-
на мы устроили на палубе такое веселье, так отплясывали «яблоч-
ко», гопак и твист, что сам капитан и сказал: «Вот это кок!»

Настало время, и наш «Мурманец» вместе с китобойной
флотилией вышел в рейс.

Хотя я настоящий моряк, но экватор пересекал впервые,
потому братва меня выкупала, а Нептун с бородой до колен
преподнес мне «диплом». Вот смеху-то было! Увидал я и белого
кита, хотите верьте, хотите нет. Как заорали из марсовой бочки:
«Кит на лине!» — я сразу подумал: это будет белый кит! Мне же
напророчил встречу с ним покойный капитан «Мурманца». А его
книгу «Моби Дик, или Белый кит» я до сих пор вожу с собой.
Храню как зеницу ока. И что же вы думали? На лине белый кит!
Гарпунеры сказывали, что за всю жизнь не встречали кита
альбиноса, но я-то знал: это для меня!

Уж гонялись за ним, за белым китом. Сначала за ним, а потом
от него. Потому что этот современный Моби Дик так разъярился,
что страшно смотреть. Как стукнет головой по обшивке «Мурман-
ца», как стукнет! Полный назад! Удар пришелся где-то в носовой
части. Это еще полбеды. Главное, чтобы в винт не попал. Голова
белого кита что скала. Натерпелись мы страху. Вдруг он повер-
нулся к нам задом и словно растаял, больше мы его не видели.
Мистика, да и только!

А обыкновенных китов набили сколько хочешь. Пока братва
охотилась на китов, я готовил им разные блюда и ломал голову,
как добраться до Черкасова. По воде ведь не побежишь сотни
километров? И опять мне повезло. До чего же я везучий человек!

Вызывает капитан — директор всей флотилии — к аппарату
нашего капитана. Дескать, так и так, дается «Мурманцу» боевое
задание: идти на юг в район кромки льда в дальнюю разведку.
А коль идем мы на юг к Антарктиде, свалили нам всю почту для
зимовщиков. Тюки с газетами и письмами, горы ящиков й бочек.
Понимаешь? Погрузка окончена, капитан-директор отдает нам
приказ по радио: «Полным ходом на юг до кромки льда».

Пока выясняли насчет китовых стад, я места себе не находил:
выйдет мой номер или сорвется? Но недаром я родился в сорочке:
остановились у припайного льда острова Грина. Я чуть не в ноги
капитану: «Разрешите сойти на берег, дружок у меня здесь ра-
ботает». Засмеялся капитан: «А среди пингвинов у тебя нет,
случаем, знакомых?», но разрешил.

Когда профессор Черкасов увидел меня, то рыдал, как ребенок.
Я ему в унисон. Обнялись и плачем в три ручья. Потом он меня
познакомил со всеми честь честью и приказал ихнему старику
коку подавать на стол все, что только имеется. Однако я отверг
это угощение, потому что мне не до него было.

«Не за угощением я сюда к вам добрался от одного полюса
к другому,— сказал я Дмитрию Николаевичу,— что хотят, пусть
со мной делают, хоть судят военно-полевым судом, но я вас нашел
и я вас не оставлю».

Профессор аж затылок зачесал, понял, что добром я отсюда
не уеду. И развил он тогда деятельность в радиорубке — двух
радистов загонял, но своего добился: меня оставили коком в
Антарктиде, а ихний кок заменил меня на «Мурманце». Он и не
особо упирался: внук у него в Одессе народился, и уж очень ему
хотелось того внука повидать.

Братва меня теперь почтет изменником, я даже не осмелился
за своими вещами явиться на «Мурманец» — ребята ездили.
Неловко, что и говорить. Сукин сын я, и больше ничего.

Письмо это я пересылаю уже не с «Мурманцем»— его давно
и след простыл,— а с самолетом, который полетит сначала в
Мирный, потом в Москву.

Я уже со всеми на станции подружился. Очень хорошие здесь
люди! Днем я их кормлю, стараюсь, чтобы повкуснее приготовить,
а вечером смешу. И на балалайке играю, и морские песни пою,
и пляшу. Вчера дорогой мой профессор так смеялся, до коли-
ков в боку, а потом вдруг ему взгрустнулось, и он говорит: «Мо-
жет, и Ермак был бы жив, если бы я сразу взял тебя с собой...
Не могу себе простить».

Очень мне были приятны эти его слова. Высшая награда.

А на могиле Ермака я бываю, чуть ли не каждый день. Оттуда
виден весь океан».
Глава двадцатая

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ

Три года в Москве протекли, как река — порожистая, неспо-
койная, неподходящая для судоходства...

Сегодня у нас гости. Лишь самые близкие друзья. Придет
Марк с Ниной, Ангелина Ефимовна с Фомой Сергеевичем, Нико-
лай Иванович Успенский и профессор Герасимов, молодой док-
тор наук Евгений Михайлович Казаков с Лизой (надо строго
поговорить с Таней, чтобы не дерзила ей. И за что она только
невзлюбила Лизу?). Придет Гарри Боцманов, веселый кок. У
него отпуск. Гарри опять работает на «Мурманце». Отходчи-
вые моряки простили ему бегство в Антарктиду, откуда он це-
лый год осыпал их письмами с описанием самых невероятных
приключений.

Папа хочет о чем-то посоветоваться с друзьями. Нашел когда
советоваться. Сегодня годовщина его свадьбы и можно было
бы просто повеселиться.

Да, год назад профессор Черкасов женился на бывшей своей
ученице, вдове погибшего друга, Вале Герасимовой.

Когда отец смущенно сказал мне, что женится на Вале, я
совсем не удивился, только обрадовался. Что-то в этом роде я
подозревал давно. Его она любила со студенческой скамьи.

Я заглянул в столовую, кухню. Бабушка, Валя, Таня подня-
ли кутерьму, готовясь к приему гостей.

— Я иду в город,— сказал я,— будут поручения?

Поручения, конечно, нашлись, и столь разнообразные, что я
их тотчас же перепутал.

— Валя, напиши ему на бумажке, он же забудет! — ска-
зала потная, захлопотанная бабушка.

— Я пойду с тобой, Коля? — спросила Таня.

— Нет, не пойдешь. Кстати, зайди-ка ко мне. Надо пого-
ворить.

— Может, не надо? — вздохнула Таня.— Я не буду с ней
совсем разговаривать, так что не нагрублю. Не бойся.

— Вот еще мне телепат! — проворчал я.

— Что такое телепат? — лукаво осведомилась Таня.

Она сильно растет, стала длинноногая, неуклюжая и смеш-
ная. Досталось мне с ней хлопот! Месяца не проходит, как
вызывают в школу: очередная выходка. Но к ней относятся хо-
рошо — Таня королева школьной самодеятельности.

Записка написана — длинный список! В кармане две авось-
ки. Зайду в магазин на обратном пути.

Я выхожу из метро и иду знакомыми улицами, по привыч-
ному маршруту, останавливаюсь невольно у каждой афиши.
Но теперь мне будет не до театров. Последний год в универси-
тете. Будущей весной выпускные экзамены, защита диплома.

Марк тогда же соблазнил меня, и я пошел за ним на астро-
номический. Очень уж хотелось учиться вместе. Астрономия
мне всегда нравилась. Я тогда оказался на курс впереди, и
Марк (с моей помощью) за год одолел два курса. Мы в тот год
все вместе ездили на Ветлугу. Марк с Ниной, бабушка, Танюш-
ка и я. Женщины не мешали нам заниматься, и я подготовил
Марка на «отлично».

На плато жизнь идет своим чередом.

Я переписываюсь с Алексеем Харитоновичем. В отпуск он
приезжал в Москву. Всем нашим Абакумов очень понравился.

В долине Белых Гусей, где он заведует метеостанцией, раз-
вели чудесный огород. В обсерватории теперь всегда свежие ово-
щи. Прошлым летом им расширили штат — прислали еще од-
ного наблюдателя. Теперь наблюдения производятся не три раза
в сутки, а пять.

Поселок Черкасский, говорят, скоро станет городом.

А Барабаш — помните, фельдшер Фома Егорович — же-
нился. Не выдержал одиночества.

Приезжал в Москву Сергей Авессаломов с женой повидаться
с сестренкой. Он очень похорошел, как всегда хорошеют счаст-
ливые люди.

Сергей мечтает стать лесничим. Он заканчивает вечернюю
школу и собирается поступить на заочное отделение Москов-
ского лесотехнического института. Таня отнеслась к нему сдер-
жанно. Бабушка даже расстроилась: «Ведь родной брат!»
Кажется, я единственный человек, которого Таня слушается
беспрекословно и безоговорочно.

Что-то все мои друзья женятся. Даже приятель Костик из
нашего подъезда, моложе меня на два года, и тот женился.

Я женюсь не скоро. Если вообще женюсь. Боюсь, что я из
породы однолюбов...

Я прошел мимо обелиска в честь покорителей космоса и
вошел в дом 7, на Звездном бульваре. Поднялся на четвертый
этаж и позвонил. Мама отперла не сразу. Вид у нее был сонный,
наверное, дремала.

— Хлеба купил? — спросила она.

Я кивнул и, пройдя в кухню, стал выгружать на неубран-
ный, с зачерствевшими крошками стол батоны, яблоки, молоко.

— Чаю хочешь? — спросил я.

— Выпью, пожалуй.

Я живо вскипятил чай и подал на стол в ее комнате. Пока
вода нагревалась, я стер пыль и подмел пол. По средам к маме
приходит убирать женщина из комбината бытовых услуг, но дня
через два уже всюду пыль и сор.

Как всегда, по утрам у мамы под глазами мешки. Больные
почки. Но она и не думает себя беречь.

За чаем она рассказала, что ей дают главную роль, очень
выигрышную, в новой переводной пьесе, что режиссер очень ею
доволен, не как этот брюзга Гамон-Гамана.
Это правда. Давид Львович требует от актера творчества,
поисков и помогает ему в этих поисках, помогает развить инди-
видуальность, непохожесть. И он был недоволен мамой.

Мама была еще не причесана и не умыта. На ней был шелко-
вый мятый халат и туфли на босу ногу. Конечно, она до меня
ничего не ела. Репетиции сегодня у нее не было, и, не приди я,
она провалялась бы в кровати до вечера. Читала бы Агату
Кристи на английском языке, пила крепкий чай и горько разду-
мывала о жизни.

Ангелина Ефимовна оказалась тогда права. Николай Ива-
нович «устругнул» штуку — уехал на Баренцево море. Если вы
помните, мой отец всегда любил этот заповедник.

Он сказал маме, что не может иначе поступить.

Они не развелись, но фактически это разрыв. Разве мама
ему простит? После него у мамы было одно увлечение — пожилой
артист оперетты, но они как-то очень уж скоро поссорились. Теперь
мама ненавидит всех мужчин да и женщин не жалует. У нее
даже приятельниц нет.

Так она осталась одна. Если не считать меня. Я-то ее не ос-
тавлю, конечно.

Мама играет передо мной новую роль.

— Мужчины...— произносит она трагически.— Ради од-
ного я пожертвовала талантом, последовала за ним на Север.
Ради другого пожертвовала семьей. Но разве кто-нибудь из
них понимал, чем я жертвую? Как я страдаю... Как мне пло-
хо!.. А Дмитрий... После того как его женой была я, жениться
на таком ничтожестве, как эта Герасимова. Боже мой!

— Ладно, мама, хватит,— бубню я тоскливо.

— Ах, ты тоже на ее стороне. Никто меня не любит. Даже
родная мать предала. Осталась с ними.

— Она из-за Тани. Ты же не захочешь взять ее сюда?

— Еще чего не хватало! Разве нельзя ее отправить обратно
в детдом?

— Нельзя.

— А если похлопотать?

— Мама, мы ее любим.

— Вот как... Любите... А меня...

Мама наливает в стакан коньяк.

— Мама!

— Мне он не вредит.

— Как же не вредит? У тебя больные почки. И на работе
твоей скажется.

Мама пугается.

— Что ты! Перед театром я не пыо. От меня никогда не
пахнет вином. Ты не говори там у вас... дома.

— Нет, конечно. Слушай, мама, если тебе одной тоскливо,
я могу к тебе перебраться.

— Что ты! Не надо. Может, я еще выйду замуж... У меня
бывают друзья. Нет уж, живи там. Дмитрий не собирается в
экспедицию?

— По-моему, собирается. Но еще не говорил.

Я поднимаюсь. Мы договариваемся, когда мне зайти. Мама
дает мне поручения и тоже пишет на бумажке. Я слишком рас-
сеян. Мама идет за мной в переднюю. Целует в щеку.

— Мама. Я очень прошу...

— Ерунда.

Щелкнул замок. Я медленно спускаюсь по лестнице. Что
делать, как ей помочь? Как ее спасти от одиночества и холода
надвигающейся старости?

Дома все блестит. Полы натерты воском и суконкой, окна
вымыты и открыты, хотя на улице прохладно — только середина
апреля. Растения в горшках свежо зеленеют, я сам их мыл в
ванной под душем.

Валя очень любит цветы и превратила нашу квартиру в
зимний сад. Цветы повсюду: на подоконниках, книжных стелла-
жах, прямо на полу, свисают со стен и карнизов окон. Цветут
весь год гиацинты, нарциссы, цинерария, левкой, цикламены..,
Павловские лимоны уже плодоносят. Мне больше всего нравят-
ся светло-зеленые папоротники. Я их все стащил к себе.

У нас теперь тесновато, но, как говорится, в тесноте, да не
в обиде. Валя все переставила по-своему, кроме бабушкиной
комнаты, где все осталось неизменным.

Папин кабинет перекочевал в большую комнату. Там они
и работают (папа за письменном столом, Валя за круглым),
там и спят, и читают, и гостей принимают. У нас теперь посто-
янно кто-нибудь ужинает. Чаще других Ангелина Ефимовна
с мужем, Герасимов и, конечно, Марк.

Таня, уступив мне свою комнатку, перешла к бабушке, где
ей на ночь стелют на диване. А в бывшем папином кабинете
живут тетя Люба и Андрюша, который уже ходит в первый
класс. Это чудесный мальчишка, спокойный и рассудительный.
Он еще в детский сад ходил, а уже увлекался.всякими жучками,
бабочками, червячками. Собирал их целые коллекции. По-мое-
му, он прирожденный энтомолог. Андрюшка очень похож 'на
Ермака, портрет которого висит над его кроваткой.

Скоро наше семейство увеличится еще на одного человека.
Мне об этом сказал сам отец. Глаза его искрились такой ра-
достью, будто ему присудили Нобелевскую премию. До меня
не сразу это дошло.

Я крепко его обнял. Очень рад за него. Все же, как ни говори,
я ведь не родной сын, хотя он очень меня любит, и Андрюшка
не родной, хотя папа и его тоже любит. А теперь у него будет
родной сын. А может, дочь...

В журнале «Природа», между прочим, я прочел страшней-
шую вещь... Журнал как раз под рукой, цитирую: «При сохра-
нении нынешних темпов прироста населения всего через тысячу
лет — в 3000 году — на площадь суши, равную странице этого
журнала (5 дм2), будет приходиться 75 человек»!

Да, хочешь или не хочешь, но человечеству придется рассе-
литься и на других планетах Солнечной системы.

— Коленька, ты хоть переоденься,— заглядывает ко мне
бабушка.

Послушно переодеваюсь. Затем ко мне заходит Таня — по-
казать новое платье. Повертевшись вдоволь, садится рядом со
мной. Прижалась кудрявой головой к плечу.

— Коля, это хорошо, что Серега хочет быть лесничим?

— Хорошо.

— Он будет всегда жить в лесу. Я буду ездить к нему в гости.

Звонок... Невольно вздрагиваю. Голос Марка. Выбегаю в
переднюю. Нина целуется с Валей и бабушкой. От ее рыжих
волос в передней становится светлее.

Опять звонок...

— Эт-то замечательно! — кричит Ангелина Ефимовна еще
на площадке.

Раскатистый баритон Герасимова. Спокойный тенор Нико-
лая Ивановича. Басок Селиверстова. Пока все одновременно
говорят и смеются, заходя в комнаты, мы крепко обнялись —
мой отец и я. Он поздоровел на Баренцевом море. Но виски
поседели. Утомленные глаза сияют — рад нас всех видеть.

Первый раз я их вижу вместе в одной комнате, моих отцов.
Не чересчур ли милостива ко мне судьба?

Опять звонок. Жена профессора... Казаков идет за ней-, улы-
баясь, кивая всем головой.

...Чуточку похудела и выросла, большие глаза смотрят
напряженно и недоверчиво. Кому же она не доверяет? Спокой-
но, о как спокойно пожимает мне руку. Рука прохладная, неж-
ная и мягкая. А была горячей, шершавой и крепкой.

Лиза Абакумова, где ты? Это ведь ты стояла на дорожке
и с детским сожалением разглядывала на юбке вырванный клок.
Это с тобой мы шли по замерзшей Ыйдыге на лыжах, и ты все
оглядывалась на меня, безотчетно радуясь жизни. А потом
запросто вымыла пол у фельдшера Барабаша. Как ты тогда раз-
румянилась! Тогда глаза твои смотрели доверчиво и радостно.
И это ты стояла рядом в простом черном платьице и честно и
прямо протягивала мне свои руки. «Ты будешь моей женой?» —
«Буду».

Это тебя я целовал, когда мы прощались навсегда — мы
еще не знали, что навсегда. А потом ты написала мне письмо.
Я прочел его и несколько часов сидел на каком-то сквере... И
река текла надо мною. Тогда у меня была отрезана большая
часть легкого, а теперь легкое отросло и даже на рентгене не
находят следов операции. Теперь я фактически здоров. Как
странно... А рана, которую нанесла ты, никак не зарастает.
Очень странно устроено все в этом мире...

После ужина папа попросил скорее убрать со стола, и гости
вместе с хозяевами живо перетащили все на кухню. Скатерть
сняли, и отец разложил на полированном столе огромную кар-
ту Сибири. Все подсели ближе.

— Все дело в том,— весело начал отец,— что этот проект
вдвое уменьшает Северный морской путь. Вы представляете?
Долгий путь из Лондона, Гамбурга или других европейских
портов в порты Тихого океана укорачивается на целых шесть
тысяч километров!

— От Мурманска до Владивостока на три тысячи километ-
ров,— скромно поправил Женя.

Но отец всегда мыслил глобально.

— Тем самым навигационный период увеличивается в полтора
раза. Представляете?

Палец отца, щелкнув по пути Таню, которая от нетерпения
чуть не легла на карту, быстро заскользил вдоль Ледовитого
океана. Карские ворота, пролив Вилькицкого, бухта Тикси и —
вместо пролива Лаптева, Берингова пролива и бухты Прови-
дения — устье Лены, река Алдан, Мая, Северный Уй. Палец
дерзко пронзает Джугджурский хребет и выходит севернее
Аяна на Охотское море.

— Вы видите, какой грандиозный треугольник суши сре-
зан? — торжествующе вопрошает отец.— Карандаш, черт по-
бери... Коля! Таня!

Таня поспешно протягивает ему карандаш. Отец чертит
треугольник.

— Смотрите, вершины треугольника: бухта Тикси, мыс
Дежнева, Аян.

Корабли устремляются по третьей наименьшей стороне тре-
угольника в Тихий океан, минуя ледяное Восточно-Сибирское
и Чукотское моря, Берингов пролив и Берингово море.

— Эт-то гениально! — охает Ангелина Ефимовна.— Какая
экономия времени, средств!

— Вот именно! (Благосклонный взгляд в сторону разрумя-
нившейся, помолодевшей Ангелины Ефимовны.)

— Но ведь вас все же будет лимитировать Ледовитый оке-
ан — западная часть пути,— с сомнением замечает профессор
Герасимов.

— Чепуха! Пока построят тоннель или канал через Джугд-
жур, к тому времени будут новые, более мощные ледоколы.
Можно подогревать морские течения, идущие в Ледовитый
океан. Мало ли что можно сделать, если подумать. Сейчас на-
ша задача в том, чтобы найти место выхода через Джугджур-
ский хребет. Я уже договорился с Академией наук: экспедиция
утверждена! Не сразу договорился, пришлось поспорить, приш-
лось взять на себя обязательство выполнить попутно кое-какие
280
исследовательские работы. Договорился я и с Якутским филиа-
лом Академии наук — они нам предоставляют специальный
катер. А вот путь, который нам предстоит пройти на этом, впол-
не комфортабельном современном катере.

Указательный палец опять заскользил по карте.

— Идем по Лене. Затем Алдан. Река Мая. Поищем на ней
створ будущей плотины. Она должна подпереть реку до западных
склонов Джугджурского хребта. Когда-то я бродил по склонам
Джугджура, еще будучи студентом географического факуль-
тета. Помнится, там есть место, где горы спускаются до высоты
всего семисот метров. Там как раз подходят близко Северный
Уй, текущий на запад, и приток Улкана Тогонох, текущий на
восток... Придется оставить вещи и провизию на катере и побро-
дить пешочком. Горы довольно крутые, но зато гнуса нет.

Проект мой — только первый шаг в создании Транссибир-
ского пути. Вот бы как я его дополнил... Корабли должны
миновать суровый и страшный пролив Вилькицкого. Зачем?
Смотрите на карту. Устье Енисея глубокое, удобное для морских
судов — не то что мелководная дельта Лены. Корабли с Север-
ного морского пути должны сворачивать именно сюда, в Енисей.
Кстати, Карское море мало замерзает! Итак, по Енисею, по
Нижней Тунгуске, потом по старому волоку на Чон, на Вилюй...

— А дальше? — перебил Женя.

— Черт побери! Дальше вот путь: Лена — Алдан — Ал-
данское водохранилище — Мая — Майское водохранилище —
канал (или тоннель) через Джугджур — Охотское...

— Но мне кажется...— перебил профессор Герасимов.

И тут разгорается жаркий спор. Соседи, наверное, думают,
что у нас скандал. А мной вдруг овладевает странное тягостное
ощущение, что все это уже было. Именно эта комната, полная
книг, цветов и электрического света, спорящие до хрипоты ученые,
затихающая Москва за раскрытыми окнами, шуршание автомо-
бильных шин по мостовой.

И было прекрасное, тоскующее лицо Лизы, когда видишь,
что человек на пределе, что он разочарован и обманут. И моя
боль — это непрекращающееся ни на минуту томление сердца,
ожидание любви и горечь несбывшегося. И так же громко и
увлеченно говорил отец, воспитавший меня,— вечно молодой,
уверенный в себе, большой и красивый, добрый и веселый. И
тот, что дал мне жизнь,— простой и странный, легкоранимый,
рвущийся на незримую дорогу, которую только он и видит. И
приветливое, почти без морщин, лицо бабушки.

В два часа ночи охрипший, усталый, но сияющий отец ог-
ласил список тех, кто с ним едет к Джугджурскому хребту.
Спросить, желают ли они ехать, он или забыл или не догадался.

Он просто сказал:

— Вот состав экспедиции для вашего сведения. Начальник
экспедиции — я. Селиверстов Фома Сергеевич — ботаник. Марк
Русанов и Николай Черкасов... гм... едут в качестве рабочих
экспедиции. Кок Гарри Боцманов и проводник, завхоз и метео-
ролог Абакумов. Ну, там рулевые, матросы — это на месте.
Кого-нибудь к нам прикомандирует Академия, финансирующая
экспедицию.

— Разве Фома Сергеевич едет? — кротко переспросила
Ангелина Ефимовна.

— Едет! Он засиделся дома,— рявкнул Черкасов.

Фома Сергеевич закашлялся, не смея взглянуть на жену.

— А мне нельзя с вами? — так же кротко попросилась Ан-
гелина Ефимовна.

— Двух профессоров не будут финансировать,— буркнул
отец.

— А если я в свой отпуск?

— В отпуск можно.

— Разве папа тоже едет? — спросила Лиза, покраснев.

— Да. Все договорено. Он выезжает на будущей неделе
сюда, в Москву.

Я взглянул на Лизу. Она глубоко задумалась. Женя чуть
нахмурился. А он уже изрядно начал лысеть, но благородно —
со лба.

— А я... А мне можно с вами? — спросила Таня.

Отец пристально посмотрел на девочку.

— Работать будешь?

— Буду, дядя Дима!

— Почему бы нет,— улыбнулся он.

Таня при всех зачем-то полезла под стол. Бабушка ахнула:
— Она же маленькая!

— Я большая! — возразила Таня из-под стола.

Лиза все так же сидела задумавшись, словно замерев.

На лбу ее выступили капельки пота.

«Очнись!» — мысленно попросил я.

Женя лениво усмехался. Идеи роились в его мозгу, но пре-
творить их в жизнь ему было некогда. Заведование кафедрой,
научно-исследовательская работа. Он был занят по горло.

Мы с Марком переглянулись, довольные. Ректор сидел здесь
и не возражал. Значит, едем! Нина тихонечко вздохнула.

— А врача вам не надо? — спросила она Черкасова.

Отец развел руками:

— Есть нам когда болеть.

Он стал бережно сворачивать карту с пометками будуще-
го маршрута.

В комнате вдруг запахло хвоей, цветущим шиповником и
травами. Откуда-то пахнуло речной сыростью, запахом нагре-
тых скал, и воздух зазвенел от гомона и стрекотания кузне-
чиков.

Сквозь стены ворвался пряный и буйный ветер странствий.

Путешествие
вокруг вулкана

1.	ДО СВИДАНИЯ, МОСКВА!

Меня собирают в экспедицию. Несколько раз на день при-
ходится просматривать вещевой мешок, так как мама подклады-
вает туда массу лишних вещей.

— Как же можно без пледа? — удивляется она.

— Но ты уже положила мне пуховое одеяло. К тому же
спальный мешок...

— На Север ведь едешь! — Мама в изнеможении плюхается
на стул.

Папа, засучив рукава, составляет мне аптечку.

— Цитрамон, кальцекс, фталазол, йод, бинты... Тася, я поло-
жу на всякий случай валидол.

Папа без валидола не выходит на улицу, и он просто не
может представить, как можно «отправляться в такую даль» без
валидола. Я не спорю, аптечку можно отдать кому-либо из по-
жилых сотрудников, который в спешке оставит свою на столе,
или на худой случай забыть в вагоне «Москва — Красноярск».
Довольный папа подсовывает мне на всякий случай и валерьянку:
вдруг расстроюсь.

В квартире такой кавардак, будто в экспедицию на Ыйдыгу
собирается все семейство. Экспедиция эта несколько нарушила
семейные планы. Папа с мамой думали так: «Окончит Тасенька
лесной институт, получит назначение в лесхоз, и мы с ней поедем.
(Квартира Родьке — он собирается жениться!) Подумайте только,
какой рай: сосны, кедры, можжевельник, грибы, ягоды, витамины,
ионы, кислород!» Во всяких ионах папа с мамой разбираются
хорошо. Они уже много лет выписывают журналы «Здоровье»,
«Знание — сила», «Техника — молодежи» и «Вокруг света». Пу-
тешествовать они у меня любят до страсти. Всю зиму отказывают
себе во всем, откладывают деньги на сберкнижку, а летом едут
на Ветлугу, Каму, Чусовую или к морю. Несколько лет подряд
ездили на Каспийское и Аральское. Курортов в нашей семье
недолюбливают: много народу, тесно.

— Все- деньги на колеса просаживают, прости господи! —
удивляется наша соседка по лестничной клетке тетя Поля.

А с осени мы начинаем выбирать, куда поедем на следую-
щий год. На столах появляются справочники, карты, брошюры
издательства «Географгиз».
У нас только один Родька (Родион Константинович!) домосед.
Он старше меня на два года, уже окончил медицинский институт
и работает невропатологом в поликлинике напротив — только
улицу перейти. Родион редкостный домосед! Любит больше всего
на свете читать, собирает библиотеку, только ее негде разместить.
Хорошо, что у нас довольно широкий внутренний коридор, и
Родька вдоль всей стены сделал стеллажи.

Мы живем в огромном восьмиэтажном доме, на пятом этаже,
в двухкомнатной секции. Маленькую комнату занимает Родька,
в большой — мама, папа и я. Кухня одновременно и столовая.
Родион влюблен в молоденькую артистку кукольного театра. Не
понимаю, как он ее рассмотрел.

Папа всю жизнь работает бухгалтером в госбанке, мама
работала только в войну, когда папа был на фронте. Остальные
годы она заботилась о папе и о нас.

Отцу пора бы и на пенсию, но он ждет моего назначения.
По-моему, просто боится, что мама будет его посылать по оче-
редям, чего он терпеть не может (как и я!). «Ты бы, Костик,
съездил на проспект Мира, там воблу будут сегодня давать».
Конечно, лучше работать в госбанке!

Институт я окончила этой весной, но назначения в леспромхоз,
к великому огорчению Родьки и его невесты, не получила. Меня
оставляют при кафедре. А сейчас я еду вместе с профессором
Брачко-Яворским на Крайний Север, чему несказанно рада.

Когда я впервые задумалась над выбором будущей профессии,
то выбирала именно такую, где больше шансов попасть в экспеди-
цию. Долго я колебалась между геологией, гидрологией, океано-
логией и географией, пока в девятом классе не прочла «Русский
лес» Леонида Леонова.

Не знаю почему, но ни одна книга не произвела на меня
такого ошеломляющего впечатления. Дочитав, я не спала всю
ночь и к утру твердо решила посвятить свою жизнь борьбе
за сохранность русского леса. Действие этой книги на меня было
тем более необъяснимым, что главные героини ее — и Елена
Ивановна и даже Поленька -— категорически мне не понравились.
Более того, просто показались отталкивающими. Пусть они такие
трудолюбивые, отзывчивы к новому, идейны и высоконравственны,
но мне показались ужасно противными чрезмерные их терзания
из-за дворянского происхождения матери и несуществующих пре-
грешений отца. Отношение Поли к отцу просто черствое до самого
конца романа. А как жестоко поступила Елена Ивановна с
мужем! Я даже всплакнула, когда читала, как Вихров напился
с горя — один-единственный раз. А Сережа... тоже ведь ранен тем,
что его отец кулак. При чем здесь отец? Важно, каков ты сам!
Пусть бы мой отец был каким угодно — и я бы все равно его
любила! И никогда бы в жизни от него не отреклась, как это
делали некоторые.

Образ Грацианского вызывал во мне возмущение не сам по
себе (было бы болото, а черти найдутся), а возмутили меня
до глубины души те, кто способствовал процветанию Грациан-
ского. Например, те редакторы, которые печатали в научных жур-
налах его пасквили на работы Вихрова. Вообще, как могло наше
общество допустить, чтоб Вихрову так мешали работать? Не
понимаю. Брат Родион говорит, что я вообще наивна не по
летам (23 года!) и мне еще многое предстоит понять. Не знаю. Но
уверена в одном, что ни на какие компромиссы я не пойду
никогда. Может, у меня уже есть основания так говорить...

В институте меня тоже считают наивной, причем в обидном
смысле: для них наивность — синоним глупости. Ребята, правда,
говорили, что женщинам это даже идет, но когда наивность не
чересчур. А когда «чересчур», то это лишь раздражает. Что ка-
сается нашей профессуры, никто не считал меня наивной, ни
один преподаватель. Но они в один голос утверждали: «Тере-
хова — идеалистка!» И, чтоб мне не повредить, тут же торопливо
добавляли: «Разумеется, не в философском смысле, а в житей-
ском!» Соседка, тетя Поля, говорит, что я «не от мира сего»,
но это она потому, что я всегда ухаживаю за ней, когда она
болеет. Она еще уверяет, что у меня «легкая рука» и что никакое
лекарство ей так не помогает от ревматизма, как если я ее натру
муравьиным спиртом. Родион говорит, что ей спирт и помог, а не
мои руки. Но тетя Поля на это сказала: «Когда другие натирали,
не помог же».

Мама меня считает неумной. Она так прямо и говорит: «Тася
у меня хорошенькая, но недалекая. Вот Родион — очень умный!»
То, что я и в школе, и в институте шла круглой отличницей,
мама объясняет «врожденными способностями».

— Тася просто способная! Единственное, чем угодила в меня.
Если бы я не бросила учиться, то была бы профессором или даже
адвокатом!

— Из тебя бы вышел отличный адвокат! — охотно согла-
шается отец.

В каждой семье имеется свое семейное предание, есть и
у нас такое. Это было, конечно, очень давно, еще до моего рож-
дения. У моего однокурсника и приятеля Кузи Колесникова в
те годы погиб дедушка — старый большевик.

Моего отца тоже арестовали, только мама оттуда вызволила.

Когда его забрали, мама, к ужасу всех родных и знакомых,
развила такую активность, что ухитрилась попасть на прием к
самому наркому. Представляю, как она его убеждала! Папу
выпустили.

Насколько мне известно, это уникальный случай. Папа сидел
в тюрьме ровно четыре месяца и три дня. После того четыре года
был на фронте, где каждый час — разрушения, пожары, насилие,
смерть. А в кошмарах его преследует не война, а тюрьма, где он
и был-то, в сущности, мало. Папа говорит, это оттого, что самое
страшное для человека — лишение свободы.
По-моему, есть более страшное: когда человек по глупости
или из корысти сам откажется от свободы. Например, от свободы
быть самим собой.

Мама вынимает из духовки мои любимые пироги с вишней,
укутывает их полотенцем — это мне на дорогу — и принимается
плакать.

— А вдруг девочка погибнет, вдруг медведь ее там задерет,
тогда что?

— Почему же непременно погибнет? — смущенно (у него тоже
болит сердце) возражает папа, и у него бьется синяя жилочка
на облысевшем виске. Мама порывисто вытирает глаза, задумы-
вается и — в какой раз — спрашивает:

— А разве мне с тобой нельзя в экспедицию ехать?

— Нельзя, мамочка!

— Так ведь мать, отчего же нельзя? А если поваром? Я бы
на всех готовила, стирала... ну, там... разводила костер. А ты
скажи своему-то профессору!

Обращаюсь в бегство. Кстати, мне действительно следует
сходить к профессору.

Нас у Михаила Герасимовича собралось пятеро: четыре дев-
чонки и один Кузя. Все только что окончили лесной институт.
В экспедицию из выпускников едем только я да отличник Кузя.
Остальные получили назначение в лесхозы. Нам немножко зави-
дуют. Еще бы, я тоже на их месте завидовала бы!

У Михаила Герасимовича так уютно, просторно, светло. Не
терплю захламленности в квартире! Потихоньку от мамы, когда
она уходит на рынок, я выкидываю ежедневно по вещице (мама
потом их упорно ищет, сетуя на склероз), но все же у нас столько
хлама, теснота, вещь вплотную прижимается к вещи, всюду вы-
живая ее. А у Брачко-Яворских будто сквозят стены. Правда,
у них три большие комнаты на двоих. Но сколько я помню, в
столовой на диване всегда спит кто-нибудь из бывших учеников
профессора — загорелый до черноты, измученный от беготни по
столице, с виду рядовой колхозник из самой глухой деревни,
но это всегда лесничий... И в этот день пришел и плюхнулся
без сил на диван какой-то коричневый, обветренный мужчина,
у которого голова была выбрита более тщательно, чем щеки. Не-
смотря на жару, он был в сапогах и пиджаке и не без удивления
взирал, когда нас знакомили, на Кузину распашонку с абстракт-
ными рисунками.

Жена профессора Анна Васильевна, добрая, хлопотливая, мо-
ложавая женщина, в которой есть что-то девическое, весело попри-
ветствовала нас и побежала в кухню, на ходу надевая передник.
Она любит молодежь и, учитывая наш аппетит, всегда приготовит
что-нибудь вкусненькое: блинчики, вареники, пирожки — прямо со
288
сковородки, пышные, горячие,— и напоит чаем с домашним ва-
реньем.

Все наши уселись рядком на тахте в кабинете и приготовились
слушать, как на лекции, а я пошла за Анной Васильевной на
кухню — надо же кому-нибудь ей помочь.

— Ты мне только помоги накрыть на стол, сегодня уже все
приготовила,— сказала Анна Васильевна. Она как-то странно
смотрела на меня. Потом села на табурет. Я поняла, она сейчас
что-то мне скажет... Так и есть!

— Тасенька, у меня сегодня был он... Василий Николаевич...
Он долго сидел. Ничего не ел. Только квасу два стакана выпил.
Он убит. Он так любит тебя. Просил тебя убедить.

— Анна Васильевна! Ведь вы же знаете... у нас все кончено.
Еще два года назад.

У всякой девицы есть свой о н. Есть, конечно, и у меня.
Вернее — был.

— Хотя бы только взглянуть на детей! Василий Николаевич
нас обеих приглашал. Говорит, приходите, пожалуйста, вместе.

— Я не пойду, Анна Васильевна!

— Дети же ни в чем не виноваты. Это даже жестоко.

Анна Васильевна прикрывает дверь и спрашивает меня в упор:

— Ты его разлюбила?

— Разлюбила.

— Я тебе не верю! Почему же ты изменяешься в лице, когда
только произносят его имя?

— Остаточные явления, Анна Васильевна. Знаете, как после
острого нефрита. (Анна Васильевна — врач, и я стараюсь го-
ворить на ее языке.)

— Гм! Я ничего не понимаю. Что за странная пошла мо-
лодежь... Два года назад, когда весь институт, вся Москва скло-
няла ваши имена... («Вся Москва» — надо понимать соседи и
знакомые.) Ты же всем тогда бросила вызов: я его люблю! Не
смотрела, что он женат. Тогда все тебя осуждали... кроме нас с
Михаилом Герасимовичем. А теперь, когда он овдовел... никто
ничего не скажет. Наоборот, осудят, если за него не выйдешь. Ска-
жут, не захотела возиться с детьми.

— Пусть осуждают сколько влезет!

— Тася! Это уже нигилизм. Разве тебе безразлично мнение
людей?

— Но не могу же я каждому объяснять свои личные дела.
Хорошо, вам я скажу, в чем дело.

Я села на подоконник.

— Тебя не продует?

— О нет же! Анна Васильевна, вы добрый и душевный
человек. Но как вы сами не поняли до сих пор? Неужели
вы думаете, что я тогда испугалась разбить... семью?’ Семьи
никакой не было — одна видимость, фикция. Только отъявленные
ханжи могли считать э т о за семью. Но я вдруг поняла, что

10 Заказ 2355

289
причина в нем самом. Его жена не была уж такой никудышной,
как он уверял. Только слишком слабая и податливая. Мне ее
очень жаль... Погублена жизнь. И не потому я покончила
с этой историей, что испугалась тогда раз и навсегда общест-
венного мнения. Я его испугалась — Василия. Он — кулак!

— Тася!!! Его родители были середняки, но их раскулачили.
И вообще... При чем здесь происхождение? Он научный работник,
кандидат наук.

— Он будет скоро профессором. Научные звания он при-
обретает с такой же жадностью, как его дедушка землю. Он
жадный. Он хочет как можно больше урвать от общественного
пирога. Захватить себе. Вы его не знаете, Анна Васильевна.
Спросите вашего мужа. Михаил Герасимович его понимает лучше.
С самого начала он предостерегал меня от Василия.

Анна Васильевна смутилась.

— Ты знаешь, как я тебя люблю, Тасенька... Мне хотелось
устроить твою судьбу... Теперь, когда жена умерла...

— Покончила самоубийством!

— Что за вздор ты говоришь? Она же умерла от родов!

— Она знала, что ей нельзя больше родить. Думала, второй
ребенок спасет семью. Чтоб удержать мужа...

Я наложила на поднос что попало с кухонного стола и
понесла в столовую.

За ужином Михаил Герасимович расспрашивал девчат, до-
вольны ли назначением. Кто доволен, кто нет. Кого посылали на
Кавказ, Украину или в Брянское лесничество, были довольны, а
кому достался Север — ежились.

— Это же — Север, самые леса! — успокоил профессор. Он
стал было говорить на любимую тему — о значении работы лесни-
чего, но, поняв, что сегодня не доходит, усмехнулся и пе-
ременил разговор.

Брачко-Яворский у нас самый любимый профессор! Красотой
он не блистал, наверное, и в молодости. Круглолицый, почти
без шеи, глаза — как чернослив, нос картошкой, полные свежие
губы, небольшие усы, какие в заграничных фильмах бывают у
«злодеев», невысокий, толстый, с изрядным брюшком, энергичный,
подвижной, несмотря на комплекцию. Ему лет под шестьдесят, но
он каждый год ездит по экспедициям. Несколько раз даже остав-
лял преподавательскую работу и путешествовал по Сибири, За-
полярью. Он-то Севера не боится.

За ужином в центре внимания неожиданно оказался гость,
что спал в столовой. Пока Анна Васильевна сватала меня в
кухне, он храпел на всю квартиру, а пробудившись, умылся, пове-
селел и на вопрос профессорши, не выпьет ли водочки, ответил
полным согласием. Почувствовав себя взрослым, лесничим, вдруг
присоединился к нему и Кузя. Девчонки прыснули со смеху, но
Кузя не обратил на нас никакого внимания. Рядом с плечистым
гостем из Сибири он казался бледным цыпленком — длинношеий,
худой, голубоглазый, в желтой распашонке.

Выпили они, как и положено лесникам при встрече, за русский
лес. И тут девчонки набросились на Владимира Афанасьевича
с расспросами.

— Естественно, мы хотим знать,— волнуясь, сказала Лиля
Соболева, она сразу раскраснелась, даже вспотела, русая челочка
прилипла колбу,— я, например, еду в Запечорскиелеса... Скажите
по правде, лесничему очень тяжело? Ну, отсутствие культуры,
скука и прочее... по правде?

Лесничий усмехнулся.

— Сказать по правде, девушка, скучать-то нам некогда. Не
хватает дня, да и ночи не хватает,— выберется свободный часок,
уснешь, как убитый. Столько писанины, что в лес еле выберешься,
прямым-то своим делом заняться. А насчет культуры... Радио у
каждого лесника есть. Теперь и кино стационарное открыли в
поселке лесорубов — от нашего кордона всего четыре километра.
Клуб... Молодежь, известное дело, потанцует после кино. Ну, а
мне не до кино — некогда! Библиотека? А как же, тоже есть. При
клубе. Большая. Если ничего не делать, и то хватит читать на
несколько лет, а она ведь пополняется новиночками.

— А как вас снабжают? — поинтересовалась с каким-то со-
болезнованием Анна Васильевна.

— Ничего снабжают: и хлеб, и крупа, и сахар, ну, там конфеты,
консервы — все вовремя. У нас с женой почти все свое: садочек,
огород, корова, птица всякая, кабана ежегодно выкармливаем.
Орехов-то кедровых в лесу сколько угодно — хороший корм
свиньям. Кордон возле самой Ыйдыги. Ловим рыбу, заготовляем
впрок. Хорошо!.. А воздух какой у нас!! Мед, а не воздух. Я бы на
Москву сроду не сменял. Здесь же одни выхлопные газы от машин
задушат — отрава. Пасека у нас с позапрошлого года. Чистого
меда собрали полтора пуда. Вот вам и Север!

Девчонки мои приуныли. На Владимира Афанасьевича они
смотрели с ужасом, как на опустившегося вконец стяжателя.
И это бывший ученик Михаила Герасимовича, так сказать, наше
будущее!

— А кто же ваша жена? Ну, кем работает? — нерешительно
спросила Тоня Синичкина, которую направили в Брянские леса.
Она долго колебалась при поступлении в институт: идти ли на
филологический или лесной. Тоже повлиял на выбор Леонид
Леонов.

— Жена-то? — благодушно ответствовал Владимир Афана-
сьевич.— Я ведь на колхознице женился, вдове с двумя детьми.
Теперь и своих трое. Разницы не делаем. Я, признаться, и забываю,
какой мой, какой — пасынок. Слово какое-то нехорошее: пасынок.
Правда? А теперь жена перешла в лесхоз. Бригадир малой
комплексной бригады. Она у меня молодец, такая моторная, всюду
поспевает. А вообще-то дома теща хозяйка. Хорошая женщина!
Заметив, что все как-то скисли и приуныли, добрейший про-
фессор поспешил взять разговор в свои руки... Оговорюсь, скисли
все, кроме меня. Такой уж у меня характер: когда другим не по
себе, меня почему-то разбирает смех.

— Владимир Афанасьевич Корчак — очень скромный чело-
век,— пояснил профессор.— Вы лучше познакомьтесь с его ста-
тьями в журналах.

Профессор со своей обычной живостью выскочил из-за стола,
слазил куда-то на шкаф и разложил на столе, сдвинув снедь,
стопку журналов «Лесное хозяйство». Я с интересом посмотрела,
что может писать такой «вахластый». Дельные были статьи, и
я устыдилась: опять по одежке встретила человека, если в «одеж-
ку» включить внешние события жизни этого человека, вроде
кабанчика, курочек и отсутствия времени сходить в кино.

— Хорошо! — с восторгом заметил Кузя, почитав. Девчата
просмотрели статьи и тоже, видимо, устыдились.

— Да пейте вы чай, а то остынет! — напомнила Анна Васи-
льевна. Профессор сиял, будто похвалили его родного сына.
Владимир Афанасьевич смутился.

— Это же Михаил Герасимович и спровоцировал меня, если
можно употребить такое плохое слово к хорошему делу. Мне бы
и в голову не пришло писать статьи в журнал. Михаил Гераси-
мович сам же запросил меня, а потом взял да и напечатал
мои письма... отредактировал их, конечно. Вот эти самые «Пи-
сьма из лесхоза» с продолжением на три номера! Мы с женой
просто ахнули, как из райкома позвонили. Поздравляют все, а я
ни сном и ни духом, как говорится. А потом из редакции получил
письмо, где просят меня высказаться о возобновлении леса
на порубках. Написал...

— Володя, а вы расскажите нам, как живет Машенька! —
обратилась к лесничему Анна Васильевна.— Она нам пишет, ко-
нечно, такие хорошие письма! Но ведь она ни за что не признается,
если ей трудно.

— Скоро ее увидим! — заметил Михаил Герасимович, и по его
отяжелевшему от возраста лицу прошла тень нежности и уми-
ления.

— Это ты ее увидишь! — возмутилась Анна Васильевна.—
А я-то не увижу! Она ведь ходила к нам запросто, вот как
сейчас Тасенька и Кузя. Я ее так любила! И вот не видела
столько лет!

Мария Кирилловна Пинегина была когда-то любимой ученицей
профессора, он ей прочил большое будущее в лесоводстве.
Училась она вместе с Василием, а теперь работала лесничим на
Ыйдыге, куда направлялась наша комплексная экспедиция.

— Конечно, ей трудно, Марии-то Кирилловне...— задумчиво
отозвался Владимир Афанасьевич.— Работа не из легких, да еще
для женщины. Ребенка растит, муж — сготовить надо, постирать,
прибрать, пошить... Когда она только успевает, не знаю. Правда,
292
хозяйства у нее никакого нет — куда ей,— живут на одну зар-
плату. Разве что Ефрем Георгиевич — это муж ее, лесник — рыбы
в Ыйдыге наловит. Очень мы заняты, что называется, дыхнуть
некогда. Что получается: у нас лесхоз — миллион гектаров, где-
нибудь в центральных областях лесхоз — пятьдесят гектаров, а
количество обслуживающего персонала одинаково. Конечно, все
охватить не можем никак. Дебри к тому же непролазные. Белые
пятна на районной карте. Представляете? В нашем лесхозе
есть места, где нога человека не ступала. А Мария Кирилловна...
она ставит задачи, которые не решить! И решает. Зовут ее:
лесная хозяйка! Ни директора, ни главного лесничего, а ее—
лесная хозяйка! Народ все видит и все знает. Лесорубы
ее боятся и уважают. Никакой поблажки она им не дает.

— Ас мужем они хорошо живут? — поинтересовалась Анна
Васильевна. Правила разработки лесосеки ее не интересовали.

— А чего же... Он в ней души не чает, Ефрем-то Георгиевич.
И сына так приучил. Хорошая семья, дружная!

— Тася тоже любимая ученица Михаила Герасимовича! —
бухнула при всех Анна Васильевна. (Все-таки она бестактна!)

Подруги молча посмотрели на меня, удивляясь почему.

Студенты считают меня несколько легкомысленной, должно
быть, потому, что я всегда шучу. Когда я получаю на экзаменах
высшую оценку, они говорят: «Тасе что — ей легко дается —
просто способная от природы!» Выходит так, я вроде полудурочки,
но от природы мне легко дается! Дома-то знают, что это далеко
не так. Знает и профессор.

Он, действительно, относится ко мне с большим уважением.
Я, собственно, не знаю за что. Он один поддержал меня в тот
тяжелый день, когда все в институте набросились на меня за то,
что я осмелилась полюбить женатого человека.

Какая ирония судьбы... Теперь Вася свободен и снова доби-
вается меня, а я уже не могу его любить. Потому что не уважаю!

Мне вдруг стало так тяжело на сердце. Я испугалась, что за-
плачу, и подошла к окну... Хорошо, что пускали фейерверки в
Измайловском парке. Квартира профессора выходит окнами на
Народный проспект. За открытыми настежь окнами шумела ноч-
ная Москва. До чего хочется быть счастливой!!!

2.	НЕ УВАЖАЮ

Стучат, стучат колеса. Вагон бросает, шатает. Кузя удивляет-
ся, почему профессор предпочитает этот «обветшалый» вид тран-
спорта. Самолет подбросил бы нас за несколько часов. Некоторые
члены экспедиции улетели на самолете. А мы, молодежь,— с Ми-
хаилом Герасимовичем. За окнами то густая тайга — там темно
и сыро, то безобразные вырубки. Профессор бранится на весь ва-
гон: «Вот мерзавцы, весь подрост погубили!»
Мне не хочется ни с кем говорить: измотана до предела. Заняла
верхнюю полку и там отлеживаюсь. Последние дни в Москве были
непомерно тяжелыми. Василий решил во что бы то ни стало объ-
явить меня своей женой до экспедиции.

Это было тягостное объяснение! Он плакал, как баба,— злые,
скупые, мучительные слезы. Такой крепкий, здоровый мужик. Нер-
вы ему изменили совсем.

— Ты сходи к невропатологу,— посоветовала я от всей души.
Новый взрыв чувств. На этот раз гневных.

— Ты злопамятна, Таиска! Теперь я тебя понял!!! Ты не мо-
жешь простить, что я тогда испугался. Пошел на попятную. Да,
я испугался. Мне грозили со всех сторон: деканат, бюро, райком...

— Соседи, знакомые, родные жены...— подсказала я маши-
нально, но что-то во мне словно оборвалось.

— Я — коммунист! — сказал он (какой там коммунист!).—
Что я мог поделать? Моя покойная жена... Она же была истеричка.
Она на все была способна. По-своему она была права. Ведь Майя
примирилась со всем, давала мне полную свободу, лишь бы я ос-
тавался в семье. Ведь у нас рос сын.

— Знаю, Василий, твоя жена разрешила со мной «жить», лишь
бы не ломать семью. Какая гадость! Ты — беспринципный!

— Как ты все переворачиваешь... Я любил тебя! И люблю! А у
тебя это, видно, легкое увлечение. Даже не страсть. Тогда ты тоже
хотела близости, как я...

Это у меня-то легкое увлечение? Я в свою очередь воз-
мутилась.

— Напрасно я щадил тебя,— мрачно сказал он.— Теперь бы
ты была моей женой.

— Ни за что!

— Но почему? Ведь ты меня любишь! Все это знают.

— Слишком много этих всех. И я уже не люблю тебя. Разве
бывает любовь, когда нет главного — уважения?

— Что ж, благодарю за откровенность! — сказал он горько.
Губы его задергались. Он попытался закурить, но не смог, так дро-
жали руки. Сунул папиросы обратно в карман.

Мне стало так его жалко, что пришлось убежать на кухню и вы-
пить воды: еще минута — и я бы не выдержала. Но что это была
бы за жизнь, если я его не уважаю? Не уважаю за то, что трус,
беспринципный, жадный до денег и званий. За то, что согласился
на суррогат семьи. Разве я когда-нибудь стала бы разбивать на-
стоящую семью?! Ради сына? А сыну полезно изо дня в день видеть
разлад, фальшь, ненависть, ссоры, упреки в измене?

Странно: когда он изменял ей походя, без любви, все молчали
и она молчала. А когда Василий полюбил, так все возмутились.
Разве они не видели, что теперь-то другое? Кузя вот не думал про
нас плохое. Он даже дрался несколько раз из-за меня с ребятами,
пока те тоже не поверили. Я сказала Василию: «Будешь свободен,
я стану твоей женой, не раньше». Я твердо была убеждена, что,
294
даже не будь меня, все равно Василию следовало уйти от Майи, раз
они не сумели построить семью. Иногда безнравственно уйти, иног-
да безнравственно оставаться.

— Детей взяли на воспитание родители Майи... У нас будут
свои дети,— сказал этот жалкий человек. Задобрить меня, что ли,
он хотел этим известием? Может, тоже думал, что я испугалась
хлопот с детьми? Ох!

— Пожалуйста, уходи,— попросила я.

— Не простишь?

— Давно простила, потому что...— я чуть не сказала, что
люблю, но заставила себя проглотить это слово.

— Почему ты бросил писать стихи? — сурово спросила я. -

Он насупился, замолчал. Поэзия — его больное место... Он пре-
дал в себе поэта.

Мне рассказывал Михаил Герасимович, каким пришел в ин-
ститут Василий. Сероглазый, деревенский парень, сильный и весе-
лый. Сибиряк с далекой лесистой Ыйдыги. Столько в нем было на
вид простодушия, напористости, что, хоть и оказалось на экзамене
троечка, решили его в институт принять. Подкупили и стихи о лесе.
У парня были тетрадки две стихов — неплохих. Как отослать такой
самородок назад в Сибирь?

Со второго курса стихи стали печатать. Многим они очень нра-
вились, особенно в исполнении самого автора. Недаром Василий
Чугунов получил приз на конкурсе чтецов. Вышла книжечка его
стихов под бесхитростным названием: «Хлеб с медом». Критика ее
не заметила.

Как-то мне Василий сказал: «Написать стихи — такая же
работа, как и всякая другая, были бы способности да труд.
Но вот оплачиваются они мизерно».

Вышла вторая книжечка. Чугунов подал заявление в Союз
писателей. Его отказались даже рекомендовать: критика молчит.

И Василий предпочел другую, более верную дорогу к благопо-
лучию. Он вернулся в свой институт, закончил досрочно аспиран-
туру, со всей настойчивостью своей натуры добился звания канди-
дата наук. Женился на дочери крупного хозяйственного деятеля
(потому не буду упоминать всем известную его фамилию). Не
знаю уж, по любви или расчету женился. Думаю, и то, и другое —
Майя была красивая женщина...

Через пять лет встретил меня. Говорит, что только одну меня и
любил по-настоящему. Не знаю. Но также не удержал, предпочел
расстаться, как со своими стихами. Испугался потерять насижен-
ное!.. Вот почему так ранил его мой вопрос.

— Поэзия переночевала и ушла...— проговорил он глухо. Та-
кой сильный с виду человек, а ведь совсем слабый.

Я проплакала всю ночь. До чего я несчастна! Может, выйти за
него замуж? Но не могу забыть. Не могу! И — я же его не ува-
жаю.

Василий пришел на вокзал осунувшийся, сумрачный. Принес
мне цветов и небольшой сверток, тщательно упакованный в кон-
дитерской.

— Пожалуйста, передай матери,— сказал он,— гостинцы. Она
живет там же в Кедровом, куда вы едете. Виринея Егоровна Чу-
гунова.

— Разве у тебя жива мать? — невольно ахнула я. Василий
никогда не вспоминал о ней, и я почему-то решила, что она давно
умерла, как и отец.

— Жива. Она там с братухой моим, Харитоном.

О брате он рассказывал не раз, видно, любил его,— страстный
охотник, лесной бродяга. Работал этот Харитон, не помню уже,
где, кажется, в лесничестве. Я молча взяла сверток.

До Ыйдыги мы добирались долго: поездом, самолетом, парохо-
дом, грузовой машиной. Приехали в лесхоз ночью. Там как раз
белые ночи, но были дождь, туман, тучи, потому темно. Гостиницы
никакой нет. Кого положили спать в конторе, кого разместили у
служащих. Профессора пригласил к себе директор лесничества, а
меня, заспанную, бледную,— укачало в машине, дороги ужас-
ные,— повезла к себе на лошади (по просьбе Михаила Герасимо-
вича, что ли?) та самая Машенька — Мария Кирилловна Пинеги-
на, о которой шел тогда разговор у Брачко-Яворских. Мне пред-
ложили поужинать, я отказалась. Где-то положили меня спать, и я
сразу уснула. Последнее, что я слышала, засыпая,— могучий гул
тайги, грозный и зловещий. Мне стало страшно и как-то одиноко,
но усталость сморила.

Странный сон я видела в ту ночь. Во-первых, меня в нем
не было. Каким образом я все видела — неизвестно. Но видела,
будто по тайге, через болота, валежник, непроходимую чащу про-
бирается Василий. Он идет сотворить что-то страшное... Тут я,
наверное, начала метаться изо всех сил и таки пробудилась, в пол-
ном изнеможении, с сильно бьющимся сердцем, вся в поту. Ох,
Василий, Василий, зачем ты мне так снишься!

3.	ЖИВАЯ ВОДА

Проснулась я невыспавшаяся, в подавленном настроении —
под впечатлением худого сна. Торопливо одевшись и взяв из чемо-
дана полотенце, я вышла в кухню. Мария Кирилловна, напевая,
что-то варила и жарила в русской печке и весело ответила на мое
приветствие.

— Умыться можно возле крыльца,— сказала она, улыбнув-
шись,— там умывальник весит. А если хотите, можно спуститься
к реке. Только не плавайте долго: с непривычки простудитесь. (Это
мне — спортсменке, у которой первый разряд по плаванию!)

Конечно, я спустилась к реке. Утро было серое, хмурое. Дикое
безлюдье, белесая тайга. Разделась и прыгнула с невысокого ка-
менистого обрыва в воду. И — заорала, как ошпаренная, так хо-
296
лодна была вода. Все же я поплавала немножко. А не успела одеть-
ся, как поняла: живая вода! Будто я стала другой и другое вокруг.
Будто мне открылось скрытое поначалу: Красота Земли. Серое,
оказалось, сияло, как жемчуг, белесое — голубело и серебрилось,
хмурое — радовалось жизни. И необжитая Ыйдыга текла так сво-
бодно, как в меловой период, когда появились на земле «первич-
ные» ели, лиственницы, сосны и кедры.

По слабо протоптанной тропинке, влажной от тумана, шла я об-
ратно. Бронзовые стволы старых елей подпирали голубой свод,
словно мощные колонны. Серебряный мох пружинил под ногами.
Остановилась я и прислушалась. Птицы хором пели здравицу утру.
Я слегка огорчилась, поняв, что не знаю их языка, даже голоса не
различаю. Кто это такая крикливая надрывается над самой моей
головой: ворона, сорока, кедровка? Всех перекричала! Ночной ту-
ман, оборотись маленькими облачками, поднимался ввысь, цепля-
ясь за мохнатые темно-зеленые кроны. И был густ и пах, как мед,
как свежий хлеб из печки, воздух. И вдруг подумалось: я на роди-
не Василия.

Непонятно: такая природа должна родить людей под стать ее
чистоте, могуществу и свободе.

Когда я вернулась в дом лесничего, там уже ожидали меня у
накрытого стола Мария Кирилловна, ее муж Ефрем Георгиевич и
рослый, черноглазый, крепкий мальчуган, на вид лет пятнадцати.
Потом оказалось, что ему всего тринадцать. Звали его Данилуш-
ка. Ростом, дородностью и русской красотой Данила удался и в
мать и в отца. До чего же хороша была пара — его родители! Не-
вольно я подумала: если бы понадобилось послать, как образец че-
ловечества, жителям других планет — как раз подошла бы эта
семья. Нельзя было не любоваться ими.

Бросалось в глаза, что отец и сын боготворили Марию Кирил-
ловну. Высшим авторитетом была она для них, самым дорогим в
жизни. Сначала Ефрем Георгиевич и Даня дичились меня, но, пока
мы управились с жареным хариусом, картофелем, грибочками,
вареными яйцами, горячими пшеничными лепешками со сметаной,
они попривыкли ко мне, а я к ним. Мы еще пили чай с вареньем из
морошки, как уже пришел профессор. Его тотчас, несмотря на уве-
рения, что он уже наелся отменно у директора лесхоза, усадили за
стол.

— Сегодня я в твоем распоряжении, Мария Кирил-
ловна! — сказал профессор, прихлебывая чай из большой чаш-
ки.— Членам экспедиции «вольно». Пусть отдохнут с дороги денек,
осмотрятся. Покажи нам с Тасей свои владения.

— Ладно,— улыбнулась Мария Кирилловна.— Сегодня и мы
устроим себе выходной день. Большой праздник у меня...

— Я потом вас разыщу,— сказал Ефрем Георгиевич,— надо
заглянуть за Кенжу. Сказывают, что туда рано поутру пробирал-
ся Харитон. Сама знаешь...

Мария Кирилловна озабоченно посмотрела на мужа.
— Захвати с собой объездчика...

— Не боюсь я его угроз, Маша.

— Я буду беспокоиться... А мне хочется, чтоб сегодняшний
день запомнился праздником.

— Ладно. Поеду с объездчиком.

Ефрем Георгиевич привычно оседлал во дворе лошадь. Мы
вышли на крыльцо.

— Папа, возьми меня с собой! — вдруг крикнул Даня и, полу-
чив от отца разрешение, ловко вскочил в седло. Оба, улыбаясь,
помахали нам рукой и скрылись за деревьями.

— А что это за Харитон? — не выдержав, спросила я, когда мы
втроем углубились в тайгу.

— Да браконьер тут у нас есть один,— пояснила Мария Кирил-
ловна, не оборачиваясь: она шла по еле заметной тропе впереди.—
Отчаянный парень. Ефрем несколько раз ловил его с поличным.

— А как его фамилия... этого браконьера? — чувствуя, что
краснею, спросила я.

— Чугунов.

— Чугунов? — переспросил Михаил Герасимович.— Брат на-
шего Чугунова?

— Да. Брат Василия.

— Откуда вы знаете...— начала было я...

— Мы же однокурсники,— пояснила Мария Кирилловна.

— Приезжал хоть раз Василий на родину? — поинтересовал-
ся профессор.

— Нет. Как ушел из дому, больше не появлялся. Мать
ведь его прокляла. Однако помощь от него принимает. Жадные
они очень — Чугуновы.

— За что же его прокляла? — почти робко (что на меня
непохоже) спросила я. Мне было неловко перед Михаилом Гера-
симовичем. Скажет: вот, еще любит до сих пор!

— Она ведь староверка, сама-то Виринея Егоровна. В школу
и то неохотно отпустила Васю. Покойный муж ее настоял. Он,
правда, редко дома появлялся: работал то по сплаву леса, то
на золотых приисках. Искал, где больше заработок и посвобод-
нее. Начальства над собой не терпел. Тоже завзятый браконьер.
Только тогда не преследовали за это в наших местах. Счита-
лось: тайга — ничья. Когда Василий вступил в комсомол, мать
тяжело переживала. А прокляла за антирелигиозную агитацию.
Ну, он не суеверный. С Харитоном у них переписка. Василий
ему ружье охотничье подарил — переслал с оказией. Не по назна-
чению пошел этот подарок. Денег на ремонт дома присылал.
Вообще помогает матери ежемесячно. Посылки шлет. Как он
там живет в Москве?

— Кандидат наук...— неопределенно отозвался Михаил Гера-
симович, так как я промолчала.— Сейчас работает над проблемой
ускорения роста деревьев. Поначалу увлекся этой темой, но,
кажется, скоро отступит.
— Почему же? Тема грандиозная. Человечество памятник
поставит тому, кто ее решит.

— Слишком дальнего прицела... скорого решения не найдешь.
Василий Николаевич предпочитает синицу в руки, чем журавля
в небе.

С полчаса мы шли молча.

— Вот наши кедровники! — с гордостью произнесла Мария
Кирилловна, останавливаясь.

Мы стояли в чистейшем кедровом бору. Сумрачно и прохладно
было в нем. Невдалеке просвечивала Ыйдыга. Солнце, про-
ливаясь сквозь мощные темно-зеленые кроны, сыпалось золотыми
кружочками на устланную опавшей хвоей землю, прыгало весе-
лыми зайчиками по серым стволам метровой толщины. Невольно
я погладила гладкую, толстую кору. Старые это были деревья —
может, еще первые русские землепроходцы отдыхали под этими
кедрами двести, триста лет назад. Но они еще были в самой
поре — цвели и плодоносили. Сильные, здоровые ветви поднима-
лись к небу, словно канделябры. У подножия валялись крупные
сухие шишки. Я подняла одну и понюхала.

— Замахиваются на наши кедровники,— пожаловалась Ма-
рия Кирилловна.— Еле отстояла вот этот бор. По Ыйдыге будут
когда-нибудь города, здесь же богатейшие месторождения руды.
Масса теплых целебных источников: будут северные курорты.
Все Заполярье можно обслужить. А кедр растет очень долго,
медленно...

Лесничиха подвела нас к широкому потемневшему пню.

— Вот спилили кедр... Молнией его убило. Около шестисот
лет ему было. Разве можно такую красу на нужды промышлен-
ности? Грешно ведь!!! Перед потомками даже стыдно.

Ну и вытаскала она нас в этот день по тайге: ноги уже
подкашивались. И как она ориентировалась — ни троп, ни путей.

Пинегина вела нас чуть ли не двадцать километров —
показать Михаилу Герасимовичу одну пихту, «не рак ли у нее».
Профессор долго рассматривал растрескавшееся утолщение на
коре с вывороченными краями и с прискорбием согласился:

— Да, это, к сожалению, раковая опухоль.

Нашли и метастазы: опухоли на ветвях. Круглое, ясное лицо
Марии Кирилловны с румянцем, пробивающимся сквозь золоти-
стый загар, омрачилось.

— Придется ее спилить! — сказала она упавшим голосом.

Потом мы пробирались через ядовито-зеленое болото, отмахи-
ваясь ветками от тучи комаров-кровососов, чтоб посмотреть
гипертрофию листьев у травмированной лиственницы. Бедняжке
обожгли пламенем костра ствол и корни. В результате —
ослабление жизнеспособности и вот — болезнь. Профессор береж-
но собрал в бумажку удлиненную, исковерканную хвою: «Надо
будет сделать лабораторный анализ».

Потом мы перебирались по острым, скользким камням через
речку Кенжу, впадающую в Ыйдыгу, продирались сквозь колю-
чие заросли, чтоб осмотреть поврежденную молнией молодую
сосенку. Мы ходили по тайге до тех пор, пока у меня от голода
не свело кишки, а ноги просто подкашивались. Мария Кирил-
ловна сетовала, что не успеет до вечера показать нам естествен-
ные возобновления на гари за Лысой горой, а профессор с во-
одушевлением рассказывал о применении электронных вычис-
лительных машин при лесных исследованиях. (А еще уверяют,
будто мужчины больше едят!)

— Какая точность вычислений! — восхищался профессор.—
Запрограммировали на машине уравнение Дракина и Вуевского...
Тася, вы не забыли это уравнение?

Я ответила довольно мрачно. Когда я голодная, мне не до
уравнений.

— Молодец! — похвалил Брачко-Яворский и даже потрепал
меня по плечу. Исчерпав более или менее эту тему, Михаил
Герасимович стал с тем же увлечением развивать другую:
использование в лесоводстве меченых атомов. У меня закружи-
лась голова и стало тошнить, но, по счастью, спасло чувство
юмора. Я стала смеяться, а это всегда действует тонизирующе.
В четыре часа нас отыскал Ефрем Георгиевич и напомнил об обе-
де. Еще немножко — и я умерла бы с голоду. Хорошо еще,
что мы по дороге «паслись» на ягодниках.

«Далеко мне до них, до этого старшего поколения,— огорчен-
но подумала я.— Вот я не могу интересоваться никакими пробле-
мами, когда пришло время обеда. А эта лесничиха может, и
профессор может. Они о себе забудут ради слабой елочки-
подростка всего за тремя болотами и четырьмя сопками. В следую-
щий раз возьму с собой хлеба».

После сытного обеда мы все уселись на крыльце. Посуду
привычно мыл Даня, а Ефрем Георгиевич бегал ему помогать —
вытирал полотенцем тарелки. Мы держали совет уже по вопросам
экспедиции. Профессор «подговаривался» к Марии Кирилловне.
Он очень хотел, чтобы Пинегина приняла участие в нашей
экспедиции.

Надо сказать, что к этой экспедиции готовились ровно два
года. Изучали топографические карты района — дикая непрохо-
димая тайга, сплошные белые пятна на карте! — схемы лесхоза,
а лесхоз — миллион гектаров!!! Схемы эти были составлены
весьма приблизительно — реки, болота, тропы, переправы, труд-
нопроходимые горные хребты.

Вообще работа по лесоустройству в таежных малообжитых
местах требует особой выносливости, способности преодолевать
любые трудности и в любых условиях находить выход из соз-
давшегося положения. Конечно, умение ходить пешком (и не
евши!), переносить на спине тяжести и т. п.

Всем участникам предстоящей экспедиции еще в марте сде-
лали тройную противоэнцефалитную прививку. Нас специально
300
учили, как оказывать первую медицинскую помощь при несчаст-
ном случае, укусе змей, заболевании, как откачивать утопленника,
что применять при ожогах.

Лесовод должен уметь плавать, переправляться через реки,
находить броды, строить плот, лазить по деревьям, ориентировать-
ся в лесу по звездам и по коре деревьев. Уметь разжечь костер
выстрелом из ружья или при помощи лупы, уметь охотиться.

В нашей лесоустроительной экспедиции было человек пять-
десят научных работников. В тайге мы должны были разбиться
на отдельные группы, отряды. Геодезисты и помощники такса-
торов уехали раньше всех. Они уже проводили геосъемочные
работы, прорубали с рабочими визиры и просеки. Таксаторы,
лесоводы, ботаники, микологи, фитопатологи, энтомологи должны
были приступить к изысканиям с завтрашнего дня.

Одних ученых интересовали ельники, других — кедровники,
третьих — лиственницы, как ценная и быстрорастущая порода.

Быстрорастущая!!! С давних пор лесоводов мучает проблема
преодоления времени...

Срок от посева древесного семени до «жатвы» — одно, два,
несколько человеческих поколений. Тот, кто сумеет вырастить
за короткий срок дерево, принесет человечеству самый щедрый
и чудесный дар. Одно время Василий очень увлекался этой
мечтой. Это была та же поэзия... Вот тогда он перешел работать
в научно-исследовательский институт. Там эту проблему начали
решать как селекционную. В сравнительно короткий срок вывели
ряд ценных древесных пород, которые отличались устойчивостью
против морозов, засух, грибных заболеваний, вредных насеко-
мых, высокими качествами древесины. Мне лично кажется, что
они уклонились в сторону от первоначальной задачи. Я сказала
об этом Василию. Он усмехнулся.

— Какой интерес вести исследование, которое может закон-
чить только твой внук? А мне что от этого будет?

Для докторской диссертации он, несомненно, поищет что-
нибудь столь же эффектное, но не требующее столько времени.
Результатом своего труда он хочет пользоваться сам... Кажется,
я отклонилась в сторону. При чем здесь Василий?

Мы сидели на деревянном крылечке (кто-то недавно вымыл
ступени, даже выскоблил их), а Даня мыл посуду на кухне.
Михаил Герасимович заговорил о моей работе в экспедиции.
Не знаю почему, недаром я долго колебалась между лесным
институтом и всякими «логиями», но уже после первой практики
я так увлеклась лесной гидрологией и климатологией, что хо-
дила стажироваться в метеорологический институт. Я была на
третьем курсе, когда мои небольшие исследования стали печа-
таться в «Лесном журнале».

На эту тему была и моя дипломная работа, получившая
высшую оценку комиссии. Увлекающийся Брачко-Яворский даже
предложил дать мне звание кандидата наук, что было сдержан-
но, но решительно отклонено комиссией.

Так вот, маршрут нашей группы в этой экспедиции прохо-
дил по Ыйдыге, реке несудоходной из-за порогов. Ни гидролога,
ни климатолога в составе экспедиции не было.

Мне предстояло отправиться вниз по течению Ыйдыги на плоту
вместе с Кузей и двумя рабочими. Профессору хотелось, чтоб
Мария Кирилловна взяла на себя руководство нашей группой.

— Ты ведь, Машенька, уже проделала однажды этот марш-
рут,— сказал он,— твой опыт очень бы пригодился.

— Да. Однажды я проделала на плотах и на моторных лод-
ках этот маршрут,— вздохнула Мария Кирилловна,— когда погиб
мой учитель и друг Сергей Иванович Петров.

Я уже слышала об этой первой экспедиции на Ыйдыгу,
окончившейся трагически. Начальник экспедиции гидрограф Пет-
ров и его заместитель Прокопенко погибли в самый разгар работ.
Петров был крупный ученый, опытный исследователь рек северо-
востока Сибири. Евгений Прокопенко — совсем еще молодой че-
ловек, веселый и общительный. Он, страстный путешественник,
глубоко любил свою Украину, свой Чернигов. Он часто повто-
рял: «Все Прокопенки из Чернигова». И так рассказывал о
разных Прокопенко из Чернигова, что Мария Кирилловна сна-
чала думала, что это все его родня и предки.

Оба ученых погибли, утонув во время осмотра Вечного
Порога. Мария Кирилловна приняла на себя обязанности на-
чальника отряда и довела экспедицию до конца. Это было еще
до рождения Дани. Пятнадцать лет назад. Теперешний маршрут
доходил только до Вечного Порога, где шло строительство боль-
шой гидростанции.

— И все-таки я всегда мечтала проделать этот путь снова,—
застенчиво произнесла Пинегина.

— Ты мне писала, об этом,— с довольным видом подтвердил
профессор.— Тебе, как лесничему, это принесло бы только пользу.
Ыйдыга ведь на две трети проходит через территорию вашего
лесхоза.

Ефрем Георгиевич, кажется, не был в восторге от этого плана.

— Опасное путешествие,— заметил он, кашлянув.

— Ты могла бы уточнить кое-что для своей работы по изу-
чению малоизвестных перспективных пород! — лукаво добавил
профессор. Как будто для этого нужно было сплавляться на
плоту по реке!

— Ефрем, я поеду... ладно? — спросила Пинегина.

— Как хочешь,— серьезно ответил Пинегин,— если это надо
для твоей работы... Только уж я сам сделаю плот.

— Он ведь парнем работал на сплаве плотов по Ангаре,—
сообщила Мария Кирилловна.

— Когда Маруся училась в институте, я уже водил буксиры,
как третий штурман,— тихо добавил Ефрем Георгиевич.
— Вы любили ту свою работу? — полюбопытствовала я.

— А как же!!! Дело, конечно, трудное... пороги, шиверы,
перекаты, но — хорошо! Я ведь на Ангаре каждую сопочку,
каждый мысок знал...

Невольное сожаление прозвучало в его голосе. Мария Кирил-
ловна посмотрела на мужа. Он слегка смутился. Огромного
роста, мощный торс, большие тяжелые руки, русые волосы под-
стрижены по-боксерски ершом, силач и богатырь, а смущается
и краснеет, словно красная девица. Глаза у Ефрема Георгиевича
синие, прямые, доверчивые и добрые. Я не спросила, почему он,
речник, бросил любимую профессию. И без того ясно. А теперь
он простой лесник. Жена — лесничий, с высшим образованием,
пишет какую-то научную работу о дикорастущих. С осени глав-
ный лесничий идет на пенсию. На его место назначили Марию
Кирилловну. Это уже известно.

— Я и лес полюбил. Разве можно не любить лес? — сказал
мне, именно мне, будто отвечая на мои мысли, Ефрем Георгиевич.

— А я, когда вырасту, буду летчиком,— объявил подсевший
к нам Даня.— В лесной авиации буду работать, как Марк Алек-
сандрович. Пожары тушить.

— Молодец, Даня! — одобрил Михаил Георгиевич и ласково
потрепал мальчугана за вихры.

— А кто это Марк Александрович? — спросила я.

— О! Это же Лосев! — в полном восторге закричал мальчик.

— Такой хороший человек! — подтвердил Пинегин и даже
почмокал губами.

— Лосев... Он — удивительный! — задумчиво улыбнулась Ма-
рия Кирилловна.— Если кто у нас попадет в беду, он идет к
Лосеву, как к другу. Он любит людей.

Вечером вся наша компания была приглашена на ужин к
директору лесхоза Андрею Филипповичу Жарову. Я представляла
его пожилым человеком, похожим на Владимира Афанасьевича,
и была очень поражена, увидев совсем молодого человека,
насмешливого, острого на словцо. На вид ему не дашь более
двадцати шести лет. (Оказалось, впрочем, тридцать два.)

Мамаша его была довольно эксцентричная, в прошлом акро-
батка, теперь растолстевшая, отяжелевшая, с тройным подбо-
родком и необыкновенно живыми черными глазами, имела
привычку употреблять совершенно некстати некоторые воскли-
цания вроде: але, пли, гоп!

Ее звали Франсуаза Гастоновна. Она была француженка,
но по-русски говорила хорошо. Кулинарка изумительная! В
жизни я не ела такой вкусноты, как на этом ужине. В двух
комнатах было очень уютно. На стенах висели фотографии
цирковых артистов, снимки лошадей, ученых тигров и крокоди-
лов и большой портрет самой Франсуазы Гастоновны, еще
тоненькой и красивой, в трико и плаще, осыпанном блестками.
Рядом висел портрет старшего Жарова, тоже акробата, весьма
известного в свое время.

Было весело, просто, оживленно. Чувствовалось, что люди эти
часто так собираются запросто. Лесники с женами, главный
бухгалтер — холостяк, пожилая женщина-врач с удивительно
симпатичным лицом и густыми седыми волосами, небрежно со-
бранными в узел. Она часто курила. Старый лесничий, который
уходил осенью на пенсию. К моему удивлению, он оставался жить
здесь. Может быть, потому, что он вдовец и ему не с кем было ехать
и не к кому, а здесь были друзья и коллеги, которые не раз
еще обратятся к нему за советом и помощью. А это пенсионеру
всегда приятно и лестно и спасает от ощущения ненужности.

Потом приехал Владимир Афанасьевич Корчак с Ксенией
Дементьевной — со своей боевитой женой, бригадиром малой ком-
плексной бригады. Я так почему-то обрадовалась Корчаку, что
чуть не расцеловала его. Еще так недавно мы виделись в Москве,
на квартире Брачко-Яворских. И вот теперь встретились на
Ыйдыге — на краю Земли!

Владимир Афанасьевич был хорошо выбрит, в черном костюме
и достаточно современном галстуке. Он поспешил познакомить
нас с супругой. Ксения Дементьевна мне тоже очень понравилась:
веселая, приветливая, громогласная. Она была толстая, крепкая,
как говорят, «сбитая». Живые синие глаза и яркий румянец на
полных обветренных щеках и такие яркие, румяные губы! На ней
было неплохо сшитое платье из тафты.

Супругам, как запоздавшим, поспешили преподнести по рюм-
ке водки и пододвинули закуску. Они не чинились. Выпили, за-
кусили и снова выпили за здоровье всех присутствующих.

Всех их интересовали московские новости. «Что слышно но-
вого в столице?» Газеты они читали, радио слушали, попробуй
расскажи им что нового. Сначала все слегка стеснялись про-
фессора (мировая слава!), но потом освоились, и жена одного
лесника даже спросила Михаила Герасимовича: «Правда ли
говорят, что будто работникам лесничества увеличат зарплату?»

Добрейший профессор поперхнулся копченым омулем, который
он с аппетитом уписывал за обе щеки. Подумав, он решительно
сказал, что должны прибавить!

Франсуаза Гастоновна рассказала несколько цирковых анек-
дотов, все очень смеялись. Мы узнали, что Андрея Филиппо-
вича с двух лет учили этому трудному искусству, а с десяти
он уже выступал на арене. В цирке он работал до окончания
средней школы, а затем ушел в лесной институт.

— Он никогда не любил цирк! Але! Не могу понять — по-
чему?— огорченно заключила Франсуаза Гастоновна.

Андрей Филиппович рассказал со смехом, что его авторитет
в лесхозе держится на том, что он в одну минуту залезет на
304
любое дерево, перемахнет с деревна на дерево, словно Тарзан. Как
такого директора не слушаться!

— Андрэ в клубе лесорубов выступал, на вечере самодея-
тельности, так всех в восторг привел,— сообщила Франсуаза
Гастоновна.— Андрэ, может, ты покажешь сейчас тот номер? Ах,
какой номер! На шкаф ставится табуретка одной ножкой... Пли!

Но Андрэ почему-то уклонился, явно сконфузившись.

После ужина, когда все начали петь «Подмосковные вечера»,
Франсуаза Гастоновна подсела ко мне и рассказала, как она ро-
жала Андрэ и какие это были трудные роды — целых три дня
мучилась:

— Але! Единственный сын... И не любит цирка — как стран-
но!

Она была родом из Эг-Морта, когда-то цветущего города
на побережье Средиземного моря. Франсуаза Гастоновна во время
гастролей в Москве влюбилась в советского акробата, вышла за
него замуж и. осталась навсегда в СССР.

— Не тоскуете о родине? — спросила я сочувственно. Она
покачала седой головой.

— Я там была в детстве раза два... Родители разъезжали с
цирком по всей Европе. Даже в Австралии работали несколько
лет. Я выросла космополиткой. Только когда я приняла советское
подданство, я поняла, что мои путешествия окончены: я обрела
родину! О да! Пли.— Подумав, она добавила: — Я не представля-
ла, что мне еще предстоит путешествие в Заполярье. Русская
тайга! Край земли! О, ля-ля! Гоп!

4.	МЕРТВАЯ ВОДА

На другой день я пошла в Кедровое: надо было передать
матери Василия конфеты.

Кузя, быстро освоившийся на новом месте, предложил меня
проводить, но я отказалась. До Кедрового километров шесть
тайгой, но дорога одна, так что не собьешься. Село оказалось
богатое, с добротными бревенчатыми домами, солидными забора-
ми, похожими на древнерусские крепости, и не менее солидны-
ми цепными псами, которые лаяли басом.

От Марии Кирилловны я знала, что село Кедровое основано
в 1929 году, когда пригнали сюда, в дикую непроходимую тайгу,
раскулаченных. Прежде тут были вышки, похожие на марсиан-
ские треножники (по Уэллсу) с часовыми, «проходные» и тому
подобное. Потом Кедровое стало обыкновенным сибирским се-
лом, а когда выросли и другие села — районным центром. Рас-
кулаченным разрешили выезд — сначала детям и внукам, а затем
и бывшим кулакам. Кое-кто выехал, но большинство уже прижи-
лось в тайге и ни за что не хотело оставить эти места, столь
богатые рыбой, зверем, ягодой, грибами и орехами!
Небольшие поля, отвоеванные у леса, давали щедрые урожаи.
Колхоз занимался и сбором кедровых орехов, что приносило
большой доход.

Колхозники попадались мне по пути веселые, неплохо оде-
тые, особенно молодежь. Почти все с интересом осматривали меня
с ног до головы, еще останавливались и долго глядели вслед.

Дом Чугуновых оказался на отшибе. Лес подступал к самому
забору. Калитка, вырезанная в высоком, без единой щели забо-
ре, была наглухо заперта.

Я вошла в палисадник, где росли кусты колючего шиповника,
который как раз цвел, и цветы мальвы, и постучала в окно, еле
дотянувшись до него. Чьи-то глаза мельком глянули на меня
сквозь занавеску. Минуты через две загремел засов.

В проеме распахнувшейся калитки стоял высокий жилистый
парень в линючей рубахе навыпуск, холщовых штанах и босой.
Темные серые глаза, жутко обведенные черными ресницами,
пронзительно и недоверчиво глянули на меня. Знакомый взгляд,
знакомое хищное лицо — до чего же братья были похожи друг
на друга! Будто Василий, только на несколько лет моложе, снова
встретил меня здесь на Ыйдыге — своей родине. Харитон насто-
роженно смотрел на меня и молчал. Я пояснила, зачем пришла.

— Проходите! — коротко бросил он. Я перешагнула порог.
Парень снова запер калитку и загородил меня от подбежавшего
пса. Цепь, на которую приковали несчастную собаку, была доста-
точно длинной, и я опрометью пробежала в дом. Просторные
сени разделяли его на две половины — «черную» и «белую».

— Проходите в горницу! — сказал Харитон и даже открыл пе-
редо мной дверь.

«Горница» оказалась просторной чистой комнатой, оклеенной
бумажными обоями. В переднем углу большой иконостас. Кажет-
ся, это называется киот. Перед иконой божьей матери с младен-
цем теплилась лампадка.

Интересно соседствовали в этой горнице вещи Виринеи Его-
ровны и Харитона. Старинная стеклянная горка с посудой —
и аккумуляторный приемник. Огромный, до блеска вычищенный
самовар на столе — и фотоаппарат «Киев», старое, потускневшее
зеркало в раме с завитушками — и тарелка с портретом Гагари-
на на столе. До чего странно, не к месту выглядел здесь Гага-
рин! Остальные вещи, хотя и было сразу видно чьи, как-то
мирились, сосуществовали. И так тяжело пахло чем-то едким —
нафталином, что ли?

— Мамаша, к вам пришли! — негромко позвал Харитон. Он
стоял посреди горницы и внимательно рассматривал меня. Легкая
ухмылка тронула его жесткие губы. Парень был красивый, куд-
рявый, но диковатый.

Кто-то проворчал за дверью, и в горницу вошла высокая,
хмурая старуха с густыми черными бровями, в темном платье,
повязанная по-монашески черным платком. У нее было непо-
движное темное лицо, словно его вырубили из дерева; полное
отсутствие мимики — и на этом мертвом лице неожиданно яркие,
лучистые, серые глаза, полные тоски, злобы, неудовлетворенности.
Да, глаза были живы е!.. Мороз у меня по коже пошел.

— Из .Москвы, поди? — сдержанно спросила она поклонив-
шись. Я передала ей сверток.

— Третьего дни письмецо получили от Василия, сказывал,
что вы зайдете. Ну, что ж... Харитонушка, поставил бы ты само-
вар... поясницу разломило... должно, к непогоде. А вы садитесь,
в ногах правды нет. Вас Таисией зовут?

Я села на стул. Интересно, что писал им Василий?

За чаем Виринея Егоровна расспрашивала, как живет Васи-
лий, где сейчас дети. Пожевала бледными губами, узнав, что
у дедушки и бабушки. Что-то вроде ревнивого чувства тенью
прошло по ее худому, с впалыми щеками лицу.

— Дети-то некрещеные,— произнесла она с каким-то неопре-
деленным выражением в глазах.— Не видела их никогда, вну-
чат-то... Может, и к лучшему? Одно только расстройство. Вот
ужо Харитонушка женится — понянчию!

Она с такой нежностью взглянула на сына, что я сразу поняла:
в нем одном ее жизнь, да еще в боге. Она говорила с упором на
«о», как произносят в верховьях Волги.

— Где работаете? — не выдержав, спросила я Харитона. Он
опять ухмыльнулся.

— Где придется, Таисия Константиновна... Мы ведь без обра-
зования... семь классов всего. Больше в тайге промышляю. На-
верно, опять в колхоз пойду. Зовут. Руки нужны. У них больше
бабы.

Виринея Егоровна распечатала коробку с шоколадным набо-
ром.

— Баловство одно.— Покачала она неодобрительно головой и
подвинула коробку ко мне.— Кушайте, барышня, чай, так в
Москве-то к шоколадам привыкли.

Я отказалась. Выпила чашку чая, пахнувшего какой-то
травой-зверобоем или рябиной. Съела кусок пирога с кашей и
рыбой.

— А вы на работе, значит, здесь в лесничестве? У кого же
остановились? Я всех тут почитай знаю,— полюбопытствовала
старуха.

— У Марии Кирилловны Пинегиной,— ответила я.

Удивительно, как изменились в лице и мать, и сын, словно
проглотили что-то горькое. Оба долго молчали.

— Вам она не нравится? — спросила я напрямик. Ответила
Виринея Егоровна:

— Лесничиха-то? А мне што... Каждый своим умом живет.
Только больно уж она власть забрала в лесхозе. Словно тайга
вся ее. Хозяйка! Директор, как малое дитя, ее слушает и все
прочие служащие. На селе у нас так и зовут ее: лесная хозяйка.
А лес, он ничей, божий! Все себе не заберешь!! Крута она очень.
И мужа на то повернула. Был парень как парень. А теперь ника-
кого спуска не дает. Чуть что — к судье! Где это видно? Тоже
себя, значит, хозяином тайги ставит.

— Он еще хуже ее! — помрачнев, сказал Харитон. Острые
желваки заходили под его бронзовой кожей.— Ну, ничего —
допрыгаешься!

— Харитонушка, бог с тобой! — испуганно остановила его
мать.

— Вы не правы,— сказала я, отводя от него глаза. Я попы-
талась объяснить — и м...

— Вы, девушка, живете в столице, и здешних дел вам не
понять! — зло оборвал меня Харитон.— Как я понимаю, бра-
туха хочет на вас жениться. Желаю вам счастья! Но в наши дела
не лезьте. И — лучше бы вам от Пинегиных уйти. Нечего вам там
делать. Для вашего блага предупреждаю.

— Что ты, Харитонушка, Таисия бог знает что может поду-
мать,— тревожно воззвала к нему мать.— Мы люди тихие, никого
не обидим. Нас обидели и обижают. А от нас зла нет. Старшой
сын в Москве живет, партейный, прохвессором работает. Нас
не троньте!..

— Ты, мать, заговариваешься! — грубо оборвал старуху Хари-
тон.— Чево ты перед ней так: не председатель сельсовета.

Я поднялась уходить. Меня не удерживали. Запирая за
мной калитку, Харитон тихонько напомнил:

— От Пинегиных уходите. Лучше вам будет. Хлопот меньше.
Квартеру у кого угодно можно снять. Хоть у нас. Недорого
возьмем.

— От них никуда не уйду! — сказала я возмущенно.—
А насчет Василия вы ошиблись. Я ему не невеста!

Выйдя на улицу, я облегченно вздохнула. Ух! До чего у них
тяжело дышится. Только теперь я поняла, какой огромный путь
проделал Василий от этой глухой калитки со щеколдой до
научно-исследовательского института Академии наук. Он был та-
ким, как этот страшный Харитон, а теперь — кандидат наук.
Нет, он не был таким: он писал стихи, был здесь, в Кедровом,
комсомольцем, и мать прокляла его за антирелигиозную работу.
Может, я его слишком строго судила? Трудно полностью очис-
титься от т а к о г о...

Но как он мог оставить маленького брата там, откуда он
сумел вырваться? Старше его на целых восемь лет... С такой
матерью. Разве он не знал, как воспитывают Харитонушку? А
теперь Харитона хотят судить за то, что он охотится в «божьей
тайге». Сколько злобы было в его взгляде, когда он заговорил
о Ефреме Георгиевиче.

Вечером, после ужина, когда Даня ушел к товарищу, я переда-
ла этот разговор обоим супругам.
— Не боюсь я его угроз, Таисия Константиновна! — рав-
нодушно отозвался Ефрем Георгиевич.

— Он способен пырнуть ножом, этот Харитон! — озабоченно
сказала Мария Кирилловна.

— А если поговорить с секретарем райкома? — предложила
я. У меня не выходил из памяти взгляд Харитона.

— Говорили. Не мы — люди. Харитон открыто грозился. Вы-
зывали его не раз, беседовали с ним. Куда только не вызывали!
Все равно браконьерствует,— с досадой ответила Мария Кирил-
ловна.

— Председатель колхоза говорит, что он только грозится. Так
оно и есть! — сказал Пинегин.— Такие, что много бахвалятся,
никогда не сделают. Поразительное дело! Харитон совершенно
убежден, будто имеет моральное право «промышлять в тайге»...
Было раз, он бросился на меня с топором: «Тебе казенного
жалко, больше всех надо?» Хорошо, что двустволка с собой была.
Так он поневоле сдался: лес сгрузил и топор отдал. А меня по
этому поводу затаскали в милицию.

— Вас?!

— Именно меня! Пусть он вор, браконьер, но не угрожай ору-
жием, составь акт, агитируй, убеждай...

— Самое время убеждать, когда он топором замахивается! —
фыркнула я.

— Говорят, это дела не касается. Вот когда убьет лесника —
тогда будет отвечать он.

— Весь район смотрит, чем дело у нас кончится,— задум-
чиво заговорила Мария Кирилловна,— супруги Пинегины смирят-
ся или браконьер Чугунов. Пока все штрафами отделывается
да душеспасительными беседами. А пример для колхозников? Они
же видят, что всякие лесные да речные воры лучше их живут,
доходов у них побольше, чем у честных колхозников. Уже актов на
этого Харитона — целая стопа. Нигде не работает. Властей, го-
ворит, над собой не могу переносить: душа не терпит. Что же
его, браконьера, председателем колхоза ставить? Да и над тем,
ох, сколько имеется начальства! Живут они, Харитон и Виринея
Егоровна, как лесные бобры. От всех скрылись за семью запо-
рами!

Девушка хорошая его полюбила здесь. Чудесная девушка.
Лиза Олесова. Комсомолка, агротехником в колхозе работает.
Харитону тоже она по душе пришлась. Собирались жениться,
он даже в колхоз заявление подал, но... забрал назад. И свадьба
расстроилась.

— Почему?

— Мать отговорила. Да и он сам понял, что при такой жене
с прежней жизнью кончать придется. Даже и думать нечего!
А меняться он не хочет. Еще до загса и поругались. Разные
люди!!! Для Лизы и лучше, что они разошлись. Ну, а Харитон...
плохо кончит!
5.	ХАРИТОН СВОДИТ СЧЕТЫ

Жара стояла невыносимая, будто мы находились не на Севере,
а где-нибудь под Батуми. Но белые ночи холодны. Так же светит
солнце, а холодно. Почти все члены экспедиции разошлись по
тайге небольшими группами. Плот наш готов. Ефрем Георгиевич
сам его сделал. Отличный плот, большой, устойчивый.

Утром я проснулась с мыслью: завтра мы отправимся на
плоту по Ыйдыге — Мария Кирилловна, я, Кузя и рабочие —
Стрельцов и Ярышкин.

Все этого Ярышкина звали «расстрига», и я сначала думала,
что это его фамилия. Но оказалось, что он бывший поп, только
перестал верить в бога и «расстригся». Он работает в лесхозе
лесорубом, но сам попросился в экспедицию. Каких только
людей не встретишь!

Очень просился с нами в экспедицию Даня. Отец ему разрешил,
но Мария Кирилловна категорически воспротивилась. Хотя маль-
чик крепок и вынослив, но ведь единственный сын, а путешествие
по бурливой порожистой Ыйдыге опасно.

Михаил Герасимович целые дни носился в вертолете над тай-
гой, самолично сверяя аэроснимки с данными таксаторов. В этот
день я летела с ним, помогая уточнять план.

Тайга, когда смотришь на нее сверху, еще прекраснее. Был
ветреный день, и по лесному океану ходили гигантские волны,
отливающие голубовато-зеленым, серо-зеленым, черно-зеленым,
золотисто-зеленым, лиловым и фиолетовым. Словно растаяла ра-
дуга, пролилась сверкающим дождем и окрасила тайгу во все
свои цвета. Что же здесь будет осенью? Дух захватило от
такой красоты, величавой и торжественной. Ыйдыга настолько
прозрачна, что даже с вертолета отчетливо видны камни на
дне. А глубокое небо чистейшей бирюзы, и по небу, словно
корабли с белыми парусами, плывут облака. До чего хорошо!!!

В пять часов мы приземлились на лесхозовском аэродроме.
Профессор пошел, как всегда, обедать к директору лесхоза, а я
домой. Обед был уже готов, Мария Кирилловна и Даня ждали
Ефрема Георгиевича.

— Будем обедать,— сказала Мария Кирилловна.— Ефрем
иногда задерживается допоздна. Сердится, если его ждут.

Мы сели обедать. Разговор не клеился. Поели молча. Я убрала
со стола, помыла посуду и прилегла с книгой на диване. Даня
ушел, захватив футбольный мяч. Мария Кирилловна присела к
письменному столу — ей нужно было закончить кое-какие расчеты.

Я не заметила, как уснула. Проснулась в 9 часов вечера.
Мария Кирилловна нервно ходила по комнате.

— Ефрем Георгиевич еще не вернулся? — испугалась я.

— Нет.

Я не знала, что сказать. Только посмотрела на Пинегину.
Сейчас было заметно, что ей под сорок. Обычно она выглядела

ЗЮ
лет на десять моложе. Уголки ее рта, всегда задорно приподня-
тые как бы в лукавой улыбке, теперь в тревоге и унынии опусти-
лись. Серо-голубые глаза ввалились, в них застыл ужас. Я бро-
силась к ней.

— Мария Кирилловна, дорогая, надо его искать. Поднять
тревогу!

— Надо подождать до полуночи. Лесники иногда заезжают
далеко. Территория с целое государство...

Ох! Ей мучиться целых три часа. Может, гораздо больше.

— Это вы каждый раз так волнуетесь, когда он задержива-
ется? — спросила я.

— Каждый раз... Особенно последнее время. Вы не знаете,
Тася, какой это чудесный человек! Выйдем на крыльцо, мне
душно!

Мы сели на ступеньках. К вечеру выпал туман, и я подумала,
если придется искать, это осложнит поиски. У меня тоже заныло
сердце. Уже скрылись в тумане небо, река, вершины сосен, даже
сарай, который был в двадцати шагах от дома.

— Сколько лет вы женаты? — попыталась я разговорить Ма-
рию Кирилловну, чтоб отвлечь ее от этого тяжелого ожидания.
Она сидела, задумавшись, обняв руками колени.

Я невольно заметила, сколько в ней женственности, которая
так изредчала теперь. Хоть бы и я — мальчишка в юбке! Занятия
спортом, тяжелая практика в лесах, общество мальчишек с са-
мого детства. Я была забиякой, и все мальчишки в школе меня
побаивались и уважали. Я хоть не ходила никогда в брюках, как
мои подруги, и у меня две толстые длинные косы. Возни с ними
много, мама удивляется, почему я их не остригу. «Тася, это же
немодно, наконец!» А мне жалко с ними расставаться, волосы —
лучшее, что у меня есть: скуластая, глаза небольшие и глубоко
посажены, серо-зеленого «кошачьего» цвета, губы толстые, высо-
кий рост («дылда»!). Не понимаю, за что меня полюбил Васи-
лий? И почему я нравилась ребятам? Наверное, просто потому,
что им со мной весело — я всегда шучу! И — современные
юноши ничего не понимают в женской красоте. Это сказал Брач-
ко-Яворский, и я с ним вполне согласна. А вот Мария Кирил-
ловна — красавица. Тяжелый мужской труд лесничего, ежеднев-
ные поездки верхом на лошади, слышит крепкую ругань, может,
и самой приходится ругаться и «разносить», а какая женствен-
ная, мягкая, ласковая, несмотря ни на что.

Какие чудесные большие синие глаза!

— Семнадцать лет женаты! — сказала она.— Мне было девят-
надцать, ему двадцать пять, когда мы поженились. Ефрем ведь
здешний. Родился-то он, собственно, на Байкале, но отец его —
фельдшер, был послан сюда, в Кедровое, когда открыли боль-
ницу, и здесь осел навсегда. Когда Ефрем кончил среднюю школу,
началась война. Ушел на фронт, был несколько раз ранен. После
войны вернулся сюда, на Ыйдыгу, но уже не застал отца в
живых. Он подался на Ангару. Сначала работал плотовщиком,
потом стал водником, водил буксиры с плотом. В отпуск приехал
навестить мать и познакомился со мной. Мы поженились...

— А вы тоже здешняя?

— Нет, что вы! Я родилась в Саратове. И мать моя была
саратовская. Врач. А отец из Ленинграда. Он был лесничим —
коммунист. Сам попросился сюда работать. Терпеть, говорит, не
могу клочья! Люблю цельные лесные массивы. Он и организовал
здешний лесхоз. До этого тайга действительно была ничья. Губили
ее жутко. Одни пожары сколько уносили ценнейшей древесины.
Каждый год. А как безжалостно губили кедры во время сбора оре-
хов! Слышали про этот метод: околачивание? Большая деревян-
ная кувалда-колот. Обрубок сырого бревна... Ударяют по дереву,
пока не упадут шишки. Живая ткань дерева омертвляется, ствол
деформируется, древесина загнивает...

А какая техника была: ручные грабли, бутылка для высева
семян, мотыга, лопата, топор да ручная пила. Эх, кабы отец
видел, какие машины пришли к нам в лесхоз. Вот бы порадовал-
ся! А авиация! Отец умер от болезни сердца. В городе умер бы
раньше... Его даже в армию не брали из-за сердца. Мама
умерла давно, я ее почти не помню. Ну вот, я осталась одна. Такое
горе!!! Думала, не переживу. Признаться, растерялась. Мне
предложили работу в лесничестве, помощником таксатора. Я не-
много разбиралась в этом. Отцу часто помогала. Конечно, согла-
силась. Очень мне было тяжело в тот год, невыносимо! Одинокой
чувствовала я себя. Ефрем дал мне то, в чем я больше всего
тогда нуждалась,— человеческое тепло! Добрый он. Проводил
меня из кино и вдруг у калитки погладил по голове... В точности,
как это делал покойный отец. Я разрыдалась. А Ефрем говорит:
«Вы не одна! Знайте, вы не одна!» Когда мы поженились, Ефрем
через месяц спросил меня: «Какие у тебя были планы на жизнь,
ну, если бы не умер отец?» — «Учиться! Я бы пошла в лесной
институт».— «Иди и учись,— говорит,— я буду тебе помогать».
Вот он какой, мой Ефрем! Я училась в Москве, а он помогал
мне. Не всегда и летом мы виделись. Иногда посылали на практи-
ку в другие лесничества, где было чему поучиться. И он терпеливо
ждал меня все годы. Всегда верил мне! А я ему. Разве может
быть иначе, если любишь? Он водил баркасы по Ангаре и
Ыйдыге — там, где она судоходна. Он, третий помощник штур-
мана, конечно, стал бы капитаном...

Мы долго молчали.

— Пойду приготовлю ужин,— сказала Мария Кирилловна,
поднимаясь.— Нет, не помогайте. Я сама. Мне необходимо чем-то
заняться!

Она ушла в дом. Я осталась на крыльце, все сильнее и
сильнее ощущала тревогу. Так я сидела, растерянно смотря в
туман, пока меня кто-то тихонечко не позвал. Это был Андрей
Филиппович.
— Что делает Мария Кирилловна? — спросил он шепотом, и
от этого шепота у меня упало сердце.

— Готовит ужин. Что-нибудь случилось с Ефремом Георгиеви-
чем?

— Боюсь, что да... Рабочие лесхоза встретили его лошадь и
отвели ко мне, боясь испугать Марию Кирилловну. Не знаю,
говорить ей или пока не надо? Мы начинаем поиски.

— Если бы это была я —• лучше говорить все.

— Я тоже так думаю.

Андрей Филиппович долго смотрел на меня, как бы разгля-
дывая, но он, наверное, меня и не видел. Заржала его лошадь,
оставленная у ограды, Мария Кирилловна выскочила на крыльцо.
Как раз подошел Даня, она его не видела. Мальчик был очень
встревожен. Наверное, уже знал.

Жаров рассказал Марии Кирилловне про лошадь. Она отшат-
нулась и медленно-медленно поднесла руки к лицу.

— Вот оно — пришло! — прошептала она горько. Я думала,
она начнет плакать, но она пошла седлать свою лошадь, не сказав
больше ни слова.

Когда они уехали, бледный и дрожащий Даня предложил
запереть дом и идти искать отца. Я согласилась, но предложила
сначала зайти в контору лесничества.

В ярко освещенной конторе мы застали Брачко-Яворского,
Жарова, Владимира Афанасьевича, его жену (она уже, видимо,
всплакнула), начальника милиции, нескольких лесников, рабочих
и Марию Кирилловну. Она была очень бледна, но крепилась.
Меня поразило, как спокойно и деловито она себя держала. При-
шел председатель колхоза из Кедрового, здоровенный дядя с чер-
ной бородой. Он был в сапогах и бушлате. Дверь беспрерывно
хлопала — входили и выходили.

— Придется прочесать всю окрестную тайгу,— расстроенно
сказал начальник милиции, худощавый пожилой человек. Он хо-
дил крупными шагами по комнате.

На мальчугана все смотрели с сожалением. Что меня пора-
зило: все до одного подозревали убийство. Больше того, были
уверены, что убил именно Харитон.

Михаил Герасимович сидел за письменным столом и хмурил-
ся.

— Все ждали убийства и не приняли никаких мер,— сказал
он на ухо, когда я села рядом с ним.

Вошел запыхавшийся милиционер, совсем молодой паренек
с капельками пота на вздернутом носу.

— Чугунов бежал! — отрапортовал он, вытянувшись, началь-
нику милиции,— С Чугунихой удар. Возле нее кума. Врача вы-
звал. Будем искать Харитошку?

— По какому обвинению? — огрызнулся начальник.— Надо
сначала найти мертвое тело.— Он поймал взгляд Марии Кирил-
ловны и осекся.— Может, он жив и здоров... Мало ли какие
бывают дела. Задержался — и все!
— Лошадь-то пришла...— тихо проронил милиционер.

— Лошадь, лошадь! — передразнил начальник.— Пошли,
товарищи, будем прочесывать тайгу. Разделимся на группы.

Всю ночь шли поиски. Это была бесконечная, жуткая ночь,
какие бывают только в тяжелых снах. На всю жизнь мне запом-
нятся сырой и душный сумрак тайги, мелькающий свет фонарей,
то приближающийся, то удаляющийся, глухие голоса, перекли-
кающиеся в тумане, лай собак, невольный ужас, когда гниющее
дерево во мраке принималось за то, что мы искали.

Бедный Даня все крепче и крепче сжимал мою руку. Я по-
няла, что непосильная эта нагрузка на душу мальчика: поиски
трупа отца в лесу. Но разве уведешь его домой, разве усидит
он сейчас дома?

— Слышишь, Даня! — сказала я строго и даже потрясла
его за плечи.— Твой отец жив! Ты меня слышишь? Он жив!

И мы снова искали, искали, искали — в каждой балочке,
под деревьями, кустами, на болоте. Мы несколько раз видели
Марию Кирилловну. Верхом на своей Рыжухе она руководила
поисками и не обратила на нас внимания. Несколько раз к нам
подъезжал Андрей Филиппович и уговаривал уйти домой, отдох-
нуть.

— Я не уйду, пока не найду папу! — отчаянно возражал
Даня.— Ведь это мой отец, и я должен его найти!

Было ли это уже утро, или ветер разогнал туман, и проявилась
во всей красоте своей белая ночь, только стало в тайге светло.
Мы шли сосновым бором, ломая кусты можжевельника, росшего
здесь, как подлесок. Вместе с нами искали под каждым кустом
Стрельцов и Ярышкин, рабочие экспедиции.

Они не отставали от нас с Даней ни на шаг, из чего я
заключила, что их послал «охранять» нас профессор. Теперь,
когда рассветало, я видела, как они устали. Возможно, уже сутки
на ногах, ведь они работали накануне, упаковывая вещи, получая
продукты для экспедиции. Я совсем не чувствовала усталости,
должно быть, от нервного возбуждения.

Мы остановились перевести дыхание перед тем, как начать
пробираться сквозь заросли в гору, когда услышали треск сучьев,
и едва успела я подумать: «не медведь ли?», к нам вышел
незнакомый молодой человек, одетый в какую-то форму — я сразу
не разглядела, в какую именно. Он запыхался, густые рыжеватые
волосы растрепались, фуражку он, вероятно, потерял. На щеке
краснела свежая царапина.

У него было такое своеобразное лицо — тонкое, узкое, нервное,
настойчивое, что, встреть я его на самой людной московской
площади, я бы несколько раз оглянулась на него. А потом еще
долго бы вспоминала это незнакомое лицо, жалея, что больше не
увижу.

— Идите за мной! — сказал он негромко и, не оглядываясь на
нас, быстро пошел влево, обходя гору. И мы заторопились за ним.
314
— Пинегин должен быть у серебряного болотца,— бросил он
на ходу, когда мы его догнали. Никто не спросил незнакомца,
откуда он знает. Это мне он был незнаком, а рабочие и Даня
отлично знали его. Он оказался тем самым летчиком, о котором
Мария Кирилловна сказала~«Он любит людей!» Это был Марк
Александрович Лосев, летчик-наблюдатель из северной авиабазы.

...Мы нашли его под высокой сосной на краю болота, зарос-
шего седым зеленоватым мхом. Ефрем Георгиевич лежал спо-
койно и удобно, глядя в небо, где разгоралась красная, как
отблеск пожара, заря. Он был еще жив и терпеливо ждал,
когда за ним придут. Рану он заткнул мхом. Это и остановило
кровотечение. Я отошла в сторону и заплакала.

Когда я вытерла слезы и обернулась, мужчины уже делали
что-то вроде носилок, а Даня сидел на корточках возле отца.
Он не плакал.

— Вертолет неподалеку. Сейчас мы тебя подбросим, Ефрем
Георгиевич,— успокаивающе сказал летчик.

Когда «носилки» были готовы, мы осторожно положили на них
Пинегина и понесли. Он закрыл глаза. Кажется, потерял сознание.
Мужчины несли носилки, болезненно морщась, когда задевали
за куст или сучья деревьев, как будто это им было больно.
Не так легко пронести раненого сквозь чащу. Мы подошли к
вертолету, стоявшему на небольшой поляне. Осторожно внесли и
положили Пинегина прямо с носилками на пол. Снова открылось
кровотечение. Пинегин не приходил в себя. Стрельцов положил
побольше мха на рану и перевязал, разорвав для этого свою
рубаху.

Мы с Даней сели в вертолет, а Стрельцов и Ярышкин отпра-
вились искать Марию Кирилловну.

Странное чувство нереальности происходящего снова охвати-
ло меня. Будто я двигалась, что-то делала и думала во сне.
И во сне видела тайгу, раненого, этих сибиряков и странного
летчика. Чем-то он был странен, но я никак не могла понять
чем...

— Папа! — позвал Даня.— Папа!

У мальчика задрожали губы.

— Он не умрет? — спросил он меня.

— Нет, нет, он будет жить! — сказала я вслух, а про себя
подумала: «Только бы не умер! А убийца — брат Василия. Какой
ужас, какой ужас!»

Мы пролетели над кордоном, над центральной усадьбой лес-
ничества, над Кедровым — бревенчатые дома то появлялись, то
исчезали в тайге, будто она прятала их. Вертолет приземлился
на площади у районной больницы.

Пинегина так без сознания и положили на операционный
стол... Мы вышли в больничный сад — просто участок невыруб-
ленной тайги, расчищенный и ухоженный, и сели на длинную
скамью.
Даня наконец заплакал и, стыдясь слез (мужчина!), сделал
вид, что хочет подремать. Но, когда прилег на скамейку, подложив
руку под голову, сразу уснул.

Ощущение нереальности все продолжалось. Я что-то хотела
понять, сообразить, но мысль ускользнула. Вдруг я поняла, вот
оно: откуда пилот узнал?

— Вам сказал сам Харитон,— сказала я тихо. Марк быстро
взглянул на меня и смотрел долго, пока я не смутилась.

— А вы кто? — спросил он.

— Тася... Терехова.

— Почему вы подумали, что мне сказал Харитон?

— Не знаю. Вам он мог сказать. Вы его... видели?

Летчик помолчал.

— Да, я его видел,— наконец вымолвил он неохотно.— Имен-
но он и сказал мне, где лежит лесник. Харитон думает, что
убил. Может, так оно и есть.

Мы сидели под старой кряжистой лиственницей. Марк посмот-
рел на часы: было ровно пять утра. Интересно, сказали ли
уже Марии Кирилловне? Или еще ищут ее? Даня тихонько засто-
нал во сне. Он спал, сморенный усталостью, но сознание беды
не оставляло его. Бедный мальчуган!

— Этот Харитон не такой уж плохой парень, мы с ним не раз
ездили на рыбалку,— с досадой сказал Марк.— Жалко и его.
Что с ним будет?

— Он убежал?

- Да.

— Он знает, что его мать разбил паралич?

— Что? Он мне ничего об этом не сказал.

— Милиционер говорил. Когда кончится операция, я схожу к
ней.

— Неприятная женщина!

— Да. Но я должна к ней сходить. Возможно, придется дать
телеграмму другому ее сыну... Нельзя же бросить...

— Вы знаете Василия?

- Да.

Кажется, я покраснела — ни к селу ни к городу. Марк отвел
глаза и нахмурился.

— Он хороший человек?

— Не очень.

— Ах, вот что! Теперь я начинаю понимать. Вы сказали о
Харитоне не как посторонняя... хотя только что приехали и не
могли его знать. Вы что... любите его брата? Простите.

— Нет, нет. Любила прежде.

— Гм. Не смею спрашивать.

А спросить ему явно хотелось. Все равно весь институт знал.
И я вдруг рассказала ему — незнакомому человеку — всю исто-
рию моей неудавшейся любви. Поплакала в жилетку!

— Да, такое глубокое чувство может либо обогатить, либо
опустошить — зависит от самого человека,— заметил Марк.—
Как же вы перед ним устояли — такая малышка?

— Ох, я бы не устояла, если б он тогда добивался меня
открыто и честно: вот она — я ее люблю! А он трусил и колебался.

— И вы не можете забыть... теперь, когда он овдовел?

— Я его не уважаю! Я рассказывала вам о прошлом.

— Вот оно что!

На меня вдруг напал «болтун», как выразилась бы мама, и
я говорила, говорила без конца. Будто год перед тем молчала.
Пожалуй, так оно и было. Наверное, Марк тогда подумал: «Ну
же и болтуха!» Я рассказала ему о Михаиле Герасимовиче, о папе,
маме, Родьке, его невесте. Рассказала, как мама ходила к нар-
кому. Лицо Марка вдруг окаменело, потемнели зеленоватые
глаза.

— Какая хорошая женщина ваша мама! Это, действительно,
уникальный случай. Как бы я любил и уважал такую вот мать.
Гордился ею...

Я вдруг подумала: вот все рассказала я ему о себе. А о нем
ничего не знаю — незнакомец!

Марк словно прочитал мои мысли.

— Я редко рассказываю о себе... Никогда о матери... Но вам
коротко скажу. Когда арестовали моего отца, мне было двенад-
цать лет. В пятом классе учился. Я безумно любил отца, как
люблю и теперь! Когда за ним пришли — я это хорошо помню,—
на меня словно умопомешательство нашло. Ни уговоры отца, ни
окрик матери, ни угрозы тех, кто за ним пришел. Я... дрался!
Пришлось запереть меня в ванной комнате. Отцу не разрешили со
мной проститься. Так и увели. Мать моя... она директор одного
научно-исследовательского института в Москве. Ну да, я тоже из
Москвы! Она отреклась от мужа. Не носила ему передачи, не пи-
сала писем. От омерзения и злобы я превратился в зверёныша.
Я ходил по знакомым и просил взаймы денег на передачу отцу.
Когда буду работать — отдам! Давали. А один из папиных дру-
зей ходил со мной в тюрьму... два раза в месяц... когда на
букву «л»... Когда отца увезли, я с ним переписывался. У него было
право переписки. От матери я ушел. Я просил директора школы
устроить меня в детдом или на работу. Никакие уговоры не по-
могли. Домой я не вернулся. Пришлось определить меня в интер-
нат. Как только я получил паспорт, я бросил школу и уехал на
Север. Поселился неподалеку от отца. Нашел работу по душе!

Марк вдруг рассмеялся.

— На этой самой лесной авиабазе. В шестнадцать лет не
допускают к парашюту, но для меня сделали исключение. Сна-
чала, конечно, отказывали, но я не уходил с аэродрома. Таскал
со склада ящики со взрывчаткой, ранцы, мотыги, лопаты, топоры.
Помогал снаряжать самолеты. Меня полюбили. Инструктор па-
рашютно-пожарной службы взял надо мной шефство. Даже жить
пригласил к себе. Поместил в одной комнате с сыном.
С тех пор я работаю в лесной авиации. Окончил среднюю
школу, летные курсы, техникум — все это заочно. Налетал многие
тысячи километров, совершая патрульные рейсы над тайгой. Нет,
пока врачи на спишут на землю, из лесной авиации не уйду.
Люблю это дело! Люблю русский лес. Живем вдвоем с отцом на
Вечном Пороге. Там наша авиабаза. Здесь, в Кедровом, оператив-
ное отделение. Вот и патрулируем северные леса. Отец давно
реабилитирован, восстановлен в партии. Работает на строитель-
стве плотины на Ыйдыге. Он ведь у меня инженер-энергетик.

— И вы не простили матери? — почему-то с робостью спро-
сила я.

— Она не нуждается в прощении. Она вышла замуж, у нее
другой сын, еще маленький. Брата я никогда не видел. Раз или
два в год она присылает письма, я отвечаю. Иногда говорим по
телефону. Вот вам и вся моя история. Несложная!

Он улыбнулся — своеобразная у него улыбка — и осторожно
поднял свесившуюся до земли руку Дани.

— Устал бедняга! — заметил он ласково.— Пусть спит. Пой-
дем узнаем, как Ефрем Георгиевич.

Мы пошли к больнице. В это время подъехала машина и из
нее выскочили бледная Мария Кирилловна и Жаров.

— Ефрем? — спросила она. Губы ее прыгали, и она никак не
могла удержать их. Я, как могла, успокоила ее. Мы все вошли в
больничный вестибюль. Минут через пять к нам вышла хирург —
худощавая пожилая женщина с желтыми от йода руками.

— Будет жить! — поспешно крикнула она Марии Кириллов-
не.— Ну-ну, не плачьте, милая!

Когда Мария Кирилловна немного успокоилась, хирург рас-
сказала: у Ефрема Георгиевича огнестрельная рана, выстрел был
с близкого расстояния. Отдельные дробины проникли довольно
глубоко. Он мог бы истечь кровью, но мох прекратил кровотече-
ние. У Марии Кирилловны опять брызнули из глаз слезы, но она
улыбнулась светло и благодарно.

— Все годы Ефрем отдавал лесу свою жизнь, и лес пришел
ему на помощь в смертный, час. Можно мне пройти к нему?

— Конечно. Его положили в отдельной палате. Ефрем Геор-
гиевич еще спит после операции. Сейчас поставим туда вторую
кровать. Вам тоже надо отдохнуть, вы же еле на ногах держи-
тесь.

Врач увела Пинегину. Мария Кирилловна даже забыла спро-
сить о Дане. Мы пошли разбудить его.

Директор лесхоза взял Даню с собой в машину.

— Пусть пока поживет у нас,— сказал он,— мама о нем поза-
ботится. Вы поедете с нами, Таиса Константиновна?

Я объяснила, что мне надо сходить к Чугуновой. Он скользнул
взглядом по стоявшему рядом Лосеву, кивнул нам приветливо
головой, и машина тронулась, поднимая пыль. Жаров правил
сам. Славный директор лесхоза, бывший акробат.
— Если разрешите, я пойду с вами,— подумав, сказал Марк.—
Если Виринея Егоровна в сознании, я хочу успокоить ее на-
счет Харитона.

— Его найдут?

— Не знаю. Во всяком случае, раз Пинегин жив...

Дом Чугуновой стоял неподалеку от больницы, как раз с этого
конца села. Но мы опоздали.

Ее тело обмывали, когда мы пришли. Полон дом старух —
охающих, причитающих. Косо они посмотрели на нас. Одна мне
показалась доброй и приветливой (чем-то напомнила москов-
скую соседку Пелагею Спиридоновну), я спросила у нее, послали
ли старшему сыну телеграмму. Оказалось, что адреса никто не
знает, будут искать письма. Вероятно, они в сундуке, но сун-
дук заперт, и его еще не открывали. Я обещала дать телеграмму,
старушки подобрели. Рассказали, как умерла Виринея Егоровна.
Так и не пришла в сознание. Врач сказал: кровоизлияние в мозг.

— Она, сердешная, как услышала, что Харитонушка —
убивец, так ее и хватило,— сказала та, что похожа на Пелагею
Спиридоновну. Ее звали тетя Флена, так к ней обращались все
без исключения, даже кто был старше ее лет на двадцать.

— Как же вы ей так сразу и сказали? А если бы не Харитон
стрелял... вы же не могли знать.

— Так он же ей сказал — Харитонушка! — Тетя Флена горе-
стно покачала головой в белом платочке, повязанном под под-
бородком.— Сам ей сказал. Должно, думал, она крепкая, выдю-
жит. Ан нет! Он ее положил на кровать, собрал, что нужно с
собой в бега, и сходил за мной. Дескать, тетя Флена, иди к матери,
а я ухожу в тайгу. Я, говорит, убил- лесника.

— Вы думаете, его не поймают?

— В тайге-то? Она, матушка, хоть кого скроет. Разве сама
от него откажется... Бывает и такое. Тогда выдаст или самолично
казнит. Да Харитон с ней в дружбе. Он с начальством никак
не ладит, а медведь ему друг и брат.

Тетя Флена говорила певучим северным говорком. Тайга
для нее была живой, разумной, справедливой. Видно было, что
человек этот родился, вырос и состарился в тайге.

Мы собрались уходить.

— Зайдите проститься, ее уже обрядили! — предложила тетя
Флена и раскрыла перед нами дверь в «залу».

Виринея Егоровна лежала на том самом столе, за которым мы
еще недавно пили чай. На ней был сарафан и белая, пожелтев-
шая от времени шелковая кофта с пышными рукавами. Вероятно,
давно приготовленный «на смерть» старообрядческий костюм.
Виринея Егоровна казалась более живой, чем при жизни, хотя
были закрыты яркие глаза ее. Пергаментная кожа уже потеряла
последний блеск — след живого, но в чертах лица разлилось
спокойствие и скрытая при жизни доброта. Может, обманчи-
вая.
Я стояла у изголовья мертвой и думала: вот была женщина,
тоже звали Виринея, как у Сейфуллиной. Но эта Виринея не
приняла ничего от новой жизни и неизвестно для чего жила.

Просто мучилась, гневалась, злобилась, уставала, мало радо-
валась, возможно, завидовала в душе тем, кого осуждала, не могла
никак принять! Правда, она дала жизнь двум сыновьям. Но и
мать она была плохая. Прокляла и оттолкнула старшего сына,
направила на ложную дорогу любимца-младшего и не перенесла
его духовной гибели, погибла сама. Зряшная жизнь — к чему,
для чего? Словно сорная трава, синий василек во ржи: хоть и
не выпололи, дали самому увясть, а зачем цвел и увядал, не-
известно. Но ведь это был человек! Хороший или плохой, но
человек! Целый Мир, Вселенная — и вдруг впустую, как пусто-
цвет. Впустую было все — обаяние молодости, ум, воля, энергия,
способность творить, приобретать опыт и мудрость. Это было
трагично.

Что видела и знала она? Видела ли она красоту Земли? Или
некогда было ее разглядывать за тяжелой работой — без твор-
чества, без радости — преждевременно состарившей ее. Знала
ли, какую огромную, чистую радость дает искусство? Откуда ей
было это знать. Все события мира прошли, не касаясь ее, как
если бы она жила на дне озера. Как страшно обеднила и обездо-
лила она свою жизнь! Но почему? Ведь революция произошла по-
чти полвека тому назад. Она была маленькой девочкой тогда.
Она и не помнит старого мира. Но она искусственно окружила
себя всем, что можно было взять из старого мира,— в нем жила
и в нем умерла. Почему это так получилось? Наверно, с ней никто
не поговорил по душам— кто-нибудь умный и добрый. Не рас-
толковали, не разъяснили, не приласкали в горе, не утешили
в обиде, не научили надеяться, верить будущему, радоваться на-
стоящему — тому, что есть в нем хорошего! Не попался на ее жиз-
ненном пути настоящий человек!!! И так прожила она век Чугу-
нихой, бывшей кулачкой. И вот — жизнь попусту!

Я поцеловала бедную женщину в еще не остывшую щеку и
пошла. Марк вышел за мной. Ничего не сказав, он повел меня
через какой-то проулок.

— Куда мы идем?

— На почту. Вы же хотели дать телеграмму.

6.	ОПЯТЬ ВАСИЛИЙ

К похоронам матери Василий приехать не смог, телеграфиро-
вал, чтоб его не ждали. Но через несколько дней прилетел
самолетом.

Я еще все не трогалась с места — ждала Марию Кирилловну.
Муж ее быстро поправлялся: лесной воздух, богатырский орга-
низм, дробины все вынуты, по счастью, в сердце не попала ни одна.
320
Мы скоро должны были выехать в экспедицию. А пока я
помогала профессору. Ему на весь сезон выделили специаль-
ный вертолет и прикрепили летчика. Но теперь этого летчика по-
чему-то заменил Марк. Я была очень довольна, Марк, кажется,
тоже. Настроение у меня было самое праздничное. Давно я не
чувствовала себя такой счастливой.

Василий это сразу прочел на моем лице и, кажется, обидел-
ся. Конечно, нехорошо. У него такое горе, а я радовалась, да
еще сама не знала чему.

Он стоял на посадочной площадке и ждал, когда приземлится
наш вертолет. Василий мрачно поздоровался с Михаилом Гера-
симовичем, настороженно кивнул летчику и, словно имел на это
полное право, молча взял меня под руку и увел. Я заметила,
что Марка всего передернуло, и мое настроение повысилось еще
на несколько градусов. От радости я едва не запрыгала, как
маленькая.

— Чему ты радуешься? — буркнул Чугунов.

— Всему. Жизни!

Он пожал плечами. Однако как он научился одеваться! Словно
из рижского журнала мод. Прекрасный серый костюм, импорт-
ные туфли, белая выутюженная рубашка. Интересно, кто ему
гладил? Ведь в чемодане должно было все помяться. Но лицо
у него отнюдь не с журнала мод. Сейчас он очень походил на
Харитона, особенно серые глаза — диковатые, злые. Он сильно
осунулся и похудел. Мне стало жаль Василия, и я невольно при-
жала его руку. Лицо его прояснилось.

— Плохо дело, Таиска, с моим братухой. Говорил с начальни-
ком милиции... Харитона ищут. Если найдут, будут судить за по-
кушение на убийство. Учтут и злостное браконьерство. Если
не найдут — скитание по тайге, бродяжничество. Выйдет к лю-
дям — поймают, как волка. Плохо дело!

Я хотела ему сказать, что о младшем брате надо было думать
раньше, помочь ему учиться, вырвать из-под влияния Виринеи
Егоровны. Но жестоко было говорить это теперь, когда он и без
того, наверно, раскаивался в своем эгоизме. И я промолчала.

Он остановился в доме матери. Там хозяйничала тетя Флена.
Она поздоровалась со мной, как со знакомой, сказала, что само-
вар на столе, и ушла: у нее телилась олениха. Самовар мур-
лыкал так уютно, будто знал, что его ставила уже тетя Флена,
пахло травами, на тарелках аппетитно лежали пироги, лепешки,
вареные яйца, мед, кислое молоко в ледяной запотевшей крынке
(наверное, только из погреба!), сверху запеклась румяная пе-
ночка.

— Есть хочешь? — спросил Василий.

— Ужасно!

— Так хозяйничай. Кстати, в печи есть борщ. Хочешь? И я
бы заодно поел.— Он снял пиджак и повесил его на спинку
стула.

11 Заказ 2355	321
Я достала ухватом огромный чугун с борщом, налила ему и
себе. Борщ был вкусный, хотя я не люблю с квашеной капустой.
Мы поели, убрали со стола и стали пить чай.

— Просто не знаю, что делать! — признался он.

— На могиле матери был?

— Был. Тетя Флена водила. Надо было сделать старухе удо-
вольствие.

Василий угрюмо, почти не глядя на меня, выпил две чашки
чая.

— Мать я не любил никогда.

— Как можно не любить мать?

— Значит, иногда можно. Она была ко мне суровая. Когда был
мальчонкой, наказывала меня жестоко. Ставила в угол на колени
на горох. А я, видно, был слишком нервный для этого. Просто
не переносил этой боли. Коленки чувствительные, что ли. А если
самовольно вставал, когда уже не мог больше вытерпеть, она запи-
рала меня за ослушание в погреб. А там я просто с ума сходил от
страха. Темноты до сих пор боюсь. Раз жена задернула в спальне
плотные занавески... проснулся — тьма, я — бегом. Зеркало раз-
бил, пока выбрался. У меня ночью всегда окна открыты —
свежий воздух и свет месяца, звезд. В темные осенние ночи
сплю с ночником.

Когда я вступил, вопреки ее запрещению, в пионерский отряд,
она заперла меня в погреб на целую неделю... Хорошо, что
ребята пронюхали об этом и сообщили учительнице. Понадоби-
лась целая комиссия, чтоб меня вызволить оттуда. А мне тогда
было всего-то десять лет!

— Чего же смотрел отец?

— А его годами не было дома. Он тогда золотишком увле-
кался. Фарт свой искал. До нас ли ему было? Между собой
они жили недружно, мои родители. Оба крутые характером...
Как говорится, нашла коса на камень... Ну, хватит о них. Таиска!

— Что?

— А ты, поди, только в темноте можешь спать?

— Мне все равно, я не страдаю бессоницей и ничего не боюсь.
Но это ведь неважно, Василий...

— Ты хочешь сказать, что нам все равно вместе не спать?
Подожди, не отвечай. Я не в состоянии сейчас убеждать, спо-
рить. А, черт! Будь что будет! Тяжело мне, Таиска, устал я.

Он поставил локти на стол, подпер курчавую голову — жест
безнадежности и уныния. Все-таки я еще любила его... или просто
жалела. Так захотелось по-женски приголубить его, успокоить.
Неуютно ему было в жизни. Но ведь я знала его. Стань я его
женой — и все войдет в норму, он будет самим собой: жадным,
напористым, эгоистичным. Он был стяжатель, только в более ши-
роком смысле. Он хотел захватить для себя не только деньги и
вещи, но и положение в обществе, научные звания, общее призна-
ние и... мою любовь. Он и меня хотел корыстно. Он был собствен-
ник по натуре своей, как Форсайт. По природе своей он был
жесток, но ненавидел жестокость, потому что ребенком страдал
от нее.

— И долго мать наказывала тебя? — вдруг спросила я.

— До двенадцати лет. Когда мне исполнилось двенадцать, я
сказал ей, что не буду больше стоять в углу, не позволю себя
тронуть пальцем. А если она меня тронет или запрет еще в
погреб, я спалю ей дом. Вот перед самым этим киотом я поклялся,
что спалю дом, если она меня ударит еще раз. Мальчонкой я
верил в бога, иначе быть не могло, там меня воспитывали.
Ужо бог тебя накажет! Умела она рисовать ад. Когда я в школе
столкнулся с другим мировоззрением, я просто опьянел от счастья.
Четырнадцати лет я вступил в комсомол. А когда мы под
пасху организовали в клубе антирелигиозный вечер, Виринея
Егоровна прокляла меня и выгнала из дома. Она уже ненавидела
меня. Главным образом за то, что не смела меня наказывать.
Она знала, что я сдержу свое слово.

Я ушел из дома. И знаешь, кто меня приютил? Вот эта
самая тетя Флена. Она тоже верующая, но она терпимая, а
главное, добрая и, пожалуй, умная. Она любила слушать радио,
любила, когда я читал ей вслух газеты. Она говорила: «Вре-
мена теперь другие, а тебе, Васенька, жить долго... Живи, как
душа просит!» Хорошая старуха! Хочу взять ее с собой в Москву.
Раньше бы взял, да у жены ей было бы плохо.

— Опять женишься.

— Если ты не пойдешь, вряд ли... Пока другой не присмотрел.

— Присмотришь.

— Ладно. Давай об этом не говорить. Не могу. Ты меня еще
в Москве так измотала, что до сих пор не опомнюсь.

— Как дети?

— Спасибо! Им хорошо. Дед с бабушкой души в них не
чают. Ребятки славные! Таиска! Иди сядь вот сюда, пожалуйста.

Он показал мне на лежанку, накрытую рядном. Я пересела.
Василий прилег, положив голову мне на колени, и закрыл глаза.
Мы так долго молчали, что я решила: он задремал.

На сердце у меня было смутно. Радость уже схлынула, нава-
лилась забота. Я чувствовала, что теперь я совершаю по отноше-
нию к Василию жестокость. Не слишком много я требую от него?
Все же он так далеко ушел от Виринеи Егоровны. Коммунист,
научный работник. И ему сейчас очень тяжело и одиноко. И,
видимо, он любит меня по-настоящему. А ведь я, скорее, дурнуш-
ка.

Как я любила Василия! Это было какое-то сумасшествие.
Вдруг я подумала: почему-то никогда рядом с ним не посещала
меня Радость. Ни разу! Радость — самое человеческое из
всех чувств, и рядом с ним — никогда.

Мне кажется, что самая большая заслуга — дать радость
другому человеку. Но не каждому можно дать радость. Не все
11*	323
способны испытывать радость — возвышенную, прекрасную, бес-
корыстную.

А вот Марк может! Михаил Герасимович тоже. Сегодня мы
летали над тайгой, и все трое радовались, как дети. Всему!
Голубому небу, простору, ветру, колыхающемуся зеленому
океану внизу, блеску реки, желтым ослепительным отмелям,
солнцу, но больше всего мы радовались друг другу.

Мы проводили так называемый аэровизуальный метод обсле-
дования лесов. Высота полета всего 300 метров — близко к земле,
близко к небу. Мы наносили на карту маршруты полетов и ориен-
тиры для составления экспедицией карты лесов Ыйдыги. Трудно-
доступные это были места, и без помощи авиации их не обследо-
вать, не закартографировать. На аэроснимках, в которых непри-
вычному глазу и не разобраться, все изменения, вся жизнь леса:
ветровалы, гари, болота, молодняк и старый лес, умирающий стоя,
рельеф песков. Я уже сама сняла с самолета весь маршрут нашего
следования по Ыйдыге. Сегодня мы производили цветную спект-
розональную аэрофотосъемку — замечательное достижение тех-
ники!

В два часа дня мы приземлились на песчаном острове. В
зарослях камыша и осоки гнездились утки, гуси и кулики. Вокруг
стояла настоящая темнохвойная тайга — одни кедры, пихты и ели.
Мы осмотрели островок — птицы не очень пугались — и сели под-
крепиться.

Было как-то особенно хорошо на душе — чисто и добро. А Ва-
силий всегда так ухитрялся разбередить мою душу, что станови-
лась она мутной, как пожелтевшие воды, полные песка.

Михаил Герасимович и Марк говорили о лесных пожарах,
изучению которых профессор отдал много лет. Собственно, он
разработал основы лесной пирологии в СССР. Его книга «Лес-
ные пожары и борьба с ними» издавалась раз десять. А у Марка
было множество интереснейших наблюдений. Неудивительно, что
они разговорились.

Я уплетала копченый омуль и любовалась ими обоими. Уди-
вительно, как легко, хорошо чувствуешь себя в обществе хоро-
ших людей, которые к тому же умнее тебя, людей интересных,
бывалых, знающих, благородных. По-моему, это самая большая
радость!

Все студенты любили Михаила Герасимовича больше, чем
других институтских преподавателей. Поэтому многие завидовали
мне. Еще бы — стать любимой ученицей такого большого ученого!
Профессор поверил в меня, возлагал на меня большие надежды,
вот оставил при кафедре! Смотрит на меня, как на продолжателя
своего дела. Многие удивлялись: «почем у?» — и я их вполне
понимаю. Разве я достойна? Пока еще нет. Надо еще доказать,
что ученый не ошибся, выдав мне авансом уважение и внима-
ние.

А Марк Александрович Лосев... Он, прежде всего, принци-
пиальный! Он показал себя настоящим Человеком уже в двена-
дцать лет, в истории с отцом. Такой не струсит, не изменит своим
убеждениям. И он мыслит самостоятельно — то, что я больше все-
го ценю в людях.

Весь сегодняшний день я любовалась ими обоими, и мне было
так хорошо. А вот теперь я сидела в мрачном и затхлом доме
староверки Чугуновой. И опять в моей душе все взбаламутилось.
Потому что так всегда было от малейшего прикосновения Васи-
лия. Но, не уважая его, я тянулась к нему, только он появлялся.
Черт те что!

Когда я сидела в расстроенных чувствах на лежанке, а изму-
ченный Василий дремал, положив косматую, как у цыгана, голову
мне на колени, за раскрытым окном показались две головы: седая
профессорская и рыжеватая Марка. Они обеспокоенно и сконфу-
женно смотрели на нас.

Ну, уж знаете — заглядывать в чужие окна! Никогда от
них этого не ожидала. Просто некультурно!

Василий сонно повернулся и только что не всхрапнул. Он,
видимо, не досыпал ночей и теперь отдыхал так спокойно. Я была
возмущена непрошеным заглядыванием в окна и сердито замаха-
ла руками. Михаил Герасимович и Марк медлили уходить, уко-
ризненно поглядывая на меня. Василий открыл глаза.

— Кто там? — спросил он сонно.

— К тебе гости.

— А-а!!

Василий встал, потянулся и вразвалку пошел к окну.

— Это вы, профессор? Проходите!

Так же вразвалку он пошел открывать дверь. Гости смущенно
вошли. Василий подвинул им стулья, они сели.

— Беспокоитесь за Таиску? — спросил он угрюмо.— Ну, ко-
нечно, раз один брат убийца, значит, другой насильник. Естест-
венно ожидать... Таиска, скажи им, что такие возможности у
меня были и в Москве.

— Не говори глупостей. Лучше подогрей самовар. Хозяин
тоже мне. К тебе же гости пришли.

— Самовар еще горячий. Хотите чаю, гости?

— Пожалуй, выпьем чайку? — сказал профессор Марку.

— Спасибо.

Так как мы со стола еше ничего не убирали, кроме тарелок
от щей, то сразу налили им чаю, подвинули закуску — вернее,
это сделала я, так как Василий закурил папиросу. Гости не
чинились. Марк выбрал кусок пирога побольше, а профессор нало-
жил себе полную тарелку кислого молока и густо посыпал саха-
ром. Я тоже почувствовала голод, налила себе чаю и положила
шанежку.

Мы сидели в переднем углу под киотом, пили чай и беседовали
о международных событиях — они всегда волнующие, и мужчины
весьма любят эту тему. Папа и Родион тоже. А я задумалась о
том о сем... Меня вдруг сильно стало клонить ко сну. Все-таки
я встаю эти дни рано, в шесть часов утра, и работаю по девять
часов! Глаза у меня стали слипаться...

— Девочке пора спать! — услышала я голос Михаила Гера-
симовича.— Она сегодня хорошо поработала. Вставай, Тасенька!
Здесь директор лесхоза с машиной. Обещал подвезти нас.

— Может, останешься ночевать? — спросил меня Василий.

— Благодарю. Ты не боишься один?

— Нет.

— Ну и прекрасно, советую отоспаться хорошенько!

Мы попрощались с Василием, а пять минут спустя и с Марком.

Спала я без снов, без просыпу, пока в окошко не стукнул
Михаил Герасимович; пора лететь. Оказывается, я проспала.
Лесной воздух!

И все-таки серьезного разговора с Василием я не избежала.
Он пришел ко мне вечером в квартиру Марии Кирилловны; Пине-
гина все еще ночевала в больнице, а Даня — у Франсуазы Гасто-
новны. От ужина Василий отказался; сыт по горло.

— Будем говорить! — сказал он твердо.

— Выйдем на крыльцо?

— А там комары.

Он схватил меня за плечи и целовал, пока я не задохнулась.
Когда я, опомнившись, стала вырываться, он сразу отпустил меня
и, закурив, сел на стул возле окна.

— Я люблю тебя, Таиска!—сказал он, тяжело дыша.—
Одну тебя только и любил в жизни. Ты мне нужна. Понимаешь?
В чем дело? Разве я не вижу, как ты вся тянешься ко мне.
Ты же любишь меня! Нам ничто не мешает. Я свободен. Ты —
тоже! Завтра пойдем и зарегистрируемся.

— Не огорчайся, Василий, но я уже не люблю тебя больше.

— Неправда!

— Это правда, Вася! Я уже говорила тебе в Москве. Мне
тяжело с тобой. Что-то давит, как чугун.

— Не переменить ли мне фамилию?

— Ну, как камень. Мне очень тяжело, когда мы вместе. Я не
могу быть с тобой долго.

— Но почему?

— Не знаю.

— Давай разберемся. Ты не можешь простить, что я тогда...

— Давно забыла! Об этом не надо. Ладно, Василий, давай
разбираться... Скажи мне только по правде, для чего ты живешь?
Какая цель у тебя?

— Гм... Построение коммунизма во всем мире.

— Какие насмешливые и колючие стали у тебя глаза. Ты
циник, Василий!

— Какая ты дура, Таиска! Набили тебе мозги.— Он ухмыль-
нулся.— Я ж тебе предложение делаю, а ты сразу мне устную
анкету. В школе, что ли, вас так натаскали? Приходилось мне
присутствовать на приемных экзаменах в институт... Такой низкий
культурный уровень и такой высокий идейный — удавиться мож-
но! Все эти высокие слова — чепуха на постном масле! На самом
деле каждый живет для себя, для своей семьи и в жизни ищет
только успеха да благополучия. И прикрывает это высокими
словами. На собраниях выступают, а ты на самом деле так
думаешь. Потому ты и есть дура. Но я тебя и дурочку люблю!

Я вышла на крыльцо. Комаров не было. Дул ветер. Я села
на ступеньки. Василий вышел вслед за мной, сел рядом.

— Что же будем делать? — спросил он уныло.

— Расставаться, Василий. Не могу понять, зачем тебе имен-
но я?

— Ты меня освежаешь, как утро, как ветерок, Таиска! Не
представляю, как я буду жить без тебя... Я бы мог обмануть...
Прикинуться дурачком. Но учти, я тебя не обманывал никогда.
Я — весь тут! Полюби меня черненьким, а беленького всякая
полюбит.

Я не выдержала и заплакала.

— Ну, не плачь, я завтра уеду. Все-таки я еще буду ждать
тебя год, два, три... не знаю сколько. Подумай! Потом, наверно,
женюсь. Если решишь — позови меня.

— Я... не позову.

— Ну, ладно, не плачь. Завтра ведь уезжаю. Чего еще там!
Разве я тебе причинил зло?

— Нет.— Слезы у меня так и лились. Носовой платок я оста-
вила в сумке и вытирала слезы подолом широкой юбки.

— Зачем ты юбкой-то? Эх! — Он вытащил носовой платок и
сам вытер мне слезы со щек и подбородка.

Мы долго сидели, обнявшись на прощанье. Шумели на ветру
сосны. Василий рассказывал о своих ребятишках, о работе, о
людях, которые его окружали. По безмолвному договору мы не
касались больше острых тем.

Когда он далеко за полночь собрался уходить, я неожиданно
для себя сказала:

— Если хочешь, оставайся до утра. Это ведь не имеет значе-
ния.

Он с любопытством посмотрел на меня и вдруг улыбнулся
добро и хорошо. Мы стояли посреди комнаты.

— Какой щедрый дар! Жалко меня стало! Ты добрая, Таиска.
Но я в милостыне не нуждаюсь. Да и жаль тебя. Знаешь,
Таиса, что-то есть в тебе от Дон Кихота — беззащитное, рани-
мое. Потому я никогда не мог тебя обидеть. До свидания.
Не говорю — прощай. Не поминай лихом.— Он низко, по-дере-
венски как-то, поклонился.

— До свидания, Василий!!!

Я проводила его до дороги. Он ушел.
7.	НА ПЛОТУ ПО ЫЙДЫГЕ

Третья неделя на исходе. Река, быстрое течение, холодные
брызги, солнечный блеск, ветер, рябь, отражение темных кедров в
воде, острые камни, песчаные перекаты, водоросли на дне, мелька-
ние рыб, тени от птиц, прозрачное небо, белые и холодные, как
сугробы снега, облака.

Мы загорели, обветрели, похудели, ладони в мозолях. Кузя
и я у передней греби, наш лоцман Григорий Иванович Стрель-
цов и Автоном Викентьевич Ярышкин у задней греби. Мария
Кирилловна подменяет — чаще всего меня, иногда Кузю.

Рана Ефрема Георгиевича затянулась, и его отправили само-
летом в санаторий. Там он поправится окончательно и наберет-
ся сил. Мария Кирилловна решила его проводить, но Пинегин,
зная, как ей хотелось участвовать в экспедиции, отказался наотрез
и уехал один. Даня остался у гостеприимной Франсуазы Гасто-
новны.

Интересные люди — рабочие экспедиции. Стрельцов — чело-
век бывалый, про таких говорят: прошел огонь, воду и медные
трубы. До революции он был десять лет на каторге за нечаянное
убийство кума — в драке, «во хмелю». После революции ему
дали десять лет за вооруженный грабеж. Был в какой-то банде.
Они грабили прииски — намытое золото, приготовленное к
отправке в жилуху1. Нападали обычно по дороге на станцию: же-
лезная дорога от города Незаметного километров семьсот или
около того. Главарей банды расстреляли, а Стрельцов отделался
десятью годами, да и те полностью не отсидел: отпустили по
зачету, то есть за хорошую работу в лагере. После этого он
бродяжил, искал золотишко в тайге, находил, прогуливал в
жилухе и снова искал. Вообще всю жизнь «промышлял» в тайге.

Если б только бедная мама знала, с кем я еду! Но Мария
Кирилловна уверяет, что он отличный проводник и лоцман;
уже много лет ходит с разными экспедициями по тайге, а что
касается прошлого, то он давно «завязал».

Григорий Иванович—высокий, жилистый старик с глубоко
посаженными пронзительными голубыми глазами. В черных, как
смола, волосах ни одного седого волоса, но густую бороду уже
запушил иней. Это сильный и ловкий таежный волк. Лучшего
лоцмана нам, конечно, не найти. Как он управляет плотом —
залюбуешься! А управлять плотом на таежной реке не такое лег-
кое дело. Правда, Ефрем Георгиевич сделал нам очень хороший
плот: прочный, устойчивый, ходкий, с хорошей оснасткой, отлич-
но управляемый. Я прежде думала, что плот — это просто не-
сколько бревен, скрепленных вместе, а это — судно.

Посреди плота шалаш на случай дождя, перед шалашом
очаг — камни, гравий, песок. Основной груз — продукты, одежда,

1 Так на воровском жаргоне называется европейская часть СССР.
спальные принадлежности, тщательно упакованные в рюкзаки
и мешки,— мы разместили на грузовой площадке у задней под-
гребицы и накрыли сверху палаткой. Посуду, консервы, рези-
новую лодку и походную метеорологическую станцию мы привя-
зывали у передней подгребицы. Середина плота вокруг очага
свободна. Некоторые ценные приборы хранятся в шалаше.

За первые два дня мы научились хорошо понимать команду
лоцмана.

— Нос вправо!

Я изо всех сих налегаю на переднюю гребь — плот смещается
вправо.

— Ош!

Мы с Кузей разом прекращаем греблю.

— Гребь на плот!

Мы вытаскиваем гребь на плот и закрепляем специальными
веревками.

— Сушить гребь!

Мы поднимаем гребь горизонтально и закрепляем петлей
за рукоятку.

— Пошел!

Мы спрыгиваем с плота при швартовке.

Если я по неразумению своему и предполагала, что, спускаясь
на плоту по Ыйдыге, можно любоваться пейзажем, то в первый
же день путешествия убедилась, что это далеко не так. Сплав
на плоту по таежной реке, конечно, полон неожиданностей и
приключений, но прежде всего это тяжелый, очень тяжелый
труд, осилить который могут, по выражению Стрельцова, лишь
люди «первой категории здоровья». Перекаты, мели, завалы, под-
водные и надводные камни, скалы, валуны, буруны, пороги, ши-
веры, встречный ветер... Кроме здоровья, здесь нужна сноровка
и опыт. А приобретение опыта — весьма трудоемкий процесс!

Но закончу про рабочих экспедиции. История Автонома
Викентьевича Ярышкина произвела на меня потрясающее впе-
чатление. Вы читали у Вашингтона Ирвинга историю о Рип-
Ван-Винкле, проспавшем целых двадцать лет? Автоном Викентье-
вич — тот же Рип-Ван-Винкль!

На ночь мы останавливались у какого-нибудь песчаного
островка или пологого берега, мужчины разбивали палатку —
Мария Кирилловна и я спали на плоту в шалаше,— разводи-
ли костер, готовили ужин, а после ужина, невыразимо вкусного,
еще беседовали с часок у костра. Вот я и спросила раз у Автонома
Викентьевича, откуда он родом. Оказалось, земляк — москвич.
Из Москвы только два года. Я оживилась.

— А где вы там работали?

— В Сергиевской лавре я служил,— простодушно ответил
Ярышкин.

Я совсем запамятовала, что его в лесхозе звали расстригой,
и удивилась:
— Не понимаю... кем?

— Разве вы не знаете, Таисия Константиновна? Я же рас-
стрига. Сан у меня был священнический.

Кузя от удивления присвистнул.

— Простите... Вы — поп?

— Бывший... Я в прошлом году сложил сан.

Кажется, Кузя был шокирован. А на меня напал неуместный
смех — едва подавила его.

— Автоном Викентьевич имеет университетское образова-
ние,— почему-то строго сказала Мария Кирилловна.— Его исклю-
чили с последнего курса, когда он почти закончил дипломную
работу. Девушка, которую он любил, узнала, что он верующий,
и сообщила в дирекцию. Она была очень принципиальная, ей толь-
ко не хватало ума и великодушия. Мать Автонома Викентьевича —
глубоко религиозная женщина, сын ее очень любил, всю ночь
умоляла Автонома Викентьевича сказать, что он не верит. Но
он не мог «отречься». Шуму было на весь университет. Никто
не подозревал, что он верующий. Естественник, биолог!! Его
исключили из университета, чем толкнули прямо в объятья
церковников. Пострадал за религию, вы шутите! Сам епископ обу-
чал его. Автоном Викентьевич и опомниться не успел, как его
посвятили. И он...

Мария Кирилловна запнулась.

— Я пошел в монастырь,— сказал Ярышкин.

— Черт те что! — не выдержала я.— Как вы, культурный
человек, можете верить во всю эту чушь?!

— Я ж теперь и не верю,— тихо возразил Ярышкин.—
У меня уже прошло.

— Двадцать лет жизни! — с ужасом воскликнул Кузя.

— Двадцать пять... вроде из больницы вышел,— проронил
Ярышкин упавшим голосом.

— Как же вы перестали верить — сразу или постепенно? —
поинтересовалась я. Кузя пожал плечами — наверно, вопрос по-
казался ему глупым. Но Ярышкин меня понял.

— Сразу! Конечно, подготавливалось постепенно, но произо-
шло сразу, как отрезало. Однажды вечером я хотел молиться и
не смог: вдруг стало некому... Я не спал всю ночь. Ходил по
улицам Загорска, останавливался, смотрел на звезды. Я был
растерян... Вера вдруг оставила меня. Вчера еще верил, сегодня
нет. И больше не вернулось.

Утром надо было идти служить. Я же в Сергиевской лавре...
а уже не мог. Сначала сказался больным. Надо было обдумать,
что же мне теперь делать. И я принял решение: снял с себя сан
и уехал сюда на Север, на Ыйдыгу.

— Почему именно на Север? Сами себя наказали ссылкой? —
спросил Кузя.

— Мне не за что было себя наказывать,— сухо ответил Ярыш-
кин.— Я никого не обманывал. Был честным с собой и людь-
330
ми. Когда я верил — служил богу, потерял веру — решил послу-
жить людям. Буду работать, пока есть силы. А Север выбрал
потому, что здесь больше требуются рабочие руки, значит, и я
буду нужнее. Ну, и еще потому, что всегда мечтал побывать на
Севере, увидеть северное сияние, простору порадоваться и тишине.
Благостно здесь!.. А насчет ссылки вы напрасно, Кузьма Олего-
вич... Вот Мария Кирилловна, поди, обиделась за ссылку-то...

— Обиделась,— подтвердила Мария Кирилловна,— Никакая
тут не ссылка. Разве может красота быть местом ссылки? При-
слушайтесь и посмотрите, молодой человек!

Пристыженный Кузя послушно огляделся вокруг. Все замол-
чали. Тихо-тихо плескалась Ыйдыга, журча быстрее и громче
на каменных перекатах. Шумели сосны — видно, ветер запутался
в вершинах. Спросонок закричали цапли, спугнутые каким-то
зверьком. Поскрипывал плот, покачиваясь на воде. И вдруг я по-
думала, что удивительно сочетается на севере темное и свет-
лое...

Светлая ночь и темный лес, темно-синяя вода и светло-желтая
отмель. Высокие скалы, испещренные черными и белыми лишай-
никами. Скалистый берег прорезали распадки-ущельца, с которых
водопадиками свергались ручьи, и их журчание вплеталось в сим-
фонию белой ночи, как мелодичное звучание флейты. Воздух, омы-
тый дождями и солнцем, напитанный запахом трав и хвои, был
так чист и прозрачен, что на расстоянии ста километров отчет-
ливо белели заснеженные горы.

А небо было темно-лиловое у горизонта, там, где оно каса-
лось леса, и голубое в высоте и такое глубокое, чистое и
прекрасное, что замирало сердце, когда вглядывалась в него, и
оторопь брала. Никогда в Москве не бывает такого неба! По
сравнению с этим оно мутное, пыльное, как непромытые окна.
В Москве мне оно казалось чистым, но в тайге я поняла, что
это не так. Эх, отцу бы посмотреть!

Как бы привезти всех наших сюда?

А зимой, наверное, еще прекраснее!.. Безмолвие, снега, лес в
снегу, всполохи северных сияний, зажигающих снег во все цвета
радуги. Я начинаю понимать Марию Кирилловну, предавшуюся
этой Красоте, этому дивному краю всей душой.

Это был край контрастов! Не так ли здесь было и с людьми?

Сказать честно, не знаю, как бы я восприняла биографии
Стрельцова и Ярышкина в Москве, но здесь, у подножия древ-
них и мудрых кедров, я только посочувствовала этим людям в
их страданиях, заблуждениях и поисках.

Долго они оба блуждали по окольным и темным тропам,
пока вышли на просторную дорогу и пошли по ней — уже в ста-
рости.

Старость! Хотела бы я знать, что это такое? Болезнь? Вынуж-
денный отказ от полной и яркой жизни? Почему старый человек
не чувствует себя старым? Я спросила одну очень старую женщи-
ну — ей было девяносто два года,— чувствует ли она себя старой?
Она решительно ответила: нет! Она сказала: «Мне кажется, я
просто больна, но что это еще пройдет!» Это была моя родная
прабабушка. Она умерла на девяносто шестом году, так и не по-
чувствовав себя старой, ей все казалось, что это еще пройдет.

Неужели и я когда-нибудь буду старой? Мне не верится. Как
не верится, что я когда-нибудь умру. Знаю, но не верю!!!

Было утро, и я стояла возле старой-старой ели... Ей было
около пятисот лет!

До ста лет кора у ели гладкая, бронзовая, словно кожа
здорового загорелого юноши; хвоя зеленая, сочная; крона гус-
тая — ветер треплет ее, как волосы. После ста двадцати пяти лет
кора трескается, на ней появляется серый налет. К ста пятиде-
сяти годам кора делается чешуйчатой, крона изреживается,
появляются мертвые ветви. К ста восьмидесяти годам чешуя ук-
рупняется, трещины превращаются в глубокие непрерывные
борозды, кора — мертвенно-серая. К двумстам годам кора как пе-
пел, хвоя — как пепел, на искривленных сучьях утолщения у раз-
ветвлений, похожие на ревматические суставы стариков...

Надо научиться спокойно воспринимать это, а то слишком
больно.

Я отошла и еще раз посмотрела на старую ель. Все же она
была прекрасна: гордая, несгибаемая. Величаво и торжествен-
но держала она свои ветви. А хвоя отливала серебром, совсем
не пеплом. И старая ель определенно радовалась солнцу и ветру —
жизни. И ей тоже, наверно, казалось, что это еще пройдет
и она снова будет цвести и плодоносить. Может, действи-
тельно пройдет? Какие причины вызывают старость дерева? А что,
если дереву помочь?

Весь день заполнен трудом. Каждые полкилометра мы оста-
навливаемся для научно-исследовательских наблюдений. У каждо-
го свои обязанности.

Стрельцов берет пеньковую промасленную веревку-лот и при-
ступает к промерам реки — ширины и глубины. Кузя кидается
искать щуп (который всегда почему-то теряет) для взятия образ-
цов донных грунтов. Кузя описывает речное русло.

Я начинаю с белого диска для определения прозрачности
воды, затем измеряю скорость течения, температуру воды и
воздуха, скорость ветра, облаков, записываю визуальные наблю-
дения. Мария Кирилловна, по существу, продолжает свою работу
лесничего: ее интересует только состояние леса. Ярышкину мы
отдали ботанизирки для растений, папки для гербаризации,
фильтровальную бумагу, в которую заворачивать растения, и он
теперь совмещает обязанности рабочего экспедиции и внештат-
ного ботаника.

Работа, что называется, кипит; кто освобождается раньше,
помогает другому. Вечером, после ужина, я обобщаю наблюде-
ния товарищей, заполняю полевой дневник.

Погода стоит жаркая, знойная, ни разу не выпал дождь, и
все время дует ветер из пустынь Азии — горячий и сухой.

Комаров почти нет. Мария Кирилловна говорит, что в этих
местах вообще гнуса мало, лишь кое-где по низинам да болотам.
И такая тишина! Только стрекот кузнечиков, крики птиц да
рокот патрульного самолета лесной авиации. Все лето тайгу
обрабатывают гербицидами и стимуляторами. Воздушная лесная
служба обрабатывает даже «белые пятна», куда еще ни один лес-
ничий не заезжал.

До чего же здесь дико! Ни одного еще селения не встретили
на берегу. Река считается не сплавной. Закончится строитель-
ство плотины на Вечном Пороге, и лес будут сплавлять по
Ыйдыге. А пока — безлюдье, девственный первобытный лес.

Однажды мы услышали женские голоса... Не забуду ужаса,
охватившего меня. На сотни километров ни одного человека —
и вдруг эти голоса купающихся женщин, странные, неприят-
ные: не то громко хохотали, не то бранились... Потом раздался
громкий плач и опять брань, хохот. Эхо язвительно и зловеще
передразнило. Оказалось, что это гагары!

Никогда мне так не работалось легко, так радостно.

Все время хочется петь — и я пою, хочется смеяться — и я
смеюсь по всякому поводу и без повода. Хочется говорить
людям только доброе, чтоб и им тоже было весело на душе.

До чего же я счастлива! Так мне хорошо, что не хочется
думать о причине этого. Может, это не надолго, а потом придут
заботы, обиды, разочарования... Пусть! Я всей душой благодар-
на за эти дни радости. Слишком было бы прекрасно, если б
такое вот ощущение радостной приподнятости над обыденным
сохранилось надолго, на всю жизнь. Наверно, так не бывает?

С самого начала я знала, почему мне так хорошо. Марк!
Не знаю только, любовь ли это или что? И уж во всяком случае не
знаю, будет ли эта любовь взаимной. Потому что Марк ни словом,
ни взглядом не показал этого. Но он мой друг... Это не мало.

Я счастлива, что есть на свете такой человек, как Марк
Александрович Лосев, и что он мой друг. И не хочу думать о
том, как мы расстанемся, когда я осенью возвращусь в Москву.
Расстанемся, очевидно, на всю жизнь... В Москве нет такого
человека. Нигде нет. Он один такой во всем мире. И пока я вижу
его два-три раза неделю. Ура!!!

Вертолет всегда показывается неожиданно. Пока ждешь — его
и нет, и нет, и нет. А только забудешься, отвлечешься
чем-нибудь — как уже доносится издали его рокот. Все посмотрят
на меня и улыбнутся. Я не смущаюсь и не краснею, просто
делаюсь еще счастливей — если это возможно.

Вертолет покружится над лесом, как гигантская фантасти-
ческая стрекоза, пролетит над плотом, вперед — назад, пока
Марк выберет место для посадки и приземлится где-нибудь
на островке или песчаной отмели. Мы торопливо гребем к
нему.

— Сушить гребь! Пошел! — Я кое-как закрепляю свою гребь,
спрыгиваю с плота и бегу изо всех сил к вертолету. Все идут
за мной. Марк уже улыбается нам из стеклянной кабины. Еще
момент — и он выпрыгивает на песок.

Это маленький учебный вертолет (для стрекозы он большой,
для вертолета — маленький!) Ми-1—на одном трехлопастном
несущем винте. Но Марк очень его любит. Поздоровавшись со
всеми за руку, Марк, словно дед-мороз, начинает выкладывать
гостинцы из мешка: письма, газеты, журналы, свежий хлеб, мясо
или молоко.

Довольный Стрельцов (он у нас и за повара) уносит про-
дукты и тут же начинает готовить обед. Раз Марк — значит,
стоянка, пока он не улетит. А мы не отпустим его, пока он
не пообедает с нами. В ожидании обеда Марк сидит на плоту и
тихо — у него негромкий голос — рассказывает новости или мы
ему рассказываем про свои происшествия. Их немало. Что ни
день — приключения. То мы чуть не перевернулись на шивере, то
был очередной порог, и мы спустили плот порожним, а сами та-
щили на спине вещи, приборы и продукты в обход, по каменистому
берегу. А плот потом пониже порога вылавливал Стрельцов на
резиновой лодке. Марк сердится, почему не подождали его. Он
уже несколько раз переносил нас через трудные барьеры.

— Пришлось бы сутки ждать! — поясняет Мария Кирилловна.
Марк очень смеялся, что мы с Кузей испугались гагар.

— Что-то сатанинское было в их хохоте! — уверяю я.

— Ничего похожего,— возражает Марк.— Вот я был в отпуске
в Дагестане. Шакалы — да! Поистине смех дьявола. Сначала мне
показалось, что смеются дети... много детей. Но сразу стало
жутко — поистине сатанинский смех!

— Можно подумать, что вы с Тасей не раз встречали сата-
ну,— замечает Мария Кирилловна. Подбородок ее вздрагивает,
она от души смеется. Все начинают смеяться, будто невесть что
остроумное сказали. Кажется, не только я, но и все в нашей
маленькой группе чувствовали себя счастливыми.

Иногда вместе с Марком из вертолета появляется сам Брачко-
Яворский. Профессора надо угощать его любимой ухой из хари-
усов. А несколько раз Марк захватывал с собой и Даню. То-то
было шуму, смеху, радости. Только отправлять его назад было
не легко. Он вцепился в плот и слезно умолял оставить его «хоть
на день!..». Но Мария Кирилловна неумолима. Единственный
сын!

Час-полтора — и вертолет улетел. Машина нужна лесхозу.
Последние отзвуки моторов угасают за лесом. Какая-то особенная
тишина опускается на тайгу. Очень грустно. Светлая грусть. Еще
целых два дня. А может, и три...
Однажды Марк остался ночевать. С ним прилетели Андрей
Филиппович и Даня. Мы долго-долго сидели в тот вечер у
костра и беседовали. А утром они улетели: пилоты имели выход-
ные дни, вертолеты — никогда, их еще мало.

Мария Кирилловна каждый раз спрашивала, нашли ли Ха-
ритона. И каждый раз Марк отвечал: «Нет, не нашли...»

Значит, Харитон еще бродит где-то по тайге. Как пуганый
зверь, скрывается от людей. И все же я вздыхала с невольным
облегчением. Мне хотелось, чтоб он сам пришел с повинной. По-
нял, на какой путь он встал...

Последние, самые поразительные, новости привез профессор.

Организуется новый лесхоз: территория — с добрую страну, а
то и две (Голландия плюс Дания, например!), правление —
на Вечном Пороге (там живут Марк и его отец!). Директором
лесхоза назначена Пинегина (вот правильно!). Главным лесни-
чим — Владимир Афанасьевич Корчак.

Ефрема Георгиевича назначают помощником лесничего. Лес-
ничих пока не хватает. Будут просить в министерстве.

Мария Кирилловна настолько была взволнована, что ночью
не могла уснуть, ворочалась с боку на бок. Наконец, смотрю,
не выдержала: встала, оделась, перешла с плота на берег (мы с
ней спим в шалаше на плоту) и села у тлеющего костра.
Через минуту костер ярко вспыхнул — подкладывает валежник.
Мне тоже что-то не спалось, лезли в голову всякие мысли... На-
дев прямо на ночную рубашку старенькое свое демисезонное
пальто, я тоже подсела к костру.

— А вы почему не спите? — улыбнулась Пинегина.

— Из солидарности.— Мы посмеялись и подвинулись бли-
же друг к другу.

— Вот удивится Ефрем, как узнает,— вполголоса, чтоб не
разбудить мужчин, заговорила Мария Кирилловна,— такая
неожиданность. Поразительно.

— Что ж тут особенного? — возразила я.— У вас высшее
образование, научные труды, огромный опыт в лесоводстве, вы
член партии, наконец, кого же тогда и назначать?

Мария Кирилловна усмехнулась.

— Поразительно то, что люди, назначавшие меня на пост
директора лесхоза, в разное время имели от меня всякие не-
приятности. И притом крупные. Всего лишь год, как я работаю
спокойно: с появлением Жарова. Пока был прежний директор,
я бомбардировала и Москву, и область письмами, телеграм-
мами, телефонными звонками. Отпуск я проводила в хожде-
нии по соответствующим учреждениям. Ну, иногда рассердишь-
ся, наговоришь много лишнего. Обзовешь высокостоящего
товарища бюрократом, варваром, которому будущие поколения
не простят. Один такой деятель даже сострил: «А вас, что, эти
будущие поколения уполномочили?» Да, говорю, я действую
от их имени. Я думала, мне этого не простят.

Сколько мы — работники лесничества — потратили сил и
здоровья, пока научили лесозаготовителей беречь лес, думать
не только о сегодняшнем дне, но и о будущем! Смотришь, та-
кой высокий, хороший подрост, а его нещадно губят. А ведь
чтоб посеять и вырастить такой подрост, надо лет пять-шесть,
а то и больше. Ведь что было: у лесозаготовителей своя тех-
нология, как бы «кубиков» побольше дать, а там буквально
хоть трава не расти. А у нас своя: как сохранить подрост, се-
менные деревья, красивые урочища, древние кедровые рощи,
не оголить берега рек. Взываешь к совести, справедливости,
благородству, а в ответ слышишь: «Вы нам морали не читайте,
с нас план спрашивают. Нам надо рубить, где поближе да по-
лучше, скорее и больше!»

Бросаешься к директору леспромхоза, ко всякому другому,
власть имеющему... Да что говорить! Боролись и победили!
Конечно, много не вернешь. Был чудесный сосновый бор за Кен-
жой... Теперь там осинник, кустарники. А ведь будут города!
Уже открыты месторождения киновари, олова, свинца. Два-три
поколения пройдет, пока вырастет такой сосновый бор.

Мария Кирилловна зябко повела плечами. Я подбросила
в костер валежника.

— Теперь деревья валят на узких полупасеках вразвал и
трелюют по двум волокам вершиной вперед,— снова заговорила
Мария Кирилловна о подросте.— А на других участках, в иных
условиях, лесозаготовки ведутся поперечно — ленточным спо-
собом. Валку деревьев ведут с двух узких просек вершиной на
волок, трелевку — вершиной вперед. Это позволяет сохранить
подрост. Теперь лесорубы трудятся на совесть. Лозунг у них:
«срубил дерево — посади два!». Но чего это стоило новому ди-
ректору... В соседнем лесничестве до сих пор лесорубы подрос-
та не сохраняют, волоки заранее не подготавливают, деревья
трелюют за комли, валят как попало. Какая уж там передовая
технология! Теперь на новом месте, с новыми людьми, все на-
чинать сначала. Люди здесь разные... Многие из заключения —
уголовники. К каждому свой подход... Справлюсь ли я?

— Конечно, справитесь!

— Начинать, как говорится, на пустом месте...

— Это еще интереснее, Мария Кирилловна!

— Да, пожалуй...

Мария Кирилловна посмотрела на меня, усмехнулась, хо-
тела что-то сказать, но промолчала.

Я почувствовала, что краснею.

— Это вы подумали: легко ей говорить, а сама уедет к осени
в Москву... Ведь подумали, правда?

— Подумала, Тася, простите!

— Ну, вот! — Я наклонила пылающее лицо к костру.— А
мне, Мария Кирилловна, как раз хотелось бы работать на
Ыйдыге. Берите меня лесничим!

Пинегина живо обернулась ко мне.

— Это вы серьезно, Тася?

— Вполне серьезно.

— Но как же так вдруг...

— Совсем не «вдруг»! Наоборот, для меня и моих родных
было неожиданностью, что меня оставили при кафедре. Для
моих товарищей тоже. Студенты не считали меня особенно умной...

— А вы сами тоже так думаете?

— Конечно, нет! Я гораздо умнее, чем кажусь. Не смейтесь!
Профессор-то это знает. Он думает, что из меня выйдет настоя-
щий ученый.

— Что вы под этим понимаете?

— Настоящий ученый? Ну, который не может не занимать-
ся наукой! Не ради научных степеней, званий, зарплаты и тому
подобного, а ради самого узнавания. Настоящий ученый остается
ученым в любых условиях. У нас был знакомый биолог, так он
в ссылке экспериментировал на тараканах. Ему хотелось ра-
зобраться, кто прав в вопросе о наследственности, ведь есть
несколько точек зрения. Он развел в избе целое скопище тара-
канов. И жена терпела его и тараканов — ради науки! Ни од-
ного таракана нельзя было задавить: они все были меченые.

— О! И что же с ними потом сталось?

— С тараканами?

— Нет, с этим биологом и его женой.

— Когда его вызвали в министерство и восстановили на
прежней работе, он еще года четыре жил в Казахстане, так как
надо было довести опыт с тараканами. Вот что значит настоя-
щий ученый. На всякие жертвы способен ради науки. Я тоже
способна на жертвы (кроме тараканов). По-моему, ученому-
лесоводу полезно лет десять-пятнадцать поработать в лесу.
Разве не так?

— А потом?

— Время покажет, что из меня выйдет... И где я буду тогда
нужнее — в лесу, или на кафедре, или в научно-исследователь-
ском институте. Лесничество же не монастырь; если уж по-
стричься, то навеки. Впрочем, Ярышкин наш из монастыря и то
ушел!

Мария Кирилловна рассмеялась:

— С вами, Тася, не соскучишься. А если серьезно... У вас
есть своя научная тема, которая вас лично интересует?

— Есть. Меня многое интересует. Во-первых, лесная гидро-
логия. В частности, отепляющее влияние рек на климат. В Си-
бири это особенно интересно проследить. Водоохранная роль
леса... У меня ведь и дипломная работа была на эту тему. Я
тогда изучила чуть ли не всю литературу по этому вопросу.
Еще далеко не все сказано о гидрологической роли леса. Во-
обще, как это ни странно, глубокого познания природы леса
еще нет ни в нашей науке, ни за рубежом. Затем... Ну, это уже
мечта... Все равно, как если бы я мечтала полететь на Марс!

— Что ж, полететь на Марс — это уже реальный план. Мы
еще будем читать об этом в газетах. Какая же у вас мечта, Тася?

Я с минуту помедлила. Говорить или нет? Даже Михаилу
Герасимовичу я еще не говорила. Никому. Скажут: фантазер-
ка! Но Марии Кирилловне я почему-то рассказала.

— Эта тема пожизненная. Коллективная в самом широком
смысле, как содружество ученых всего мира. А если наше по-
коление не успеет... передадим, как эстафету, следующим поко-
лениям. Проблема преодоления времени в лесоводстве!! До-
биться, чтоб кедр вырастал не за сто лет, а за год-два. Вы только
подумайте! У меня даже дух захватывает.

Мария Кирилловна пристально посмотрела на меня.

— Когда-то этой проблемой увлекся Василий Чугунов. Он
мне писал.

— Вы разве переписываетесь?

— Редко. Одно-два письма в год. Мы же однокурсники.
Так вот... Василий охладел к этой теме.

— Я не Василий! — резко возразила я.— Ему нужна выиг-
рышная тема для диссертации. А мне — цель на всю жизнь.
Для души!

— Не представляю... Как же вы приступите к этой теме?
С чего начнете?

— Ну... еще не знаю. Мне кажется, при изучении стадий-
ных изменений древесных пород можно найти способы управ-
ления ростом деревьев. В институте, где работает Василий, по-
шли по пути селекции. По-моему, это не тот путь.

Мария Кирилловна долго сидела задумавшись. Пламя кост-
ра отражалось на ее круглом ясном лице, опаленном солнцем.

— Конечно, вы найдете время для научной работы, но это
будет нерегулярно, предупреждаю вас. Иногда у лесничих не
хватает времени даже на то, чтоб сварить обед.

— Я понимаю. Но я сильная. И сумею найти время. Буду
меньше спать.

— Вы... интересный человек, Тася!

Я невольно покраснела: не привыкла к похвалам.

Мы еще долго разговаривали у костра. Мужчины крепко
спали. Лес тоже задремал. Даже ветер где-то улегся спать.

— Надо хоть немножко поспать,— спохватилась Пинегина
и зевнула. Мы перешли на плот и стали укладываться спать.

Я уже засыпала, когда Мария Кирилловна окликнула меня:

— Тася, я очень хочу, чтоб вы остались с нами. Но ваше
заявление ни к чему вас не обязывает. До осени еще есть время
подумать. И обдумайте, как следует. Ладно?

— Ладно! Только я все равно останусь.

— А ваша аспирантура? Михаил Герасимович огорчится.
— В аспирантуре можно учиться заочно. Михаил Гераси-
мович поможет с литературой. Но вы пока ему не говорите, а
то все лето будет убеждать возвратиться в Москву.

— Я ничего от вас не слышала, Тася. Выбирать — вам.

8.	ЗАБРОШЕННЫЙ РУДНИК

На топографической карте района Ыйдыги был помечен
заброшенный рудник «Синий камень». Стрельцов рассказывал,
что в двадцатых годах там были богатые россыпи золота, но
за какие-нибудь пять лет россыпи были выработаны, и с рудни-
ка все ушли. Теперь, конечно, дороги туда заросли лесом, а бре-
венчатые избушки, в которых жили старатели, наверно, раз-
рушились от дождей и снегов.

— Вы были на «Синем камне»? — спросила я Марию Ки-
рилловну.

— Нет, не довелось.

— Ав первую экспедицию по Ыйдыге?

— Надо было потерять целый день, а мы спешили. Началь-
ник экспедиции Петров не разрешил.

— Ну вот, а теперь вы сами — начальник экспедиции. Да-
вайте его рассмотрим. Ладно?

Мария Кирилловна охотно согласилась. Я была в восторге
и с нетерпением ждала, когда мы подойдем к «Синему камню».
Он был расположен на мелкой речонке Забияке, впадающей
в Ыйдыгу повыше устья километров на шесть.

Но Забияки мы достигли поздно вечером и сразу после
ужина улеглись спать. Проснулась я от нетерпения раньше
всех, наскоро искупалась в ледяной Ыйдыге и стала разводить
костер. Едва я нажарила оладий (Мария Кирилловна еще с
вечера поставила тесто) и сварила крепкий кофе со сгущенным
молоком, как все уже проснулись. За завтраком было решено,
что в лагере останется Ярышкин, он не протестовал. Решили
по пути поохотиться. Стрельцов и Пинегина захватили с собой
ружья. Набрали еды и двинулись в путь. Но сразу же натолкну-
лись на непроходимые заросли жимолости, голубики, шипов-
ника и синей смородины-охты.

— За ягодой недалеко ходить,— пошутила Мария Кирил-
ловна,— сварим чудесный кисель из охты, но пройти здесь без
топора невозможно.

Стрельцов тут же вернулся и захватил топор. Заткнул его за
пояс. Признаться, с ружьем и топором он походил на атамана
разбойников или, выражаясь более современно, на главаря
банды. Все-таки прошлое кладет свой отпечаток. На Стрель-
цове были кирзовые сапоги, ситцевая рубаха, видавшая виды
фуражка.

— Можно пройти по ручью,— предложил он.
Действительно, Забияка оказалась мелководной — в самых
глубоких местах по колено,— струилась неторопливо и добро-
душно и совсем не оправдывала свое название. Вода была хо-
рошо прогрета солнцем, совсем не то, что в Ыйдыге.

Пошли по песку, вдоль ручья. Солнце только что взошло.
Трава и кусты еще сверкали росой, а в воздухе уже мерцала
голубоватая дымка: опять необычайно жарким будет день. В
небольшой усыхающей протоке прыгали длинноногие кулики.
Отовсюду слышалось гоготанье гусей, кряканье уток, крики
множества птиц. Над нами парили в воздухе белоснежные чай-
ки. На песчаных отмелях темнели влажные следы сохатых,
росомахи, оленей, рыси. Безлюдная тайга эта была перенасе-
лена зверьем и птицами, которые, кажется, чувствовали себя
без человека превосходно.

Среди могучих — в два-три обхвата — кедров и лиственниц
ярко выделялись высокие скалы. Никогда я не видела в природе
такой яркой расцветки: красные скалы, синие скалы с зелеными,
синими, желтыми натеками, чистоты и блеска драгоценных
камней. Вдоль ручья валялись огромные синие, желтые, черные
камни с вкрапленными в них кристаллами свинцово-серого
цвета. Кузя все время ахал от восторга и то и дело щелкал фо-
тоаппаратом. Мария Кирилловна с удивлением рассматрива-
ла камни.

— На обратном пути надо взять образцы,— сказала она,—
да послать геологам. Все эти синие и зеленые налеты — при-
знаки руды!

— Золотишко все тут повыбрали! — заметил Стрельцов,
оборачиваясь. Он шел впереди, выбирая путь.

— Кроме золота, могут быть другие металлы, которыми
тогда, сорок лет назад, не заинтересовались,— возразила Пинеги-
на.

Вначале мы оживленно переговаривались, но постепенно
как-то примолкли, подавленные дикостью и безлюдьем. Уже
месяц, как мы были в самом сердце тайги, и я все не могла ее
разгадать, потому что она бесконечно менялась. И если она
была чем-то живым, то это живое обладало неисчислимым мно-
жеством душ — многоликая, разная, непонятная и прекрасная.
Но еще ни разу тайга не представала передо мной вот такою:
первобытной, непокоренной, свободной и страшной.

Все было в движении, все трепетало, жило, сверкало, исто-
чало аромат и тянулось к небу. Горячий сухой ветер раскачивал
вековые деревья... Нет. Неохватные, массивные, потрескавшие-
ся стволы их, ушедшие глубоко в землю, стояли неподвижно,
как мощные колонны, на глубоком фундаменте, подпирающие
голубой свод небес, но ветви извивались, хлестали друг друга,
сыпалась в воду хвоя, а в вершинах что-то гудело протяжно и
низко, как орган. Вода звонко журчала, цепляясь о старые
обомшелые коряги и странной расцветки камни. Мы шли молча,
следуя извивам ручья и косясь на темные заросли, откуда вея-
ло холодной прелью.

Лес неохотно расступался перед нами и сразу смыкался за
спиной. И был непонятен, как если бы мы шли по неведомой
планете. Нет, мы шли, конечно, по нашей, русской земле, но
будто много веков назад. Мне вдруг вспомнилось одно преда-
ние, читанное еще в детстве. Когда татары разгромили и обез-
людили древний Киев, он зарос дремучим лесом, заросли все
дороги к нему, и долгих триста лет только зверь мог продраться
сквозь колючие заросли, чтоб пробежать по древним улицам,
где даже дома заросли мощными дубами. Помню, на меня это
произвело неизгладимое впечатление... И вот теперь я была
свидетелем, как лес поглощал заброшенный рудник.

Мы подошли к руднику в полдень. Кое-где еще сохранились
по берегам ручья следы труда старателей — отвалы промытой
породы. Вот старая обрушенная штольня, рядом окаменевшие
отвалы, остатки шлихов. Потемневшие избы из бревен лист-
венницы по полтора метра в поперечнике стояли несокрушимо,
даже стекла в окнах кое-где сохранились, но разросшиеся кус-
тарники и травы загородили вход в двери, а на крышах вырос-
ла трава. Синие скалы светлели среди темных зарослей. Высо-
кая каменистая гора — потухший вулкан,— поросшая редким
стлаником, вздымалась неподалеку, загораживая собой добрых
полнеба. Пустынно и дико было вокруг.

— Змей здесь не водится? — шутливо спросила я.

— Как будто нет,— нерешительно ответила Мария Кирил-
ловна.

Кузя стал опять щелкать аппаратом. А заметно разволно-
вавшийся Стрельцов разглядывал избы.

— Вон в той я жил! — кивнул он на избушку под скалой.—
Я первым пришел. Сезона два здесь старался. Жизнь тогда
здесь кипела. Кабаков одних сколько было! Все золото там и
оставляли. Это было в 1923 году!

— Нэп! — глубокомысленно покачал головой Кузя.

Мы нашли подходящее место и сели немного отдохнуть и
подкрепиться, так как уже проголодались. Потом запили водой
из холодного родничка.

— Я тогда жил с одной женщиной, Василисой ее звали...
Впрочем, это, кажется, кличка! — вспоминал Стрельцов. Он
даже помолодел, голубые глаза его блистали, морщины от воз-
буждения разгладились.

— Василиса Прекрасная! — подсказала я.

— Она была красивая, но непутевая. Бродяжка!! Ушла от
меня к китайцу Ван-Хай-лину. Он держал зимовье и торговал
опиумом — за чистый золотой песок. Оба плохо кончили, когда
сюда добралось ГПУ.

После завтрака мы заглянули в избушку Стрельцова, из-
рядно исцарапавшись о колючий кустарник. Распахнутая дверь
покосилась и вросла в землю. Черные пауки свили здесь гнездо.
Огромная русская печь зияла черным жерлом. На шестке еще
стояли чугуны, рядом в углу,— ухваты и сковородник. Стол,
топчаны, табуреты, грубо сбитые, но прочные, казалось, ожи-
дали, чтоб их помыли и снова ими пользовались. Мы в нереши-
тельности постояли на пороге. Только Стрельцов с грустным
видом походил по избе. Все же она была крепка, даже пол не
провалился. Здесь мог бы жить медведь со своим семейством!
Скоро мы вышли на воздух.

Марию Кирилловну интересовал лес, она делала какие-то
пометки в записной книжке. Кузю — пейзаж, он то и дело пе-
резаряжал фотоаппарат. Григорий Иванович весь ушел в вос-
поминания и казался рассеянным.

— Давайте поднимемся на эту гору! — предложил Кузя.
— Наверное, такой вид!

Мария Кирилловна кивнула головой. Они направились к
горе.

— Я похожу здесь! — крикнула я вдогонку.

— Только осторожнее! — на всякий случай сказала Пине-
гина. И они ушли, все трое. Скоро и голосов их не стало слышно.

Оставшись одна, я, очень довольная, пошла по улице, обхо-
дя кусты и камни. Я с детства любила блуждать одна по незна-
комым местам, наслаждаясь ощущением открытия. Сколько
я таких «открытий» сделала в Подмосковье! Я знала, что с горы
вид изумительный, но рудник влек меня заброшенностью и
предчувствием тайны. Когда-то здесь жили люди. Они труди-
лись, любили, ненавидели, мечтали, надеялись, сомневались и
верили, плакали и смеялись, женились и умирали. Неужели
ничего от них не осталось? А когда рудник вновь оживет после
сорокалетнего сна, здесь будут другие люди, другие нравы,
другие мечты и сомнения. И любовь их будет другая, и нена-
висть, и дружба, и самый труд. И новые песни будут звучать
на этих улицах... Я подошла к одной избе... не знаю до сих
пор, почему я выбрала ее. Ничем она не выделялась среди
других бревенчатых изб. Дверь была в исправности. Я открыла
ее и вошла. Уже открывая, я ощутила дрожь во всем теле —
мне стало страшно... Но я уже вошла. Посреди избы стоял
Харитон и настороженно смотрел на меня.

Как он изменился! Я едва узнала его. Оброс русой бородой,
исхудал, оборвался. Но главное — глаза!!! Если бы вы только
видели эти одичавшие, почти безумные глаза! Они странно
посветлели, будто выгорели. Зрачок был узок, как у кошки...

От ужаса я закричала. Он сразу заткнул мне рот шершавой
горячей рукой.

— Таиска! Не ори. Слышь!

Я замолчала, и он выпустил меня.

— Кто еще здесь, кроме Григория Ивановича? Я узнал
его голос.
— Наш студент Колесников и Мария Кирилловна.

— Лесничиха?

Лицо его исказилось: не то страхом, не то еще каким-то
смутным чувством.

— Она... не войдет сюда?

— Не знаю, сейчас они на горе. Их видно отсюда.

— Крепкая! Только похоронила мужа и...

— Харитон! Разве ты не знаешь? Ты же его не убил, только
ранил. Зачем ты это сделал? Ефрем Георгиевич уже попра-
вился. Он уехал в санаторий.

Да, Харитон не знал... Так я и думала: он жестоко раскаялся
в своем преступлении. С минуту он широко открытыми светло-
серыми глазами смотрел на меня — еще не верил. До чего же
он был похож на Василия! Василия, жалкого, одинокого, оши-
бающегося. А таким я видела его в тот день, когда он отказался
от меня и вернулся к жене, которую не любил.

Харитон пошатнулся. Как слепой, он нащупал стол, скамью
рядом и не сел — упал на нее. Он заплакал, не закрывая лица,
не стесняясь облегчающих слез.

— Не убил! Не убил! — бормотал он сквозь слезы. Мощ-
ные плечи его вздрагивали.

Не знаю, может, не пристало комсомолке жалеть хулигана
и браконьера, покушавшегося на убийство, но я, не раздумывая,
бросилась к Харитону, обхватила его лохматую, нечесаную
голову и крепко прижала к себе. Он выплакался у меня на
плече, потом благодарно и смущенно посмотрел на меня.

— Не брезгаешь? Спасибо! Значит, любишь Ваську-то.

Он улыбнулся сквозь слезы. Вытер лицо рукавом. Не время
было объяснять ему мое отношение к его старшему брату. Пусть
думает, что я его невеста, так для Харитона лучше.

— Харитон! — сказала я.— Идем с нами!

Он испуганно взглянул на меня.

— Там же лесничиха? Как можно! Когда я ее мужа...

— Я ей все объясню. Скажу, что ты раскаялся! Я ведь ви-
дела...

— Не поверят. Мало ли что раскаялся. Так бы каждый:
нашкодил, а потом раскаялся. Я, Таиса, не хотел его убивать.
Хотел только попугать малость. Я сильно рассерчал на него.
Давно уже серчал. Он хотел вести меня к начальнику милиции.
А тот предупредил меня: если еще раз попадешься — засудим.
Теперь все равно засадят меня в тюрьму,— закончил он упав-
шим голосом.

— Да нет же, Пинегин ведь жив!

— Ну и что? Слава богу, что жив. Я так рад, так рад! Ох,
тяжко, когда человека убьешь. Совесть, она, знаешь... Особен-
но ночью. Страшно! Не раз думал руки на себя наложить.
Значит, жив?! Только все равно будут судить меня за убийство.
Покушался на человека — никуда не денешься.
Застукал меня Ефрем на месте. Лося я как раз свежевал...
Разозлился он, будто из его хлева увел. Аж позеленел весь,
Ефрем-то. Думаю, что ты за человек, больше всех тебе надо —
тайги, что ли, мало на всех? Хотел припугнуть, я ведь меткий,
стрельнул мимо него, а он как раз в эту сторону отшатнись...
Смотрю — упал бездыханный... Ну, думаю, конец! И Ефрему
конец, и мне конец!.. Бросил того лося, а Ефрема отнес на опуш-
ку... Под сосной положил... Жалко мне стало Ефрема. Он был
мертв. Не понимаю, как он оживел? Посмотри, не идет лес-
ничиха?

Я вышла взглянуть. На вершине горы стояли три крохот-
ных человечка — все-таки далеко! Я снова вернулась в избу
и тоже села на скамью. У меня ноги подкашивались.

— Что я за парень? Изварначился весь,— снова заговорил
Харитон.— Сижу тут один, как волк, и маракую, как быть? По
кривой дороге я пошел. Теперь не свернуть. Тюрьма — неми-
нучее дело. Мать-то похоронили?

— Похоронили. А откуда ты знаешь, что она умерла?

— Люди добрые сказали. Помог мне тут один кореш, на
моторной лодке подбросил.

— Василий приезжал...

— Братуха, да ну? Эх, не довелось встретиться!

— Хочешь, напиши ему письмо... у меня есть карандаш и
бумага.

— Не могу... Сама напиши ему.

— Напишу. Но что же ты будешь делать дальше?

Я стала уговаривать этого непутевого парня ехать с нами,
добровольно явиться в милицию. Но он отказался ехать. Из-за
Марии Кирилловны...

— Что ж ты будешь делать? — упавшим голосом спроси-
ла я. Харитон задумчиво смотрел на меня.

— Нет ли у тебя хлебца? — неожиданно попросил он. У меня,
что называется, сердце перевернулось.

— Есть. Там остался. Сейчас принесу.— Я бросилась к
месту нашего привала и забрала все, что у нас было с собой
из провизии: хлеб, жареная рыба, вареные яйца, оладьи, кусок
копченого медвежьего окорока. Харитон стал с жадностью есть.

— Чем же ты питался все это время? — с острой жалостью
спросила я.

— Охочусь. Соли-то я с собой взял, пока тянется, а вот
хлеб давно вышел.

Пока он ел, я опять выскочила на улицу. На горе уже нико-
го не было: наши спускались.

Я сказала ему об этом.

— Спрячусь в кусты! — заторопился он.

Я даже разозлилась.

— И долго ты в кустах будешь сидеть?

— Нет... Пока вы уйдете.
— А потом?

— Буду пробираться на Вечный Порог. Там объявлюсь.

— Почему не домой?

— Тут же ближе!

— А-а!

Я заторопилась. Прощаясь, я велела ему прийти ночью к
устью Забияки и ждать моего сигнала — два раза свистну.

— А ты умеешь свистеть? — Первый раз улыбнулся Харитон.

— Еще как! Жди меня, когда все уснут, вынесу тебе хлеба,
муки, масла и сахара.

— А как же вы?

— Марк еще привезет.

— Марк Александрович?

— Да. Ну, я иду!

— Хороший он человек...— задумчиво сказал Харитон.

И так странно прозвучала эта похвала в устах злостного бра-
коньера.

— Он — хороший. А ты, Харитон?

— Я, должно быть, плохой.

— Зачем?

— Не знаю. Беспутный я... Эх! Только поправился я жить-
ишком и — вот в тюрьму. Боязно! Не сидел никогда. Ну, да
что там! Раньше надо было думать.

— Харитон, идем с нами!

— Нет, Таисия, не могу. Если б Марии Кирилловны там не
было! Совестно как-то. Лучше умереть, чем на глаза ей пока-
заться.

— Я тебя понимаю. Значит, ночью приходи за хлебом.

Я вышла на улицу. Наших еще не было. Мне пришла в го-
лову одна мысль, и я снова вернулась в избу. Теперь мы оба
стояли у порога.

— Слушай, Харитон, зачем же тебе пробираться тайгой к
Вечному Порогу? Еще по дороге поймают, и никто не поверит,
что ты сам шел с повинной. Я скажу Марку, и он тебя подкинет
на вертолете. Ладно?

Лицо Харитона просияло.

— Это бы хорошо! Таиса, ведь он, Лосев-то, встретил меня
тогда... в тот вечер. И не задержал! Говорит: «Ну, иди поду-
май... Потом сам придешь!» Такой человек! Я еще не встречал
такого хорошего человека!!!

Мы договорились, что Харитон будет ждать Лосева здесь,
на руднике. Вертолет должен быть дня через два. Я пожала
Харитону руку. Мы прощались окончательно. Ночью теперь
ему незачем было приходить.

— Спасибо тебе, Таисия, за доброе слово. По гроб не забуду.

Я задержалась — еще одна мысль.

— Харитон! Я ведь остаюсь на Ыйдыге. Буду работать лес-
ничим. Новый лесхоз организуется.
— А как же Василий?

— Не о нем сейчас речь. Поступай ко мне лесником. Тебе
понравится, вот увидишь!

Харитон как-то непонятно взглянул на меня и отвернулся:
глаза его увлажнились.

— Спасибо! Еще бы не понравилось. Да разве меня возь-
мут лесником — браконьера-то, убийцу? А если когда отсижу...
и подавно. Теперь моя песенка, разумеется, спета.

— Нет, нет! Мы будем за тебя хлопотать, возьмем на поруки.
Вот увидишь. До скорого свидания!

Теперь я окончательно ушла. И вовремя. Меня уже искали.

— Почему ты такая красная? — спросила Мария Кирил-
ловна встревоженно и пощупала мне лоб.

Я сказала, что сильно разболелась голова. И стала просить-
ся обратно на стоянку. Я не соврала. У меня от волнения дей-
ствительно адски разболелась голова. Зато насчет нашего обе-
да пришлось соврать, будто утащил какой-то зверь. Все очень
проголодались и ужасно досадовали. Всю обратную дорогу га-
дали, кто бы это мог быть: рысь, волк, медведь? Решили, что
медведь, и до самой Ыйдыги мужчины озирались по сторонам.

Мария Кирилловна рассказывала, какой чудесный мачто-
вый лес нашла она за рудником. По пути мы набрали камней —
послать на анализ геологам. Сгибаясь под тяжестью каменюк,
пришли мы к вечеру. Все были голодны, как волки, но Автоном
Викентьевич приготовил нам чудесный обед.

Легли спать рано. Все сразу заснули. Я одна не спала, как
тать в ночи. Знала бы мама! И перед Марией Кирилловной
было стыдно за обман. Собственно, в данный момент я явилась
соучастницей. Черт те что! Но я не могла иначе поступить.
Я должна молчать до очередного посещения Марка. Марку я
все расскажу. Марк поможет. Надо во что бы то ни стало спас-
ти Харитона. Сейчас такой момент, что из него можно сделать
человека! Эта история его порядочно встряхнула. Как он плакал,
когда узнал, что Ефрем Георгиевич жив, и, значит, он не убийца!

На меня напала бессонница. Я вертелась с боку на бок, лицо
горело, в голову лезли всякие мысли. Как трудно человека
понять. Даже себя трудно понять. Меня все считали доброй
из-за того, что я всегда была готова помочь конкретно: вымыть
полы заболевшей знакомой, сбегать для нее в аптеку, натереть
поясницу соседке Пелагее Спиридоновне. А с Василием я была
жестока. Может, правда — злопамятная?

Всю дорогу, как выехали из Москвы, я вела дневник. И в
экспедиции вела дневник. Но даже не упомянула о телеграмме
Василия. Я небрежно прочла эту телеграмму, скомкала ее и на
глазах Марка (о, предательство!) выкинула в воду. Как я могла
такую телеграмму бросить в воду? Правда, я не поверила Ва-
силию. Там было всего четыре слова: «Жду, тоскую, люблю.
Василий». Но это было так не похоже на грубоватого Василия,
что я не поверила. Он же циник! И я решила, что это насмешка.
Он как бы говорил на моем языке. Ох! Как будто циник не мо-
жет, как и каждый человек, ждать и тосковать.

Я совсем запуталась в своей личной жизни. Зачем я делаю
вид, что люблю Марка? Я хотела бы его любить, потому что
он хороший, порядочный, светлый. С ним так легко и радостно!
Пройти рядом с таким человеком через жизнь — это самое
большое счастье. Но ведь в глубине души я знаю, что люблю
Василия. Так зачем же... Почему я даже не попыталась сделать
Василия другим? Почему я не попыталась бороться с Вири-
неей Егоровной в нем? Осудила безоговорочно. Не уважаю...
Не могу любить, потому что не уважаю. Но ведь все равно лю-
била все это время. Ради него и Харитона приласкала, как его
младшего брата. Сердце все перевернулось, потому что нагляд-
но представила Василия несчастным. А он стихи писал, и какие
стихи! Значит, что-то есть в нем чистое, возвышенное, настоя-
щее. Оно ушло. Но ведь было? Было! А раз было, может вер-
нуться.

Василий! Если бы ты был сейчас рядом!

Я вышла из шалаша и долго стояла на плоту, кутаясь в
простыню.

Было душно и тревожно. В небесах бушевала сухая гроза.
Ни капли дождя, и резкие изломанные молнии. Тайга притихла,
притаилась, ни одна веточка не шевельнется. Ни птицы, ни
зверька — все попрятались в норы.

Гнетущая тишина. Только всполохи молний на небосклоне.
Как они могут спать? Ну и ночь!

9.	СПАСИ ЧЕЛОВЕКА

Весь следующий день я с нетерпением ждала Марка.
Я представляла, как томится Харитон на заброшенном руднике,
как он сомневается во мне и в Марке, колеблется, не верит
в добро. Я с трудом работала, была очень рассеянна и, ка-
жется, делала ошибки.

Мария Кирилловна посматривала на меня с тревогой.

— Как бы ты не заболела! — несколько раз сказала она.

Марка все не было. Я устала прислушиваться, не летит
ли вертолет. Так прошел этот томительный день. Мы далеко
спустились по Ыйдыге — помогало быстрое течение.

Но Марка не было и на следующий день... мне этот день
показался с месяц. Я настолько истерзалась, что вздохнула
с облегчением, когда мы наконец стали на привал. Марк уже се-
годня не прилетит. Можно не ждать. Но завтра должен быть обя-
зательно, так как давно пора. Четыре дня почему-то нет. Хоть
бы не заболел... или не случилось что с ним!
С вечера я заснула, как убитая, но среди ночи проснулась
внезапно, будто меня кто толкнул. Сна как не бывало. Я вышла
из шалаша на плоту. Было странно светло, будто красный закат —
или восход? Небо заволокли облака... или это дым? И вдруг
я поняла: лесной пожар!

Я разбудила Марию Кирилловну. Скоро проснулись и ос-
тальные. Мы стояли все вместе на берегу и смотрели на раз-
горающееся багровое зарево.

— Скорее бы день! — расстроенно воскликнула Мария
Кирилловна.— Пока появятся патрульные самолеты, сгорит
несколько десятков гектаров.

— Наверное, молния ударила в сушняк, и он загорелся,—
предположил Стрельцов. Он послюнил палец и подержал его
в воздухе.— Ветер от нас. Даже запаха гари нет. Пожар дви-
жется в ту сторону. День покажет...

Мы постояли-постояли и легли спать. Помочь мы ничем не
могли.

И день показал.

Солнце было как расплывчатый серый диск, небо желтова-
того цвета. Вся западная сторона тайги была охвачена серо-
вато-белым дымом. Оттуда с пронзительными криками летели
птицы. Некоторые с размаху ударялись в деревья и падали
оглушенные.

— Мы в безопасности, пожар движется в другую сторону,—
довольно заметил Кузя.

— Эх, сгорит рудник! — посетовала Мария Кирилловна.—
Избы еще пригодились бы...

У меня на миг потемнело в глазах. Да, лесной пожар дви-
гался к руднику. Возможно, рудник уже горел. А Марка все
не было и не было. Что же делать? Харитон мог сгореть
заживо.

Меня охватило такое отчаяние, что я начала рыдать. Почему
нет Марка? Мы потому и радиостанцию не взяли с собой,
что предполагалось: связь будем держать через вертолет. А
как раз, когда надо, вертолета нет. Мы несколько раз слы-
шали рокот самолетов, но близко они не пролетали. Как же
дать знать о себе?

— Будем проводить очередную станцию? — спросила меня
несколько недовольная Мария Кирилловна. Она не могла понять,
почему я так испугалась. Наверное, сочла меня трусихой. Но
как им сказать?

Бросили якорь. Каждый принялся за свои обязанности. Я
сидела, будто окаменев, совершенно убитая несчастьем.

— Тасенька, возьми себя в руки,— вполголоса посоветовала
мне Мария Кирилловна. Я подавила ужас, поднялась и стала
продолжать метеорологические наблюдения.

Невозможно было определить облачность: дым уже застлал
все небо. Видимость — один балл, не больше. Ветер юго-восточ-
348
ный. Я определяла по анемометру Фусса. Восемь метров в секунду!
Раскачиваются ветви деревьев. Умеренный... Но достаточно, чтоб
пламя перегнало быстро идущего человека. Даже бегущего.

Река, там, где мы плыли вчера, была уже скрыта под об-
лаками дыма. Горели огромные массивы тайги. Пламя подни-
малось к небу. Я представила, какие гигантские костры в грудах
валежника. Какие там огненные вихри, как летят по воздуху
горящие ветви. Температура воздуха...

Я посмотрела на термометр и ничего не увидела: опять
потемнело в глазах.

— Тася, родная, что с тобой? — бросилась ко мне Мария
Кирилловна. Все оставили работу и окружили меня.

— Не бойся,— сказал Кузя,— ветер от нас!

Я чуть не обозвала его дураком. Больше я не могла молчать.

— На «Синем камне» Харитон, понимаете?! — выкрикнула
я и горько заплакала.

Мне дали выплакаться. Когда я наконец вытерла глаза и
боязливо взглянула на лесничую, она уже обсуждала со Стрель-
цовым и Ярышкиным, как спасти Харитона.

Ни слова упрека по моему адресу, ни слова неприязни или
равнодушия к Чугунову. На руднике был человек, ему угро-
жала опасность страшной смерти, и Мария Кирилловна ломала
голову, как его спасти, ни разу не вспомнив даже, что этот
человек чуть не убил ее мужа.

— Надо приготовить сигнал на случай появления самолета,—
решила она, и мы общими усилиями стали готовить сигнал.
Для этой цели мы взяли брезент, которым обычно укрывали
продукты и приборы. Но на чем было его расстелить? Решено
было найти островок и там расстелить сигнальное полотнище.

Ыйдыга вся в островах, но, когда остров нужен, как назло
его нигде нет. Пришлось двинуться дальше по реке. Все гребли
изо всех сил, до седьмого пота, пока — часа через два — нашли
небольшой островок, заросший кустарником и осокой. Мы прича-
лили и закрепили плот и тотчас расстелили брезент, прямо
поверх кустов. Брезент имел форму прямоугольника, и любой
самолет обратил бы на него внимание.

Но самолеты лесной авиации гудели вдали, и ни один не
пролетал над нашим островом. Пробовали стрелять через равные
промежутки, но и это не помогло.

Мы угрюмо сидели на островке и ждали, ждали, ждали.
Я чуть с ума не сошла. Да и все были подавлены, особенно
Стрельцов, он больше других знал Харитона...

Я подробно рассказала нашим о моей встрече с Харито-
ном. Как написано в этой тетради.

— Несчастный! — вырвалось у Марии Кирилловны. Лицо ее
посерело. Мы старались не смотреть в сторону пожара, но
невольно все время оборачивались туда.

— Между прочим, если ветер переменится, огонь быстро
перекинется к нам,— сказал Кузя. Парень явно струсил. Но
не посмел предложить плыть дальше. Никто ему не ответил.
Мы упорно сидели у сигнального полотнища и ждали.

Некоторое время спустя Стрельцов и Ярышкин начали
готовить обед, как будто мы могли есть. Мария Кирилловна
стала приводить в порядок собранные коллекции. Кузя, нахму-
рив белесые брови, пошел ей помогать.

Моя тревога достигла такой силы, что причиняла почти
физическую боль. Когда я наконец увидела приближающуюся
«стрекозу», у меня брызнули слезы.

Это был Марк. Как всегда, он покружил над нами и при-
землился на островке. Мы окружили пилота.

— Что-нибудь случилось? — спросил Марк.

— На «Синем камне» Харитон,— сказала я спокойно и
твердо (сейчас надо было взять себя в руки).— Он ждет вас...
Мы с ним так договорились.

Марк свистнул и, скользнув по мне взглядом, молча по-
вернулся и пошел к вертолету. Я догнала его.

— Я лечу с вами!

— Нет, Тася! — торопливо возразил он.

Я забежала вперед.

— Вы должны меня взять с собой! Один вы можете не
справиться... Я скорее найду его, понимаете? Ведь это я была
на руднике и говорила с Харитоном.

Не слушая его возражений, я раньше Марка решительно
вскочила в вертолет. Что-то кричала вслед Мария Кирилловна,
Кузя... Марк уже сидел в кабине и запускал мотор. Мы поднялись.
Мелькнули растерянные, встревоженные лица моих товарищей
и исчезли. Какой гул стоял в вертолете! Ничего не слышно,
кроме этого гула.

Я села в кабине пилота, рядом с Марком. Косо накренилась
и выпрямилась Ыйдыга, потом осталась справа. Вертолет шел
вдоль дымовой стены, Марк пока обходил пожар. На фоне
чисто вымытых стекол четко выделялся профиль Марка. Марк
не смотрел на меня. Может, рассердился? К руднику мы под-
летели с другой стороны, сделав огромный круг. Теперь огонь
шел нам навстречу. Это был почти слепой полет: дым за-
волок все пространство между землей и видимым небом. Но
время от времени ветер раздувал дым, и тогда явственно вы-
ступали бронзовые сосны, охваченные пламенем. Вдруг треснуло
и посыпалось стекло в кабине, и к нам ворвался дым.

На бреющем полете Марк пронесся над рудником. Избы еще
не горели. Но уже занимались старые лиственницы на задах.
Марк первый раз повернулся ко мне и покачал головой. Лицо
его было озабоченно и серьезно. Опять и опять пролетал он
над заросшими кустарником и травой улицами. Пустынно и
страшно было на руднике. Запустение, озаренное алым отсветом
пожара.
Вертолет пронесся совсем низко над высокой каменистой
горой, куда взбирались наши смотреть лесные дали. Клубы
дыма, заволакивающие гору, рассеялись на миг, и я увидела
на самой вершине крохотную фигурку человека, машущего ру-
ками.

— Харитон! — закричала я, вскакивая.

Но теперь дым стлался сплошной пеленой, и Марк никак
не мог найти площадку для приземления. Пожар бушевал рядом,
постепенно обходя лысую, каменистую гору. Стланик, которым
поросли склоны, уже тлел, кое-где вспыхивая ослепительным
красно-желтым пламенем и рассыпая ослепительные, как от
электросварки, искры.

Все же Марк ловко поймал первое же прояснение и повис
над горой. Приземляться нам было опасно. По знаку Марка
я спустила капроновую лестницу. Когда мы летали вместе с
профессором, я из озорства несколько раз спускалась по ка-
проновой «ленте» на землю. Ведь я хорошая спортсменка. И
вот теперь это пригодилось в тяжелый момент.

Через несколько минут Харитон, тяжело дыша, с обож-
женными легкими, в тлеющей одежде, взобрался в вертолет
и рухнул на пол. По всем правилам, я быстро забрала лестницу
и прихлопнула дверь. Потом наклонилась над Харитоном. Он был
в сознании, но совершенно обессилел. Лицо его распухло,
закоптилось и приняло багровый оттенок. Он посмотрел на меня,
как будто хотел улыбнуться, но вместо того в изнеможении
закрыл глаза. Рубаха его дымилась, и я сорвала ее и затоптала
ногами тлеющий огонь. Моментами делалось совсем темно —
мы летели в сплошном дыму.

Вдруг вертолет бросило в сторону, перевернуло, закрутило...

Страшная сила словно переломила меня пополам. Дальше
я ничего не помню.

...Когда я открыла глаза, надо мной, неуклюже наклонясь,
стояли четверо космонавтов. Они были в синих и серых ска-
фандрах, с блестящими щитками вокруг колен и туловища.
На головах мерцал ребристый шлем. Прозрачные забрала были
подняты на лоб. Космонавты молча смотрели на меня.

Я хотела спросить, где я, где Марк и Харитон, но мне стало
чего-то жутко. Потом — боль, и я опять ничего не помню.

10.	НАЙДЕМ ЛИ РАДОСТЬ?

В бреду меня преследовал один и тот же сон. Будто Ва-
силию угрожает опасность, я хочу его догнать и предупредить,
а он идет себе не зная. Он пробирается заболоченным лесом,
захламленными вырубками, я спешу за ним. Зову его: Василий,
Василий! Он приостанавливается, смотрит по сторонам, как бы
прислушиваясь, откуда зов. И опять идет. Вдруг он погружается
в болото — по колено, по пояс, по шею... Тонет он молча, даже
как-то безразлично, будто так и надо, будто ему все равно.

— Василий! Василий! — в ужасе кричу я.

И снова я догоняю его. Он плывет по Ыйдыге в резиновой
лодке. Впереди пороги. Течение все стремительней. Он спокойно
гребет, ничего не замечая. А я бегаю по берегу и зову его:
Василий!

Или снилось так: будто он идет какими-то городскими тру-
щобами (в кинофильмах, что ли, я видела такие?), напевая,
не оглядываясь. А за ним крадутся’ какие-то уголовники. Хотят
его убить. И опять я догоняю его: предупредить, спасти.

— Василий! Василий!

Когда пришла в себя, было утро. Я находилась в отдельной
палате. Помню, я сразу поняла, что в больнице. Небольшая,
узкая комната, тумбочка, стол, лежу на кровати, лицом к откры-
тому настежь окну. Из окна плывет свежий, холодный воздух,
словно настоянный на хвое. И на фоне голубого неба мохна-
тая, зеленая ветка ели.

Как хорошо!

Никого возле меня не было, и я закрыла глаза. Но через
минуту снова открыла. Мне уже не хотелось спать. Пошеве-
лилась — больно, особенно в бедре. Я лежала в бязевой сорочке,
накрытая байковым одеялом. Кажется, была туго забинтована.
Я все помнила. Но не помнила, что произошло с вертолетом.
Авария, что ли? Живы ли Марк, Харитон? Меня пронизал страх:
а вдруг они погибли? Стала звать кого-нибудь, но голос был
очень слаб. Наверное, долго болела.

Все же меня, верно, услышали. В палату вошла моло-
денькая черноглазая сестра. Посмотрела на меня, радостно
всплеснула руками и убежала. Через минуту в комнату вошла
пожилая женщина в белом халате и шапочке на темных во-
лосах. У нее было, пожалуй, некрасивое лицо, но доброе и
симпатичное. Она присела ко мне на кровать и стала
щупать пульс.

— Они живы? — спросила я.— Лосев и Чугунов живы?

— Не волнуйтесь, они живы. Мы отрезали вам косы, не
будете сердиться? Была высокая температура. Мы оставили
достаточно — до плеч.

— Скрываете от меня! — удрученно пробормотала я.—
Если они живы, пусть придут.

— Придут еще, все ваши друзья придут. О вас каждый
день справлялись. А пока — покой! И примите вот это...

Она сама дала мне ложку горькой микстуры. Потом сестра
сделала укол, довольно болезненный. Я возвращалась к жизни.

Александра Прокофьевна (так звали хирурга, выходившего
меня) потрепала меня по спутанным волосам и ушла. Мед-
сестра Люся причесала меня, умыла и тоже ушла. Я уснула.
Но к обеду проснулась и первый раз пообедала сама. Причем
с аппетитом. Только спрашивала у всех по очереди: правда
ли, что Лосев и Чугунов живы?

— Ладно, Чугунова мы вам покажем немедленно. Можно
разрешить ему встать... А Марка Александровича увидите,
когда он вернется с очередного полета. Он отделался легче
вас обоих и уже приступил к работе.

Через пять минут ко мне вошел Харитон. В тесном для
него больничном халате и шлепанцах, хорошо выбритый и
аккуратно подстриженный, он казался слабее и моложе. Он
был очень бледен — быстро с него сошел загар!

— Здравствуй, сестричка! — сказал Харитон взволнованно
и присел на кровать.

— Как себя чувствует Марк? — спросила я, все еще опасаясь,
вдруг скажет: он разбился.

— Жив. Вечером зайдет. Он почти каждый день заходит.
Напугались мы все за тебя. Шутка ли, столько дней без
сознания. Вот и на войне не была, а контужена.

Он посмотрел на врача, и Александра Прокофьевна, чуть
поколебавшись, вышла. Харитон, ухмыльнувшись, наклонился
ко мне:

— Я написал братухе, как ты звала его днем и ночью. Как
жизнь мне спасла. А я здорово перетрухнул на горе-то! Чуть
заживо не испекся. До сих пор внутри горит...

— А почему ты не бежал к Ыйдыге?

— Лодки-то нет! В такой быстрине долго не продержишься.
Там знаешь что творилось на берегу. Адово пекло!! Марк
Александрович рассказывал: все сгорело. Одни черные пни
остались. Жалко. Эх, жалко! Я там каждую поляночку знаю.

— Харитон, что с нами случилось?

— А-а! Парашютисты-пожарники заложили в шурфы
взрывчатку. Ну, и громыхнули. Навстречу огню. А Марк Алек-
сандрович — в дыму-то не видать, как раз пролетал над загра-
дительной полосой. Нас и шарахнуло. Хорошо, хоть упала «стре-
коза» на деревья — спружинило. А то бы разбились до смерти.
У Марка Александровича было легкое сотрясение мозга. Тоже
здесь с нами лежал. Но через неделю выписался, под расписку —
по своему желанию. Накануне выписки всю ночь, как есть, не
спал. Все ходил к твоей палате слушать, как ты Ваську
кличешь. В бреду только о нем и говорила...

— Харитон! А космонавты? Откуда они здесь взялись?

— Какие космонавты?

— Я видела космонавтов.

— В бреду, наверно.

— Неужели в бреду? Так явственно... Харитон!

— Что, сестричка?

— А ты не написал брату, что я здесь остаюсь работать?

— Написал. А как же. Все написал. Дескать, упустишь ты
ее, дурило!
Он помолчал, морща лоб.

— Слышь, я как поправлюсь, суд будет... но только за
браконьерство. Пинегин за меня просил. Отказывается против
меня свидетельствовать. Заявил, что ружье само выстрелило,
по нечаянности. А браконьерства не прощает!

— Ну, вот видишь, какой Ефрем Георгиевич хороший!

Харитон промолчал, только вытер с носа бисеринки пота.
Мне что-то опять стало нехорошо. Должно быть, я побледнела.
Харитон тихо вышел.

С этого дня я начала поправляться, но почему-то медлен-
нее, чем можно было ожидать от такой крепкой девушки.
Александра Прокофьевна при обходе хмурилась и все спрашивала,
может, мне чего-нибудь хочется. Но мне ничего не хотелось.

У меня была контузия и вывих бедра. Хорошо, что, когда
вправляли, я была без сознания. Боль, наверно, ужасная!

Вечером пришел Марк, обрадованный, что я поправляюсь.

— Ну же и перепугали вы нас всех! — весело сказал он,
присаживаясь рядом на стул и протягивая мне букетик
полевых цветов. Это были скромные, северные цветы: синие
колокольчики, розовый иван-чай, какие-то желтые похожие на
астры цветики. Пока я с наслаждением нюхаю цветы — пахнет
ванилью,— Марк старается незаметно положить в тумбочку «пе-
редачу». Первый раз я видела Марка не в форме летчика
лесной авиации, а в синем костюме в полосочку. Марк тоже
сильно похудел и осунулся.

— Меня грызет вина,— подавленно сказал он.— Разбил
вертолет, чуть не погубил вас... Хорошо еще, как раз взял
вверх, а то не отделались бы так легко.

Ни словом он меня не попрекнул, что я сама, без его
разрешения, залезла в вертолет. Но ведь я пригодилась?

Узнав насчет космонавтов, он рассмеялся.

— Нет, это был не бред. То были наши парашютисты
в новых, специальных костюмах. Отличное изобретение. Вроде
как у водолазов. Да, пожалуй, похоже на космонавтов.

Марк был грустен, и я сказала, что никакой его вины нет.
Наоборот, он спас человека! Не всякий стал бы рисковать.

— В нашей работе каждый день рискуют,— возразил он.
Я стала расспрашивать о Марии Кирилловне и остальных.

— Посылают вам привет! Очень беспокоились о вас. Я
вчера был у них. Успокоил кое-как. Жаль, я не знал, что вы
уже пришли в себя. Теперь обрадую их.

— Как же они обходятся без меня?

— Профессор направил им другого сотрудника. Какого-то
молодого человека. Михаил Герасимович очень беспокоился за
вас.

— О! На мое место...

Я была огорчена и раздосадована. Марк меня успокоил, как
мог. И то — пока я поправлюсь, они закончат экспедицию!
354
Ведь маршрут лишь до Вечного Порога. Да и Марии Кириллов-
не пора принимать лесхоз. В отпуск она уже не пойдет.

— А Ефрем Георгиевич как себя чувствует? Он уже вернул-
ся из санатория?

— Он уже дома с сыном. Поправился! Я с ним говорил
по поводу Харитона. С начальником милиции тоже... Парень
сильно изменился. К тому же больной. У него ведь обожжены
легкие. Надышался раскаленного воздуха. Начальник милиции
сказал, что, если Харитон поступит на работу,— отделается
штрафом. Еще один раз поверят ему. Но Харитон до этого
ничего и не обещал. Только доказывал, что тайга ничья и там
всякий может охотиться. А теперь дал слово. Звал его к нам
в лесную авиацию. Но он отказался наотрез. И вспоминать не
может о пожаре.

Марк рассмеялся.

— Харитон говорит, что вы обещали ему место лесника?

— Да, обещала! Ох, как хорошо...

— Что хорошо?

— Что я остаюсь работать на Ыйдыге. Марк, вы познако-
мите меня с вашим отцом? Ведь контора нового лесхоза будет
здесь, на Вечном Пороге. Будем часто видеться.

— Спасибо. Я приведу отца к вам. Много ему говорил
о вас.

— Обо мне?

Марк невесело усмехнулся и взял мою руку.

— Какая стала худенькая рука... Отец* говорит, что за
любимую женщину надо бороться, как за жизнь. В этом он
прав, но, кроме того случая, когда эта женщина любит другого...
Тася! Вы любите Василия Чугунова? Ведь так?

Наверно, я покраснела — меня бросило в жар, даже слезы
выступили.

— Врач запретил мне волноваться,— нашлась я.

Марк тихо рассмеялся. У него была очень хорошая улыбка.
Смех его красил.

— При всех обстоятельствах я ваш друг!

— Спасибо, Марк!

Я лежала одна целыми днями, смотрела на ветку ели в
окне и раздумывала обо всем. Больше всего о работе лесни-
чихи, которая мне предстоит.

И меня будут звать — «лесничиха». Сумею ли я стать
таким хорошим лесничим, как Мария Кирилловна? С чего начать
мою научную работу? Так, чтобы она явилась подготовкой,
разведкой к главной моей теме о преодолении времени в ле-
соводстве.

Профессор уже знает, что я остаюсь на Ыйдыге. Он тоже
приезжал меня навестить, и я ему сказала, что остаюсь работать
с Марией Кирилловной.

Михаил Герасимович меня не отговаривал. Только взял мою
руку и по-старомодному поцеловал ее.

— Может, тебе и лучше начать с этого,— сказал он.—
Любому научному работнику полезно сначала поработать лесни-
чим. Я тоже начинал с этого, Тася. Только не бросай научных
исследований. Впрочем, ты не бросишь. С первого курса я
распознал в тебе прирожденного ученого. Ты не теряй связи со
мной. Не бойся «отнять время» — кроме удовольствия, ничего
мне не доставишь. И Анне Васильевне пиши, хоть открыточки.
Она поймет, что некогда. А я буду руководить тобою из
Москвы. Что, если тебе для начала взять и разработать такую
тему: «Роль селекции древесных пород в разрешении проблемы
преодоления времени в лесоводстве». А?

— Мне кажется, к этой теме надо подходить не со сторо-
ны селекции!

Профессор искоса, добродушно и лукаво глянул на меня.

— Ага. Мы уже думаем об этом! А с какой же стороны?

— Еще не знаю,— честно призналась я.— Это потом, когда
стану настоящим ученым. А пока возьму скромную тему, но
постараюсь тщательнее обработать ее. Например: «Изменение
биологических, экологических и гидрологических факторов в раз-
личных типах хвойного леса».

Профессор крякнул.

— Скромная темка, что и говорить. Ну, мы еще поговорим
об этом на прощанье, когда буду уезжать.

Уходя, Михаил Герасимович сказал смущенно:

— Сказать откровенно, я даже рад, что ты здесь остаешься.
По двум причинам. На Вечном Пороге организуется не просто
лесничество, а опытное лесничество, научной работой которого
буду руководить я. И мне очень нужны такие люди, как Пине-
гина и ты. Вот так-то, Таиса Константиновна Терехова! По-
правляйся скорее!

— А вторая причина?

Профессор чуть смутился.

— Будешь подальше от этого Василия Чугунова. Не принес
бы тебе счастья такой брак. Он бы вечно мешал тебе рабо-
тать. Вообще лучше бы тебе совсем не выходить замуж, отдать
себя целиком научной работе. Скажешь: вот старый эгоист!
Может, и так. Но женщине-ученому больше мешает брак, не-
жели мужчине. Стряпня, дети, пеленки, стирка, а наука стра-
• дает. Подумай!

Милый старый эгоист ушел. Может, он и прав? Но оста-
ваться старой девой даже ради науки не хочется. В этом
есть что-то унизительное. У меня хватит сил и на семью и
на работу. Я уверена.

На Вечном Пороге кипела незнакомая мне жизнь, запле-
скивая даже сюда, в больницу. С грохотом и дребезжанием
проносились по проезжей дороге грузовики, перевозились раз-
личные механизмы. Видела не раз в окно, как медленно про-
плыли шагающий экскаватор, высокие краны. Строительство шло
совсем рядом. И в открытое окно доносилась целая трудовая
симфония — голоса гидростроя. По ночам сверкала, как молния,
электросварка.

Главный врач Александра Прокофьевна была женой началь-
ника гидростроя и часто запросто болтала со мной, рассказывала
местные новости. Я уже знала понаслышке о многих за-
мечательных людях гидростроя. Например, о безруком начальнике
котлована Зиновии Гусаче. Он был прежде лучшим шофером
гидростроя, его звали «король трассы». А потерял он руки
потому, что в буран нес на руках воришку, бродягу Клоуна.
Александре Прокофьевне пришлось самой ампутировать Зино-
вию руки. Но она не любит об этом вспоминать. Мне эту
историю рассказала медсестра Люся. Я была потрясена.

— И что же теперь этот Клоун? — спросила я.

— Клоун? Он стал человеком. Как же иначе? На него
теперь вся стройка смотрит. Такой парень из-за него лишился
рук. Клоун сейчас учится на слесаря. Стал серьезнее. Работает
за двоих. А Зиновий... Любая девушка у нас пошла бы за него
замуж, даром что он без рук. Такой человек. Вот вы его увидите,
когда поправитесь.

Мне показалось, что черноглазая Люся сама влюблена
в безрукого начальника котлована.

Заходили ко мне и больные: монтажники, бетонщики, шо-
феры, охотники, геологи. Народ пестрый, громогласный, интерес-
ный. Они отвлекали меня от грустных мыслей о неудавшейся,
видимо, личной жизни. Я любила Василия, но не верила в него.
Я в Харитона больше верила, чем в его брата.

Иногда больница почти пустела. Вообще она никогда не была
переполнена. Народ на севере здоровый и хворать не привык.
Хлипкому тут нечего делать.

Так шло время. Я медленно поправлялась — почему-то очень
медленно.

И все-таки я не понимала Василия. Этот человек был полон
неожиданностей. Вот чего я не предвидела, не учла.

Однажды я задремала после обеда и проснулась под вечер.
Возле кровати сидел Василий и задумчиво смотрел на меня.
Я не могла понять: сон это или снова начался бред.

-- Здравствуй, Таиска! — сказал он как ни в чем не бы-
вало и, живо нагнувшись, крепко поцеловал меня в губы. От
него пахло табаком и мылом. Губы были твердые и горячие.
Я попыталась подняться. Он заботливо взбил подушку и уложил
меня поудобнее — выше, и снова поцеловал. Я вдруг заплакала.

— Не реви, — сказал он.— Я умер и родился снова. Я снова
начинаю свою жизнь. В третий раз, понимаешь? Я приехал
сюда работать. Принимаю леспромхоз. Ты же захотела здесь
жить. Почему-то я с самого начала думал, что ты здесь оста-
нешься. Ты боялась моей «министерской» квартиры, как чу-
мы. Да-а.

Он вдруг расхохотался, прищурив яркие, серые глаза.

— Будем с Машей драться. Я ведь ее знаю. Вряд ли ее
будут интересовать такие прозаические вещи, как выполнение
плана вырубки леспромхозом. Что ты на меня уставилась? Удив-
лена моим появлением? Думаешь, мне уж так нужны все эти
звания и степени? Ну, звание кандидата наук мне не помеша-
ет. Но с научной работой кончено. Я — хозяйственник! А тебя
я не отпущу никогда!!!

— Ты приехал навсегда? — спросила я, когда он выпустил
меня из объятий.

— Лет на пять, во всяком случае. Там будет видно.

— Василий! Ты бросил квартиру в Москве? Или заброни-
ровал...

—- Как ты это сказала... Разве я такой жадный — и здесь,
и там? Квартиру я отдал Моссовету.

Я с удивлением смотрела на него. Не ожидала никак.

— Не ожидала от меня?

— А куда ты дел свою шикарную мебель?

Василий ухмыльнулся и стал вылитый Харитон, даже такой
же молодой!

— Мебель... половину захватил с собой, то, что покупал сам.
Нам же с тобой нужна какая-то обстановка? Едет в контейнерах.
Скоро приедет. К твоему выздоровлению. Остальную мебель
подарил твоему брату Родиону. Свадебный подарок! Он женился.
И я гулял на его свадьбе. Красивую отхватил жену. Похожа
на Одри Хепберн. И как это он сумел, такая рохля. Прости!
Ты чего обиделась? Таиска!

— Не понимаю, зачем ты хочешь жениться на мне? Ищи
такую же красавицу, как эта актриса!

— Такое мое несчастье, полюбил дурнушку и не променяю ее
на первую красавицу в мире. Тасенька, моя ненаглядная.

— Пусти!

— Теперь ты быстро выздоровеешь. Вон как раскраснелась.
Хорошо мы с тобой заживем, Таиска!

— Ты так думаешь? — спросила я с сомнением.

— Я в этом уверен.

О женитьбе Родиона я уже знала, мне писали из дому.
Но что Василий бросил огромнейшую квартиру в Москве, в самом
центре города, на Ленинградском проспекте,— это было порази-
тельно! Я посмотрела на Василия с невольным уважением. Зна-
чит, он уж не такой практичный и расчетливый, каким я его
считала! Может, я все же ошиблась в нем, недооценила? Считала
его хуже, меркантильнее, что ли, чем он есть на самом деле.
358
В тот момент я еще не знала, что прежде, чем сдать свою
квартиру в Моссовет, он успешно сменялся с моими родителями.
Ведь его квартира была раза в четыре больше нашей. Не знала
я и того, что обмен произошел буквально на другой день после
моего отъезда в экспедицию. То есть и мама и Василий догово-
рились заранее ко взаимному удовольствию. Меня решили в это
дело не посвящать. Ну и мама!

— А твои дети? — спросила я. — Неужели отдашь их совсем?

— Спасибо, Тася! Я знал, что ты так скажешь.

Василий заметно повеселел. Детей своих он любил.

— Я их забрал от тещи. Знаю, как она воспитает... по своей
покойной жене.

— Ты забрал детей? Молодец! А где же они сейчас?

— Мои ребята? А их взяли на воспитание твои родители.
— Мама?

Я была крайне удивлена. Еще неизвестно было, соглашусь ли
я стать женой Василия, а мама уже взяла к себе его ребят.
Быстро они договорились!

Я еще не знала тогда, повторяю, об этом обмене квартирами.

— Мы завтра же зарегистрируемся, Таиска! —заверил меня
Василий.

— Я же еще в лубках. Не дойду до загса.

— Загс сам придет сюда. Василий Чугунов это сделает.
Он это сделал.

Утром во время обхода врача Василий явился в черном
костюме, белоснежной сорочке, явно стиляжьем галстуке, по
возможности прилизанными непокорными русыми волосами. За
ним шли две улыбающиеся женщины: заведующая загсом и де-
путат райсовета. Собрался весь медперсонал больницы. Не каж-
дый день такое событие! Как я впоследствии узнала, главврач
пошла на это потому, что я плохо выздоравливала, и она надея-
лась, даже была убеждена, что счастье меня подхлестнет. Уж
Василий сумел ее заверить в этом.

Итак, мы не успели опомниться, как нас объявили мужем и
женой. Поздравили. Пожелали счастья. И удалились.

В явное нарушение всех больничных правил вечером в боль-
нице была вечеринка. Думаю, что такое возможно только на
Вечном Пороге, где не слишком придерживаются правил. И
главное, все друг друга хорошо знают.

Освободили самую большую палату, сервировали стол (Васи-
лий не поскупился на угощение и на вино), новобрачную при-
.несли прямо с кроватью. Я возлежала, как древняя римлянка,
вся убранная цветами. Одна из санитарок перед этим вполне
резонно доказывала, что цветами убирают только покойниц.

Собрались хозяева: врачи, сестры, санитарки, больные —
среди них Харитон — и гости: мой муж, начальник гидростроя
Сергей Николаевич Сперанский, незнакомые мне люди разных
профессий, Марк. Василий по моему желанию сам его пригласил
вместе с отцом. Отец не пришел, а Марк пришел. Милый, добрый
и ласковый, как всегда. Мне почему-то было стыдно Марка...
Он, кажется, понял мое состояние и успокаивающе потрепал
меня по руке, поздравляя. Он был серьезен-серьезен. Подарил
мне зеленый кулон из уральского камня на платиновой цепочке
(на всю жизнь это мое любимое украшение!) и сказал, что меня
ждет очень приятный сюрприз.

— Какой, Марк?

— Увидите!

Свадьба была веселая, хотя и необычная. И «хозяева», и
«гости» изрядно подвыпили и пели песни. Василий запевал. У него
ведь неплохой баритон.

Но еще до песен раскрылась дверь, и вошли Мария Кирил-
ловна, Кузя, Стрельцов и Ярышкин. Все были принаряженные,
«промытые», словно из бани. Марк привез их часа два назад.

Кажется, еще никогда в жизни я так не радовалась. Мы рас-
целовались с Марией Кирилловной, обе всплакнули, а затем я
перецеловала по очереди всех участников экспедиции, чем очень
сконфузила скромного Ярышкина. Они все уселись возле меня и
стали рассказывать мне новости. Новостей было так много, что
Василий решительно прервал рассказы, заявив, что здесь свадьба,
а новости потом.

Стали кричать «горько». Пришлось целоваться при Марке,
что мне было крайне неудобно. Харитон сиял. Подвыпивший,
в новом цветастом халате из бумазеи, он то и дело подходил
ко мне и что-нибудь говорил, нежно называя меня сестричкой.

Марк весь вечер не отходил от меня. Василий не ревновал.
Самая его положительная черта, что он не ревнив.

— Вот как вышло...— тихонько сказала я Марку, как бы
извиняясь за эту свадьбу.

— Вы любите Василия Николаевича,— сдержанно сказал
Марк.— Даже в бреду вы звали лишь его. И он, без сомнения,
любит вас. Третий лишний. Так я сказал отцу, который рассер-
дился на меня. За что? Разве я виноват, что вы любите другого?
Я верю, вам обоим удастся семейная жизнь. Противоположности,
говорят, сходятся. У нас с вами слишком много общего. Вроде
как брат и сестра.

— Марк, давайте будем на ты? — предложила я.

Марк охотно согласился.

Опять подошла Мария Кирилловна, села ко мне на постель
и сказала, что профессор вчера улетел на самолете в Москву.
Его срочно вызвали. Жалел, что не мог со мною проститься.

— Экспедиция была все же удачной,— сказала я.

— Экспедиция была удачной,— согласилась Мария Кирил-
ловна,— собран большой материал. На будущий год уже его не
собрали бы.

— Почему?

— Потому что с весны гидростанция входит в строй, плотина
подымет уровень реки. Ыйдыга станет другой рекой. Начнет
новую жизнь. Лес теперь будут сплавлять по реке. Ведь все ши-
веры и пороги будут затоплены. Ыйдыга станет судоходной.

— Опять о делах! — оборвал ее Василий, подходя.— Давайте-
ка лучше спляшем!

Столы с остатками еды и вина вытащили в коридор и стали
отплясывать под баян. Я полулежала на кровати и смотрела.
Медсестра Люся в капроновом платье с оборочками и туфель-
ках на каблучках-шпильках принесла мне зеркало.

— Посмотрите, какая вы сегодня красивая, румяная!

— Счастье красит,— добродушно заметила Мария Кириллов-
на. На ней было совсем новое платье. Видно, купила его здесь, по
приезде.

Василий вышел на середину и велел баянисту играть «цы-
ганочку». А сам плясал. Никогда не думала, что он может так
плясать — самобытно, темпераментно.

— Веселый у вас муж! — сказала улыбающаяся Александра
Прокофьевна. Марк задумчиво наблюдал за Василием.

В одиннадцать вечера, в самый разгар веселья, принесли
телеграмму из дому. Мама, папа и Родион с женой Светой по-
здравляли меня с браком и желали много лет счастья.

Телеграмму прочли вслух, потом дружно прокричали «горько»
и по приказу главного врача стали расходиться по домам.

Пора было и честь знать, потому что — больница. То есть
расходиться стали посторонние, а больных — с большим трудом —
уложили спать. Меня вместе с кроватью отнесли в мою палату.
Василию пришлось удалиться вместе с посторонними.
Непреклонная Александра Прокофьевна не разрешила ему
остаться даже на «четверть часика», как он просил. Кажется,
это обстоятельство вызвало среди приглашенных большое веселье,
хотя все и пытались его подавить.

Супруги Сперанские пригласили к себе Василия, Марка,
Марию Кирилловну и еще кое-кого и ушли догуливать свадьбу.
Через двадцать минут новобрачная осталась одна.

Светлым-светло было на улице, хотя белые ночи уже кончи-
лись. Это светила луна, совсем такая, как в Москве. Наша
московская луна! Скоро она подобралась к моему окошку, кото-
рое по моей просьбе оставили открытым.

Свежая-свежая, холодная-холодная была ночь! Где-то далеко
играл баян, пели песни, может, еще догуливали мою свадьбу.
Я прислушалась. В соседней мужской палате послышался при-
глушенный смех, звякнули стаканы. Голос Харитона. Ага, тост за
невесту. Видимо, больные своевременно припрятали бутылочку
водочки.

Пусть их веселятся, раз им весело! Кажется, в дежурке тоже
продолжается вечер, благо главврач ушла. А на квартире началь-
ника гидростроя веселятся жених и мои друзья. Все празднуют
мою свадьбу, кроме меня самой. А я лежу здесь одинешенька и
даже не знаю, счастлива я или нет.

Хоть бы скорее сняли лубки. Вот я поправлюсь, и Василий
заберет меня из больницы к себе. К этому времени он устроится
на новой квартире, которую уже приготовили директору леспром-
хоза. А я начну работать, как лесничая, в лесхозе, где директором
будет Мария Кирилловна Пинегина.

Работы будет много, работы интересной, трудной и перспек-
тивной. Всех нас ждет много работы. Это было самое ясное и
понятное из того, что надвигалось на меня, как будущее. Но
я почему-то никак не могла представить, какой будет наша сов-
местная жизнь с Василием.

Я уже понимала, что Василий оставил Москву не из-за меня.
В этом я была уверена. Просто он изменил науке, как когда-то
изменил поэзии. Видно, не всякий, пишущий хорошие стихи, есть
поэт. Как не всякий, защитивший отличную диссертацию, есть
ученый.

Пожалуй, Василий правильно сделал, что перешел на хозяй-
ственную работу. Он будет хорошим директором леспромхоза:
такой умный, деловитый, практичный. Надеюсь, он будет не из тех
директоров, которые за кубометрами древесины не видят леса,
живого и прекрасного. Тогда ему действительно придется столк-
нуться с Марией Кирилловной и... со мной.

Я вдруг ощутила духоту больницы. Хотя окна были открыты.

Все ушли и оставили меня одну в такую ночь, когда я не могу
не думать о будущем, а оно так тревожно и непонятно.

Я, кажется, собиралась всплакнуть, когда услышала хриплый
шепот, мое имя — какие-то двое людей разыскивали окно моей
палаты, стараясь не привлекать к себе внимания. Две знакомые
головы в сплюснутых фуражках появились одновременно в проеме
окна, и я узнала Стрельцова и Ярышкина.

— Григорий Иванович! Автоном Викентьевич! — позвала я.

Оба очень обрадовались и, кряхтя, вылезли на завалинку.

— Вы не спите, Таисия Константиновна? — смущенно осве-
домился Стрельцов.

— Нет... Не сплю!

— Вот-вот! Автоном и говорит: нипочем, говорит, не уснет
она в такую ночь. Одной-то, поди, скучно лежать. Вот мы,
значит, и навестили. Уж простите!

— Если возьмете нас к себе работать, в новое лесничество...
Мы с полным нашим желанием...— забормотал подвыпивший
на свадьбе Ярышкин.— Вы нас знаете.

— Нас обоих вместе! — уточнил Стрельцов.— Очень хотим
с вами работать. Можете положиться.

Я поблагодарила их и заверила, что сама хотела предложить
им работать и впредь вместе. Мне хотелось смеяться и плакать.
Мне вдруг стало так хорошо. И я еще раз сказала:

— Спасибо, друзья!
Океан
и кораблик

Посвящается памяти моего отца Ми-
хаила Михайловича Мухина. Был он
мечтательным, стойким, принципиаль-
ным. Добрым, как Дон Кихот.

Тетрадь первая

МОСКВА. КОМСОМОЛЬСКИЙ ПРОСПЕКТ

...Океан! «Ассоль» вышла в океан. Вот и сбылась моя мечта.
Я так счастлива! Все время ощущаю радость. Меня удивляет,
что люди спокойно занимаются своими делами. Матросы драют
с песком палубу, что-то конопатят, начищают до блеска медные
и никелированные части, научные работники спускают за борт
новые приборы — не терпится испытать. Я поднялась на верхнюю
шлюпочную палубу, там никого нет, а океан отсюда еще больше,
еще величавей.

Небо — бездонная синяя бездна, где пылает косматое солнце,
ни туч, ни ветра, а по всему океану до самого туманного гори-
зонта поднимаются и опадают огромные зеленоватые волны,
белоснежные сверху и почти черные внизу. «Ассоль» рассекает
волны, то взлетая на гребень, то падая вниз. Вверх — вниз,
вверх — вниз...

К встрече с океаном я готовилась. Прыгала на лыжах с трам-
плина, а потом увлеклась парашютным спортом. Особенно-то
заниматься им некогда было, все же училась и работала, но...
четырнадцать прыжков.

И вот теперь я жадно всматривалась в соленый простор, такой
тревожный, пугающий. Грозный океан и крохотное суденышко
«Ассоль». А вокруг носятся с криками чайки, провожают наш
корабль, много чаек — не боятся ни волн, ни того, что залетели
так далеко от берегов, от своих гнездовий.

На шлюпочную палубу вышел Иннокентий Щеглов. Наверно,
хотел отдохнуть в одиночестве, подумать, но, увидев меня, повер-
нул назад. Я вскочила и окликнула его:

— Я ухожу... Располагайтесь в кресле.

Он вернулся, сухо поблагодарил, а я пошла в свою каюту.
Ни словечка! Кроме как по делу, ни с кем не говорит. А ко мне у
него нет дела. Просто взялись подвезти меня до города Бакланы
на Камчатке.

В узкой каюте душновато: иллюминатор плотно завинчен.
Хорошо, что такое толстое выпуклое стекло, а то волны могли
бы и разбить его. Бьют и бьют изо всей силы прямо по иллюми-
натору. Кипящая зеленая вода. Впечатление, что ты иа подводной
лодке.
В Москве сейчас вечер вчерашнего дня. Вчерашний вечер!
Надо же так далеко заехать! Что-то меня ждет? А жаль, что
я встретила его. Зачем? Это ведь мне совсем ни к чему. Он даже
мне не нужен. Не влюбилась же я в него с первого взгляда?!
Смешно. Но я уже чувствую, что теперь, где бы я ни была, чем бы
ни занималась, всегда буду помнить, что он где-то есть, близко
или далеко, но он есть, существует. И я это знаю, и никак мне
об этом не забыть.

И самое странное, что все это началось со мной еще в Москве,
когда я даже не знала его — только видела фотографию. Когда
мне его сестра показала фотографию Иннокентия.

Милая, дорогая Москва, милая мама Августина, милые друзья
мои, вот и сбылась моя мечта увидеть океан, а я еще мысленно
в своей родной Москве,

*

...Все-таки это был очень странный день, хотя ничего осо-
бенного как будто и не произошло. Разве что афиша 1995 года...
Но это, наверно, была чья-то шутка?

С утра я ездила в Кучино просто так, еще раз проститься. Все
же я училась там, хоть и заочно. Долго бродила по разбегаю-
щимся улочкам подмосковного поселка. Зашла в свой гидро-
метеорологический техникум. Там было прохладно и пусто. По-
говорила немножко с уборщицей и ушла. Нечего там было
делать. Назначение я получила и была уже «не своя».

Тогда я пошла на курсы полярных работников, где чувство-
вала себя как дома. Узкая тропинка между бронзовыми ство-
лами сосен (всегда-то я бежала по ней бегом, торопилась),
милый моему сердцу небольшой дощатый домик... Зимой Кучино
всегда засыпано снегом, как в песне: «кругом снега, хоть сотни
верст исколеси».

Я очень обрадовалась, застав Арсения Петровича — препо-
давателя радиодела. Он уже старый, но душа у него молодая.
С ним легко, интересно. Все курсанты просто влюблены в него.
А как он захватывающе рассказывает! Ему есть что рассказать.
Бывалый человек. Всю свою жизнь он провел на Севере. Был
радистом на ледорезе, в легендарном походе. Участвовал в спасе-
нии челюскинцев...

Арсений Петрович Козырев очень добрый человек. Взять
хоть, к примеру, меня; ведь я училась в техникуме (и то заочно),
а не на курсах. Приобретала специальность метеоролога. Но я
захотела на всякий случай — мало ли что в жизни бывает —
освоить профессию радиста. Меня поначалу просто выгоняли
с курсов, стоило мне приоткрыть дверь. Обзывали нахальной
девчонкой. Пока не вступился за меня Козырев. Он сам и научил
меня радиоделу.

Сначала, конечно, проверил меня на слух и передаче на ключе
азбуки Морзе. Я уже умела работать с передатчиком. От отца
научилась — это было его хобби.

Арсений Петрович помог мне и с распределением. Меня могли
послать куда угодно, хоть в Калугу или Рязань, даже под Моск-
вой оставить. Сначала и распределили в Долгопрудный. Но я
хотела только на океан — Камчатка или Командоры. И Арсений
Петрович помог. У него же знакомства по всему Северу. Так я
получила назначение на Камчатку. Городок у океана, рыбачий
городок Бакланы. Там есть научно-исследовательская морская
экспериментальная станция.

Я еще раз от души поблагодарила Арсения Петровича. Мы
сели в пустой учительской у раскрытого окна.

— Когда выезжаешь? — спросил Козырев.

— На следующей неделе. Билет уже купила.

— Самолетом?

— Нет, поездом. Хочу посмотреть Сибирь хоть из окна. Вдоль
Байкала, говорят, поезд четыре часа идет. А до Владивостока
целых девять суток. И — пароходом. Японское море, пролив
Лаперуза... Океан!.. Арсений Петрович, ведь я никогда еще
не видела океан.

— Понимаю. Я закурю.

Пока он закуривал, я разглядывала его. Козырев заметно
похудел. Морщинистые щеки запали, карие глаза потускнели.
Что-то грызло нашего Арсения Петровича. И я догадывалась,
что именно... Сын.

— Слушай, Марфенька, скажи... Мой Сережка опять к тебе
сватался?

— Арсений Петрович, я не виновата.

— Знаю. Ты опять ему отказала?

- Да.

— Гм. Он сегодня придет звать тебя к нам. Жена хочет с
тобой увидеться. Ты приходи. Надо же проститься. И... пого-
ворить.

Я расстроилась. Но отказать Козыревым я не могла. Они
сделали мне много добра. Когда мой отец болел — такой тяжкой
болезнью,— они помогали нам, доставали редкие лекарства.
Мне бы очень хотелось отплатить им добром. Я бы все для них
сделала, кроме одного — выйти замуж за их сына.

— Ну почему у нас с Аннетой Георгиевной такой сын? Я без
конца задаюсь этим вопросом.

— Но Сережа совсем неплохой. Он добрый.

— Добрый? Гм, не знаю... Он лентяй. Злокачественно ленив,
Вечно валяется на кровати с книжкой. Преимущественно ан-
глийская фантастика. Для этого его учили языкам!..

— Должно быть, большое удовольствие прочесть Рэя Бред-
бери в подлиннике.

— При таких способностях — бросить университет! Мог бы
стать ученым... А он предпочел быть шофером такси. Мать —
доктор наук, сын — шофер. Вся надежда была на армию. Думали,
там перевоспитают. А он весь срок в военном оркестре отличался.
Его с детства учили игре на рояле. Когда бросил университет,
мы уговаривали его поступить в консерваторию. Отказался на-
отрез. Я, говорит, и без консерватории могу устроиться в любой
оркестр. А серьезного музыканта из меня не получится, я же
классическую музыку не перевариваю... Вот такие-то дела, Марфа.
Говоря по совести, твой отец и не обрадовался бы такому выбору.

Я замотала головой:

— Отец мой сам был рабочий. Да и я пока еше работаю на
заводе слесарем. Нет, моему отцу не пришло бы в голову смотреть
на Сережу свысока.

— Но, при его способностях, почему он не учится? Почему?!
— Мало ли какие могут быть причины! Может, он...

Я осеклась. Арсений Петрович нетерпеливо взглянул на меня.

— Сережа... он... Вы же его знаете лучше меня. Он может
увлечься наукой. Но никогда — научной карьерой... Быть может,
Аннета Георгиевна придает слишком большое значение положе-
нию в обществе? Простите. Если на Сережу наседать, он будет
делать все наоборот. Даже может уйти из дома. Уехать куда-
нибудь.

— Он тебе об этом говорил? — испугался Арсений Петрович.

— Что вы, нет. Это просто мое мнение. Мы ведь не встре-
чаемся с ним. Если только случайно когда... Я пойду, Арсений
Петрович?

Вечером я разбирала свои книги и вещи — собиралась в до-
рогу. Августина с заплаканными глазами в сотый раз принима-
лась уговаривать меня не ехать «в такую даль». Ее выпуклые
добрые голубые глаза всегда смотрели боязливо. Августина
боялась жизни. Она всего боялась.

— Не бойся, ты же в центре Москвы живешь,— успокаивала
я ее.— Буду присылать тебе письма, деньги, посылки. Рыбки!..
Ты же любишь рыбу. Икры пришлю...

Августина отмахнулась:

— Что — икра. Ты там пропадешь. Камчатка. Край земли...
Эх, ведь предлагали тебе работу в Долгопрудном. Ну почему не
согласилась?

Августина пригорюнилась. Она меня любит. Я тоже ее люблю.
Следовало бы звать ее мамой. Но так уж получилось, что я с детст-
ва привыкла называть ее, как и все,— по имени. Совсем малень-
кая звала ее тетей Авой. А ведь она меня вскормила, как мать,
материнским молоком своим...

Мое рождение стоило жизни моей родной матери. Растеряв-
шийся от горя молодой отец остался один с новорожденной
девочкой. Когда он после похорон приехал за мной, ему посовето-
368
вали оставить меня еще на несколько дней, так как одна женщина,
у которой погиб при родах ребенок, меня кормит.

Когда эту женщину, Августину Капитоновну Егорову, выписы-
вали из больницы, оказалось, что ей некуда идти... Мерзавец
муж привел к себе новую жену. Главврач посоветовал моему отцу
взять Егорову к себе.

«Она будет кормить девочку, нянчить ее, вести хозяйство.
Что вы будете делать один с ребенком?»

Так Августина пришла к нам.

Мы очень дружно жили втроем.

Отец мой много лет тосковал по моей матери. А когда через
несколько лет острота горя прошла, он женился на Августине.
Августина была его ровесницей, недурна лицом, статная, строй-
ная, и во всем облике ее было какое-то сияние доброты. Отец
полюбил ее.

По-моему, они жили хорошо, счастливо. Только брак их был
не долог. Мне было пятнадцать лет, когда отец умер от рака
легких...

Я очень любила отца. Он был замечательным человеком. Его
веселые серо-синие газа смотрели всегда радостно и спокойно.
Когда я была еще девочкой, он часто водил меня к себе на завод.

Отец гордился своим заводом, ведь на нем создавались умные
приборы — сложнейшая аппратура, которой только начинали
тогда оснащать научно-исследовательские институты, лаборато-
рии, обсерватории. С тех пор как отец пришел на завод после де-
мобилизации, завод рос и рос — последние корпуса возникли
в чистом поле. С трех сторон — хвойные да березовые леса, с од-
ной стороны — новые кварталы Москвы, кольцевая автомобиль-
ная дорога. Мы с отцом бродили там до упаду.

Последние месяцы жизни отца, несмотря на его страдания,
мы много беседовали.

Он рассказал мне, что всю жизнь хотел побывать на океане,
попутешествовать, и вот не довелось.

— Не торопись выходить замуж, дочка,— говорил он.— Учись,
работай. Путешествуй. Мечтай о чем-нибудь ярком и прекрасном.
Добивайся, чтоб мечта сбылась. А замуж... когда узнаешь жизнь,
окончишь институт... И то лишь, если придет настоящая любовь.
Если она будет взаимной.

— А как узнать, что она настоящая?

— Любовь ни с чем не спутаешь, Марфенька.

— А если... если вдруг настоящая любовь придет рано?

— Все равно не торопись: настоящее чувство — оно не прой-
дет скоро. Раньше как в двадцать пять — двадцать шесть лет не
выходи замуж. Пусть ждет. И ты его жди. Надо разобраться
в жизни. Повидать мир. Приобрести побольше знаний. Я вот...
даже дядю родного никогда не видел. Родной брат моего отца!
Сколько бы он мог мне порассказать. Так и не встретились.

Отец очень сожалел, что так и не побывал на Камчатке и не
увидел своего дядю. С этим дядей он изредка переписывался.

Дядя этот — врач-терапевт, носит нашу же фамилию: Петров
Михаил Михайлович. Он был уже стар, ровесник века, но еше
работал и, видимо, был крепок.

Когда папа умер, я написала Михаилу Михайловичу. Он
очень сожалел, что так никогда и не увидел своего племянника.
И прислал мне денег — пятьсот рублей. Я их положила на сбере-
гательную книжку (для Августины я их сберегала), а дяде на-
писала, чтоб больше не присылал, так как я поступаю на завод,
где всю жизнь проработал отец, учеником слесаря и скоро буду
получать хорошую зарплату. Я действительно поступила работать
и стала неплохим слесарем (сейчас у меня четвертый разряд).

На заводе меня приняли очень хорошо. (Многие знали меня
с детства.) И мне сразу же понравилось работать. Сначала меня
поставили в сеточно-электронный цех. Помню: зима, за окнами
колючий снег, а в цехе тепло и уютно, мерно гудят автоматы,
навивающие сетки. Когда войдешь в ритм, работать легко и при-
ятно. Щелчок слева — ограждение движущейся части станка от-
кидывается — машина подготовила очередное сеточное полотно.
Остановилась. Снимаешь готовую полосу и опять включаешь
автомат...

Потом я перешла в бригаду слесарей, стала наладчицей, как
мой отец. «Непоседа»,— отзывался обо мне мастер. Все угова-
ривал меня учиться в энергетическом техникуме при заводе, но
я поступила на метеорологический. Техника меня не захватила,
хотя я и работала добросовестно.

Я люблю природу, и я твердо решила увидеть океан, Камчатку.
И разыскать папиного дядю, доктора Петрова. Жаль было, конеч-
но, Августину. Она боялась остаться одна. Боялась отпустить
меня на край земли, где мне «угрожали» немыслимые опасности.
Сама она боялась решительно всего. Кто ее так напугал на всю
жизнь?

Августина панически боялась поступить на завод или в учреж-
дение и решила устроиться приходящей домработницей к одному
престарелому писателю.

Подозревая, что и писателя она боялась, я уговаривала ее пока
не работать, а чему-нибудь поучиться, например шить или худо-
жественной вышивке (она любила вышивать в свободное время).
Пока я оставляла ей дядины пятьсот рублей, затем буду присы-
лать треть своей зарплаты. Но Августина боялась и одиночества.

— За работой время быстрее пройдет до твоего приезда. Да
и писателя жалко. Совсем один, больной, старый, а работает
день и ночь... Уход за ним надобен. А уж вежливый такой... Все
так ласково: «Августина Капитоновна, будьте добры», «пожа-
луйста, благодарю вас»... Боюсь я грубости, слова бранного
больше всего на свете... Ты хоть часто будешь мне писать?

— Через день,— пообещала я.
Августина опять заплакала, и я, чтоб ее отвлечь, напомнила,
что сейчас придет Сережа.

Августина засуетилась, заставила меня надеть мое лучшее
платье — шелковое зеленое, без рукавов.

— У тебя в нем глаза совсем зеленые,— сказала она и, вздох-
нув, добавила: — Ну чтоб тебе выйти замуж за Сережу!

— Кстати, Августина, если встретишь хорошего человека,
выходи за него замуж,— посоветовала и я ей.

Она укоризненно покачала головой:

— Не ожидала от тебя. После твоего отца и смотреть мне ни
на кого не хочется.

— Отца не вернешь... А ведь ты еще молода.

— Тридцать девять лет мне, Марфенька. Разве это молодость?

— Конечно! Ты бы постриглась помоднее...

— Еще чего!

За мной зашел Сережа, и мы отправились к нему домой.

Сереже двадцать два года, а выглядит самое большее на
девятнадцать. Высокий, худой, бледный, черные глаза смотрят
настороженно. Я гораздо крепче его — наверно, закалилась на
физической работе. Я знаю, что он очень добрый, но, если принял
решение, переубедить его невозможно. Жаль, что он внушил
себе, что любит меня: ни к чему это ему. Хорошо, что я уезжаю
так далеко!

Мы шли не торопясь, пробираясь сквозь оживленную вечер-
нюю толпу. Сережа начал было рассказывать о фильме «Соля-
рис» — я его еще не видела, когда мы вдруг заметили эту афишу.

Перед ней толпились зеваки. Мы взглянули мельком, да так и
застыли словно вкопанные.

Афиша явно опередила свое время.

7 июля 1995 года
в клубе «Россия» состоится диспут:
«МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК КОНЦА XX ВЕКА
В ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ»

На диспуте присутствуют космонавт Юрий Щеглов
и писатель-фантаст Сергей Козырев

— Черт побери, мой однофамилец! — ахнул Сережа.

Светящаяся лиловатая краска горела на фанерном листе.
Собравшиеся перед необыкновенной афишей комментировали ее
каждый по-своему:

— До девяносто пятого года надо еще дожить!

— Ошибся парень — должно быть, спьяну!

-— Дом культуры-то на ремонте...

-— К тому времени откроется!..

— Что за афиша? Может, попала каким-то образом... — на-
чала было я и сконфуженно умолкла.
— ...из будущего,— подхватил Сережа.

Я смотрела на него, даже приостановилась. Писатель-фан-
таст Сергей Козырев... Никакой не однофамилец. Это же он сам и
есть! Ведь Сережа до страсти любит фантастику, конечно, это он,
будущий писатель-фантаст.

— Что, не похож на молодого человека конца двадцатого
века? — усмехнулся Сережа.

— В девяносто пятом году тебе будет сорок два года,—
возразила я.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался Сережа.

Я и сама не знала. Еще раз взглянув на афишу, мы пошли
дальше.

На лестнице их дома Сережа тихонько сказал:

— Ты на мать не обижайся, она хочет мне добра. Как я дога-
дываюсь, будет сватать. Ты уж потерпи.

— Ладно.

— Не подумай, что я просил ее о содействии. Но если мама
что-нибудь вдолбит себе в голову... Ты только не расстраивайся.

Все-таки Сережа красивый юноша, весь в армянку-мать.
Только волосы у него отцовы, светлые. Интересное сочетание:
черные глаза и русые волосы. Знает два языка. Два года учился
в университете имени Ломоносова на Ленинских горах. Факультет
прикладной математики и кибернетики. И надо же — бросить
такой интересный факультет!

Когда-то мы учились в одной школе. За Сережей все девочки
бегали. А мальчишки подражали ему во всем. Помню, он вздумал
носить воротник пальто поднятым, и все ребята стали поднимать
воротник. Он же всегда хотел дружить только со мной. Все ребята
удивлялись: что он нашел во мне?

Когда я училась в седьмом классе, а Сережа в десятом, не
помню уже под каким предлогом, он затащил меня к ним. И его
мама допрашивала меня, почему я не хочу дружить с ее сыном?
Чем это Сережа плох для меня?

Я сказала, что папа не любит, когда девчонки дружат непре-
менно с мальчиками... И что у меня есть подруга, которую я очень
люблю.

Твой папа несовременен,— с досадой возразила Сережина
мама.— Кто он по профессии?

— Простой рабочий,— ответила я, делая упор на «простой».
Надеялась, что, может, от меня отстанут?

Но Сережа внес коррективы:

— Ее отец наладчик. Герой Социалистического Труда. Де-
путат Моссовета. Был делегатом Двадцать второго съезда партии.

— Странно,— пробормотала Аннета Георгиевна.

Мне показали все «игрушки» Сережи: магнитофон, киноап-
парат, японский транзистор. И отпустили с миром.

— Она же совсем ребенок! — услышала я возглас Аннеты
Георгиевны, уходя.— Какая тут может быть дружба?
Я целиком и полностью была с ней согласна. Семиклассница —•
и выпускник, который летом будет сдавать в университет!

Квартира у Сережи отличная. С высокими потолками, парке-
том, лоджиями. Обстановка — настоящий выставочный зал.
Лучшая комната, угловая с лоджией, предоставлена Сереже.

В столовой был так пышно сервирован стол, что я, поеживаясь,
спросила, не ждут ли они гостей? Оказалось, это все в мою честь.
Аннета Георгиевна была одета в блестящие синие брюки и такую
же жилетку. Руки у нее еще красивые, тонкие, но зато наметился
второй подбородок. Лицо красивое, властное, с низким лбом. По-
скольку она доктор наук, значит, действительно дело не в величине
лба, а в количестве извилин. У нее, должно быть, очень много
извилин!..

Сели за стол. Я попробовала кетовой икры, вкус которой уже
забыла, и еще всякой вкусноты. Сережа был тихий-тихий и почти
ничего не ел. Арсений Петрович мне заговорщически подмигнул.

Говорили о театре, о литературных новинках, о моей работе
и планах на будущее. Аннета Георгиевна меня явно прощупыва-
ла. Выпили по бокалу шампанского — за окончание мною технику-
ма, хотя в этой семье техникум за образование отнюдь не считали.

— Тяжело тебе, наверно, было работать и учиться? — обрати-
лась ко мне Аннета Георгиевна.

— Не легко, конечно, но все уже в прошлом...

— Какими же профессиями ты располагаешь на сегодня?

— Слесарь-наладчик... Метеоролог-наблюдатель. Радист.
Повар.

— Как, и повар? — улыбнулась Аннета Георгиевна.

— Моя мачеха, изумительная кулинарка, с детства приучала
меня готовить. А потом я проходила стажировку у шеф-повара
ресторана.

— Какая странная девочка! Зачем тебе столько специаль-
ностей?

— Ну... Работая слесарем, я зарабатывала на жизнь. А осталь-
ное... Метеорологу не мешает знать морзянку. В экспедиции
может пригодиться. Так же, как и умение готовить. Вдруг заболеет
радист или повар?

— А-а. Да.

Аннета Георгиевна недовольно взглянула на мужа и сына:

— Шли бы вы к себе. А мы здесь без вас поговорили бы с
Марфенькой.

— Нет, дорогая, я догадываюсь, о чем ты собираешься с нею
говорить,— сказал Арсений Петрович,— и желаю присутствовать.
Да-с!

И он поудобнее уселся в кресле, вытянув длинные ноги...
Сережа прикорнул в уголке дивана, даже глаза закрыл, сделав
вид, что дремлет. Он тоже не собирался уходить.
Аннета Георгиевна некоторое время молча разглядывала ме-
ня. Я поняла, о чем она думала: что он в ней нашел, мой сын?
Ни красоты, ни особого ума, ни женского обаяния. И одеться
даже не умеет... Но... вся надежда на нее... на эту чужую и не
слишком симпатичную девушку.

— А дальше ты думаешь учиться? — поинтересовалась она.

— Непременно. Только заочно.

— И куда же ты хочешь поступать?

— Я хотела бы со временем стать океанологом.

Аннета Георгиевна удивленно пожала плечами:

— Почему именно океанологом?

— Мне кажется, самое большое счастье на земле — это быть
океанологом. Работать на научно-исследовательском судне в
океане... Есть такие суда: «Витязь», «Дмитрий Менделеев»,
«Дельфин»... В XXI веке океанология выйдет на первое место,
потому что спасение человечества от перенаселения, от голода —
в океане. Там будут строить плавучие города дивной красоты.

— Человечество будет обживать другие планеты,— заметил,
сразу оживившись, Сережа.

— Знаю, «и на Марсе будут яблони цвести». Но пока там
создадут атмосферу, растительность, человечество выручит океан.
Сначала мы будем обживать океан, а лишь затем Луну, Марс,
Юпитер...

— Юпитер... Надо сначала владеть гравитацией,— возразил
мне Сережа,— к тому же...

— Марфенька, я попрошу тебя выслушать меня не переби-
вая,— обратилась Аннета Георгиевна ко мне.

— Я слушаю, Аннета Георгиевна!

— Мой сын любит тебя, это известно мне давно. Он не раз
просил тебя быть его женой. Знаю, ты отказывала. Ты славная
девушка. Сережа много говорил мне о тебе. У тебя нет ни отца,
ни матери, никого, кто дал бы тебе добрый совет. Защитил бы
тебя...

«От кого, интересно?» — подумала я.

— Нелегкая ждет тебя жизнь. Это ужасное распределение...
на Камчатку. Знаю я, какие люди на Севере. На твоем пути может
встретиться всякий сброд, даже преступники. Такая юная, наив-
ная — одна во всем мире. Если ты выйдешь замуж за Сергея...
не перебивай, прошу тебя, сначала дослушай... Ты останешься
в Москве, поступишь в институт. Сережа тоже вернется в универ-
ситет... Я поставлю ему это условием. Его восстановят — у него
же были одни пятерки! Вы оба будете учиться. Мы дадим вам
лучшую комнату. Мебель берите какую хотите. Пожалуйста!
Это, конечно, для вас неважно. Оба романтики, фантазеры. Но —
учиться! Учиться в университете, в столице, живя в центре города
на всем готовом... Марфенька, девочка моя, неужели ты пред-
почтешь замужеству... Камчатку? А?
Я, кажется, покраснела — стало жарко щекам,— но не от-
вела глаз от ее испытующего взгляда.

— Сережа славный, добрый, он мой друг. Но я ведь не влюбле-
на в него! Как же можно выходить замуж без любви? Это
нехорошо.

— Начиталась! Времена Ромео и Джульетты давно миновали.
Ты, Марфенька, очень несовременна.

— Но как же... Значит, вы... Неужели вы сами... выходили
замуж без любви? — я запнулась.

Теперь, как ни странно, покраснела Аннета Георгиевна. Арсе-
ний Петрович засмеялся.

Сережина мама еще минут пятнадцать убеждала меня. Потом
умолкла. Ей надоело. Может быть, она рассердилась? Белое
ухоженное лицо ее порозовело.

Заговорил Арсений Петрович. Стал рассказывать о директоре
океанской экспериментальной станции, куда я получила назначе-
ние, Ренате Алексеевне Щегловой.

— Интересная, талантливая, глубоко порядочная женщина.
Крупный ученый. Я не раз встречался с ней и беседовал о пробле-
мах Севера, об океане.

— Крупный ученый,— фыркнула Аннета Георгиевна,— живет
в каком-то глухом поселке, заведует захудалой станцией!

— Бакланы — город,— поправила я.— Там строится порт.
Имеется большой рыбокомбинат, консервные заводы. Кирпичный
завод. Маяк. Школы. Техникумы.

— У Ренаты Алексеевны очень сложная судьба,— серьезно
продолжал Арсений Петрович.— Она коренная москвичка. На
Камчатку уехала за своим первым мужем, известным биологом
профессором Щегловым. Ее сыну тогда и года не исполнилось.
Теперь он уже кандидат наук, продолжатель дела отца и матери.
Начал он с биологии моря. Но путь, которым он шел, привел его
к океанологии. Сейчас он занимается течениями. Его работы
известны у нас и за рубежом. Большой умница! Теоретические
работы подкрепляются такими оригинальными, своеобразными
экспериментальными данными, что диву даешься. Д-да...

Так вот, после смерти профессора Щеглова заведование экспе-
риментальной станцией перешло к Ренате Алексеевне. Сначала
она не могла выехать, потому что хотела закончить научный труд
мужа. Но через несколько лет она вышла замуж вторично, за
коренного камчадала. Коряка. У них дочь таких лет, как Мар-
фенька.

— Какая хорошая женщина! — воскликнула я.— Как вы меня
обрадовали, Арсений Петрович! Неужели я буду у нее работать?
Вот повезло! Спасибо!

Аннета Георгиевна мрачно взглянула на часы, и я попроща-
лась. Сережа пошел меня провожать.

— Ты не обижайся,— буркнул Сергей,— что мы с отцом не
избавили тебя от всей этой трепотни.
— Нет, что ты... Но скажи мне... Ты вернулся бы в институт,
если б я... если б мы...

— Поженились? Конечно. Только не в свой институт. Я бы
учился вместе с тобой.

— Почему?

— Чтоб тебе помогать, глупышка.

— Неужели тебе все равно, где учиться? Не понимаю.

— Чего ж тут не понять. Вот этот океанолог Щеглов, о кото-
ром рассказывал отец... Он ученый по призванию. Наука для
него — все! Такие люди, если и получают всякие звания, то не
ради того, что это звание даст им материально, а ради лабора-
тории, ради научно-исследовательского судна, чтоб легче было
двигать вперед обожаемую ими науку. Понимаешь? А у меня
нет призвания к науке. Будь уверена, что, окончи я институт, мать
стала бы настаивать на аспирантуре. А слушай я ее, так она
заставила бы меня защищать кандидатскую, а там и докторскую.

— Разве можно стать доктором наук, если нет призвания
к науке?

•— Сколько угодно! Было бы желание. Ну, и терпение, усид-
чивость, память, честолюбие. Все это есть у моей матери. Но я —
не она.

— Ты очень способный, это еще в школе все знали.

— Просто у меня хорошая память. Но больше всего на свете
я люблю читать. Растянуться на кровати с хорошей книгой в руках
и читать. Я люблю театр, люблю музыку, но читать я люблю больше
всего на свете. Работа таксиста дает мне достаточный заработок —
потребности у меня скромные — и возможность читать в свобод-
ное от дежурств время. Интересно вот что, обрати внимание:
в школе нам внушали, что всякая работа почетна. Но когда я
предпочел стать шофером, а не инженером, то не только родители,
но и учителя ужаснулись. Почему?

— Черт знает почему! — пробормотала я сконфуженно.

— Я, Марфенька, люблю Москву. Люблю колесить по ней в
своем такси. А в свободное время я читаю. Большего наслажде-
ния для меня нет. Особенно фантастику. Ты ведь тоже любишь
читать.

— Да, люблю. Но я еще хочу повидать далекие края. Океан.
Поработать с настоящими учеными.

— Ты мне будешь писать, Марфенька?

— Буду. Обязательно. И тебе и Августине. Я обещала Авгу-
стине писать ей через день.

— А я буду заходить к ней... через день...

— Спасибо, Сережа. Ей будет не так одиноко.

На другой день, только что мы с Августиной пообедали, по-
звонил Арсений Петрович и попросил разрешения зайти к нам с
одной девушкой. Он хотел нас познакомить.
Августина бросилась готовить чай, а я наскоро прибрала
в комнате. Сами знаете, какой раскрардаш, когда собираются
уезжать.

Видимо, Козырев звонил из автомата, так как они явились
очень скоро.

...Рядом с улыбающимся Арсением Петровичем стояла креп-
кая, загорелая девушка в спортивном полотняном платье до ко-
лен и с доброжелательным любопытством смотрела на меня.
У нее были неулыбчивые, косо посаженные темные глаза, чуть
приплюснутый нос, детски припухлые губы. Прямые черные во-
лосы, зачесанные назад, свободно и густо падали на плечи.
В смугловатом лице ее даже при первом взгляде чувствовалась
какая-то загадочность. Уверенно и спокойно ступала по земле
Рената Тутава, ничего и никого не боясь, сама естественность,
безыскусственность и... сложность. В ней чувствовалась скрытая
сила, упорство, ум наравне со способностью страдать и сострадать.
Чувствовалась неповторимая индивидуальность, богатый духов-
ный мир, и, хотя впервые видела ее, почему-то я поняла, сразу
поверила безоговорочно: она талантливый человек. Сильное
впечатление произвела на меня Рената Тутава.

Молчаливое и восхищенное рассматривание явно затянулось.
Рената вдруг улыбнулась, и до чего же эта внезапная улыбка
преобразила ее лицо. Столько в нем проявилось доверчивости,
доброты и доброй усмешливости.

— Надеюсь, что вы подружитесь,— сказал Арсений Петрович,
садясь в кресло, которое ему услужливо пододвинула Августина.

— Дочка Ренаты Алексеевны Щегловой,— сообщил он с
укоризной,— чуть не месяц в Москве и вот объявилась только
теперь.

— Экзамены были у меня,— пояснила Рената,— я сдавала
в художественный институт. Даже Москву не посмотрела еще.

У нее был удивительный тембр голоса, низкий и чистый.
Необыкновенно выразительный. Если бы она сдавала в театраль-
ный, то за один голос ее должны были бы принять.

Я переспросила: куда именно она сдавала?

— На отделение живописи... Имени Сурикова. Станковая и
монументальная живопись.

— Туда ведь очень трудно попасть,— ужаснулась я.

— Принята. Узнала сегодня утром.

— Реночка привезла с собой много работ — этюды, портреты,
пейзажи,— сказал Арсений Петрович.— Педагоги в восторг
пришли.

Августина робко, как всегда при чужих, предложила выпить
чайку. И уже набросила на стол скатерть.

— С удовольствием бы, но я тороплюсь...— Арсений Петрович
взглянул на часы. Ему и вправду не хотелось от нас уходить, по
лицу было видно.

— Выпьете чашечку и пойдете. Можно на кухне, быстрее будет.
Августина даже ойкнула, укоризненно взглянув на меня. Но
Арсений Петрович охотно согласился. У них-то никогда не пили
чай на кухне, там возилась очередная домработница.

У нас на кухне уютно, светло и чисто. Зеленые, много раз
стиранные занавески качались от ветра. Мы с Августиной живо
уставили крытый пластиком стол всякой всячиной из холодиль-
ника, и все четверо уселись на разноцветные табуретки.

— Какая уютная кухонька,— заметил Арсений Петрович,
разглядывая морские пейзажи по стенам. Затем он выпил стакан
крепкого индийского чая, съел кусок пирога с вишней и, распро-
щавшись, уехал. Мы пили и ели не торопясь. Рената не стеснялась,
ела с аппетитом.

— Страшно было сдавать экзамены? — поинтересовалась я.

— Очень. Словно в море со скалы бросалась.

— А почему у вас такая странная фамилия — Тутава?
Японская?

Рената улыбнулась.

— Нет, это корякская. Я ведь по отцу корячка. И в паспорте
у меня стоит национальность — корячка. Вот мой брат Иннокен-
тий Щеглов — по маме брат — он русский. Он тоже ученый.
Очень способный. В двадцать четыре года защитил кандидатскую
степень. У него уже и докторская готова... Но по совету мамы
не торопится ее защищать. А то скажут: из молодых, да ранний.
Он написал по ней монографию. Книга скоро выйдет в издательст-
ве «Наука».

— А ваше имя... разве тоже корякское?

— Нет, конечно. Это меня отец назвал в честь мамы. Он ее
очень любит. Мама ведь тоже — Рената.

— Очень красивое имя!

— Да? А вы знаете, что оно означает в буквальном пере-
воде?

— В буквальном... н-нет.

— Вторично рожденная на свет. Это точный перевод с латин-
ского. А вас зовут Марфа? В литературе я встречала это имя, а
в жизни еще не пришлось.

Я рассказала, почему меня назвали Марфой. Как раз перед
моим рождением газеты много писали о подвиге пилота Марфы
Ефремовой. С научной целью был организован перелет на воз-
душном шаре через Каспийское море. В корзине находились
трое: профессор-метеоролог, его ассистент Лиза и пилот Мар-
фенька. Было многб ценных приборов. Авария произошла, когда
перелет был почти уже закончен, внизу показалась земля — горы
и лес. Из лопнувшего воздушного шара стремительно уходил газ...

Пилот Марфа Ефремова приказала профессору и ассистенту
прыгать. Затем, вместо того чтобы прыгать скорее самой, она
стала спасать приборы и результаты наблюдений. Упаковала в
мешок и отправила с парашютом.

Когда она наконец прыгнула, шар уже слишком снизился.
Парашют раскрылся не до конца. Марфа Ефремова разбилась.
Она осталась жива, но повредила позвоночник. Говорили, что она
никогда не будет ходить. Моя мама — молодая журналистка —
брала у нее интервью. Потом ее очерк был напечатан в «Ком-
сомольской правде».

Эта девушка произвела на маму такое сильное впечатление,
что она решила: если будет дочь, назвать ее Марфой... Папа вы-
полнил ее желание.

Рената смотрела на меня широко раскрытыми блестящими
глазами.

— Марфа Евгеньевна Ефремова? Ведь я ее хорошо знаю!
А ты ее видела хоть раз?

— Нет, никогда.

Рената даже руками всплеснула:

— Но ведь вы живете в одном городе! Как же так? Вот уж
у нас на Камчатке это невозможно. Не повидать такого инте-
ресного человека!

— В ЛАоскве живет много интересных людей,— резонно
возразила я,— есть гении, которых мне очень хотелось бы по-
видать, но... их можно увидеть в театре, лекционном зале, по
телевизору... Домой же к ним не пойдешь?.. А откуда ты знаешь
Марфу Ефремову?

— Она с мужем была на Сахалине, на Камчатке. Они гос-
тили у нас. Хочешь, я вас познакомлю?

— Еще бы не хотеть! Только мне уже уезжать... А где ты
остановилась? У Козыревых?

— Нет, конечно, разве Аннета Георгиевна располагает к
тому, чтоб у них останавливаться?

Мы обе расхохотались. Улыбнулась и Августина, немного
знавшая мать Сережи.

— Я остановилась у Кучеринер Ангелины Ефимовны. Они
с мамой школьные подруги. Но теперь я буду искать себе посто-
янное жилище. Они с мужем привыкли вдвоем... И хотя они
меня любят, все же я им мешаю. Мешаю состредоточиться —
они же научные работники. Марфенька, пойдем походим по
Москве? Я ведь плохо ее знаю.

Я обрадовалась и поспешила согласиться. Мы спустились
на лифте. Лифт у нас старенький. Тарахтит, вздрагивает. Ре-
ната вышла из него с явным облегчением. Зато двор наш, за-
росший кустарником — смородина и сирень,— со скамейками
под кленами и каштанами очень ей понравился. Когда вышли
на улицу и Рената увидела напротив магазин «Синтетика», ей
сразу захотелось посмотреть, что в нем продается. Зашли, про-
тискались к прилавку. Рената купила нарядную блузку для
матери («ты и отвезешь, блузка легкая, как пушинка»), себе
летнюю белую сумочку, и мы направились в Парк культуры
и отдыха.

Когда мы проходили мимо церкви Николы, Рената захотела
осмотреть и церковь, снаружи и внутри, и пришла в восторг.

— Построена в 1680 году,— сообщила я, беря на себя роль
экскурсовода.

Вдоволь налюбовавшись, Рената потащила меня дальше.

— А ты знаешь, Марфенька, коряки никогда не были хрис-
тианами. Когда русские проникли на Камчатку, началась на-
сильственная христианизация. Интельмены, чукчи, эвены, алеу-
ты — все народности Камчатки стали христианами, кроме ко-
ряков. А коряков нельзя было ни убедить, ни запугать.

Когда пришла Советская власть, ни с кем не было столько
хлопот, как с моими сородичами. Любое мероприятие они встре-
чали так: «Однако, надо сначала попробовать». Никаких ново-
введений, пока не покажут реальных результатов. Ничего на
веру. Организовывали, например, пробные колхозы. Убедятся,
что так лучше,— принимают. Не убедятся — что хочешь с ними
делай! У меня тетка — папина сестра — корячка. Известная
личность в Корякском округе. Я туда ездила не раз в каникулы
погостить. Мама скрепя сердце отпускала. Тетка ненавидит
моего отца, осуждает его...

— Почему?

— Долго рассказывать, да и скучно.

— А мне интересно. Мне все о Камчатке интересно.

Я бы уже могла сказать и так: «Мне интересно все, что каса-
ется тебя и твоих родных». Я уже любила эту необычную де-
вушку.

Крымский подвесной мост привел Ренату в буйный восторг.
Она долго разглядывала его во всех подробностях еще на под-
ходе к нему. («Он же висит в воздухе! Может же быть такое
чудо!»)

Вид с моста привел ее в еще большее восхищение. Мы долго
разглядывали Кропоткинскую набережную, Кремль, Большой
каменный мост, потом пошли в парк. Стемнело, и зажглись
огни, а мы все ходили и разговаривали.

Рената засыпала меня вопросами о Москве. Какие театры
мне больше нравятся, видела ли я Смоктуновского, Ефремова,
Доронину? Ходила ли прощаться с Королевым, пускали ли туда
детей? Видела ли хоть раз живого Гагарина? Была ли в Ленин-
ской библиотеке?

Рената свободно читала и говорила на английском и ко-
рякском, но родным языком считала русский.

— Видишь ли, Марфенька, мама у меня русская, папа —
коряк, но он вырос среди русских. Даже корякский язык знает
плохо. Для него родные места — это вся Чукотка, родная на-
циональность... русские. Вот тетя Ланге — та настоящая корячка.

— Ты хотела рассказать... Но прежде я задам тебе один воп-
рос, а то он весь вечер вертится у меня в голове. Скажи, ты,
случайно не знаешь доктора Петрова Михаила Михайловича?
Он тоже живет в Бакланах. Это дядя моего отца.
— Так ведь я по его поручению и пришла к тебе. Мне толь-
ко не хотелось сразу говорить об этом. Хотелось сначала узнать
тебя.

— Как по его поручению?..

Рената рассмеялась и обняла меня.

— Мир тесен, Марфенька. Доктор Михаил Михайлович
усыновил моего отца, когда ему было четыре года. Я долго
не знала, что Михаил Михайлович не родной мой дедушка.
Когда я уезжала в Москву, дедушка просил меня зайти к тебе.

Я была, что называется, ошарашена:

— Почему же ты сразу не остановилась у нас? Почему тебя
привел Арсений Петрович? Ничего не понимаю...

— А Арсения Петровича я тоже знаю с детства. Он не раз
бывал у нас на Камчатке, сегодня я позвонила Арсению Петро-
вичу, но сказала, что прийти к ним не смогу, мне надо еще
разыскать одну девушку. Он спросил какую, я назвала тебя — и
он предложил нас познакомить. Вот и все.

— Чудеса в решете! Мы знали, что дядя Миша (так его
всегда называл отец) воспитывал мальчика-коряка. Так это и
был твой отец? Удивительно!

— О, ты еще не знаешь, как папа попал к дедушке... к Ми-
хаилу Михайловичу. Он же спас ему жизнь.

— Так расскажи скорей.

— Слушай. Папе было четыре года, когда умерла его мать.
Отец его утонул за год до того на глазах всего стойбища, стои-
ло бросить конец веревки, и он был бы спасен...

— Почему же...

— Ты слушай. По корякским верованиям — ты пойми, у них
еще тогда, в начале тридцатых годов, были орудия каменного
века,— так они считали, если человек утонет, его ждет там
огромное счастье. Зачем же мешать ему стать счастливым?
Так мой дед утонул.

Остался сын Тутава. А через год опасно заболела его мать.
Умирая, она решила, что мальчику лучше будет с отцом и ма-
терью там — на том свете, чем на этом сиротою. И попросила
сжечь сынишку вместе с ней. У коряков был такой обычай.

— Сжечь... с ней? Какой ужас!

— Папе было тогда лишь четыре года, но он все отлично
помнит. Только не любит рассказывать об этом.

Я была потрясена.

— Его бы, конечно, сожгли, не вмешайся молодой врач
Михаил Михайлович Петров. Да, твой дедушка (и мой дедуш-
ка!). Так вот, он схватил мальчика и заявил, что не даст его
сжечь. Он залез с Тутавой на скалу, где только с одной стороны
можно подойти. У него была с собой винтовка, но ни еды, ни
питья... Надо сказать, что доктора Петрова коряки очень люби-
ли. Он многих спас от смерти, от тяжких болезней. Помогал
всем, чем мог, не только как врач. Его называли: высокий мель-
гитанин. Он знал, что коряки не сделают ему ничего плохого,
как и они знали, что он не будет в них стрелять. Но они могли
хитростью или силой отнять ребенка, чтоб исполнить волю
умершей.

Коряки стояли под скалой и убеждали высокого мельгита-
нина отдать мальчика.

— Разве можно сжигать живых людей! — корил их со ска-
лы доктор.

Они охотно соглашались.

— Однако, людей нельзя жечь живыми, твоя правда, мель-
гитанин. Но если мать хочет взять сына с собой, как ей можно
помешать, сам подумай?

Высокий мельгитанин согласился подумать и просил, пока
он «думает», не трогать мальчика, пусть он побудет с ним. Ему
дали подумать до завтра и даже принесли еды и чая. Ночью
доктор Петров бежал вместе с маленьким Тутавой. Он пошел
путем, который внушал всем непреодолимый страх,— легенды
были с ним связаны.

Видно, в стойбище решили, что они оба там погибнут, и не
пытались преследовать. А может, не в состоянии были еще убеж-
дать... Надо сказать, что коряки не терпят многословия, оно
их утомляет и раздражает.

Путь этот через непроходимые горы был так тяжел и долог,
что о нем можно было бы написать целую повесть.

— С ребенком... как же он?

— Думаю, что если бы это был русский, да еще городской
ребенок, они бы погибли. Но это был корякский мальчик, вырос-
ший среди суровой неуступчивой природы, и он знал, что ему
грозит там позади, в родном стойбище.

Воды было сколько угодно. Молодой доктор охотился. И они
дошли. Измученные, оборванные, но дошли. До населенного
пункта, где был исполком, райком, милиция, райздрав. Им по-
могли. Назад Петров уже не вернулся. Он взял назначение в
другое место. С мальчиком он не расстался. Воспитал его сам.
В Бакланах они живут с самого возникновения рыбацкого по-
селка. Дедушка несколько раз собирался вернуться в Москву,
где он родился и вырос, но в последний момент сдавал билет.
Привык к Камчатке. Полюбил ее. Север привораживает. Бе-
регись, Марфенька!

— А как же ты... смогла же уехать?

— Искусство завораживает еще сильнее. Я родилась худож-
ницей. К тому же... Кто знает... быть может, именно мне суж-
дено увековечить свой народ и свою родину на полотне... Где
бы я ни была, я буду всю жизнь возвращаться на Камчатку.

— А я в Москву. Я хочу видеть океан, вулканы, северные
сияния, птичьи базары, корабли, но... разве можно что-нибудь
любить сильнее, чем Москву?

— Я понимаю,— сказала Рената и крепко сжала мне руки.
Мы с ней то ходили по аллеям парка, то садились на скамьи
и говорили, говорили...

Я рассказала о своем отце и маме, об их работе, и о том,
что мое рождение стоило жизни маме.

— ...Моя мама была способная журналистка. Я постоянно
думаю, как мне жить, чтобы искупить свою, пусть невольную,
вину? Как заменить ушедшую из-за меня? Ведь Александра
Петрова была бы куда полезнее обществу, чем я.

— Это еще не известно,-— возразила Рената.

— У меня же нет никаких талантов. И я всегда думала о
том, как мне суметь заменить ее хоть отчасти. Готовилась к
этому...

— С каких лет?

— Примерно с двенадцати.

— Ух ты! А я в двенадцать лет в куклы играла и с санками
бегала. Правда, рисовала еще. Мои рисунки получили первую
премию на всекамчатской выставке детских рисунков в Петро-
павловске. Озоровала я тогда отчаянно. Марфенька, а почему
ты не пошла на факультет журналистики, как твоя мама?

— Не знаю. Я очень рада, что получила назначение на на-
учно-исследовательскую станцию. Рада, что буду работать ме-
теорологом-наблюдателем. Рената, идем к нам ночевать!

— Ангелина Ефимовна будет беспокоиться.

— А ты ей позвони.

Во втором часу ночи мы пришли к нам домой. Августина
не спала, все подогревала чай и пироги с мясом.

Она обрадовалась, что Рената у нас ночует. Рената ей очень
понравилась. Как ни одна из моих подруг.

Мы проговорили втроем до утра и встали в одиннадцать.
На следующий день я должна была ехать.

Рената кляла себя, что не пришла раньше. Она и надоумила
меня сдать железнодорожный билет и заказать новый, на три
недели позже, что я и сделала.

Рената на это время переселилась к нам.

Она все присматривалась к Августине. Очень та ее заинте-
ресовала, но Рената не понимала ее. Ей сразу захотелось на-
писать портрет Августины, но сначала хотелось понять этого
человека.

Августина была бы красива, если б не испуганное, почти
глупое выражение глаз. В этом нервном тонком лице навсегда
застыла мольба: не надо меня обижать. Говорит неуверенно,
полувопросительные интонации. И во всем облике ожидание
удара, который придет неизвестно откуда и за что. Трепещет,
как осиновый лист. И вместе с тем в ней разлита гармония,
ясность. Выпуклые голубые глаза смотрят кротко и застенчи-
во — наивна, трогательна и беззащитна. Слабость и душевная
незащищенность одновременно с духовной неуступчивостью.

— Кто ее так запугал? — спрашивала меня Рената.
С каким напряженным лицом выходит Августина из дома,
как облегченно вздыхает, «благополучно» вернувшись домой!

У нее было крайне тяжелое детство. Алкоголик отец, изму-
ченная, озлобленная мать, вымещающая горе на детях, хули-
ганы братья. Августина рано вышла замуж, чтоб уйти из семьи,
но муж ее оказался законченным мерзавцем.

— В сущности, Августина — твоя мать! — заметила Рената.

— Конечно! Меня все время терзает, что я оставляю ее одну.

— Я буду за ней присматривать.

— Ох, вот спасибо!

Мы обнялись. Мне сразу стало легче. Я чуть не предложила
Ренате поселиться в моей комнате, но вовремя удержалась:
следовало сначала спросить Августину.

Но Августина сама додумалась до того же:

— Пусть Реночка живет в твоей комнате, пока ты будешь
далеко. Я присмотрю за ней, все же молоденькая девушка, одна
в Москве... Ох, кто-то за тобой присмотрит!

— Я взрослая, милая Августина.

— Все вы взрослые... а совсем еще дети.

Рената обрадовалась, но согласилась лишь с условием, что
будет платить Августине за комнату по «московской таксе».

— Ведь я все равно бы платила квартирной хозяйке, а Ав-
густине деньги пригодятся.

— Но я буду ей присылать.

— Ну и что ж, присылай. И еще я буду платить. Мои роди-
тели хорошо зарабатывают. Они так и наказывали мне: сни-
мешь комнату у хорошей женщины. Мама часто бывает в Моск-
ве. Ей Августина тоже понравится.

— И твоя мама может у нас останавливаться, в гостиницу
не нужно идти.

Мы все трое были очень довольны, особенно Августина,
видно, она боялась остаться одна. Ренате она сразу и навсегда
поверила.

Эти три недели промчались, как большой праздник. Ночью
мы болтали с Ренатой до трех-четырех часов. Рената явно уро-
дилась не в коряков, которые не терпят многословия.

Утром, отоспавшись, выпив кофе и съев завтрак, приготов-
ленный Августиной, мы бродили по Москве.

Никогда не знала, какое это счастье — показывать родной
город любимому другу. Мы исколесили и исходили пешком всю
Москву.

К моему удивлению и некоторой обиде, Рената наотрез от-
казалась идти со мной в картинные галереи и на выставки ху-
дожников.

— Я должна их осмотреть исподволь и одна...

— Но почему не со мной?

— Не знаю, не сердись. Должна быть наедине с картиной
художника.
— Но там полно народа!

— Незнакомые. Все равно что их нет. В толпе человек —
один.

Рената показала нам фотографии своих родных. (А карти-
ны ее посмотреть не удалось. Их задержала у себя вулканолог
Кучеринер — хотела показать кому-то.) Прежде всего фото-
графию моего дяди. Точнее, дедушки, но я привыкла думать
о нем как о дяде. У нас была его фотография, где он еще моло-
дой врач, только окончивший институт: веселый, симпатичный
спортсмен, с благодушной улыбкой взирающий на мир, который
ему, в общем-то, нравится. Комсомолец двадцатых годов! Я
вытащила эту старую фотографию для сравнения. Со второй
фотографии смотрел на нас худощавый старик — грустные гла-
за, много видевшие; морщинистый лоб, много думавший; горь-
ко сжатый рот человека, умевшего сочувствовать людям; за-
острившийся нос — тень надвигавшейся старости. Лишь гус-
тые волосы пощадило время, чуть посеребрив их, да зубы, по
словам Реночки, сохранились свои.

— Сколько лежит между этими двумя непохожими друг на
друга людьми?

— Всего лишь полвека — и два разных лица! —- горестно
воскликнула я.

Рената задумчиво взглянула на меня, ей взгрустнулось. Мо-
жет, подумала, что когда-нибудь и ее не узнают. Она вздохнула
и ответила на мой вопрос:

— Целая жизнь, которой можно позавидовать, столько в ней
доброты, честности, человеколюбия. Высокого мельгитанина
знают по всей Камчатке. Врач — он никогда не был только
врачом,— краевед, этнограф, изучающий нрав, быт, обычаи
народностей Камчатки, чтоб им помочь. И сколько он помогал
людям за свою долгую жизнь! Все надеются, что он проживет
еще долго-долго. Он нужен людям.

Потом Рената показала фотографии родителей. Отец не
очень походил на коряка, скорее на русского. Может, потому,
что был одет в хорошо сшитый костюм, с белой сорочкой и гал-
стуком. На другой фотографии он был на лыжах, в свитере
и вязаной шапке. Улыбался открыто и радостно.

Мать Ренаты была хороша. Умное, обаятельное, доброе
лицо. На другой фотографии она была с внуком Юрой, пре-
лестным мальчуганом лет шести с выразительным нервным
лицом.

— Наверно, любит бабушку,— заметила я, разглядывая
снимок.

— Очень любит. Он и всех нас любит. И вечно боится нас
потерять...

В ее словах послышалось что-то тревожное, но меня от-
влекла следующая фотография.

— О, кто это?! — неожиданно для себя воскликнула я.
Августина и Рената с любопытством взглянули на меня.

Вам приходилось рассматривать фотографии артистов или
писателей, ученых? Рассмотришь с интересом одно лицо, дру-
гое, третье, иногда и всю подборку, но душа твоя не задета.
И вдруг наткнешься на лицо, которое чем-то так захватит те-
бя, что отложишь снимок, чтоб еще и еще посмотреть на него.

Как у Достоевского, когда князь Мышкин в вагоне поезда
впервые увидел изображение Настасьи Филипповны. Вот так
же поразила меня фотография старшего брата Ренаты Инно-
кентия Щеглова. (Он был сыном Ренаты Алексеевны от первого
брака.) Оба нисколько не похожи на родную мать, но порази-
тельно схожи между собою. Черты лица совсем разные, осо-
бенно глаза — темные, косо посаженные у Ренаты и светлые
(синие, как узнала потом) у Иннокентия. У сестры черные пря-
мые волосы, у брата — русые, чуть вьющиеся, довольно длин-
ные. И лицо у него было узкое, у Ренаты — широкое. Разные,
а до чего же похожие! Щемяще похожие, но чем?

И вдруг я поняла, что у них общее. Это непередаваемое
выражение ранимости, что таилось возле губ и носа, эта слиш-
ком очевидная способность страдать и сострадать.

Сердце мое сжалось, словно его стиснули рукой, и вдруг —
о позор, о глупость — глаза мои наполнились слезами.

Рената вопросительно смотрела на меня.

— Почему-то мне до слез стало жалко твоего брата. Глупо,
да? — призналась я честно.

Рената, нахмурившись, смотрела на меня.

— Как странно... Ведь я ничего не расказывала тебе о нем...
А почему жалко?

— Не знаю. Но мне кажется... Я теперь понимаю, какое
это есть материнское чувство?

— Иннокентий старше тебя на целых восемь лет. Ты хочешь
сказать, что при виде этого снимка в тебе проснулись мате-
ринские чувства?

- Да.

Рената глянула на Августину, та на нее, и обе принялись
хохотать. Я присоединилась к ним.

Но Рената вдруг сделалась серьезной, даже грустной.

— Он несчастлив, мой брат. Жена Иннокентия — черствая,
бессердечная женщина. Низкая. Дурная. Сколько в ней зло-
бы! Такой, знаешь, наглый тон, громкий, резкий голос. Она
работает бухгалтером в порту. Нас, всех его родных, она не-
навидит лишь за то, что он нас любит. Она даже сына своего
не любит — ревнует к нему мужа.

— Разве можно не любить своего ребенка? — недоверчиво
спросила Августина.

— Это трудно понять нормальным людям. Она ревнует мужа
к сыну. Она хочет, чтоб муж любил только ее. В детстве ее
необузданно баловали. Единственная дочка. Центр Вселенной.
В день свадьбы она сказала маме... свекрови своей: «Я знаю,
что Иннокентий очень вас любит. Но больше этого не будет.
Я не позволю».

— Господи, какая глупая! — не выдержала Августина.

— Да, не умна. Мама ей сказала мягко: «Бедная девоч-
ка. Не советую это говорить моему сыну. Я ему не передам».

С первых дней их совместной жизни Лариса только и де-
лала, что пыталась поссорить мужа с его родными. Когда родился
Юрка, Лариса училась в Петропавловске в морском рыбопро-
мышленном техникуме. Юрку она оставила нам. Мы все его
сообща и вынянчили... нашего Юрку.

— А где учился брат?

— В университете во Владивостоке, на биологическом фа-
культете. Но поскольку его интересовала биология моря и он
знал, что без знания океанологии ему не обойтись, Иннокен-
тий одновременно закончил и отделение океанологии. Его дис-
сертация на стыке этих двух наук.

— И работал под руководством матери?

— Да. На экспериментальной станции. Кент стал работать
примерно с седьмого класса. Готов был не только всякие про-
бирки, мензурки, колбы, но и пол мыть, лишь бы его допу-
скали в лабораторию. С девятого класса он уже был непло-
хим лаборантом. Теперь нашей станции дают специальное суд-
но — сегодня от мамы письмо получила,— Иннокентий назначен
начальником экспедиции. Будут уходить далеко в океан... Ла-
риса этим недовольна и со злости запретила Юрке ходить к
нам. Иннокентий, разумеется, это приказание отменил... Плохо
у них, очень плохо, Марфенька!

— Зачем же он на ней женился, твой брат? Разве он не
видел...

— Конечно же, не видел! Когда они поженились, им было
по девятнадцати лет. Первое увлечение он принял за любовь.
А теперь, кроме неприязни, ничего к Ларисе не испытывает.
Лариса знает это. Знает, что он не берет развода только из-за
Юрки... И... вымещает свою злобу на мальчике. Эх, Юрик, бед-
няжка!

Рената расстроенно умолкла.

Три недели миновали быстро.

Перед отъездом Рената повела меня в гости к подруге ма-
тери Ангелине Ефимовне Кучеринер, профессору-вулканологу.
Был день ее рождения, в доме собирались друзья, и должна
была прийти Марфа Евгеньевна Ефремова, в честь которой
мне дали имя. Рената хотела нас познакомить. Обо мне она
уже рассказала, и я была приглашена.

Никогда не забуду этот вечер, этих людей!

Какие милые и славные хозяева! Ангелина Ефимовна — сму-
глая, худая, несколько резкая женщина, похожая в своем цве-
тастом темно-вишневом платье на старую цыганку. Ее муж —
высокий, молчаливый человек с кротким и счастливым выраже-
нием голубых, выцветших глаз. Чувствовалось, что они глубо-
ко любят друг друга и как нельзя лучше уживаются, при всем
различии их натур.

Они приветливо встретили нас с Реной, перезнакомили с
друзьями. В комнате было много народу.

Когда мы вошли, все были увлечены каким-то спором. Го-
ворил молодой еще профессор Филипп Михайлович Мальшет,
океанолог. Высокий, властный, он что-то уверенно доказывал
собеседнику. У него были яркие зеленые глаза, резко подчерк-
нутые черными ресницами.

По-моему, Мальшет был из тех, кто легко наживает себе
врагов: непосредственный и прямой. Но здесь у него не было
врагов, только друзья, которые слушали его затаив дыхание.

Мальшет спорил с другим океанологом, еще более молодым
человеком Александром Дружниковым — все называли его Сан-
ди. Этот Санди держался спокойно и доброжелательно. Такой
веселый и простой. В нем был заложен такой заряд радости,
что, наверное, ему хватит противопоставить эту свою радость
всем жизненным бедам и напастям. С ним пришла его сле-
пая жена Ата. Она была прекрасна, но ее огромные, цвета
морской воды глаза ничего не выражали и, казалось, не имели
никакого отношения к ее тонкому, страстному лицу с горько
сжатым ртом. Это лицо меня удивило своей противоречивостью:
трагическая отрешенность соседствовала в нем с веселым лу-
кавством. Не знаю, любила ли Ата своего мужа, но он богот-
ворил ее — это бросалось в глаза.

О чем тогда говорил Мальшет? Они спорили о каком-то
течении в Великом, или Тихом, океане, видимо еще не откры-
том, так как Санди усомнился, есть ли это течение.

Мальшет уверял, что оно должно существовать! Может
быть, он открыл его на кончике пера, как астрономы откры-
вают новую планету?

— Пора бы и за стол,— напомнил жене Фома Сергеевич,
но Ангелина Ефимовна только отмахнулась:

— Рано. Еще не пришли Ефремовы!

Однако они оказались легки на помине, и в ту же минуту
в комнату вошла Марфа Ефремова со своим мужем. Та са-
мая Марфа, о подвиге которой говорила когда-то вся страна.

Я смотрела на нее во все глаза.

Вот она стоит передо мной, еще не видя меня, оживлен-
ная, улыбающаяся, и пожимает руки друзьям. Красивая, энер-
гичная, собранная женщина. Серебристое платье без рукавов
ладно облегает ее статную, стройную фигуру. Как прямо она
держится... и вдруг я поняла почему: под тонким платьем на
ней был ортопедический корсет. Бедняжка!.. Только к ней не
очень-то подходит это жалостливое слово: умная, решительная,
знающая себе цену, директор научно-исследовательского инсти-
тута.

Ренату она поцеловала, а когда ей сказали: «Вот та са-
мая Марфенька», то и меня.

— Теперь скорее за стол,— сказал хозяин Фома Сергеевич.
Кажется, он опасался, что их гости оголодали. Но когда мы
перешли в соседнюю комнату, где был заранее сервирован стол,
все ахнули: стены были увешаны картинами Ренаты. Милая
Ангелина Ефимовна устроила для друзей выставку юной художни-
цы Тутавы. Первую в жизни Ренаты выставку.

Я была так поражена картинами Ренаты, что на какое-то
время забыла, где нахожусь. Словно раздвинулись стены ком-
наты и я оказалась перед суровой и манящей морской далью,
под ярким, невиданного цвета небом.

Может быть, специалисты и нашли бы какие-то недочеты
в этих полотнах, но я знаю только одно: чем я дольше смот-
рела на них, тем сильнее проникалась самим духом Севера,
Предокеанья и Времени.

Я хочу, чтоб меня поняли. Передо мной висели на стене
этюды, эскизы, фрагменты к еще не написанной или не за-
вершенной картине, всякие наброски с натуры, акварель, масло,
зарисовки карандашом, но то, что на них было изображено,
не могло быть вчера или позавчера, даже не сегодня, толь-
ко Завтра.

Она писала улицы Баклан, где жила, рыбачьи шхуны, что
видела у причалов, корабли на рейде, озаренные солнцем; за-
росли цветущих кустарников на фоне далекого вулкана, алый
вертолет над спокойными оленями с причудливыми и тяжелы-
ми рогами, зимнее утро в рыбачьем порту (каждый канат опу-
шен инеем), современный поселок коряков с красными, зеле-
ными, синими крышами. Коряков не в кухлянке, как мы при-
выкли их представлять, а в морской или лётной форме или
в полосатом пуловере, задумавшихся у стеллажа с книгами...
Птичий базар на утесах, взметнувшиеся в небо краны в пестром
и шумном порту, веселые работницы за разделкой рыбы. Но
ни у кого ни разу не видела я такого радостного, такого зо-
вущего, прямо-таки ослепительного Завтра. Эти рисунки были
совершенно не похожи на все, что мне до сих пор удавалось
видеть, столько в них было ошеломляющего своеобразия...

И вдруг я увидела акварельный портрет ее брата Инно-
кентия.

Все то, что я почувствовала в фотографии,— намек, тень
чего-то скрытого, Рената вынесла как главное, не уделив деталям
портрета никакого внимания. Словно это был эскиз его души.
Не красота лица, пусть так своеобразен овал, так прекрасен
большой чистый лоб, прямой нос, плотно сжатые губы, но кра-
сота человеческого духа, то, что виделось во взгляде серьез-
ных вдумчивых глаз,— напряжение мысли, раздумья, внутренняя
жизнь и характер, полный противоречий.

Но, говоря честно, об этом я подумала потом, а в тот
момент я была во власти того, кто изображен на портрете.
Стояла потрясенная и не могла оторвать глаз от этого муж-
ского лица.

Рената мягко тронула меня за плечо.

— Не смотри на него так,— прошептала она встревожен-
но,— идем к столу.

Все уже садились за стол, обмениваясь восторженными реп-
ликами по поводу творчества Ренаты Тутавы.

За столом я очутилась между Мальшетом и Ефремовым.
Марфа Евгеньевна сидела напротив, рядом с хозяйкой. Рена-
та — в конце длинного стола.

Гости изрядно проголодались. Они весело накинулись на за-
куски и жареную индейку, с шумом наливали разные вина.

Все были в хорошем настроении. Провозглашали веселые
тосты за именинницу, за успех Ренаты.

Смех, возгласы, речи, звон бокалов, стук ножей и вилок —
вокруг от души радовались друг другу хорошие люди, и мне тоже
было очень хорошо.

— Кто же вы, названная моим именем? — вдруг обратилась
ко мне Марфа Ефремова.

— Я еще никто! — пошутила я.— Ничего не успела совер-
шить...

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать с половиной.

— Можно, я скажу? — вмешалась Рената, подняв руку, как в
школе.— Марфенька с пятнадцати лет — глава семьи. Работала
слесарем и училась...

В общем, Рената все отбарабанила за меня, но мою знамени-
тую тезку это не удовлетворило.

— Это хорошо, что вы так серьезно готовитесь к жизни... Хо-
тя это порой кончается препирательством с жизнью,— непонят-
но сказала Марфа Евгеньевна.— А что для вас есть главное в жиз-
ни?

Что есть главное? Многое для меня было важным, но что самое
главное? Марфа Евгеньевна молча смотрела на меня. Молчание
грозило затянуться.

— Говори, Марфенька,— шепнула мне через стол Рената.

Почему-то ее об этом не спрашивали. Художница. А я — сле-
сарь, окончившая заочно техникум. Им интересно, что является
для рабочей девушки главным.

— Я слишком мало жила,— начала я тихо,— но кое-что я уже
знаю твердо: я никогда не соглашусь принять ничтожество челове-
ка и примириться с этим... Я работала на огромном заводе, где все
знали и помнили моего отца. Ко мне очень хорошо относились, да-
же плохие люди. Как это ни странно, я не понимаю, почему, но пло-
хие люди относились ко мне даже лучше, чем хорошие. Но это я к
слову. Техника меня оставила равнодушной, и я пошла учиться в
гидрометеорологический техникум. Мне нужно было поскорее по-
лучить профессию, а уж институт — потом. Еще надо разобраться,
в какой именно институт!.. По-моему, самое большое счастье на
земле — это посвятить себя науке. Естественным наукам: биоло-
гии, океанологии, метеорологии. Сколько всяких «логий» и какие-
то счастливцы ими занимаются! Но они, многие из них, совсем даже
не помнят, если не сталкиваются в лоб, что есть на свете, напри-
мер, воры, бандиты, пьяницы, всякие опустившиеся женщины. А
если они есть, может, это эгоизм с моей стороны — стремиться к
чистой науке? Выходит, пусть кто-то другой вытаскивает тех тону-
щих и заблудившихся? Может, я обязана стать юристом? Но так
не хочется идти на юридический... Тогда наука будет для меня
словно корабль с алыми парусами, который никогда так и не при-
дет...

— Какая странная девочка! Эт-то удивительно! — пробормо-
тала Ангелина Ефимовна.

— Черт побери, зачем вы должны идти на юридический, если
вас влечет наука! — возмутился Мальшет.— Не забывайте, что на
юридический идут тоже по призванию. Вот они и будут занимать-
ся подонками. Что вы на меня так посмотрели? Не так сказал?
Ну, помогать им стать настоящими людьми.

— Не у всех это получится,— чуть слышно возразила я.
— А у вас бы получилось?

- Да.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. У нас на заводе работали несколько рецидивистов...
И когда они... когда их стало затягивать снова, меня просили пого-
ворить...

— И что же?

— Они начали хорошо работать. Некоторые бросили пить,
сквернословить. Вышли на хорошую дорогу... Один сказал: «Это я
только ради тебя, Марфа. Знай».

— Любопытно. А никто из этой братии не пытался ухаживать
за вами? — очень серьезно спросил Мальшет.

— Нет. Не было такого случая. Им и в голову не приходило...
Мне кажется... если бы я хоть раз упала в их мнении, то уже никог-
да не смогла бы влиять добро. Но я заболталась, не всем это ин-
тересно...

Гости запротестовали.

— Видите, как вас слушают! — сказала Ангелина Ефимов-
на.— Продолжайте, продолжайте...

— Марфа Евгеньевна, вы спросили, что для меня главное в
жизни. В наше время главным, по-моему, является нравственность.
Нам, молодежи, так часто не хватает и внутренней культуры, и ду-
ховности. Просто настоящей доброты, которая способна уберечь
от пошлости, от зла. И еще я скажу, раз вам не надоело меня слу-
шать: мир — это не фон, на котором мы живем. Каждое поколение
приходит в мир, чтобы сделать его лучше. И каждый человек в от-
дельности — сам — отвечает за то, чтоб не ошибиться и не сделать
еще хуже. Надо думать самому... Помню, кто-то так хорошо ска-
зал о Назыме Хикмете: «Он убирал камни с дороги человечества».

— Ав чем вы видите счастье для себя лично? — спросил Яков
Ефремов; он с большой заинтересованностью следил, как меня «с
пристрастием» допрашивали его друзья.

— Наверно, как и все вы: любимая работа, добрая семья, где
все любят друг друга. И чтоб твои близкие были живы, здоровы и
счастливы своим счастьем.

— Вам уже пришлось пережить искушение поступить бесприн-
ципно? — задала вопрос Ата. Ее слепые глаза отражали свет
люстры.

— Такого рода искушений у меня еще не было,— отрезала я.

Санди встрепенулся:

— Да что вы пристали к девчонке? Оставьте ее в покое.

— Последний вопрос разрешите,— возопил молодой человек
в очках,— как вы насчет шейка?.. Исполняете?

На этом от меня отстали. Я чувствовала себя как после экзаме-
на, когда вытянула на тройку.

Пришел Арсений Петрович с букетом роз и какой-то букинисти-
ческой редкостью, которая привела Ангелину Ефимовну в такой
восторг, что она чмокнула его в щеку. Козырев поздравил ее, из-
винился за жену, у которой болела голова (Аннета Георгиев-
на терпеть не могла профессора Кучеринер), его усадили за
стол и налили ему рюмку водки. Пока я пришла в себя после
этого допроса, все уже оживленно спорили насчет течения в
океане. Далось им это неведомое течение!

А я снова и снова принималась разглядывать Марфу Ефремову,
но теперь мой взгляд привлекло ожерелье на ее шее.

До сих пор я была равнодушна ко всяким побрякушкам и не
носила украшений. Но это была не побрякушка, это было произве-
дение искусства. Семь крупных бусин на серебряной цепочке,
расположенных достаточно далеко друг от друга, чтоб мож-
но было разглядеть своеобразную красоту каждой в отдельности.

Меня поразила чистота и прозрачность камня, из которого были
выточены бусы. Эти камни отличались от тех, что мне привелось
видеть, как живой цветок отличается от искусственного. Они излу-
чали блеск, переливались — то жемчужно-серые, то серо-голубые,
то зеленоватые, как морская вода, то лиловатые, как небо ранним
утром!

— Вам нравится мое ожерелье? — улыбнулась мне Марфа Ев-
геньевна.

— Очень. Из чего эти бусы? Они прямо завораживают.

— Действительно, красивое ожерелье! — заметила Ангелина
Ефимовна.— Можно его посмотреть?

Марфа Евгеньевна с улыбкой сняла ожерелье и протянула
его Кучеринер; та после восторженных возгласов еще кому-то,
пока оно не попало Мальшету, а он передал мне. Вблизи оно
оказалось еще прекраснее.

— Опалы,— пояснила Марфа Евгеньевна.— Я его купила в
маленькой ювелирной лавке на острове Мадагаскар. Мы зашли
туда вместе с Мальшетом. Помните, Филипп Михайлович, я еще
призаняла у вас денег? Это не из дорогих, но все же на-
стоящий опал. Я представила себе, как он медленно рос и
формировался где-то в глубине гор, омываемый холодными во-
дами подземного источника, как он набирал красоту, и мне
сразу захотелось иметь это ожерелье. И все же... лучше бы
я его не покупала.

— Почему? — спросила Рената. Она тоже с восторгом рас-
сматривала ожерелье.

— Оно всегда будет звать меня куда-то, будоражить, на-
поминать о том, что планета Земля велика и прекрасна,
а я... всего лишь инвалид в протезном корсете, и врачи не
отпускают меня далеко от дома... Штормы и тайфуны мне про-
тивопоказаны...

Ее муж слушал с таким напряжением, что на носу у него
выступили капельки пота, выгоревшая прядь волос упала на
глаза, он нетерпеливо откинул ее рукой.

— Так подари эти бусы, Марфенька, как эстафету тому,
кто еще молод и здоров, и, может быть, с этим мадагаскар-
ским ожерельем уйдет от тебя тревога, и ты перестанешь рвать-
ся вдаль.

После ужина все разбрелись по комнатам. Муж Ангелины
Ефимовны стал убирать со стола, я ему помогала. За нами
вышел на кухню Яков Николаевич, принес груду тарелок с
остатками еды. Я принялась мыть посуду, а мужчины уселись
на разноцветные табуретки и закурили. Заговорили о Камчат-
ке, где оба бывали не раз.

Я с интересом прислушивалась к разговору. И неожиданно
для себя рассказала про афишу, которую мы видели с Сере-
жей на улице. Яков Николаевич очень заинтересовался.

— Какая умная шутка! — произнес он задумчиво.— Диспут
о молодом человеке конца двадцатого века. А надо бы такой
устроить... Афишу, конечно, придумал Сережа Козырев.

— Сережа! — ахнула я.

— Кому же больше? Он и повел вас специально мимо.

— Но зачем?

— Мало ли зачем! А действительно, каков будет молодой
человек конца столетия? Это те, кто ходит сейчас в начальную
школу. Что-то они возьмут от нашего поколения, что-то при-
внесут свое... Они с первого класса проходят алгебру. Школа,
институт дают все больше знаний. Я надеюсь, что они не будут
слишком техничны. Как, по-вашему?
— Разве можно знать, какие будут они? Человек не робот,
его не запрограммируешь.

— Вы — умница.

Мы вернулись в комнату. Там все хохотали. Филипп Маль-
шет рассказывал с большим юмором о своих странствиях по
земному шару. Он океанолог и объехал весь свет.

Разошлись поздно. Нас с Ренатой подвезли на такси Ефре-
мовы. Когда мы прощались, Марфа Ефремова протянула мне
ожерелье.

— Примите его от меня как эстафету. Пусть у вас сбу-
дется, что не сбылось у меня. Носите всегда. Не потеряйте.

Я растерялась:

— Но это слишком ценный подарок, как я могу его при-
нять?

— Ценный, да. Но не в денежном смысле. Должна же я
вам дать что-то на память.

— Я и так вас не забуду!

— Пожалуйста, возьмите, Марфенька! — Голос ее дрогнул.
— Ведь это эстафета,— поддержал жену Яков Николаевич.
— Бери! — шепнула Рената.

Пожилой добродушный шофер, улыбаясь, смотрел на нас —
не торопил. Я больше не возражала, и Марфа Ефремова сама
застегнула ожерелье на моей шее.

— Можно, я вас поцелую? — спросила я.

Мы поцеловались.

— Пиши нам иногда,— шепнула она мне. Я обещала.

Колеса себе постукивали, за окном кружилась тайга, мель-
кали столбы, полустанки. Мы пили чай, разговаривали — мои
попутчики и я. Вагон был купейный, жесткий. В одном купе
со мной ехали симпатичная супружеская пара, пенсионеры, от
самой Москвы до Владивостока и научный работник из ново-
сибирского академгородка. В соседних двух купе студенты из
Хабаровского политехнического, а в следующем купе — кто воз-
вращался из отпуска, кто из командировки — все сибиряки. Я одна
была москвичка. Мы все быстро перезнакомились, каждый рас-
сказал о себе, даже взгляды друг друга успели узнать.

Мы болтали, смеялись, вполголоса пели, и хотя у меня на душе
кошки скребли (было жаль Августину, Ренату, друзей, Моск-
ву), но я старалась никому не портить настроения и не по-
казывать своей грусти. В общем-то, было славно. Как вдруг
появился Мефистофель в образе высокого, жилистого и мрачного
парня в парусиновых штанах и тельняшке. Харитон Чугунов,
боцман с краболовного судна. Он мне не понравился с пер-
вого взгляда. Я была крайне удивлена, когда одна из студен-
ток шепнула мне: «Какой красивый парень!» Вот уж поистине
бывают странные вкусы. Может, он и был красив когда-то,
394
но теперь это был диковатый, взъерошенный, озлобленный че-
ловек.

В нем чувствовалась какая-то гнетущая сила. Тяжелый, не-
добрый взгляд серовато-черных глаз, густые черные брови, кудря-
вые темно-русые волосы, смуглая, как у индусов, кожа. Был
он непонятен и непрост и, без сомнения, мог быть страшен.

Поезд мчался сквозь тайгу и горы, вагоны раскачивались,
содрогаясь на стыках рельсов, а рядом со мной, ни на метр
не отступая, неслась наша квартирка на Комсомольском прос-
пекте, где одинокая Августина ходила из угла в угол.

Жестоко поступила я, оставив ее одну, но я должна была
увидеть океан, иначе жизнь моя была бы убогой и ограничен-
ной. Ведь когда и путешествовать, если не в юности. Отец пропу-
стил свой час, и неудовлетворенность сжигала его, как жажда,
всю его жизнь.

Кроме того, Августина была еще молода, оставшись без
меня, может, скорее найдет она тропу к людям. А на Камчатке
жил единственный мой родственник, очень-очень старый. Родной
дядя отца. Я должна повидать его, пока он не уйдет навсегда.

Разумом я понимала, что правильно делаю, отправляясь на
Камчатку, но сердце у меня болело и ныло, и тем сильнее,
чем меня дальше уносило от моей родной Москвы.

А в вагоне что-то было уже не так.

Харитон принес заигранную, засаленную колоду и вместе со
студентами засел за карты. У них не хватало одного парт-
нера, и они настойчиво приглашали меня. Я спокойно объяс-
нила, что терпеть не могу карт. Еще более я не терпела кар-
тежников! И надо же, этот неприятный парень оказался из
Баклан, куда я ехала работать! Кончились разговоры, смех,
они играли все дни и вечера напролет.

Когда научный работник сошел в Новосибирске. Харитон,
к великому неудовольствию нашего купе, перебрался на его
полку.

Славные старички пробовали протестовать, ссылаясь на ду-
хоту и сердце, но ничего из этого не вышло. Полка была верх-
няя, как и моя, свою нижнюю, в другом купе, Харитон бла-
городно уступил женщине с ребенком.

Нас особенно расстраивало то, что от Харитона все время
пахло водкой. Не знаю уж, когда он прикладывался к бутылке,
но он был постоянно «в подпитии». Скоро и от студентов стало
нести водкой, даже от девушек.

Как можно быть такими нестойкими, податливыми, я не по-
нимаю. Не пили же они, пока не появился этот мрачный боц-
ман.

Но что было хуже всего, он сразу отличил меня своим
вниманием. Угощал яблоками, шоколадом, пивом. Несколько раз
он пытался поговорить со мной о чем-то наедине, когда со-
седи засыпали. Но я от разговора уклонялась.
— Почему, черт побери, вы не хотите со мной разговари-
вать? — спросил он напрямки, перегнувшись в мою сторону и
опершись мускулистой рукой о край моей полки.

— Никогда не говорю с подвыпившими людьми.

— Но я не пьян.

— Все равно... пахнет водкой.— Я повернулась лицом к стене
и накрылась с головой простыней.

Видно, ему действительно хотелось поговорить со мной, так
как на следующий день, к огорчению студентов, не прикоснулся
не только к водке, но и к пиву. И даже в карты не играл,
простоял весь день в коридоре у окна. На приглашение сту-
дентов «перекинуться в картишки» отвечал глухим ворчанием.

Они тоже скисли и теперь отсыпались.

Не знаю, что это были за «студенты», но они не спорили,
не философствовали — ни единого слова о науке. Я таких сту-
дентов никогда не встречала. Может быть, они только вы-
давали себя за студентов?

Перед вечером, когда наши попутчики вышли из купе, Ха-
ритон сказал:

— Я сегодня и капли в рот не брал. Нашла тоже «алко-
голика» — в море-то месяцами не выпьешь.

— О чем вы хотели со мной говорить?

Мы сидели на нижних полках по обе стороны столика и
смотрели в окно на мелькающие лиственницы и кедры.

— Я рад, что вы будете жить в Бакланах. Нет, погоди,
я не собираюсь приударить за тобой. Дело в том, что вы...
Ничего, если я перейду на «ты» — не привык я девчонок «вы-
кать».

— Мне все равно, как хотите.

— Так вот, дело в том, что ты очень похожа на жену
моего брата. Кем она мне приходится, до сих пор путаю. Сест-
ричкой я звал ее...

— Она... умерла?

— Что ты, господь с тобой. Она жива и здорова. Работает
на Севере в опытном лесничестве. Таисой ее звать. Я почел
за лучшее уехать... И вот ты едешь в Бакланы напоминать
о ней. От судьбы своей, видно, не убежишь. Показать кар-
точку?

— Покажите.

Харитон достал чемодан и, пошарив в нем, протянул мне
пачку фотографий в черном светонепроницаемом конверте. Хоть
бы я не была, на нее похожа, на эту Таису! Зачем мне это?
Зачем это ему? Я долго рассматривала фотографии. Она была
похожа и не похожа на меня. Я не такая скуластая, и глаза
побольше, но тоже глубоко посажены. Харитон сказал, что глаза
у нас одного и того же цвета, серо-зеленого, «кошачьего», что я
«малость покрасивше» буду, но выражение лица одинаковое, «что-
то беззащитное такое».
Я возмутилась:

— Это я беззащитная? Беззащитные едут в соседнем купе.
Сразу поддались — вино, карты...

— Нет, эти сумеют за себя постоять. В карты-то они лучше
меня играют и водку пили не впервой. Они ж только и жда-
ли, чтобы кто-нибудь там организовал им привычное времяпре-
провождение. Но в рот им пальца не клади. Ты же, как и
Таиска,— беззащитная. Перед злом не согнешься, не пойдешь
на поводу, но себя грабить дашь. Может, я не умею сказать,
образование у меня путаное... Душу ты не дашь ограбить, нет,
а кусок пирога у тебя унесут из-под носа.

— Никаких «пирогов» мне и не надо. А любимую работу
как можно у меня отнять? Я ничего не боюсь.

— От неведения и не боишься. От чистой совести...

Харитон сказал это так грустно, что мне невольно стало
его жаль. Сейчас в его лице не было той дерзкой ухмылки,
приклеенной как бы навсегда. Наоборот, он казался растроган-
ным и доверчивым.

— Так ты не боишься жизни,— медленно повторил он,— а
жизнь не такая уж простая штука. Иногда человек сам себя
боится. Не встречала, поди, таких?

— Не знаю.

— Значит, ты храбрая, никого и ничего не боишься. И зла не
боишься?

— Зла не бояться надо, а уничтожать его, как мертвое.

— И ты уничтожаешь?

— Нет еще. Пока я не сталкивалась... со злом.

— Может, не поняла,— Чугунов ласково похлопал меня по
руке.— И то дело.

Вошли наши попутчики, и разговор на этом прекратился.
Харитон Чугунов мне по-прежнему не нравился. Я не верила
ему и была с ним настороже.

В Хабаровске студенты (если это были студенты) вернули Ха-
ритону карты и, попрощавшись, сошли с поезда.

Вечером я стала расспрашивать Чугунова о городе Бакла-
ны.

— Город как город. Рыбой пахнет и водорослями. Туман
часто. Ветры. Океан бушует. Ресторан есть, «Океан» называется.
Два кино — «Космос» и «Океан», не считая тех, что при клу-
бах. Главная улица — Океанская. Вулкан видать, из него дым
идет. В бухте всякие пароходики пыхтят, мелкота больше. Бы-
вает, останавливаются и большие корабли, те на рейде. Все
как положено: причал, маяк, консервный завод, кирпичный за-
вод, рыбокомбинат. Верфи имеются для ремонта судов. Школы,
мореходное училище. Чего еще тебе? Библиотека, конечно, по-
ликлиника, больница, роддом.

— А морская экспериментальная станция?

Я объяснила ему, где буду работать и кем.
— Да ну?! Что же сразу не сказала. Есть такая станция,
не в самих Бакланах, за маяком. Директор там женщина —
Щеглова. Бо-ольшой ученый, депутат Верховного Совета. Умная,
добрая, справедливая, на чужую беду отзывчивая. Тебе повез-
ло, что направили к Щегловой. А жаль...

— Почему?

— Я бы шефство над тобой взял...

— Еще чего! — Я пожала плечами.

— Не то слово, конечно, ты — самостоятельная девушка. Но
все-таки одна Сиротка. Я бы и заступился в случае чего. За-
щиту тебе оказал. Но если к Щегловой — так она сама в оби-
ду не даст.

— Не так я беспомощна, как вам кажусь.

— А почему ты меня на «вы» зовешь?

— «Ты» говорят только близким.

Харитон задумчиво смотрел на меня.

— А кто знает... может, еще и пригожусь тебе,— сказал
этот странный человек.

Во Владивостоке я тепло распрощалась со своими попут-
чиками. Старички дали мне свой адрес, на случай, если придется
заночевать во Владивостоке. Просили написать, как устроюсь.
А мы с Чугуновым сразу направились на морской вокзал. По-
ставив меня в очередь в кассе, Харитон зачем-то пошел в кон-
тору, откуда вернулся сияющий, схватил мой и свой чемоданы
и, скомандовав «пошли», быстро направился к причалам.

— Везучая ты,— сообщил он на ходу,— «Ассоль» сегодня
отходит в шесть вечера. Это бывший китолов, а теперь будет
ихнее судно, экспериментальной станции. Будут еще ремонтиро-
вать да переделывать его из китолова в научно-исследователь-
ское. Ты же к ним едешь работать — заберут. Может, и меня
заодно, если место в кубрике найдется. Капитан там — коряк,
мировой парень Никита Алексеевич Ича. Добряк. Но всем за-
правляет Иннокентий Щеглов. Молодой, а строгий. Как раз
сын Щегловой, к которой ты едешь работать.

— Так, может, неловко? Скажут, билета жалко купить.

— Иди, тебе говорят. Богачка какая. Пассажирские-то па-
роходы у нас не останавливаются.

Пришлось идти, а вернее, бежать, так как, едва я пере-
ходила на нормальный шаг, Харитон, высокий и жилистый,
стремительно удалялся с обоими чемоданами.

Я запыхалась, в легких саднило, ветер, горячий и соленый,
развевал волосы, закрывая глаза, лицо. Мимо проносились при-
чалы, корабли, люди, машины. Полнеба загораживали краны —
шла погрузка, разгрузка. Остро пахло морем и бензином.

А когда я совсем уж задохнулась, перед нами предстала
«Ассоль»...	,

Кораблей я видела множество — ведь отдыхать мы с отцом
ездили только к морю. Но такого красивого изящного кораб-
398
лика я не видела еще никогда. На фоне огромных океанских
судов, танкеров, рефрижераторов, теплоходов, рыбопромысловых
плавучих баз, пассажирских лайнеров, толпящихся у владиво-
стокских причалов и на рейде, «Ассоль» выглядела почти иг-
рушечной.

Я остановилась как вкопанная, забыв и о Харитоне и обо
всем на свете, и, как говорится, пожирала глазами кораблик.

Белоснежный корпус, только алые выпуклые буквы «Ассоль»,
белая палуба, белые высокие мачты. Но что меня поразило —
сама линия очертания судна, пропорциональность всех его час-
тей, непередаваемое изящество всего облика.

Бегущие в вышине облака то заслоняли солнце, и на кораб-
лик ложилась тень, то расступались, и тогда на «Ассоль» про-
ливалось солнце.

Поразил меня и флаг — никогда не видела такого,— семь
звезд на синем фоне.

Затем я почувствовала чей-то взгляд и невольно обернулась.
На палубе стоял Иннокентий Щеглов — да, я его сразу узнала —
и с любопытством смотрел на меня. Несколько секунд мы смотре-
ли друг на друга, потом к нему подошел Харитон и стал что-то
говорить, указывая в мою сторону. Видимо, просил, чтоб меня
взяли на борт. Мне стало неловко, и я, отвернувшись, села
на чемодан. Сердце у меня колотилось, будто я взбежала без
остановки на десятый этаж. Так вот он какой, Иннокентий!
Совсем не такой, как на фотографии, и бесполезно пытаться
его описать, все равно не сумею. Никогда я не видела такого
лица — не было в мире человека, на которого он походил бы.
И не в красоте было дело, хотя он был красив, а в его своеоб-
разии. Он был таким непохожим, будто пришел из тридцатого
или сорокового века. Подошел Харитон:

— Пошли. Разрешили оба: и капитан и начальник экспе-
диции. Я просил лишь за тебя, но капитан сам предложил
и мне. Кубрик-то у них почти пуст. Китоловы уже работают
на других судах, а новую команду еще не набрали. У них даже
боцмана нет.

Капитан мне сразу понравился. Невысокий, коренастый коряк
с добродушным лицом и узкими черными глазами. Он снял
фуражку с крабом и, улыбнувшись мне, сказал матросу:

— Девушку — в каюту кока устрой, а Чугунова к себе в
кубрик.

Спускаясь вниз, я осведомилась не без опаски:

— Я буду вместе с коком?

Харитон рассмеялся:

— Одна. Кок — в капитанской каюте... Жена она ему — На-
стасья Акимовна. Первый рейс делает.

Харитон еще раз ухмыльнулся и ушел в кубрик. Я оста-
лась одна. Каюта была крохотной, зато отдельная. Уютная. Я
села на койку. Чемодан и сумка лежали на полу. За иллю-
минатором поднималось и опадало Японское море. В небе свер-
кали огромные кучевые облака, похожие на горы с вечным сне-
гом.

Я задумалась. Как-то там мама Августина?

Что ждет меня на Камчатке? Страна гейзеров и вулканов...
Беспокойная земля, омываемая океаном, беспокойные, должно
быть, и люди! Как там мой новый друг Рената? Она теперь
жила в моей родной Москве, а я буду жить на ее любимой
Камчатке. Я долго сидела в своей каюте, облокотившись под-
бородком на руку, и мысли наплывали рассеянно, закрывая
одна другую, как облака.

Но о чем бы я ни думала, передо мной стояло насмешли-
вое, нервное лицо того, кого я первым увидела на палубе.

Я открыла чемодан, вытащила платье, которое не мялось,
джемпер. Потом достала записную книжку. Там были записа-
ны разные афоризмы, цитаты, пословицы вроде: «Не вся прав-
да — та же ложь». Раскрыла ее наугад и прочла:

«Так они разошлись, чтоб никогда больше не встретиться
в жизни; одинаково тоскуя, любя, одинаково оставаясь верным
своим мечтам о прекрасном».

«И так они разошлись, чтобы больше не встречаться,— и
оба жаждали любви, оба отвергали ее, оба схоронили глубоко
в сердце призрак утраченной красоты».

Когда года два назад я сделала эти выписки из романа
Драйзера «Гений», меня заинтересовало одно: как меняется мысль
автора у двух разных переводчиков. Я сделала вывод, что надо
самой изучать языки и читать книги в подлиннике.

А теперь... теперь это показалось мне зловещим предска-
занием. И вспомнила слова Ренаты, сказанные мне на про-
щание:

«Марфенька, постарайся не влюбляться в моего брата. Кроме
страданий, это ничего вам обоим не даст».

Я немного стеснялась и вышла из каюты только вечером,
когда «Ассоль» снялась с якоря. Лишь тогда я поднялась на
палубу. В небе уже проявлялись звезды. Владивосток, расцве-
ченный огнями, стремительно уходил от нас. Дул ветер, шла
крутая волна; хорошо, что я не подвержена морской болезни.
Проходившие мимо матросы и молодые ученые не без любо-
пытства поглядывали на меня — новый человек. Хотя было ново-
луние, ночь почему-то была светлой и четко выделялись на
фоне зеленовато-синего неба высокие каменистые берега При-
морья. От восторга у меня перехватило горло. Бедный отец
мой, он так и не съездил к океану! Не хватало ни времени,
ни денег... Эх, если бы он был жив! Если бы вместе с ним
мы шли этим прекрасным кораблем к Камчатке...

Ко мне подошел матрос и, улыбаясь, позвал ужинать. В кают-
компании за сдвинутыми столиками я увидела смеющегося ка-
питана, несколько моряков и научных работников — они с ап-
петитом уплетали ужин и тоже смеялись, слушая что-то серьез-
но рассказывающего им Иннокентия Щеглова...

Я дотронулась до опалового ожерелья, которое снимала
с шеи, лишь ложась спать. Это ожерелье было мне как та-
лисман.

Мне грозила опасность влюбиться в человека, которого мне
любить не надлежало, который никогда не мог стать моим воз-
любленным на всю жизнь.

Еще раз стиснув ожерелье, я внешне спокойно села на
место, которое мне указали,— напротив Иннокентия.

Кто-то поставил передо мной тарелку с дымящимся пловом,
который показался мне чрезвычайно вкусным. Потом следовал
салат из крабов и чай со свежеиспеченными круглыми булоч-
ками. И это было вкусно. После ужина пришел кок, полная,
румяная и круглолицая женщина в белом халате, и осведоми-
лась, понравился ли нам ужин. Все дружно ее поблагодарили.
Она весело посмотрела на меня, новенькую, приветливо улыб-
нулась. Я встала:

— Так вкусно! Спасибо. Может быть, помочь вам убрать
посуду?

Кок замахала руками:

— Есть помощники. Отдыхайте. Еще наработаетесь. У нас
на Камчатке работы невпроворот,— и присела рядом с мужем.

— Так вы к нам метеонаблюдателем? — обратился ко мне
Иннокентий. Я подтвердила. Он с сомнением покачал головой.—
Кажется, эта вакансия не освобождается,— заметил он как бы
даже с сожалением.— Наш метеоролог Калерия Дмитриевна
опять раздумала выходить на пенсию. Несколько лет собирается
и не может решиться.

— Вы хотите сказать, что на станции мне не найдется ра-
боты? — упавшим голосом спросила я.

Он молча кивнул, разглядывая меня в упор. Наступило не-
ловкое молчание.

— Ну что ж, может, это и к лучшему...— сказала я неожи-
данно звонко.

— Почему к лучшему? — удивился Щеглов.

Я дотронулась до опалового ожерелья и промолчала.

— Вам надо, конечно, поговорить с директором станции,—
поспешно заметил Иннокентий,— я, собственно, не в курсе. Очень
сожалею, что необдуманно испортил вам настроение.

— Вам нечего тревожиться,— успокоил меня капитан.— Ра-
боты в Бакланах хватит, если даже на экспериментальной стан-
ции не окажется вакансии. Но мне кажется, Рената Алексеев-
на вас не отпустит.

— А я и не тревожусь. У меня ведь не одна специаль-
ность.
— Какие же еще? — полюбопытствовал Иннокентий.

— Слесарь-наладчик четвертого разряда. Радист. Повар...

— Радист?! — перебили меня оба вместе — и капитан, и на-
чальник экспедиции.— Не может быть!

— Почему же? Я окончила курсы полярных работников. Ра-
диоделу я училась у самого Козырева.

— Арсения Петровича? — Иннокентий даже привстал со сту-
ла.— Тогда, может быть, вы проведете один сеанс уже сегодня?

— С удовольствием...— На самом деле я чуть не поперх-
нулась.

— Мы оказались без радиста,— пояснил капитан,— команда
почти заново меняется. Все ушли на новое судно, даже кок.
Радист тоже ушел. А нам надо бы кое-что передать и в Бак-
ланы и в Петропавловск.

— Где у вас радиорубка?

— Вот это по-нашему, без проволочек!

Все разом поднялись из-за стола.

Радиорубка оказалась каюткой метров на пять, не больше.
У иллюминатора крохотный столик, рядом — узкая пружинная
койка, над которой полка для книг, все остальное пространст-
во занято большими железными ящиками приемников со множест-
вом ручек управления. Передатчик, телеграфные ключи, пишу-
щая машинка, мягкое кресло для радиста.

Радиорубка долго была заперта, и все уже успело покрыть-
ся слоем пыли, так что я первым делом стала вытирать пыль.

Пока я наводила чистоту, мне подсунули целую кипу вся-
ческих донесений и запросов... Тут были и данные метеоро-
логических наблюдений с борта «Ассоль», и диспетчерская свод-
ка слов на двести: широта, долгота, видимость, скорость, прой-
дено миль... запасы топлива, воды и т. д. и т. п. И радио-
грамма на экспериментальную станцию, и личные извещения с еще
не просохшими чернилами. (Как же! Объявился радист!)

Уселась поудобнее в кресло, сзади набилось около десятка
любопытных, Щеглов и капитан сели рядком на койке: приго-
товились оценивать меня как радиста.

«Ну, Марфа, не подведи своих учителей!» — приказала я
себе мысленно и... отбарабанила за пять минут около трехсот
слов.

У Козырева была лихая приплясывающая передача — чисто
дальневосточная манера работы на ключе, и, по его словам,
иикто из учеников так не воспринял ее, как я.

Спасибо, дорогой Арсений Петрович, за твое долготерпение:
не всегда-то я была понятливой ученицей. А теперь на мою
работу одобрительно смотрел Иннокентий Щеглов — лучшая на-
града за мои старания.

Покончив с передачей, я перешла на прием и сразу же,
на частоте пятьсот килогерц, приняла сигнал штормового опо-
вещения.
Всем, всем, всем... Предлагалось заблаговременно укрыться
за каким-нибудь островом или в ближайшей бухте... Кроме,
конечно, тех, кто был в открытом океане, далеко от спокойных
бухт.

...Когда я вышла на палубу, меня поразили глубокая тиши-
на и безветрие. Где-то за горизонтом уже срывался шторм, а
вокруг «Ассоль» все притихло, притаилось.

«Ассоль» слегка изменила курс.

Шторм мы переждали за одним из островов курильской
гряды. Даже с наветренной стороны очень трепало. Я аккурат-
но исполняла обязанности радиста. Перезнакомилась со всей
командой, а с женой капитана даже подружилась — милая и
симпатичная женщина.

В Бакланы мы прибыли рано утром, а накануне вечером
Харитон рассказал мне свою историю.

Я, по обыкновению, забралась на ботдек — шлюпочную
палубу и сидела там на каком-то ларе. Океан был свинцово-чер-
ным, огромные черные тучи медленно ползли в небе, закрывая
звезды. Я долго сидела задумавшись, уйдя в себя, и не замети-
ла, когда подошел Харитон. Он, кажется, довольно долго стоял
на палубе, прежде чем я его увидела, потом сел рядом.

— Предлагают мне идти боцманом на «Ассоль». Но сначала
придется здорово поишачить на ремонте. Будут отделывать ла-
бораторию, каюты...

— Как же вы решили?

— Никак еще не решил. Я и на рыбачьем судне хорошо за-
рабатываю. Конечно, здесь поинтереснее будет. Наука. У меня-
то образование... всего восемь классов. Правда, за последние
годы читать пристрастился. Успею еще решить. Я хотел спро-
сить: ты, наверно, радистом поступишь на «Ассоль»? Или как?
Уж очень, я слыхал, тобой довольны: мастер, говорят, высокого
класса.

— Ну, какой там мастер — я же еще и не работала ради-
стом, только училась. Мне пока не предлагали. Я ведь еду как
метеоролог- н а бл юд ател ь.

— Слышал, но я думал, что, может, теперь...

Удивительно, но в море Харитон не внушал мне той анти-
патии, что в поезде. Впрочем, Харитон казался здесь совсем
другим человеком. Я еще тогда не знала, каким разноликим,
бесконечно меняющимся был этот трудный человек. Пока я
видела его только в двух обличиях, и в обоих он доверчиво тя-
нулся ко мне, потому что я была похожа на женщину, которую
он любил (не имея права любить).

— У меня сейчас ясно на душе, Марфа,— сказал он тихо,—
если б не сны... Хоть спать не ложись.

— Кошмары? — удивилась я. Не походил он на нервно-
больного, такой здоровый парень.
— Чуть не каждый божий день вижу во сне, будто я убил
человека,— мрачнея, пояснил он.

— Может, попить на ночь валерьянки или пустырника?

— Поможет, как мертвому припарки,— отмахнулся он.

Мы помолчали. Невесело свистел ветер в снастях.

— Марфа... Ведь я убивал человека. Целых два месяца был
убийцей,— понизив голос, признался Харитон.

Мне стало страшно. Может, он сумасшедший? Болен?

— Это ведь во сне,— мягко успокоила его я.

Харитон хмыкнул:

— Если бы со сне... Наяву. Здесь на Камчатке никто о том
не знает. Но тебе, Марфа, расскажу. Может, мне полегчает...
Слушай. Ты только выслушай меня. Ведь я от тебя ничего не
хочу, кроме того, чтоб когда душу открыть. Ты для этого очень
подходишь. Я ведь иногда сам себя боюсь...

Вырос я в тайге. На Севере. Бревенчатые избы по берегу
реки. Кедры. Одному кедру около шестисот лет было — мол-
нией его ударило. Сосны, ели, пихты, мхи. Тайга на тысячи
километров. Безлюдье. Родители у меня староверы. Отец был
человек легкий, веселый, работал по сплаву леса. А вот мать
Виринея Егоровна, ох, крутого характера, мрачная, молчали-
вая. Она прокляла моего старшего братуху Василия за непо-
слушание и антирелигиозную работу на селе. Братуха уехал
в Москву учиться, в лесную академию. Кончил. Даже звание
какое-то научное получил. И все же с наукой у него, похоже,
ничего не вышло. Вернулся в родные места, начальником лес-
промхоза. Но это уже после того, что со мной случилось...

Я сызмальства промышлял в тайге. Летом собирал ягоду,
осенью орехи, зимой ставил самоловы на белку, а то и песца.
Ходил с отцом на охоту. А когда отец незадолго до своей смер-
ти подарил мне ружье, стал и один охотиться.

Ты, Марфа, выросла в столице, и наших дел тебе не понять...
Тайга — она ничья... Мое право ходить на зверя, когда хочу и
где хочу. К тому я привык сызмальства. И вдруг меня называ-
ют браконьером, штрафуют, угрожают тюрьмой...

Столкнулся я на узкой дорожке с лесником Ефремом Пи-
негиным... Актов он на меня составил целую кучу. Штрафов я
переплатил — счет потерял. Пока судья не предупредил: еще
раз поймают на браконьерстве, отправят в тюрьму.

И разгорелся во мне против Ефрема такой гнев, такая зло-
ба, будто керосина в огонь подливали.

Предупредил я его, что плохо у нас кончится... Тайга боль-
шая, так пусть по пятам за мной не ходит. Иначе, мол, пеняй
на себя. А Пинегин меня предупредил тоже в последний раз.

И вот, Марфа, у серебряного болотца мы с ним столкну-
лись. Застукал он меня, как раз когда я свежевал лося. Разо-
злился он так, будто я из его хлева корову увел. Ну, говорит,
Харитоша, больше ты браконьерствовать не будешь. Пошли
к судье.

Меня ждала тюрьма: неисправимый браконьер, хулиган,
работать нигде не хочет... И все же убивать я его не хотел. Ду-
мал только попугать. Я ведь меткий. Выстрелил мимо. Дробью.
А он как раз в ту сторону и отшатнись. Упал. Я подбежал.
Стою над ним — похолодел весь. Вижу — конец.

Взял я Ефрема на руки и перенес на поляну. Под высо-
кой сосной положил. Ведь люди искать его будут... А сам —
в бега...

Приятель спустил меня на моторной лодке вниз по реке.
Однако советовал явиться с повинной. Простился и уехал. А я
остался один на один с тайгой и совестью.

Решил я пробраться на заброшенный рудник «Синий ка-
мень». В двадцатых годах там, рассказывали старики, жизнь
кипела. Кабаков одних сколько было. Ну, а когда золотишко
все выбрали, прииск опустел. Еле я его нашел, еле пробрался —
так страшно заросло кругом. Хорошо, что захватил с собой то-
пор, а то б не пройти. Рудник почти целиком проглотила тайга.
Однако нашел я избу поцелее, даже стекла сохранились, и по-
селился в ней.

Мне надо было обдумать, что делать дальше, как жить на
белом свете. Еды и питья сколько хочешь, печь в исправности,
соли я с собой захватил. Хлеба вот только не было.

За избой на задах журчал ручей, пить к нему приходили
сохатые, олени, рыси, росомахи — всякого зверья хватит. А уж
птиц: утки, гуси, длинноногие кулики, чайки. Ружье и силки
со мной, так что не голодал. К тому же ягода — голубика, ши-
повник, смородина — охта.

Ничто не мешало обдумать все на досуге.

И вот, Марфа, откуда ни возьмись, как сердечная боль,
стала меня терзать совесть. За неделю-другую оброс я, как
леший, бородой, но совесть нарастала быстрее бороды.

До сих пор задаюсь вопросом: что такое совесть и почему
приходит она к человеку?

И уже не испытывал я к Ефрему ни ненависти, ни гнева,
ведь он лишь исполнял, что ему положено по должности — ох-
ранял лес и все угодья его. А вот я... сначала нарушал закон
юридический, а потом, будучи-то сам неправым, дошел в своей
злобе до того, что нарушил высший закон нравственности —
убил человека. Был живой человек, любил жену и сына, свою
работу лесника, лес и все живое в нем, любовался небом, цве-
тами, росой, пел песни... Он радовался жизни, а я его убил.

Как я мог?!

Но дело заключалось не в этих мыслях, не мысли причиняли
мучительную душевную боль. Совесть чаще всего даже не несла
с собой никаких особенных мыслей, она просто грызла изнутри
и росла, как раковая опухоль. Невыносимое, тягостное, мрач-
ное сознание своего преступления. Оно и называется так: уг-
рызения совести.

Не дай бог никому испытать такое.

Два месяца промаялся я в этом заброшенном руднике, пока
не понял, что такая ноша не по моим силам. Либо надо идти
с повинной в милицию, где за убийство мне дадут вышку, либо
самому наложить на себя руки. Третьего пути не было, потому
что если бежать, так совесть все равно не даст житья.

К жизни меня вернула Таисия. Она была в экспедиции и
случайно наткнулась на меня. От нее я узнал, что Ефрема я не
убил, только ранил, что он уже поправился и в убийстве меня
не обвинял (сказал, что ружье нечаянно выстрелило). Призы-
вал меня к ответу лишь за браконьерство...

Договорились, что я вернусь домой и буду просить у Ефре-
ма прощения, начну работать...

Был после того лесной пожар, и я едва не погиб, легкие
обжег. Опять же Таиска меня и спасла. С летчиком на верто-
лете меня разыскивали. Нашли. Сами чуть не погибли из-за
меня.

Когда вышел из больницы, отделался уплатой штрафа за
того лося. Поступил было в лесхоз на работу. Но не мог более
там жить. Уехал на Камчатку...

Сначала поступил на рыбачье судно матросом, но парень я
хозяйственный, к тому же меня слушаются... Назначили вско-
ре боцманом.

Теперь вроде как все улеглось. Днем на душе спокойно.
Только вот сны. Значит, совесть приходит ночью, когда спишь.
Долго ли будет навещать меня, не знаю. Знаю одно: никогда
больше не подниму руку не человека, даже на самого плохого.
Что •— на человека, даже на зверя. К охоте охладел навсегда.
И ружье охотничье отдал, денег даже за него не взял.

Вот теперь ты, Марфа, знаешь обо мне все.

Ночью я долго не могла уснуть. Думала о Харитоне.

Так или иначе, но этот человек вошел в мою жизнь. Зачем?
Как могло это случиться? Харитон не может быть моим дру-
гом: ничего нет у нас общего. Совсем ничего. Но после его ис-
поведи, раз я дослушала ее до конца, я уже не могу пройти
мимо, словно он посторонний человек.

Я знала о нем больше, чем кто-либо. И это к чему-то меня
обязывало.

И еще у меня была одна тайна. Она не касалась Харитона.
Оиа никого не касалась, это было мое личное дело. Может, моя
беда. Но я с ней как-нибудь справлюсь.

Это была не только беда, но и радость и горькое-прегорь-
кое счастье. О, как же колотится сердце, когда я думаю об этом.
Тетрадь вторая

ГОРОДОК У ОКЕАНА

...Ночью я почти не спала. Теперь, когда «Ассоль» прибли-
жалась к берегам Камчатки и завтра я наконец должна была
увидеть своего единственного родственника, дядю моего отца,
я могла думать только о нем. И чем ближе подступал час встре-
чи, тем с большим нетерпением ждала я этой встречи.

Дядя Михаил!.. Завтра я его увижу, обниму его, расскажу
ему о папе, о себе, об Августине. Узнаю о нем все, что он поже-
лает мне рассказать. Родной человек... Родня... Это такое сча-
стье — иметь родных. У некоторых их много — бабушки, де-
душки, дяди, тети, родные и двоюродные сестры, братья. У ме-
ня был только один — дядя Михаил, мужественный, добрый,
принципиальный человек. Рената много мне о нем рассказала.
Я вставала, включала свет и рассматривала его фотографию.
До чего же мудрое и хорошее лицо. Может, я окажусь хоть не-
множечко похожей на него и он признает меня и полюбит. На
рассвете я внезапно уснула. И увидела во сне пронизанный
солнцем хвойный лес, лесопилку, каких-то мужчин в черных
комбинезонах, закладывающих бревна в неприятно воющую ма-
шину, и огромные штабеля свежих досок, пахнущих смолой.

Меня разбудил звон якорной цепи. Вскочила как шальная.
Вещи я уложила еще с вечера. Быстро оделась^ умылась. Выбра-
лась на палубу не без труда: сильно качало. Все были на палу-
бе, оживленные, улыбающиеся: они возвращались домой.

Городок приютился среди гор, непроходимо заросших ка-
менной березой и кедровым стлаником. Слева от Баклан на об-
рывистой скале высился каменный маяк. Вдалеке курился вул-
кан, множество суденышек вздымалось и опускалось на рейде.
Бухты в Балканах не было, разгрузка и погрузка происходила
в открытом море. Навстречу «Ассоль» уже спешил катер. Пере-
браться на него оказалось не так-то просто. Вверх — вниз.
Вверх — вниз! Едва катер становится вровень с палубой, как
тут же падает в бездну или взлетает чуть не к облакам.

Первыми прыгнули Иннокентий и Харитон и приняли лов-
ко «приземлившуюся» Настасью Акимовну. Мои вещи перепра-
вили матросы, а я, к своему позору, нерешительно замешка-
лась. Иннокентий и Харитон одновременно подняли руки, ве-
село убеждая меня не бояться.

Я не боялась. Просто было трудно приноровиться к этим
неистовым качаниям. Гребни пенистых волн ослепляюще свер-
кали на солнце. Все вокруг опадало и поднималось все быстрее
и стремительнее, словно океан и ветер затеяли вихревую весе-
лую пляску. Под резкие крики чаек взлетали и ухали вниз Бак-
ланы, берег, маяк. У меня вдруг захватило сердце от пронзив-
шего меня острого ощущения счастья, полноты жизни. Катер
стремглав летел вниз, я прыгнула на уходящую палубу. Меня
принял Иннокентий. На миг совсем близко увидела я его смею-
щиеся синие глаза, ощутила крепкие руки, влажную от соле-
ных брызг шею, за которую я невольно ухватилась, но мы оба
не удержались на ногах и упали бы, если б не сильная рука
Харитона.

Переправились таким же способом, помогая друг другу,
еще несколько человек, и катер понес нас к берегу — он будто
летел...

Так рано утром в соленых радужных брызгах, ярко-синем
просторе, сверкании солнца и свежем пьянящем ветре приняла
меня страна моих грез Камчатка.

Покачиваясь, будто я слишком долго танцевала, сошла я
на причал. Кто-то поставил возле меня мои вещи, я даже забы-
ла поблагодарить, не взглянула — кто. Другое я увидела: тя-
желое красивое лицо женщины с недобрыми темными глазами.
Всего в ней было чересчур. Чересчур мясистый подбородок,
чересчур накрашенный рот, чересчур подсиненные веки, черес-
чур узкие брюки, вызывающе обтягивающие живот и бедра.
Эта явно жгучая брюнетка обесцвечивала свои волосы до того,
что они полностью утеряли естественный блеск, стали тусклыми,
как старый парик. Я ничего не преувеличиваю, хотя она сразу
внушила мне непреодолимое отвращение. Пронзительный го-
лос — она что-то выкрикивала,— самоуверенная манера дер-
жаться...

И рядом с ней стоял не стоял — он весь был в движении,
рвался к отцу — чудесный мальчишка. Я сразу узнала Юрку.
Русые волосы его, подстриженные «под пажа», взметнулись,
черные глазенки сияли. Вне себя от радости, он бросился к отцу,
но женщина отодвинула его и, властно обхватив Иннокентия,
стала осыпать его поцелуями. Иннокентий нетерпеливо отвел
руки жены и, отстранив ее, подхватил сынишку.

Они горячо обнялись. Юрка как прижался лицом к щеке
отца, так и застыл.

Опомнившись, я подняла чемодан и сумку и медленно сошла
с причала на землю камчатскую.

Камеры хранения в Бакланах не было, и я, по совету лю-
дей, оставила вещи в портовой бухгалтерии. Не хотела я идти
на морскую станцию с вещами; может, мне там и места не бу-
дет. Я пожалела, что дядя Михаил живет не отдельно, а с семь-
ей Тутавы.

Меня догнал Харитон.

— Ты на станцию? — Он предложил проводить меня,
я наотрез отказалась.— Так ты сразу не найдешь... Подожди,
Марфа.

Харитон огляделся и подозвал рыжего мальчишку лет де-
сяти, в выгоревших джинсах и непомерно большой полосатой
тельняшке.
-н: Слушай, Костик, проводи москвичку до морской станции.
Аленка-то где?

— А где ей быть, на работе.

— Ну, идите. Ни пуха ни пера тебе, Марфа.

Харитон зашагал обратно. Костик с восхищением посмот-
рел ему вслед.

— Боцман. Смелый. Его все боятся,— заметил Костик.—
А вы откуда? Неужто из самой Москвы?

Костик оказался мальчиком общительным и охотно расска-
зал мне о своей жизни. Жаль, что я была не слишком внима-
тельна. Поняла, что у него нет родителей и он живет вдвоем
с сестрой Аленушкой, которая работает на судоремонтном
заводе.

Я с интересом оглядывалась вокруг. Никогда не видела та-
кого. Шло сотворение города. Строились дома, целые кварта-
лы, заводы, порт, мол, верфи, дороги, а готовые улицы залива-
лись асфальтом. Работала в основном молодежь, и по улицам
шли молодые — юноши и девушки, одетые в яркие костюмы,
с длинными волосами. Все куда-то торопились. Мимо нас мча-
лись грузовые машины, тяжело груженные галькой и песком
или камнем. Пахло морем, рыбой, расплавленным асфальтом,
дымком.

На склонах сопки раскинулся городской парк, там выкор-
чевывались деревья, а на их месте разбивались клумбы: «парк»
этот был огороженной частью дикого самобытного леса. А над
всем возвышались маяк и курящийся вулкан.

Молодая земля — еще не успокоившаяся, молодой город —
еще в сотворении, молодые люди — строители, рыбаки, грузчи-
ки, матросы. Все улицы сбегались к океану. На берегу — пира-
миды золотистых деревянных бочек с рыбой. Огромные мощ-
ные краны. И, перекрывая скрежет лебедок, урчание машин,
крики людей и птиц, шумел океан.

Мы прошли городок, перешли по мостику прозрачную реч-
ку, и тропка через лесок вывела нас на территорию экспери-
ментальной станции у самого океана. До маяка отсюда было
совсем близко. Но как хорошо на станции! Чудесный ухожен-
ный парк — не парк, а ботанический сад, аллеи усыпаны галь-
кой. Среди деревьев и кустарников коттеджи под разноцвет-
ными шиферными крышами. Сама станция помещалась в боль-
шом белом двухэтажном доме над обрывом. Мелькнула вы-
веска «Океанская экспериментальная...». Мы остановились.

— Подождать вас? — спросил Костя.

— Иди уж. Я не знаю, сколько задержусь...

— Ну, ни пуха вам, ни пера.

Я кивнула мальчику и вошла в прохладный вестибюль, вы-
ложенный мозаикой. Никого не было. Я прошла в коридор и
на удачу открыла дверь в одну из лабораторий. Там работали
две молодые женщины в белых халатах. Я спросила Ренату
Алексеевну Щеглову.

— Директора нет,— сообщили мне.

— А где же она?

— На острове Голый Камень.

— А кто ее заменяет?

— Калерия Дмитриевна. Дальше по коридору.

Калерия Дмитриевна, полная седая женщина лет за шесть-
десят, с добрыми близорукими глазами, с неловкостью выслу-
шала меня.

— Директор-то на острове... хочет давнишнюю свою рабо-
ту закончить. Но метеоролог не нужен... Это я знаю точно...
Я... остаюсь еще на год. Может, Рената Алексеевна и подберет
вам какую-либо работу. Не знаю. Вот как нехорошо получи-
лось. Вы из Москвы, говорите? Вам есть где переночевать?
С жильем-то у нас туго. Но можно устроить.

— Спасибо, устроюсь. До свидания.

Я поспешила выйти. Уж очень виноватый вид был у этой
Калерии Дмитриевны. Как будто она обязана выходить на пен-
сию, раз ей не хочется. Что я, не найду себе работу! Но это по-
том... Сейчас к дяде Михаилу!

Походила среди коттеджей. Пожилой садовник указал мне
дом директора. Круглолицая румяная женщина в коротком
платьице и косынке домывала пол. На мой вопрос о докторе
Петрове она выпрямилась и не без любопытства оглядела меня.

— Доктора нет,— сообщила она,— сказал, что на охоту ухо-
дит, значит, надо понимать, пошел дальних пациентов прове-
дать. У него, почитай, по всей Камчатке свои больные есть.
А вы чего расстроились? Заболел кто иль чего?

— Доктор Петров... А он не сказал, когда будет?

— А кто ж знает. Прошлые-то годы он пораньше отправлялся.
А нонешним летом племянницу, вишь, ждал. Да, видно, раз-
думала она ехать на Камчатку. Ни слуху ни духу. Ну, он и по-
дался к своим больным. А вы... приезжая или здешняя?

— Здешняя. Извините.

Так я весьма скоро очутилась за воротами. Костик меня
ждал. Сразу заметил мой обескураженный вид.

— Пошли,— сказал он коротко, и мы пошли.

— Куда ж вы теперь? — спросил немного погодя Костик.

— Мне надо найти капитана Ичу Амрувье.

— Коряк, что ли?

— Да.

— Тогда пошли в порт.

Мы прошли по Океанской улице, мимо кино «Океан», где
шел фильм «Укрощение огня».

...Ну конечно, я написала дяде, когда выезжаю, но ведь я
отложила отъезд на целых три недели. И не догадалась изве-
410
стить, что задержусь. Обо всем на свете забыла, кроме Ренаты
и ее семьи...

Капитата Ичу мы искали довольно долго, зато, когда наш-
ли, покончили с делом в два счета.

— Место, говорите, занято? Хотите на «Ассоль» радистом?

— Х-хочу.

— Однако, на ремонт стала «Ассоль». Придется немного
поработать по ремонту. Людей не хватает.

— Я ж еще и слесарь.

— Однако, очень хорошо. Пошли оформляться.

Вот и все. Я получила штатное место радиста. С квартирой
в Бакланах было потруднее, чем с работой, но Костик что-то
шепнул капитану, тот одобрительно кивнул головой, поговорил
с кем-то по телефону, и я оказалась на квартире у Костика и
его старшей сестры Лены.

Пока мы добрались до дома, где проживали братец Костик
и сестрица Аленушка, я страшно устала. Даже колени дрожа-
ли. Сказывалась и бессонная ночь. Я так устала, что не в силах
была сходить в соседнюю столовую пообедать. Хорошо, что
Костик вызвался сбегать за обедом. Я дала ему трешницу, и
он, сполоснув судки, убежал.

Комната у них была большая, метров на тридцать, но ка-
кая-то неуютная. Ни картин, ни цветов, ни книг, но чистота пря-
мо стерильная. Покрашенный желтой краской пол отмыт до
блеска, стекла окон сверкают за тюлевыми занавесками. Три
металлические кровати застланы розовыми покрывалами.

Я села на раскладной диван. Посреди комнаты большой
стол под белой накрахмаленной скатертью. На столе пластмас-
совая пепельница. В углу телевизор, закрытый вышитым по-
лотенцем, рядом новый сервант с фарфоровой посудой, стек-
лянными рюмками и фужерами. Рядом с диваном — шифоньер.
Книги, как я потом убедилась, лежали в тумбочке, на нижних
полках серванта и в ящиках шифоньера. Это были в основном
книги по технике, учебники и два-три романа из библиотеки.

Никто не научил Аленушку любить книги, гордиться ими,
ставить их на виду. Ни книжного шкафа, ни стеллажа или хоть
полки для книг, зато сервант с розовыми фужерами! И даже
красивая пузатая бутылка из-под какого-то вина.

От усталости и одиночества меня охватила апатия, я закры-
ла глаза. Утренней радости не осталось и следа.

Пришел Костик, аккуратно накрыл стол клеенкой, раз-
лил по тарелкам щи, нарезал хлеба и лишь тогда позвал меня.
На второе он принес тушеное мясо. И еще салат из крабов.
Все оказалось довольно вкусно.

— Аленка на производстве обедает,— сказал он,— а я хо-
жу в столовую. Неплохо кормят. Давайте я вам подложу салата.

— Сколько тебе лет, Костик? — спросила я.
— Уже десять, В четвертый класс перешел. Значит, вы и
радистом можете? Я вижу, вы спать хотите. Ложитесь на ди-
ван. Теперь на нем вы будете спать, а я на сундуке.

— Спасибо. Кто еще живет с вами?

— Нина и Миэль. В общежитии не было мест, так Аленка
пустила их пока пожить. Скоро отстроят новое. общежитие, и
они уйдут. Сестра, наверно, замуж выйдет, за Валерку Бычка...

Костик помолчал, пригорюнившись, потом повеселел.

— А может, и не выйдет. Ей боцман нравится, а он вроде
бы не собирается жениться.

— Тебе не нравится этот... Бычок?

— Кому он нравится, медведю? В тюрьме за хулиганство
сидел. Теперь клянется завязать, если женится. У него нож
есть... вот такой... Острый! Говорит: «Если Аленка не пойдет
за меня, то и её и себя порешу». Каждый день как есть с Нин-
киным механиком приходит. Водки приносят. Словно им пив-
ная тут. И девчонок угощают... Выгнать бы их обоих...

— Так сестра твоя здесь хозяйка. Почему разрешает при-
носить водку?

— Боится, что перестанут ходить,— невразумительно разъ-
яснил Костик.

Он принес мне новехонькое одеяло.

— Укройтесь и поспите часок, пока девчонки придут, а я
пойду на улицу. Глаза бы мои на них не глядели.

Напоминаю, что Костику шел всего одиннадцатый год. Я
вздохнула.

— Костик, у тебя есть товарищи?

— Ясно есть, на улице.

— А какие ты игры любишь?

— Хоккей.

— А читать любишь?

— Люблю, я в двух библиотеках записан.

— Какие твои любимые книжки?

— Про путешествия больше. Сказки тоже люблю... Всякое.

— А каких ты писателей можешь назвать?

— Ну, Гайдар... Жюль Верн. Стивенсон. Про Тома Сойера,
как его... Марк Твен. Носов. Андерсен... Я и взрослые книжки
читал — Аленка приносила, Миэль. Много есть хороших кни-
жек... А они водку приносят... Когда я вырасту, выгоню вся-
ких таких, однако. Вы спите.

Костик ушел, а я действительно уснула.

...Девчонки стрекотали, как кузнечики. Я проснулась и не
сразу сообразила, где я. Был уже вечер, ярко горела трехрож-
ковая люстра... Окна были раскрыты настежь, занавески раз-
вевались от ветра. Три подружки прихорашивались перед зер-
калом. И разговаривали о боцмане Харитоне, который обе-
щал прийти.
Увидев, что я проснулась, девушки доброжелательно заулы-
бались и поочередно представились:

— Нина Ермакова.

— Лена Ломако.

— Миэль, что значит: Маркс, Энгельс, Ленин.

Я пожала три крепких, шершавых, горячих ладони. В этой
маленькой группе лидером, несомненно, была Нина. Подруги
слушались ее беспрекословно. Нина была некрасива, но без-
укоризненно сложена — высокая, стройная. Кажется, она не дога-
дывалась, что некрасива, и явно считала себя интереснее подруг.
Ей было двадцать два года.

Всех моложе была Миэль, маленькая, живая, кудрявая, с
вздернутым носиком и лукавыми карими глазами. Ей было шест-
надцать с чем-то лет. Она училась на курсах поваров.

Лена походила на своего братца: худенькая, рыженькая, вес-
нушчатая, большеглазая, не то карие, не то зеленовато-серые
глаза. Ей недавно исполнилось семнадцать. Она работала вме-
сте с Ниной маляром.

И Миэль и Лена мне понравились.

— Вы из самой Москвы? — спросила Лена.

— Из самой. Если хотите, то называйте меня на «ты».

— Хорошо. А... ты расскажешь нам про Москву?

— С удовольствием. А где Костик?

— Ходит где-то. Какое у тебя красивое ожерелье. Навер-
но, дорого стоит?

— Мне его подарили. Оно дороже денег.

— Наверное, твой... парень? — усмехнулась Нина.

— Нет, женщина.

Девчонки с интересом разглядывали меня, а я их. Одеты
они были так же, как одеваются в Москве, правда, все трое в
юбках. Брюки они надевали лишь на работу. Оказалось, что Нина
и Лена работают по ремонту судов, малярами. И с понедельника
их бригада переходит на «Ассоль».

— Не думай, что это так просто,— сказала Нина,— пока при-
ступишь к самой покраске, надо сначала очистить все ме-
таллические поверхности от ржавчины, заусенцев, старой крас-
ки — руки сломишь! У меня от серной кислоты и щелочи было
что-то вроде экземы. Сейчас почти прошло.

— Может, надо в перчатках?

— Знаем, да толку...— Нина махнула рукой.

Мы еще немного поговорили, пока пришли те, ради которых
девчонки так тщательно принаряжались и причесывались.

Валера Бычок (Бычков), матрос с краболовного судна, бе-
лобрысый парень с выпуклым лбом и широко расставленными
голубыми глазами. Из-под матроски выпирали мускулы, как
у борца.

Иван Шурыга, корабельный механик, тоже крепкий парень
приземистого сложения, почти без шеи, с обветренным красным
лицом и выгоревшими каштановыми волосами. Он был в новом,
с иголочки, костюме, видимо лишь сегодня купленном в магази-
не готового платья.

С ними зашел и Харитон. Он метнул на меня быстрый взгляд
и отвел глаза, как мне показалось, чуть виновато.

Все трое были трезвы, но явно не собирались долго пребы-
вать в этом «ненормальном» для берега состоянии. Бычков
нес большую хозяйственную сумку, из которой стал, как Дед
Мороз, выгружать колбасы, сыр, консервы, конфеты, водку (в
сумке осталось еще несколько бутылок) и шампанское.

Протестующим возгласам девушек отнюдь не собирались при-
давать значения.

Лена представила меня гостям, я пожала протянутые руки,
в том числе и Харитону. Затем Лена и Миэль стали накры-
вать на стол. Нина с Шурыгой присели на диван и стали шептать-
ся — они были жених и невеста.

Я стала у окна, и сердце мое колотилось, будто я только
что совершила кросс до вулкана.

— Садитесь, товарищи! — весело пригласила Лена.

Я обернулась. На столе у каждого прибора стояло по фужеру.
Ровно семь — по числу лиц, включая и меня. Присутствующие
не заставили себя просить, с шутками расселись вокруг стола.

— Что же ты...— обратилась ко мне Нина,— садись с нами.

— А где Костик? — спросила я нерешительно.

Ох, как не хотелось мне начинать новую жизнь с конфликта.
Но и отметить таким образом свое прибытие на Камчатку я
тоже не могла. Было совершенно очевидно, как будут выглядеть
гости к концу ужина. Недаром бедняга Костик не спешил воз-
вращаться домой.

— Пожалуй, я пойду поищу мальчика,— сказала я.

Все дружно запротестовали, доказывая, что я его все равно
не найду, так как он нарочно придет попозже.

— Почему, Лена? — в упор спросила я Лену.

Она чуть смешалась.

— Не любит он, когда выпивают,— прошептала она,— ма-
ленький еще.

— Вот именно. Простите, а по какому поводу этот пир?— по-
любопытствовала я. У девушек округлились глаза.

— Разве нужен повод, чтоб поесть и выпить, как все люди? —
удивился Бычков.

— Мы ж на берегу,— снизошел до объяснения Шурыга.

Я молча открыла свой чемодан, достала свитер и молча на-
тянула его на себя. На улице было прохладно.

— Брезгуете нашим обществом? — лениво полюбопытствовал
Шурыга.

Валера Бычок медленно поднялся со стула. Загорелое лицо
его побагровело, он, кажется, был вспыльчив. Шурыга недобро
усмехнулся. Харитон спокойно наблюдал.
Лена испуганно вскочила.

— Ну что ты, Валера,— бросила она матросу,— Марфенька
сейчас сядет с нами. И ничего она не брезгует нами. Такая
простая, хорошая. Садись, Марфенька, ведь ты же проголодалась.
Никто тебя не заставит пить, если не можешь. Садись.

— Ничего, выпьет,— угрожающе протянул Бычков и, ловко,
одним ударом о донышко бутылки, вышиб пробку, разлил водку на
семерых.

Я пожала плечами. Меня уже захлестнул гнев:

— Я водку вообще не пью. Миэль и Лена тоже не будут.

На этот раз на меня дружно уставились все шестеро.

— Не рано ли ты начинаешь командовать, в чужой-то квар-
тире? — сказала Нина, густо покраснев.— Тебя даже не пропи-
сали еще здесь. Тоже мне, хозяйка нашлась. Много о себе во-
ображаешь...

Она начала уже с высокой ноты, и голос ее перехватило.
Лицо, и так некрасивое, сделалось безобразным. Таких, как Ни-
на, я уже встречала в жизни. Попадались и на нашем заводе
девушки, которые, лишь бы не упустить парня, готовы были на все,
даже пить с ним за компанию водку.

Валера Бычок поднял бокал.

— За здоровье присутствующих. Пей, Аленка, ну? — и посмот-
рел на меня.

— Лена и Миэль несовершеннолетние,— напомнила я,— за
спаивание несовершеннолетних вас будут судить. Дадут срок.
А за Костика еще добавят. (О, как я устала! И мне совсем не
хотелось этого скандала. В незнакомом городе, ночью... Но
если ты комсомолец, то и надо вести себя, как комсомолец!)

Кто-то ахнул, кто-то опрокинул стул, все вскочили на ноги.
Я приоткрыла дверь, но задержалась на пороге.

— Что за чушь плетет эта москвичка? — пробасил Шуры-
га (у него вдруг сел голос).— Как это несовершеннолетние?
Девки давно на собственных ногах. Ломако на доске Почета.

— Лене до совершеннолетия — год, а Миэль — полтора!—
крикнула я и выбежала на улицу.

Бычок выпрыгнул в окно и, разъяренный, схватил меня за
плечо:

— Ты это куда? В милицию?! Падло!..— Хватка была мед-
вежья, но пальцы в тот же момент разжались: Харитон чуть
не сломал ему руку.

Вся компания очутилась на улице. Однако хоть и взволнован-
ные, хоть и перебивая друг друга, но все говорили пониженными
голосами, не желая, видно, привлекать внимание сосе-
дей.

Откуда-то вынырнул Костик. Он видел, как Бычок налетел
на меня, и, справедливо решив, что меня обижают, стал во все
горло призывать на помощь. Всю компанию как ветром сду-
ло. Остались только перепуганные соседи (среди них я увидела
жену Иннокентия Ларису). Восхищенный Костик вопил как су-
масшедший. Я вела себя не лучше: то давилась от смеха, то
звала милицию.

Вскоре появились два дежурных милиционера на мотоцикле,
осведомились у меня, что именно произошло.

Я сразу успокоилась, Костик тоже.

— Злоумышленники бежали,— констатировала я.

— Какие злоумышленники?

— Не знаю, я только сегодня прибыла на Камчатку.

— Что они совершили?

— Распивали водку.

— Только хотели распить,— укоризненно поправила меня Ле-
на, вылезая из-за чьей-то спины.

Пока милиционеры обдумывали ситуацию, Костик забежал
в дом и выбросил в окно все бутылки. Вся мостовая перед до-
мом сразу провоняла водкой. Какой-то мужчина горестно вздох-
нул (сколько добра пропало!), а женщина мстительно восклик-
нула, что «всегда бы так».

Когда милиционеры уехали, Лена позвала меня домой.

-— Сегодня можно пораньше лечь спать,— сказала она не
очень довольным тоном,— а то ни мне, ни братишке покоя нет.

Мы не успели постелить постели, как вернулась Миэль.
Нина так и не явилась, обидевшись. Не то заночевала в другом
месте, не то до утра успокаивала расстроившегося корабельного
механика.

Уже лежа в постелях, мы вдруг начали смеяться и смеялись до
колик в боку.

Все это было, конечно, глупо и несерьезно, и не так следовало
бы начинать новую жизнь, к которой я готовилась столь долго
и терпеливо. Но что бы вы сделали на моем месте, сели бы
пить водку?

Когда я пришла на работу в доки (в рабочем комбинезоне
и берете, захваченными на всякий случай из Москвы), у меня
уже была «некоторая известность». На меня даже бегали смотреть
из других цехов. Оказывается, Камчатка преподнесла мне в
день приезда отнюдь не лучших своих представителей. Са-
мым худшим, даже опасным, из этих троих молодцов был Вале-
ра Бычок. Костик да и Лена боялись, что он мне еще отомстит.
Но у парней хватило юмора. По словам Харитона, они тоже-
потом хохотали по поводу неудавшейся пирушки.

Как ни странно, кто не простил мне случившееся, так это
Нина Ермакова. Она не здоровалась со мной и, чтоб по воз-
можности не встречаться, ушла на другую квартиру... к совершен-
нолетним.

Парни же, наоборот, попытались оправдаться. Шурыга и Быч-
ков подошли ко мне на улице, когда я возвращалась с работы,
и стали объяснять, что они не какие-нибудь алкаши, что в море-
то они никогда не пьют. И что они вовсе не собирались спаивать
девчонок, а хотели только угостить от всей души на свои
кровные, заработанные деньги. И если на берегу не пить, то
чем это я посоветую им заняться?

Это все в основном говорил Шурыга — Бычков поддакивал,—
и вопрос задал Шурыга.

— Думайте над смыслом жизни,— шутя ответила я.

— Это насчет того, чтоб вкалывать?— переспросил Быч-
ков.— Так мы и вкалываем — в море. А если свободная недель-
ка-другая, как же тогда?

— Читайте стихи.

— Ты что, смеешься над нами? — начал было сердиться
Шурыга.

— Честное слово, нет. Хотите, я вам прочту одно стихотво-
рение?

Моряки переглянулись.

— Прямо на улице? Может, зайдем в «Океан»? Там и по-
едим заодно.

— Когда читают стихи, нельзя есть. Отойдем сюда...

Я отвела их к забору рыбного склада и с выражением
прочла им «Сны» Роберта Рождественского. Проходившие мимо
докеры с недоумением смотрели на меня. Я прочла стихотворе-
ние два раза подряд. К моему искреннему удивлению, при сло-
вах:

Мне снилась

Твоя усмешка.

Снились

слезы

мои...

Другая сидела рядом.

Были щеки бледны...—

у Валерия Бычкова увлажнились глаза. Наверно, никто никогда
не читал стихов лично ему.

Лена потом передавала, что, когда Нина узнала, как я чи-
тала Валерке и Шурыге стихи, она сказала обо мне: «Так она
же темная озорница и хулиганка! Разве вы не видите?»

Оба моряка категорически не согласились с ней, единствен-
но, в чем они уступили: «Ну, может, немножечко чокнутая».

Камчатки я еще почти и не видела — некогда. Но я была
счастлива. Ведь я трудилась не просто ради хлеба насущного, как
трудятся довольно многие. Мне удивительно в этом отношении вез-
ло. Сначала я работала на папином заводе, где все дышало
воспоминанием о нем, даже на папином слесарном верстаке,
с папиным инструментом — меня это особенно радовало, а теперь-
теперь я готовила к плаванию «Ассоль».
Не было для меня на свете корабля прекраснее этого, и мне
досталось великое счастье работать на нем. И чем скорее будет
готово судно, тем скорее выйдет оно в океан, навстречу сияю-
щему Приключению.

На «Ассоль» пришел Харитон Чугунов, боцманом. Пришла Ле-
на Ломако, сначала маляром, затем матросом. Пришел
Валерий Бычков — матросом. Пришел еще один человек — уже
только из-за меня... но о нем потом. Он появился так неожи-
данно.

Пришел Шурыга, потому что его брали старшим механи-
ком (стармех на их краболове мог проплавать еще лет три-
дцать — крепкий дед).

А пока мы работали засуча рукава, подготавливая судно
для научных целей,— команда корабля, и состав экспедиции, и
докеры, разумеется,— «Ассоль» стояла на киль-блоках в сухом
доке.

Я сильно уставала к вечеру. На заводе я тоже работала сле-
сарем, но там было тяжело лишь вначале, пока я не овладела
слесарным делом. А когда я стала слесарем-наладчиком, мне
уже было гораздо легче.

Облачившись в белый халат я, как врач, обходила все при-
крепленные ко мне станки и, попривыкнув, так навострилась,
что уже по стуку машин определяла, какая из них собирается
забарахлить.

Станки были умные, красивые, ослепительно чистые, они
создавали редкие приборы, употребляемые в медицине, в астро-
номии, в космосе.

Ни о какой грязи, ржавчине, эрозии или коррозии и речи
не могло быть. Недаром мы подходили к этим станкам в белых
халатах, с уважением и берегли эти умные ученые машины,
как если бы они были живые и все понимали.

В доках все оказалось не так, как я привыкла. Мой прекрас-
ный кораблик «Ассоль», когда его начали разбирать по частям,
чтоб отремонтировать, оказался совсем запущенным — дерево
поражено морским червем, шашелем, металл — ржавчиной.

Столичные океанологические институты имели огромные
океанские суда, такие, как «Академик Курчатов», всемирно из-
вестные «Витязь», «Обь», «Воейков», «Шокальский», «Академик
Книпович» и еще многие, многие другие — не корабли, а целые
плавучие институты.

Океанская экспериментальная станция в Бакланах не име-
ла до сих пор даже своего катера. И заполучить для научной
станции собственный корабль-китобоец было для них всех неска-
занной удачей. Дареному коню в зубы не смотрят, сотрудни-
ки станции только радовались и спешили как можно скорее приспо-
собить китобоец для научных целей и выйти в океан. Но
я-то не могла не заметить: корабль был изъеден коррозией, как
проказой.
Я спрашивала об этом инженера, но он сказал, что морские
корабли всегда поражаются коррозией и наша задача как раз
и заключается в том, чтоб очистить судно от всякой ржав-
чины.

Я порылась в библиотеке, походила по книжным магазинам;
та техническая литература, что я достала, подтверждала, что
морские суда всегда поражаются коррозией — разъедающее дей-
ствие соли морской воды, кислорода воздуха, резко меняющейся
температуры. Образованию коррозии способствуют и блуждающие
токи от электроустановок. Коррозии подвергалось почти все:
наружная обшивка бункера, днища и переборки в машинных и ко-
тельных отделениях, фор и ахтерпики (я долго стеснялась спро-
сить, что это такое, пока не купила себе морской словарь),
канатные ящики, трюмы, болты, гвозди и еще многое другое.

Кроме коррозии, суда подвергались еще эрозии... В записной
книжке я тогда записала: «Эрозия — один из видов раз-
рушения металлов, вызываемый действием на металл удара
водной струи, воздушных пузырей, влажного пара и т. д. Эро-
зию можно наблюдать на судовой обшивке, на лопастях греб-
ных винтов, на лопастях циркуляционных насосов, в трубопро-
водах, короче, во всех местах, где металл подвергается механи-
ческому воздействию сильных вихревых потоков воды или резко
меняющихся давлений».

Техническая мысль, оказывается, давно была занята вопро-
сом предохранения металла судов от разрушения. Для увеличе-
ния стойкости металлов в сплавы добавляют хром, никель. Вин-
ты покрывали смолами, окрашивали их смесью канифоли, парафина,
масла и железного сурика. Толка от всего этого, как я поняла,
было мало, все равно корабли довольно быстро покрывались
коррозией, особенно в носовой части, где обшивка испыты-
вает чрезмерное напряжение.

Однажды я работала в машинном отделении, где у меня был
свой уголок, куда мне поставили слесарный верстак.

Буквально каждую деталь приходилось сначала очищать от
грязи, окалины, заусенцев, наплывов металла, неизменной ржав-
чины (которую я уже ненавидела всем сердцем), проверять, нет ли
трещин, пустот. Я зачищала заготовку шкуркой, наносила ки-
стью раствор медного купороса и оставляла заготовку просу-
шить.

Работая, я, как всегда, вполголоса напевала без слов, мне
нравилось самой сочинять мелодию. Каждый был занят своим
делом, и никто не обращал на меня внимания, как если бы я
была одна, когда я почувствовала чей-то взгляд и непроизвольно
обернулась. Рядом с верстаком стоял Иннокентий и с любо-
пытством смотрел на меня.

Первая моя мысль была: наверное, вымазалась, может, по-
лосы иа лице? Кажется, я покраснела. Иннокентий без улыб-
ки покачал головой.
— Все в порядке,— сказал он, поняв мое замешательство,—
простите. Меня просто поразило несоответствие: такая грязная,
неприятная работа и такое довольное выражение лица... как у
ребенка, который занят интересной игрушкой. Это и капитан за-
метил. Любую работу, даже самую неприятную, вы делаете с
удовольствием. И, кажется, никто не видел вас в плохом на-
строении.

Я выпрямилась и, стараясь преодолеть невольную застенчи-
вость, которая вообще-то мне и не свойственна, взглянула в эти
яркие синие глаза.

— Вы сказали о моей работе «неприятная». Но ведь это не
так. Моя мама Августина любит стирать белье. Она говорит, что ей
нравится процесс превращения всего заношенного, несвежего в
чистое, накрахмаленное, свежее. И мне тоже очень приятно по-
могать «отстирывать» нашу «Ассоль».

— Как вы это сказали: нашу «Ассоль»! Вы полюбили
«Ассоль»?

— С первого взгляда, когда увидела корабль у владивосток-
ского причала.

— Да... я видел тогда, как вы смотрели на судно. Я тоже
сразу полюбил «Ассоль»...

Мы вдруг оба умолкли, взглянув друг другу в глаза...

Я ощутила вдруг такую близость с этим человеком, словно
это был не взгляд, а поцелуй. В смятении я схватила ржавую
неочищенную трубу. Иннокентий круто повернулся. Он понял!
Он все понял! А я так не хотела, чтоб он знал. В растерянности
я положила трубу и взглянула на руку... Провела грязной ру-
кой по щеке — теперь на лице черная полоса. Мне хотелось
плакать. Но он должен усомниться в том, что видел. Мало ли
что ему могло показаться!.. Еще раз мазнула себе по лицу и уже
спокойно (я же могу быть спокойной, когда хочу!) спросила
(он уходил):

— Вы не знаете, когда вернется доктор Петров? Он не зво-
нил домой?

Иннокентий приостановился.

— Недели через две.— Он еще не смотрел на меня. Сейчас
взглянет.— Зачем вам доктор Петров? Боже, как вы испач-
кались! — Другой бы улыбнулся, Иннокентий смотрел строго.—
Разве вы больны?

— О, я здорова. Но Михаил Михайлович Петров родной брат
моего дедушки. Ведь моя фамилия тоже Петрова. Разве вы не
знаете?

Иннокентий стремительно подошел ко мне. Глаза его сузились.

— Вы — Марфенька?

— Разве вы не знали, что меня зовут Марфой? Я еще во
Владивостоке назвала полностью свое имя.

— Уму непостижимо. Просто невероятно! Знать, что новый ра-
дист Марфа Петрова, и не понять, что это та самая Марфень-
ка, которую так ждет мой дед. Он и домой-то звонит все это вре-
мя, только чтоб узнать, не приехали ли вы. И мы с отцом каждый
раз отвечаем: нет. А вы давно здесь... работаете... И мамы нет!
Но почему вы не объяснили, кто вы?

— Потому, что вашей мамы нет. И дяди Михаила нет.
Я зову его дядей, как мой отец.

Иннокентий слегка покраснел.

— Какой же я растяпа. Сейчас пойду звонить дедушке... Он
спросит, как мы вас устроили. Вам ведь приготовили комнату Ре-
ночки, моей сестренки. Что ему скажу? Что вас поместили с ма-
лярами? Как нескладно все получилось...

— Что тут нескладного, не понимаю. Лена Ломако и Миэль
очень славные девушки, рабочие, как и я.

— Я ведь слышал про ту историю... когда вам пришлось звать
милицию. Нет, не прощу себе...

Щеглов выглядел вконец сконфуженным. (Он забыл! А ко-
гда вспомнит, то подумает, что ему показалось. Да, собственно,
ничего и не произошло. Может, это мне показалось?)

— Может быть, вы сегодня же перейдете в вашу ком-
нату?

— Спасибо. Но я до отплытия «Ассоль» буду у Лены Ло-
мако.

— Зачем же...

— Не хочется оставлять их одних. Опять к ним будут ходить
парни с водкой, а соседи, вместо того чтоб вмешаться, будут
судачить.

— Я ведь тоже их сосед... Но я ничего не знал. Почему-то
я никогда не знаю, что делается рядом... Узнаю последним.
Пошел звонить дедушке. А лицо вы себе вытрите... Все равно
я разгляжу.

— Что разглядите?

— Настоящую Марфеньку.

Он ушел.

Проходящий мимо Харитон сказал, что сегодня будет откры-
тое партийное собрание. Он показался мне более.угрюмым, чем
всегда. Харитон был беспартийным и, насколько мне извест-
но, не жаловал вообще собраний. Не успела я удивиться, как он
скрылся.

Я занялась своей работой, но делала ее рассеянно. Я была
недовольна собой, своим поведением. Разум мне подсказывал,
что самое благоразумное, что я могу сделать, это сесть в авто-
бус, идущий в Петропавловск-Камчатский, и взять там назначение
на одну из метеорологических станций. Вместо того я радуюсь,
что меня зачислили радистом на «Ассоль», где я буду изо дня
в день встречаться с Иннокентием, работать вместе с ним.
Если уж ты имела неосторожность полюбить женатого, так надо
уезжать от него скорее на другой конец света. Я же все
время приближалась к нему.
При одной мысли, что я уеду далеко и не буду видеть
Иннокентия, жизнь сразу обесценивалась в моих глазах... До
чего же делалось пусто, холодно и безрадостно.

Но с другой стороны, чего мне-то бояться? Единственное,
что мне нужно от Иннокентия, это видеть его хоть раз в день,
хоть раз в неделю. Он меня никак не может полюбить, такого
чуда, такого великого совпадения даже и не бывает; к тому же я
некрасива, неинтересна. А Иннокентий Щеглов... такой талант-
ливый, красивый, необыкновенный. Он и не заметит такого серого
воробья, как я. Так что незачем мне убегать. Семье Иннокен-
тия ничто не грозит.

Да и как я могла уехать, когда здесь был мой родной дед?
Оказывается, он каждый день спрашивает по телефону, не приеха-
ла ли я.

Нет, я никак не могу уехать из Баклан. Но все же надо по-
меньше думать об Иннокентии Щеглове. Я буду о нем меньше ду-
мать.

...Как слесарю, мне приходилось бегать по всему кораблю, и,
несмотря на свои защитные очки, я могла все видеть. И на-
до же, упущения не-до-пус-ти-мые, когда не имеешь морального
права промолчать, я, как назло, замечала у своих новых прия-
телей. Крупная стычка произошла с бригадиром маляров Ниной
Ермаковой.

Проходя мимо ее бригады, которая работала над наружной
обшивкой корпуса, я обратила внимание на эту самую обшив-
ку... Слой ржавчины покрывал ее, как мох, особенно в местах ва-
терлинии и ниже.

Я невольно покачала головой. Лена улыбнулась мне и крик-
нула, что сейчас будут очищать пескоструйным аппаратом до
блеска, а потом уж красить.

Работая — я ставила в трубопроводах клапаны и вентили,—
я все вспоминала об этих проржавевших насквозь листах. Перед
обедом я не выдержала и спустилась к девчатам. Они уже кра-
сили. Я подошла поближе и присмотрелась к листу. По-
моему, его следовало бы отодрать и выкинуть. Да и соседние с ним
листы тоже.

Я вдруг вспомнила, да так ясно, будто только что с ним
рассталась, нашего заводского мастера Ивана Кузьмича. Худой,
лысый, морщинистый, но было в нем что-то такое крепкое,
будто он сам был на стальном каркасе. Как он, смотря на меня
поверх очков внушительно и запоминающе, втолковывал вот
это самое, насчет изношенности металла при ремонте машин.
Чтоб определить износ листа, надо очистить металл от ржавчи-
ны, сделать контрольное сверление дыр и определить степень
износа. Если износ доходит до двадцати пяти процентов, то лист
необходимо заменить.
По-моему, на глазок, здесь процент износа был не менее
тридцати — тридцати пяти процентов. Что я и высказала ма-
лярам.

Работа приостановилась. К нам поспешила Нина Ермакова.

— В чем дело? — холодно осведомилась она, делая вид, что
не замечает меня.

Девчонки испуганно замялись. Пожилой маляр, не ссылаясь
на меня, сказал, что надо бы проверить процент износа.

Нина вспыхнула, глаза ее стали колючими:

— Почему же вы не говорили этого раньше? Знаю я, это
все Петрова мутит. Везде нос сует, когда-нибудь нарвется, при-
щемят ей его.

Нина велела продолжать красить. Пожилой маляр смущен-
но почесал затылок (до чего же древний жест!). Девушки не-
решительно посмотрели на меня. По счастью, раздался гудок
на обед. Я отправилась на поиски капитана и, найдя его, потре-
бовала определить процент износа. Ича молча выслушал мои
доводы и отправился вместе со мной к «Ассоль», прихватив по
пути инженера. Как я и предполагала, процент износа оказался бо-
лее тридцати процентов. Листы, конечно, заменили. (Случай этот
не прибавил Нине симпатии ко мне.)

Следующий случай вмешательства в чужие дела столкнул
меня с Валерой Бычковым. Он сам с улыбкой окликнул меня, когда
я пробегала мимо, держа в одной руке зубило, в другой —
напильник. Я приостановилась. С Валеркой работали какие-то
незнакомые мне парни.

— Как дела? — спросил Валера благодушно.— Дедушка еще
не вернулся?

— Нет.

— Хороший старик. Он меня раз лечил, когда меня сильно
избили свои же ребята, с краболова.

— За что?

— Не помню. Выпимши все были.

Меня заинтересовало, чем он сейчас занят. Валера неохотно
и невразумительно стал объяснять, но я, разглядев, уже по-
няла, в чем дело. Суда, предназначенные для плавания среди
льдов, как наш китобоец («Ассоль» тоже придется всякого испы-
тать), обшиваются дубовыми досками, тщательно пригнан-
ными друг к другу, а поверх еще оцинкованными железом.

Для предупреждения загнивания корпуса места, скрытые
под ледовой обшивкой, тщательно осматривают (обшивку сни-
мают), потом конопатят, смолят и вновь обшивают. Между бор-
том и ледовой обшивкой еще проложат смолистый толь. Груда
его лежала рядом... Так вот, доски, которые они преспокойно со-
бирались обшить железом, были явно поражены шашелем. Ну,
может, не явно — этого морского червя обнаружить не так уж
просто: надо иметь молодые глаза и еще терпение. Я сначала наг-
нулась, затем присела на корточки и убедилась, что, если
всмотреться, там, кроме шашеля, была еще белая, сухая гниль.
Я сказала об этом ребятам. Они вроде не слышали. Я ска-
зала погромче. Валерка сконфузился за меня и под каким-то
предлогом позорно сбежал с рабочего места. Остальные, не обра-
щая на меня внимания, продолжали смолить. Я взяла лежавший
поблизости топор и стала отдирать доски.

— Э-э! — закричали парни.— Что ты тут делаешь?

— Откуда ты взялась такая?

— А не хочешь ли по шее?

— Там шашель!

— А тебе-то что?

— Я радист этого корабля и не желаю из-за вашей халатности
выстукивать раньше времени 80$!

У меня отняли топор, и я побежала искать хоть какое-
нибудь начальство.

Что меня глубоко поражало, так это разгильдяйство и хлад-
нокровие не только докеров, которым не выходить в океан, но и
команды «Ассоль». Черт побери, они же сами скоро выйдут на
плохо отремонтированном судне в океан, который только зовется
Тихим, а на самом деле имеет очень свирепый нрав и шутить
не любит.

Обо всем этом я, не выдержав, и высказалась на том самом
открытом партийном собрании. Меня еще подтолкнуло взять слово
то, что докладчик совершенно беззастенчиво заявил, что еще ни в
одном году не работали с таким подъемом.

Собрание шло в клубе докеров и посвещалось не одной
«Ассоль», а и другим судам, преимущественно аварийным, ко-
торые притащили на буксире спасательные суда. Это был узкий
длинный зал на втором этаже, из окон которого были видны
доки, всяческие портовые сооружения, краны, корабли на рейде.
Накрапывал дождь, завывал ветер, над океаном, как похоронная
процессия, тянулись тяжелые темные тучи. Настроение
у людей было неважное, и, кажется, я выступила совсем некстати.

Но я просто не могла промолчать. Я поднялась на сцену,
взобралась на высокую кафедру, но, сообразив, что аудито-
рия увидит, пожалуй, лишь мои глаза да лоб, я поспешно вста-
ла рядом с кафедрой. Кто-то понял мой маневр и хихикнул. Не
обращая внимания, я начала так:

— На Камчатке я второй месяц. Работаю слесарем на ре-
монте «Ассоль». Все считают, что работа на судне ведется нор-
мально, а поверить докладчику, так даже хорошо. Не понимаю!
Для свежего глаза это отнюдь не хорошо. Я около четырех лет
работала слесарем на Московском заводе приборостроения.
Приборы для научно-исследовательских институтов, медицины...

Я покосилась на президиум, где сидело знакомое и незнако-
мое начальство, в том числе капитан Ича. Он, как положено
от природы коряку, морщился и невыносимо страдал, если кто
424
говорил долго. Поэтому я решила не испытывать его терпения
и заторопилась изо всех сил:

— Конечно, если прибор не довести до высшей степени точ-
ности, когда тысячные доли микрона имеют значение, он про-
сто не будет годен к употреблению. Но почему нельзя так же
внимательно работать и в доках? По крайней мере, не будет
аварий. Просто глядеть противно, как в Бакланах работают...

Мне пришлось на минутку приостановиться, так как в пе-
реполненном зале начался хохот. Я сделала строгое лицо и про-
должала еще быстрее:

— Я бы на месте бригадиров и прорабов не уходила в рабо-
чее время в контору. Потому что при них плохо работают, а как
уйдут, то и совсем как-то все равно, изъеденную шашелем доску
забить или оставить пораженные коррозией трубы.

— Это мы плохо работаем? — раздался недовольный голос.

— Она оскорбила целый коллектив!— выкрикнула Нина
Ермакова.

— Нельзя ли поконкретнее?— попросил кто-то из президиума
замогильным голосом.

Я не заставила себя просить и тут же привела несколько слу-
чаев. В зале опять послышался смех.

Кто-то рявкнул басом: «Это же та малышка, что Шурыге и
Бычку выпить не позволила!» Обескураженная, я вернулась на
свое место.

После этого поднялась настоящая буря: хохотали и аплоди-
ровали. Некоторые, впрочем, свистели и даже топали ногами.

Председательствующий еле успокоил зал. После меня взяла
слово Нина Ермакова — можете представить, что она наговори-
ла... После нее, прямо с места, механик .Шурыга выразил
удивление: откуда в такой малой пигалице столько вредности?
Это обо мне, конечно, не о Нине.

Плотный, широкоплечий коряк с яркими раскосыми глаза-
ми (он запоздал на собрание, но прошел прямо в президиум)
что-то шепнул председателю. Тот постучал ложечкой о графин
(в зале все еще было чересчур шумно) и многозначительно
объявил:

— Слово нашему дорогому гостю товарищу Тутаве.

— Секретарь горкома,— шепнула мне Лена Ломако.

И я поняла, что вижу отца Ренаты.

Тутава добродушно оглядел зал. Было в его широком ску-
ластом лице одновременно что-то и властное, и доброе.

— Сначала я хочу спросить приезжую девушку, выступив-
шую с суровой, но искренней критикой... Товарищ Петрова, ка-
жется? Вы, как мы все поняли, недовольны ходом ремонта на
«Ассоль»? К этому кораблю, как я сейчас узнал, вы имеете
самое непосредственное отношение, так как зачислены в коман-
ду «Ассоль» радистом. Что бы вы лично посоветовали?

Я привстала и выпалила:
— Все разобрать и начать сначала.

Пришлось довольно долго выжидать, пока зал отсмеется.
У нас на заводе тоже так: лишь бы предлог посмеяться. Сме-
яться любят. Я тоже... в тех случаях, когда смеются не надо
мной. Тутава тоже улыбнулся. Затем его лицо посерьезнело —
тень досады и огорчения.

— Вот товарищ Петрова сказала: для свежего глаза замет-
но, как плохо работают. Значит, необходим иногда взгляд чело-
века со стороны. А то хоть и делаем мы с вами большие дела —
город построили, доки, заводы, скоро порт закончим, но делаем
порой с прохладцей. Ведь как бывает: если человек не прогу-
ливает, не заявляется на работу пьяным, выполняет, а то и пере-
выполняет норму, считается все в порядке. А что поторо-
пился закрасить пораженные коррозией борта, отзовется ведь на
других, когда придет час единоборства со стихией и борта эти
первыми не выдержат натиска волн.

Мы, партийные и беспартийные коммунисты, должны, наобо-
рот, всячески приветствовать смелую критику. А то, я смотрю,
кое-кому весьма не понравилось, что девушка с московско-
го завода потребовала от нас той точности и... честности, к
которой ее приучили.

Дальше Тутава говорил о том, с чем он пришел на это собрание.
О строительстве порта в Бакланах, о ремонте рыбачьих
судов. Теперь корабли не ждут путины, а круглый год промыш-
ляют рыбу по всем океанам планеты. И простаивать им некогда!
Коснулся он в своей речи и того, что создано на Камчатке
только в одно последнее десятилетие. Фреоновые и термальные
электростанции, когда целые поселки и города согреваются под-
земным теплом. Огромные теплично-парниковые хозяйства —
свои овощи, картофель, молоко. («А красные помидоры на лот-
ках — свои, не привозные».) Высокоразвитая индустрия, наука,
культура. Только за текущее пятилетие государственные вложе-
ния составляют миллиард двести миллионов рублей. И все же Кам-
чатка себя окупает. Мы расплачиваемся рыбой. Каждый из нас,
камчадалов, кормит рыбой несколько сотен сограждан. Еще лиш-
ний довод, что нашим рыболовным судам некогда простаивать в
доках...

После выступления секретаря горкома было задано много
вопросов, но я незаметно выскользнула из зала и ушла домой.
Устала.

Дома я застала Костика и Юрку, они монтировали какую-
то конструкцию, которую приволок Юра. Рыжая и русая голо-
вы низко склонились над игрой. На улице шел унылый дождь,
и они сидели дома. Меня ждал приятный сюрприз: четыре письма
из Москвы. От Августины, Ренаты и два от Сережи Козырева.

Я переоделась в ванной комнате, прилегла в халатике на пос-
тель и залпом прочла письма.

Августина огорчалась, что я опять работаю слесарем, беспо-
коилась, как я питаюсь и какое у меня окружение — не будут
ли на меня влиять плохо. Не надо было ей писать, что работаю
слесарем. Она так радовалась, что я закончила гидрометеороло-
гический и теперь избавлюсь навсегда от «черной» работы.

Рената писала, что скучает по родным и по мне. Жалела, что
я еще не видела маму и дедушку. Сердилась, что я живу не у
них дома. Что ей хорошо с Августиной. Какая Августина добрая
и как о ней заботится. Что она, Рената, все еще продолжает от-
крывать Москву, но уже начала тосковать о своей милой Камчат-
ке. Писала о Сереже Козыреве, который почти каждый день на-
вещает Августину. Они перечитывают мои письма и говорят или
обо мне, или о Камчатке.

Сережа Козырев, как всегда, больше писал о той фантастике,
которую ему удалось достать на русском либо английском языке.

Но в конце второго письма Сережа неожиданно порадовал меня
известием о том, что он решил все же закончить высшее обра-
зование, но избрал себе другую специальность. Учиться будет за-
очно и ни в коем случае не в Москве, так как мать будет ока-
зывать давление и на него, и на педагогов. И, вообще, опять
«пойдут звонки, как в школе».

Это верно, Аннета Георгиевна постоянно звонила то ди-
ректору, то учителям: подсказывала, какой именно подход им надо
иметь к ее мальчику.

Сережа забыл написать, какую он выбрал себе специальность.
Поскольку он ушел с третьего курса математического факультета,
то, может, его примут хоть на второй курс? Сколько времени
потерял человек напрасно! Правда, это мать выбрала для него спе-
циальность, а не он сам...

Я еще раздумывала над письмами, когда в дверь постуча-
ли. Зашла Лариса, узнать, здесь ли Юра. Увидев меня, она по-
здоровалась и без приглашения уселась на другую кровать.
Я бросила взгляд на Юру. Он весь съежился, когда вошла мать, и
губы его задрожали.

— Ну и здорово ты сегодня крыла их,— начала она непри-
нужденно, словно мы уже несколько лет были приятельницами.—
Молодец!

Она хвалит? Неужели я сделала что-то не так...

Я поднялась и села на стул.

— Почему смеялись? Что я такого сказала?

Лариса пожала плечами.

— Не привыкли у нас люди, чтоб так прямо в лоб. Им на-
чальство-то боится лишний раз замечание сделать. Людей не
хватает. Чуть что не по нраву — ухожу по собственному жела-
нию. Особенно портовые рабочие. Если здоров и крепкие руки,
чего ему на берегу сидеть? В море матрос знаешь как загребает?
За полгода плавания останется в кармане от двух до трех тысяч!
На суше парню без специальности и думать нечего о таких
накоплениях. Я-то уж в курсе — бухгалтер. Да... А свекру ты
моему понравилась. Коряки, они ведь тоже очень прямые. Он
неплохой человек, только слабовольный. Жена его старше на це-
лых двенадцать лет, а забрала его в руки так, что он и не пикнет.
Умеют некоторые... У них в доме хозяин — она. Рената Алексеевна
Щеглова. И муж, и взрослые дети слушаются ее, как командира.
И Юрка мой такой же дурак растет. Бабушку больше матери
любит...

Лариса метнула в сторону сынишки суровый взгляд — Юра
замер. Костик ласково похлопал его по руке и продолжал собирать
конструкцию. Я перевела дыхание.

— А ты мне понравилась,— продолжала снисходительно Ла-
риса.— Вообще-то я женщин не особо жалую. А ты самостоятель-
ная, не вертушка какая-нибудь. Я в людях разбираюсь...

Она помолчала, что-то соображая.

— А к кому это боцман Чугунов захаживает — к Ленке Ло-
мако или... к этой, как ее, Миэль?

— В том смысле, в каком вы спросили,— ни к кому. Одинок он
очень. Встретится с товарищами — тащат пить. А здесь он поси-
дит, поговорит и уйдет.

— Марфенька нам стихи читает,— вдруг сказал Костик. А
вроде был занят игрой... Все слышал, все понял.

— Стихи читаешь? Это хорошо. Надо тебя привлечь к само-
деятельности.— Лариса поднялась уходить.— В клубе будешь чи-
тать стихи. Я несколько лет в самодеятельности. Пою. У меня
контральто. На областном конкурсе в Петропавловске первое
место получила. Юрка, пошли домой.

— Мамочка, можно мне чуточку еще побыть? Вот только
Костик поможет собрать.

— Ладно. А вы не слышали, как я пою? Зайдем ко мне на
минутку, я вам спою.

— Спасибо, но я...

— Не одеты — чепуха; я там одна. Пошли. Только у меня не
прибрано... некогда было сегодня.

«Сегодня»?! Здесь не прибирали месяцами! Более захламлен-
ной и грязной квартиры я в жизни не видела — всюду толстый
слой пыли. На шкафах коробки, узлы, банки. На диване непри-
бранная постель. Лариса поспешно открыла окно и закрыла
дверь в кухню, где сам черт сломал бы себе ногу. Юра, видимо,
спал на кресле-кровати. На подушке лежали аккуратно свернутые
одеяло и простынка.

— Что будете пить? — спросила Лариса, ни дать ни взять как
в заграничном фильме.

Меня вдруг разобрал смех:

— Шотландское виски!

Лариса почесала кончик носа.

— Есть коньяк, водка, вьетнамский ликер... сладкий и креп-
кий, хочешь попробовать? Еще пиво. Виски... сейчас нет.

— Спасибо, я пошутила. Ничего не хочу.
— Ну, а я выпью, пожалуй, рюмочку ликера.

Лариса достала из холодильника бутылку и, освободив крае-
шек стола, налила себе рюмку. Вокруг на столе лежали впере-
мешку: грязная вчерашняя посуда, окаменевший хлеб, огрызки
яблок, рыбьи кости, баночка ваксы, сахар, соль, пудра, варенье
и еще множество самых неожиданных предметов — вроде перего-
ревшей лампочки. В углу стоял высокий пластмассовый ящик,
полный игрушек. На столе красовались увеличенные фотографии
битлсов, основоположников поп-музыки, в деревянной рамке;
портрет Галины Ненашевой, видимо вырезанный из какого-то
журнала, тоже в рамке, и огромный поясной портрет самой
Ларисы с распущенными волосами.

Поражало полное несоответствие нарядной, модной и чистень-
кой хозяйки с ее пропыленным жильем. Видимо, убирала, мыла и
холила она лишь себя.

И ничего, совсем ничего не было здесь от Иннокентия Щеглова.
Ни одной вещи, которая могла бы принадлежать ему. Впрочем,
когда Лариса на минутку открыла шкаф, я увидела пару мужских
рубашек. Надевал ли он их, не знаю.

Лариса достала гитару и, присев в кресло прямо на Юркино
одеяльце, запела.

...Я смотрела на нее, открыв рот. Какой голос!.. Свежий, соч-
ный, удивительно приятный, какая задушевность, проникновен-
ность. Манера исполнения у нее была современная (только она не
нуждалась в микрофоне), но в то же время своя, самобытная,
неподражаемая.

Даже давно запетые песни у нее звучали ново и своеобраз-
но. Почему же никто мне не сказал, как она поет? Ведь они живут
с ней в одном городе, слышали ее, наверно, не раз. Как же
можно, послушав ее пение, говорить о других ее качествах и
не сказать о самом главном.

И почему Рената, сама такая талантливая, ни разу не ска-
зала мне, какой у Ларисы голос?

И куда-то сразу исчезла вульгарность Ларисы, грубость,
сварливость.

Как могло произойти это чудо? Ведь чудо же!

Лариса сама аккомпанировала себе на гитаре. Она трогала
струны легкими, скользящими движениями пальцев, и струны
гудели чуть слышно, словно доносились издалека. Она забыла и
обо мне, и об этой неубранной комнате и одну за другой испол-
нила несколько известных песен. Потом, бросив на меня взгляд
и чуть поколебавшись, спела странную незнакомую песню. И так
спела, что у меня мурашки пробежали по коже.

Будут ясные зори,
Нежданные грозы,
В небесах полыханье огня.
Облака кучевые

В рассветном просторе.
Будет день.
Когда солнце
Взойдет без меня.

Будут люди,
Которых не встретить.
Щебет птиц
Над росистой травой.

Будет радость

Чужая,
Заботы и дети.
Будет все.
Но уже не со мной.

Будет век...

Канут в прошлое
Войны и горе.

Кто-то к звездам
Уйдет в корабле.
И всплывут
Города голубые над морем...
Но найдется ль
Мой след
На земле?

Лариса тихонько отложила гитару.

— А чьи это слова? — спросила я, потрясенная ее пением.

— Тебе понравилось? Сама сочинила,— сказала она, как-то
криво усмехнувшись.

— Не понимаю! — У меня дрогнули губы.

— Что ты не понимаешь?

— Ведь вы же настоящая певица. Разве вам никто этого не
говорил? Не может быть! Почему вы не в консерватории? Не
на сцене? Вас бы слушали... Тысячи людей получали бы радость.
Черт знает что!..

У меня хлынули слезы. Я их сердито вытирала, они текли вновь.
Лариса как-то странно смотрела на меня.

— Ну и ну! — Она скорчила рожу.— Чего ревешь? Жалко,
что ли, меня стало? Меня отродясь никто не жалел. Я злая.
А злых ведь не жалеют. Их боятся и ненавидят. И перестань
меня оплакивать. Я еще такой дуры не видела.

Лариса подождала, пока я насухо вытерла слезы.

— Я училась пению,— продолжала она.— Дальневосточный
институт искусств. Во Владивостоке. Но меня исключили. По-
нимаешь, исключили. Пришлось переквалифицироваться на бух-
галтера.

— За что же исключили?

— Была целая история. В меня влюбился преподаватель,
а его жена подала заявление ректору... А во всем виноват Инно-
кентий. Я жила в городе одна. Кент никак не мог расстаться с
экспериментальной станцией и своей драгоценной мамочкой. Я
его предупреждала... Так и вышло.
Если бы я обещала быть паинькой, меня бы восстановили.
Отец ходил просить, а с ним во Владивостоке считаются. Но я
надерзила всем этим старым грымзам. И меня выставили.

— А теперь?.. Может быть, примут?

— Снова учиться? Уж поздно. Чепуха. Да и голос не тот.
Пою много. Ничего, с меня хватит и самодеятельности.

Я поднялась уходить, но в дверях замялась. Мне захотелось
сделать что-нибудь для этой женщины.

— Хотите, я уберу вам комнату?

Лариса расхохоталась:

— До чего же ты смешная девчонка. Я же не больна, руки-
ноги есть.

— Но может, вам лень?..

— Разве лень уважительная причина?

— Иногда...

— Что ж, убирай, а я полежу.— Лариса с нахальным видом
разлеглась на диване, а я торопливо принялась за уборку.

Прежде всего пришлось вынести переполненное мусором
ведро, от которого уже попахивало, но оно тотчас наполнилось
снова. Перемыла посуду, вытерла пыль, отмыла крытый линолеу-
мом пол. Устала страшно. Обнаружив чистое постельное белье,
я бесцеремонно растолкала задремавшую Ларису и переменила ей
наволочки и простыни. Потом огляделась: совсем другая ком-
ната!

Уходя, я сказала:

— Теперь можете петь.

...Ночью я проснулась: кто-то плакал в подушку. Было темно,
я прислушалась. Лена!

Я присела к ней на кровать.

— Лена, милая, что-нибудь случилось?

— Ничего никогда не случается! — всхлипнула Лена и, уткнув-
шись мокрым лицом мне в плечо, заплакала еще пуще.

— Ленка влюблена в боцмана,— пояснила Миэль. Она тоже
не спала.

— В Харитона?

— Ну да! А он никакого внимания на Ленку не обращает.
За ним же Лариса бегает.

— Чепуха, она ведь замужем,— резко возразила я.

— Ну и что? Ей не впервой. С кем она только не путалась!
Она и не скрывает. Говорит: мой муж — мне не муж! Они только
из-за Юрки и не разводятся.

— Ух, какая она подлая!..— с ожесточением выпалила Ле-
на.— Иннокентий Сергеевич ведь не изменяет ей, это тоже все
знают, зачем же она...

— Почему у вас все обо всех знают? — с горечью спросила я.

— Маленький городок, это же не Москва,— вразумительно
пояснила Миэль.— А про Ларису как не знать, если она сама
про себя всем рассказывает. Словно гордится этим или хочет,
чтоб сплетня непременно до всех ушей дошла.

— Я вам еще не сказала, девочки,— нерешительно начала
Лена Ломако,— ведь я... я зачислилась матросом на «Ассоль».

— На «Ассоль»?! Из-за Харитона пойдешь в океан на таком
дохлом суденышке? — всплеснула руками Миэль.

— Не только из-за Харитона,— живо опровергла Лена,—
мне давно хотелось в плавание. Знаешь, как там зарабатывают?..

— А Костик с кем останется? Один? — строго спросила я.

— Есть одна хорошая старушка... Одинокая. Она дом-
работницей раньше была. Федосья Ивановна. Пенсию она полу-
чает, а комнаты своей нет. Она поживет у нас и будет Костику
заместо бабушки. И за Миэль посмотрит...

— Лена, за что ты так любишь Харитона? — спросила я, по-
молчав.— Хотя разве кто знает, почему он любит...

Лена задумалась.

— Он такой красивый, сильный, хозяйственный. Я так бы хо-
тела стать его женой!

— Что значит хозяйственный? — с недоумением переспросила
я. Никогда в жизни не слышала, чтоб любили за то, что
хозяйственный. Но Лене, видно, нравилось в любимом именно
это качество.

— Будешь за ним как за каменной стеной,— разъяснила
она и снова всхлипнула.

Мне стало скучно.

— Ложитесь-ка спать, девочки,— посоветовала я и легла в
свою постель, порядком замерзнув.

— Завтра воскресенье,— напомнила Миэль, но тоже улеглась.

Лена и Миэль уже заснули, а я лежала, открыв глаза,
и думала о Москве.

За окном капал дождь и шумел океан, разбивая о каменный
берег мощные волны. Океан здесь шумел день и ночь. Скоро
закончат строительство мола, и Бакланы будут хоть немножко
защищены от океана. Зачем я приехала сюда? Почему не захотела
остаться под Москвой? Нет, зачем-то мне понадобилось ехать на
Камчатку! Как меня Августина уговаривала не ехать сюда.
Но я не послушалась... Мне хотелось плакать. До чего плохо,
до чего одиноко. Если бы я только могла сейчас очутиться
дома, на Комсомольском проспекте. Вместе с дорогой своей
мамой Августиной. Если бы папа не умер. Отец мой, родной,
любимый отец, зачем ты ушел так рано?! Кто у меня есть?
Никого у меня нет, я совсем одна!

* 5?. *

А на следующее утро, только мы позавтракали, за мной
пришел дядя Михаил. Его привели Иноккентий и Юра.

Он стоял и, доверчиво улыбаясь, смотрел на меня, высокий,
худой, сутулый старик с морщинистым узким лицом и добрыми
светло-серыми глазами. Густые седые волосы растрепались от
ветра. Он не носил шляпы. Если бы мой- отец дожил до старости,
он был бы в точности такой.

Дядя Михаил сразу узнал меня по сходству с его младшим
братом.

— Вылитый Саша, когда ему было восемнадцать лет! — воск-
ликнул он растроганно и грустно. Мы обнялись и трижды рас-
целовались.

— Я похожа на папу,— сказала я, не выпуская его руки.

— Так я и не повидал своего племянника. Сорок лет никуда
не выезжал с Камчатки. Больше сорока. Ну что ж, бери свои
вещи и пойдем к нам.

— Но, дядя, я бы хотела остаться здесь до отъезда... Ты
познакомься с моими друзьями: Лена, Миэль и Костик. Они
несовершеннолетние, понимаешь...

Дядя пожал каждому руку. Они во все глаза смотрели на
доктора Петрова.

— Не уходи, Марфенька! — взмолился Костик.— Как уйдешь,
опять будут всякие боцманы с водкой приходить.

— Видите,— сказала я. Лена и Миэль только сопели. Мо-
жет быть, они-то предпочли бы взамен меня боцманов, хотя бы
и с водкой?

Тогда вмешался Иннокентий:

— Даю слово каждый вечер заглядывать к твоим друзьям.
Никто с водкой сюда больше не придет. А сейчас, Марфенька,
тебе надо идти. Не лишай дедушку удовольствия наговориться
с тобой. Ведь «Ассоль» скоро выйдет в море, и вы опять рас-
станетесь надолго.

— Вы обещаете, Иннокентий Сергеевич?..— Я нерешительно
взглянула на Костика и Миэль. Их мне было особенно жаль.

— Я же дал слово. Буду заботиться о своих несовершенно-
летних соседях.

— Марфенька будет нас навещать,— успокоила Костика Лена
Ломако. Она была как на иголках. Ей очень хотелось, чтоб я
ушла. Может, она жалела, что я заменила Нину Ермакову с ее
моряками, которые теперь и глаз не казали?

— Костик будет приходить к тебе вместе с Юрой. Смогут
и переночевать остаться,— продолжал Иннокентий. И это решило
дело.

Я быстро собрала вещи, расцеловала Костика, Миэль, Лену.
Иннокентий взял у меня чемоданы.

Улица была залита солнцем. Омытое вчерашним дождем небо
безмятежно синело. Перед домом стояла «Волга». Шофер, моло-
дой коряк, улыбаясь, открыл нам дверцу. Юра прижался к отцу.
Они стояли у подъезда. Проводить меня выскочила и Лариса.

— Какая ты скрытная,— упрекнула она меня,— я только се-
годня узнала, что ты внучка Михаила Михайловича... Здрав-
ствуйте, доктор, вот у вас будет наконец действительно родная
внучка. А то всю жизнь возитесь с чужими людьми.

— Поезжай, Долган...— попросил Иннокентий.

Мы с дядей уже сидели в машине. Она рванулась с места.
Лариса и Лена помахали мне рукой. Миэль, кажется, заплакала.
Костик крикнул вслед, что скоро придет.

— Рената Алексеевна тоже вчера приехала,— сказал дя-
дя,— Там письмо Реночки — выговаривает нам всем, что плохо
тебя встретили. Но никто не знал. Я ведь каждый день звонил
Кафке, справлялся, не приехала ли. Вот как неладно получилось,
Марфенька.

— Я не знала, что вы звоните. Не сердитесь, пожалуйста.

— Мы-то не сердимся. Лишь бы ты не обиделась. Мы все
очень тебя ждали.

Когда мы вышли из машины, в дверях коттеджа стояли
улыбающиеся супруги Тутава. Оба радушно приветствовали меня,
оба расцеловали, как родную, потому что родным для них был
доктор Петров.

Квартира родителей Ренаты встретила меня солнцем, чисто-
той, запахом цветов, блеском промытых листьев. Над каждым
окном матово-молочные длинные лампы дневного света — под-
светка для горшечных растений в долгие вечера и зимние кам-
чатские дни.

И много, много книг, стеллажи с пола до потолка, не менее
двух стен в каждой комнате. Я исподтишка жадно оглядела их:
найдется, что почитать.

Мне отвели отдельную комнату — Реночкину, уютную и доб-
рую. На стенах висели холсты Ренаты, в основном масло и нес-
колько акварелей...

Над узкой деревянной кроватью — портрет Иннокентия ак-
варелью, каким его видела Рената Тутава.

Я только мельком взглянула на него и тотчас вышла ко
всем в столовую. Там был сервирован праздничный стол, кого-то
ждали. Я села рядом с дядей на диване.

Рената Алексеевна переставила на столе вазу с цветами, и
меня удивило изящество каждого жеста этой моложавой пяти-
десятилетней женщины. Когда она села затем на стул, положив
ногу на ногу, и закурила сигарету, меня опять поразила та не-
передаваемая естественная грация, которая в жизни встречается
разве что у выдающихся балерин.

А ведь Рената Алексеевна много пережила за свою жизнь,
много и тяжело работала, и теперь она вернулась с каменистого
острова в океане, где лазила по скалам, терпела непогоду и была
лишена самых элементарных удобств.

Нет, совсем не похоже, что она на двенадцать лет старше
своего мужа,— они казались ровесниками... И ничуть не удив-
ляло, что он любил ее, боялся потерять, был счастлив и горд, что
она его жена. Я сразу полюбила мать Ренаты и Иннокентия и
434
не могла понять, почему Лариса так яростно ненавидела ее.
Кафка Тутава с лукавой улыбкой рассматривал меня.

— Так, выходит, ты моя племянница, а я твой дядя. Нетер-
пимая племянница. Строгая.

Тутава рассказал отцу и жене о моем выступлении на со-
брании докеров.

— А я не подозревал... думал, однофамилица. Работаешь ты
хорошо. Я расспрашивал. Умница, и красивая к тому же.

— Что вы... дядя Кафка!

Лицо его просияло.

— Вот молодец! Назвала меня дядей, да еще моим настоя-
щим именем. Спасибо. А то меня все в городе называют Кирилл
Михайлович. Считают, что секретарю горкома как-то не подходит
имя Кафка. Хотя я коряк. Кстати, я вырос, как и родился,
коряком благодаря твоему дедушке. Русский врач Михаил Михай-
лович Петров воспитал дитя корякское в уважении и любви к его
предкам. И за это я еще больше люблю своего отца. И те-
бя буду любить, Марфа. Сдается мне, что ты настоящая Петрова.

— Еще сама не знаю, достойна ли я вашей любви и уваже-
ния,— серьезно ответила я.— Работать меня научили, но, может,
испытание придет совсем с другой стороны?

— Ты уже выдержала первые жизненные испытания: рабо-
тала и училась. Это ие легко.

Я медленно покачала головой.

— Мне только девятнадцать лет, и работа — это еще не все.

— Ты, наверно, хочешь есть?— обратилась ко мне Рената
Алексеевна.— Мы ждем Иннокентия. Он должен скоро подойти.

— Спасибо. Я только что завтракала. А почему Иннокентий
Сергеевич не поехал с нами?

— Он... у него какое-то дело. Скоро будет.

В соседней комнате раздался пронзительный телефонный зво-
нок. Все вздрогнули и как-то замерли, словно ждали от телефон-
ного разговора только плохого. Помню, меня это удивило.

— Междугородный,— успокаивающе сказала Рената Алексе-
евна, но она казалась встревоженной.

Тутава пошел к телефону. Все примолкли. Разговор длился
минут пять...

Тутава вернулся с каким-то непонятным выражением лица.
Как будто ему хотелось показать, что всё в порядке и он очень
доволен. Он сел на стул возле жены и, ощупав свои карманы,
(он недавно бросил курить), попросил у жены сигарету. Закурил.

— Ну, вот, меня утвердили директором рыбкомбината,— со-
общил он радостно, но ни отец, ни жена не разделили его
радости, и было ясно, что она напускная. Все молчали, обдумывая
новость. Открылась дверь, и вошел Иннокентий.

— Ждете меня,— заметил он, окинув взглядом стол с не-
тронутыми блюдами.

Он на ходу поцеловал мать в щеку и сел возле нее за стол.
— Празднуем знакомство с Марфенькой Петровой? — он вни-
мательно оглядел всех.— Какие-нибудь новости?

— Кафку утвердили директором рыбкомбината,— коротко по-
яснила Рената Алексеевна.

Иннокентий потемнел, словно тень от тучи упала на его
лицо.

— Так. Лариса может праздновать победу... Всю жизнь на
партийной работе, теперь на хозяйственную? Как еще...

— Ерунда! — резко оборвал его Кафка Тутава. — Директор
такого крупного рыбного комбината — это та же партийная ра-
бота. И я ведь сам напросился.

— Да, после того как тебе предложили ехать секретарем
райкома на другой конец Камчатки. И чего добилась? Что, она
мне милее стала после сотни анонимок по адресу моих родителей?

— Никто не принимал их всерьез,— уронила расстроенная
Рената Алексеевна.

— Больше она не сделает этого,— сурово отрезал Тутава,—
прокурор предупредил ее.

— Не боится она прокурора, отец...

— Оталось потерпеть лет пять...— медленно произнес де-
душка.

— Почему именно пять? — не понял Иннокентий.

— Потому что при разводе родителей ребенок двенадцати лет
сам выбирает, с кем он останется.

Иннокентий мрачно усмехнулся.

— Я что-то проголодался,— сказал дедушка, явно желая пе-
ревести разговор,— и пора распить шампанское, которое мы при-
готовили к приезду Марфеньки.

Рената Алексеевна кивнула головой и поспешно вышла в кух-
ню. Иннокентий обернулся ко мне.

— Простите, Марфенька, вы, конечно, ничего не поняли в на-
шем странном разговоре, но вам стало грустно. Какие печаль-
ные глаза!

Я промолчала.

— Юра остался с матерью?— спросила Рената Алексеевна,
возвращаясь из кухни с блюдом жаркого.

— Пока дома, но она скоро уйдет, и Юра с Костиком придут
сюда.

Мы поели разных закусок, распили шампанское. Тост за меня,
тост за новую работу Тутавы, тост за Юру...

Я вдруг рассказала об афише 1995 года, где светящимися
буквами было выведено: космонавт Юрий Щеглов.

Все поразились, никто не сказал: чья-то шутка. Попросили
рассказать подробнее. Я рассказала. Не могли же они поверить,
но они все восприняли мой рассказ так, словно поверили.

— Расскажите это Юрке,— посоветовал Иннокентий,—• вот-то
будет восторга.

Мирно и добро продолжалась беседа за столом. Расспраши-
вали о моем отце, о моей учебе, мечтах, о друзьях, что я оста-
вила в Москве. Они уже знали из писем Ренаты о нашей
неожиданно возникшей дружбе.

Потом каждый сказал что-нибудь приятное для меня. Каф-
ка Тутава предложил свозить меня и Юру в долину гейзеров
или к вулканам. Рената Алексеевна предложила работу на океан-
ской станции.

— Я не ожидала от Калерии Дмитриевны, что она так отпуг-
нет тебя. Я только просила подождать моего возвращения.
Я думала, что ты пока поживешь у нас, познакомишься с Камчат-
кой. Но это не поздно исправить. Наконец, она знала, что есть
вакантные должности лаборантов, библиотекаря. Мы это все об-
судим завтра же.

— Спасибо. Но я уже получила место радиста на «Ассоль».
И очень рада. Это ведь моя мечта — выйти на корабле в океан.

— Марфенька — первоклассный радист,— заметил, улыбаясь,
Иннокентий.— Ученица Арсения Петровича Козырева. Строчит, как
пулемет.

— Как себя чувствует Арсений Петрович? — живо поинтере-
совалась Рената Алексеевна.

Я рассказывала о Козыреве, когда пришли Костик и Юра.
Их усадили за стол. Костик немного стеснялся и все посматривал
на меня. Мы улыбнулись друг другу, и он успокоился. Затрещал
телефон. Он звонил, а все сидели на месте. Видя, что никто не
идет к телефону, побежала я.

Женский голос попросил Иннокентия Сергеевича.

— Скажите, что он не подойдет,— решительно сказал Инно-
кентий, будто знал.

— Кент, а если по делу?! — вскричала Рената Алексеевна.

— Сегодня меня не могут вызвать по делу.

— Он сейчас не может подойти к телефону,— сказала я в
трубку,— что ему передать.

— Надеюсь, он не сломал себе ногу? Передайте, что его жена
сейчас у Харитона Чугунова.

— Не собираюсь это передавать!

Быстро, словно горячую, повесила я трубку и, жгуче по-
краснев, вернулась на свое место. Все посмотрели на меня и не
спросили ничего. Я поняла, почему здесь не торопятся подходить
к телефону.

Выйдя из-за стола, Рената Алексеевна и Кафка Тутава ушли
в его кабинет, откуда тотчас раздались их взволнованные голо-
са: обсуждали новое назначение. А остальных Иннокентий повел
к себе в бунгало показывать морские коллекции. Юра и Костик
в полном восторге повисли на мне с двух сторон.

Иннокентий сам спроектировал и построил этот чудесный
домик из некрашеного дерева и стекла.

От неистовых камчатских ветров, штормов, метелей домик
оберегали крутые склоны сопки, заросшей каменной березой и
рябинником. Просмоленная в несколько слоев толевая крыша,
укрепленный камнями свайный фундамент выдержали уже не один
тайфун. С двух сторон дома — широкая, затененная веранда.
У перил стоял шезлонг.

Внутри бунгало, как называл свой домик Иннокентий, делила
на две неравные части раздвижная перегородка. Большая полови-
на была лабораторией Иннокентия, меньшая — кабинетом и
спальней. Когда мы вошли, Иннокентий сразу раздвинул перего-
родки. Дядя сел на тахту, а я с мальчиками стала рассматривать
это удивительное жилье, которое было построено, чтоб иметь свой
уголок для работы, раздумья и отдыха. Стены и потолок окраше-
ны светло-серой клеевой краской, панели — тонкие пластины розо-
вого дальневосточного кедра, отполированного до блеска. На полу
оленья шкура. По стенам пейзажи Камчатки, океана, неведомых
островов, сотворенные его сестрой или друзьями-художниками.

Широкое, во всю стену окно выходило на обрыв страшной
высоты — около трехсот метров... Кромка берега из окна не
просматривалась, только океан — огромный, беспокойный, гроз-
ный. Великий океан. Гул его доносился сюда, как гул вулкана
перед извержением. (Тогда я еще не слышала гула вулкана,
но, по-моему, это очень страшно, и, помню, я невольно срав-
нила.) На широкой полке, перед окном, в ослепительно чистых
аквариумах мелькали среди водорослей мелкие морские рыбешки.
На письменном столе микроскоп, аккуратно сложенные бумаги,
гранки, вырезки из газет. На белом лабораторном столе, похожем
на прилавок магазина, стояли чисто промытые стеклянные банки,
колбы, пробирки. Стеллажи были туго набиты книгами и научными
журналами, заняты коллекциями ракушек, обточенных океаном
камней, сухих водорослей. Сначала Иннокентий показал нам кол-
лекцию бабочек. Я пришла в восторг, ребята тоже. Никогда не
видела такой ликующей, буйной красоты.

Там была огромная, как птица, изумрудная с переливчатыми
крыльями, почти светящаяся прекрасная бабочка — парусник Ма-
ака. У нее были мохнатые лапки и чуткие серебристые антенны
на голове. Как существо из другого, звездного мира. Там были
огромные шелкопряды и бражники, совки и опять парусники
с длинными вуалевыми хвостами, шелковистые блестящие огне-
вки. Был в этой коллекции дальневосточный родственник ма-
хаона — черный с зеленовато-синим и желтовато-зеленым оттен-
ками. Бабочка по названию аполлон — передние крылья белые,
прозрачные, как стекло, с черными пятнами; задние крылья
белые с двумя красными глазками. Серебристые перламутровки,
голубовато-зеленые павлиноглазки, невыразимо красивые. Си-
бирский коконопряд, почти черный и охряно-желтый. Траурница
с бархатистыми фиолетовыми крыльями — по ним широкая жел-
тая кайма и ряд синих пятнышек. Яркие, нежные, переливающиеся
металлические цвета, синие или голубые, солнечно-желтые с чер-
ной шелковой перевязью, красновато-палевые.
Похожие на дивные неведомые цветы, до чего они были пре-
красны! И какие поэтичные названия: зорька, лесной сатир,
большая переливница, дневной павлиний глаз, ночной павлиний
глаз, рыжий павлиний глаз!..

Была там бабочка, жизнь которой длится всего несколько
минут... Жаль, что ей не дали полностью прожить эти несколько
минут! Вообще жаль, что эту красоту умертвили ради какой-то
там коллекции, способной лишь удовлетворить тщеславие коллек-
ционера. У Иннокентия ведь это только увлечение, он не энтомолог.

Я не стала дальше ничего рассматривать, а села рядом с
дядей.

— Марфенька, хотите посмотреть увеличенные снимки диа-
томий? — предложил Иннокентий.

— Спасибо. Если можно, в другой раз... Я еще даже не по-
говорила с дядей Михаилом.

— Почему вы зовете его дядей? По-моему, он вам приходится
дедушкой?

— Для меня он — дядя... Может, потому, что папа так и не
встретился никогда со своим дядей и я — как бы вместо него.
Мои родители многое не успели сделать в жизни, и я должна...
сделать это за них.

— А за себя?

— За них и за себя. Они слишком рано поженились. В де-
вятнадцать лет мама умерла. Девятнадцать... как мне сейчас.
Отец должен был растить и воспитывать меня один. Нелегкое
дело в двадцать лет...

У Иннокентия резко испортилось настроение. Но он еще
попытался шутить:

— А вы, как я вижу, не собираетесь рано выходить замуж?

— Нет, не собираюсь.

— А когда же, годам к тридцати?

— Как сложится. Может, и позже, может, и никогда. Разве
требуется обязательно выходить замуж? Даже без любви или
делая вид, что любишь?

— Вы боитесь, что не полюбите?

— Наверняка влюблюсь! Я боюсь, что мне не ответят вза-
имностью... если я буду рубить сук не по себе. Впрочем, зачем
же гадать заранее...

Я повернулась к дяде и взяла его за руку. Он ласково и
как-то понимающе посмотрел на меня.

— Ну, не представляю, чтоб тебе не ответили взаимностью,—
засмеялся Иннокентий. Он, кажется, вспомнил, что уже обращался
ко мне на «ты».

— Не представляете? — искренне удивилась я.— Нашли кра-
савицу!

— А красота здесь ни при чем... Ну, поговорите. Не будем
вам мешать,— сказал Иннокентий и увел ребят.

Когда я несколько минут спустя подошла к открытой двери
на веранду, то увидела их троих карабкающимися на сопку.

Кто-то тихо окликнул меня. Я повернула голову и застыла.
На тропинке, по которой мы пришли к Иннокентию, стоял мой
школьный друг Сережа Козырев и как ни в чем не бывало
приветствовал меня.

* * *

В конце ноября, как говорится, в сжатые сроки ремонт суд-
на был закончен, мне довелось видеть, как сухой док напол-
нился водой до уровня океана, как открылись водонепрони-
цаемые ворота и наша красавица «Ассоль», всплывшая с киль-
блоков, при общих криках восторга вышла из дока и стала,
покачиваясь, на рейде.

Завтра, 24 ноября, в восемнадцать ноль-ноль мы выйдем в
открытый океан и начнем свое двухгодичное плавание.

Дядя Михаил тоже уходил с нами, заняв вакантное место
врача. Кафка Тутава отговаривал его: плавание будет нелегким.
Но дядя уговорам не внял.

— Корабельным врачом я начинал когда-то,— сказал он при-
емному сыну,— и кто знает, может, корабельным врачом и
закончу...

Но непохоже на него, что он собирается заканчивать свою
врачебную деятельность. Такие люди выходят на пенсию лишь
вынужденно, из-за тяжелой болезни, а старость они болезнью
не считают.

Сережа Козырев, так неожиданно появившийся из Москвы,
оказывается, тоже был зачислен в состав нашей научной эк-
спедиции в качестве лаборанта.

Научная экспедиция... Всего-то семь человек! «Ассоль» не
«Витязь», но у нее своя определенная, конкретная задача. Впро-
чем, об этом позже. Прежде чем вышли в океан, нам дали
три свободных дня. На сборы. Или на прощания. Кому что тре-
буется.

Проститься с родными, друзьями, Камчаткой.

Так я Камчатку и не узнала. Жила на ней три с половиной
месяца и почти ничего не видела: слишком много было работы.

Кафка Тутава дважды возил Юрку, Костика и меня в глубь
Камчатки. Не так уж, конечно, в глубь — обернулись за два дня.
Раз в долину гейзеров и еще — на Паратунку.

Было очень интересно, но словно заглянула одним глазком
в кинозал, где шел чудесный фильм.

Камчатка — огромнейшая страна, с севера йа юг расстоя-
ние — как от Москвы до Черного моря. И один-единственный
город — Петропавловск. Наши Бакланы не в счет — еще стро-
ятся, пока это фактически и не город даже, а поселок. И на всю
Камчатку — одна автомобильная дорога. Так что переносятся с
места на место самолетом и вертолетом. Горные хребты, вулка-
ны, реки, леса, долины, тундра, пастбища для оленей величи-
ной с Францию — это все была Камчатка. И когда смотришь
на безлюдные ландшафты эти с вертолета, то такими смешными
кажутся все разговоры о перенаселении!

А каменные березы живут по 600 лет! Чего они только не
видели... А я почти ничего не видела. И вот выходим в океан.
Камчатку, как и многое другое, придется оставить «на потом».
Впрочем, она от меня никуда не денется. А вот возможность
пересечь на волшебном судне «Ассоль» Великий океан не всегда-то
выпадает человеку. Моему отцу такой возможности судьба не
предоставила...

Я зачислена на «Ассоль» как метеоролог-радист. Вы когда-
нибудь слышали о таком сочетании? Я — нет. Но я почему-то,
как предчувствовала, постаралась приобрести эти две профессии,
и вот уже они фигурируют в ведомости бухгалтера Ларисы.
У Сережи тоже две профессии: он и лаборант, и радист. Мы
будем подменять друг друга. Думал ли он, когда мальчишкой
между делом выучился у отца морзянке, что это ему пригодится
в жизни?

На «Ассоль» слишком малый экипаж, и почти всем придется
совмещать две-три профессии. Сережа, кстати, и механик не-
плохой. А вот то, что он еще и музыкант, сулит всем приятный
отдых в кают-компании.

Но об «Ассоль» и ее экипаже потом. Что это я так разбра-
сываюсь. Я должна рассказать, что произошло перед выходом
в океан. Почему-то мне кажется, что это имеет огромное зна-
чение. Собственно, ничего не происходило. Даже не соображу,
что именно здесь главное.

Ходила я к Лене Ломако познакомиться с Федосьей Иванов-
ной, на которую оставляли Костика одного. Так как Миэль,
окончившая поварские курсы, тоже законтрактовалась на «Ас-
соль» — помощником кока.

Феодосия Ивановна мне понравилась. Она мне очень понра-
вилась. Русская женщина, сибирячка, узнавшая за свою долгую
жизнь, почем фунт лиха, и не ожесточившаяся, не огрубевшая.
И она уже любила «сиротку Костеньку». Нет, здесь было все
в порядке.

Миэль и Лена укладывали вещи. Я не стала им мешать и
пошла домой. Костик выбежал за мной на улицу раздетым, и
мы вернулись в подъезд к теплой батарее отопления.

— Если б мне было хоть шестнадцать лет, и я бы с вами
поехал,— сказал он расстроенно,— долго еще ждать.

— Учись пока всему, чему можешь. На корабле нужны уме-
лые руки.

— Знаю.

Мы немного поговорили, и я взяла с Костика слово, что он
присмотрит за Юрой. Он обещал.

Я поцеловала его, он тоже чмокнул меня в щеку.
— Я еще приду на пирс провожать вас всех,— напомнил он
угрюмо и всхлипнул.

— Что ты, Костик, милый?

— А вдруг вы с Ленкой потонете?

— Кораблекрушения бывают не так часто. Почему именно
с нами? Потом, ведь я — радист. Позову на помощь корабли.

Я медленно пошла домой, подняв воротник демисезонного
пальто и нахлобучив пушистую вязанную шапочку на уши. Не
мешало бы надеть и шубу. Холодно. Августина давно мне ее
прислала вместе с новыми валенками, шерстяными чулками и
пуховым платком.

Пройдя чугунные узорные ворота экспериментальной стан-
ции, я пошла еще медленнее. Там был свой воздух, свой микро-
климат. Запах океана перебивал сыровато-горьковатый запах
опавших листьев, влажной коры и еще живых под снегом трав.
И чем ближе подходила я к дому, тем более замедляла шаги.
Мне хотелось еще хоть немного побыть одной и думать, думать,
думать о человеке, которого я люблю. А думать бы о нем
не следовало, а тем более плыть с ним на одном корабле не-
весть куда... Как в кинофильме, на образ Иннокентия порой
наплывал другой, неприятный, но зловеще неизбежный — лицо
его жены крупным планом — или маленькая фигурка мальчика,
идущая вдали.

Вчера меня догнала на улице Лариса и сказала, что немно-
го проводит меня. Она явно благоволила ко мне. Я ей нрави-
лась. Почему? Ведь я ее не любила. Разве что была лишь спра-
ведлива к ней, но как же иначе.

О муже она не говорила. Ее бесило, что Лена Ломако за-
контрактовалась матросом на «Ассоль» и уходила в это долгое
плавание вместе с Харитоном. Лариса говорила о Харитоне вы-
зывающе-откровенно, как о близком ей человеке.

— А я не верю,— вдруг сказала я,— ничего у вас с Чугу-
новым нет. Наверно, так же как и с профессором во Владиво-
стоке, из-за которого вас исключили... Может, вы ему и нрави-
лись, конечно же, нравились, но вряд ли что было... А это
гнусное разбирательство... Наверно, вам было просто противно
отнекиваться. Когда меня обвиняют в том, что явно мне не-
свойственно, я тоже никогда не оправдываюсь. Не могу, про-
тивно. А вот вы... вы нарочно, чтоб досадить Йннокентию. От-
платить ему за что-то. Вы взяли это на себя и всем-всем расска-
зывали эту выдумку. А люди верили. Плохому о человеке легко
почему-то верят. Даже пословица есть такая: добрая слава ле-
жит, а худая по дорожке бежит. Вот так-то.

Лариса даже остановилась. Как всегда, она была одета вы-
зывающе модно, и все на ней было как-то «чересчур». Черес-
чур короткое платье, чересчур подсиненные веки, а шиньон на
голове такой высокий, что и шляпы подходящей не нашлось.
Полосатым шелковым платком плотно укутала голову и туго
442
завязала его сзади. Глаза ее лихорадочно блестели. Она схва-
тила меня за плечо и стала трясти изо всей силы.

— Отчего, отчего ты не веришь? Не понимаю. Все ж так
обо мне думают.

— Не верю,— подтвердила я со вздохом.— Это же всегда
так, и в плохом и в хорошем: кто делает — тот помалкивает.

Лариса буквально взвилась:

— А Иннокентий охотно верил всему плохому обо мне. Он
всегда всему верил. Он только хорошему во мне не верил.

— Лариса Николаевна... можно мне вас спросить?

— Да. Спрашивай.

Я колебалась, и она даже ногой в красном сапожке топ-
нула.

— Вы... писали на родителей мужа анонимные письма?

Лариса вдруг так густо покраснела, что даже сумерки не
скрыли ее внезапного мучительного румянца.

— Да. Писала.

— Зачем?

— Я их ненавижу. Всех его родных.

— За что?

— Не знаю. Они уж слишком непогрешимые. У, как я их
ненавижу! И больше всего — мать Кента. За что? За все. И за
то, что умна, что выглядит молодо. Она же ба-бушка, а у нее
молодой муж, который влюблен в нее. Он же, идиот, даже не
понимает, что моложе ее на целых двенадцать лет. Ненавижу
за то, что она — идеал для Иннокентия. Он всю жизнь будет
примеривать женщин к этому идеалу. И его талантливую сест-
рицу, которую он обожает, ненавижу. Всех их скопом. Иногда
мне кажется, что я даже сына своего Юрку не люблю за то,
что он весь в них. Он только отца любит да бабушку. Так и
рвется к ним. Пробовала запрещать ему ходить на станцию —
не слушается. Наказывала — не помогает. Пробовала бить... Он
не выносит даже простой оплеухи. Зовет на помощь. Вы ког-
да-нибудь слышали о таком: родная мать шлепнет, а он кри-
чит, словно его убивают. Сбегаются соседи, прохожие. Опять вы-
зов в прокуратуру. Меня предупреждали, что, если я еще раз
«подыму руку на ребенка», его у меня отберут... Лишат мате-
ринских прав. А ведь семья Тутавы только и мечтает заполучить
Юрку...

— Лариса, то стихотворение... это не вы его написали.

— Конечно, не я. Иннокентий, еще школьником. В десятом,
что ли, классе. Так насчет Юрки... Я пробовала завязать ему рот...

— Я не желаю вас слушать! Как вам не совестно!— закричала
я на всю улицу.— Зачем выдумывать?

Лариса схватила меня за руку:

— Не ори. Успокойся. Больше его не трону: слишком нерв-
ный. Когда стала завязывать ему рот, он потерял сознание.

Я вырвала руку и бросилась от нее бегом. Если это правда,
она психически больна. Какая-то удивительная потребность на
себя наговаривать.

И вдруг я поняла: что бы там ни было, верно одно: Лариса
глубоко несчастный человек. Я обернулась. Она недвижно стояла
на тротуаре. Я так же бегом вернулась к ней.

— Лариса Николаевна, может, вы и это выдумали? Вам
лучше знать, но в любом случае вам необходим душевный по-
кой. Пожалейте себя и мальчика. Может, вам посоветоваться с
кем-нибудь умным и добрым? Ваш отец...

Лариса жестко рассмеялась:

— «Умные и добрые» на стороне Иннокентия и моей свек-
рови. Ты ведь тоже на их стороне, разве не так?

— Ненависть всегда плохо кончается, Лариса Николаевна.
Бойтесь ее. До свидания.

Мы пошли в разные стороны. Это было вчера.

Я шла по аллее, усыпанной гравием, и он хрустел под ногами.
А может, это снежок, запорошивший гравий, так хрустел. Ночь
была безлунная, и ослепительно сверкали в ночном небе огром-
ные косматые звезды.

Я люблю тебя, как сорок
Ласковых сестер.

Я приостановилась. Мне надо его разлюбить. Просто раз-
любить, и все! Но как это сделать?

Когда я вошла в темную теплую переднюю, до меня донес-
ся из столовой взволнованный, изменившийся голос Иннокентия:

— Да, да... ведь я был мальчишкой!.. А вы никогда ни
слова плохого о ней... Эта интеллигентская мягкотелость... Умуд-
ренные жизнью люди...

Я разделась, дрожащими руками повесила пальто и, стара-
ясь погромче топать, вошла в столовую.

Рената Алексеевна, очень бледная, и нахмурившийся Кафка
Тутава сидели рядом на диване. Мой дядя сидел в кресле,
в углу, закрыв рукою глаза. У сервированного стола (к еде не
прикасались, видно, ждали меня, в этом добром доме всегда
ждали друг друга) стоял мрачный, злой Иннокентий. Лицо его
испугало меня. Всегда спокойное и замкнутое, оно показалось
мне совсем юным, беспомощным, отчаявшимся.

— Вы предоставили мне самому убедиться... Но цена этого
урока слишком велика...

Он удрученно замолчал...

— Ну вот, поговорили... Простите меня. И ты, Марфенька.
извини. Я пойду... Похожу у океана.

Иннокентий бросился вон из дома, как был, в одном свитере.

— Кент, оденься, простудишься!— закричала вслед ему мать.
Она хотела бежать за ним, но Кафка удержал ее:

— Ты же сама простудишься.

Рената Алексеевна с трудом сдерживала рыдания. Не знаю,
что они там делали дальше. Я мчалась сломя голову за Иннокен-
тием с его пальто в руках.

Догнала его у самого обрыва. Он искал в темноте тропу, иду-
щую вниз к океану.

— Сейчас же оденьтесь!— заорала я.— Ваша мама боится,
что вы простудитесь.

— Не стоило беспокоиться,— пробормотал Иннокентий, но
послушно надел пальто.— Марфенька! Кабы ты знала, как мне
тяжко! Как... тяжко.

Он опустился на мокрый камень у обрыва и замер, обратив
лицо к океану.

Судорога сжимала мне горло, и я не могла вымолвить ни
слова. Только нагнулась и подняла его шапку, упавшую в за-
снеженную траву. Так я и стояла с шапкой в руках, долго, по-
ка не закоченела. Океан бушевал далеко внизу, круша скалы.
Луч прожектора скользнул по океану, по городку, горам, на миг
осветил нас.

Наконец Иннокентий словно бы очнулся.

— Как! Ты еще здесь! И раздета!— вскричал он, окончатель-
но придя в себя. Он вскочил на ноги, сняв с себя пальто,
надел на меня и велел бежать домой, сколько есть сил.

— Но вы опять останетесь без пальто.

— Беги, тебе говорят, я за тобой...

Теперь мы изо всех сил бежали по темным аллеям, я впереди,
он — чуть позади, словно догоняя. Уже смех меня начал разби-
рать. У дома я приостановилась, и Иннокентий догнал меня.
Он с силой прижал мое лицо к довольно-таки колючему свитеру,
буркнул какое-то извинение и, забрав свое пальто, ушел к себе
в бунгало.

Я вернулась домой. Дяди не было. Он с моим пальто в ру-
ках искал меня по всему парку. Потом зашел в бунгало и, успо-
коенный Иннокентием, вернулся домой. Мы ужинали вчетвером.
Говорили об Иннокентии.

— Вот что он носил в душе все эти годы,— сокрушенно ска-
зал Кафка Тутава.— Возможно, думал, что, будь родной отец,
он удержал бы его от этого брака. Но как я мог употребить ро-
дительскую власть, не допустить? Мы привыкли уважать в нем
личность, даже когда он был ребенком...

Рената Алексеевна долго подавленно молчала. Лицо ее осуну-
лось и постарело.

— Я понимала, что такое Лариса...— наконец произнесла
она,— меня просто убивало, что мой сын мог полюбить такую
девушку. Я осторожно намекала ему... но боялась оскорбить
его чувства... Мы слишком привыкли уважать духовную неза-
висимость Кента. Мы считали его взрослым мужчиной, потому
что он был умен, развит. А он был всего лишь мальчик... Наверное,
надо было просто запретить...

— Может, он в душе и хотел этого,— вдруг сказала я.
Все посмотрели на меня как-то удивленно. Видно, такая мысль
никому в голову не приходила.

— Что теперь ворошить прошлое?— с досадой заметил дя-
дя.— Надо думать, как быть теперь. Кент уходит в плавание.
Лариса несколько успокоится, как всегда, когда его нет. Опять
увлечется самодеятельностью. Будет сама отсылать мальчика
к вам. Лишь бы она не уехала из Баклан...

— Почему Кент не встретил такую девушку, как наша Мар-
фенька! — вздохнул Кафка Тутава.

Рената Алексеевна промолчала.

* * *

И был еще один вечер, самый последний, накануне отплы-
тия.

Тутава сам съездил за Юрой. Лариса уходила куда-то и без
возражений отпустила мальчика ночевать.

Мы все собрались в теплой, уютной столовой, поужинали,
напились чаю и уселись поудобнее. Рената Алексеевна рядом
с мужем на диване, я на низенькой мягкой скамеечке возле
дяди, Юра сидел, тесно прижавшись к отцу... Они уместились
в одном кресле. В худеньком лице мальчика застыло отчая-
ние: последний вечер с отцом. Время от времени он спрашивал:

— Меня нельзя взять с собой... никак-никак нельзя?

Иннокентий ласково объяснял ему, что судно не пассажир-
ское и детей брать с собой воспрещается. Я отводила глаза, не
понимая, почему бы и не взять мальчика с собой, раз для него
разлука с отцом — подлинная трагедия. Я бы и Костика взяла,
если бы это зависило от меня.

Говорили об океане, который навсегда вошел в жизнь этих
людей, а теперь и в мою. Я слушала внимательно, удивляясь,
как переплетались цели и задачи тех, кто уходил завтра с «Ас-
соль», и тех, кто, оставаясь на берегу, тем не менее твердо ждал
от этого плавания чего-то для себя лично. Каждому свое.

Иннокентий Щеглов мечтал открыть и исследовать неизвест-
ные течения в океане. Это была его страсть, его мечта с детских
лет. Капитан Ича Амрувье однажды напал на неизвестное мощ-
ное течение, когда рыбачье судно, капитаном которого он был,
отнесло тайфуном далеко от океанских дорог. Ича во время своего
вынужденного дрейфа успел сделать лишь несколько измерений;
искалеченное бурей судно подобрали на буксир и доставили до
Баклан — прямехонько в док.

Рыбаки подтверждали, что есть-де такое мощное течение
где-то за 160° северной долготы, о котором никто не знает, так
как оно в стороне от обычных путей в океане. Но то, что рыбаки
рассказывали об этом течении, больше походило на легенду.

Иннокентий сказал, что в прошлом году в американской на-
учной печати промелькнуло интересное для него упоминание,
446
из которого видно, что в южном полушарии существует некий
аналог этого течения — южное межпассатное течение... Его тоже
еще никто не исследовал.

Структура этих течений, не зависящих от ветра, очень сложна
и загадочна. Течение, идущее на восток в полосе штилей или
даже против ветра, до сих пор наукой еще, по существу, не объ-
яснено. Есть только догадки, бездоказательные гипотезы...

Течение Кента (так буду называть его я, Марфа Петрова),
видимо, занимает громадную площадь в северном полушарии,
а если еще принять во внимание аналог, то, может быть, тече-
ние Кента простирается и в южное полушарие? Но все это пока
домыслы, так как никаких наблюдений за этим таинственным
течением пока нет.

Работа, как я поняла, нам предстоит адова, так как, по сло-
вам Иннокентия, для этого течения будут характерны вихри
различных горизонтальных размеров и глубин, движущиеся вниз
по течению. Там еще должны были быть какие-то антициклони-
ческие круговороты...

Капитана Ичу Амрувье тоже до страсти заинтересовали оке-
анские течения и противотечения. Еще будучи капитаном рыбо-
ловного траулера, он ухитрился с научной дотошностью изучить
течения в проливах Курильских островов, скорость которых до-
стигала шести узлов. Для этих проливов характерны водовороты
разных скоростей и направлений. Все это создает большие труд-
ности для мореплавателей, а, значит, изучение их имеет большое
практическое значение.

Изучал он и условия обитания рыб в этих местах водо-
обмена между Охотским морем и Великим океаном. Вот эта чисто
научная страсть и привела капитана Ичу на экспериментальную
станцию. Там он познакомился с Иннокентием и стал его дру-
гом. Сначала Иннокентий помогал Иче овладеть методикой изу-
чения течений, а когда станция получила свой корабль, то,
естественно, капитаном «Ассоль» стал Ича Амрувье. Друзья наяву
и во сне грезили этим течением...

Вообще о циркуляции вод на всей акватории Великого океа-
на известно очень мало. Исследованы лишь отдельные районы:
около Японии, Калифорнии, в заливе Аляска, в Тасмановом
море. Огромные пространства океана на картах течений — белое
пятно. Даже известные с прошлого века течения изучены плохо: не
проведены исследования различных течений по сезонам года, на
отдельных горизонтах. Здесь огромную работу проделали совет-
ские научные суда, такие, как «Витязь». Но это пока было кап-
лей в море. Так уж случилось, что человечество Луну изучило
больше, чем свои океаны. А между тем не придется ли служить
океану местообитанием будущего человечества? И не в далеком
будущем, а уже в надвигающемся двадцать первом веке, когда »
количество людей удвоится.

И здесь опять до странности тесно переплетались интересы
членов этой дружной семьи. Именно для воспроизводства запа-
сов океана необходимо было изучение процессов формирования
Донных отложений, а для этого, в свою очередь, нужно было
знать те районы океана, где сила течения поднимает огромные
массы глубинных вод. В этих именно районах с высокой био-
логической продуктивностью и можно было ожидать богатейших
уловов рыбы. (Из газет я уже знала, что в текущей пяти-
летке собирались увеличить улов рыбы на шестьдесят процентов, а
в будущей — еще удвоить.)

Вот почему в Научном центре так охотно пошли навстречу
научным работникам Балканской экспериментальной станции,
предоставив судно, дорогие приборы, денежные средства.

Но нашелся человек, имеющий достаточно власти, чтоб мешать
этой работе.

Это был академик Евгений Петрович Оленев, совсем древ-
ний старик. Так вот, Оленев заявил, что нечего такому ничтож-
ному судну, как «Ассоль», рыскать по всему Великому океану
в поисках неизвестного течения. Если его не открыл «Витязь»,
как может открыть «Ассоль»! К тому же у себя дома, в какой-
нибудь сотне километров от Курильских островов, имеется круп-
нейшая в мире Курило-Камчатская впадина, где глубина океана
достигает десяти километров. Там великолепная глубоководная
фауна, которую и можно изучать, не преодолевая бесконечных
пространств океана. Возможно, в его словах и был здравый
смысл... Возможно. Но ведь известно: ничто так не убивает мечту,
как здравый смысл.

Я ненавижу здравый смысл — ум мещанина.

* * *

В день отплытия я встала рано, все спали, а в Москве было
еще вчера. Убрала Реночкину постель, как было при ней. На-
писала ласковое письмо Августине, философское Ренате, успоко-
ительное отцу Сережи, Арсению Петровичу Козыреву. Написала
на завод, в свою бывшую бригаду слесарей. Написала учитель-
нице, самой любимой, той, что хранила мои школьные сочинения
и верила в меня.

Верю ли я в себя сама? Не знаю. Я никогда не задумыва-
лась над этим. Но я всегда готовилась к жизни. Я представля-
ла себе жизнь как океан и до мелочей продумывала, что мне
может понадобиться в плавании. И вот я ухожу в настоящее
плавание.

Я стояла посреди комнаты и думала: что мне брать с собой?

Из Баклан мы лишь на сутки зайдем в Петропавловск и,
погрузив провизию и кое-какие приборы, направимся, в общем-
то, к югу... Как будто так.

Я оглядела свои вещи. Два чемодана, тяжелая кипа книг,
верхняя одежда...
Стараясь не шуметь, я приняла душ, надела все чистое,
тщательно ресчесала волосы, помытые еще вчера днем.

Потом решила заглянуть, собрался ли Сережа. Может, по-
мочь ему уложиться? Он жил здесь же на морской станции,
у добрейшей Калерии Дмитриевны, и пока исполнял фактически
обязанности снабженца: закупал по списку, врученному ему Ин-
нокентием, разные разности для экспедиции. Раза два вылетал
самолетом во Владивосток и несколько раз вертолетом в Петро-
павловск.

Сережа не спал и тоже писал письма. Он сразу отдернул
занавеску, когда я постучала в окно, и открыл мне дверь.

— Тебе помочь собраться?

— Тише, хозяйка еще спит. Заходи.

В комнатке его царил полнейший тарарам, но вещи уже упа-
кованы. Самым тяжелым, как и у меня, были пачки книг. На
«Ассоль» имелась библиотека, и все-таки с собой мы везли свои
любимые книги.

На столе лежали запечатанные конверты: родителям, това-
рищам и... Августине. Все-таки хороший парень Сережа! Он
выглядел вполне счастливым.

— Сережа, ты рад, что едешь?

— Очень!

Он широко улыбнулся. Мы стояли посреди комнаты. Сидеть
было некогда.

— Прежде всего я рад, что мы едем вместе... Но, пред-
ставь себе, Марфенька, я чуть ли не больше радуюсь тому, что
я участник экспедиции, имеющей огромное научное значение —
большее, чем думают всякие там шефы наверху. А если доба-
вить к тому, что «Ассоль» — крохотная скорлупка, а Тихий океан
в декабре шутить не любит и вообще отнюдь не тихий, то...
я чертовски доволен!

— Я рада, что ты доволен. Если все в порядке, я пошла.

— Иди. Можно тебя поцеловать... в щеку?

Я подумала, что, может, у него на душе смутно и тревожно,
и подставила щеку. Он, конечно, поцеловал в губы — еле выр-
валась.

Провожать нас явилось чуть ли не все население Баклан,
благо день был воскресный. Но больше всего провожающих
оказалось у моего дяди. Я была тронута. Чтоб проводить в да-
лекое плавание старого доктора Петрова, люди прибывали на
машинах, автобусах, катерах и рейсовых вертолетах. Кажется,
были представители от всех национальностей, населяющих Кам-
чатку. И все что-нибудь везли Михаилу Михайловичу на дорогу.
Пока он разобрался в подарках и отправил большинство из них
на камбуз, каюта его была заполнена чуть ли не доверху.

И никто — вот интересно,— никто не отговаривал его идти
в океан на таком утлом судне, не напоминал о его возрасте.
На Камчатке умеют уважать человека.
Белоснежная «Ассоль» на этот раз покачивалась у только
что отстроенного пирса, расположенного не вдоль берега, а по-
чти под прямым углом к нему. Пирс, сверкающий свежей крас-
кой, был битком набит приветливыми, взволнованными, улы-
бающимися людьми.

Мы все быстро побросали свои вещи в каюты и вернулись
на пирс.

Лариса, в дубленке и в парике вместо шляпы, уже прости-
лась с мужем. Холодное это было прощание с обеих сторон,
как бы из приличия, для людей. С Харитоном она простилась
куда сердечнее. Но боцман тотчас ушел на судно — ему было
некогда.

Погода стояла суровая и холодная, но океан спокоен — пол-
ный штиль. Серые облака, столь плотные, что не определить,
в какой же стороне солнце, казались недвижимыми.

Прощание заканчивалось. Меня крепко обняли Рената Алек-
сеевна и Кафка Тутава. Маленький Юрка, целуя меня, шепнул:
«Тетя Марфенька, сбереги мне папу». Костик, во всем новом,
с иголочки,— Лена Ломако перед отъездом водила его по ма-
газинам,— но еще более рыжий, чем всегда, тоже крепко поцело-
вал меня несколько раз и снова бросился к сестре.

Рабочие из плавучего дока с нарядными женами и детьми
со всех сторон пожимали нам руки. Некоторые совали пакеты
с яблоками и горячими пирожками. Приходилось то и дело от-
ностить это все в каюту.

Когда я вышла на палубу, уже убирали швартовые. Все
машут, что-то расстроенно кричат. Возле меня молчаливо стоял
Сережа Козырев. Иннокентий — через несколько человек, рядом
с дядей. Капитан Ича Амрувье уже подавал команду со своего
капитанского мостика.

И вот во время отплытия произошел очень тягостный ин-
цидент.

Лариса вдруг заломила руки и стала что-то отчаянно кри-
чать Иннокентию. Сразу стало тихо. Так тихо, будто каждый
не только примолк, но и дыхание затаил. Лариса, видимо, не за-
метила этой внезапной, удручающей тишины, как перед этим —
шума. Лицо ее побледнело, словно совсем обескровело. Губы
она в этот день или не красила, или помада стерлась, но они тоже
стали почти белыми.

— Кент! Что мы сделали!.. Как же мы могли... Ведь была
же, была... Зачем? Иннокентий! Мы больше с тобой не увидимся!
Ты не знаешь...

Мне показалось, что Лариса потеряла сознание. Ее окру-
жили люди. Я видела с палубы «Ассоль», как ее посадили на
какой-то ларь. Кто-то уже брызгал на нее водой. А вот рядом
появился человек в белом халате. Но пирс стремительно уходил
назад, вместе со знакомым теперь берегом, вместе с машущими
людьми и строениями, которые я уже знала. Лица провожаю-
щих расплылись, словно их заволокло паром. Я вдруг заплакала.
Сережа, умница, сделал вид, что не заметил.

Мимо прошли штурман Мартин Калве и начальник экспе-
диции. Постепенно все разошлись по каютам. На палубе остал-
ся один Иннокентий, он был очень бледен. Почти как его жена
Лариса.

Я взяла себя в руки, вытерла слезы и пошла в радиорубку
дать радиограмму Кафке Тутаве. Запросила, как себя чувст-
вует Лариса Щеглова.

Тетрадь третья

ОКЕАН

Вот и городок Бакланы остался позади, во времени и в про-
странстве, как и моя любимая Москва. Беззащитный перед
ветрами всех румбов, кораблик «Ассоль» вышел в открытый
океан.

Я сидела одна в рубке. На столике лежала ответная радио-
грамма Кафки Тутавы:

«Ассоль», Щеглову И. С.

Лариса пришла в себя. Ничего опасного нет.

У нее сегодня ночует сослуживица. Юрка пока
у нас. Счастливого плавания. Целую, Тутава».

Я ждала, когда зайдет Иннокентий. Должен же он, какие
бы ни были их отношения, запросить о здоровье матери своего
ребенка. А пока я перечитывала письма, которые принес запы-
хавшийся почтальон прямо на пирс — мне и еще многим из
экипажа «Ассоль». Это был самый приятный подарок на дорогу.

Августина, по обыкновению, беспокоилась обо мне. А вдруг
заболею, простудиться во время наблюдений так легко. А вдруг
кораблекрушение? А вдруг вывалюсь за борт? Единственно, что
ее несколько успокаивало, что здесь дядя Михаил и Сережа
Козырев, «которые все же присмотрят за тобой».

Боюсь, что за мной больше всех будет «присматривать» боц-
ман Харитон. Мне очень бы хотелось ошибиться...

Арсений Петрович писал, что они с женой рады, что мне
удалось (?!) заинтересовать наукой их Сереженьку, когда они
уже почти потеряли надежду. И надеялся, что я и впредь бу-
ду на него влиять так же благотворно. И еще — просили при-
сматривать за ним, а то Сережа способен забыть поесть или
надеть в холод теплый свитер. У меня создалось такое впе-
чатление, что письмо это продиктовала мужу Аннета Георгиев-
на. Сам-то Козырев в возрасте Сережи был одним из извест-
ных радистов в Арктике и полностью изведал, почем стоит
фунт арктического лиха. Он рассказывал, как в юности тонул
в ледяном крошеве, как блуждал полярной “ночью в пурге, как
чуть не умер с голоду, когда самолет, на котором он был ради-
стом, потерпел аварию над Ледовитым океаном.

А Сереженька может «забыть поесть». Смех, да и только!

Письмо Ренаты меня огорчило. Она никак не может при-
выкнуть к Москве и приноровиться к москвичам. Камчадалы
проще, искреннее, говорят, что думают. Конечно, она с интере-
сом знакомится со столицей, но как-то еще не почувствовала
себя москвичкой. Жалеет, что меня нет в Москве и ей не с кем
поделиться своими мыслями. В художественном институте она
еще ни с кем не подружилась.

Когда Иннокентий зашел в рубку с черновиком радиограм-
мы в руках, я, не прочтя его, молча протянула полученный
ответ.

Иннокентий прочел и как-то странно посмотрел на меня:

— Это ты запросила?

- Я-

— Спасибо.

Иннокентий тяжело опустился на диван и долго сидел со-
гнувшись, обхватив руками голову. Потом выпрямился и заго-
ворил — очень тихо, словно бы сам с собой:

— Мы ведь по любви сыграли нашу свадьбу. Сыграли...
Игра... Кроме мутного осадка на душе, ничего не осталось.

•— Лариса любит вас...

— Нет, Марфенька. Она меня не любит. Ни она меня, ни
я ее.— мы давно уже не любим и не уважаем друг друга. Ла-
риса — истеричка, понимаешь? Лечение здесь не поможет. Исте-
рический характер...

— Что это значит?

— Постоянное стремление быть в центре внимания. Чув-
ственная окраска всех психических переживаний. Преоблада-
ние аффекта над разумом. Она же никогда не бывает сама со-
бой. Всегда играет какую-то роль. Стремится быть не тем, что
есть. Ты же видела сама... Сочиняет небылицы и верит в них.
Я говорил о ней с врачами... Истерический склад личности.
Это уже на всю жизнь. И давай о ней больше никогда не го-
ворить.

Иннокентий махнул рукой и ушел. Я заперла рубку и по-
брела к дяде. «Ассоль» шла в густом тумане. Ночь была темна.

Дядя, как всегда, обрадовался мне и кинулся разгребать
для меня место на диване, заваленном пакетами и свертками.
Дядя был в своем любимом старом свитере и лыжных брюках.

— Ну, как себя чувствуешь? — спросил он, глядя на меня
своими добрыми, проницательными глазами.

Я рассказала про радиограмму. Он кивнул головой.

— Дядя, а если у человека истерический характер, он мо-
жет сам переделать себя? Чтоб не быть... истеричной. По-моему,
это ужасно!

— Может, безусловно,— резко произнес дядя.— Видишь ли,
Марфенька, истерический характер можно направить во благо,
если человек поставит перед собою высокие цели.

Многие великие люди обладали истерическим характером,
классический пример — Жанна д’Арк, ставшая героиней своего
времени. Многие художники, артисты, поэты безусловно обла-
дают истерическим характером, но, любя свое искусство больше,
чем себя в нем, они и характер свой целиком используют для
творчества. И не только люди искусства. Ведь истерический
характер — это и способность видеть мир преувеличенно яр-
ким, праздничным, героическим и таким же ярким, незауряд-
ным нести себя людям.

Но беда, когда у человека, обладающего истерическим ха-
рактером, цели — мелкие, ничтожные, эгоистичные... Ты в свя-
зи с Ларисой заговорила на эту тему?

Да. Она по правде лишилась чувств на пристани...

— Она и умереть бы могла «по правде», если б вообрази-
ла, что умирает. Истерия — великая симулянтка.

Дядя помолчал.

Баловали ее необузданно в детстве. А теперь она за это
расплачивается. И не одна она... Мы испытываем вечный страх
за Юру. Лариса делает все, чтобы отбить у ребенка любовь к
себе... Иннокентий сам превратился с ней в комок нервов. Его
только и спасает его работа.

— Дядя, ты любишь Иннокентия?

Дядя остро взглянул на меня. Морщинистое лицо его омра-
чилось.

— Как ты это сказала, Марфенька... Отвечу. Люблю и его
и Реночку. Всю эту семью люблю, они мне как родные. И чего
я не знал до сих пор, так это разницу между теми, кто как
родной и просто родной. Ты явилась всего три месяца назад,
трогательно похожая на моего младшего любимого брата, и
вот... Я никогда никого не любил так, как тебя, Марфуша.

— Спасибо, дядя. Я ведь тоже тебя люблю, как одного па-
пу любила.

Я быстро наклонилась и поцеловала дядю. Он потрепал ме-
ня по щеке.

— Так вот, Марфенька, хотя я люблю Иннокентия, но тебя
больше. И потому был бы огорчен, если б ты влюбилась в него.
Ведь у меня есть основания опасаться этого, не так ли?

— Разве уж так заметно? — смутилась я.

— Да, Марфенька. Мы с Кафкой говорили об этом... он
раньше меня понял.

— О’

— Да. И Кафка огорчен — за тебя. Не из-за Ларисы, нет.
Ведь брака, как такового, уже давно не существует. Вот не-
много подрастет Юрка, и они разведутся. Мы из-за тебя огор-
чены.

— Почему? Что он меня никогда не полюбит, да?

— Мы как раз боимся обратного.

— Но...

— Видишь ли, Марфенька, милая... Иннокентий не даст тебе
счастья. С ним ты не узнаешь покоя.

Дядя переменил тему, и я была рада. Но когда я уже ле-
жала в своей каюте, прислушиваясь к шуму волн за иллю-
минатором, я опять услышала эту фразу: «...с ним ты не узна-
ешь покоя».

Покой? Разве покой — это условие счастья? Меня тревожи-
ло другое: Иннокентий никогда не полюбит меня. Что я по
сравнению с ним? Гадкий серый утенок, который никогда не
превратится в лебедя — прекрасную и гордую птицу. Что сулит
мне будущее? Что сулит мне это плавание?..

Я опять прислушалась, приподнявшись на локте: волны бу-
шевали, а ветер свистел все сильнее. Потрескивали доски пере-
городок и перекрытий, что-то поскрипывало в недрах корабля.
Из машинного отделения доносился стук машин, словно стуча-
ло здоровое, спокойное сердце. И я вдруг успокоилась. Какой
мне еще любви надо? Разве я хочу от него чего-нибудь? Толь-
ко бы плыть с ним на одном корабле! Только работать рядом.

Я устала, я просто выбилась из сил, ведь мы поднялись так
рано, а день был такой хлопотный, и столько волнений... Успо-
коившись, я крепко уснула, и под утро мне приснился очень
странный сон — так он был ярок, фантастичен и правдоподобен
одновременно.

Снилось мне, будто я подлетаю на чем-то напоминающем
вертолет к городу на океане. Во сне я знала, что это 1995 год
и мне уже скоро минет сорок лет. На мне было длинное, до
щиколоток, платье из какого-то шелковистого лиловато-серого
материала. Волосы длинные и собраны на макушке в узел (ни-
когда в жизни не отпускала длинных волос).

Я будто нервничала и все дотрагивалась до своего опалово-
го ожерелья — того самого, что мне подарила Марфа Ефремо-
ва. И вот будто я сквозь огромное выпуклое стекло увидела
сверху искусственную лагуну среди океана и в ней плавучий
город из стали, стекла, меди и пластмассы. Город сверкал и
двигался — игра света и тени на разных уровнях. И вот я уже
шла одна, оставив своих спутников, каким-то идущим по спи-
рали внутренним коридором. А затем коридоры превратились
в легкие праздничные мостики, под которыми плескалась зеле-
новатая океанская вода.

Я все убыстряла шаг, я уже почти бежала — я искала Ин-
нокентия. Он был где-то рядом, он тоже искал меня, но мы
никак не могли найти друг друга. А вокруг, словно из тумана,
проявлялись дома, которые не походили на дома. Одни были
похожи на паруса, надутые ветром. Другие — на винтообраз-
ные башни, а их балконы и лоджии — словно корзины с цве-
тами. Были дома, подобные светящемуся яйцу, или линзе, или
раковине улитки. А потом я через цепочку висячих мостиков
перешла в другие кварталы.

Пронизанные солнечным светом, дома эти как бы парили
в воздухе. Прозрачные просвечивающиеся плоскости и объ-
емы. Серебристая паутина тросов, антенн, трубчатых мачт. Лег-
кие ребристые, цилиндрические и трехгранные конструкции,
уходящие вдаль и ввысь. Подвесные тротуары, висячие парки,
причудливые цветы и травы, свисающие с мостков, террас и
лоджий. И вдруг я увидела Иннокентия. Он бежал навстречу
мне, но в другой плоскости... Мы должны были разминуться,
и я стала с нежностью и отчаянием звать его. Он прислу-
шался, озираясь, увидел меня и сбежал по каким-то ступеням.
Мы очутились друг против друга, но между нами была плотная
стеклянная стена. Я прижалась к стеклу и смотрела, смотрела
иа него. Он был такой же, только с седыми волосами. Инно-
кентий что-то говорил мне, но стекло не пропускало звуков.

Я спросила знаками, где пройти, но он грустно посмотрел на
меня и, покачав головой, повернулся и пошел прочь. Он ухо-
дил, не оборачиваясь, все дальше и дальше, а я в ужасе смот-
рела ему вслед.

— Вот уже он мелькнул последний раз — совсем далеко —
и исчез за туманным светящимся эллипсом.

Проснулась я в слезах, и хотя утешала себя, как мама Авгу-
стина, что плакать во сне к радости, но на сердце осталась ще-
мящая печаль. Было еще совсем рано, кроме вахтенных, все
спали, но я поняла, что больше не усну, и, одевшись потеплее,
записала сон в дневник. Хотя вряд ли я забыла бы его.

* * *

Второй месяц мы блуждаем по Великому океану в поисках
Течения. Ича уверяет, что запеленговал его, но, может быть,
оно тогда отклонилось из-за бури? Или не было никакого Те-
чения?

Давид Илларионович Барабаш, наш биохимик, совсем не
верит в наше Течение. Это своеобразный человек. Ему лет под
шестьдесят, он украинец, плотный, бравый, густоволосый и бе-
лозубый. Отлично зная русский язык, он говорит больше по-
украински. «Почему это,— шумно возмущается он,— все укра-
инцы владеют русским языком, а вот русские никогда украин-
ского не знают!» (Может быть, мне изучить украинский?) Бу-
дучи кандидатом наук и написав несколько ценных монографий,
Барабаш отказался защищать докторскую: «Я за званям не
гонюся, выстачыть з мене и кандидацькой».
Иннокентий говорит, что Барабаш — серьезный ученый, толь-
ко малость неуживчивый и вздорный в быту. Вот почему он
в зените своей научной деятельности изучает химию моря на
таком крохотном суденышке, как наша «Ассоль».

Кроме Барабаша и Иннокентия, у нас еще есть кандидат
наук Михаил Нестеров — аэролог, актинометрист и синоптик.
Миша Нестеров славный, простой, душевный человек. Он быв-
ший электросварщик, работал на строительстве гидростанций,
но пошел учиться дальше, с успехом закончил университет и
аспирантуру. Кандидатскую он писал уже на Бакланской океан-
ской станции.

Вместе с ним в каюте помещается Яша Протасов, гидролог
и океанограф. Яша только в прошлом году закончил институт.
Он худой, длинный и столь близорук, что без очков совсем ни-
чего не видит.

Дядя поместился вместе с Иннокентием, поскольку тому,
как начальнику экспедиции, положено две смежные каюты. Се-
режа Козырев в одной каюте с Харитоном. Как ни странно,
они не только ладят, но даже сдружились. Главмех Шурыга
поместился со своим помощником-эстонцем, по имени Лепик Арди.
Одноместные каюты имеют только неуживчивый Барабаш, штур-
ман да я. Матросы все поместились в общем кубрике, кроме,
конечно, девушек — Миэль и Лены Ломако, у которых каютка
на двоих.

Итак, мы все ищем Течение, благо «Ассоль» морским ре-
гистром предписан неограниченный район плавания. Пока ника-
кой бури, никаких тайфунов, только крупная зыбь. «Ассоль»
легко бежит по волнам, бело-пенным сверху, исчерна-зеленым
снизу. Холодно! Но в каютах тепло, трубы — руки не удер-
жишь.

Работы много, но считается, что к настоящей работе мы еще
не приступили. У меня, например, шесть наблюдений в сут-
ки — каждые четыре часа. Точнее, пять, так как от ночного
меня освобождают, сменяясь поочередно, Миша Нестеров и Се-
режа Козырев. Я, конечно, отказывалась, но Иннокентий до-
вольно резко оборвал меня и сказал, чтоб я берегла силы к
тому времени, когда придет «настоящая» работа.

Работы, как я уже сказала, хватает и сейчас. Каждые че-
тыре часа записываешь температуру, облачность, силу и на-
правление ветра, показания доброго десятка самописцев. Еще
обработка наблюдений. Я не запускаю, обрабатываю тут же
следом.

Затем бежишь сломя голову в радиорубку, где уже целый
холм приготовленных для передачи радиограмм.

А на палубе часами возятся со своими приборами «паучни-
ки», как зовут научных работников матросы. Делают по пять
станций1 в сутки. В семь утра подъем. Половина восьмого —

1 Станция — остановка для проведения замеров, проб.
завтрак, крепкий чай или кофе. И уже грохочут лебедки гид-
рологов — Яша и Барабаш начали наблюдения. На корме спу-
скают сетки для планктона и рыбы Иннокентий и Сережа. За-
тем они переходят на правый борт и спускают дночерпатель
для изучения бентоса. Я записываю погоду, а Миша Нестеров
с помощью кого-либо из матросов выпускает радиозонд —
огромный шар, несущий блоки крохотных приборов. Они авто-
матически сообщают по радио все данные атмосферы над «Ас-
соль». После чего Миша по моим данным (и как метеоролога,
и как радиста) составляет синоптические прогнозы, которые
каждый день самолично вывешивает на доске объявлений (мат-
росы заключают пари: ошибется он или попадет в точку).
Он же изучает лучистую энергию солнца. И всегда весел, все-
гда насвистывает или напевает без слов.

Но вот кто работает поистине за десятерых, так это Сережа
Козырев. Дежурит как радист, помогает в качестве лаборанта
Иннокентию, Барабашу, Мише, Яше, и как-то так получилось,
что он стал механиком по приборам. У кого что сломается или
заест, несут для починки Сереже. Мало того, он стал конструи-
ровать и совсем новые приборы, чем привел в восхищение и
Иннокентия и Барабаша. Подумать только, родители считали
сына ленивым. Это Сережу-то?! Конечно, я как слесарь (с при-
боростроительного завода, не забудьте) помогаю ему. Но кон-
структор из меня неважный.

Вечерами мы все иногда смотрим фильм (Сережа — за ки-
номеханика!), иногда танцуем — если не слишком качает. Инно-
кентий обычно, если выпадает свободный часок, сидит согнув-
шись над шахматами либо с дядей, либо с капитаном или
штурманом.

Если кто хочет читать, идет ко мне: я по совместительству
и библиотекарь (разумеется, на общественных началах). Биб-
лиотека на «Ассоль» хорошая... Не на каждом судне имеется
такая. Ее пополнили начальник экспедиции Иннокентий Щег-
лов, доктор Петров и капитан Ича, перевезшие на корабль свои
домашние баблиотеки.

В помещении судовой библиотеки книги не поместились, и
я поэзию перенесла в свою каюту, фантастику — в Сережину,
чем он был крайне доволен: Так что если кто хочет прочесть
что-либо из фантастики, обращается, минуя меня, прямо к Се-
реже. Сугубо научной литературой ведает сам Иннокентий, и
разместили ее в лаборатории.

Когда хотят потанцевать или послушать музыку, обращают-
ся к Яше — он ведает пластинками. Больше всех танцевать лю-
бят Лена и Миэль. Иногда даже вдвоем танцуют.

Днем Лена Ломако чаще всего что-нибудь красит или моет.
Миэль помогает коку. Выглянет из кймбуза разрумянившаяся,
вздернутый носик блестит, волосы аккуратно подобраны под
белым поварским колпачком.
Но после ужина (вахта у них обеих лишь днем, как и у ме-
ня) обе принарядятся, причешутся, туфельки на высоком каб-
лучке — и являются в кают-компанию, как в Бакланах — в клуб.

На днях было общее экспедиционное собрание в кают-ком-
пании, после ужина. Выбрали председателя судового комите-
та — доктора Петрова. Дядя не отнекивался, наоборот, поблаго-
дарил за доверие. (На другой день собрались комсомольцы и
выбрали себе комсорга — меня. Вот я отнекивалась: предупреж-
дала, что получается семейственность. Не вняли.)

На собрании капитан Ича рассказал о задачах рейса. Инно-
кентий подробно ознакомил команду с планом научных работ.
Собрание затянулось, никто не спешил расходиться. Как-то хо-
рошо было у всех на душе. Каждый почувствовал свою важ-
ность в этом большом деле и личную ответственность. И поду-
малось, как огромен океан, как мал кораблик и нас так мало —
всего-то девятнадцать человек!

Собрание закончилось, а все сидели задумавшись. Кок На-
стасья Акимовна и юнга Миэль подали внеочередной чай с
морскими сухарями. Все оживились и с удовольствием выпили
горячего пахучего чайку.

И тогда вдруг матрос Анвер Яланов сказал, обращаясь к
Иннокентию:

— Однако, течение это, начальник, есть. Очень быстрое. По-
падал я в него... Служил тогда на рыболовном судне «Зима».
Было это спустя лет пять после войны. Родители у меня оба
умерли, и я подался на Камчатку... На Сахалин сначала.

— Знаешь это течение? — изумился капитан. Узкие глаза
его сузились еще больше.— Почему же до сих пор молчал?

Анвер Яланов усмехнулся. Большие черные диковатые гла-
за его сверкнули.

— А у меня никто не спрашивал. Никто мне не доклады-
вал, что это течение нужно кому-то... Вот сейчас начальник
экспедиции рассказал нам, что именно вы ищете, и я понял,
что уж побывал там разок... Найдешь это’ самое течение — най-
дешь бурю, и не одну. Отпустит с полуживой душой, если вооб-
ще отпустит. Мы тогда еле вырвались... Есть поперек того те-
чения остров.

Иннокентий, не перебивая матроса, подошел и сел рядом.
Он молчал, но с огромным интересом слушал.

— Запаслись свежей пресной водой,— продолжал Яланов,
по-прежнему обращаясь к одному Иннокентию.— Ходили на
шлюпках. Судно стояло далеко. Прибой, однако, сильный. Мог-
ло разбить судно. На шлюпках проскочили.

Наш капитан сказал тогда: «Нет этого течения на карте.
И острова нет. Надо будет сообщить во Владивосток». Не успел
сообщить. Умер. Его тогда прямо с судна в больницу забрали...
Видно, так никто и не сообщил. Люди больше простые. Рыбаки.
Научников ни одного на борту не было. Я тогда перешел на
другое судно. А вот сейчас слушал вас, Иннокентий Сергеевич,
и понял: то самое течение ищете. А на острове мы сложили пи-
рамидку такую из камней на самом возвышенном месте и вма-
зали туда железный лист. На листе сам капитан масляной
краской вывел: «В марте 1950 года здесь побывали советские
рыбаки с судна «Зима». Остров объявляется советским». На-
верно, и посейчас та пирамидка стоит, хоть и прошло более чет-
верти века.

Все с удивлением слушали Яланова. Ученые обступили его
и стали расспрашивать. Он с готовностью отвечал. По его сло-
вам, остров небольшой — километров семь в длину, пять в ши-
рину, но высокий, весь не заливается. С одной стороны тече-
ние подмывает и он обрывистый, с другой — пологий. Весь ощерил-
ся острыми камнями и скалами, словно в кольце. Похоже, был
когда-то вулкан, но затух, и на острове успели вырасти де-
ревья, так покалеченные ветрами, что сразу и породу не опре-
делишь. Скалы все в гнездах — птичий базар. На пологой сто-
роне — лежбища котиков...

— Вы говорили кому про котиков? — спросил Иннокентий.

— Нет. Пускай себе живут как хотят.

— А почему теперь сказали?

— Думаю, что нам того острова не миновать.

— Где же, по-твоему, искать то... течение? — медленно спро-
сил капитан. Мне показалось, что Ича недолюбливает почему-то
Яланова.

— Там, где ищете,— холодно ответил матрос.— Оно зимой
отклоняется градусов на пять.

— Как я и думал! — торжествующе воскликнул Иннокентий.

Капитан с досадой взглянул на матроса, но более ничего
не сказал.

— А остров? — с детским любопытством спросил Миша
Нестеров.

— По течению на юг,— почему-то грустно ответил Яланов.

Так я впервые услышала об этом острове...

Странно, что ничего, кроме естественного интереса, я не ис-
пытала. Никакого предчувствия! И смотрела я не на матроса
Яланова, который рассказывал, а на Иннокентия, который мол-
ча слушал. Я ничего не могла с собой поделать. Едва Иннокен-
тий появлялся в пределах видимости, как глаза мои неизменно
поворачивались на него, словно магнитная стрелка к северу
внутри компаса. До чего же прекрасное лицо, голова кружи-
лась, когда я смотрела на него. Другие люди, к моему велико-
му удивлению, ничего подобного не испытывали. Они вообще
смотрели на него как-то спокойно и даже могли вовсе не
смотреть!

А эти неулыбчивые, как и у его сестры, глаза! Никогда не
могла понять, была в них скрытая сила или слабость? Бога-
тый духовный мир, неповторимая индивидуальность, но был ли
он добр, хотела бы я знать. Этот характер был полон противо-
речий.

Он был красив, и это было для него лишним, раздражало
его. Заметно старался он не подчеркнуть, а, скорее, погасить эту
ненужную ему красоту, недостойную умного мужчины. Оттого
небрежность в костюме, оттого короткая стрижка. Он явно пы-
тался покрепче загореть, но кожа не поддавалась загару, об-
ветренное лицо все равно оставалось матовым.

Зато я загорела и обветрилась сверх меры, как цыганка,
только глаза посветлели.

Обычно когда у меня выдавался свободный часок для биб-
лиотеки, туда заходил наш боцман Харитон. Он любил порыть-
ся в книгах, а выбрав, чаще всего Бунина, Тендрякова, Солоухи-
на, усаживался возле моего столика отдохнуть. (Работы у него
хватало, тем более что плотничьи работы без него не обходи-
лись — на «Ассоль» не было хороших плотников.)

— Интересно. Чем же у вас закончится? — сказал он как-
то, когда мы оказались одни.

— Не понимаю, о чем ты,— отозвалась я не совсем иск-
ренне.

— Врешь! — резко отрезал Харитон.

— Ну что ж... Только вернее было б сказать: что у меня
выйдет. Так вот, ничего не выйдет, даже если бы он был свобо-
ден. С чего вы взяли, что я кому-то нужна?

Харитон сочувственно посмотрел на меня:

— Ты похудела за последнее время... Слишком ты уж высо-
ко его ставишь. Да и он тебя — тоже. После вороны Ларисы
ты ему как... лебедь белый. Оба вы друг друга переоцениваете.
Что интересно, все это понимают, даже Валерка Бычок. Не из
желания посплетничать, а просто видят — двое на «Ассоль» лю-
бят друг друга высокой любовью.

— Да с чего вы взяли, что оба?! Как же!.. Одна дурочка,
может, и любит, и так, что все об этом знают. Да только одна,
а не двое!..

— Двое,— серьезно поправил Харитон.

— С чего ты взял? Никогда ни словечка, ни взгляда...

Я подавила вздох. Щекам стало жарко, наверно, покраснела.

Харитон, зло сощурившись, смотрел на меня:

— В этом ты права. Пожалуй, не дождаться тебе ни слов,
ничего прочего. Не тот человек. Считает себя связанным по
рукам и ногам. Только я один мог бы помочь твоей любви, Мар-
фа... Но не возьмусь — опасно!

— Ты? Не понимаю...

— Где тебе понять, детеныш. Только хотел бы я знать, бу-
дешь ли ты с ним счастлива?

Харитон помолчал, не сводя с меня взгляда. Я невольно
опустила глаза. Выдержать этот тяжелый взгляд было трудно.

— Видишь ли, Марфа, люблю я тебя. Ни-ни, только как
сестричку. Не каждый так и сестру свою любит... Никого в
жизни я так не любил, кроме, конечно, Таиски. И представь,
ничего мне от тебя не нужно. Самого удивление берет — что
это за любовь такая и почему она ко мне пришла! Когда я под-
ле тебя, я делаюсь лучше. Облагородила ты меня, Марфа. Дав-
но хотел поблагодарить тебя. Всегда-то выслушаешь, посочувст-
вуешь. Ко всем ты, правда, так добра... Даже к Лариске. Она
мне говорила. Но ко мне ты, пожалуй, лучше, чем к другим,
относишься, хотя и не одобряешь, не приемлешь многого во
мне. Правда это иль нет?

— Правда.

— А почему?

— Ты рассказал мне про свою жизнь, доверил больше, чем
другим. И я... будто мы немножко породнились. Сама не ожи-
дала.

Не знаю, кто из нас первым встал, кажется, оба одновре-
менно. Мы стояли и смотрели друг на друга, растроганные.

— Никогда я бабам руки не целовал, но, если позволишь,
тебе поцелую.

И Харитон неловко поцеловал мне руку, сначала одну, за-
тем другую.

Иннокентий вошел секундой позже. Его, видимо, поразило
выражение наших лиц. Чуть нахмурившись, он с недоумением
смотрел то на Харитона, то на меня.

Харитон вышел, кивнув мне головой, забрав свои книги.
Иннокентий строго смотрел на меня:

— Давно я собираюсь спросить: у вас что — дружба?

Я села в свое кресло, Иннокентий продолжал стоять, ожи-
дая ответа.

— Это не дружба. Другое.

— Что же?

— Мы вроде с ним как побратались.

— Побратались? — Он сел на стул.— В данном случае это
слово как-то не подходит...

— Как раз подходит.

— Гм... Марфенька! Я должен тебя от него предостеречь.
Это тебе не Сережа...

— Харитон никогда не сделает мне ничего плохого. Он нуж-
дается в сестренке. У него никогда не было сестры.

— Нашла братца. Наивность твоя безгранична. Харитон —
волк!

— Харитон — хороший человек. Иначе вы не взяли бы его
на «Ассоль».

— Ича настоял. Плавание будет не из легких, а Чугунов
силен, ловок, умел... И матросы его слушаются. У нас, кажет-
ся, имеются рассказы Честертона на английском языке? Найди,
пожалуйста, почитаю перед сном.

Я искала минут сорок, предварительно засунув томик за
книги на нижней полке, пока Иннокентий сам не извлек его
оттуда. А вроде просматривал журналы...

Уходя, он вежливо пожелал мне спокойной ночи. Руки не
поцеловал. А это ему более бы подходило, чем Харитону.

* * *

Шурыга не лгал, уверяя, что в море-то они «вкалывают»
засучив рукава. Такое впечатление, что лишь теперь, удаляясь
от морских дорог в беспредельную, пугающую неизвестность,
команда по-настоящему взялась за ремонт «Ассоль».

Пока «научники» Фозились со своими батометрами, шарами-
зондами, гигантскими «авоськами», матросы под видом теку-
щего ухода за судном производили самый настоящий ремонт
(что им следовало бы сделать, еще когда «Ассоль» стояла в
доках!). Целый день наши парни вместе с Леной Ломако коно-
патят, шпаклюют, олифят, скипидарят, белят, красят, протирают
до блеска ветошью, драят с песком, яростно уничтожая ма-
лейшее пятнышко ржавчины.

Вот когда сказалась плохая пригонка надстроек, настила
палуб и трюмов, постройка их из сырого леса. Доски высохли
и покорежились. Вот когда ребята (братишки) бросились про-
щупывать, нет ли незамеченных трещин где-нибудь в пятке ру-
ля или рулевых петлях, нет ли ослабления швов или чего-либо
в этом роде. Они хорошо несли судовую службу (Валерка Быч-
ков едва ли не лучше всех), потому что знали: океан мин-
дальничать с ними не будет. Они дошли до того, что во время
станций, когда «Ассоль» останавливалась или медленно дрей-
фовала, свободные от вахты, надев ласты и маску, ныряли в
ледяную воду, проверяя подводную часть судна, а потом что-то
бетонировали в нижних трюмах. Капитан Ича считал, что это
лишнее, но Харитон уверил его, что ребята просто закаляются.

Особенно старались в машинном отделении. Когда бы я,
проходя мимо, ни заглянула туда, механики вместе с закопчен-
ным Шурыгой что-нибудь откручивали и закручивали, отыски-
вая подозрительные на ржавчину места.

Мне кажется, в кубрике наводил на всех страх Анвер Яла-
нов. Матросы явно боялись этого течения и в глубине души
надеялись с ним не встретиться. А вечерами мы все собира-
лись в кают-компании, где было так тепло и уютно. В руках
Сережи Козырева появлялась гитара, и он, аккомпанируя се-
бе, пел песни. Голос у него хороший, баритон, и все были в
восторге. Матрос-ленинградец, внешне смахивающий на арти-
ста Бортникова, неплохо играл на аккордеоне, который всюду
возил с собой. Дядя рассказывал о своих камчатских скитани-
ях. Его с интересом слушали и матросы и научные работники.
Барабаш или Иннокентий раза два в неделю читали лекции об
462
океане. Но чем бы мы ни заполняли свои вечера, заканчивали
их неизменно одним и тем же: чтением стихов.

Я так и не поняла причины моего успеха. Ни в школе, ни
на заводе никто отнюдь не считал, что у меня артистические
способности. Просто я очень люблю стихи.

Начиналось всегда одинаково — Валерий Бычков басом тре-
бовал: «Марфа! Прочитай-ка нам Роберта, про сны!» С ударе-
нием на втором слоге. Дались ему эти «сны». Вот уж не ожида-
ла, что у меня с Бычковым общие вкусы. И я читала в сотый
раз «Сны» Рождественского. Или его «Весенний монолог», ко-
торый начинается так:

За порогом
потрясающие бездны.

А заканчивается отчаянной надеждой:

Что-то будет.

Непременно

что-то будет.

Что-то главное
Должно
произойти.

А однажды я прочитала строчки из стихотворения, которое пе-
ла Лариса:

Будут ясные зори,
Нежданные грозы,
В небесах полыханье огня.
Облака кучевые
В рассветном просторе.
Будет день,
Когда солнце
Взойдет без меня.

Стихотворение понравилось, хотя все немного взгрустнули.

— Это тоже Роберта? — спросил Валера Бычков.

— Нет, это Иннокентия Щеглова.

Все были изумлены.

— Вот не знал, что вы балуетесь стихами,— сказал Бара-
баш.

Стали просить Иннокентия Сергеевича прочитать что-ни-
будь из своих стихов. Я незаметно сбежала.	,

Перед сном ко мне заглянули дядя и Сережа. Дядю я усади-
ла в единственное кресло, а мы с Сережей уселись рядком на
моей койке. За иллюминатором бились тяжелые, многотонные
волны, завывал на все голоса ветер. Стали вспоминать Москву.
Дядя рассказывал о той Москве, которую мы с Сережей уже
не застали. Мы же, естественно, говорили о /Москве последних
лет, о нашей жизни там, о близких. Дядю заинтересовало, что
я прыгала на лыжах с трамплина. И удивило, что Сережа к
спорту совершенно равнодушен. Даже на футбол никогда не
ходил, даже не смотрел по телевизору хоккей. Вскоре Сережа
ушел в радиорубку, «говорить со всем светом».

— Зная три языка и азбуку Морзе в придачу, можно гово-
рить со всем светом,— с восхищением заметил дядя.— Какая
теперь замечательная молодежь,— добавил он.

Я рассказала, какого мнения Козыревы о своем сыне.

Арсения Петровича дядя знал и никак не мог взять в толк,
как он мог настолько не понимать сына.

Мы с дядей засиделись допоздна. Старый мой дядюшка был
удивительно молод. Как врач он пока не был перегружен ра-
ботой (мы, как на подбор, один здоровее другого) и потому
принялся за изучение биологии моря; чтоб не быть лишним в
экспедиции, он помогал в практической работе Барабашу.

На другой день, как всегда после утреннего метеонаблюде-
ния, я ушла в радиорубку, где порядком задержалась. Целая
гора радиограмм. В эфире тесно, как в московском универмаге
перед праздником. К обеду я просто выбилась из сил, а пред-
стояло еще очередное наблюдение. Когда я вышла на палубу,
то застала всех в веселом оживлении. Над нашим судном де-
лал круги Ил-14. Ярко-красные плоскости и фюзеляж полы-
хали на фоне сумрачного неба, как пламя.

— Далеко залетел! — донесся до меня удивленный возглас
капитана. Он стоял на мостике рядом с Иннокентием, оба смот-
рели вверх.

Самолет ловко сбросил нам вымпел, помахал в знак про-
щания крыльями и мгновенно скрылся за серыми тучами.

В длинном картонном пенале оказались письма и последние
газеты. Газеты Миэль отнесла в кают-компанию, а письма мгно-
венно разобрали. Мне было пять писем. От Августины (целых
два), Ренаты, старшего Козырева и коллективное с завода.

Письма Августины — это любовь. Она сожалела, что не по-
ехала со мной на Камчатку: может, она отговорила бы меня
пускаться в плавание по океану. Она кротко сердилась на Ре-
нату Алексеевну, что та не оставила меня работать на океан-
ской станции, хотя я ей и писала, что Рената Алексеевна очень
уговаривала меня остаться. Но кто же в здравом уме и твер-
дой памяти сам откажется выйти в океан?

В письме с завода приветствовали мое мужество (вот еще),
заявляли о своей вере в меня, желали доброго плавания и сооб-
щали всякие заводские новости.

Арсений Петрович, кажется, повторялся. А письмо Ренаты
на этот раз привожу целиком:

«Дорогой друг мой Марфенька! Может, письмо мое догонит
тебя где-нибудь в океане. Как бы хотелось поговорить с тобой!

Марфенька, как я поняла из писем, твоих и брата, вы полю-
били друг друга. Право, не знаю, радоваться мне или огорчать-
ся. Мне кажется, ты совсем не понимаешь, каков Иннокентий,
видишь его не таким, какой он на самом деле. Это не значит,
-что он хуже, чем ты его себе представляешь. Он глубоко поря-
дочный человек и прирожденный ученый. Ты видишь его му-
жественным, суровым, сдержанным. А он нетерпим, внутрен-
не вспыльчив (комок нервов), характер у него тяжелый, скрыт-
ный и полон противоречий.

Мама рассказывала, что и ребенком он был очень нервен,
тяжело переживал смерть отца, болезненно переносил второе
замужество матери.

Иннокентий — максималист. С людей, как и с себя, он спра-
шивает по самому высокому счету. А ты к людям добра и сни-
сходительна. Ты от души пожмешь руку бывшему преступни-
ку, радуясь его победе над собой, а Иннокентий ведь по-
брезгует.

Тебе всегда придется быть на высоте. Если ты хоть раз
упадешь в его глазах, он этого не простит. Не сможет. Так по-
лучилось с Ларисой. Тебе будет трудно с ним. Я хочу, чтоб ты
об этом знала. Милая-милая Марфенька, такая ясная, веселая,
простая, как я боюсь за твое счастье.

Интересно, полюблю ли я когда-нибудь? Пока еще не лю-
била. Ведь не каждому дается такое счастье — любить. За мной
пытаются ухаживать, но скоро, наверно, перестанут: называют
меня недотрогой, несовременной. Педагоги мною довольны,
прочат большое будущее... Я очень много работаю. В свобод-
ные часы изучаю Москву. Августина здорова, хотя тоскует по
тебе. Это хорошо, что ты ей часто пишешь.

Милая, милая Марфенька, желаю счастливого плавания! Как
странно, где-то в океане крохотный кораблик борется со стихией
и на нем три самых дорогих мне человека: дедушка, брат и лучшая
моя подруга. Целую крепко. Твоя Рената Тутава».

С радостью и в то же время с какой-то каменной тяжестью на
сердце поднялась я на палубу. Пора было делать замеры. Мои при-
боры установлены на верхнем мостике.

Когда «Ассоль» стала для очередной станции, то никакие якоря
не могли удержать ее на месте. Воды океана стремительно тащили
ее к югу. Иннокентий обвел глазами взволнованных товарищей,
тесно окруживших его.

— Неужели...— начал было кто-то и умолк. К ним спускался
с мостика улыбающийся Ича.

— Течение,— сказал он коротко.

* * *

Так мы нашли Течение, когда почти отчаялись его найти. Оно
действительно отклонилось на пять градусов к югу-западу.

С этого дня я узнала, что значит настоящая работа. Все узнали,
кто еще не знал. К научной работе были привлечены все матросы.
Всякие покраски-шпаклевки прекратились. Не до этого. На север-
ном полушарии Великого океана зимние месяцы вообще бедны
наблюдениями. Есть обширнейшие районы, где зимних наблюде-
ний вовсе не вели. Наше Течение не изучалось ни зимой, ни ле-
том — белое пятно на карте океана. Никто ничего о нем не знал.
Изучение надо было начинать так, как если бы мы очутились на
другой планете.

Не совсем в удачное время года начали мы изучать Течение.
Месяц март...

Все наши наблюдения были сверхплановыми, являясь как бы
репетицией к предстоящей работе. И это было мудро.

Ведь у нас до этого то лопался трос у дночерпателя, то оказы-
валась неверно рассчитанной оснастка нашего двухсотлитрового
батометра, и ее надо было переделывать. Кожух подводного радио-
метра (такой стальной баллон) пропускал воду, и надо было сроч-
но заменять прокладки. То были упорные неполадки с лебедкой.
Каждый реагировал на это согласно своему темпераменту и вос-
питанию. Чертыхались, ворчали, сопели, вздыхали (не слышала,
чтоб кто-нибудь ругался) и... работали, сжав зубы. И вот теперь,
когда мы брали .первые замеры уже на Течении, все ладилось, все
шло так любо-гладко, одно загляденье.

Эхолот «нащупал» придонное скопление рыбы. Глубина около
ста метров. Толщина слоя рыбы — 12—15 метров. Косяк тянулся
на протяжении двадцати миль. Пришлось мне мчаться в радиоруб-
ку и давать информацию в Бакланы на океанскую станцию (на
имя Ренаты Алексеевны Щегловой) и в Тихоокеанский институт
рыбного хозяйства.

Планктонные сетки принесли богатый улов. Биомасса планк-
тона достигала ста мг (на кубический метр воды). Иннокентий напе-
вал. Барабаш нашел высокое содержание фосфатов и еще чего-то
в поверхностных слоях, а с глубиной содержание питательных со-
лей еще увеличивалось.

Богатство фосфатов указывало на оживленное поднятие глу-
бинных вод. А богатый планктон дает обильную пищу всяким
рыбам и беспозвоночным животным.

Поднятие глубинных вод... В этом была причина населенности
Течения, ведь в центральных частях своих Великий океан довольно
пустынен.

Дночерпатель принес полный груз ила. Его в мгновение подели-
ли между собой Барабаш, Иннокентий и Яша Протасов. У каждого
свой интерес к илу.

Словно пришел большой праздник, такие все стали веселые,
оживленные и радостные. Течение сулило многое.

После бурных дебатов совета экспедиции (капитан Ича, Ин-
нокентий Щеглов и Барабаш) решили стать на трехсуточную якор-
ную буйковую станцию. Надо было выяснить, какие здесь глубин-
ные течения.

К якорному тросу (буйрепу) подвешивались самописцы тече-
ний на разных горизонтах — 400 метров, 700, 1000. Скорость и нап-
равление течений в глубинных горизонтах изучались при помощи
466
печатающего самописца течений — БПВ, в более поверхностных
горизонтах — самописцем течений «Океан».

Но судно немилосердно дрейфовало... Не успевали мы закон-
чить одно наблюдение, как «Ассоль» относило на несколько миль
от буя. Наше Течение имело скорость на поверхности двенадцать
километров в час. И это несмотря на то, что мощный ветер дул
против течения.

Океан совсем не казался ни приветливым, ни радостным. Я со-
общила, что, по метеорологическим данным, начинается шторм...
Капитан Ича резко меня поправил: «Не шторм, а крупная зыбь».
Что ж, ему лучше было знать.

Эта крупная зыбь так кренит дрейфующий корабль то на ле-
вый, то на правый борт, что натягиваются и лопаются тросы, на кото-
рых висят глубоко в воде приборы. Уже потеряли два батометра.
Третий не решились опустить. Туман, дождь, морось. Огромные
свинцовые волны, ударяясь о борт корабля, сотрясая его, взлета-
ют ввысь, обдавая каскадом холодной воды всех работающих на
палубе. Ветер дул все сильнее, началась неприятная качка. Кое-
как подняли на палубу самописцы.

Течение на глубине оказалось довольно большим и было проти-
воположного направления — противотечение. Просматривая дан-
ные самописцев, наши океанологи сразу заспорили — не одно и то
же они в них видели. В споре, почти непонятном для меня, часто
употреблялись два слова: конвергенция и дивергенция (погранич-
ные зоны между противоположно направленными течениями внут-
ри круговоротов). Мне было пора делать очередное наблюдение.
Капитан велел боцману страховать меня, а мне — переодеться в
штормовку, что я и сделала, сбегав к себе в каюту. Спускаясь по
трапу, я больно стукнулась — так уже качало. Поднялась не без
труда. Миша Нестеров готовился запускать радиозонд, но предло-
жил сделать наблюдение за меня, поскольку штормит. Капитан
сказал: «Петрова и сама справится», что означало: «Сейчас не
шторм, а крупная зыбь». Однако приказал Бычкову и Яланову про-
тянуть на палубах дополнительные штормовые леера (тросы).

Кто-то еще вышел им помочь. Они закрепили морскими узлами
пеньковые тросы и сразу исчезли, мокрые с ног до головы.

Пристегнув страховочный пояс к лееру — то же сделал, к моему
удивлению, и Харитон,— я было подняла анемометр, и кабы не
Харитон, прибор вырвался б из моих рук. Ветер внезапно и резко
усилился. Харитон деловито проверил, правильно ли пристегнут
у меня пояс и в порядке ли страховочная цепь.

Установив термометры, мы по леерам же добрались до датчи-
ков скорости и направления ветра.

Остальные ученые сидели в лабораториях — какие уж тут
станции! От их датчиков и приемников тянулись по мокрой
палубе провода дистанционного управления в лаборато-
рии, где у каждого были свои столы с приборами.

Я споткнулась о провод, ветер бил и валил с ног, но крепкая ру-
ка боцмана удержала меня. Затем я неудачно повернулась лицом
к ветру и захлебнулась: ветер был плотнее воды. Такое ощущение,
будто я тонула. Какое-то время, видимо невероятно растянувшие-
ся секунды, я претерпела все муки утопающего. Уцепилась за Ха-
ритона, как цепляются все тонущие — в невероятном страхе.

Он что-то крикнул, успокаивая, обнял меня и вдруг, крепко при-
жав к себе, поцеловал прямо на глазах у капитана и начальника
экспедиции, которые с беспокойством наблюдали за нами из штур-
манской рубки.

Ветер в этот час «пел», как какой-то жуткий хор — высоко, од-
нообразно и страшно. Я с детства не могла слышать завывания
ветра — нападала тоска, а это даже не походило на ветер — слов-
но бы пел хор приговоренных к смерти... Никогда мне не было так
страшно за все мои девятнадцать лет. А Иннокентий- был так дале-
ко — за стеклом, как в том сне, где он был седой и между нами —
неразбиваемое стекло.

Сама не понимаю, почему я так испугалась. Но едва я ощутила
обветренные, солоноватые губы Харитона, его крепкие руки, на-
дежно обхватившие меня, как страх отступил. Я вдруг подумала,
что рядом с этим человеком можно ничего не бояться. И впервые
поняла выражение: за ним как за каменной стеной.

Под защитой Харитона я сняла с приборов все показания,
провела наблюдение до конца.

Только мы спустились по трапу с палубы, капитан дал команду
задраить все иллюминаторы и выходные двери на штормзаглушки
и проверить крепления.

Когда я, уже переодевшись в сухое, поднялась по внутреннему
трапу в штурманскую рубку и положила перед капитаном метеоро-
логическую сводку, начальник экспедиции уставился на меня, как
на чудо: словно перед ними появился летучий голландец. Он был
явно шокирован моим поведением — ведь они своими глазами ви-
дели, что боцман целовал меня. А то, что меня в тот момент охва-
тил мистический ужас перед океаном, он же не мог знать. Оправ-
дываться я не люблю. Иннокентий должен был меня знать. По-
этому, насупившись, я прочла им вслух сводку:

— «Ветер — норд-вест. Скорость — 30 метров в секун-
ду. Давление — 746. Высота волны 8—9 метров...» Пойду в радио-
рубку...

— Нет. В эфир передаст Козырев. Отдыхай.

Это сказал капитан. Иннокентий не смотрел на меня. Может
быть, думал сейчас, что я такая же, как Лариса, ничуть не лучше.

— Убавить обороты двигателя до...— командовал капитан.

Над океаном спускается преждевременная ночь, приборы све-
тятся ярче, экран радара стал белым от плотных дождевых туч.
Я вгляделась в стекло. Харитон и Миша Нестеров запускали зонд.

Миша, едва удерживаясь на ногах, под напором все усиливаю-
щегося ветра развертывал полотно. Харитон помог ему накрыть
зонд полотном — для сохранности. Харитон проверил у Миши
страховочную цепь, подбадривая, потрепал его по плечу, и они
стали пробираться на левый борт к радиолокационному аппарату
«Метеорит».

Я видела, как их накрыла с головой огромная волна и потащила
за собой в океан, но Харитон удержался, вцепившись в штормовой
леер, и удержал Мишу, который обеими руками держал зонд. Ха-
ритон, нагнувшись, отвернул крепления, и прибор ожил. Зонд с
датчиком рванулся вверх, в туман, темноту, ливень, и головка «Ме-
теорита» начала вращаться, передавая сигналы исчезнувшего
зонда.

— Иди в лабораторию,— сухо сказал Иннокентий. Он тоже
наблюдал за ними, через мое плечо. Я ушла, ничего не сказав.

Ну и ну! Надо же такому случиться. Сколько раз мы сидели
вдвоем с Харитоном за шлюпками, на ботдеке или в библиотеке,
и никогда он не позволял себе ничего подобного. За все время на-
шего знакомства один раз поцеловал мне руку, и все.

И вот, в такую-то бурю, да еще на глазах капитана и Иннокен-
тия, задумал целоваться. Но сердиться на него я почему-то
не могла.

Да, это был шторм, и за несколько часов он прошел по шкале
Бофорта все градации: сильный шторм, крепкий шторм, жестокий
шторм, перейдя под утро в шторм ураганный. Продолжать работы
на палубе было разрешено только метеорологам, но не мне...
Наблюдения вели по очереди Миша Нестеров и Яша Протасов.
Страховал каждого Харитон. Больше они никому не доверяли.

Сережа Козырев сидел почти безвыходно в радиорубке (куда
меня тоже ночью не допускали). Пока никаких сигналов бедствия
не давали. Машины работают четко, «Ассоль» мужественно дер-
жится против волны. Легли в дрейф, и нос на волну. Чуть в сторо-
ну — и «Ассоль» валится на борт, топя мачты в воде.

Океан озверел. Воистину Великий, но никак не Тихий. Все чаще
обрушивает на корму страшные удары, так что судно содрогает-
ся всем телом. Кажется, что еще один-два таких удара — и хруп-
кая «Ассоль» переломится пополам. Но каким-то чудом «Ассоль»
держится.

Ужин не запоздал. Был вкуснее обычного. Посерьезневшая
Миэль расстелила на столы мокрые салфетки, чтоб чайники не
скользили. Подняла предохранительные бортики, чтоб не билась
посуда.

В этот вечер места в кают-компании пустовали. Под конец ужи-
на нас осталось пятеро: капитан Ича, кок Настасья Акимовна, Ин-
нокентий, дядя и я.

— Иди, Настенька, ляг! — озабоченно сказал Ича жене. Она
заметно сдала последнее время: стала какая-то желтая, по лицу
коричневые пятна. Но готовила она хорошо, команда была очень
ею довольна. О Миэль она заботилась, как мать.

— Это со мной не от качки,— сказала она.— Хотелось поси-
деть с вами. Но, пожалуй, пойду. Постараюсь уснуть. Не прово-
жай меня, дойду.

Она пожелала нам спокойной ночи. Ича все-таки пошел прово-
дить жену.

— Настасью Акимовну надо будет переправить на материк,—
сказал дядя Иннокентию. Тот кивнул головой.

Скоро вернулся Ича. Взглянул на часы и присел к столу.

— Посижу с вами немного и пойду пораньше, сменю Мартина.
Сегодня тяжелая вахта. Неужели это Течение на всем протяжении
сопровождается штормами? — сказал Ича раздумчиво.

— Ерунда! — пожал плечами Иннокентий.— Этого не может
быть.

— Но наше первое знакомство с ним... еле уцелели тогда.

— А рассказы Яланова о промысловой шхуне «Зима»? И вот
теперь...

— Совпадение. И затем — одно время года. Ты-то уж должен
знать, капитан.

Ича, такой молчаливый всегда, в этот вечер разговорился.
Рассказал о своем детстве. Он был родом из корякского округа,
родился и вырос на побережье. Хорошо знал родную тетку Ренаты
Тутавы корячку Ланге. С десяти лет Ича ходил с отцом и старшим
братом на морского зверя. Уже в те годы появилась у него мечта
о корабле...

Ича страстно хотел стать капитаном. После окончания деся-
тилетки он поступил в Дальневосточный технический институт
рыбной промышленности на судоводительский факультет. День,
когда он прочел свое имя в списках принятых, был одним из самых
счастливых дней его жизни.

Уходя, чтоб сменить Мартина, Ича вдруг произнес смущенно,
стеснялся он высокопарных слов:

— Люблю я свою родину! Не променял бы ее ни на какой юг.
Здесь начинается Россия... Здесь восходит солнце. Разве у нас на
Камчатке не самые сильные, самые добрые, незаурядные люди? —
И добавил уже в дверях: — Когда у нас с Настенькой будет сын,
я воспитаю его в любви к корякской родине... Настоящим коря-
ком... Думаю, что Настенька не будет против...

Иннокентий удивленно посмотрел ему вслед, словно хотел
сказать: «Что это с ним сегодня?»

Когда мы разошлись по своим каютам, я была уверена, что
не усну. Уж очень ревел океан. Уже не отделить было грохота
волн от воя ветра, шума дождя — все смешалось в один сплош-
ной, зловещий гул.

На всякий случай я легла спать одетая. Было к тому же хо-
лодно, меня знобило. Я укрылась одеялом с головой, стараясь не
думать о том, как «Ассоль» в кромешной тьме борется с чудо-
вищно тяжелыми волнами, которые обрушивал на нее океан.

Океан и кораблик!

Мама Августина, пусть не передается тебе моя тревога, мой
страх. Я не должна бояться! Иначе незачем было идти в океан,
ведь знала же я, что он — для мужественных. Я не боюсь. Сейчас
я должна уснуть. Завтра понадобятся силы. Я совсем не боюсь.
Я хочу спать. Я же очень хочу спать! (Я совсем не хотела спать.)
Я пригрелась и уснула. Даже снов не видела.

Проснулась я на полу, потирая ушибленное место: меня сброси-
ло с койки.

Настало утро, и в океане бушевал ураганный шторм. Капитан
категорически запретил выходить на палубу иначе, как по его
приказанию: волны могли сломать позвоночник. Все осунулись
и как-то сразу похудели.

Настасья Акимовна занемогла. Миэль обварила себе руку и
плакала. Все же они кое-как приготовили завтрак. Валерий Быч-
ков огорошил всех признанием, что он по профессии повар, только
скрывал это, считая приготовление обедов бабьим делом, но
теперь он убедился, что, пожалуй, в некоторых обстоятельствах
это только мужское дело. Кок и' юнга получили бюллетень, а
Валера принял камбуз.

Я сменила измученного Сережу в лаборатории, и он, даже не
позавтракав, ушел спать.

...Самые последние новости. У Миши сломался анемометр,
после того как показал 60 метров в секунду. (Прибор, что с него
взять!) Давление продолжает падать.

Судовые шлюпки сорвало со своих мест и унесло в океан.
Одна осталась (крепили, связавшись по нескольку человек).

Сломались мачты.

Была авария двигателя, его починили. Но двигатель теперь
работает с перебоями.

Шурыге показалось, что машинное отделение сейчас затопит,
и он так задраил двери, что теперь не может открыть! Так что Шу-
рыга и его помощник Лепик оказались закупоренными. С внеш-
ним миром общаются по телефону. Очень сожалеют, что по теле-
фону нельзя доставить горячий завтрак. Закуска у них была.

На «Ассоль» все с тревогой прислушиваются к работе маши-
ны. Если Шурыга не устранит неполадки и не обеспечит работу
двигателя на полную мощность — всем конец, каюк, как говорит
Анвер Яланов. Финита ля’ комедиа, как, без сомнения, скажет
мой дядюшка. (Я лично надеюсь, что представление еще не скоро
будет окончено.) Для одного утра новостей как будто хватало.
О том, что не существует больше никаких антенн, я узнала на
закуску.

У меня в радиорубке собрались капитан Ича, Иннокентий и
синоптик Миша. Они казались обескураженными. Я почесала нос
и натянула в рубке кусок проволоки, как веревку для белья —
внутреннюю антенну.

— Буду работать на коротких,— успокоила я капитана.
— Давай-давай! Чтоб связь была.

С помощью этой «антенны» я попыталась узнать, что проис-
ходит в океане. По обрывкам чьих-то радиограмм мы поняли,
какая беда свалилась в этот день на корабли... На одном судне
уже потеряли двух матросов, на другом снесло штурманскую
рубку вместе с капитаном и рулевым. Многие суда получили
пробоины, и им требовалась немедленная помощь. Другие уже
умолкли. И напрасно Петропавловск без конца запрашивал,
почему нет связи. Хуже всего было в северных водах. У судов
началось обледенение. Люди скалывали лед, но судно обмерзало
снова, теряя остойчивость.

Я обернулась к капитану:

— Помощи не будем просить?

— Нет,— категорически отрезал Ича.— Другие в худшем по-
ложении. Мы хоть не обмерзаем. К тому же добираться до нас...
Вот если Шурыга не справится с двигателем... Тогда уж...

Он задумчиво постоял возле меня.

— Однако, Марфенька, поищи в эфире... на всякий случай...
может, тут поблизости от нас кто откликнется.

— Хорошо, поищу.

— Кто тут может быть? В стороне от всех путей...— удивился
Иннокентий. Не заметила я в нем никаких следов страха или
уныния. И одет он был, как всегда, тщательно и даже выбрит.

Ича нерешительно взглянул на друга.

— Научно-исследовательское судно «Дельфин». Оно изучало
аналог нашего Течения в южном полушарии. А теперь перешло
экватор, северный тропик и движется как раз нашим Течением...
Навстречу нам. Судно большое, сильное. Им этот шторм нипочем.

Иннокентий удивленно уставился на капитана. Тонкие темно-
русые брови его сдвинулись.

— Откуда ты знаешь?

— Сережа как-то связался с ними, неделю назад. Но сегодня
ночью почему-то не нашел их. Может, теперь ты, Марфенька,
найдешь.

— Почему же Козырев не доложил мне?

— Я ему не велел...

— Не понимаю тебя,— холодно проговорил Иннокентий.

Он прекрасно понимал. Ича как-то съежился под взглядом
друга.

— Не хотелось тебя огорчать. Теперь будет считаться — они
открыли.

— Значит, когда мы искали Течение, они уже шли им?

— Да. Они и подсказали нам курс.

Миша протянул мне данные наблюдений, и я отстучала «пого-
ду». Приняла по фототелеграфу синоптическую карту для Миши,
и он ушел, качая головой. А я перешла на прием и слушала голоса
кораблей, терпящих бедствие. «А вокруг была смерть, только
смерть — в пять часов пополудни»,— вспомнила я слова поэта.
Обед, приготовленный Валеркой, был необыкновенно вкусен.
Настасья Акимовна готовила более экономно. Никто не ожидал
от него такого мастерства. В конце обеда он явился, как артист
на аплодисменты, в белом халате и поварской шапочке, лихо
надвинутой на одно ухо. Глаза его лукаво блестели. Он осведомил-
ся, понравился ли нам обед? Все хором поблагодарили его. Он
был доволен. Однако не смог не пофигурять:

— Покормлю вас еще разок-другой и сам пойду рыб кор-
мить!!! — На этом он гордо удалился на камбуз.

— Ну и дурак,— бросила ему вслед неблагодарная Миэль.

В этот момент в кают-компанию вбежал Сережа Козырев.

— Земля! — крикнул он.

Я сидела рядом с дядей, ближе всех к двери, и моментально,
по внутреннему трапу, очутилась в штурманской рубке. Иннокен-
тий смотрел в трубу радиолокатора. Увидев меня, он уступил
мне место.

— Смотри, Марфенька, как хорошо видно,— сказал он. На
экране локатора четко вырисовывался остров... Обрывистые ска-
лы, каменный мыс.

— Остров? Тот самый? — обрадованно воскликнула я.

Вошел, тяжело дыша, дядя и встревоженно взглянул на ка-
питана. Ича отвел взгляд. И я вдруг осознала, что радоваться
нечему.

А через минуту в рубку вошел Шурыга. Раскупорились на-
конец. Глаза у него были красны и воспаленны.

— Капитан, при таких оборотах мы взорвемся. Температура
предельна!

— Будем охлаждать забортной водой. Боцман! Где боцман?

Показался невозмутимый Харитон. Капитан дал распоряже-
ние. Для страховки велел связаться матросам по четверо. Боцман
поспешно ушел.

Весь экипаж знал, что, если Шурыга не обеспечит работу
двигателя на полную мощность, «Ассоль» развернется бортом
к волне и ее перевернет.-Гибель тогда неминуема.

Шурыга и Лепик исправили двигатель, больше в машинном
отделении ничего не заедало. Но шторм был столь силен, что всей
мощности машин в триста лошадиных сил хватало лишь на то,
чтоб удерживаться носом к волне. А течение и ветер, объединив
силы, неудержимо влекли «Ассоль» на острые скалы, окружившие
остров кольцом.

В эту ночь никто не ложился спать, хотя аврал не объявляли.
Мужчины, выполняя распоряжения капитана, боролись, сколько
у кого было сил, за свое судно, а мы, женщины, не выходя из
кают-компании, готовили еду, кофе или ухаживали за ранеными и
больными. У Анвера Яланова разбита голова (дядя боялся, что
у него сотрясение мозга), у штурмана Мартина Калве сломана
рука. Протасова Яшу так стукнуло о железо, что он надолго
потерял сознание. Настасья Акимовна совсем разболелась... Дядя
почти не отходил от нее. Я пока еще отделывалась легкими
синяками.

Хуже всех дело обстояло с Леной. Она совсем пала духом.
Сидела, скорчившись в уголке дивана, закрыв лицо руками, и
что-то шептала про себя.

Положение наше было очень опасным. Каждую минуту судно
могло перевернуться вверх килем, или разломиться пополам, или
взорваться от перегрева мотора. А вернее всего — нам пропорют
днище подводные скалы... Но я старалась отогнать эти страшные
мысли. Вообще в таких случаях лучше всего заняться делом.

Вплотную опасность подступила к нам около часа ночи:
«Ассоль» непреодолимо несло на камни. Капитан приказал всем
свободным от вахты ожидать его распоряжений в кают-компании.
Не знаю, какие могли быть «распоряжения», если «Ассоль» разо-
бьет о скалы. Даже лодка у нас оставалась только одна. Были,
правда, спасательные пояса, но какой от них толк, если на тебя
упадет несколько тонн воды? Говорят, на людях и смерть красна.
Может быть, Ича, собрав нас вместе, хотел, чтоб нам было не так
страшно в эти последние минуты?

Капитан заглянул к нам й заверил, что они с рулевым сделают
все возможное. Мартин ушел вслед за капитаном в рулевую
рубку. Работать со сломанной рукой он не мог, но считал, что его
место рядом с капитаном.

Итак, в рулевой рубке находились трое: капитан Ича, рулевой
Ефим Цыганов и Мартин. В машинном отделении — Шурыга,
Лепик, Володя Говоров и Харитон.

Медленно вошел Иннокентий и, обведя глазами кают-компа-
нию, сел возле меня. Он был бледен: только что видел, как
«Ассоль» неудержимо влекло на скалы.

— Ну, вот и все,— шепотом сказал он и, взяв мою руку, нежно
сжал ее в своих. Это было так непохоже на него, что у меня стисну-
ло горло от нестерпимой жалости к нему, ко всем нам.

В кают-компанию быстро вошел Сережа. Он мельком взглянул
на меня, но искал он начальника экспедиции.

— Иннокентий Сергеевич,— сказал он резко и ухватился за
привинченный к полу стол — так сильно накренилось судно.—
Я предлагал капитану послать сигнал бедствия, но он сказал:
поздно. Надо, однако же, объяснить, что произошло с «Ассоль».
Вы сами составите радиограмму или мне от вашего имени послать?

— Сам,— сказал Иннокентий, и они ушли в радиорубку.

Примерно через час в кают-компанию заглянул Сережа,
сообщил, что он дал все радиограммы. И что снова будет пы-
таться найти связь с «Дельфином». Иннокентий вернулся и снова
сел рядом со мной.

В три часа ночи мы были измучены вконец. Нас так бросало,
что каждый хватался за что мог, лишь бы удержаться. Иннокен-
тий поддерживал меня, когда судно так кренилось, что стена
становилась полом, а пол стеной.
Время от времени я спрашивала у окружающих:

— Неужели нельзя ничего сделать?

Никто мне не отвечал на столь глупый вопрос. Пришел
Харитон, сел у стола и ждал с таким видом, словно собирался
страховать кого-то. Бедная искалеченная «Ассоль» все еще
держалась. Я касалась рукой опалового ожерелья, которое сни-
мала, только ложась спать.

Я ждала, как и все, но я ждала не смерти. Не могла поверить.
И снова касалась ожерелья, как будто оно могло спасти нас.
Ведь мне подарили его, как эстафету в будущее, а будущее не
могло кончиться так быстро.

И еще — как я могла поверить в смерть, если я теперь уже
знала, что Иннокентий любит меня. Не без горечи я подумала,
что он видит смерть где-то рядом, если, изменив своей обычной
выдержке, уже не скрывает больше своей любви.

Конец пришел вскоре после трех часов ночи. Судно вдруг
стало падать — это падение в бездну было ужасно. В то же мгно-
вение Иннокентия швырнуло на стену, меня с силой ударило обо
что-то, и сразу стало очень тихо. В полной тишине медленно погас
свет.

Дальше я ничего не помню.

Пришла я в себя — словно спала и меня разбудили — от
громких мужских рыданий. В испуге хотела подняться, но было
совсем темно, и я испугалась еще больше.

— Не бойся, Марфенька,— услышала я рядом с собой голос
Иннокентия и почувствовала, как его руки помогают мне сесть.
Я лежала на одном из диванов кают-компании, а когда села, у меня
закружилась голова.

— Сейчас будет свет. Электрик с боцманом ищут поврежде-
ние. Как ты себя чувствуешь?

— Что случилось? Кто это плачет? Валерий?

— Случилось чудо, Марфенька. Приливная волна вместе со
штормовым ветром перенесли нас через камни. Похоже, мы далеко
от берега. Нас всех спас Ича. Не отпустил штурвал даже в такой
момент. Скоро рассветет, и мы сориентируемся.

— Иннокентий! — Я поднялась на ноги, держась от слабости
за его плечо.— Все ли живы? Где дядя?

— Дядя с больными...

В этот момент застучал движок, и лампы стали медленно
разгораться. Какой разгром!.. Стулья и столы поломаны. На
диване рядом со мной полулежал, закрыв глаза, Барабаш с пе-
ребинтованной головой. На полу неподвижно лежала Лена Ло-
мако — руки ее уже были сложены на груди. А рядом сидел согнув-
шись Валерий Бычков и судорожно рыдал.

— Были жертвы,— тихо сказал мне Иннокентий.— Погибла
Лена Ломако.
я бросилась к Лене. Лицо ее было красивее, чем при жизни.
Такое спокойное, умиротворенное. На виске свернулась кровь.
Я опустилась возле нее на пол и горько-прегорько заплакала.

Ах, Лена, Лена Ломако! А как же Костик?

Кто-то ласково обвился руками вокруг моей шеи — то была
Миэль, заплаканная, измученная.

— Мы уже на твердой земле,— прошептала она,— а Лены
нет. Я так испугалась, что и ты умрешь.

— Где все остальные? — воскликнула я в ужасе.— Миэль!
Больше нет жертв? А как дядя? Где он?

— Дядя в каюте капитана. Возле Настасьи Акимовны. Она
в очень тяжелом состоянии... Потеряла много крови.

Меня стало трясти. Как пусто и тихо было в ярко освещенной
кают-компании.

Когда я зашла в свою каюту, увидела, что разбит запасной
приемник. (А вроде хорошо закрепила!) Накинув на себя пальто
и платок, я поднялась на палубу. Вот где были все остальные.
Им что-то громко рассказывал Мартин... Над бурным еще океаном
поднимался рассвет. Тучи угнало на юг — они еще толпились над
горизонтом. А там, где должно было взойти солнце, уже розовели
«циррусы» с коготочками, похожие на гигантские — в полнеба —
страусовые перья.

«Ассоль» стояла на каменистой террасе у высокой каменной
стены — словно в сухом доке, приготовленная для ремонта. Вер-
шина острова над гранитным обрывом была совершенно непри-
ступна. Там гнездились птицы, которые уже просыпались. Остров
еще был полускрыт в утреннем тумане. Впереди, разбиваясь о
рифы, гремел прибой. Но шторм уже кончался.

— Как же мы здесь очутились? — тихонько спросила я, ни
к кому не обращаясь.

Ответил мне Мартин Калве. Обычно молчаливый, он был
сейчас чрезмерно говорлив и возбужден. Его лихорадило. Сломан-
ная рука его, уложенная в гипс, висела на перевязи.

Морщась от боли, он стал рассказывать мне снова, а стоявшие
на палубе придвинулись к нам и слушали его, как я поняла, в тре-
тий или четвертый раз. Сережа Козырев, ссутулившись, сидел на
рундуке рядом с рулевым Цыгановым.

— Получился парадокс,— громко говорил Мартин.— В более
спокойную погоду наше судно просто-напросто разбилось бы о
рифы. Течение здесь сумасшедшее и прибой не умолкает ни на
минуту. Но ураган перенес «Ассоль», как щепку, через все скалы.
Нагонные волны были не менее десяти метров. Как я могу опре-
делить «на глазок», нас выбросило не менее чем на километр от
берега, к тому же подняло на эту террасу. Была еще одна страш-
ная опасность: судно могло разбиться об эту гранитную скалу —
видите, она тянется, как высокая стена...— Голос его заметно
дрожал.— Но волны уже теряли свою силу и, обессилев, опустили
«Ассоль» на каменистую почву, почти не повредив корабль. Боль-
ше того, не будь этой скалы, мы могли бы опрокинуться...

Остойчивость свою «Ассоль» сохранила. И еще одно мы не
должны никогда забыть: мы спасены благодаря капитану Иче...
В самый страшный час я был в рубке рядом с капитаном и руле-
вым. Вот Ефим здесь, может подтвердить. Помочь я не мог со
сломанной рукой, я только стоял рядом, потому что в этот час
место штурмана рядом с капитаном. Так вот, когда десятиметро-
вая (может, и большая) волна переносила «Ассоль» через острые
скалы и я ухватился здоровой рукой за штормовые поручни и
повис, я... Я ждал: сейчас опрокинемся. Но я не зажмурил глаза
и видел, как Ича и Ефим повисли на штурвале и переложили
руль до предела вправо. Ича сумел поставить «телеграф» на
«полный вперед». Никогда я не был так близок к смерти!

На палубу вышли Иннокентий, Харитон и электрик Говоров.
Мартин повторил свой рассказ. И опять все слушали, будто он
рассказывал первый раз.

Все больше и больше светало. Проявилась круглая большая
бухта, где синела почти спокойная вода.

— Не верится, что мы на твердой земле и отделались так
дешево! — вскликнул Мартин.

— Кто поможет мне сколотить гроб дл'я Лены? — сурово
спросил Харитон.

— Лягте, Мартин, вы совсем больны,— сказала я штурману.—
У вас температура. Перелом руки не шуточная вещь.

— Пожалуй, лягу,— упавшим голосом подтвердил Мартин,
густо покраснев.

Харитон пошел подобрать доски, с ним ушли Ваня Трифонов
и Миша, который когда-то плотничал.

Я долго плакала. Потом спустилась вниз, проститься с Леной
Ломако.

Тело Лены перенесли в лабораторию. Она лежала на большом
столе, накрытом белой простыней. Около нее сидели Валерий и
Миэль.

Подошли матросы, с ними Яша Протасов без очков — они
разбились во время шторма,— и вид у него был растерянный и
беззащитный. Валера уже больше не плакал. Он не отрываясь
смотрел на девушку. Он любил ее, хотел на ней жениться еще в
Бакланах. И не сердился на нее за то, что не он был ей нужен.

В лабораторию зашел Сережа.

— Надо радировать скорее,— напомнил он мне,— а то в
Бакланах теперь с ума сходят от беспокойства. Может, установим
антенны?

— Да, нужно установить антенны,— сказала я подавленно и
вышла следом за ним.

Провозились довольно долго, но поставили. Потом можно будет
укрепить получше.

Миэль сама, никто ее не посылал, пошла на камбуз и пригото-
вила завтрак, а затем вместе с Валерием стали готовить обед.

Потом я пошла в рубку. Никто мне не давал никаких радио-
грамм. Надо было что-то составить самой, но меня охватила
глубокая апатия, и я радировала о нашем положении в двух
словах: «Мы приземлились». Сообщить о том, что имеются жертвы,
я побоялась. Известие сразу разнесется по Бакланам, и кто-нибудь
ляпнет Костику без всякой подготовки. Еще успеет узнать о гибели
сестры.

Когда я вышла из рубки, Иннокентий с матросами спускали
с откидной площадки забортный трап (при помощи талей). Трап
не доставал земли, и ребята наскоро сколотили небольшую пло-
щадку и еще штормтрап с деревянными ступенями.

Надо было сойти на землю и подыскать место для могилы.
Мы с Иннокентием спустились по трапу первыми. Я невольно
удивилась, как обросла «Ассоль» ракушками и водорослями, а
давно ли мы ее скребли и чистили в сухом доке.

Уже был день, и солнце довольно высоко поднялось над
пустынным горизонтом. Океан продолжал волноваться, а небо
над ним безмятежно синело, и подобны снегу были мощные куче-
вые облака. «Циррусы» уже исчезли, их унес ветер, и завтра
они выпадут где-нибудь дождем. Я подумала, что мы сегодня не
делали никаких наблюдений.

Всех нас подавила смерть Лены Л ома ко...

Нам преградил путь широко разлившийся ручей. По камням
мы перешли его, почти не замочив ног. Иннокентий обернулся
и внимательно поглядел на ручей.

— Пожалуй, мы его используем,— сказал он, не объясняя,
как и для чего.

Терраса заворачивала, отдаляясь от берега. Здесь начинался
пологий подъем.

— След лавового потока,— заметил Иннокентий.

Может, и текла здесь лава, но с тех пор за столетия нанесло
достаточно земли.

Искривленные свирепыми океанскими ветрами, здесь упорно
держались корнями и жили пихта, ель, белая японская береза,
ясень, а по берегам ручьев — ива, ольха. Правда, деревья росли
редко, жизненное пространство захватил кустарник: кедровый
стланик, можжевельник, жимолость. Возле них пробивалась
бурая трава, а по камням и скалам расползался серебристый мох.

Странно было после четырехмесячного плавания идти по на-
дежной, неподвижной земле, и все представлялась качающаяся
палуба, опадающие и взмывающие волны и как зарывалось в воду
легкое суденышко. И вдруг начинало казаться, что остров плывет,
как корабль среди пустынных просторов Великого океана. И уже
не поймешь, рельеф ли это острова, или обводы и оснастка кораб-
ля. А рядом со мной шел худощавый, стройный, нервный чело-
век — незнакомый человек,— которого я любила беззаветно, но
почему-то не ждала от него ни любви, ни радости для себя.
Иннокентий вдруг остановился и повернул меня за плечи к
себе, заглянул мне в глаза.

— Ты любишь меня?

— Сейчас не надо об этом...

Я мягко отстранила его и пошла быстрее: не прогулка была
у нас, мы искали место для могилы. Теперь мы шли узкой до-
линой, справа ее ограничивали каменистые горы, заросшие в
распадках кустарником, слева — обрыв. Ниже тянулись другие
террасы, а в самом низу полоса пляжа, омываемого пенистым
прибоем.

— Смотри, .Марфенька, а ведь это та пирамидка из камней,
о которой рассказывал Яланов,— первым заметил Иннокентий.

Действительно, в конце долины на фоне синего неба выси-
лась каменная пирамидка, но рядом с ней четко выделялся крест.

— Там уже чья-то могила! — воскликнула я.

— Яланов о ней не говорил,— удивился Иннокентий.

Да, это оказалась могила. Железная дощечка, прикрепленная
к ясеневому кресту, коротко сообщала на английском языке —
мне прочел и перевел Иннокентий:

Устли Фланаган. Матрос с корабля «Джон Биско»,
род. в 1941 г. в Дублине. Ум. в 1973 г. на острове
Мун.

Покойся с миром, моряк!

— «Джон Биско»... это судно английской антарктической
экспедиции,— вспомнил Иннокентий,— как они сюда попали? Как
погиб этот бедняга?.. Они назвали остров — Мун.

— Что это значит по-русски? — спросила я.

— Мун — это Луна.

— Смотри, Иннокентий, а ведь остров похож на молодую
Луну. Посмотри отсюда — полумесяц!

— Я уже заметил это. Могилу будем рыть здесь.

...И я еще раз проделала этот путь, уже за гробом Лены
Ломако.

Кроме Настасьи Акимовны, которая не могла встать, все
проводили Лену в ее последний путь.

Кричали чайки, как плакали, шумел океан, солнце зашло за
тучи, похолодало. Быстро вырыли могилу, сменяясь поочередно,
взглянули последний раз на Лену — она словно спала,— заколо-
тили крышку и опустили в могилу гроб. Бросил каждый по горсти
земли, и этот стук о крышку гроба больно отозвался в сердце.

— Спи, бедная девочка,— тихо произнес дядя, держа в руках
шляпу. Ветер развевал его седые волосы.

— Прощай, Лена. Прости,— сказал Харитон угрюмо.

— Не беспокойся о братике, я буду Костику старшей сест-
рой,— обещала я и подумала, что хотя умерла она рано, но уже
успела изведать темные стороны жизни. В тот грустный час я
поклялась себе сделать жизнь Костика умной и светлой.
Мужчины засыпали могилу, оформили лопатами холмик,
а мы с Миэль положили на него ветви пихты, ели и можже-
вельника.

Капитан Ича, постаревший почти до неузнаваемости, отвер-
нувшись, вытер глаза.

Я подняла несколько упавших хвойных веток и положила
их на могилу ирландца.

Постояли с обнаженными головами, затем подошли к камен-
ному обелиску, на котором было четко выведено:

В марте 1950 г.
здесь побывали советские рыбаки
с судна «Зима».
Остров объявляется советским.

— Цела! — вскричал потрясенный Анвер Яланов.— Простоя-
ла четверть века. А судна того уже нет. И людей многих уже нет
в живых.

Медленно двинулись мы в обратный путь.

Обросшая ракушками и водорослями «Ассоль» прочно стоя-
ла на земле, ждала нас, как родной дом.

Миэль и я пошли на камбуз, помочь Валерке приготовить
ужин.

Поужинали, помянули добрым словом Лену Ломако и рано
разошлись по своим каютам спать. Измучены все были до край-
ности. Утром нам дали поспать до девяти часов, вместо обычного
подъема в семь. Половина десятого в кают-компанию был подан
завтрак, а на десять в той же кают-компании назначено
общее собрание.

Перед собранием я забежала на минутку к Настасье Аки-
мовне и расцеловала ее. Но когда я разглядела ее; сердце у меня
екнуло. Она была в тяжелом состоянии, более тяжелом, чем
я думала... Лежала слабенькая, исхудавшая. У нее всегда были
такие веселые голубые глаза, круглое полное румяное лицо,
а теперь черты лица заострились, глаза запали и потемнели, и
эта бледность, когда бледно не только лицо, а и шея и руки...

— Наверное, я не поднимусь,— проговорила она с горечью,—
Ича так страдает...

Она нерешительно посмотрела на меня, и глаза ее наполни-
лись слезами. Лицо искривилось. Ее тошнило. Я вытерла ей лицо,
дала воды.

— Я позову дядю,— сказала я, испугавшись.

— Он был... зайдет еще. Это все ураган наделал. Когда судно
тряхнуло и меня сбросило на пол, внутри у меня что-то лопнуло...
Доктор-то делает все, что можно, да только... Слышь, Марфенька...
по-моему, умру я!

— Да что вы, милая, хорошая! Не думайте так! Вы поправи-
тесь. Пройдет время, и силы восстановятся. Все будет хорошо.
Мы все вас так любим. А сейчас я позову дядю. Если я вам буду
нужна, велите меня позвать. Я буду за вами ухаживать.

Я еще раз поцеловала ее... и стремглав побежала за дядей.
Но дядя уже шел к ней.

Собрание открыл Барабаш и предоставил слово начальнику
экспедиции. Капитан сел в сторонке и смотрел в пол. Выглядел
он мрачным и угнетенным. Похоже, что он не спал и эту ночь,
чувствуя себя виноватым во всем: и в болезни жены, и в смерти
матроса Лены Ломако, и даже в том, что случилось с «Ассоль».
Неловко чувствовал он себя: капитан судна, пожизненно отве-
денного в «сухой док», который никогда не заполнить водой,
разве что повторится роковое стечение обстоятельств, но тогда
корабль безусловно погибнет.

Как его убедить, что в разыгравшейся трагедии он совсем не
виновен?

Иннокентий был предельно краток. Напомнив нам задачи
экспедиции — научный поиск Течения и подробное изучение его,
к которому мы едва приступили, он сказал:

— Поскольку нет никакой возможности вывести «Ассоль» на
воду, то будем изучать течение с острова Мун.

Иннокентий коротко, но доходчиво обрисовал конкретные
научные задачи, которые мы можем решить, находясь на острове.
Работы будет много, так что надо всем подтянуться. К работе при-
ступим немедленно. Затем слово взял капитан Ича. Меня вдруг
бросило в жар: я подумала, что все эти месяцы в океане на
любом собрании первым, естественно, всегда выступал капитан.
А сегодня власть как бы перешла к Иннокентию, как будто капитан
«Ассоль» уже не был больше капитаном. Но ведь его никто еще не
снимал, и «Ассоль» существовала. Нехорошо, что и Барабаш и
Щеглов забыли об этом.

Не знаю, задело ли это Ичу, по-моему, он был и выше этого
да и не до самолюбия ему было.

Негромко и спокойно он сказал, чтоб к научным работам
приступили дня через два, так как сейчас он объявляет аврал,
который потребует участия всего личного состава корабля.

— Какой аврал? — удивился Иннокентий.

— «Ассоль» здесь, на суше, как бы парализована,— пояснил
Ича,— возможность стянуть судно на воду полностью исклю-
чена. Необходимо срочно принять меры для пуска и поддержания
в действии важнейших устройств и механизмов судна. Прежде
всего необходимо обеспечить питание судовых механизмов и
котлов водой. Тогда «Ассоль» будет жить, пусть на земле...
Будет отопление, тепло, свет, оживут приборы. Батареи, которыми
мы сейчас пользуемся для освещения, скоро сядут...

Все смотрели на капитана с недоумением, Иннокентий понял:
— Ручей! Я вчера подумал об этом...
— Да, ручей. Будем перегораживать русло. Боцман, подго-
товь лопаты, ведра, доски — все, что нам понадобится для пло-
тины. У нас там есть запас рукавиц, давай их. Пригодятся.
И сапоги...

На этом собрание закончилось, начался аврал. На «Ассоль»
остались Миэль, на которую возложили обязанности кока, и
дядя возле Анастасии Акимовны.

Капитан уже выбрал место, когда мы еще спали, для плотины
и теперь живо распределил обязанности. Харитон, Валерий,
Шурыга и Ефим Цыганов рыли канаву для основания плотины,
другие заготовляли камень, благо камней на острове Мун хва-
тало. Третьи подтаскивали щебень и гальку. Мы с Барабашем
таскали на самодельных носилках ракушки. Скоро их уже выси-
лась громадная куча, но это была лишь сотая часть того, что нам
понадобится.

Руководил работой капитан, но он и сам таскал камни, рыл
землю, показывал, где что делать.

Сказать, что работа кипела, слишком слабое выражение. Не
припомню за всю мою жизнь, чтоб люди работали с таким увлече-
нием, как на этом аврале.

К обеду основание плотины было готово, рыть особенно глу-
боко не пришлось, так как у ручья было скальное основание.

Миэль накормила нас супом из мясной тушенки и ленивыми
варениками, обещав к ужину блины.

После обеда приступили к возведению самой плотины. Мы
ее закруглили, получилась каменная подкова. Она росла и рос-
ла — каждый слой камня обильно засыпали галькой и ракушка-
ми. К вечеру все так устали, что с ног валились, но настроение
было хорошее — поработали всласть, и, главное, на земле!

Плотина была почти готова, за исключением середины, куда,
сердито бурля, устремился ручей. Он фыркал, как рассвирепевшая
кошка, и сбивал с ног. Меня перенес Иннокентий.

— Хорошо поработали,— сказал капитан,— завтра заложим
трубу для спуска воды и закроем перемычку. Боцман, подбери
трубу пошире.

На борту «Ассоль» нас встретил встревоженный дядя. На-
стасье Акимовне стало хуже, началось воспаление брюшины,
она без сознания, требуется немедленное внутриартериальное
переливание крови. Дядя взял Шурыгу за руку и смущенно об-
ратился к нему:

— Знаю, дружок, вы устали; к тому же недавно давали кровь...
но Настасья Акимовна может умереть.

— Да что вы, доктор,— вскричал Шурыга,— какой может
быть разговор?! Раз для спасения нашего кока нужна кровь,
так берите сколько надо. Что вы так на меня смотрите?

— Много надо... не меньше литра.

Шурыга присвистнул и несколько изменился в лице. Но сразу
овладел собой.
— Я здоров как бык! Берите сколько надо.

— С условием, если вы завтра будете лежать.

— Да черта мне сделается! Ладно, доктор, буду лежать.
Лишь бы спасти Настасью Акимовну.

Литр крови за один раз было немало даже для здоровяка
Шурыги. Посему ужин Миэль отнесла ему в каюту. А Харитон
понес ему добавок: шоколад, фрукты и сгущенное молоко.

Хотя все проголодались, а блины, которые напекла Миэль,
были очень вкусны, все мы поели без аппетита. Мы остались
в кают-компании, но разговор не вязался. Каждый невольно
прислушивался к звукам, доносившимся из капитанской каюты,
и мы скоро разошлись по своим каютам.

Не помогла кровь Шурыги, не помогли другие меры, приме-
ненные дядей. В пять часов утра наша Настасья Акимовна
скончалась.

Часов в шесть дядя разбудил меня. Накинув халатик, я от-
крыла дверь и по его лицу все поняла.

— Умерла?..

— Да. Час назад...

— Дядя, милый, на тебе лица нет. Иди ляг. Мы с Миэль пой-
дем туда, сделаем все, что нужно...

— Да. Да. Я пойду полежу. Я расстроен.

Я поцеловала дядю, быстро оделась и зашла за Миэль, ко-
торая уже меня ждала. Невольно робея, мы с ней, держась за
руки, вошли к капитану. Ича сидел в кресле возле постели жены.
Он поднял на нас странно посветлевшие — словно они сразу
выцвели — глаза. Такие глаза мне приходилось видеть у слепых.

— Это я виноват в ее смерти,— произнес он глухо.— Мой
отец ходил на морского зверя, брал с собой сыновей, но мать
всегда оставалась дома. Не женское это дело — ходить в океан.

— Теперь многие женщины уходят в море,— возразила я.—
Разве бы Настасья Акимовна осталась сидеть дома...

— Чтоб не разлучаться со мной... А я не должен был ее брать.

...И снова делал гроб Харитон. И снова мы все в унынии шли
за гробом. И стояли, ощущая свое бессилие, у могильного хол-
мика. Плакали чайки, гремел неумолкаемый прибой, и остров Мун
плыл в синем пространстве.

Обратно шли тесной группой, будто боялись чего-то, и все
молчали, как если б забыли слова или онемели.

Кроме жалости и скорби, что я испытала, возвращаясь с по-
хорон Настасьи Акимовны, и глубокого сочувствия к нашему
капитану, меня еще терзало мучительное предчувствие, что
Иннокентий уходит от меня.

Никогда еще мы не были столь чужими друг другу. Лицо
его застыло, как гипсовая маска. Он ни разу не взглянул в мою
сторону. А через ручей, ставший бурным, меня перенес кто-то дру-
гой, случайно очутившийся рядом.
Все приостановились и посмотрели на неоконченную плоти-
ну. Часть камней вода уже отнесла в сторону.

Неожиданно Валерий Бычков сказал с ожесточением:

— Этот проклятый остров требует могил!

— При чем здесь остров,— сказала я,— ее жизнь унес океан,
а не остров, приютивший нас.

Капитан подозвал Харитона и приказал сегодня же закончить
плотину.

— Вы меня извините, товарищи, я пройду к себе. Мне необ-
ходимо побыть одному. Миэль, ты иди на камбуз и займись
делом. А вы, Марфа, пройдите в радиорубку, там скопилось
много работы. Тебе, Шурыга, надо полежать. Доктор, вы идите
спать, а то сами заболеете. Остальные будут заканчивать пло-
тину. Боцман, заложите трубу. Задвижка у вас готова. Не да-
вайте Шурыге работать.

Пока я стерла в радиорубке пыль и подмела влажной шваб-
рой пол, капитан принес мне целую пачку радиограмм.

— Не убивайтесь так, капитан,— сказала я, пытаясь пода-
вить слезы.— Постарайтесь уснуть. Может, дать вам снотвор-
ное — я возьму у дяди.

— Спасибо, девочка. Не надо. Горе не заспишь и чувство
вины тоже. Передай радиограммы.

Ича ушел. Миэль позвала меня пообедать с ней.

...А теперь следовало перейти на прием. Но я сначала включи-
ла фототелеграфный аппарат, тем более что как раз настало
время для получения синоптической карты.

Мерно жужжал прибор. Из черной прорези медленно выползли
темноватые края карты. Так. Передам Мише Нестерову, когда
вернется с плотины, пусть разбирается.

Пора переходить на прием. Почему же я медлю, словно бо-
юсь. Сижу неподвижно и рассматриваю карту: завихрение кри-
вых линий, стрелки, пунктиры. Бумага была влажная. Я отло-
жила ее в сторону и вытерла руки.

Надела наушники. Прием. Радиограмм много. Выражения
сочувствия, советы, приказы. Вот, например, приказ: «Обезопа-
сить себя на случай нового урагана, продолжать научные работы
до прихода исследовательского судна «Дельфин». Из его сотруд-
ников создана комиссия, которая проведет изучение причин
катастрофы и решит дальнейшую судьбу экспедиции на «Ассоль».
Так... много радиограмм личных. Штурману Калве от родителей.
Барабашу от детей, Шурыге от невесты, Мише от отца, Сереже
от отца и матери, дяде от его пациентов и друзей. Среди них
несколько Иннокентию... Одна радиограмма от матери. Другая
от жены.

Закончив работу, перечитываю обе радиограммы. Рената
Алексеевна сообщала сыну, что Лариса уволилась с работы
и уехала с Юрой во Владивосток, к своему отцу, который вто-
рично овдовел и нуждается в уходе.
Произошло это месяца два назад. Видно, Рената Алексеевна
не хотела раньше времени тревожить Иннокентия. Что же толк-
нуло ее теперь сообщить об этом?

Радиограмма Ларисы Щегловой: «Кент, любимый, начинаю
новую жизнь. Ненавижу себя прежнюю. Сменила даже профес-
сию. Учусь Владивостокском музыкальном училище. Специаль-
ность хоровое дирижирование. Юра полюбил дедушку. Старый
капитан заботится о нем. Если можешь, прости. Юра скучает
по тебе. Целую. Твоя Лариса».

Не знаю, сколько часов прошло на Земле. В моей рубке
Время и Пространство поменялись местами. Время застыло не-
подвижно, а Пространство, отсчитывая страшные секунды, тащи-
ло меня куда-то в мрак, и мне было невыносимо больно и оди-
ноко.

Если любовь приносит такие муки, то лучше бы ее и не было!

Слишком близок мне был духовно Иннокентий, чтоб я не
поняла, как подействует на него, да еще в день смерти Настасьи
Акимовны, известие от жены, начавшей новую, чистую жизнь.
Жизнь, в которой она больше не будет отказываться от лучшего
в себе.

Иннокентий уходил от меня, и мне надо было найти силы
жить без него.

Стемнело, я сидела впотьмах. Открылась дверь, и вошел Ин-
нокентий.

— Марфенька, ты здесь? — вполголоса спросил он, не включая
света.

Мы сели на диван, и он привлек меня к себе, коснулся губа-
ми мокрых щек.

— Ты плачешь, Марфенька?! Я обидел тебя... Сидишь тут
одна в темноте, как Золушка. У меня стал плохой характер.
Я уже не могу быть внимательным и добрым. Привык тяжелое
настроение переживать в одиночку. Наверное, тебе не легко при-
дется, когда будешь моей женой.

Мы долго сидели обнявшись, а на душе у меня становилось
все легче и легче, хотя ничего, в сущности, не изменилось. Но
следовало передать радиограммы.

Я высвободилась из его рук и включила свет.

— Плотина закончена,— сказал он.— Завтра прокопаем
канал, и к утру будет озеро до судна. Тут недалеко. Ты что-то
хочешь мне сообщить? Дома все благополучно?

— Да. Юра здоров. Вот тебе две радиограммы — от матери
и от жены. Иди к себе и прочти их. И подумай один, чтоб никто
не воздействовал на тебя. Иди. Мне надо запереть рубку.

— От мамы и от Ларисы?

Он внимательно и сочувственно посмотрел на меня.

— Понятно. И теперь ты предлагаешь подумать. И решить.
Выбрать, так сказать. Какое у тебя измученное лицо... Кажется,
ты все решила за меня. Марфенька! Вот я и заставил тебя уже
страдать...

— Не будем пока говорить... Прочти и подумай. У вас сын.
Я прошу тебя. Подумай.

— Хорошо. Иду.

Я заперла рубку. Он проводил меня до моей каюты, и я за-
крылась у себя, унося с собой его улыбку, такую нежную,
грустную и счастливую одновременно.

Я зажгла свет и прилегла на постель. После того как Инно-
кентий приласкал меня, мне стало легче, как говорится, словно
камень свалился с души. Даже разлука с ним представлялась
мне не такой страшной.

После ужина Иннокентий позвал меня на палубу. Мы сели
на рундук.

— Ты хочешь, наверно, знать,— начал Иннокентий,— какое
впечатление произвела на меня радиограмма моей бывшей же-
ны? Так слушай. Мне от души жаль ее. Я рад, что она нашла
в себе силы переделать себя.

Надеюсь, ей это удастся. Лариса ненавидела свою работу.
Никогда не мог понять, почему она пошла на бухгалтерские
курсы. Ее всегда тянуло искусство... Она любит пение, музыку.
У нее прекрасный голос и слух. Уверен, что в этой работе она
найдет себя. И, может быть, остынет злоба на мир, рожденная
неудовлетворенностью собой, своей жизнью.

Бедный мой сынок!.. Как тяжело, что родители омрачили
его детство... К счастью, отец Ларисы — хороший человек и уже
любит внука. Он — капитан дальнего плавания, теперь пенсио-
нер... Юрке будет с ним хорошо.

Иннокентий замолчал и долго сидел задумавшись.

— Виноваты мы оба. Сошлись два эгоиста, молокососы, и
ни один не желал хоть чем-нибудь поступиться. И любовь ушла от
них. Четвертый год она мне не жена. И ты здесь ни при чем!
Наш разрыв произошел задолго до встречи с тобой.

— А все же ты не умеешь прощать,— пробормотала я.

— Наоборот, я ей все простил, как, надеюсь, и она мне. Но
когда любовь умерла, ее не воскресишь. Лариса мне давно чу-
жой человек. И давай больше об этом не говорить. Насчет Юр-
ки — я буду ездить во Владивосток. Буду переписываться с ка-
питаном. И с самим Юркой. Писать он уже может... А сейчас
давай спустимся в кают-компанию. Может, я уговорю Ичу по-
сидеть с нами.

Мы спустились вниз, Ича не вышел, но Иннокентия к себе
впустил, и они проговорили до глубокой ночи.

А я этот вечер сидела с дядей и остальными в кают-компа-
нии, и мы говорили о жизни, кутаясь кто во что горазд, так как
паровое отопление не работало.

Утром подъем в семь часов и сразу после завтрака — аврал.
Я вышла на палубу и вскрикнула от восторга: возле «Ассоль»
486
морщилось от ветра небольшое синее озеро, и вода в нем все
прибывала.

Поспешила спуститься на землю: Все любовались озером —
делом наших рук. А Харитон сказал, что не надо копать от озе-
ра никакого канала — озеро рядом. Он уже приготовил все, что
нам необходимо. И, к всеобщей радости, в скором времени с
помощью балластного насоса по шлангам начали подавать воду
в конденсатор паровой машины. На «Ассоль» появилась вода,
и к тому же пресная, которую мы так всегда экономили.

В этот же день заработали судовые механизмы, от нагревшихся
батарей пахнуло теплом. Теперь мы были обеспечены водой
и для нужд команды, и для котлов.

Аврал все же состоялся: прокопали канал для отработанной
воды (чтоб она не попадала в чистое озеро). Матросы с этим
возились до вечера, а научные работники приступили каждый к
своему делу. Вообще начались вахты.

Было приятно видеть, как после обеда каждый сам заторо-
пился на свою работу: механики спустились в машинное отде-
ление, ученые приступили к наблюдениям. Валерий отправился
на камбуз (он отныне числился коком), Миэль поручили каждо-
дневную уборку общих помещений, кроме мытья полов, так
как, по убеждению капитана, это мужское дело, и пол драили
матросы покрепче. Сережа Козырев исправлял вышедшие из строя
приборы, а я, сделав очередное метеорологическое наблюде-
ние, отправлялась в радиорубку.

Там я и услышала истошный крик Сережи:

— Корабль!!!

Все высыпали на палубу. На рейде у острова Мун покачива-
лось большое, красивое судно.

— «Дельфин».

По приказу капитана боцман приветствовал корабль раке-
той. И все, кто мог, устремились к берегу. Мы бежали, перего-
няя друг друга, и каждый что-то вопил на ходу.

Мы так бурно радовались кораблю, словно пребывали на не-
обитаемом острове не пять дней, а пять лет, без надежды выбрать-
ся. Гм!,

Нас заметили и тоже сделали несколько залпов из ракетни-
цы. Наверно, наше нетерпение передалось тем, на большом ко-
рабле, так как они спустили вельбот, и он направился к острову
через бушующие буруны, осторожно обходя скалы.

Мы стояли у самой кромки воды в бухте и с нетерпением
ждали дорогих гостей. Скоро мы уже различали лица.

Кроме двух гребцов — матросов и самого капитана, в шлюпке
находились знакомые мне лица, которых мы с Ренатой встретили
в Москве на квартире у профессора Кучеринер. Я даже под-
прыгнула от восторга и замахала руками. Как было не узнать
улыбающегося, приветливого Мальшета, сияющего Санди Друж-
никова, который сорвал с головы берет и неистово размахивал
им. Рядом с ним сидела худощавая красивая женщина, лет за
тридцать, с очень светлыми серыми глазами. Было в ней что-то
девичье, доброе и ясное. Она была в брюках, короткой дубленке.
На прямых русых волосах клетчатая кепка.

После я узнала, что Елизавета Николаевна — жена капитана
«Дельфина» Фомы Ивановича Шалого, высокого, плечистого
крепыша, румяного, черноволосого и черноглазого, с выступаю-
щими обветренными скулами.

Капитан Шалый, начальник экспедиции Филипп Михайлович
Мальшет и Дружников как раз и составляли комиссию, назна-
ченную обследовать причины аварии «Ассоль» и решить дальней-
шую судьбу ее команды. В комиссию входили еще какие-то
моряки, но меня с ними так и не познакомили.

Шлюпка врезалась в берег, они соскочили на песок. Знако-
мые целовались и обнимались (Мальшет, Елизавета Николаев-
на и наш Давид Илларионович оказались старыми друзьями),
незнакомых представляли друг другу — смех, возгласы, радость...

Меня они не забыли и тоже расцеловали.

Капитан Ича предложил провести их на «Ассоль», но гости
решили сначала отдать долг умершим и велели вести их на
кладбище.

С ними отправились Ича, Иннокентий, Барабаш, Сережа
Козырев и я. Остальные вместе с прибывшими матросами
пошли на «Ассоль», получше приготовиться к встрече гостей.

На кладбище мы поднялись почти молча (только мы с Ели-
заветой Николаевной немного разговаривали), все тяжело дыша-
ли. Подъем немалый, поневоле запыхаешься.

Постояли у свежих могил, выразили сочувствие нашему ка-
питану, затем подошли к могиле ирландца.

Филипп Мальшет и его друзья тоже знали это английское
судно. Встречались с «Джоном Биско» в Антарктиде и обменя-
лись визитами. Но особенно заинтересовал их обелиск, установ-
ленный моряками с промысловой шхуны «Зима». Узнав, что среди
нас есть матрос с «Зимы», Мальшет пожелал непременно пого-
ворить с ним, расспросить его получше.

Затем мы двинулись домой, но они то и дело останавлива-
лись, рассматривая остров с возвышенности, и единодушно
решили: «Остров Мун, вот что нам нужно! Наконец-то нашли!»

Поскольку мы не особенно понимали, что именно они подра-
зумевают под этими словами, Мальшет дал нам краткое, но ис-
черпывающее объяснение.

Излагаю, как умею. В общем, так. Наша Москва стала ме-
стом собирания миролюбивых сил планеты. Ни одно междуна-
родное соглашение без нас не обходится. Через год должны
начаться работы по международной Программе исследований
глобальных атмосферных процессов. Подготовка к ним идет сей-
час полным ходом. Это имеет и огромное политическое значе-
ние, так как интересы науки, миролюбивой политики, националь-
ной экономики и просто интересы добрососедства входят в меж-
дународную Программу исследований.

Действующую сейчас на планете сеть метеорологических и
аэрологических наблюдательных станций необходимо срочно
увеличить, а также усовершенствовать и расширить. В частно-
сти, в этой части Великого океана нет ни одной такой станции.

Экспедиции на «Дельфине» Академия наук поручила поды-
скать в этих широтах подходящий островок. Такое же задание,
только от Лондонского королевского общества не то от Шот-
ландской академии (или от тех и других), получил и «Джон
Биско». При встрече англичане сказали, что неплохо бы на острове
Мун организовать метеостанцию, что они уже было остано-
вились на этой мысли, но поскольку остров Мун оказался со-
ветским... если русские не возражают...

На что Мальшет, не моргнув даже глазом, заявил, что они
как раз идут с заданием организовать на острове Мун научно-
исследовательскую станцию, что там намечено построить, кроме
того, мощный радиоцентр, станцию ракетного зондирования верх-
них слоев атмосферы, вычислительный центр для обработки
научных материалов и... маяк. Начальник экспедиции с «Джо-
на Биско» с огорчением заметил, что остров Мун подходит для
«спасательного убежища», если взорвать скалы при входе в бухту,
но... поскольку русские еще двадцать лет назад открыли остров,
то это, конечно, их право.

Дойдя в своем рассказе до этого места, Мальшет стал так
хохотать, что вынужден был остановиться. Зеленые глаза его,
резко обведенные черными ресницами, буквально искрились от
смеха. Дело в том, что никто на «Дельфине» понятия не
имел, на какой широте и долготе расположен этот советский
остров. Единственно, что они 'знали о лунном острове (от англи-
чан), что он советский и на нем удобно организовать станцию.
И что англичане очень огорчались, что остров Мун уже «застолб-
лен». Не спрашивать же у них, где этот остров?

— Как же вы его нашли? — усмехнулся Иннокентий.

— Вы радировали, что на Течении находится остров и «Ас-
соль» несет на него. Но мы были слишком далеко от вас — едва
перешли северный тропик. Затем нарушилась связь.

Увидев нашу плотину, комиссия пришла в неописуемый
восторг. Они с уважением посматривали на нашего капитана:
спас судно, затем сделал все возможное, чтоб оживить его, хотя
в такой беде было бы извинительно и опустить руки.

Мы остановились перед плотиной. Вода уже почти не про-
сачивалась сквозь нее. Отверстия в плотине успело затянуть
илом, водорослями и песком. А вода в озере все прибывала.
Скоро придется спускать.

— Ну и молодцы, времени не теряли! — с жаром восклик-
нул Мальшет.
Капитан Шалый, хотя и более флегматичный, тоже не выдер-
жал и от всей души пожал Иче руку.

Подошли к «Ассоль», и у комиссии отнялся язык. Совершенно
потрясенные, они обошли судно. Санди стал фотографировать
его во всех ракурсах. Потом отбежал назад и сфотографировал
«Ассоль», стоящую на земле, настороженную, как огромная
птица, готовая взлететь.

— Это ж надо, не потеряла остойчивости, не опрокину-
лась! — поражался Шалый. Он стал расспрашивать Ичу о под-
робностях.

Ича рассказал, как они с рулевым Цыгановым изо всей
силы повисли на штурвале и переложили руль до предела вправо.
Как удалось поставить телеграф на полный вперед... Дальше
я, к своему удивлению, узнала, что на подходе к острову «Ас-
соль» получила страшную пробоину над самой ватерлинией, и
команда судна, рискуя быть смытой в океан, мужественно за-
латала ее. Особенно отличились боцман Чугунов, Анвер Ила-
нов и Иннокентий.

По словам Ичи, в некоторых местах острова и на подходах
к нему сила ударов волн достигала 60 тонн на квадратный
метр. От нас, женщин, это все тогда скрыли, чтоб не пугать.

— Дорогие мои, да вы ж были на волосок от смерти! —
простонал разволновавшийся вконец Мальшет. Эти слова он
повторял несколько раз за вечер.

А Санди стал фотографировать нас всех подряд, поодиночке
и скопом. Поднялись на палубу, познакомили со всеми, кто
оставался и ждал гостей «дома». Когда Ича назвал фамилию
Яланова, Мальшет не выдержал и немедленно потащил его в
сторону, расспросить без помехи о том, как моряки с «Зимы»
открывали остров Мун.

Я стояла рядом с Елизаветой Николаевной (и муж и друзья
называли ее Лизонькой, или Лизой, и я буду ее так называть,
хоть за глаза) и, улыбаясь, смотрела на Филиппа Мальшета.
На него приятно было смотреть, столько в нем жизненной си-
лы, уверенности, увлеченности своим делом. Как он ерошил
свои рыжеватые волосы и каким зеленым светом горели его
яркие глаза. Им можно было залюбоваться. Я почему-то пере-
вела взгляд на Лизу. Впрочем, я знала от Ренаты, что Лизонь-
ка любила когда-то Мальшета и ее муж Фома Шалый добивал-
ся ее любви лет шесть или семь.

Лиза тоже смотрела на профессора Мальшета, но это уже не
был взгляд влюбленной женщины, так смотрит старшая сестра
на умного и обаятельного брата, которым она привыкла восхи-
щаться и многого ждать от него. Верить в него. Хорошо она на
него смотрела: добро и уважительно. И, может, только легкий
налет печали в этом взгляде, делавший его каким-то беззащит-
ным (такой взгляд бывает у близоруких, когда они потеряют
привычные очки), говорил о том, что любовь не может пройти
бесследно для человека. Наверное, уже редко она на него так
смотрела и мне лишь случайно выпало видеть этот взгляд.

— Филипп, потом поговоришь,— перебил Мальшета Фома
Иванович,— давайте закончим осмотр корабля.

Они осмотрели «Ассоль», познакомились и поговорили с
каждым из экипажа (Мартин Калве еще раз рассказал им,
как Ича провел «Ассоль» через подводные препятствия и не дал
ей повернуться бортом к волне).

Так как скоро стемнело, а Валерка с помощью Миэль при-
готовил праздничный ужин, то гости с «Дельфина» согласи-
лись остаться у нас ночевать.

Разместили всех удачно. Ича уступил свою каюту капитану
Шалому с женой, а сам перешел в библиотеку на диван.
Мальшета устроили в большой каюте начальника экспедиции
вместе с Иннокентием, а дядя перешел на эту ночь ко мне, благо у
меня, кроме койки, есть еще диван. Санди к Сереже Козыреву,
а боцман ушел спать в кубрик, где достаточно свободных коек
и для матросов с «Дельфина».

Вечером задали такой ужин, что гости стали вызывать ко-
ка. Валерка уже сидел со всеми за столом, сняв халат, он был
польщен и, как артист, раскланивался направо и налево. Одна-
ко по-честному признал, что к доброй половине блюд он не имеет
отношения. Похлопали и Миэль. Она разрумянилась и похоро-
шела. Некоторые откровенно ею залюбовались.

Я сидела между Лизой и Санди. Иннокентий уже спорил с
Санди насчет Течения, а Мальшет напомнил Санди один спор
на квартире Кучеринер в Москве:

— Помнится, ты вообще не верил в супгёствование этого
Течения.

— Я тоже не верил и получил щелчок по носу,— сказал Ба-
рабаш по-русски. Значит, он всех здесь считал за близких.
Там, где приходилось держаться официального тона, он говорил
только на украинском языке, а если его не понимали, да еще и
сердились, то тем более.

— Не собирается ли Филипп Михайлович снова на Каспий? —
спросила я Лизу, вспомнив рассказы Барабаша, как они вместе
работали в Каспийской обсерватории, где-то в дюнах.

Лиза нежно и задумчиво улыбнулась:

— Это пройденный этап его жизни. Юность. Теперь ему
тесно было бы на Каспии: негде развернуться. Теперь он взял-
ся за Мировой океан и решает проблемы в планетарном мас-
штабе. Мальшет крупный ученый. Зачастую его идеи обгоняют
время. Его проект регулирования человеком уровня Каспийского
моря вряд ли может быть осуществим раньше двухтысячного
года. Так же и с некоторыми другими проектами... Сейчас он
уже придумал, как использовать это вновь открытое течение...
Довольно любопытная идея.

Какое у вас прелестное ожерелье. Опалы? Подождите...
как же я сразу не сообразила, вы — та самая девушка, которой
жена моего брата передала свое ожерелье. Именно передала,
как эстафету, а не подарила. Да? И вас тоже зовут Марфень-
ка. Мне рассказывали о вас и брат, и Филипп, и Санди. Вы
произвели на них впечатление. Они все поверили в вас. Теперь это
впечатление усилится.

— Почему?

— Об «Ассоль» будут много писать. Вы теперь девушка,
совершившая подвиг.

Я расхохоталась:

— Что вы, я перепугалась до смерти. А когда нас переноси-
ло через скалы, меня так стукнуло, что я потеряла сознание.
Подвиг у нас совершали мужчины. От нас даже скрыли, например,
насчет пробоины. Чтоб не пугать. Нет, я пока не совершала ника-
кого подвига. Кстати, как живет Марфа Ефремова? Ведь мне в
честь нее дали имя.

— Да, я знаю. Она деловой человек. Крупный ученый.
В тридцать семь лет — директор огромного научно-исследова-
тельского института. С Яшей они до сих пор любят друг друга.
Очень счастливый брак. Но Марфенька в душе тоскует по обыкно-
венным приключениям. Ей противопоказан океан с его тайфуна-
ми, бурями. Детей у них нет. Но об этом она, по-моему, не
жалеет. С нее хватит племянника и племянницы — моих Яшки
и Марины. Они гостят у них по году, по два. пока мы с Фомой
то идем в Антарктику, то исследуем Индийский океан, Атлан-
тику. А теперь вот на несколько лет застрянем в Тихом океане.
Будем изучать это Течение во всех его проявлениях.

Я подумала, что называла Течение именем Кента, и мне стало
очень грустно. Какое у него разочарование, у Иннокентия, а
он и вида не подает.

— Что вас так вдруг расстроило? — внимательно посмотре-
ла на меня Лиза.

Я ей тихонечко рассказала, чем является для Иннокентия
Щеглова его Течение и что теперь он, после крушения «Ас-
соль», фактически отстранен...

— Что вы! — удивилась Лиза.— Наоборот, его хотят пригла-
сить на «Дельфин» (только, пожалуйста, не говорите ему рань-
ше времени, Мальшет этого не любит), Щеглову предложат мою
должность — начальника гидрологического отряда.

— О!!! А вы как же...

— Я во Владивостоке распрощусь с «Дельфином»... Буду
работать в океанологическом институте под началом Марфы
Евгеньевны Ефремовой. Дома, в Москве.

— Почему?

— Пора самой воспитывать детей, а не подбрасывать их,
точно кукушка, в чужое гнездо. Яша пишет мне, что мальчик
спокойный, веселый, мечтает стать клоуном и вообще страстно
любит театр, цирк. А вот Марина трудная... В школе с ней за-
мучились, озорничает, дядю с тетей не слушается. Соседи зо-
вут ее чертенок в юбке. На вопрос, кем она будет, когда вырас-
тет, отвечает с ожесточением, что никем не будет, так как умрет
до тех пор. Девочка со слезами говорит, что хочет лишь одного:
иметь маму, простую, не ученую, чтоб мама любила ее и не
уезжала в дальние экспедиции.

Вот так-то, Марфенька, у мужчин лишь обязанности перед
своим делом, а у женщин еще и перед детьми.

Моя маленькая дочка гордится, что папа у нее капитан
дальнего плавания, и не осуждает его, а вот маму она хочет
«обыкновенную», чтобы была рядом. Ребенок прав... ему нужна
мама.

Я ужаснулась:

— Неужели вы, океанолог, больше не выйдете в океан?!

— Нет, почему... Вот исполнится Маринке лет четырнадцать-
пятнадцать, и мы возьмем ее с собой. Может, ей самой понравит-
ся наука о море.

На этом наш разговор закончился... Лиза заговорила с Бара-
башем. Иннокентий и Санди всё спорили.

— Ну, хватит, товарищи, о Течении,— прервал расходивших-
ся спорщиков Мальшет.— После всего, что вы пережили, не
мешало бы просто повеселиться. Жаль, что мы не захватили
с собой бочоночек. Вино с островов Океании. У нас на корабле есть
несколько бочонков, для торжественных случаев. Перед ухо-
дом «Дельфина» мы пригласим вас всех к нам на борт поужинать,
тоже с ночевкой, и угостим вас чем-то покрепче чая.

Все засмеялись, кто-то даже зааплодировал. Ича усмехнул-
ся:

— Мы вас тоже можем угостить. Советским шампанским.

— О! О!

— А кто не уважает сухие вина, можно и русской горькой.

— Черт побери! Когда же?

— Хоть сию минуту. Боцман!

Харитон, уже ухмыляясь, поднялся из-за стола, потянув за
собой Валерку. Спросив знаками у капитана, «сколько», они
вышли. Скоро вернулись с бутылками.

— Что же вы, друзья, сразу-то? — не выдержал капитан
Шалый.

Капитан Ича пожал плечами:

— Вы ж комиссия по обследованию аварийности судна...
как-то неловко. Может, нас еще под суд? Обо мне, я полагаю,
будут теперь так отзываться: «Однако, это тот капитан, что
занес корабль за километр от воды».

— Будут отзываться: геройский капитан. Все вы герои, друзья!

Выпили за упокой ушедших, за здравие живущих, за дружбу,
за Течение, за Международный метеорологический год. Все раз-
веселились, но под сурдинку, не желая оскорблять чувства Йчи.

Переглянувшись с дядей, мы незаметно сбежали с пиршества.
Я его устроила на своей койке, сама легла на диванчике. Перед
сном немного побеседовали.

Гадать, что с нами будет, дядя не захотел (завтра-после-
завтра все решится), вместо того он стал говорить о том, какое
огромное значение имеет для человека сила воли и самовнушение.

Он впервые столкнулся с этим явлением еще студентом,
полвека назад.

В больнице, где он проходил практику, умирала женщина,
мать троих детей. Часы ее были сочтены, профессор заявил:
«Это как раз тот случай, когда медицина бессильна». Женщина
поняла, что уже никто не верит в возможность ее спасения.
Она сказала: «Но я не могу позволить себе умереть... муж...
ему нельзя доверить детей».

И вот, когда началась агония, умирающая твердила только
одно: «Нет, нет, нет!»

— Я был возле нее,— рассказывал дядя,— оказывал медицин-
скую помощь, уже не веря в ее действие. Я видел, как она
боролась, эта мать троих детей. Она напрягла всю свою волю к
жизни, гордость, да, гордость перед лицом небытия. Я чувствовал,
потрясенный до глубины души, как она сражается. Ей отка-
зали уже язык, слух, зрение... Это было колоссальнейшее напря-
жение всех ее скрытых сил, всех резервов организма. И смерть
отступила... Женщина вернулась к своим детям.

Случай этот произвел на меня неизгладимое впечатление.
Было в моей практике несколько подобных случаев.

На Камчатке меня считают хорошим врачом. Мне приходилось
спасать от смерти уже обреченных. Но всегда это было одно:
они сами спасали себя, при моей помощи как врача. Спасти
человека против его воли или спасти обезумевшего от страха
перед болезнью почти никогда не удается.

— Дядя...— я нерешительно помялась,— дядя, а Настасья
Акимовна... У нее не хватило воли?..

Дядя крякнул:

— Ну, не буквально же так, в лоб. Не так это просто. Ко-
нечно же, она не хотела умирать, но и не слишком рвалась
к жизни. Была у нее какая-то духовная апатия... Мне кажется,
их брак был ошибкой, хотя они и любили друг друга.

Я села и даже ноги спустила на пол.

— Дядя, если муж и жена оба любят друг друга... Разве та-
кой брак может быть ошибкой?

— Иногда может... Если ради любви один из супругов, а то
и оба вынуждены отказаться от своей мечты... Или перечерк-
нуть что-то главное в себе...

Дядя немного помолчал. Вздохнул. Я обдумывала то, что он
сказал.

— Я сегодня перекинулся несколькими словами с капитаном
«Дельфина»,— продолжал дядя,— он в восторге от Ичи Амрувье.
А так как их штурман выходит на пенсию и во Владивостоке
распрощается с товарищами, они хотят предложить место штур-
мана Иче.

— Ой, как я за него рада! «Дельфин» — такое прекрасное
судно, и, главное, будут изучать Течение, ведь оно так заинте-
ресовало Ичу.

— Да. Заинтересовало. Это ведь и сдружило Иннокентия
с Ичей. Хочешь, я сделаю маленькое предсказание?

— Какое?

— Ича откажется.

— Но почему? Он сам говорил, что «Ассоль» не стянуть на
воду. Все равно ему идти на другой корабль.

— Ича, мне кажется, уедет на родину. В Корякский округ.
И будет капитаном промыслового судна в каком-нибудь рыбо-
ловецком колхозе. Ланге, тетка Реночки, давно его зовет домой.
Если Иче чего не хватало, так его земляков и привычного укла-
да жизни. А теперь, когда он потерял жену и считает себя ви-
новатым в ее смерти... Он вернется домой.

— Дядя, ты тоже сам руководишь своим здоровьем? Не
сдаваться старости, да?

— Да, Марфенька. Когда мне перевалило за шестьде-
сят, на меня нахлынули всякие старческие немощи. Я понял, что
если приму это, то придется навсегда отказаться от деятельной
жизни. И я не принял...

— Но разве это возможно?

— Вполне. Если бы я добивался того, что свойственно мо-
лодости, это было бы противоестественно и смешно. Но я хотел
здоровой, ясной, активной старости и не сдался. С ружьем и
собакой я уходил далеко в горы, в леса. Я никогда не охотился.
Мне жаль убивать зверей и птиц. Ружье — для защиты, собака —
друг. Когда мой Кудесник умер от старости, я уже не за-
вел другую собаку, боялся, что не смогу ее так полюбить.
Я навещал своих пациентов, живущих в глуши. Собирал экспо-
наты для краеведческого музея в Бакланах, который я же и
организовал. Не поддавался недомоганию, прогонял самые мысли
о нем... Я собрал материал о лечебных камчатских травах. Хочу
написать об этом.

И вот теперь я здоровее и крепче, чем был десять лет
назад. И, как видишь, даже пустился в плавание.

Мы еще немного поговорили и уснули. О разлуке с Инно-
кентием я старалась не думать... Может, меня тоже возьмут на
«Дельфин»?

На другой день я встала пораньше, чтоб помочь Валерке и
Миэль приготовить завтрак. Они были очень этим довольны, тем
более что решили угостить всех пельменями, на что ушло
последнее мороженое мясо. Отныне на «Ассоль» все вегетарианцы.

Позавтракали весело, все острили кто во что горазд. После
чего Мальшет призвал к тишине и уже серьезно объявил сле-
дующее.
На острове Мун будет научно-исследовательская гидроме-
теорологическая станция с весьма обширным кругом исследо-
вания. Поскольку «Ассоль» фактически невозможно спустить на
воду, а разбирать на части нет никакого смысла, то судно будет
главным помещением станции.

Все так и ахнули.

— А если следующий тайфун отнесет «Ассоль» назад, на
острые скалы? — поинтересовался Давид Илларионович.

— Что ты на этот счет скажешь, Фома? — обратился про-
фессор к капитану.

— Укрепим! — коротко ответил Шалый.

— Придется получше укрепить,— продолжал Мальшет,—
кроме того, мы везем с собой не только оборудование для
станции, приборы, мачты для направленных антенн и прочее, но и
несколько разборных домиков из тех, что ставят в Антарктиде.
Они пригодятся для различных лабораторий и для жилья.

Капитану «Дельфина» придется объявить аврал, и мы устано-
вим с вашей помощью станцию. Работы по организации стан-
ции начнутся завтра с утра. А теперь прошу каждого из вас
подумать, кто желает остаться работать на этой станции. Кто
остается, пусть подает заявление, пока на моё имя, а кто желает
вернуться на материк — милости просим на «Дельфин»...
Подбросим вас до Владивостока, куда мы отправимся сразу
после организации станции. Так подумайте, друзья! Работа здесь
будет вестись глобального значения. Интересная работа!

Затем Мальшет и Фома Иванович стали восторгаться бух-
той: кабы не скалы при входе, какая удобная бухта! Здесь мог-
ли бы отстаиваться от ураганов не менее десятка океанских ко-
раблей одновременно.

— А взорвать эти скалы нельзя? — поинтересовался Сере-
жа Козырев.

— Пошлем водолазов обследовать,— решил Мальшет.—
А сейчас ты, Фома, возвращайся на «Дельфин» и объявляй
многодневный аврал. Сегодня же пусть установят для себя
утепленные палатки, чтоб не стеснять людей. Да на «Ассоль»
все наши и не уместятся.

Что правда, то правда. «Дельфин» не чета «Ассоль». У нас
научных работников пятеро, у них — сто восемнадцать, у нас
экипаж — тринадцать человек, а на «Дельфине» — семьдесят
три! Нас — восемнадцать, их — сто девяносто один! Вот это
будет аврал так аврал.

Капитан Шалый с Лизой и двумя матросами вернулись на
«Дельфин». Мальшет, Санди, Иннокентий и капитан Ича от-
правились осматривать остров. Больше они никого не пригласили,
видно, решили не мешать людям подумать.

Думали бурно, вслух. Кто советовался с товарищами, кто
советовался сам с собой, кто сразу отказался остаться, категори-
чески.
Я ушла на палубу, села в кресло и задумалась. Я с самого
начала предполагала, что Иннокентия пригласят работать на
«Дельфин» (они просто не могли не пригласить его, это было
бы аморально). Но теперь я знала... И конечно, отказаться от
этой возможности изучать свое Течение Иннокентию было бы
просто глупо. Невозможно! И незачем. Можно понять Ичу, тоскую-
щего по своим корякам. Но Иннокентий рвался изучать это
Течение и, значит, будет его изучать. А я?..

Мне лично подумать не дали. Прибежала раскрасневшаяся,
взволнованная Миэль, узнать, остаюсь ли я здесь? Вслед за ней
с этим же вопросом явился Валерка, за ним — Харитон.

Валерка похлопал глазами, посмотрел на Миэль.

— Оставайся, Марфенька. Без тебя тут с тоски сдохнешь...
Правда, Миэль?

— Я без Марфеньки не останусь,— подтвердила и Миэль.

Они меня тронули до слез.

— Можно, я вам отвечу за ужином? Мне надо подумать.

Барабаш, Миша Нестеров и Яша Протасов этим вопросом
вообще не задавались. Усевшись на солнышке у борта, они при-
нялись обсуждать, как распланируют свою работу.

— Спроси у Барабаша, нужна ли я им? — шепнула я Ми-
эль. Она тотчас подошла к ученым.

— Давид Илларионович, вы остаетесь здесь работать?

— А как же? — удивился он.

— А Марфенька вам нужна здесь?

— То есть как это,— возмутился Барабаш,— она и метео-
ролог, и радист, и слесарь по приборам в случае чего. Мы без
нее никак не обойдемся.

— А еще без кого вы не обойдетесь? — спросила Миэль.

На палубе стало сразу тихо. Барабаш даже поднялся со
стула. Его желчное худощавое лицо выразило растерянность.

— Да без многих не обойдемся. Вы что, голубчики, дезерти-
ровать задумали?

— А все же,— упорствовала Миэль,— без кого вы никак, ни-
как не обойдетесь?

— Ну... Без Харитона Николаевича, скажу откровенно, я
просто боюсь здесь оставаться. Без него мы ж ни шагу! Без
Сережи Козырева нельзя. Кто будет конструировать приборы?
Кто подменит Марфеньку, она ж одна в радиорубке не упра-
вится.

— И кино кто будет показывать? — подсказала Миэль.

— Механики нужны, электрик, матросы — ведь мы будем
работать на шлюпке вблизи острова. А уж без кока совсем
нельзя — заморимся. Хорошо, если б вы все остались, това-
рищи!

— Что касается меня, я — штурман, и мне нечего здесь
делать,— заявил Мартин Калве. Руку его уже освободили от
гипса. И он даже ухитрился немного помогать, когда делали
плотину.

— Я тоже уеду. Пока жив,— угрюмо сказал Шурыга.

— А я остаюсь! — тряхнула кудрями Миэль.— Кто им по-
стирает, если я уеду? Ну, там простыни, полотенца, трусы в сти-
ральной машине любой сможет. А рубашечки, майки? Кто им
сготовит, если заболеет кок? А разве кок без меня справится?
И как я оставлю Марфеньку одну... конечно, с ней дядя... Они
оба, ясное дело, останутся.

— Придется и мне остаться, раз Шурыга уезжает,— прого-
ворил застенчиво Лепик,— без механика им никак нельзя.

— Мы все уже привыкли друг к другу,— резонно заметил
Вовка Говоров, электрик. Он был курносый, белобрысый, вес-
нушчатый и вместе с тем очень милый.

То, что он сказал, было правдой. Мы все как-то сжились за
это время. Вместе работали, вместе ели, вместе отдыхали. Не то
что на «Дельфине», там для экипажа корабля была своя столовая,
а научные работники ели в кают-компании. Я знала, что и Шурыга
будет по нас скучать и не скоро сживется с новой командой,
чужим капитаном.

После обеда на остров Мун обрушилось целое нашествие. На-
верно, с «Дельфина» были спущены все шлюпки. Они подходи-
ли одна за другой, подвозя доски, ящики, тюки, бочки и лю-
дей — молодых с бородами и пожилых, гладко выбритых. Пер-
вым долгом они бежали смотреть и фотографировать «Ассоль»,
гордо стоящую за добрый километр от кромки воды. Затем пе-
ретащили к «Ассоль» грузы и накрыли их брезентом. Потом
принялись ставить для себя утепленные палатки, выбирая места
повыше. Мальшет и Дружников уехали на одной из своих шлюпок,
захватив с собой капитана Ичу и Барабаша. Иннокентий
предложил мне пройтись.

С момента «приземления» на остров Мун впервые мне так
просто предложили прогуляться, словно по Красной площади
или по нашему Комсомольскому проспекту.

Мы спустились по штормтрапу и направились в сторону,
противоположную кладбищу, где я еще не успела побывать.

Уходя, я оглянулась. На палубу вышел Сережа и расстроен-
но смотрел нам вслед. У меня невольно сжалось сердце. Теперь-
то я понимала, каково ему. Я было хотела помахать рукой, но
сообразила, что он может воспринять это как насмешку.

И я была рада, что Иннокентий не взял меня под руку, по-
ка мы не скрылись за скалами.

Теперь, когда я уже понимала, что останусь работать на
острове Мун, я с каким-то острым и грустным любопытством
смотрела вокруг.

Дикий и мрачный остров. Но было в нем что-то величест-
венное. Скалы сложены серым мрамором, пронизанным черными
полосами. Мыс, ограничивающий бухту с северо-запада, круто
обрывался к синей воде. Мы шли террасой, по которой, жур-
ча, текли ручьи, прозрачные и холодные.

По скользким камням мы перешли ручей и увидели подъ-
ем к вершине острова, который можно было одолеть. Мы улыб-
нулись друг другу и, не сговариваясь, стали карабкаться вверх.
Лезли мы больше часа, но зато какой вид! Остров действительно
напоминал серп луны на огромном и глубоком, как небо, океане!
А над нами громоздились к самым облакам уже совсем неприступ-
ные утесы. Каменные уступы сплошь пестрели черным и белым —
чайки, кайры, топорки, бакланы. Птичье население при виде
нас поднялось в воздух. Они так пронзительно кричали и хло-
пали крыльями, что чуть не оглушили нас. В глазах зарябило,
замельтешило, я со смехом ухватилась за Иннокентия. Только
кайры хладнокровно остались на своих местах. В черных сюрту-
ках и ослепительно белых манишках, они походили на важных
господ с торжественного банкета.

Это был птичий базар, который я так мечтала увидеть, живя
в Москве. Мы спустились немного ниже, и потревоженные птицы
постепенно успокоились.

Дул ветер с юга. Мне стало жарко, я сняла шерстяную ко-
сынку и расстегнула пальто. Иннокентий смотрел на меня и
счастливо улыбался. Он тоже снял свою куртку и остался в пе-
стром джемпере, а куртку расстелил на камень, и мы на нее
сели.

— Как хорошо! — вздохнула я, оборачиваясь к нему.

Мы обнялись и некоторое время сидели молча... Собственно,
не сидели, а целовались. Но я почувствовала, что он хочет мне
что-то сказать и не знает, как начать. Не решается.

— Рассказывай же, пригласили тебя на «Дельфин»? — по-
могла я ему.

— Откуда ты знаешь?

— Они как будто умные люди. Какую же работу тебе пред-
ложили?

— Начальником гидрологического отряда. Отсюда «Дель-
фин» отправляется во Владивосток, запастись всем необходимым
для долгого плавания. И затем будут самым подробным образом
изучать наше Течение, а потом его аналог (или продолжение?)
в южном полушарии. Плавание рассчитано года на два.

— Надеюсь, ты согласился?

— Я откровенно рассказал Мальшету о наших отношениях и
просил работы для тебя, поскольку жену в экспедицию брать не
полагается.

— Работы мне нет?

— Метеорологи у них с высшим образованием... Радистов
полный состав. Есть только вакансия буфетчицы.

— А-а...

Теперь мы действительно долго молчали. Затем Иннокентий
произнес упавшим голосом:
— Давай оба останемся на острове Мун. Согласна?

Я несколько раз поцеловала его и попросила выслушать ме-
ня спокойно.

— Насчет тебя, Кент, вопрос решен, ты должен принять это
назначение. Я бы никогда себе не простила, допусти я такую
жертву с твоей стороны. Я была бы глубоко несчастна. Ведь по-
иски течения — это твоя идея.

— И Мальшета тоже!

— Вы оба одновременно открыли его «на кончике пера».
Как славно, что они признают это! Какой хороший человек
Мальшет. Немедленно соглашайся, сегодня же, это — твоя ра-
дость, твое дело.

— Значит, ты согласна работать буфетчицей?

— Я останусь на острове Мун. Здесь мое дело.

— Марфенька!

— Выслушай меня, прошу! Ты знаешь, как я тебя люблю.
Но даже ради самой большой любви нельзя перечеркивать са-
мого себя... Иннокентий, как ты мог предложить мне работу
буфетчицы?!

— Почему такое пренебрежение к труду буфетчицы?

— Пренебрежение? Не то... Но у меня есть моя профессия,
любимая, к которой я готовилась столько лет. Здесь, на острове,
я смогу полностью проявить себя, узнать, на что я способна.

— И спокойно расстаться со мной...

— Споко...— мне перехватило горло, и я отвернулась, чтобы
скрыть подступившие слезы.

— Прости меня, Марфенька, я понимаю тебя.

Он привлек меня к себе и дал выплакаться.

— Не плачь! Ты моя жена навеки. Пусть будет, как ре-
шишь ты. За это время я оформлю развод, и ты будешь моей
женой.

— Если ты меня не забудешь.
Как волну забывает волна.
Ты мне мужем приветливым будешь,
А я буду твоя жена,—

процитировала я, все еще сомневаясь в своем счастье.

— Это из «блистающего мира»?

— Да. Слушай, Иннокентий, если ты действительно хочешь,
чтоб я была твоей женой... Не перебивай. Зачем же ждать раз-
вода?

— Ты, Марфенька, доверчива и щедра в своем чувстве. Но я
не должен, не имею права пользоваться этим.

Возвратились мы с прогулки уже в сумерки. Дядя ждал нас
на палубе.

— Как же вы решили? — обратился он к Иннокентию.

— Марфенька решила,— поправил его Иннокентий и рас-
сказал о нашем решении.
— Марфенька — умница! — одобрил дядя и повернулся ко
мне: — Значит, ты остаешься работать на острове?

— Да, дядя. А ты?

Дядя улыбнулся как бы самому себе. «В усы», сказала бы
я, будь у него усы, но дядя всегда тщательно выбрит.

— Разве я тебя оставлю, родная моя девочка? Тем более
что здесь требуется врач. А я еще и ботаник. Буду в свобод-
ное время изучать флору острова.

— Значит, остаемся оба!

Иннокентий больше ничего не сказал, ушел к себе.

За ужином я объявила своим, что остаюсь на острове, и пе-
редала Барабашу заявление. Мы все здесь же, в кают-компа-
нии, написали заявления и отдали их Барабашу.

На другой день работы развернулись полным фронтом.

Бородачи в клетчатых рубашках, старых джинсах и тело-
грейках вместе с матросами делали на террасе, ведущей к клад-
бищу, взлетно-посадочную полосу для самолетов. (Ура, ура,
значит, у нас будет регулярная почта!) Строительные рабочие
собирали научные павильоны, и, забегая вперед, скажу, что
они построили нам пекарню и даже баню с парилкой, хотя на
«Ассоль» были души. Кстати, «Ассоль» обложили камнем и за-
бетонировали... Получился дом-корабль на каменном фунда-
менте. Хотя я понимала, что это для нашего блага, но без слез
не могла смотреть на скованную камнем «Ассоль».

А несколько плотников, в том числе наш Яланов, сооружа-
ли вдоль гранитной стены, у которой приютилась «Ассоль»,
деревянную лестницу на... четыреста ступеней.

Вы спросите: куда лестница? Зачем? Это на случай цунами.
Если нам придется удирать от волн высотою двадцать метров.
Вертолет с «Дельфина» (у них был собственный вертолет!),
облетев остров, обнаружил на самой вершине небольшое плато,
вдавленное, как чаша вулкана. На этом плато установили ав-
томатическую метеостанцию и направленные антенны (на Моск-
ву и на Владивосток), а также актинометрический и аэрологиче-
ский павильон и запасное общежитие, просторное и низкое, по
типу землянки, чтоб не снесло ураганом. Экипаж «Дельфина»
и обедал здесь же на острове (кухня в специальной палатке).
Нас тоже прикрепили на питание к ним, так как были на учете
каждая пара рук и наш кок Валерка вкалывал на самой «вер-
хотуре», куда их каждое утро переносил вертолет. Лестница-то
еще только строилась!

Я работала вместе с Мишей Нестеровым и Харитоном —
мы оборудовали метеорологическую площадку неподалеку от
«Ассоль» и устанавливали приборы. От приборов-датчиков к
самописцам, установленным в лаборатории «Ассоль», на стол-
бах протянут пучок проводов. Это, конечно, проводил наш элект-
рик Говоров. А затем я бежала в радиорубку и принимала, а
затем передавала радиограммы. Сережа работал на установке
радиомачт там, на «крыше» острова Мун.

А возле обелиска с датой открытия острова уже развевался
на тонком металлическом шесте голубой вымпел. На нем герб
Советского Союза и надпись «Станция Луна».

Работали все до упаду, не менее двенадцати часов в сутки,
а ученые и того больше. Им надо было установить геодезиче-
ские знаки... Скажете, ну и что? А вот что: это вам не равнина
под Москвой или Рязанью! Тяжелейшие части этих самых гео-
дезических знаков из досок, бревен требовалось затащить на
самые что ни на есть высокие скалы над бухтой и по всему ост-
рову. На скалах установить их в виде пирамиды, на ней заце-
ментировать марку знака, а основание пирамиды так укрепить
тяжеленными камнями, чтоб никакой ураган не сдул, никакое
цунами не смыло. Это делала группа гидрографов, но им помо-
гали и из других отрядов.

А Мальшет торопил с отплытием. Он издал приказ по экс-
педиции, что подъем флага на новой станции назначается на
21 марта, а 22 марта «Дельфин» уходил.

Все же профессор заботился о нас, о тех, кто оставался
на острове. Перед отплытием он передал нам все мясо, а так
как нам негде было его хранить, то пожертвовал один вагон-
рефрижератор из двух, установленных на палубе «Дельфина».

Каждый вечер несмотря на усталость, мы с Иннокентием
уходили куда-нибудь подальше от людей и возвращались
поздно. Дни срывались и улетали стремительно, словно их
подхватывало ветром, и до нашей разлуки их оставалось все
меньше. И если сначала мы считали недели, потом дни, те-
перь я с отчаянием думала, что вот скоро останутся считан-
ные часы...

Однажды Иннокентий сказал:

— Мне кажется, Марфенька, что ты не веришь моей люб-
ви. Это угнетает меня. Я не могу понять почему? Легкомыслен-
ным меня не назовешь...

Мы сидели на площадке недостроенной лестницы. Запах
свежепиленого дерева перебивал соленый запах океана. Небо
над океаном было затянуто тучами. А на острове там и сям
тепло светились огоньки. Остров Мун не был больше необи-
таемым.

— Быть твоей женой — это такое счастье! Лишь потому мне
как-то не верится. Я и во сне всегда тебя теряю, ищу и не на-
хожу. Мне не верится, что в жизни бывает такое идеальное
счастье.

— Как странно... Не верить в счастье... Это не похоже на
тебя. Ты отнюдь не пессимистка. В тебе столько юмора, жизне-
радостности, Марфенька! Любимая моя!..

Я взяла руку Иннокентия и прижалась к ней щекой.
Последние дни перед нашим прощанием я находилась как
в тумане.

Торжественный день поднятия флага прошел для меня слов-
но во сне. Митинг провели утром у плотины. Выступали с ре-
чами. Особенно хорошо говорил профессор Мальшет. Но я ни-
как не могла сосредоточиться. Экипаж двух кораблей — око-
ло двухсот человек — слушал затаив дыхание. А в паузы вры-
вались пронзительные крики чаек и свист ветра. Погода начи-
нала портиться. Солнце плотно затянули тучи. Стал накрапы-
вать дождь.

Потом флаг легко пополз вверх и все кричали «ура!».

На этот вечер мы все были приглашены с ночевкой на «Дель-
фин». Нас ждал большой банкет.

Разоделись мы кто во что горазд, нам подали катер. Шуры-
га, Мартин Калве, двое матросов и капитан Ича уезжали с ве-
щами — насовсем.

Наш капитан отказался наотрез от должности штурмана
на «Дельфине». Сказал, что возвращается домой в Корякский
национальный округ и будет капитаном промыслового судна.

Мартин Калве дулся на всех, хотя мы ни в чем перед ним
не провинились: его не пригласили на вакантное место штур-
мана.

Капитан Шалый провел нас по всему кораблю. Мы были по-
ражены его величиной, отделкой, удобствами, прекрасными ла-
бораториями. У каждого научного работника была отдельная
каюта, чтоб ему никто не мешал думать.

Потом нас — экипаж «Ассоль» — собрали в кают-компании,
и Мальшет прочел список сотрудников станции Луна. С каким
вниманием прослушали мы этот список, как волновались! Хо-
тя, собственно, чего нам было волноваться...

Мы сидели здесь все восемнадцать человек, но на станции
должны были остаться лишь одиннадцать... И мы были очень
удивлены, что в списке оказалось двенадцать: Кого-то из нас
Мальшет отстоял. Еле отстоял. Но мы так и не узнали — кого
именно.

На оглашение списка мы ответили аплодисментами, Маль-
шет еще раз горячо поздравил нас с открытием станции. На-
помнил о ее мировом значении и о конкретных задачах, о том,
что если ученым понадобится использовать весь вспомогатель-
ный состав, вплоть до кока, на тех или иных научных наблюде-
ниях, то отговариваться не придется. Как я поняла, Мальшета
беспокоило, что мало научных работников, а план работ ог-
ромен.

— Не беспокойтесь, Филипп Михайлович, поможем! —
успокоил его улыбающийся Харитон.

Сегодня мы впервые видели его не в морской форме (уже
не боцман), а в новом сером костюме, белой сорочке и широ-
ком галстуке: теперь он — заместитель начальника станции!
Затем Филипп Мальшет пригласил нас в столовую. В кают-
компании у них обедал лишь ведущий состав, и для такого
торжественного и многолюдного банкета помещение было слиш-
ком мало. Все не торопясь, весело переговариваясь, потяну-
лись в столовую.

Я шла рядом с Иннокентием. Он был в черном костюме, бе-
лой рубашке, галстуке с абстрактным рисунком — что-то синее,
белое, черное. Я надела шелковую, черную в белую крапинку
длинную юбку и нарядную белую блузку. На шее, как всегда,—
ожерелье из опалов. Сильно отросшие волосы я распустила по
спине, расчесав их чуть не сто раз гребенкой. Кажется, я в этом
наряде особенно понравилась Иннокентию. Чуть-чуть повесе-
лев («праздновать так праздновать»), шли мы с Иннокентием
под руку по корабельному коридору...

И вот я увидела идущую нам навстречу красивую девушку,
она была до того похожа на Ларису, что я чуть Не вскрик-
нула от удивления.

Но если в жене Иннокентия была какая-то вульгарность,
дешевка, то здесь все было в меру, все изящно. Умные, живые
и лукавые карие глаза, нежная смуглота кожи, темные густые
волосы, умело и модно уложенные на затылке.

Девушка остановилась так внезапно, словно ее толкнули,
и я услышала сочный, удивительно приятный голос:

— Иннокентий! Ты...

— Дита! — радостно воскликнул Иннокентий.— Ты здесь?
Мы остановились. Начались приветствия, рукопожатия.

— Познакомьтесь: Дита Колин. Марфенька Петрова...

Дита подала мне руку, такую же горячую, с огрубелыми
ладонями, как моя.

Мне показалось, что в лице девушки что-то дрогнуло.

В столовой Дита села рядом с Иннокентием, так как ей,
естественно, хотелось поговорить со старым знакомым. Пока
все рассаживались, смеясь и шутя, передавали друг другу за-
куски, кто-то разливал вино. Дита расспрашивала Иннокентия
о его делах, об общих друзьях. Они, как я поняла, вместе рабо-
тали в каком-то институте.

— А как ты попала на «Дельфин»? — перебил ее Иннокен-
тий.

— Я работала с профессором Мальшетом и давно мечтала
об экспедиции...

— Почему же я не видел тебя на острове?

— Я как раз простудилась в эту бурю и не сходила на бе-
рег. А как твой мальчик... Юрий? Что дома?..

— Юрка здоров, с осени идет в школу... Я расскажу тебе
потом подробнее...

Ну конечно, времени у них впереди много — целых два года!..

О, как вдруг стало нехорошо у меня на душе! Как сквер-
но все выглядит со стороны. Как мне плохо! Как все, все у меня
плохо! И папа умер...

Иннокентий обернулся ко мне. Глаза его расширились.

— Марфенька, тебе дурно? Дорогая моя... Надо же.

Должно быть, у меня было совсем помертвевшее лицо, так
как Иннокентий вконец расстроился. А вокруг смеялись, ост-
рили, провозглашали тосты, чокались, одной мне было так не-
выносимо плохо, и, честное слово, это была не только ревность,
но и муки совести. Пусть семьи фактически не было, но раз был
Юрка, то все же я как бы разбивала семью. И уж совсем ни к
чему появилась на пароходе эта Дита Колин — улучшенный
вариант Ларисы. Почему-то ведь Иннокентий увлекся Лари-
сой, любил ее... И если бы она была умнее, добрее, тоньше —
это чувство, конечно же, не прошло бы.

Возможно, он опять инстинктивно потянется именно к такой
вот женщине... похожей на Ларису, но лучше, обаятельнее,
умнее. А меня он совсем не любит... Обманывается сам и невольно
обманывает меня. Его чувство ко мне — это лишь жажда ду-
шевного тепла, доверия, участия, чисто женской нежности...
А больше ему ничего от меня не надо. Иннокентий испытывает
ко мне все, что только может испытывать брат или друг, все —
кроме страсти. Но тогда это тоже еще не любовь.

...Внезапно Иннокентий поднялся с бокалом оседающего
шампанского в руке. Все с любопытством оборотились к нему.
Я поймала встревоженный взгляд дяди. Он сидел напротив,
рядом с Ичей.

— Дорогие друзья...— начал Иннокентий таким странным,
взволнованным голосом, что многие насторожились, и вдруг
стало тихо-тихо.— Друзья, которых я оставляю на острове Мун,
и друзья, с которыми мне плавать два года, и ты, дорогой Ича!
Сегодня за этим столом провозгласили столько добрых и слав-
ных тостов — за Россию, за океан, за науку, за дружбу...

А теперь я прошу вас, милые друзья, выпить за Марфеньку
Петрову. Пусть этот вечер будет как бы нашей помолвкой. Мы
с ней расстаемся на долгих два года. Так требует наше дело.
А также мои семейные обстоятельства. Но мы любим друг дру-
га, и прошу каждого, кто дружески относится к нам с Марфень-
кой, выпить за нашу любовь.

Что тут поднялось! Кто тянулся к нам с бокалом, кто хло-
пал в ладоши, кто что-то кричал. Лиза подбежала и крепко по-
целовала меня. Миэль тоже. Мальшет расцеловал нас обоих,
потом все пили за нас.

Долго длился этот веселый банкет, но не все могли радо-
ваться. Сережа Козырев был угрюм. Глубоко задумался дядя.
Харитон явно был не в духе и растерянно посматривал то на
меня, то на Сережу, к которому он очень привязался.

Но и я не могла радоваться. Смутно было у меня на сердце.
Непонятно, совестно как-то...
Я, конечно, поняла, почему Иннокентий неожиданно даже
для себя объявил о нашей любви: он хотел успокоить меня,
вселить уверенность. Не знаю... У меня мысли путались.

— Выйдем на палубу? — шепнул мне Иннокентий.— Сна-
чала иди ты, потом я выйду.

Мы встретились наверху у шлюпок. Дождь прекратился:
Луна и какая-то яркая косматая звезда наперегонки стреми-
тельно неслись по небу, иногда скрываясь за неподвижными об-
лаками.

Мы ходили по необсохшей пустынной палубе и говорили о
будущем. Кроме вахтенных, никого не было: все еще праздновали
открытие научной станции. Дул резкий ветер.

Иннокентий привлек меня к себе.

— Марфенька, дай слово, что не будешь ревновать меня
ни к кому. Пойми и запомни: я люблю тебя, только тебя, и это
навсегда. Мне горько, что я не искал тебя, не дожидался. На-
шел все же... И мне хотелось бы принести тебе радость. Ра-
дость, а не страдания, не досаду. Обещаешь никогда не сомне-
ваться во мне?

...Сотрудники научной станции Мун собрались на палубе в
ожидании, когда нам подадут вельбот. С нами грустно стояли
покидающие нас Ича Амрувье, Мартин Калве, Шурыга, Цы-
ганов. Иннокентий и я сидели, держась за руки, настолько угне-
тенные предстоящей разлукой, что не в силах были уже гово-
рить. Санди и Лизонька стояли возле Барабаша, но и у них
разговор не вязался.

— Вельбот спустили,— сказал подошедший боцман.

И началось тягостное прощание.

Иннокентий помог мне спуститься в качающийся вельбот.
Я смотрела, смотрела не отрываясь в его потемневшие синие
глаза, искаженное горем лицо, дрожащие губы и наконец по-
няла, поверила: он меня любит. А лицо его уже уплывало, ка-
чаясь вверх и назад, все дальше и дальше.

И пока я могла видеть это прекрасное даже в смятении
лицо, ни одна слезинка не посмела затуманить мое зрение. Мне
хотелось плакать, кричать, но я зажала себе рукой рот.

Кричали и плакали чайки, шумел океан. Был день равно-
денствия. Мы стояли тесной кучкой на скалистом обрыве острова
Мун и смотрели вслед уходящему кораблю.

Грустные прощальные гудки, разноцветные ракеты в нашу
честь с капитанского мостика. И вот уже слышим только кри-
ки птиц. «Дельфин» скрылся за туманным горизонтом. Плохая
видимость сегодня. Буруны с грохотом разбивались о скалы,
и остров окружала белоснежная пена, холодная водяная пыль.

Все замерзли, устали, немножко пали духом. Мы остались
одни — несколько человек. Уже не было с нами нашего капи-
тана, штурмана, старшего механика, начальника экспедиции.
Совсем одни на безлюдном острове. А со мной не было моего
Иннокентия. Мы пошли на скованную камнем и бетоном «Ассоль»,
ставшую нашим домом на суше.

Меня вели под руки дядя и Миэль, потому что, странное
дело, ноги мои то и дело подламывались, будто они были из
картона. И мне не подняться бы на палубу «Ассоль», если б
Харитон и Миша не втащили меня, словно куль. А потом я
сразу очутилась на своей койке и Миэль раздевала меня, ук-
рывала одеялом. Гладила по нечесаным волосам, что-то при-
говаривая и прерывисто вздыхая. Добрая и ласковая она, Ми-
эль. Потом зашел дядя и, покачав седой головой, заставил меня
выпить какое-то лекарство. Как будто существует лекарство от
любви и от горя.

...На острове Мун весна. Всюду пробивается зеленая сочная
трава, даже из расщелин в мраморе. Кустарники покрылись свет-
ло-зелеными листьями. Распустились почки на японской березе. И
день ото дня зеленое становится ярче и радостнее.

Шлюпка чуть покачивается в спокойной синей бухте, но за по-
лосой бурунов вода кипит и бушует. В шлюпке загоревший и по-
молодевший Барабаш, возмужавший, по-прежнему близорукий
Яша Протасов в очках, Харитон с ружьем и я в летнем платье и
без обычного ожерелья из опалов (боюсь, вдруг упадет в воду, и
оставляю в каюте).

Идет береговое исследование течения. Обычно направление и
скорость течения измеряет Яша, приспособив для этой цели поп-
лавки из пенопласта. Либо замеряет течение с помощью окраши-
вания воды флуоресцеином. Со шлюпки раствор быстро вылива-
ют в воду и засекают это место теодолитами, а затем наблюдают
за движением расплывающегося пятна окрашенной воды. Наблю-
дают или со скалы, или с движущейся за пятном шлюпки.

Но попробуй понаблюдать за течением в полосе береговых бу-
рунов и дальше.

Не будь с нами Харитона, не представляю, что бы мы делали.

Харитон берет у Яши бутылку, наполовину заполненную раст-
вором флуоресцеина (чтоб не потонула), и закидывает ее за буру-
ны. После чего преспокойно прицеливается (он же таежный охот-
ник и бра... впрочем, это неважно) из ружья, заряженного круп-
ной дробью, и стреляет в бутылку.

Попадает он всегда с первого раза, и, пожалуйста, наблюдай,
фиксируй хоть десятью теодолитами (хватает двух).

Я не выдерживаю и аплодирую. Харитон ухмыляется. Яша от
волнения снимает очки, протирает их и, вздохнув от полноты жиз-
ни, снова надевает.

— Добре, сынку! — кивает головой довольный Барабаш. Он
уже наполнил свои склянки образцами воды.

Я вынимаю ручной анемометр и определяю скорость и направ-
ление ветра.

Сегодня мы ждем из Владивостока самолет. Летчик Марк
Лосев (он бывает у нас регулярно) привезет письма, продукты,
всяческие циркуляры, парочку новых приборов и... одного озор-
ного мальчишку, который нахватал столько двоек, что чуть не
остался на второй год. В пятый класс Костик уже не будет
ходить в Бакланскую школу, мы сами будем учить его. Учите-
лей хватит по всем предметам. (Ученик один, учителей семе-
ро. Седьмой — Харитон — по труду.)

Перед обедом все потянулись к взлетной полосе.

Миэль отвела меня в сторону. Щеки ее красны, как помидор,
глаза совсем округлились — две темные вишни. Ей необходимо
срочно посоветоваться. Миэль не только спрашивает советов,
но, как это ни странно, и следует им. Мы отошли за темную
пихту и сели на землю.

— Марфенька, мне сделали предложение сразу двое... Сроду
не угадаешь...

— Валерка и... подожди... кто?

— Угадай.

— Кто же?

Миэль заливается смехом.

— Гидролог Протасов! Что же мне делать... За кого?

— Что за кого?

— За кого выходить?

— Как тебе не совестно, Миэль?

— Почему... совестно?

— Ты же никого из них не любишь. Для чего же выходить
замуж? Боишься женихов упустить...

— Так они сами...

— Миэль, голубушка! Тебе бы не о замужестве думать, а об
учебе. Ведь у тебя всего-то восемь классов. Теперь такое вре-
мя, что надо учиться и учиться всю жизнь...

— Всю жизнь?! — ужаснулась Миэль. Лицо ее явно вытяну-
лось.

— Мы поможем тебе сдать за десятилетку. А ты за этот год
найди свое призвание — ив институт. Поняла? Кем бы ты хо-
тела быть?

— Но я уже есть! Я — кок. И я хочу быть коком. Небось
без еды никто не обойдется, будь хоть академик! Это и есть мое
призвание — кормить людей. Чем оно плохое?

Вопрос поставлен в упор, и я не нахожу на него ответа. Не
уподобиться же мне Сережиной матери, которая считает мало-
грамотными всех, кто не закончил аспирантуры.

— Самолет! — во все горло кричит Сережа Козырев. Он
всегда первый видит.

Самолет покружил над островом и пошел на снижение. Ил-14
еще катился, а мы уже, не выдержав, бежали к нему.

Первым сошел пилот Марк Лосев. У него столь своеобраз-
ное, узкое, тонкое лицо, что встреть его даже на самой людной
московской улице, долго будешь оглядываться ему вслед.

За Лосевым выскочил Костя Ломако. Он несколько вырос,
на нем было все с иголочки, новое (люди добрые одели сиротку
в дорогу). Костик охватил взглядом всю нашу группу, бросил-
ся ко мне и, не выдержав, заплакал.

— Все будет хорошо,— шепнула я.

— Лена погибла смертью храбрых? — спросил он, мужест-
венно подавляя слезы.

— Да, Костик. Твоя сестра погибла во славу науки.

После затянувшегося обеда мы с Костиком вдвоем направи-
лись на кладбище. В каюте я оставила непрочитанные письма — их
была целая груда — из Москвы, Баклан, с борта «Дельфина» и
еще из разных городов, куда распределили девчонок из нашего
техникума. Толстое письмо было от Ренаты. Его прочту вечером,
когда уложу мальчика спать. Чтения на добрый час, а Костик
не должен чувствовать себя одиноким.

Только два самых дорогих письма я захватила с собой,
положив их в кармашек платья.

Я показала Костику обелиск, могилу ирландца, Настасьи
Акимовны, которую он знал, и подвела его к могиле старшей
сестры. Странно и страшно видеть могилу единственной сестры,
если еще полгода назад ты провожал ее в плавание здоровую и
веселую. Я тоже заплакала.

— Почему именно она? — произнес Костик с недетской го-
речью.

— Ты видел, куда выкинуло корабль... Удивительно еще,
что только две жертвы. Могли погибнуть все...

— Ох, нет, нет! — Костик испуганно схватил меня за руку.

— Я буду тебе старшей сестрой... Если, конечно, ты хочешь...
Я еще не прочла вот эти два письма. Одно от мамы — Авгус-
тины...

— Мачехи?

— Матери. Она ведь вскормила меня и воспитала. Хочешь,
я прочту вслух ее письмо, ведь теперь, раз я тебе сестра, то
и она тебе — мать.

— Прочти.

Мы сели на камень у обелиска — солнце пригревало по-летне-
му,— я аккуратно вскрыла конверт и стала читать.

«Милая моя Марфенька, дочушка моя любимая, спасибо, что
ухитрялась пересылать мне письма даже с океана. Даже с не-
обитаемого острова. Я уж так рада, что ты теперь на твердой
земле. Получила твое последнее письмо, где ты пишешь, что хо-
чешь взять к нам мальчика Костеньку, у которого умерли роди-
тели, а теперь и последний родной человек — сестра. Это ты
правильно делаешь. Надеюсь, что мальчик добрый. Пусть по-
живет годик-другой среди вас, хороших, умных людей, а то
один в городе — еще какое хулиганье обидит, научит плохому,
картам или водке. А когда ему надо будет учиться дальше —
переправь с кем-нибудь сюда, в Москву. Будет жить с нами.
Если понадобится, я его усыновлю. Пришли фотографию Ко-
стеньки. Я его уже люблю. У меня ведь никогда не было сыночка.
Может, будут внучата, и я их понянчию...

Я здорова. Деньги, что ты мне шлешь, откладываю на книж-
ку: пригодятся тебе, когда приедешь. А мне хватает. Реночка
платит, и писатель не обижает. Уж такой хороший человек!
Подарил мне свою новую книгу с такой доброй и лестной над-
писью. Говорит, что, если б не я, не написать бы ему этой
книги, силы не те. Так что обо мне не беспокойся. Целую крепко
мою дочечку и сыночка Костеньку. Привет всем твоим дру-
зьям на острове под луной. Твоя мама».

Я опустила письмо на колени и взглянула на Костика.

— Да, это не мачеха, это мама,— сказал он тихо,— какая
добрая!

Мы долго молчали. Прохладный соленый ветер развевал
Коськины рыжеватые вихры. Наверно, не дал себя подстричь
на дорогу. Океан сверкал на солнце, отражая все цвета неба —
голубое, синее, лиловое, белое. И только буруны вокруг острова
грохотали, как в бурю. И неумолчно кричали птицы.

— На западной части острова живут котики, сводим тебя
хоть завтра,— пообещала я.

— А второе письмо от кого? — спросил Костик.

— От Иннокентия Щеглова.

— А почему ты от него не читаешь?

— Потому что он пишет для меня одной.

— А-а... Так читай. Я не буду мешать.

Костик вскочил и стал карабкаться на гору, чтоб посмотреть
на остров с высоты.

— Не упади! — крикнула я.

— Еще чего,— удивился Костик.

Иннокентий писал, что позавчера (я взглянула на дату)
Владивостокский народный суд дал развод супругам Щегловым,
не сумевшим построить семью.

Лариса выходит замуж — за преподавателя Дальневосточно-
го института искусств (того самого, из-за которого был скандал).
Начинает новую жизнь. Юрка рвется к бабушке и де-
душке, и Лариса согласилась отпустить его на долгий срок в
Бакланы.

Иннокентий писал, что свой отпуск проведет на острове
Мун, захватив с собой Юрку, и вообще мы будем видеться
часто, так как маршруты «Дельфина», станции, стоянки, океано-
логические съемки и прочее будут преимущественно в районе
острова Мун.

Иннокентий писал, что в квадрате острова Мун их ждут
исключительно интересные исследования. И главное, мы сможем
видеться. Так и написал, что это главное. А в конце письма:
«Я люблю тебя, моя Марфенька! Я даже не предполагал, что
способен на такое сильное чувство... Не знал, что бывает такое».
В письме была приписка: «Р. 8. Лариса шлет тебе привет. Про-
510
щаясь со мной навсегда, она сказала, что резко изменила свою
жизнь после встречи с Марфой Петровой.

По ее словам, это ты, прослушав ее пение, признала в ней
настоящую певицу, человека искусства.

Когда Лариса узнала, что я хочу на тебе жениться, она
долго молчала, потом сказала: «Жаль мне ее! По-моему, ты не
можешь дать счастье женщине. У тебя всегда на первом месте
будет наука, исследования, экспедиции. Не позавидуешь ей. Мар-
фа будет терпеть молча, а это всегда тяжелее. Но за Юрку я
теперь спокойна».

Я задумалась о Ларисе. Как мало иногда человеку надо:
только чтоб кто-то признал в нем его личность.

Интересно, почему ни Иннокентий, ни его родные не увидели
в Ларисе того, что бросалось в глаза,— лучшего в ней?

Поздний вечер. Дядя, находившись по горам (в ботаниче-
ских сборах ему обычно помогает Костик), давно спит. А вот
Костика не уложишь. Сидит со всеми на палубе, где каждый
вечер собираются вокруг Сережи с его гитарой и поют или
танцуют. Сейчас они вокруг вовсю твистуют. А я пошла в радио-
рубку: мое дежурство, ничего не поделаешь.

А необитаемых островов нынче не бывает. Я хочу сказать,
что в век радио никакие робинзонады невозможны. Эфир запол-
нен голосами. Я надеваю наушники, и мир подступает ко мне
вплотную. Какой уж тут необитаемый остров, когда мы рабо-
таем на всю планету.

Метеорологические сводки станции Мун имеют исключи-
тельное значение для синоптической службы, так как наша
станция расположена на основном пути циклонов.

Принимаю очередную радиограмму: «Начальнику станции
Мун Барабашу. Полученные от вас сводки были особенно важны
в прошедшие несколько дней. Мы благодарим вас за отличное
сотрудничество. Бюро погоды Вашингтон».

Благодарственные телеграммы идут со всех материков и,
конечно, с Владивостока, Петропавловска и отдельных судов,
советских и иностранных, которые благодаря нам ушли с дороги
тайфунов.

А вот радист «Дельфина». У него особый «почерк» — быст-
рая, легкая, красивая работа электронного ключа. Тоже вы-
ученик Козырева. Прием, передача, прием. По привычке мы
немножко разговариваем, обмениваемся новостями. Затем при-
нимаю ежедневную радиограмму от Иннокентия.

«Получила ли Костика? Тутава еле добился разрешения от-
правки мальчугана на остров. В отпуск явимся с Юркой. На
весь август. С нетерпеньем жду встречи. Целую. Люблю. Жду.
Твой навсегда Иннокентий».

Посылаю ответную радиограмму. До чего богат и одновре-
менно лаконичен язык радио. В три, пять букв можно вложить
смысл целой длинной фразы.

Передача в три мировых гидрометеорологических центра:
Моска, Вашингтон, Мельбурн.

Взглянула на часы и слушаю частоту пятьсот килогерц —
волну аварийных вызовов, где могут прозвучать сигналы бед-
ствия.

Одновременно со мной ее слушают судовые радиостанции
всего мира.

Предупреждение службы цунами об опасности. Внимание!
Внимание! Ждите цунами... Оно проходит... Высота волн... 20—
25 метров. Цунами идет на остров! Включаю приемник и три-
жды предупреждаю по радио своих. Хорошо, что Костик не
спит. Забегаю к дяде, бужу его. Он быстро надевает костюм,
хватает шляпу, пальто, приготовленный на такой случай сакво-
яж. Я тоже захватываю из своей каюты чемоданчик. В ко-
ридоре хлопают двери. Мы уже репетировали не раз. Три ми-
нуты на сборы. Три на то, чтоб задраить на «Ассоль» все
иллюминаторы и люки. И вот уже поднимаемся по деревянной
лестнице, все тринадцать человек.

Ночь. Хлещет ветер. Тучи идут по острову. Как славно, что
друзья с «Дельфина» построили нам убежище от цунами. Мо-
жет, еще минет остров? Нет, волна широка. Захватит. Где-то
землетрясение...

Мы запыхались, но поднимаемся. Крепко сжимаю руку. Ко-
стика. Дядя рядом со мной. Тяжело дышит. Сережа берет у
него из рук саквояж. Гитара у него за спиной — не забыл.

Миэль впереди, вцепилась в руку Протасова. Валерка пере-
гнал всех и возглавляет шествие. За нами идут Барабаш и все
остальные. Замыкает шествие Харитон. Ничего не видно. Только
ветер и шум настигающей воды.

На остров обрушивается стена воды, но мы уже на самом
верху. Бросаю чемодан и со страхом хватаюсь за шею, цело ли
ожерелье, подаренное как эстафета в Будущее. Опалы мои целы,
и я вздыхаю с облегчением. Теперь можно оглянуться. Вот
автоматическая метеостанция — скорее угадываю, чем вижу.
Темный еще барак. Сейчас зажжется яркий свет.

— Отдохнем немножко,— просит дядя.

Я целую его в щеку, потом Костика. Это моя семья. Я един-
ственная здесь с семьей. А Костик не из трусливых, держится
молодцом! А уж он-то наслышан про цунами. Останавливаемся
отдышаться, осмотреться.

— Все здесь? — Харитон на всякий случай пересчитывает.

— Говорите тише,— напоминает Барабаш,— не вспугните
птиц. А то на следующий год не прилетят сюда.

Молчим. Прислушиваемся, как там внизу хозяйничает вода.
Устоит ли заякоренная наглухо «Ассоль»?