В. Мухина-Петринская

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
В ДВУХ ТОМАХ

В. Мухина- Петринская

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
В ДВУХ ТОМАХ

Том

2

Саратов
Приволжское
книжное издательство
1988
84Р7

М92

Позывные
Зурбагана

Мухина-Петринская В. М.

М92 Избранные произведения: В 2-х т. Т. 2.—Саратов:
Приволж. кн. изд-во, 1988.— 368 с.

Тему освоения районов Севера и Сибири, работы человека в экстремальных условиях
продолжают произведения, вошедшие во второй том: романы «Позывные ЗурбагаПа», «Плане-
та Харис» и рассказы.

4702010200—07 оо

—  ——---------- ЧЛ—оо

153(03) —

84Р7

181^ 5— 7633— 0076—9

© Приволжское
книжное
издательство, 1988 г.

Глава первая

Я ПРИНИМАЮ РЕШЕНИЕ

«Путешествие в тысячи верст начинается с одного шага». Так
сказал восточный мудрец По Лао-Тее. Когда он это сказал, мне
неизвестно, но сказано хорошо.

Что же было моим первым шагом в тысячеверстовом путе-
шествии по жизни? Видимо,- решение оставить спорт, маму, дру-
зей, Москву и ехать на Байкал.

Если говорить откровенно, всего тяжелее мне было расстаться
с мамой и Москвой, в которой я родился и вырос, а также с моим
другом Алешей. Впрочем, Алеша решил ехать со мной. У него, кро-
ме меня, никого нет на всем белом свете. Парню, то есть мне, уже
шестнадцать лет, паспорт получил, но... я ведь никогда еще не уез-
жал один так далеко от мамы, разве что на несколько дней. У мамы
длительные командировки приходились больше на лето, и она бра-
ла меня с собой. Я ей старался не мешать...

Мама у меня добрая, умная, талантливая и красивая, но жить
ей на свете нелегко. И личная жизнь у нее не сложилась, и на
работе (она кинорежиссер) всегда конфликты, неприятности,
стрессы, и единственный сын Андрей Болдырев (это — я!) не
слишком-то удался, с ее точки зрения.

Я много размышлял об этом — почему маме нелегко живется,
и, кажется, понял почему. Все дело в том, что моя мама — ярко
выраженная антидушечка.

Помните чеховскую «душечку», у которой совсем не было
собственного мнения? У моей же мамы буквально на все есть
собственное мнение, и это ей в жизни очень мешает.

Когда я, например, занял на чемпионате по фигурному катанию
второе место, все знакомые и соседи радовались, в школе ликова-
ли — и учителя и ребята, одна только мама заметно огорчилась
и даже приуныла.

Помню, к нам зашел мой тренер Геннадий Викторович Чешков.
Они с мамой пили кофе (я в это время уписывал трюфельный
торт за всех троих) и беседовали как-то настороженно, словно не
доверяя друг другу.

Геннадий Викторович сказал, что он доведет меня до «наивысших
кондиций», что взгляд у него безошибочный, и так и сказал: «Я не
я, если Андрюша не займет первое место на чемпионате страны!»
Геннадию можно верить: характер у него прямо-таки стальной.
Он настойчив, даже деспотичен, но он один из лучших тренеров...
Мама грустно посмотрела на меня.

— А зачем ему первое место? — спросила она, переводя взгляд
на тренера.— Надеюсь, мой сын не тщеславен?

Геннадий Викторович стал говорить маме насчет престижа,
но она пожала плечами.

— Какое отношение может иметь спорт к престижу!

Они поспорили. Расстались недовольные друг другом. Я, собст-
венно, тоже антидушечка, в маму уродился, но я все же умею по-
малкивать, когда требуется,— я вообще не люблю спорить,— а ма-
ма не умеет. Ее заносит, как говорит мамин друг оператор
Денис Попов.

Этот друг — славный дядька. Он лет десять как влюблен в маму
и время от времени делает ей предложение. Мама неуклонно
ему отказывает. Он, наверно, думает, что это из-за меня, и очень
уж ко мне подлизывается. Много лет носил мне в подарок игруш-
ки и шоколадки, пока я не растолковал ему, что я уже взрослый
парень. Он отчаянно смутился и спросил: что же мне приносить?
Я хотел было сказать, что ничего мне от маминых поклонников
не надо, но он бы, наверное, обиделся, и я посоветовал ему прино-
сить мне фантастику, которую я очень люблю. Денис Федорович
хотел, чтоб я воздействовал на маму, но, по-моему, сыну это как-то
даже не приличествует, не говоря уж о том, что я вовсе не мечтаю
об отчиме. С какой стати маме выходить за кого-то там замуж,
еще чего!

Тем более что, по моим наблюдениям, она всю жизнь любила
лишь одного человека — моего отца. А отец любил ее. Это я точно
знаю — насчет их взаимной любви. Почему они развелись, от меня
скрыто. Тайна.

Бывает, что муж и жена после развода остаются друзьями.
Так было у некоторых моих знакомых ребят. В нашей семье сло-
жилось иначе. Не знаю, кто кому не простил и что именно, но они,
любя друг друга, расстались навсегда. Не встречаются, не перепи-
сываются, не говорят по телефону. Мама никогда не рассказывала
мне о моем отце, просто не желала о нем вспоминать.

Все, что я о нем узнал,— геодезист, первопроходец, окончил
Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъемки и кар-
тографии и посвятил жизнь освоению Сибири,— я узнал из его
старых писем. Я до них добрался еще в шестом классе. Так вот,
судя по этим письмам (почерк у отца крупный и четкий), мои ро-
дители глубоко любили друг друга. Непонятно, как и чем он мог
так обидеть любимую, что она до сих пор этого ему не простила.
(Письма и фотографии его, однако, хранит!) Мама даже алимен-
тов никаких от него не принимала, когда я был. маленький.
Правда, она хорошо зарабатывает. Может, они не сошлись ха-
рактерами, взглядами или у них психологическая несовмести-
мость?

в
На фотографиях он еще молодой. Теперь-то ему лет сорок уже
будет. Да и маме под сорок, она только выглядит молодой.

Я их люблю обоих, хотя отца никогда в жизни не видел. Мне
было всего четыре месяца, когда они расстались.

Я очень похож на отца, и это почему-то удивляет маму, как буд-
то, если они не ужились, я уж и не должен быть похож на отца.

Вот с этого все и началось.

Приходит ко мне мой друг Алеша Косолапов с журналом в ру-
ках (мама была на киностудии, где она работает). Посмотри, го-
ворит, Андрюша, это не твой ли отец? Андрей Болдырев? Ты ведь
по отчеству Андреевич?

Я глянул и обомлел: мой отец! Статья о первопроходцах БАМа.
В журнале было несколько таежных снимков, виды Байкала,
фотографии шофера, бульдозериста, бригадира и портрет отца —
во всю страницу.

Я смотрел, смотрел, никак не мог насмотреться, чуть не запла-
кал, до того хорошее лицо — доброе, мужественное, прекрасное.

— Славный какой у тебя отец... и мама тоже... замечатель-
ная,— вздохнул Алеша. (Родителей у него не было.)

— Можно мне вырезать портрет? — спросил я прерывающим-
ся голосом. Оказалось, никак нельзя: журнал-то библиотечный.

Мы тут же обзвонили всех наших знакомых. Оказалось, что
этот журнал выписывает Маринка (моя партнерша по фигурному
катанию). Она не ста^а вырывать страницу, а подарила мне этот
номер журнала. А потом Алеша достал мне еще один экземпляр.
Вторую фотографию я стал носить в кармане курточки.

Когда я зашел к Маринке за журналом, она мне показалась
грустной и подавленной. Я спросил, что с ней, но она не хотела
портить мне настроение и ничего в тот раз не сказала. Несколько
дней я с упоением читал и перечитывал статью «Первопроходцы».
Маме я побоялся показать журнал, а вдруг порвет? Через неделю
Марина позвонила мне и просила немедленно зайти к ней погово-
рить по очень важному делу.

Всю дорогу в метро и троллейбусе меня мучили дурные
предчувствия. Что-то мне не понравился ее голос — совсем боль-
ной.

Маринка — удивительная девчонка: веселая, умненькая, спо-
собная и к наукам и к спорту, хороший товарищ. Я люблю ее, как
родную сестренку. Мы дружили с Маринкой всю жизнь, потому
что мама дружила с семьей ее дяди еще до нашего рождения. Ма-
рина и ее старший брат Яша -жили больше у дяди, их родители бы-
ли вечно в плавании — то Атлантика, то Индийский океан или
Тихий. Отец Маринки Фома Иванович Шалый — капитан дальнего
плавания, мать Елизавета Николаевна — океанолог. Вот они оба и
плавают на научно-исследовательском судне «Дельфин».

Учились мы с Маринкой в одной школе, только я закончил
этой весной десять классов, а Марина — восемь. Это она первая
увлеклась фигурным катанием, а затем и меня заинтересовала.
Геннадий Викторович сразу поверил в нас. Он заставлял нас
тренироваться до полного изнеможения. А после того, как мы с
Маринкой заняли на чемпионате второе место в парном катании,
он стал уделять нам еще больше внимания: доводил до «наивыс-
ших кондиций». Пока однажды Маринке не стало дурно. Чешков
сам помог ей — дал под язык какое-то лекарство — и развез нас
по домам на своей машине.

Он объяснил, что так иногда бывает с сердцем у подростков
из-за быстрого роста, и не советовал говорить об этом нашему вра-
чу. Маринка вообще никому не сказала и мне велела молчать.

Теперь к тренировке ее пока Геннадий Викторович не допускал.
Неудивительно, что я волновался.

Маринка ждала меня с нетерпением. Она сидела с ногами на
диване, в красном платье и босиком. Дома был ее дядя — писа-
тель Яков Николаевич Ефремов. На невысоком прямоугольном
столике накрыли чай.

Мы придвинули столик к дивану. Я сел рядом с Маринкой,
а ее дядя — в кресло.

— Как себя чувствуешь? — спросил я Маринку. Она хотела от-
ветить, но у нее вдруг брызнули слезы.

— Да ты что?! — испугался я. Не похоже это было на Марин-
ку. Никогда не видел ее плачущей; когда она больно расшибалась
на льду, и то не плакала. Но она тотчас овладела собой.

— Пей чай, Андрей.

— Да что случилось?

Маринка порывисто повернулась ко мне, так что взметнулись
ее темные, прямые, блестящие волосы.

— У меня был серьезный разговор с Геннадием Викторови-
чем... Знаешь, что он мне сказал?

— Что? Ты только не расстраивайся так.

— Он сказал: «Для большого спорта ты уже не подойдешь...
Ты — бесперспективна».

Я едва не пролил чай. Маринка чуть сощурила глаза. Необык-
новенные у нее глаза — светлые, лучистые, серо-голубые. И у ее
дяди такие же глаза, и у матери — семейная особенность.

— Слышишь, Андрей, он хочет пригласить к тебе партнершей
Таню.

— Он так сказал тебе?

— Мне он этого не говорил, ребята передали. Чешков уже
договорился с ней... Ей ведь давно хотелось быть твоей партнер-
шей. Потому что с тобой она далеко пойдет. Предложат тебе ее
завтра-послезавтра.

— Никогда не соглашусь, нужна она мне. Но почему?.. Почему
он решил, что ты... Прихворнуть каждый может.

— Черт знает что,— раздумчиво протянул Яков Николаевич,—
в двенадцать лет девочка получает награду на чемпионате страны,
на другой год — вторую, а в пятнадцать лет она уже бесперспек-
тивна?
— Ему лучше знать,— грустно заметила Маринка.— Чешков
ведь очень честолюбивый тренер. Он хочет, чтоб его ученики по-
лучили золотую медаль. Конечно, я не потяну на нее. В этом он
прав. А у тебя большая дорога... что ж мешать.

Тебе придется самому подыскивать себе партнершу, Андрей,
если ты не уступишь. Это я насчет этой Тани. Нам она не нравит-
ся, а тренер от нее в восторге. Может, она и...

— А партнерша мне не понадобится,— сказал я раздельно,— я
ухожу из спорта навсегда.

Маринка и ее дядя испуганно уставились на меня.

— Ты что? — окончательно расстроилась Маринка.— Если
из-за меня... не надо. Разве можно. У тебя большое будущее,
Андрей.

— Я не из-за тебя, Марина. Еще зимой принял решение,
только не говорил никому.

— Тогда — почему?

— Да потому, что нет никакого будущего. Довольно короткое
настоящее. Ну, а я не хочу быть ни тренером, ни преподавателем
физкультуры. Балет на льду меня тоже не привлекает. И вообще,
я уезжаю... на Северный Байкал. Решил это твердо.

У Маринки округлились глаза. Яков Николаевич чуть улыб-
нулся.

— На БАМ? — уточнил он.

— Не именно на БАМ, но в места, где пройдет дорога на оке-
ан. Я нашел своего отца и еду к нему.

Яков Николаевич как-то странно взглянул на меня.

— А что скажет твоя мать? — спросил он.— Ты не говорил ей
насчет отца?

— Н-нет, не говорил.

И Марина, и ее дядя долго отговаривали меня. В конце концов
я убедил их, что поступаю правильно. Яков Николаевич взял с ме-
ня слово, что я скажу маме, к кому я еду.

Уходя, я спросил:

— Яков Николаевич, вы были другом моего отца, ведь это так?

— Мы и остались друзьями,— подтвердил он спокойно.

— Скажите... почему папа с мамой разошлись?

— Не знаю, никогда не мог понять. Ведь у них была воистину
настоящая любовь. Расстались двое любящих людей...

Денег у меня на такую дальнюю дорогу, разумеется, не было.
Приходилось просить их у мамы, значит, нужно было получить
согласие на отъезд — дело сложное. Первым долгом она, конечно,
скажет, что надо сдавать в университет. Правда, мама всегда меня
понимала. Мы с ней друзья. Но об отце, конечно, и заикаться не-
чего. Скажу ей потом, вернее, напишу — с Байкала.

И вот я приступил к важному разговору.

Мы позавтракали в кухне. У мамы было хорошее настроение.
Она сообщила мне, что никуда сегодня не идет, будет весь день
читать новый сценарий, который ей предложило руководство.
Следовало говорить с ней скорее, пока настроение не испортилось.

Ну, я и заявил, что нам необходимо переговорить по очень важ-
ному делу.

— Ой, как торжественно,— удивилась мама,— ладно, мой по-
суду, и будем говорить.

Когда я убрал в кухне, мама уже ждала меня, сидя в кресле
у открытой балконной двери. На балконе в пластмассовых ящиках
уже цвели душистый горошек и розовые петунии. Сценарий лежал
рядом на столике, а мама рассматривала журнал... тот самый, от-
крытый на фотографии отца. Журнал был упрятан надежно...
Как же так?

Мама вздрогнула и поспешно закрыла журнал. Тогда я понял,
что это не мой журнал. Кто-то из ее знакомых принес, наверное.
А может, сама купила в киоске.

— О чем ты хотел говорить со мной? — спросила мама без
улыбки, засовывая журнал в сценарий.

Я присел возле нее на низенькой скамеечке, как в детстве, и на-
чал издалека.

— Мама, я много думал о твоем отношении к спорту и понял,
что ты права...

— Я не против спорта, Андрей, сама увлекалась когда-то, но...
чтоб сделать целью жизни рекорды... этого мне никогда не понять.
По-моему, тебе пора выбрать дело своей жизни... Ты уже нашел
его? Куда ты решил поступать?

— Вот я об этом и раздумывал, мама. Короче, я оставляю
спорт.

Мама удивилась. Я думал, что она обрадуется, но она всего
лишь удивилась.

— Разве ты не рада? — спросил я.

— Видишь ли, Андрей, все дело в том, ради чего ты остав-
ляешь спорт.

— Вот потому и оставляю. Спорт мне дал очень много. Но те-
перь пора биться за главное. Понимаешь?

— Но, значит... ты уже выбрал для себя дело своей жизни?

— Выбрал, мама.

Мама долго смотрела на меня.

— Как странно,— сказала она,— я думала, что знаю своего
сына. Оказывается, совсем не знаю. Даже представить не могу,
что ты выбрал.

Но я медлил, не решался сказать. Мама подозрительно взгля-
нула на меня.

— Неужели выбрал настолько несусветное, что не решаешься
даже признаться?

— Нет, выбрал самое простое, но мне будет неприятно... если
ты не поверишь... что я добьюсь...

— Поверю. Если ты столько лет мог добровольно выносить
тиранию своего милейшего тренера, то чего угодно добьешься.
Космонавтом, что ли, решил стать?

— Я ведь уже второй год выбираю. Мне не нужны карьера,
слава, власть. Но и прожить где-то на задворках я тоже не хочу.
Я хочу быть на передовой. И вот...

Я опять запнулся. Мама с интересом ждала, рассматривая ме-
ня, будто впервые.

— Видишь ли, мама, скоро, я уверен, начнется освоение
Марса — грандиозные развернутся работы.

— Господи! — прошептала мама, бросив взгляд на стеллаж с
фантастикой.

— Будут строить атомные станции. Развернутся глобальные
работы на Марсе. Строительство городов, заводов, обсерваторий,
космодромов...

— Откуда ты это взял? — изумилась мама, у нее даже зрачки
расширились.— Начитался!..

—• Уверен, и все. Человечеству потребуется в самом скором
времени, учти, еще одна планета. Пока — одна! Так вот, мне бы
хотелось работать на освоении Марса. В 2000 году мне исполнится
тридцать лет — самый подходящий возраст, но отбирать будут
самых сильных, ловких и смелых. Пора мне готовиться. Поэтому
я еду на Северный Байкал. Уже много лет идет освоение Сибири,
я и так запоздал. Но еще не поздно.

— Андрейка, но ты не окончил даже никакого института.
У тебя еще нет профессии!

— Десять классов! Институт буду кончать потом. Может, заоч-
но... В более трудных условиях — без мамы. На Байкале. Там на
месте приобрету и профессию. Для начала — шофера, бульдо-
зериста или механика. Все, что может пригодиться на Марсе.
Я и ученым не против стать. Хорошо бы решить проблему времени
в лесоводстве — чтоб дерево вырастало не за тридцать или пять-
десят лет, а за год-два. Вот бы скоро озеленили Марс.

— Думаю, что со временем пригодится и в Сибири,— усмех-
нулась мама.— Замахиваешься ты... ну и ну!

— Ты считаешь это беспочвенным фантазированием?

— Нет, отчего же, я верю в человечество.

— Ав меня?

— Ив тебя, в частности.

Мама вздохнула и, наклонившись ко мне, взяла мою голову в
руки. Заглянула в глаза.

— А теперь, Андрей, только не ври... Ты едешь к отцу?

Я не отвел глаза. Врать мне не хотелось после того, как мама
мне поверила.

— Интересно с ним повидаться, если он как раз там. Что тут
плохого?

Мама подошла к балкону и долго стояла молча, глядя в рас-
крытую дверь на Москву-реку. По реке медленно скользили кро-
шечные, совсем игрушечные катера и баржи.
Когда мама обернулась, я увидел, что лицо ее как-то осунулось.
Она потерла лоб — видно, опять разболелась голова.

— Ты ему не нужен,— тихо, но веско произнесла она,— не ну-
жен... Это тебе понятно?

— Нет, не понятно.

— Поверь мне, Андрей.

— Верю, мама. Но ты можешь и ошибаться. Ведь отец видел
меня, когда мне было четыре месяца, а теперь уже шестнадцать
лет с половиной. Я отнюдь не собираюсь жить на иждивении отца.
Буду работать. Я должен хлебнуть жизни. Там, на Севере.

— Безусловно хлебнешь — лиха. Я одного не понимаю... Ты
что, любишь его?

— Люблю.

— Ты не можешь помнить его.

— А я помню почему-то. И я часто видел его во сне. Часами
беседовал с ним.

— А Марс ты видел во сне?

— Видел,— я оживился,— будто я работаю по озеленению
Марса. И веду легкую огромную машину удивительной красоты.
Пластмасса как слоновая кость, стекло словно горный хрусталь.
Светящиеся приборы, указатели, счетчики — целая движущаяся
лаборатория. По равнине двигалось несколько таких машин-
лабораторий. Мы сажали деревья — тонкие, хрупкие саженцы.
Они стремительно вырастали. У горизонта уже качалась на
ветру зеленая роща. У меня от восторга колотилось сердце.
Помню, я был без скафандра...

Этот сон сбудется непременно; Я буду сажать на Марсе де-
ревья. Может, вначале придется создать искусственное солнце.
Тепло и свет там не помешают. Уже пора закаляться. Мамочка,
пусти меня на Байкал. Дай мне денег на билет — только в один
конец. Взаймы. Я заработаю и верну. Ты ж все равно хотела
купить мне мотороллер? Вместо этого...

Мама вздохнула.

— Как же я пущу тебя одного... такого фантазера... на
Север? Забудь, что у тебя есть отец. Он тебя не примет.

— Если не примет, значит, он не тот, за кого я его при-
нимаю. Тогда и не надо. А еду я не один.

— С кем же?

— С Алешей. Разве он пустит меня одного. Он мой лучший
друг.

— Но он неплохо устроился. Московская прописка. Комната.

— Мы уже были с ним у начальника милиции — того, что
когда-то взял над ним шефство. Он обещал бронь на комнату.
Поскольку Алеша едет на БАМ. Пекари и там нужны. К тому же
он еще и повар и кулинар. С ним как раз все просто: обком
комсомола охотно даст ему путевку. Ему и подъемные дадут, и
дорогу оплатят.

— Ладно, сын, если тебе надобно хлебнуть лиха — езжай.
Может, это тебе необходимо для становления личности. Пусть
так. Об одном прошу... Не принимай от него ничего. Понял?

— Понял. Ой, спасибо, мама! — я бросился целовать мать.

— И одно условие: пиши мне дважды в неделю, не реже.
Ведь я буду очень беспокоиться за тебя...

Мама вдруг заплакала. Я, как мог, успокоил ее.

Она так и не читала сценарий. Мы сидели с ней на балконе,
смотрели на Москву-реку и беседовали. Я рассказал о Маринке.
Мама очень ей сочувствовала и возмущалась бездушием Ген-
надия Викторовича.

После обеда, только я улегся с'книгой в своей комнате,
вошла мама. Присела на край кровати.

— У меня к тебе, Андрюша, просьба. Ты помнишь худож-
ника Евгения Никольского?

— Конечно, хотя он редко заходит к нам. По-моему, ты его
не очень-то жалуешь. Последнее время он уже не ходит совсем.
Его пейзаж висит в твоей комнате. Я раза два встречал его на
улице. Он плакал и лез целоваться.

Мама нахмурилась.

— Ты не говорил мне об этих встречах. Жаль его. Он был
очень талантлив! Стал пить... Пропил свое дарование. Просила
его не ходить к нам. Жаль его жену. Хорошая женщина, но...
Принесла свою жизнь в жертву неудачнику. Сейчас Евгений
Сергеевич в больнице. Пока в сознании. Хочет повидать тебя.
Давай съездим, навестим его?

— Меня? Но почему? Я думал, он и забыл уже обо мне.

— Не забыл. Детей у них нет... Вот он и вспомнил, как брал
тебя когда-то на руки. Может, чувствует себя одиноким... На-
вестим?

— Раз ты хочешь — пожалуйста.

Ровно в пять, оба в белых халатах, мы поднимались по ши-
рокой железной лестнице старой больницы на второй этаж. Долго
шли коридорами. Встретили жену художника, она обрадова-
лась нам.

— Вот спасибо, что пришли. Женя так ждет вас. Посидите
с ним... Я скоро вернусь, только куплю Женечке фруктовые
соки. Он боится оставаться один.

Она говорила маме, но смотрела на меня — пытливо и не-
доверчиво. Мама кивнула, и мы пошли дальше. Я оглянулся,
Никольская смотрела нам вслед.

Евгений Сергеевич лежал в отдельной палате. Давно я его
не видел, и меня поразило, как он изменился и сдал.

На подушке выделялось худое, скуластое лицо, обтянутое
темно-желтой сухой кожей, запавшие, лихорадочно блестевшие
глаза, измученный пересохший рот. Вокруг этого человека
кружила смерть, но он еще был в сознании и обрадовался
нам.

— Если не побрезгуешь... поцелуй меня,— прохрипел умо-
ляюще - это он говорил мне. Я, поборов брезгливость, но не
подав вида, поцеловал его в щеку. Он просиял.

— Спасибо. Ты добрый мальчик.— Он перевел взор на ма-
му.— И тебе спасибо, Ксения. А где жена?

— Она сейчас вернется, пошла купить тебе соков.

— Если я опять «уйду», скажи ей, чтоб не отходила от меня...
Теперь уже скоро...

Его мучило удушье, он с большим трудом переводил дыхание.

Евгений Сергеевич лежал ногами к распахнутому настежь
широкому окну, чтоб видеть небо и деревья больничного парка.
Листья еще не успели огрубеть, светло-зеленые, нежные, а высоко
в синеве медленно плыли кучевые облака.

Я вдруг понял, ощутил всем сердцем, каким же прекрасным
видит умирающий художник этот малый кусок мира в рамке
окна — легкие ветви в кружеве листвы, белоснежные облака,
глубокое небо, начинающее уже лиловеть,— где-то спускалось к
горизонту солнце.

Никольский особенно чувствовал природу — ее ландшафты,
самую душу. Его пейзажи, написанные всегда как бы с высоты,
были пронизаны духовностью, пробуждали чувства глубокие. На
выставках перед его картинами всегда толпились зрители, но в
газетных отчетах редко упоминалось его имя. По словам мамы,
он не был тщеславен, но знал себе цену, и это замалчивание
оскорбляло его. Он дулся, как ребенок, которому несправедливый
учитель не отдает должное, и, как обиженный подросток начинает
в таких случаях назло хулиганить, так он стал «назло» (кому?!)
пить.

Признание — вот что было нужно ему более жизни,
но ведь признание все равно придет, раз хороши его картины.
Я еще не знал тогда, что слава придет к нему скоро — почти
сразу после смерти.

— Ты не рисуешь? — спросил он меня.

— В детстве рисовал. Говорили, неплохо. Даже премию раз
получил на конкурсе детского рисунка. Но потом забросил кисть
и краски.

Но почему?

— Некогда. Все же я учился, и... фигурное катание много
отнимало времени.

Больной с укором взглянул на меня.

— Зачем же именно живопись оставил?.. Может, это было...
твое... настоящее!

— Я и спорт теперь оставляю,

— Едет на Байкал,— усмехнулась мама.

Художник смотрел на меня с каким-то непонятным вы-
ражением.

— Желаю тебе успеха,— проговорил он.— Я всегда мечтал
только об одном — быть художником! Не пришло мне в голову,
что надо сначала... человеком... потом уже... художником.
я распорядился... все свои принадлежности для живописи, а так-
же последние картины оставляю тебе, Андрюша. Пожалуйста,
прими.

— Спасибо, но я же не художник.

— Может, еще потянет писать. Прими.

— Хорошо, спасибо, может, пригодятся, когда увижу Байкал.
А картины буду беречь. Спасибо.

— Байкал? Я помню твои детские рисунки, они были очень
своеобразны. Кем бы ты ни стал в будущем... искусство, или
наука, или просто любой труд... никогда не стремись к славе.
Поверь, главное — сам труд, когда любишь свое дело. Спасибо,
что зашел проститься. Прощай. Теперь иди.

— Выйди, Андрей,— сказала мама.

Я еще раз поцеловал художника и вышел в коридор. Было
смутно у меня на душе.

Навстречу шла жена Никольского — измученная, издерган-
ная. Когда-то она была красива, от красоты ее ничего не оста-
лось. Мама говорит, что она подавала надежды как актриса. На-
дежды эти не оправдались: Никольский затмил ей весь белый
свет.

Она бросила взгляд на дверь в палату и подошла ко мне.
В авоське позвякивали бутылки с кефиром и соками. Мы по-
молчали.

— Совсем не похож на мать...— сказала она, разглядывая
меня в упор выцветшими синими глазами.

— А я весь в отца,— сказал я и неожиданно для себя пред-
ложил ей взглянуть на фотографию отца из журнала, благо
я носил ее с собой. Никольская с интересом разглядывала
папино лицо.

— Да, ты действительно похож на него,— вымолвила она и
заплакала.— Женечка... Врачи говорят, нет надежды. Печень
разрушена. Никто не любил Женечку так, как я любила... таким,
каков он есть, со всеми его слабостями и недостатками. Когда
он понял, что пропал, предлагал мне развестись... чтоб не казни-
лась я, на него глядя. Но разве я брошу его? В горе и радости...

В коридор вышла побледневшая мама.

— Скорее!

Никольская бросилась в палату. Мы молча постояли в кори-
доре у окна •— минут пять, мама хотела успокоиться. Дверь из
палаты стремительно открылась. Бедная женщина встала на
пороге...

•— Врача к Женечке! — хрипло сказала она.

По коридору уже спешили врач и сестра. Наверное, вызвали
их звонком.

Мы отправились домой. Мама очень устала. Друг ее юности
уходил навсегда. Быть может, она чувствовала себя в чем-то
виноватой?
Глава вторая

МОЙ ДРУГ АЛЕША

Мы с Алешей познакомились года три назад в зоопарке.

Мы стояли перед клеткой с орангутангом. Собралась до-
вольно большая толпа — детей и взрослых, все со смехом наб-
людали за обезьяной.

Орангутанг чего только не выделывал: раскачивался на пере-
кладинке, как акробат, кувыркался, строил рожи, переносился
с одного угла в другой, едва касаясь рукой прутьев клетки.
Видно, он понимал, что собрал зрителей, что смешит всех. Если
б клетка была не столь тесной, он бы продемонстрировал, на-
верное, и не такое.

Но в это время сторож приоткрыл на мгновение дверцу
клетки и бросил внутрь охапку свежескошенной травы — она
даже не успела привянуть. Пахла, как на лесной поляне в
знойный летний день.

И орангутанг сразу забыл обо всем на свете. Он уже ничего
не видел, кроме этой свежей травы... Он ее нюхал, касался
губами, прижимал к груди. Разочарованные зрители пытались
возгласами привлечь его внимание, вернуть снова к прежней игре.
Орангутанг мрачно посмотрел на столпившихся у его клетки людей
и повернулся к ним спиной. Немного постояв, он лег в дальнем
углу, замер в тоске и неподвижности, уткнувшись в траву.

Мне перехватило горло, я отвернулся. И увидел рядом с со-
бою парнишку, который, вытирая слезы, пытался незаметно вы-
браться из толпы.

— Жалко орангутанга,— сказал я сдавленным голосом,—
тоскует он. И зачем эти зоопарки! Я бы выпустил всех зверей
в их родной лес.

— А некоторые уже погибли бы теперь на свободе,— отве-
тил парень,— потеряли навыки. Иных загрызли бы дикие собратья.

— Тогда нужны не зоопарки с клетками — это ведь жесто-
кость,— а заповедники, где животных можно прикармливать и
оберегать.

— Это другое дело,— согласился со мной парень.

Мы вместе вышли, но расставаться нам не захотелось, и мы
отправились в Парк культуры и отдыха, где покатались на
чертовом колесе. Почему-то мне показалось, что Алеша (моего
нового приятеля звали Алексей Косолапов) хочет есть, и я
напрямки спросил его об этом. Он слегка смутился.

— Да, поел бы, ужин-то не скоро,— сказал он,— только
у меня денег нет. В зоопарк меня пускают бесплатно.

— У меня есть еще три рубля. Идем.

Мы поели в летнем кафе на веранде. Потом долго ходили
по парку и разговаривали. Беседа с ним давалась нелегко. Он
не то чтоб заикался, но уж очень тянул слова. Но у меня хва-
тало терпения. Видно, и дружба бывает с первого взгляда, не
только любовь.

Я спросил своего нового друга, где он учится, в какой школе.
Он весь напрягся, но лгать, видно, не любил и, запинаясь
сильнее обычного, объяснил, что он учится на пекаря, в проф-
техучилище. Там и живет.

Так я обрел друга на всю жизнь.

Первый год нашей дружбы мне пришлось долго и утомитель-
но бороться за нее. Даже мама, которая всегда меня понимала,
на этот раз удивилась, встревожилась. Мне только исполнилось
тринадцать лет. Алеша уже год как получил паспорт — семнад-
цать лет. Он производил впечатление человека со странностями.
Надо было терпеливо выслушивать его размышления. Его надо
было понять.

Мама все никак не могла выяснить, что меня в нем привлекло.
«Он что — христосик?» — спросила она однажды. Я обиделся и
впервые в жизни не разговаривал с мамой весь вечер, пока она
не взяла свои слова обратно.

Может, я один увидел Алешу таким, какой он был на самом
деле: своеобразным, не похожим ни на кого, размышляющим. Ме-
ня-то он не стеснялся. Но мама хоть не оказывала на меня давле-
ния. А вот в школе заведующая учебной частью Кортина пришла
в ужас от моей дружбы с «каким-то хулиганом из ГПТУ»;
она тотчас навела о нем справки и узнала, что Алеша состоит на
учете в детской комнате милиции.

Меня вызвали к директору школы, заодно мою маму, попро-
сили зайти и инспектора детской комнаты милиции Марию
Григорьевну Максимову.

Она сразу объяснила, что Алеша Косолапов никакой не ху-
лиган, не правонарушитель, а, наоборот, благороден, незлобив,
кроток, чрезмерно доверчив, но милиция, боясь, чтоб его не оби-
дели, не хочет выпускать его из виду.

— Интересно, а как он впервые попал к вам? — насмешливо
поинтересовалась Кортина.

— Сейчас объясню, каким образом,— мягко начала Макси-
мова.— У него неблагополучная семья. Соседей беспокоила
судьба мальчика, и они попросили начальника милиции, чтоб
за ним присмотрели. Начальник поручил Алешу мне. В тот же
день я побывала в доме, где проживала эта семья. Перегово-
рила с соседями. Познакомилась с его родителями. Вот что я уз-
нала.

Родился и рос Алеша в Москве. Мать и отец между отсид-
ками в тюрьме промышляли, чем придется, скатываясь к во-
ровству. Когда они отсиживали, мальчик жил с бабушкой. Но
бабушка умерла — сердце не выдержало... Родители Алеши час-
тенько напивались. Во хмелю становились буйными, дрались,
виня друг друга в неудавшейся жизни. Если один из супругов
отсутствовал (скажем, угодил в медвытрезвитель), другой мог
избить сынишку.

Отец обычно драл его ремнем по спине или по мягкому месту.
Мать била по голове.

Никогда не прощу себе, что не изолировала от них мальчика
в тот же день, потому что вечером, раздраженные «коварством»
соседей и приходом милиции, может подозревая, что Алеша
пожаловался, они избили его поочередно.

Расстроенные соседи вызвали «скорую помощь» к мальчику и
милицию к разбушевавшимся супругам.

Родителей судили, лишили родительских прав, приплюсовали
еще некоторые их деяния. Когда Алеша вышел из больницы,
они уже отбывали назначенный срок, в их комнате поселились
соседи, а сироту (при живых родителях) определили в ин-
тернат...

Ни на каком учете, повторяю, он у нас не состоит, просто
милиция взяла над ним шефство. Навещаем его, берем пооче-
редно к себе погостить, помогаем, чем можем. Все его у нас любят.
Его нельзя не любить.

В отношении их дружбы вы совершенно не правы. Алеша
Косолапов славный и добрый мальчик, и в этой дружбе оба
действуют друг на друга благотворно. Они нужны друг другу.

— Ну, знаете...— развела руками Кортина,— так мы не стол-
куемся.

— Благодарю вас за разъяснение,— обратилась мама к ин-
спектору,— жаль, что я не знала истории мальчика раньше.
Андрей, он рассказывал тебе о родителях? — обратилась мама
ко мне.

— Нет, не рассказывал. Они оба умерли, почти в один год, и
Алеша, видно, не хотел говорить плохо об отце и матери.

— А комнаты он, значит, лишился? — спросила мама у Ма-
рии Григорьевны.

— По окончании школы переедет обратно. Соседям скоро дают
отдельную квартиру. Они попридержат эту комнату для Алеши.
Мы проследим за этим, конечно.

На этом «совещание» по поводу нашей дружбы закончилось.
Но инспектор Максимова побывала еще у нас и много рассказа-
ла нам об Алеше.

Но это все было в первый год нашей дружбы — потом от нас
отстали. Алеша, как и собирался, по окончании училища пошел
работать на хлебозавод. Ему очень нравилось выпекать для
людей хлеб. «Ведь хлеб — это самое-самое главное»,— говорил он.
Вообще-то, Алеша увлекался математикой.

Вечерами он учился в средней школе. Но математикой он
занимался все свободное время, как пишут стихи. Наедине.
Это было его призванием.

По окончании школы его сразу взяли в армию, и мы рас-
стались на целых два года... если не считать десятидневного
20
отпуска, когда он приезжал в Москву и останавливался у нас.
Он проходил военную службу в стройбате. Думаю (даже уве-
рен!), что ему было нелегко, но письма он оттуда слал веселые
и добрые — два-три письма в неделю. Писал, что все его там
любят — й солдаты и командиры. Писал, что в армии ему очень
нравится. Не раз выносили ему перед всем строем благодарность,
а когда он заболел, полковник сам отвез его в госпиталь. Из
армии он вышел в чине сержанта. Демобилизованных до Москвы,
где у большинства была пересадка, везли вместе. Алеша рас-
сказывал, как они обнимались на прощание, давали друг другу
адреса. Но меня он не забыл — любил, как и прежде. Пока ему
не освободили комнату, он жил у нас.

На другой день после того, как мы навестили художника,
мама предложила мне позвать Алешу к нам ужинать. С ночев-
кой, чтоб не торопиться ему домой. Я немного смутился, так как
на самом деле еще не успел переговорить с ним о поездке на
Байкал. Просто я был уверен, что Алеша одного меня не пустит,
непременно поедет со мной.

Я позвонил ему в цех — пришлось долго ждать, пока за ним
сходят.

Узнав, что это мама его приглашает, Алеша обрадовался.
Маму мою он хоть и любит, но побаивается. Договорились,
что прямо с хлебозавода приедет к нам.

Мама дочитывала сценарий, повязав голову свернутой мокрой
косынкой и принимая попеременно то цитрамон, то элениум, а
я готовил обед. Я сварил щи из говядины и свежей капусты и
сделал мясное рагу, куда положил огромную луковицу. На третье
я купил три порции сливочного мороженого и упрятал его в мо-
розилку.

Когда я готовлю обед, я попутно произвожу в кухне убор-
ку, мою, чищу, и, пока обед сварится, у меня уже все блес-
тит, даже окна иногда успею помыть, а уж пол — обяза-
тельно.

А когда мама готовит, у нее накапливается все больше му-
сора: шелухи и кожуры, немытой посуды, кастрюль и черт
знает еще чего. Но вот обед готов, а мама уже выбилась из сил,
и убирать такую гору отбросов она уже просто не в состоянии,
и голова у нее разболелась, словно от бездарного сценария на
производственную тему.

А вот когда она снимает фильм, то хотя работы по горло,
и встает в пять утра, и даже ночью иногда еще снимают — все
равно голова у нее никогда не болит. Она в упоении от работы...
Вот что значит — призвание. Мама талантливый режиссер, но
фильмы она ставит чересчур сложные, не желая считаться с тем,
что иные от нее ждут и даже порой требуют упрощенности.
Мама неуступчива, она антидушечка! Поэтому ей иногда прихо-
дится так трудно.

Только я выключил газ, как позвонили, и я впустил Алешу.
Я хотел его незаметно провести на кухню, чтоб предупредить
насчет Байкала, но мама вошла вслед за нами.

— Будем обедать, я проголодалась,— сказала она, поспешно
снимая со лба мокрую косынку: в квартиру вошел мужчина, даже
если это всего лишь Алеша. Алексей благоговеет перед моей
мамой, она принимает это как должное. Перед ней, кажется,
благоговеют многие мужчины, кроме разве моего отца. (Может,
этого ему не простили?)

Я обратил внимание, что за обедом мама присматривалась
к Алеше. До этого она не обращала на него внимания.

Алеше двадцать первый год, он полноват, флегматичен,
медлителен. У него круглое, румяное лицо, карие глаза, русые
волосы, которые он стрижет коротко. Одет в джинсы и полосатую
майку.

После обеда, когда мы, забрав на блюдечках полурастаявшее
мороженое, перешли в мамину комнату, она спросила:

— Алексей, почему ты вдруг решил ехать в Сибирь? У тебя
московская прописка, комната, работа, которую ты сам избрал!

Алеша, естественно, удивился более чем искренне:

— Я - в Сибирь?

— Он еще не знает, что мы едем в Сибирь,— заорал я,—
и все тебе надо, мама! Я с Алешей еще не говорил об этом.

— Разве мы с тобой едем в Сибирь? — спокойно переспросил
Алеша-.

— Потом я тебе объясню все,— недовольно сказал я,— просто
не успел тебе сказать.

Мама пожала плечами и рассмеялась.

— Ну и жук ты, Андрюшка! —Алеше она сказала: —Зачем
ты позволяешь верховодить собой моему оболтусу?

— Андрей не оболтус. Он очень умный,— уверенно возразил
Алеша.— И он меня любит. Он мне самый родной. Странно...
Я почему-то предполагал... Насчет Сибири-то. Надеялся, что
Андрюша позовет меня с собой.

— Так ты поедешь со мной?! —воскликнул я в полном
восторге.

— Как же иначе. Конечно!

— У тебя совсем нет теперь родных, ни одного человека? —
с невольным сочувствием спросила мама.

— Никого у него нет, кроме меня,— сказал я.

Алеша чуть покраснел и, поколебавшись, сказал:

— Родители у меня умерли. У меня есть... друг Андрей.

Резко зазвенел телефон. Мама взяла трубку, вдруг заметно
побледнела.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился я, когда она мед-
ленно опустила трубку.

— Художник Никольский умер. Жена сообщила уже из дому.
Похороны завтра. Крематорий. Ты... пойдешь?

— Нет! Что ты! Я боюсь крематория.
— Это называется: отдать последний долг.

— Не могу. Ни за что! Он же не мой был друг, а твой, ты и иди.

Мама только вздохнула. Не настаивала. Скоро она пере-
оделась и ушла. Вернулась поздно.

Мы с Алешей весь вечер проговорили о Байкале, даже читали
о нем вслух какого-то знатока Байкала Гусева. А вообще, у мамы
на стеллажах было много книг о Байкале.

Дни до нашего отъезда пролетели как-то очень уж быстро;
они уносились в невозвратимое со стремительностью космичес-
ких кораблей.

Последний вечер Алеша провел у знакомого инспектора
милиции, а мы с мамой бродили по Москве. Мама показывала мне
свои любимые места. Почти все они были связаны с Андреем
Болдыревым-старшим. Возле памятника Маяковскому они по-
знакомились. Когда-то на площади Маяковского стоял театр
«Современник», достать билеты в него было почти невозможно,
а у мамы имелось два билета (подруга достала, а пойти не
могла).

Еще в метро у нее стали спрашивать: нет ли билетика? Но
мама, тогда еще не мама, а молоденькая девушка, студентка
ВГИКа, выбирала кого-нибудь посимпатичнее — сидеть-то ря-
дом,— поэтому всем отказывала. И тут она увидела Андрея
Болдырева. Ей сразу захотелось отдать билет именно ему. И хотя
он не спрашивал насчет «билетика», мама сама ему предложила.
Он безразлично глянул и... чуть не отказался (тогда меня не
было бы на свете — ах, ах, какой ужас!), но он глянул еще раз,
не на билет, а на маму, смекнул, что сидеть рядом, и поспешно
взял билет. Так они познакомились на радость мне, на горе себе.
Я, конечно, не знал тогда, будет ли моя жизнь радостью,
но, что бы со мной ни произошло, жизнь сама по себе есть —
радость.

Мама возила меня в ботанический сад, где они поняли,
что любят друг друга, на Мосфильмовскую улицу, где они впервые
поссорились, на Красную площадь, где они любили гулять зи-
мой, и еще куда-то — у меня голова пошла кругом. В общем,
мама, предаваясь воспоминаниям о счастье, таскала меня по
всей Москве, пока-я не спросил напрямик: «Почему, черт побери,
вы развелись, если так любили друг друга?»

У мамы сразу испортилось настроение, и, буркнув, что я еще
слишком юн, чтобы это понять (вот когда мне будет лет трид-
цать...), она предложила отправиться к Ефремовым.

Было начало первого ночи, но ведь это мама, она может
приехать к людям и под утро и заявить на пороге, что умирает
с голоду.

У Ефремовых не спали. Мама, входя в переднюю, сообщила,
что «умирает с голоду». Жена писателя Ефремова Марфа Ев-
геньевна, директор института океанологии, повела маму на кухню
готовить ужин (и секретничать), а я прошел к Маринке.
Марина уже поправилась. Как всегда, очень обрадовалась
мне, но тяжело переживала мой отъезд. Она была убеждена, что я
оставляю фигурное катание из-за того, что тренер отстранил ее,
как «бесперспективную», а отец просто предлог, ведь я никогда
его даже не видел. Может, это и было так, но на Байкал я от-
правлялся именно потому, что там жил отец.

Марина рассказала, что скоро возвращается из «дальних
странствий» ее мама — океанолог — и они с братом будут жить
дома на Кутузовском проспекте.

Моя мама что-то рассказывала смешное Маринкиным дяде и
тете: из кухни слышались взрывы смеха, а я рассматривал Ма-
рину. Славная девушка. Любил я ее, как родную.

— Что ты собираешься делать по окончании десятилетки? —
спросил я.— Думала уже об этом?

Марина решительно кивнула головой:

— Ага. Думала. Буду сдавать в университет.

— На какой же факультет?

— Биологический. По специальности генетика.

Я почему-то удивился.

— И давно ты так решила?

— Давно. В позапрошлом году. Прочла книгу академика
Дубинина «Вечное движение» и с тех пор читаю по генетике
все, что достану. И что пойму, конечно. Хочешь, дам почитать?

— Сейчас уже некогда, собираюсь к отъезду. Если не жалко,
дай что-нибудь с собой.

— Хорошо, я тебе подберу. Андрей! А как же у тебя будет
с учебой?

— Я все равно еще не выбрал. Хочу сначала мир посмотреть,
людей узнать.

— Но ты думал о будущем?

— Еще бы! Пока я знаю одно. Кем бы я ни стал, буду
всегда жить ярко. Не в моем характере мириться с задворками,
хотя бы и с московскими. Прозябать я не желаю. Сейчас идет ос-
воение Севера — поеду на Север. Будут осваивать Марс — от-
правлюсь на Марс.

— На Марс... Кем?

— Там будет видно. Времени еще хватит выбрать. Я еще сам
пока не знаю, что нужнее всего.

— Какая профессия самая нужная?

— Да. Без которой не обойтись при любом освоении, будь то
Сибирь, Антарктида, Луна или Марс. Может, понадобится сразу
несколько профессий.

Несколько минут мы в молчании разглядывали друг друга.
Внезапно я понял, что мне надо сделать, чтоб потом не каяться.
Просто гениальная мне пришла в голову мысль... Затем я медлен-
но сказал:

— Марина, я тебя люблю. Я потом женюсь на тебе... если
ты пожелаешь, конечно.
Марина густо покраснела. Попыталась обратить это в шутку.

— Когда потом?

Шутка не получилась, слишком серьезно спросила.

— Через десять лет.

— Через две пятилетки...— Раскрасневшееся личико отразило
явное разочарование.

— Ну, может, через восемь. Когда ты станешь генетиком.
И я стану кем-нибудь...

— Ты за это время полюбишь другую,— тихо заметила
Марина.

— И ты ведь можешь полюбить другого. Тогда всю жизнь
будем с тобой жалеть, что не дождались друг друга. Можно
еще раньше пожениться: через пять с половиной лет.

— Почему... с половиной?

— Если меньше, я не уложусь. Средневековые подмастерья
путешествовали ровно семь лет.

— Мы же не средневековые.

— Тем более. Не хочу мешать тебе учиться. Значит, ты
согласна?

— ...Андрей!

Я быстро наклонился и поцеловал ее в горячую щеку, затем
в губы.

— Марина! Ты моя на всю жизнь,— проговорил я пылко.

— Андрей, ты правда?..

Я снова стал ее целовать.

За этим нас и застал дядя Яша. Он даже присвистнул от
изумления.

— Можно ему сказать? — шепнула Марина.

— Скажи.

Марина, вся пунцовая, взяла дядю за руку.

— Дядечка Яша, Андрей сделал мне предложение. Он хо-
тел жениться на мне через десять лет. Потом сбавил до вось-
ми. А теперь остановился на пяти с половиной. Придется
ждать.

— Вы это серьезно? — спросил нас дядя Яша и почесал
затылок.

— Конечно, мы же, ясное дело, любим друг друга! — ответил
я за обоих.

— Да, пожалуй. Я думаю, что теперь самое время распить
бутылку пепси-колы. У меня припрятана на всякий случай. При-
дется сказать тете Марфеньке.

Яков Ефремов лихо подмигнул нам и отправился на кухню,
откуда послышались изумленные восклицания женщин.

Надо отдать справедливость старшему поколению («предкам»,
как сказали бы наши ребята из школы, но я не терплю этого
выражения, оно мне кажется глупым), они и глазом не моргнули
по поводу сногсшибательного известия. Как ни в чем не бывало
они втроем накрыли на стол в самой большой комнате, кабинете
Марфы Евгеньевны, вытащили банку кетовой икры из посылки
и пригласили помолвленных.

Кажется, они ничего не имели против нашей свадьбы через
две пятилетки...

Дядя Яша даже провозгласил «горько», на что обе женщины
воскликнули: «Ну, это уж чересчур». Мы с Маринкой поцело-
вались. Мама смотрела на меня с таким выражением, будто
хотела сказать: «Ну и жук». Она иногда обзывает меня жуком.

Мы еще сидели за столом, налегая на кетовую икру, когда
пришел Маринкин старший брат. Он очень похож на своего дядю,
такой же светлоглазый, загорелый, худощавый, в джинсах, ко-
торые можно ставить на пол, и они не упадут, и рубашке, на
которой напечатана целая газета на русском и английском язы-
ках. Яша учился в техникуме циркового искусства где-то
на Пятой улице Ямского поля. Он мечтал стать клоуном и ми-
мом. Попав на помолвку пятнадцатилетней сестренки, он не вы-
казал своего удивления. Домой мы вернулись на такси, так как
метро было давно закрыто и ночные троллейбусы уже не хо-
дили.

Выбором невесты мама была довольна. Но когда я уже лежал
в постели, примащиваясь сладко уснуть, мама в халатике присела
у меня в ногах.

— Ну и жук ты, Андрейка!-—начала она.— Скажи честно,
когда мы входили к Ефремовым, у тебя и на уме не было этого
дикого сватанья? Только не ври.

— Ну, не было.

— Боюсь, что у тебя «легкость в мыслях необыкновенная».

— При чем здесь Хлестаков? Просто, глядя на Маринку, я
вдруг понял, что мы нашли друг друга. Одни находят
друг друга слишком поздно, другие в самый раз, иные бедняги
никогда, а мы с ней встретились слишком рано, только и всего.
Когда-нибудь мне придется жениться, так лучшей жены мне не
найти. Понимаешь?

— Маринку я люблю, как родную дочь. Я не против самого
выбора. Но... ты же не влюблен в нее как мужчина?

Мужчина, черт побери! Я хотел приосаниться, но попробуйте
принять важный вид, лежа под одеялом.

-— Я еще мальчишка, мама. А когда придет время любить,
я полюблю только Марину.

— Разве это от нас зависит, сын?

•— Я хорошо ее знаю, уважаю (она ведь личность!), люблю,
как родную. Разве этого мало? — Я даже сел и спустил ноги.

-— Мало, Андрюша,— серьезно возразила мама.

— А влюбленность долго держится?

— Не очень долго. Но любовь, если она настоящая, может
длиться всю жизнь. И никуда от нее не уйти.

Мама подавила вздох. И, видно испугавшись, как бы я не на-
чал задавать вопросы, перевела разговор опять на меня.
— Поразительно, как я тебя мало знаю,— с досадой произ-
несла она.

— Я сам-то себя не знаю. Никто не делает мне столько
сюрпризов, как я сам.

— Я вот чего боюсь,— сказала мама,— может, ты славный
малый, но эгоист?

— Почему же эгоист? — обиделся я.

— Почему?.. Ну, что ты так легко оставляешь меня и едешь
на край света искать человека, который знать тебя не хочет...
про это не будем говорить. Сейчас многие молодые едут на север-
ные стройки. Ладно. Но что ты так легко срываешь с места
Алешу, который не может тебе ни в чем отказать... Не переби-
вай. То, что ты нарушил покой Маринки — ребенка еще... Не
будь сегодняшнего представления...

— Мама!

— ...Она бы вспоминала тебя как товарища, как друга,
а ведь теперь она будет думать о тебе как о будущем муже...
И действительно, еще влюбится в тебя. Неужели ты этого не
понимаешь?

— Но ведь и я отныне буду думать о ней как о будущей
жене и тоже могу влюбиться, и это будет замечательно!.. Сейчас
ей всего пятнадцать лет, но когда будет двадцать один — двад-
цать три года, мы можем пожениться. Что тут плохого?

— Алеша?

— Алеше только полезно попутешествовать. Кругозор будет
шире.

— Спокойной ночи. Ты фантазер и выдумщик! Насчет
эгоизма давай оба подумаем и разберемся. Ладно?

— Ладно, мама. Спи. Подожди. Поцелуй меня.

Мама поцеловала меня. Я прижался щекой к ее руке.

— Я люблю тебя больше всех на свете! Слышишь? И ни на
какого отца не променяю. Запомни это, мама. Просто мне инте-
ресно встретить человека, которого ты до сих пор любишь. Не
спорь. Покойной ночи.

Мама еще раз поцеловала меня и ушла к себе. Но долго
мы ворочались в своих кроватях. Я уснул около шести утра.
Может, зря я это все затеял... начиная с поездки на Байкал.
Да еще Алешу с собой тащу. У него-то всякого лиха было с из-
бытком... Зачем ему еще? Может, и вправду я эгоист?

Глава третья

ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

Билеты куплены (Аэрофлот, «Москва — Иркутск», 76 руб.),
дороговато, по-моему. Лететь семь часов. Вещи собраны.

Алеша хотел идти в горком и просить направление на БАМ,
но мама отсоветовала. Она хочет, чтоб мы не были связаны
никакими обязательствами (по-моему, она просто не верит, что я
выдержу ожидающие нас трудности), и посему дала нам семьсот
рублей, которые отложила себе на путевку за границу. Так что
мы независимы и можем выбирать. Все-таки моя мама — слав-
ный парень!

Накануне отъезда нас посетил гость. Сам Геннадий Мешков.
Он пришел днем и смутился, увидев маму,— надеялся, что она
на работе.

Сдержанно поздоровавшись, он сразу обратился ко мне:
— Хватит дурить, Андрей! Никуда я тебя не пущу. Ты ком-
сомолец и не имеешь права так беззастенчиво подвести тренера.

— Садитесь! — пригласила его мама.

Мешков сел, неприязненно оглядев стул, словно это была
скамья, на которую сажают штрафников.

Я сказал, стоя в дверях:

— Уже снялся с комсомольского учета. Билеты куплены.

— Дай твой билет, я сам сдам его в кассу.

Он, как всегда, был категоричен и властен. Холодные се-
рые глаза смотрели непреклонно и жестко. Мне стало смешно,
не признавал я более его власти. Он к этому не привык
еще.

— Что, собственно, происходит? Почему ты оставляешь фигур-
ное катание? —- потребовал он разъяснения.

Я с интересом разглядывал человека, который столько лет
руководил мною. Красивый мужчина! Девчонки от него просто с
ума сходили. Но людей он не любит. Себя любит и еще спорт.
Спорт — его призвание.

Но сам он, как фигурист, с самого начала не подавал надежд.
Все бы ничего, но подвела артистичность, вернее, полное
отсутствие артистичности.

Ну, Геннадию-то я не собирался рассказывать про свои мечты.
Тем более об отце.

— Что происходит? «Ко мне мой верный друг не ходит...» Про-
стите. Я же выступал в парном катании... Марину вы отстра-
нили.

— Так и думал! — насмешливо бросил он.— Марина твоя
бесперспективная. Понятно? Тебя я готовил для международных
выступлений. У тебя же большое будущее в спорте. Марина не
потянет. Партнершу, кстати, я тебе уже подыскал.

— Перспективная?

- Да-

— И кто же?

— Таня Нефедова. Из вашей школы. Ты ее должен знать.

— Я и знаю. Для советского спорта она, кстати, не подхо-
дит. Замарала честь смолоду.

— Что за чушь! Изумительная девушка. Способная, волевая,
Эта всего добьется, чего захочет.
— Да уж . История с кулоном вам известна, Геннадий Вик-
торович?

— Какая там еще история. Она из обеспеченной семьи. Дочь
директора крупнейшего универмага в Москве. История... надо
же! Просто каприз.

— С какой точки зрения взглянуть. По-моему, в спорт таких
нельзя пускать.

— Что она сделала? — поинтересовалась мама.

— Одной девочке подарили оригинальный кулон. Из Индоне-
зии дядя привез. Таня сразу позавидовала, ей страстно захо-
телось иметь этот кулон. И когда его обладательница наотрез
отказалась его продать, Таня кулон преспокойно украла. Это
было в прошлом году. Хотели исключить из школы, но отец сам
ее наказал. На этом историю замяли.

— Какая гадость! Фу! — фыркнула мама. Чешков как-то даже
дернулся.

— Детская шалость. Ей даже в голову не пришло, что это
воровство. Кулон этот вернули, разве не так?

— Мать вернула. Танечке не захотелось с ним расстаться.
Пришлось отцу отнимать. Так что. спасибо за такую партнер-
шу. И вообще, я завтра уезжаю.

Чешков еще долго убеждал и даже угрожал... Уходя, он
сказал маме:

— Чувствую ваше влияние. Странная вы женщина. Неужели
вам не жаль сына? Отправляете его куда? К черту на рога...
Зачем столько лет тренировок — кошке под хвост? Неужели вы не
понимаете, какое будущее его ожидало? Он бы стал золотым
призером. Столько времени пропало у него попусту...

— Почему же попусту? — возразила спокойно мама.— Ду-
маю, что Андрей каждой зимой будет возвращаться к фигурному
катанию. А рекорды... Зачем ему рекорды... Блеснуть падающей
звездой на небе, подумаешь — счастье! Одних, с непревзойденной-
то артистичностью, чуть ли не вынуждают уйти, другие в разгар
славы сами уходят, не в силах взглянуть в лицо тому, кто первый
жестоко намекнет: «Пора уходить...» Да почему пора, если
именно они столько радости доставляют людям. Объявить пятнад-
цатилетней способнейшей фигуристке, что она бесперспективна...
Это... это жестокость!

Конечно, маму уже занесло. Но жестокости она не прощает.
Чешков ушел надутый, не простившись.

— Какой неприятный человек! И как ты его терпел столько
лет? — сказала мама, пожимая плечами.

А вечером пришел Алеша с хозяйственной сумкой, застегнутой
на молнию. Сумку он оставил в передней. Я пошел на кухню и
включил электрический самовар, которым мы пользуемся в особо
торжественных случаях, а то просто ставим на плиту чайник с
ЙОДОЙ.

— Собрался? — спросила мама Алешу. Он смущенно кивнул.
— Собрался, Ксения Филипповна, да вот...— он запнулся.

— Какая-то «закавыка»?

— Кота некуда деть. Не везти же его в Забайкалье?

Меня поразило это «Забайкалье». Я обычно говорил: «на
Байкал», но с чего я взял, что отец живет на самом берегу
Байкала? Может, где-то в горах, в тайге? Еще придется его
поискать... И с мамой нельзя посоветоваться... Придется запросить
о нем в Иркутске. Наверняка о нем знают либо в редакции
газеты, либо в горкоме КПСС, отец же член партии.

Мама скорчила комическую рожицу.

— Что же делать? Я могла бы его взять, но мне ехать на
съемки. Куда я его дену? Как звать твоего кота?

— Кузнечик.

— Мама, а если Денису Федоровичу оставить?

— Так он же наш оператор, вместе едем.

— А у него мать. Она тебе не откажет.

— Разве что... Ну, давай твоего Кузнечика. Он в сумке,
что ли?

В жизни не видел такого «страхиладика». «Кот» был чуть по-
больше мыши, белый, с рыжими подпалинами, длиннющим го-
лым хвостом, раздутым брюшком, какой-то голенастый, а глаза
явно следовало промыть борной. Алеша поставил его осторожно
на пол и отошел. Кузнечик быстро пошел за ним, ноги его то
разъезжались, то подгибались. Мордочкой походил он на летучую
мышь.

— Страшненький какой! — не выдержал я.

А мама молча развела борную кислоту и протянула Алеше
стакан вместе с ваткой.

— Промой ему глаза, они гноятся.

— Он же на днях только прозрел, он же и ходить-то еще
не научился! — с укором возразил Алеша. Однако старательно
промыл ему глаза.— Он еще и лакать не умеет,— виновато пояс-
нил он.

— Как же его кормить? — испугалась мама.

— Сейчас покажу.

Алеша извлек из кармана пиджака аптечный пузырек с соской,
пощупал, не остыло ли молоко, и, взяв на одну руку котенка,
стал его бережно кормить. Кузнечик сосал охотно,, обхватив пузы-
рек обеими лапками.

-— Слава богу, хоть сосать умеет. Где ты его достал? — с
улыбкой поинтересовалась мама. Улыбка у нее хорошая, очень
красит ее — все говорят.

Алеша поудобнее уселся в кресле, прижал к себе котенка
(тот замурлыкал от удовольствия) и рассказал его историю.
Нашел котенка муж соседкиной дочки Женя Скоморохов, шофер-
испытатель автозавода. Нашел он его на улице. Кто-то выбросил
трех беспомощных полуслепых котят, и они явно умирали от
голода. Женя уговорил двух девушек взять по котенку и пер-
30
вый взял самого некрасивого, положил за рубаху и принес
домой.

Свадьбу соседи справляли прошлой весной, теперь у молодых
был уже ребенок, дочка Аленушка. Женя пришел в эту семью
из общежития. Родители его были колхозники в каком-то при-
волжском селе.

Тесть, теща, бабушка, прабабушка и жена встретили котенка
в штыки.

— В квартире ребенок, еще заразы какой наберешься! — воз-
мущались они. Когда Женя сказал, что в деревне дети растут
вместе с собаками, кошками и телятами, теща презрительно
заметила:

— Здесь не деревня, а столица.

По словам Алеши, жильцы этого девятиэтажного дома не
любили животных, относились к ним агрессивно, считая это,
видимо, признаком большой культуры. Старую женщину, прогу-
ливавшую свою верную собаку, не пускали в лифт («лифтом
наши дети пользуются»), и она, жалуясь на сердце, с собакой
поднималась на восьмой этаж. Так было прежде, а теперь собаку
ей приносили то Женя, то Алеша, а старушка поднималась на
лифте.

Так вот, новая семья Жени категорически объявила, что ко-
тенка они выкинут за окно.

Вспыльчивый Женя заявил, что, если они выкинут его кота,
за ним уйдет и он сам.

Однако Алеше он потихоньку сказал, что некуда ему идти с
котом, так как чертова комендантша не допустит кота в общежи-
тие. Кроме того, он опасался, что тесть выкинет, как и грозился,
котенка в окно (с шестого этажа!).

Пришлось бедняжку взять Алеше. Когда приятели в первый
раз кормили котенка из пипетки, он проглотил пять капель
молока и не то заснул, не то впал в обморок, до того он ослабел.

— Он не страшненький,— вдруг сказала мама,— он еще похо-
рошеет, станет пушистым и веселым. Просто он еще очень мал,
я даже не видела никогда таких крошечных котят, их прячет
кошка.

Мама просила передать этому Жене, чтоб он не беспокоился
за своего кота. Разрешила дать ему свой телефон. Пусть не стес-
няется, звонит. Мама будет информировать его о состоянии
здоровья и настроении Кузнечика.

Провожать нас явилось все семейство Ефремовых, ребята из
нашей школы, добрейшая Мария Григорьевна Максимова. При-
шел и Женя Скоморохов. Почему-то с рюкзаком, гитарой и ме-
таллическим шлемом в авоське. В шлеме лежали лимоны и ябло-
ки нового урожая, еще зеленые.

Признаться, я так нервничал, что у меня сетка перед глазами
стояла и все как-то смешалось. Вдруг увидел, что маму поддер-
живает под руку сияющий оператор (он откровенно радовался
моему отъезду. Наверно, думал, что без моего влияния мама
наконец выйдет за него замуж). Маринка еле удерживалась
от слез. Дядя Яша подарил мне только что вышедшую свою
книгу, фантастический роман, с доброй надписью, а Марфа
Евгеньевна передала большой пакет с теплыми еще пирожками
и всякой всячиной. Провожающий Женя почему-то старался не
попадать на глаза Алеше. Поцелуи, пожелания, советы, кто-то
жмет руку, кто-то обнимает — все у меня смешалось.

.— Береги себя, пиши чаще,— шепнула мама,— не огорчайся,
когда о н тебя не примет. Будь мужчиной. Найди себя.

— Андрей, ты не забудешь меня? — спросила Марина, голос
ее прервался.

—• Черт побери, может, и я приеду на Байкал,— сказал на
прощание писатель Ефремов.

—• Береги Алешу,— сказала Максимова, пожимая мне руку.

— Сберегу,— обещал я твердо.

И вот мы уже в самолете, Мое место у окна, рядом взвол-
нованный Алеша, с краю какая-то полная женщина, едва уме-
стившаяся в кресле. Откуда-то взялся Женька с гитарой через
плечо. Он уступает свое место толстухе, «там не так укачивает»,
и, весьма довольный, усаживается рядом с удивленным Алешей.

Самолет скользит по взлетной полосе, нет — уже летит, а где-то
внизу, на земле московской, остаются мама, Маринка, друзья.
Мы поднимаемся к самым облакам, затем и облака остаются
внизу, словно пасутся на синем лугу стада белых барашков.

— Откуда ты взялся, Женя? — спрашивает Алеша у Женьки
Скоморохова.

— Продал мотороллер, купил билет, лечу с вами на Байкал.
Шлем вот сохранил. Хороший шлем, я несколько раз брякался
головой, и ничего, мозги не разлетелись.

Алеша вздыхает, кажется, он не особенно уверен насчет
Женькиных мозгов.

— Значит, бросил семью? Из-за кота?

Женька крутит головой.

— Кот — та самая последняя капля, что переполняет чашу.
— А говорил, что любишь жену?

— Ленку-то? А я... Я же не к другой ушел, а с друзьями
еду. В Сибирь. Почетно даже.

— Не понимаю,— тихо роняет Алеша. Ему вроде как неловко
за Женю.

— Эх, чего тут понимать!

— Но у тебя же дочь родилась.

— Дочь. Аленушка. Но они этой дочке культ устроили.
Мне подержать ее даже не дают. Сами только и вьются вокруг
нее, а мне даже напоить ее из ложки не разрешают. Она уже
сейчас такая капризная, требует, чтоб с ней беспрерывно го-
ворили, сюсюкали. Уделяли ей внимание, значит. Против Ленки я
ничего не имею, но ее родные... Это же махровые мещане.
У них два серванта в одной и той же комнате, полные хрусталя.
Ковры они держат в прабабушкином сундуке: боятся, что
выгорят. У меня прямо руки чесались перебить этот хрусталь.
А бабка такая вредная, пеленает Аленушку и приговаривает:
«Ой, бедная, ты бедная, отец-то у тебя дурак дураком. Совсем
никудышный отец. Ему бы только песни петь да на гитаре брен-
чать. И мать твоя дуреха, за такого вышла. Шофер простой,
что он понимает?» А я это все терпи?

— Как же вас жена отпустила? — спросил я.

— Можешь на «ты» меня называть. Она бы и не отпустила —
ревнивая: задержался где, позвонишь ей, чтоб не волновалась,
она сразу: «Чтоб через двадцать минут был дома или можешь
совсем не приходить — не приму!» От друзей меня отвадила.
В клуб заводской не могу пойти, а я ж пою. В читальню зайдешь,
куда там, сразу: «Нет у тебя ни жены, ни дочери». Не верит, что
я в читальне. Какой, говорит, там интерес сидеть? А была
подписка, так половину списка у меня вычеркнула, даже «Науку
и жизнь», любимый мой журнал, не смог подписать. Нет, она бы
меня не отпустила ни на какой Байкал. Но я высказал им все,
что о них думаю, и они сами меня выгнали.

— Жена с ребенком может потом приехать к вам... к тебе,—
сказал я,— если она тебя любит. Кто она по профессии?

— Агроном. Тимирязевский кончила в прошлом году. Работает
в гостинице дежурной...

— Почему же?

— В Костромскую область ее распределили. Разве она поедет
от матери! Да еще в деревню.

— Зачем же она в сельскохозяйственный поступала?

— Блат там есть у тещи.

— Пусть хоть сто блатов, но если ей агрономия не нужна...

— Теща говорит: «В нонешнее время без диплома никак
нельзя». Она же и в гостиницу ее устроила, теща.

Он произносил «тешша».

— Стерва она, моя тешша. Никуда она Ленку не пустит,
тем более в Сибирь. И дочку мне не видать как своих ушей.

— А кто она по профессии? •— полюбопытствовал я.

— Портниха. Закройщица хорошая. Все к ней прутся. Подар-
ки ей несут. Взятки. А тесть, слесарь-сборщик с нашего авто-
завода, под башмаком у нее. Тьфу!.. Подремлю я, ребята. Всю
ночь сегодня не спал.

Он закрыл глаза и сделал вид, что дремлет. Не по себе ему
было. Я подумал, что сколько разводов можно было избежать,
если бы молодым прямо в загсе давали ключи от квартиры,
отдельной. Пусть самой крохотной, но отдельной, без родни, без
соседей.

Так мы втроем и прибыли в Иркутск... Семь часов лёта.
Было раннее утро, солнце только что взошло, день обещал
быть жарким, на безлюдных улицах оглушительно щебетали пти-
цы. С первым автобусом мы добрались до центра города, позавтра-
кали в только что открывшейся столовой и ровно в девять были у
редакции «Восточно-Сибирской правды».

В редакцию я зашел один. Алеша и Женя остались с вещами в
небольшом скверике.

Сначала меня гоняли из комнаты в комнату, потом я попал к
бородатым парням, которые отлично знали моего отца.

— Посиди пока, сейчас придет завотделом Данилов, он тебе
все устроит.

Не знаю, что он мне должен был «устроить», но я послушно
присел в уголке комнаты. Мне сунули «Огонек», и я стал его
просматривать, но ничего не видел и не понимал. В ожидании
своего зава бородачи оживленно заспорили, обсуждая моего отца,
пока один из них не кивнул многозначительно в мою сторону.
Все тотчас умолкли. Однако я кое-что усек из их разговора:
Андрей Болдырев — это тот Болдырев — штучка! Упрям, на-
стойчив и неуступчив! Болдырев уже имеет немало врагов в
районе, из них самый для него опасный — директор леспромхоза
Чугунов.

Наконец пришел Данилов, в отличие от всех гладко выбритый,
худощавый, загорелый и не в джинсах, а в костюме. Узнав,
что я сын Болдырева, он несказанно удивился:

— Никогда не слышал, что у Андрея Николаевича есть сын.
Скрытный какой! А похож ты на него как! Ну, парень, тебе
повезло: ведь Болдырев сейчас в Иркутске. Не волнуйся так,
аж побелел. Когда видел отца последний раз?

— Давно. А где он?

— Гостиница «Ангара». Тут недалеко. Все же позвоню ему,
а то еще уйдет куда. Ты списался с ним?

— Нет. Прочел о нем в журнале и приехал.

— Это неважно. Присядь пока.

Он набрал телефон и попросил отца подождать в номере.

— Сын тебя разыскивает,— пояснил он,— да, твой сын, из
Москвы. Какой сын? — Данилов расхохотался.

— У тебя что, их много? Гм, гм! Так я направляю парнишку.
Переволновался он, видно, еле на ногах держится. Привет, Андрей
Николаевич!

Он повернулся ко мне:

— Так вот, гостиница «Ангара», это неподалеку, в центре. Ком-
ната 303. Да не волнуйся так. Может, проводить тебя?

— Нет, нет! Спасибо. За все спасибо!

Я, чуть не спотыкаясь, бросился к выходу. Такой удачи я
не ждал. Отец здесь, в Иркутске, и ждет меня в гостинице.
Данилов все же догнал меня на улице, хотел проводить. Чудак,
боялся, что я упаду в обморок. Неужели у меня такой вид, будто
падаю в обморок? Он успокоился только при виде Алеши и
Жени. Когда мы пошли, он еще махал нам вслед, пока мы не скры-
лись за углом.
Скоро мы были в вестибюле гостиницы «Ангара». Я усадил
ребят в уголке. Они тоже были взволнованы.

— Ты не торопись,— сказал Женя,— мы подождем. Хоть весь
день разговаривай. Это же первая ваша встреча. Иди, ни пуха
тебе ни пера.

Алеша обнял меня.

— Иди, Андрейка!

Номер был на третьем этаже. Нашел я его легко, но у две-
рей немного постоял. Надо было успокоиться.

«Как странно,— подумал я.— Нашел родного отца... Каков он,
мой отец? Пусть он будет добрым и справедливым. Я полюб-
лю его». Я постучал.

Дверь открыл сам отец и пропустил меня вперед... Мы стояли
посреди гостиничного номера и молча смотрели друг на друга. Мне
хотелось броситься и обнять его, все существо мое стремилось к
нему — отцу, но я услышал снова голос матери: «Не огорчайся,
когда он тебя не примет». Похоже, что она была права... Я на
мгновение зажмурился. Надо взять себя в руки. Взять себя в
руки. Ну! Спокойно. Спокойно, Андрей! Вспомни, как ты иногда с
размаху шлепался на лед. И как бы ни было больно, уверенно
продолжал выступление. Я спокоен, я совсем спокоен!

Я вдруг действительно успокоился и решительно посмотрел
прямо в лицо отца. И тогда, я увидел, что он волновался еще
более, чем я.

Высокий, широкоплечий, мужественный, первопроходец и путе-
шественник, он от волнения покачнулся, будто его ударили. Я ви-
дел, как стремительно уходили краски с его обветренного, загоре-
лого лица, а на высоком лбу вдруг выступили крупные капли
пота. Жалость пронзила меня, как удар электрическим током.

— Не волнуйся, папа! — сказал я.— Давай лучше сядем и
поговорим. Садись! — Я подвел его к дивану. Мы сели рядом.—
Если ты не захочешь меня знать — мало ли по какой причине,
ведь я ничего не знаю о вас с мамой, она мне не рассказывала,—
я уйду, и ты меня больше не увидишь. Честное слово!

Как он тяжело шел к дивану и скорее упал на него, нежели
сел. Он усмехнулся виновато и смущенно.

— Наверно, следовало списаться сначала,— продолжал я, так
как он молчал,— но я прочел о тебе в журнале и решил приехать
на Байкал. Я просто должен был повидать тебя, давшего мне
жизнь, узнать, что во мне от тебя. Узнать — какой ты. Я всегда
мечтал, что мы когда-нибудь, да встретимся. Видел тебя во сне,
будто мы говорим, говорим и никак не можем наговориться.
Пусть вы с мамой разошлись, но я люблю вас обоих, хотя
и не помнил тебя. Ты знаешь, я еще в шестом классе прочел
все твои письма к маме. Она их хранит.

— Ксения... Мать знает, что ты здесь?

— Я сказал ей, что еду на Байкал, но не скрывал, что
хочу найти тебя, повидаться. Мне ведь ничего от тебя не надо.
Мама заменила мне обоих родителей. Я просто хотел повидать
тебя. Понимаешь?

— Что она тебе на это сказала?

— Мама... Она уверена, что ты меня не примешь...

— А почему... Она не объяснила?

— Мама только сказала, что я тебе не нужен. И ты... (го-
лос у меня охрип) ты... не примешь меня.

— У тебя есть фотографии матери... последних лет?

— Есть, в чемодане. Есть и самая последняя. Мама специально
снялась перед моим отъездом. Ты ее с тех пор... ни разу не
видел?

— Видел несколько раз по телевидению. Раз в кинопано-
раме... Другой раз... фигурные катания... Видел тебя, мать и
тренера. Ты получил тогда вторую премию. Где ты оставил
вещи?

— С ребятами, они ждут внизу.

— Какими ребятами?

— Алеша Косолапов. Мой самый лучший друг. И его сосед
по квартире Женя Скоморохов. Тоже приехали на Байкал рабо-
тать.

— Профессия есть у них или еще школьники?

— Оба уже отслужили в армии. Алеша пекарь. Женя шофер,
слесарь, механик.

— А-а. Это хорошо. Люди в Сибири нужны. Поди, хотят
только на БАМ?

— Нет, мы на Байкал приехали. У меня еще нет профессии.
Но умею водить машину. Можно сдать экзамен на шофера.
Если дадут права...

— Откуда умеешь водить машину?

— В школе на уроках труда изучали автомобиль. У нас даже
девчонки почти все умеют водить машину. Аяк тому же практи-
ковался на мосфильмовских машинах, когда ездил с мамой на
съемки. И друзья ее давали мне иногда вести машину. В общем,
могу тоже шофером.

— Это хорошо. Но условия в Забайкалье... суровые.

— Понимаю, я не боюсь.

Отец понемногу успокаивался.

— Надо вас устроить в гостинице. На Байкал мы выедем
послезавтра. Я вас захвачу с собой, всех троих.

— Спасибо!

Он было направился к телефону, потом раздумал, решил лично
переговорить с директором гостиницы, так как мест не было и
разговаривать с администратором не имело смысла. Мы вместе
спустились в вестибюль.

— Ну, знакомь меня с твоими товарищами,— сказал он.

Я подвел его к ребятам и познакомил. Он пожал им обоим
руки, велел ждать его и пошел к директору.

Меня он не поцеловал, не обнял, даже не пожал руки,
36
как Алеше и Жене. Может, забыл? И хотя обида уже жалила
исподтишка, не буду его торопить с признанием нежданно-нега-
данно явившегося сына. Посмотрим, что будет дальше.

Дальше было вот что. Мест в гостинице не оказалось, и, по-
скольку отец один занимал двухместный номер, он договорился,
что к нему поставят раскладушку для одного из нас, другой ляжет
на диване, а третий займет вторую кровать. Мы живо заполнили
листочки, уплатили за два дня, и скоро все трое, очень довольные,
сидели в номере Андрея Николаевича Болдырева.

Ребята не знали, что он со мной даже не поздоровался,
и были в восторге от того, как он хорошо нас принял, как он
прост в обращении и радушен. Они уже любили Болдырева,
восхищались им. Может, чуть завидовали мне. Я решил не показы-
вать им, как мне неуютно, как сиротливо и одиноко, как холод-
но на душе.

Когда он ненадолго отлучился в обком, Алеша и Женя, пере-
бивая друг друга, стали мне его хвалить. Впрочем, Алеша слишком
хорошо знал меня, он в какой-то мере почувствовал мое состоя-
ние.

— Что с тобой, Андрейка? — шепнул он мне.— Разве тебе
не понравился твой отец?

— Почему же... понравился,— заверил я его. Алеша недовер-
чиво уставился на меня. Он не понимал, в чем же дело.

Пообедали мы вместе с отцом в ресторане при гостинице.
Затем отец опять ушел по делам — он же был в командировке,
не в отпуске, а мы осматривали Иркутск. Долго стояли на бе-
регу Ангары. Ребята восторгались, а меня как-то ничего не радо-
вало. Ангару я представлял более могущественной, более свобод-
ной. Ведь Ангара была единственным детищем Великого Бай-
кала, но человек покорил ее. Стремительная, крутая река подходит
к Иркутску в тако’м кротком, притихшем разливе водохранилища,
что досада берет за нее. Правда, вырвавшись из турбин гидро-
узла, Ангара вновь становится дика и упряма в своем бурном
полноводье.

На набережной Ангары, посреди яркого ухоженного сквера,
высится обелиск. На его гранях старинные гербы Сибири, горелье-
фы Ермака Тимофеевича, Муравьева, Сперанского. Вниз вдоль
реки спускается зеленый проспект имени Гагарина. От берега
переброшен легкий мост на остров.

Густое переплетение линий высоковольтных передач. Множест-
во подъемных кранов — современный пейзаж. Правый и левый бе-
рега Ангары крепко связывает железобетонный арочный мост.
В общем-то, Иркутск мне понравился. Славный город!

Вечером мы поужинали вчетвером в буфете на этаже и рано
вернулись в номер. Ребят клонило ко сну, так как эту ночь мы
почти не спали. Видя, что они «заводят глаза», отец посоветовал
ложиться спать. Женя лег на раскладушке у окна, Алеша на
диване, меня они уложили на кровать. Верхний свет потушили,
светила лишь настольная лампа на тумбочке между нашими кро-
ватями.

Ребята сразу уснули, едва прикрылись одеялами. Отец в
кресле о чем-то думал, сдвинув темно-русые брови. Я разглядывал
его, сидя в трусах и майке на своей кровати.

Отец очень хорош собою, даже теперь, когда ему было все
сорок. Светлые зеленовато-серые глаза, узкое, худощавое лицо,
прямой нос, красивый профиль (в этот первый день нашей встре-
чи мне пришлось особенно изучить его профиль — он, кажется,
избегал смотреть на меня прямо), четко очерченный рот, белые,
ровные, здоровые зубы. Лицо его и руки были покрыты чуть ли
не южным загаром.

Чем-то он напомнил мне героев Фенимора Купера. А вообще
в этот день вряд ли он был самим собою: слишком неожиданно я
появился в его жизни, видимо напомнив что-то, причинявшее
боль.

Он раздумывал долго, потом переоделся в ванной комнате
и в пижаме сел на кровать. Несколько минут мы пристально
смотрели друг на друга.

— Ты хотел мне показать последние фотографии матери,—•
сказал он вполголоса, чтоб не разбудить ребят. Я — хотел?..
Но я не стал возражать, молча раскрыл свой чемодан, достал
все имеющиеся у меня фотографии в черных светонепроницае-
мых конвертах и молча передал ему.

Маринку он узнал сразу, видно, Ефремов послал ему фото-
графию своей любимицы. Обрадованно улыбнулся, увидев фото-
графию супругов Ефремовых, его старых друзей. Вниматель-
но рассматривал даже снимки незнакомых ему людей. Я по лицу
его понял, когда он нашел мамины фотографии, так оно измени-
лось... Но он овладел собой и спокойно пересмотрел их все. Над
последней (мама снялась перед самым моим отъездом и даже
дату поставила) отец задумался.

— Такая же, как была! — заметил он.— Не меняется. Она
тебе рассказывала обо мне?

— Коротко и редко. Никогда не говорила, почему вы разве-
лись... Перед отъездом водила меня по Москве и все вспоми-
нала, где вы познакомились, где объяснились, где впервые поссо-
рились. Можно вам задать один вопрос?

Я избегал прямого обращения. Называть по имени-отчест-
ву неловко, все же отец, но и отцом называть я не мог — на рас-
стоянии он меня держал.

— Какой вопрос, Андрей?

— Почему вы развелись?

— Ты не знаешь?

— Нет, конечно. Мама не любит, когда я об этом спра-
шиваю. Настроение у нее портится. Надолго. Так и не объяснила.

Пытливо, почти сурово взглянул он на меня.

— Что же тут скрывать. Разные мы оказались люди. Это
нас и разлучило. Наверно, никто в этом не виноват... Она не могла
жить без Москвы, без киностудии... А я — без Сибири... Вот и все.
Не мог я оставить главное дело моей жизни... Не мог. Понимаешь?

— Нет, не понимаю. Ты мог бы свой отпуск проводить в
Москве. Мама свой — в Сибири. Остальное время переписывать-
ся, говорить по телефону... Иногда в командировки ездить туда,
где находится другой. Я бы не развелся... пока любил. Развода
вы потребовали? Зачем? Вы же не женились больше! Или, быть
может...

— Нет, я больше не женился. Я думал, Ксения выйдет за-
муж. Не понимаю, почему она все-таки не вышла? Мы давно не
виделись.

— Никого она, кроме вас, не любила, наверное. Сто раз
могла бы выйти замуж — не пошла ни за кого. Оператор, очень
известный, десять лет к ней сватается. Думает, из-за меня она
не выходит. Откровенно радовался, когда я уезжал. Смешные у
меня родители!

— Смешные?

— Ну, чудаки! Странные какие-то.

— Из Ксаны хорошая вышла мать? Заботилась она о тебе?

— Сколько себя помню, я о ней заботился. Устает мама
сильно. Пока доберется до дома, падает без сил. Вот и при-
ходилось — накормить ее, чаем напоить, постель ей постелить,
цитрамон дать или валерьянки... Работа у нее нервная — стрес-
сы всякие. К тому же мама ярко выраженная антидушечка,
таким нелегко жить на свете.

— Как ты сказал?

— Антидушечка, противоположность чеховской душечке. Всю
жизнь была и будет сама собой. Может, вы этого не учли когда-то?
Не знаю, что вас разлучило, но уверен в одном: права была
она.

Про себя я подумал: и в этом мама была права — не смог
он меня принять. Ну что ж, хватит того, что я увидел его. Лицо
у меня, видно, омрачилось, он вопросительно глянул на меня.

— Буду спать,— сказал я, укладываясь лицом к стене, слезы
навернулись, непрошеные. Не хотел бы, чтоб он их видел. Жаль,
что голос мой дрогнул.

Отец некоторое время сидел не шевелясь, затем выключил
свет. Я, словно маленький, тихонько поплакал в подушку. Ра-
зочарование холодило, как лед.

До чего мне было плохо!.. Не принял, не смог принять. Я его
не винил. Он по-человечески встретил нас троих, поместил в
своем номере. Кажется, ему больше всех понравился веселый
простодушный Женька.

Я думал, что не усну совсем, но уснул.
'Глава четвертая

БАЙКАЛ СВЯЩЕННЫЙ

Утром все еще спали, когда резко прозвенел телефон. Отец
взял трубку, послушал и буркнул, что через десять минут будет
готов. Увидев, что я проснулся, он сказал, чтоб мы позавтракали
и никуда не уходили, ждали его. За ним сейчас высылают маши-
ну — первый секретарь обкома приглашает его позавтракать с
ним, хочет о чем-то поговорить в неофициальной обстановке.

Через десять минут отец спустился вниз, а я сел к письмен-
ному столу и написал маме длиннющее письмо. Об отце я лишь
упомянул, что он меня принял и мы, все трое, ночуем у него
в номере.

Позавтракав и опустив письма в почтовый ящик (Женя на-
писал короткое письмо молодой супруге, Алеша — Максимовой),
мы, как было приказано, вернулись в номер. Отец пришел по-
веселевший, успокоенный и сообщил новости: первое — он взял
отпуск на десять дней, проведет его с нами на Байкале.
Второе — мы выезжаем сегодня же электричкой до Байкала,
где нас ждет катер. На нем мы вдоволь поездим по озеру, а
потом катер доставит нас до места.

Мы быстро собрались, успели еще сбегать в магазины, ку-
пить еды на дорогу и скоро уже ехали в электричке.

Дорога исключительно живописная — горы, скалы, ущелья,
тайга. Но нам с Алешей она запомнилась навсегда потому,
что именно этой дорогой в нашу жизнь вошла девушка по имени
Христина Даль. Первым ее увидел Алеша. Мы сидели
так: у окна — я, рядом — отец, напротив — Женя и Алеша. Отец
о чем-то думал. Мы с Женей не отрывали глаз от окна. Але-
ша смотрел на кого-то... Наконец он не выдержал и шепнул мне:

— Посмотри, какая славная девушка. Никогда не видел та-
кой. Глаза синие-пресиние!

Я хотел обернуться, но Алешка испуганно зашипел:

— Ты что?!

Тогда я привстал, делая вид, что поправляю багаж на сет-
чатой полке между окнами. Девушка с синими глазами сидела
на другом конце вагона и вытягивала шею, пытаясь разглядеть
Болдырева-старшего.

Когда мы проехали очередной туннель, она решительно по-
дошла к нам и радостно окликнула отца:

— Андрей Николаевич!

Отец вздрогнул и уставился на нее, как бы не веря своим гла-
зам.

— Христина! Вот встреча! Я думал, что уже никогда больше
тебя не увижу.— Он живо поднялся и крепко сжал обе ее руки.
Христина без особых церемоний чмокнула его в щеку. Смущен-
ный, отец твердил:

— Я рад! Как же я рад!
Радовались они оба так явно, что Женя предложил ей сесть
на свое место.

— Мы и втроем поместимся,— поспешно сказал Алеша,— по-
мочь вам перенести вещи?

— Пожалуйста, такие тяжелые.

Алеша, улыбаясь, перенес, ее вещи — большой чемодан, ко-
робку от телевизора, аккуратно перевязанную тонкой белой ве-
ревкой, и еще какие-то бережно упакованные пачки — все не-
подъемное.

— Книги,— пояснила девушка.

Отец вспомнил про нас и решил, что пора представить:

— Мой сын Андрей и его друзья Алексей и Евгений! —
первый раз он назвал меня сыном, на радостях, что ли. Мы усе-
лись втроем, а Христина и отец напротив.

— Ну рассказывай: откуда, куда, зачем? Все о себе. Как же я
рад тебя видеть!

Христина охотно стала рассказывать, прерывая сама себя
вопросами: ей тоже хотелось знать о нем все.

— Еду из Новосибирска. Я же там училась, вы знаете,
закончила институт — дипломированный врач уже. А вы теперь
директор НИИ? Мне писали. Оставляли меня при кафедре...
психиатрии, но я наотрез отказалась. Психологией я увлекаюсь,
но это же совсем другое. Меня интересует психология здорово-
г о человека.

— Напрасно отказалась,— поморщился отец.— По-моему, у
тебя явная склонность к научной работе. Что ж, будешь районным
врачом? Терапевтом?

— Не так, Андрей Николаевич, вы не представляете, как
интересно! Ведь я уже на работе. Научной. Знаете где? Очень
длинно, вы только послушайте: научно-координационный центр
Академии медицинских наук по медико-биологическим и санитар-
но-гигиеническим проблемам строительства Байкало-Амурской
магистрали. Уф!!! Наш пункт будет в городе Сен-Маре. Вот мне
его организовывать. Правда, что вы хотели назвать город — Зур-
баг а н, как у Грина?

Отец добродушно усмехнулся.

— Предложение назвать так город внес не я, а мечтатели
и романтики, которые его строят и перестраивают. Я их поддер-
жал. Город-то молодежный. Пусть называют, как им хочется.
Пришлось немного поспорить в обкоме. Но быть на Байкале
городу Зурбагану!

— Ура! — заорал я в восторге так, что на меня стали огля-
дываться..— Ты не говорил нам, что — Зурбаган!!!

— Не успел еще. Так каковы цели и задачи этого коорди-
национного центра? — снова обратился он к девушке.

И тогда Христина привела нас — не только меня, но и Але-
шу и Женю — в полный восторг. Вот что она нам разъяснила.

Адаптация человека в экстремальных условиях — научная те-
ма, интересующая Христину и ее новосибирского руководителя
академика Турова (адаптация — приспособление организма к
условиям существования. Экстремальный — значит предъявляю-
щий повышенные требования). Условия жизни отрядов строителей
Заполярья сходны, например, с жизнью в Арктике и Антарк-
тиде. А важность этой темы в том, что человечество все больше
будет работать именно в экстремальных условиях. Не только
освоение суровых, безлюдных территорий Севера, но и длительное
пребывание в космосе, под водой, под землей, на Луне, на
Марсе (а когда овладеют гравитацией, то и на планете Юпитер!).

Впереди освоение других планет. Строительство искусственных
населенных спутников Земли, откуда будут стартовать звездные
корабли. Именно поэтому умение создавать лучшие условия труда,
быта и отдыха людей в экстремальных условиях имеет столь
важное значение для мирового здравоохранения.

— Как бы я хотел участвовать в этом! — вскрича я, а Алеша
явно запечалился, видно, подумал: «А как могу участвовать в
этом я — испечь хороший хлеб?»

— И это немало, Алеша,— ответил я, угадав его мысль.

— Значит, ты направляешься к нам... в Зурбаган,— раздум-
чиво проговорил отец.

— Да. Хотела пароходом «Комсомолец»... А вы, наверно,
самолетом?

Отец объяснил насчет катера и предложил Христине, если она
располагает временем, присоединиться к нам. Вернее, к составу
экспедиции Всероссийского общества охраны природы.

— Ой, спасибо! — обрадовалась Христина.— А я не помешаю?

— Нет,— серьезно заверил ее отец.

Оказалось, отнюдь не катер, а белый теплоход ожидал нас.
Пусть не слишком-то большой, но с лабораторией, кают-компа-
нией, каютками для научных работников и команды, круговой
палубой. На белоснежной корме было четко выведено медными
ярко начищенными буквами: «Баклан».

Капитан «Баклана» Григорий Иванович Бесфамильный, мрач-
новатый крупный мужчина в форме, принял нас хорошо. Отца
он знал и, видно, уважал. Оп даже уступил ему свою капитан-
скую каюту (отец смущенно отнекивался, но капитан настоял).
Сам устроился в штурманской, поскольку никакого штурмана не
было.

Настроение капитана испортилось, когда он разглядел, что
Христина, хоть и в брюках, нисколько не парень. Я было подумал,
что капитан суеверен, но боцман Иван Галчонок разъяснил
нам, что у капитана стал портиться характер и он понемногу
становится ругателем, а присутствие девушки вынудит его сдержи-
ваться, чего он терпеть не может.

Галчонок показал наши каюты. Отдельную для Христины и
четырехместную нам, ребятам. На четвертую полку мы свалили
наши вещи.
Галчонок был «рыжий-рыжий, конопатый», ясноглазый, ве-
селый (как наш Женя).

Он присел на мою койку и поведал все «бакланьи» новости.

1.	«Баклан», оказывается, только что прибыл на Байкал, про-
делав огромнейшее; просто фантастическое путешествие.

Рожденный на судостроительном заводе Астрахани, он плыл
водами Волги, Волго-Балта, Беломорско-Балтийского канала, за-
тем переплыл Белое море, Баренцево, Карское, море Лаптевых,
реку Лену — более двенадцати тысяч километров. Последние
сто километров, в обход скалистого Приморского хребта, судно
тащили через тайгу шесть тракторов, и это был самый трудный
кусочек бесконечного, изматывающего пути.

2.	Пока капитан «Баклана», потомок сибирского бесфамиль-
ного бродяги, одолевал вместе с преданным Галчонком и че-
тырьмя матросами это путешествие (временами их тащили на бук-
сире арктические суда и ледоколы), его жена ушла к другому...
старшему бухгалтеру госбанка (сменять капитана дальнего пла-
вания на бухгалтера госбанка?! Чудовищно!).

3.	На борту «Баклана» было двое бородатых ученых (не
старше двадцати пяти лет) — экспедиция Всероссийского обще-
ства охраны природы, один из них — орнитолог, другой — ихтио-
лог.

Орнитолог клялся и божился, что на Байкале, кроме «Бак-
лана», не осталось ни одного баклана — всех побили лжеохот-
ники и горе-туристы,— и ругался по этому поводу не хуже
капитана.

Орнитолог уверял, что судно назвали так в память вымер-
ших здесь птиц.

4.	Идти мы будем лишь днем, так как команды кот напла-
кал, и ночью будем все отсыпаться.

5.	У Галчонка нет ни отца, ни матери, никого, кроме капи-
тана, на всем белом свете.

Невесты еще не присмотрел, а теперь, после беды, что стряслась
с капитаном, сто раз еще подумает, прежде чем жениться.

6.	Похоже, что директор института и эта докторша влюб-
лены друг в друга, и помяните мое слово, если не сыграют
к Новому году свадьбу...

...Похоже, что боцман Галчонок был не просто говорлив,
но к тому же еще и сплетник.

— Когда мы отчалим? — перебил его Алеша и, узнав, что
завтра в пять утра, предложил осмотреть поселок.

Отец уже ушел в лимнологический (озероведческий) инсти-
тут, там у него были друзья. Христина отправилась в местную
поликлинику что-то передать старушке-медсестре. А мы втроем
решили пройтись по берегу Байкала.

Мы шли берегом, то и дело останавливаясь, чтоб полюбо-
ваться озером. «Славное море, священный Байкал...» Почему
«священный», я тогда еще не понимал, но что это море, огромное,
величественное, не похожее ни на какое другое море, я убедился
сразу. Мне довелось побывать с мамой на Черном, Азовском,
Каспийском — ничего общего. Будто своя душа была у Байкала,
неповторимая. Только нам она еще не открылась.

Так мы шли, пока не увидели замшелый деревянный пирс в
виде буквы «П», около которого покачивалась на волнах баржа
и несколько моторных лодок. Мы взошли на этот пирс.

— До чего же хорошо, ребята! — воскликнул Женя, Алеша
растроганно кивнул головой, а я даже ответить не смог: горло
сдавило от волнения.

Синий воздух, пронизанный золотистым светом солнца,—
это было огромное небо.

Искрящиеся, чуть вздымающиеся зеленоватые воды — это бы-
ло море. И полная затаенного смысла, скрытого ликования —
тишина побережья. Я взглянул на Алешу — у него дрожали губы.
Он был потрясен, мой славный дружище.

Долго мы стояли в молчании, как вдруг услышали отвратитель-
ный дурашливый смех.

На пирс входила неприятная компания: четверо расхлыстанных
парней, уже приложившихся к бутылке. У троих из них были
длинные сальные волосы, четвертый острижен наголо — волосы
только начали отрастать, и... он даже не успел загореть. Может,
вышел из психиатрической лечебницы? Или?..

Они несли свертки, бутылки в авоськах. Перед стриженым
явно заискивали.

Они шли прямо на нас, будто не замечая. Разговаривали,
вставляя через каждые два-три слова матерщину.

Я первый посторонился, мне было бы неприятно, коснись
они меня рукой или плечом. Они попрыгали в моторную лодку с
экзотическим названием «Ча-ча-ча».

Женька рассмеялся.

— По-моему, этим «работягам» страсть как хочется с нами
подраться.

— Я бы не советовал им,— раздумчиво заметил Алеша, рас-
сматривая свои кулаки.— Не люблю я драться, противно, но
если понадобится... Знаю кое-какие приемы.

Почтенный квартет разразился семиэтажной руганью.

— Когда они начнут вылезать на пирс, надо смахивать их
в воду!— крикнул я.

Именно это, кажется, приостановило их: за нами была выиг-
рышная высотка. Один из них, самый тощий и злобный, пытался
убедить товарищей «поучить нас маленько».

— Ребята, вот вы где! — услышали мы голос, чистый и звон-
кий.

- Христина шла по пирсу, улыбаясь нам. Она перевела взгляд
на хулиганов в лодке и всплеснула руками:

— Гарик! Вот не ожидала встретить. Ах да — амнистия! Дома
уже был?
Стриженый не слишком-то обрадовался встрече. Но что-то
буркнул в ответ, сначала неразборчиво.

— А ты как? — спросил он неохотно.

— Окончила институт, еду работать...

— Что ж ты в Новосибирске не сумела устроиться?

— Хочу к себе, на Байкал.

— Ты всегда была чудачка... А я хочу в Жилуху податься.
Врачи вот советуют отдохнуть сначала. Нервы расшатались —
ни к черту не годятся. Домой не поманывает. Мать будет ныть.
Отца увидишь, привет передавай.

Подумав, он представил Христине своих товарищей:

—• Вовик, Славик, Талик. Моя двоюродная сестра Христя,—
объяснил он им.

— Ты хоть написал родителям? — спросила Христина, кивнув
приятелям.

— Не любитель писать. И что писать? Мать все мечтала
прокурором меня видеть. И взбредет такое в голову?.. Ну, мы
отправляемся.

Мотор заурчал, загрохотал, завоняло бензином, и «Ча-ча-ча»
рванулась с места. Кто-то из них швырнул пустую бутылку из-
под дешевого вина, и она запрыгала на прозрачной волне.

— Мой двоюродный брат,— вздохнула Христина.— Жаль
дядю.

Мы отправились на теплоход.

Вторую неделю солнечный ливень днем, бурный звездопад
ночами. По утрам туман, пронизанный светом. Солнце подни-
мается выше, туман оседает, растворяясь в воде, и Байкал вдруг
начинает искриться, дробиться, сверкая, словно гигантское зер-
кало, отразившее самое солнце со всеми его протуберанцами.
Кто-то невидимый чуть наклонит зеркало, и оно отразит прибреж-
ные скалы — огромные глыбы, черные и зеленые, бронзовые ве-
личавые сосны, отвесные гранитные стены, синеватые скалистые
гряды в вышине, облака, плывущие в синем океане над голо-
вой, как снежные острова.

Сияющий мир хлынет в душу, и захлебнешься от восторга, и
уже кажется, что у тебя крылья и вот сейчас сорвешься и по-
летишь все выше в глубь бездонной ослепляющей синевы. •

И удивительно вписывалась в этот непостижимый мир Хри-
стина Даль, девушка, выросшая в Забайкалье.

Прапрадед ее, приват-доцент Даль, ученый и революционер,
был сослан на Байкал еще лет сто назад. Здесь он женился на
кержачке, написал фундаментальный труд «Флора и фауна Бай-
кала» и, когда получил возможность вернуться в Петербург,
уже не смог оставить захвативший его душу край. Его сын, а
в свое время и внук уезжали в столицу для получения образо-
вания, но неуклонно возвращались на Байкал для научной ра-
боты. Столетие семья Далей посвятила изучению и защите озера.

Христина по окончании медицинского института в Новоси-
бирске тоже вернулась на родину. Матери она не помнит, та
умерла, когда девочке было всего четыре годика. Отец погиб
в экспедиции шестью годами позже.

Осиротевшую Христину взял в свою семью дядя со стороны
матери, ветеринарный врач. Отличительной чертой этой семьи
была бездуховность. Мещанство в его самом чистом виде.

Когда Христине исполнилось тринадцать лет, она от них
ушла. Уже тогда она знала, чего хочет от жизни, чего не прием-
лет.

Алеша полюбил ее с первого взгляда. Без малейшей надежды
на взаимность. Слишком низко он привык себя ставить. Эта
постоянная неуверенность в себе...

Я Христину люблю как человека, как личность. Сколько в
ней обаяния!.. От нее так и веяло ясностью, чистотой, спокой-
ствием. Высокая, тоненькая, крепкая.

У Христины здоровая, не поддающаяся загару кожа лишь
чуть-чуть окрашена солнцем. Необычайно яркие синие-пресиние
глаза, большой чистый лоб (не оставила еще на нем жизнь
своих борозд), русые, прямые, блестящие волосы зачесаны назад
и подхвачены, чтобы не мешали, резинкой или обручем, и го-
ворит неторопливо, и от слов ее веет такой же ясностью и миром,
как от всего ее облика.

Папа говорит, что прежде она носила две толстые косы до
пояса, но по окончании института отрезала их: врачу косы
не идут, а прическу не захотела делать.

С момента, как я ее увидел, мне все время хочется сделать
ее портрет акварелью: масляные краски для нее слишком грубы.

На «Баклане» все перезнакомились, подружились. Матросов
у них не хватает, так что мы трое сразу включились в команду.
Капитан нами доволен.

Днем «Баклан» в плавании, на ночь мы находим себе под-
ходящую стоянку. Иногда и днем стоим, когда отец и оба «пауч-
ника» заняты обследованием. Мы тогда выступаем в роли ла-
борантов или коллекторов.

«Ча-ча-ча» шла впереди нас. Время от времени мы попадали
на их стоянку. Обычно они расписывались либо на скалах, либо
хоть на песке: Гарик, Славик, Вовик, Талик. Но и без этого мы
сразу определяли их недавнее пребывание по обилию мусора:
пустые бутылки, консервные банки, картофельная шелуха, про-
масленная бумага.

Огец, сжав зубы, терпеливо закапывал все это либо сжигал
на костре. Он не выносил, когда замусоривали чистые берега.
Я ему помогал, поругивая «туристов».

Однажды мы их настигли, когда они отъезжали на своей
«Ча-ча-ча», даже не затушив костра, где тлела не успевшая
завянуть березка. Ослепительной свежести белый песок был
загажен. Команда «Баклана» высказала, что о них думает. Они
нас всех выругали и поспешно отчалили.
Нам предстояла еще одна встреча, на этот раз последняя...
Не забыть мне ее никогда.

Накануне мы остановились в глубокой подковообразной бух-
те, окаймленной желтым полумесяцем песка. Края этой огромной
подковы оканчивались двумя крутыми обрывистыми мысами. Они
поднимались над Байкалом метров на сорок —• черные скалы,
отвесные, как стена,— но по мере удаления от озера снижались.
В закруглении подковы, сразу за желтоватой каймой песка, на-
чинался лиственный лес. Там мы бросили якорь. Но на этот раз
капитан, руководствуясь какими-то своими соображениями, при-
казал прикрепить «Баклан» еще и к деревьям потолще.

После ужина все собрались в кают-компании — пришли на
голос Жени, он пел, аккомпанируя себе на гитаре. Впервые он
пел не стесняясь, свободно.

Кроме Алеши, никто даже не подозревал, что у него такой
хороший голос. Последним вошел капитан.

— Ну спасибо, Женя, разуважил! — сказал капитан проникно-
венно.— Если не устал, спой еще.

И Женя пел. К моему удивлению, многие песни оказались
нам совсем незнакомы. Особенно нам понравилась одна. Колы-
бельная. Оставленная мужем женщина поет над колыбелью своей
дочки:

За окном веселье,

Уличный прибой,
Рядом новоселье...
Мы одни с тобой.
Ты болела корью,
А теперь прошло.
Было много горя,
Далеко ушло.

Жалко даже горя,
Разное оно!

Ветер нз-за моря
Дует к нам в окно.
Не забыть мне, верно,
Смуглого лица...

Лучше б не встречала
Твоего отца.

У него другая,
Умная, жена...
Спн моя родная,
Девочка моя.
Гордая н сильная,
Что ей наша дочь...
В сарафане синем
В окно смотрит ночь.
Я ему сказала:
— Сможешь — позабудь...
За день так устала.
Надо б отдохнуть.
Только не усну я,
За окном прибой,
Спи, моя родная,
Я всегда с тобой!
•— Чьи это слова?

— Чья музыка?

— Какой мотив чудесный! — набросились на него, когда Женя
умолк, задумавшись. Женя неопределенно повел плечами.

— Это ведь его песня! — не выдержал Алеша.— Он сам их
пишет, как Булат Окуджава. И музыку и слова...

Женя смущенно отмахнулся.

— Тоже мне, нашел Окуджаву... Просто люблю петь и скла-
дываю песни. Я же не поэт, а шофер.

— Но почему вдруг про женщину? — удивился я.

— Была у нас на заводе Лихачева мать-одиночка. В празд-
ники я о ней вспоминал, ну, что одна... За окном веселье,
а она одна... Вот и получилась песня. Само собой как-то сочиня-
лось. И мотив откуда-то взялся.

— А где она сейчас? — спросил Алеша.— Ты вроде говорил
мне, что она уехала. Куда?

— В Зурбаган,— пошутил Женя. Все почему-то так и поду-
мали: пошутил.

— Женя первое место получил на конкурсе самодеятельности
•в Москве,— сказал Алеша.— Его даже в ансамбль приглашали...
Забыл какой. Скажи, Женя.

— Неважно. Ведь я не пошел,— отмахнулся Женя.

— Почему? — заинтересовался отец.

— Не люблю петь даже в маленьком ансамбле. Люблю сам
выбирать песни. Если нет подходящей к настроению, сам сочи-
няю. Это ведь нетрудно.

— Повезет ребятам, с кем тебе доведется жить и работать,—
заметил отец,— легкий ты человек, Женя. Такие на Севере це-
нятся.

— Наверно, твоя жена за песни тебя полюбила,— изрек я
глубокомысленно.

Женя усмехнулся, довольно едко.

— Несмотря на песни, Андрюша. Теперь она, во всяком
случае, убеждена, что женатому человеку это не к лицу — песни,
гитара, самодеятельность. На праздники разрешает спеть... вместе
с объевшимися и перепившими гостями. Можно даже соло.

— Ревнует она, — тихо предположил Алеша.

— Верно, она ко всему меня ревнует. Даже к книгам. Лю-
бимые книги у Алеши хранил. Она Полное собрание сочинений
Паустовского загнала... все шесть томов. Да еще Грина хотела
продать. На Грине я ее поймал и благополучно отнял. «Из
ревности»... Денег у нее не хватило на ковер. Я от злости залил
тот ковер чернилами, а все свои книги отнес к Алеше на сохра-
нение.

— Что же ты, не видел до свадьбы, какая она? — с досадой
заметил ихтиолог. Женя промолчал. За него ответил капитан:

— Черт их до свадьбы разберет. Они сами не знают, какими
станут.
Я почему-то взглянул на отца. Он не возражал. Я лично знаю
твердо лишь одно: Марина никогда не превратится в нечто подоб-
ное, потому что она поэтична от рождения.

Вошел боцман. Веснушчатое лицо его выглядело озабоченно.

— Может, убрать сходни? — спросил он у капитана.— Только
что причалила «Ча-ча-ча». Костер разжигают. От них всего
можно ожидать — такая шатия.

Капитан не только велел убрать сходни, но и приказал дер-
жать вахту. Однако ночь прошла спокойно.

Утром мы поднялись рано. Отец с двумя паучникам и,
как называет наших кандидатов наук команда «Баклана», ушли в
заросли побережья. Хотели убедиться своими глазами, что в этом
красивейшем уголке полностью исчезли длинноклювые крохали,
которые еще года три назад водились здесь в изобилии. Орни-
толог рассказывал нам, что туристы уничтожают уток самым
варварским способом, преследуя их на быстроходных моторных
лодках. Исчезли большие бакланы, оставили свои гнездовья
лебеди-кликуны, опустели гнезда орланов. Погибли многие птичьи
базары... Погибли ягельные поляны. Отряд туристов, промар-
шировав по ягельной поляне, оставил за собой лишь серую
пыль. А полчища туристов растут, нередко невежественные, безжа-
лостные ко всему живому, равнодушные к красоте.

Отец рассказывал, что в последние годы был принят ряд
постановлений по сохранению природы Байкала, но что этим
дикарям от цивилизации любое постановление? Им ничего не стоит
позавтракать яичницей из последнего гнезда исчезающих бакла-
нов. И всегда ли их поймает на месте преступления сторожевой
инспекторский катер?

Вышел я с отцом, но затем сказал, что возвращаюсь на судно.
Однако я не вернулся, а пошел вдоль бухты, взбираясь все
выше и выше, пока не подошел к самому обрыву.

У меня с детства так: если я какое-то время на людях, даже
если это самые близкие друзья и родные, то я как бы устаю
от всех, нарастает потребность побыть часок-другой одному.

Я шел один и насвистывал, весьма довольный. К обрыву я
вышел как-то даже неожиданно.

Вдруг словно посторонились сосны, пропуская меня. Вид на
Байкал оказался ошеломляющим. Горизонт раздвинулся беспре-
дельно. Огромная чаша неба, огромная чаша озера, как две
голубые полусферы гигантского прозрачного шара, плывущего
в слепяще-яркой синеве.

Только теперь, так внезапно, я понял, почему в старину
называли Байкал священным.

Из глаз невольно брызнули слезы. Хотелось не то слагать
музыку, не то писать картину... Казалось, я смог бы перенести
на холст частицу этого душевного потрясения, пронизывающего
ощущения тайны и благоговения.

Долго я стоял так один, пока вспомнил, что меня могут
хватиться, будет беспокоиться Алеша. Тогда я с усилием повер-
нулся и медленно стал спускаться с утеса.

Еще полный пережитым, я почти спустился к бухте, когда
услышал отборную ругань. Вздрогнув, я посмотрел вниз и увидел
Алешу в окружении хулиганов с «Ча-ча-ча».

Трое стояли рядом с ним и бранились, а четвертый подкрады-
вался сзади и — именно в этот момент я увидел все это сверху —
поднимал камень над головой Алеши.

Не более секунды, может, части секунды было в моем распо-
ряжении. Взгляд охватил сразу всю картину: синюю бухту, судно
на якоре у противоположного берега, матросов, огибающих бух-
ту,— они бежали на помощь Алеше, но были еще далеко, а
камень современного питекантропа уже поднимался над головой
моего друга. В сознании блеснуло, резанув, как бритвой, воспоми-
нание о матери Алеши, которая била его по голове и чуть
не сделала его слабоумным. Не помню, как я прыгнул, но в сле-
дующее мгновение с яростным воплем, словно дикая кошка, я
свалился на спину парня, едва не сломав ему шею, и повалил
его наземь.

Отчего он потерял сознание, я так и не понял: то ли он
сам ударился башкой о камень, приготовленный для Алеши
или другой какой — на берегу было много камней: осыпались
скалы,— то ли он испугался, а может, я ему что-нибудь вывихнул,
свалившись на него с трехметровой высоты.

Я сам был как бы контужен, ушибся всем телом, падая
плашмя. Алеша поднимал меня, не понимая еще, что случилось,
команда «Баклана» уже подбегала (впереди рыжий боцман Иван
Галчонок). Отец со своими спутниками как раз выходил из леса,
капитан что-то орал с палубы в мегафон, а чайки кричали,
надрываясь во все свое птичье горло.

Увидев подбегавших матросов, парни бросились к своей «Ча-
ча-ча», оставив на песке потерявшего сознание товарища. (Может,
они сочли его мертвым?)

—- Немедленно все на судно! — надсаживался в мегафон ка-
питан Бесфамильный.— Горная! Идет горная!

Он давал какую-то команду, ничего я в ней не понял. Что
такое «горная», я еще не знал. Зато знали матросы. Вместе с боц-
маном они повернули назад и мчались, будто за ними гнался
бешеный бугай.

Отец, видно, тоже понял и звал нас, махая руками. Что-то,
наверное, произошло...

Я было рванулся вперед, таща за собой Алешу, но он уперся,
показывая на бесчувственного парня.

— Они же его бросили! — крикнул Алеша.— А что случилось?

— Не знаю. Какая-то «горная».

— Обвал? Землетрясение?

Я взглянул на бухту. «Ча-ча-ча» быстро удалялась. Тепер!
капитан кричал им:
— Ребята! Идет горная! Вас разобьет о скалы. Гребите к на-
шему судну. Куда же вы? Пропадете! Ребята, мать вашу...

— Наверно, шторм,— предположил я.

— Но ведь тихо, какой же шторм? — удивился Алеша и при-
поднял парня за плечи. Я взял за ноги, и мы потащили этого
подонка.

Он был тяжелый. Длинные волосы упали на помертвевшее
лицо. «Хоть бы не умер!» — подумал я испуганно.

Когда мы, совсем запыхавшись, подтащили парня (не то
Вовик, не то Славик — оказался Талик) к сходням, команда и
научники привязывали «Баклан» канатами за деревья и даже за
скалы. Бросили добавочный якорь.

Отец и Христина помогли нам втащить парня на палубу.

— Несите его в кают-компанию! — крикнул нам капитан.

Он был бледен и сыпал командами.

Мы взошли на теплоход (его повернули зачем-то носом к бе-
регу), положили парня на диван в кают-компании, и Христина с
Алешей стали приводить его в чувство. Я снова поднялся на
палубу.

Было еще тихо. Но, показалось мне, что-то зловещее уже всту-
пало в эту неспокойную тишину. Я не знал, чего именно ждать от
этой горной, и растерянно смотрел во все стороны. Обежал вокруг
рулевой рубки на ту сторону палубы. С гор ползли странные,
липкие по виду, мертвенные облака, и в жуткой тишине все птицы
умолкли, даже чайки; не звенели уже цикады. Желтоватые плот-
ные облака сползали в воду.

И вдруг, начав с низкого басовитого гудения, что-то злое,
страшное стремительно прошло всю октаву, закончив нестерпимо
высокой нотой, почти свистом.

Меня чуть не снесло в воду. Счастье, что я стоял, инстинк-
тивно держась за дверь, и сразу нырнул во внутренний коридор.
Пол дрожал: машина работала полным ходом. Заякоренное,
опутанное канатами, носом к теплой ласковой земле, это непод-
вижно стоявшее судно работало в полную силу, всеми своими
механизмами, чтоб только удержаться в этой неподвижности.

Мы стояли, а те несчастные на моторке пересекали бухту.
Никогда не предполагал, что такое бывает. Еще мгновение назад
была тяжелая маслянистая тишина, и вдруг сразу внезапный
ужасающий ветер, ураган. Я бросился в кают-компанию к людям.

Парень (это был Талик) уже пришел в себя, Христина забин-
товала ему голову. Теперь он смотрел в окно. Лицо его пере-
косилось от неописуемого ужаса. Его поддерживал Алеша, сам без
кровинки в лице. Я подбежал к окну: «Ча-ча-ча» летела в воздухе,
как планер, над черной бурлящей водой прямо на скалистый
мыс, обрывающийся в Байкал. Мыс, на котором какой-то час назад
стоял я, чувствуя себя как в инопланетном храме.

На наших глазах лодку с невероятной силой ударило об от-
весные скалы, и больше мы не видели ни обломков, ни людей.
Раздался крик боцмана: лопнул один из канатов, удерживающих
«Баклан» носом против ветра, заскрежетали по дну якоря. «Вот и
все...» — подумал я обреченно. Но «Баклан» устоял.

Кто-то погладил меня по плечу. Оглянулся: отец.

— Ты сядь, Андрюша,— ласково сказал он. Я сел рядом с ним.
Сильно потемнело. Разве это вечер?

Горная бушевала часа четыре. Стихла так же внезапно, как
и налетела. Однако мы не решились выйти в море и перено-
чевали в этой же бухте, не убрав крепления.

Глава пятая

ПОЗЫВНЫЕ ЗУРБАГАНА

В Зурбагане мы пришвартовались около полуночи. Отец жил
неподалеку от порта на набережной Космонавтов. Приглашал
к себе Алешу с Женей, но они решили переночевать на «Бак-
лане», а я, договорившись с ними о встрече на завтра, пошел
с отцом.

Парня с погибшей «Ча-ча-ча» пришлось отправить в больницу.
У него было сотрясение мозга, и Христина боялась за его рас-
судок.

Она тоже осталась ночевать на судне.

У отца была просторная квартира на третьем этаже — квад-
ратная угловая комната с балконом, большая кухня и ванная ком-
ната. Кто-то вымыл днем полы и стер пыль, было свежо, уютно,
чисто.

Отец включил свет, открыл окна и, насвистывая, пошел на кух-
ню ставить кофе.

— Будешь спать на диване,— крикнул он мне весело из кух-
ни.— На нем обычно спят командировочные из начальства. Гости-
ница всегда переполнена, вот и ночуют у меня. Рад, что это
будешь ты.

В комнате, кроме дивана-кровати, стояла еще тахта, на ко-
торой спал отец. В изголовье торшер. Письменный стол у окна,
стеллажи с книгами и какими-то фигурками, кресла. На полу
оригинальные коврики из кусочков шкур лося, оленя и еще
каких-то зверей.

На полках расставлены изделия из рога, дерева и камня,
которые сначала показались мне абстракционистскими, но, всмот-
ревшись, я понял: изделия северных народностей — так они видят.

На стенах развешаны отличные фотографии нескольких роспи-
сей и человекообразных масок-личин. Рисунки лосей, оленей,
птиц, сцены охоты, изображения Солнца, Луны, созвездий. Я за-
смотрелся.

Меня поразила отчетливая фотография рисунка женщины.
Первобытный художник изобразил прекрасное лицо... по-моему,
не земное. Мягкий сердцеобразный овал лица, широкая верхняя
52
часть, в которой еле уместились непропорционально огромные,
широко раскрытые, притягивающие глаза миндалевидной формы,
прямой нос с круглыми ноздрями, выпуклые губы и узкий под-
бородок. Я обомлел.

— Папа, но ведь это же инопланетное существо! — вне себя
закричал я.— Это не человек?!

Отец с улыбкой заглянул в комнату.

— Эпоха неолита,— пояснил он.— Конечно, это не индиви-
дуальный портрет. Может быть, художник воплотил свой идеал
красоты.

— Нет, папа, эта женщина с другой планеты. Может, с Мар-
са, а может, даже из другой галактики...

Отец добродушно усмехнулся.

— Кто знает, не менее шести тысяч лет назад создано это.
В материалах нашего краеведческого музея, основанного, кстати,
родным дедом Христины Даль, собрано много орнаментов —
на одежде, обуви, всяких изделиях из дерева, кости, бересты.
Мне лично довелось видеть десятки совершенно изумительных
изображений на базальтовых валунах и скалах.

Когда-нибудь мы с тобой слетаем к верховьям Ыйдыги, и ты
увидишь сам. Тоже скажешь, человек не мог создать такое?
А человек все может. Каменный век — и уже гений! Гений!..
Соплеменники, наверно, считали его одержимым, и почти наверня-
ка он не был лучшим охотником, не славился силой. И его легко
мог обидеть самый тупой и звероподобный из его племени, ко-
торого раздражало, д л я чего он это делает...

— Первый мещанин,— буркнул я.

Отец одобрительно кивнул и вернулся в кухню. Я пошел
за ним. Кухня тоже была просторной и чистенькой. На окне
веселенькие занавесочки в цветочках. В общем, даже уютно.

Я обратил внимание, что отец все сильнее и сильнее прихра-
мывал. Лицо его моментами кривилось от боли. Я спросил,
что с ним.

— Слишком много ходил последние дни, культя и воспа-
лилась. Придется полежать денек-другой...— пояснил отец.

Я не понял: какая культя?

— Ну, у меня же нога ампутирована.

— Ты... без ноги?

— Ну да.

Я, что называется, обалдел.

— Как же я не заметил?

— Походка у меня не нарушена.

— Папа, это на фронте?

— Что ты, Андрюша! Мне в войну и десяти не было. Сов-
сем маленький. Отморозил я ногу. В наледь попал. Началась
гангрена. Пришлось удалить. Э, неохота рассказывать.

— Вот почему ты оставил свою работу!

— Да. Тысячи километров исходил без карты по непролазной
безлюдной тайге, горам, ущельям. С помощью простейших прибо-
ров разметили трассы будущих строек. Последние несколько
лет был начальником партии изыскателей. Кстати, я тебе подарю
одну книгу. Никогда не расставайся с ней.

Мы выпили кофе, затем вернулись в комнату. Отец достал
из письменного стола толстую книгу в красном переплете и
протянул ее мне.

Это была Красная книга. Дядя Яша все пытался достать
ее и никак не мог — в Москве! На суперобложке изображения
зверей и птиц, а внизу надпись: дикая природа в опасности.

Я столько слышал об этой книге, и вот она моя!

Задумчиво, строго и как бы с раскаянием он смотрел на меня.
Потом вздохнул и, постелив постели, стал раздеваться. Впервые
он при мне остался в трусах и майке. Да, у него был протез.
Он снял его, осторожно обмыл теплой водой из таза культю и
вытер полотенцем. Нога заметно воспалилась и покраснела.

Он слишком много ходил, не отставая от молодых ученых.
Никто и не догадывался, что у него протез.

— А Христина знает об этом? — почему-то спросил я.

— Еще нет.— Лицо его омрачилось.

Он растянулся на тахте и прерывисто вздохнул.

— Ты поможешь нам устроиться поскорее на работу? — спро-
сил я, когда улегся на диван (я даже не раскладывал его) и
выключил свет.

— Да. Тебе удобно на диване?

— Спасибо. Хорошо. А что нам предложат?

— Алеше — пекарню. Хлебозавод мы еще только начнем
строить. Думаю, он управится пока с одним помощником. Там две
женщины работали, но вышли замуж и уехали с мужьямн-бамов-
цами в тайгу.

— А Жене? Он ведь шофер-испытатель и механик!.. Слесарь,
кажется, отличный.

— Прекрасно. Дадим ему новую машину. Какую захочет.
Любой марки.

— А я?

— Тебе предложат курсы. Любые, какие понравятся.— Он
перечислил, какие у них работают курсы. Я выбрал — шоферов.

— Почему именно шоферов? Зимой здесь водителям край-
не тяжело работать. Не представляешь даже. Поступай ко мне
лаборантом.

— Что я, ехал в тепле сидеть? Зато буду ездить по всему
Забайкалью, ознакомлюсь с краем. Легковую машину я ведь умею
хорошо водить. Научусь и грузовик.

— А права есть?

Я замялся.

— Права не успел получить... Лет мне не хватило, понимаешь,
это ведь Москва.

— А сейчас тебе семнадцать?
— Скоро семнадцать. Я был рослый мальчишка, и мама
ухитрилась меня в первый класс шести лет устроить.

— Учился хорошо?

— Троек никогда не было. Мне легко все давалось.

— Ну, добро, сын. Пока курсы откроются, ты отдохни недели
две-три.

— Ага, отдохну. Мне так хочется добраться до красок —
они со мной. Хорошие краски. Не какие-нибудь. И холст.
И кисти. И этюдник. Мне завещал, умирая, художник Ни-
кольский.

— Ты разве рисуешь? Художник?

— В детстве рисовал... А потом увлекся этим фигурным
катанием, некогда стало. Так знаешь, папа, иногда во сне вижу,
будто рисую. Долго — весь сон рисую и рисую, а проснусь,
даже тоска нападает. Я бы давно бросил спорт, но, по-
нимаешь, успех был... Тренер так радовался, и Маринка. Просто
не мог их подвести, совесть не позволяла. А теперь я свобо-
ден. На Байкале всюду такая красота, и мне так захотелось
писать картины.

— А почему ты теперь не побоялся подвести тренера?

Я рассказал, как он нашел Марину бесперспективной. А также
о том, что как раз журнал принесли мне с портретом отца.

— Но почему... Ты же не знал вденя, не мог любить.

— Всегда любил.

— Не понимаю.

— Так отец же! Мама не восстанавливала против тебя.
А ты ее забыл?

— Не забыл.

— И она тебя не забыла.

Перед сном я вышел на балкон. Глухо шумел темный
Байкал.

В огромном небе сверкали бесчисленные созвездия. Густым,
смолистым был воздух, настоянный на тайге. Где-то звучали
песни, гитара, девичий смех. Из порта доносился приглушенный
грохот: работала ночная смена.

Внезапно прозвучала трижды повторенная музыкальная фраза
необычайной красоты.

— Что это? Что? — закричал я потрясенно.

— Позывные Зурбагана,— отозвался из комнаты отец.

Я долго стоял очарованный. Дивная музыкальная фраза,
протяжные вздохи Байкала, грохот порта, далекая песня — все
это были волнующие позывные Зурбагана.

Утром отец выглядел, как всегда, мужественным, красивым,
уверенным в себе и, видно, забыл, что собирался полежать
денек-другой.

Мы вышли вместе, и отец, напомнив, чтоб мы, все трое, поз-
вонили к нему в институт, отправился на работу.

«Баклан» уже перебрался к другому причалу — еле нашел. В
порту шло строительство нового пирса, и грохот, гул, стук эхом
отдавались по всему городу. А машин ехала уйма, как в Москве
по Садовому кольцу, только и разница, что здесь все машины
были с иголочки, самых последних марок.

Алеша с Женей нетерпеливо ожидали меня. Христина уже
ушла в горздрав. Мы только хотели идти, как нас задержал
капитан.

— Зайдите ко мне, ребятки, на пяток минут,— сказал он дело-
вито.

Мы зашли к нему в каюту, сели кто где, а капитан на свою
койку.

Долго он не тянул, без всяких подходов предложил зачис-
лить нас троих матросами на «Баклан» и стал деловито пояс-
нять.

До декабря суденышку предстояло ходить по Байкалу, а с де-
кабря оно становилось на ремонт в судоверфь, здесь, в Зур-
багане.

Работа интересная, для науки (матрос и лаборант!), зарабо-
тать можно неплохо. Капитан к нам присмотрелся, команда нас
полюбила и так далее.

Мы переглянулись, польщенные, но отказались наотрез.

— Я ведь пекарь. Хлебом вас буду кормить,— улыбнулся
Алеша.

— Шофер я,— исчерпывающе пояснил Женя.

— Я — еще не выбрал, не осмотрелся, на курсы пойду...—
сказал я, покраснев отчего-то.

Григорий Иванович заметно огорчился, начал было нас убеж-
дать, напомнил, что есть и курсы речников, но, поняв, что все
это бесполезно, безнадежно махнул рукой.

— Хоть заходите,— пригласил он уныло.

Мы горячо заверили его, что будем заходить (адрес обще-
жития речников он дал), а пока мы распрощались.

Мы шли втроем по Зурбагану и восхищались:

— Эх, если бы Александр Грин видел!..

Воистину это был город гриновской мечты, столько в нем
было поэзии, но этот город рождался не в вымышленной стра-
не грез, а в Сибири, суровом Забайкалье, и строился он комсо-
мольцами восьмидесятых годов двадцатого века.

У каждой улицы свой цвет. Голубые, оранжевые, зеленые,
красные, желтые, лиловые улицы. С любовью, добротно и красиво
складывались эти разноцветные четырех- и пятиэтажные дома,
трогательно украшенные орнаментом из силикатного кирпича.
Большие, до блеска промытые окна, яркие занавески, с балконов
свисали вьющиеся растения. Столетние лиственницы и сосны, ели,
березы на улицах и во дворах — нелегко, наверно, было строи-
телям сохранить эти островки тайги, но их с любовью сохра-
нили.

Бетонные тротуары красноречиво намекали, какая грязь здесь
осенью. На высоком мысу, обрывающемся, словно его отрезали
гигантским ножом над самым Байкалом, высилась ретрансля-
ционная телевизионная станция «Орбита» — круглое кирпичное
здание. И мы снова слушали позывные Зурбагана. Позывные
мечты.

На окраине Зурбагана мы нашли улицы времянок — щито-
вые дома и даже утепленные палатки, а у строящейся стан-
ции жилые вагончики на рельсах. И все это был новый город.
А старый город спускался ниже к самой реке Ыйдыге, впадающей
в Байкал. Бревенчатые одноэтажные и двухэтажные дома (ка-
менных совеем мало), огороды возле домов, где заботливо возде-
лывалось все, что успевало вызреть за жаркое, но короткое
лето.

За Ыйдыгой сразу начиналась темная, дремучая тайга. Пос-
ле мы узнали, что еще в прошлом году из тайги выходили мед-
веди, но, когда стали строить пирс, они ушли подальше от шума
и грохота.

И шли люди, больше молодые. Одни веселые, другие не
очень, счастливые и несчастные — у каждого ведь свое, но было
у них у всех что-то одно общее, роднящее их: сила, решитель-
ность, спокойствие, та уверенность, которая отличала моего отца.
Печать Севера!.. И какой-то четкий налет современности, что
не всегда уловишь в москвичах.

Мы вернулись в центр, прошли мимо только что отстроен-
ной школы — женщины, напевая, мыли окна, ребята окапывали
деревья во дворе. Вышли на площадь. Наше внимание привлекло
своеобразной архитектуры красивое каменное здание. Я не сразу
понял, сколько в нем этажей.

— Похоже на корабль, правда?! — воскликнул Алеша.

Мы подошли ближе к дверям, захотелось прочесть вывес-
ку. На черной мраморной доске золотыми буквами ярко выде-
лялось: Научно-исследовательский институт «Проблемы Севера».

Женя и Алеша удивились, что в таком маленьком городке,
по существу еще только строящемся, уже имеется научно-ис-
следовательский институт. Значит, отец был его директором...

На этой же площади был и театр, там готовились к от-
крытию сезона, что-то спешно ремонтировали, мыли, чистили. Кто-
то приколачивал большой щит с объявленными на сентябрь
спектаклями.

На площади перед театром раскинулся чудесный сквер — тоже
островок тайги, заботливо расчищенный и ухоженный. Дорожки
посыпаны белым песком, яркие цветы на клумбах, фонтан —
огромный серебряный шар воды (фонтан действовал!). Мы
присели на скамеечку.

Я уже передал ребятам, что мы должны позвонить насчет
работы. Но решили посидеть минут десять в сквере. Мы еще
раз обсудили предложение капитана.

— Что-то не манит меня Байкал после того, как он так
жестоко расправился с теми ребятами,— откровенно высказался
Женя.

— Так они же надругались над природой! — возразил я.— Та-
кие подонки способны захламить всю тайгу!

— Я понимаю. Все же люди. Так казнить...

— Вы оба так рассуждаете об этом, будто Байкал имеет
разум и приговорил их к смерти,— удивленно заметил Алеша и
добавил: — Ребята, надо навестить Талика. Он ведь здесь один, и
в больнице.

— Навестим,— согласился Женя.— Интересно, какую мне
машину здесь дадут? — Он размечтался о новой, с конвейера
машине, которую он поведет через горы и тайгу.

Мы задумались. Женя думал о работе, которую ему могут
предоставить в Сен-Маре, Алеша о подонке Виталии, который
лежал больной один-одинешенек в чужом городе, а я вспом-
нил маму.

Только расставшись с ней, я понял почему-то, как трудна ее
жизнь. Не то что славой, но даже успехом судьба ее лишь подраз-
нила, а на самом деле ей не довелось поставить ни одного выда-
ющегося фильма.

Сценарии ей навязывали бесцветные, бездарные, отчего-то
всегда на производственную тему. Мама даже подумывала стать
документалистом, потому что сама жизнь была куда ярче и нео-
жиданнее этих утвержденных (по блату, что ли?) сценариев.

И личная жизнь ее не удалась. Мне стало жалко маму до
слез. Я-то знал, что мама талантлива.

— Пошли-ка звонить! — сказал я зло, поднимаясь.

Мы позвонили папе, оказалось, что все трое должны идти к
«самой Виринее Егоровне Бесфамильной», секретарю райкома.
Оиа хочет с нами поговорить сама. После я узнал, что она
почти все предпочитала делать сама, благо энергии хватало.
Она родилась и выросла в Сен-Маре и была вначале против
его переименования в Зурбаган. Райком находился на этой же
площади. Старое двухэтажное здание, построенное лет сорок на-
зад, когда здесь еще был захолустный сибирский городок Сен-
Мар. Никто не помнил, почему он так назывался. Может, его
основал какой-либо ссыльный француз или потомок француза,
осевшего в России после разгрома Наполеона (но как его занес-
ло на Байкал?).

Нас сразу пропустили в кабинет. Там сидело двое посети-
телей, и мы, смутившись, попятились было назад, но Виринея
Егоровна приветливо пригласила нас, показав на стулья. Мы
чинно уселись рядом у стены.

Перед письменным столом сидел атлетического вида загоре-
лый, обветренный парень, одетый щегольски. (Впрочем, присмот-
ревшись, я увидел, что ему уже за тридцать.) И пожилая
жещина лет пятидесяти в коричневом костюме. Бледно-серые
глаза ее смотрели колюче и настороженно, волосы она подстрига-
ла совсем коротко, как носили в тридцатых годах.

Как я после понял, это были заведующая организационным
отделом райкома Полина Осиповна Корякина и заведующий авто-
базой Кузькин.

— Вопрос о Кузькине надо поставить на бюро и исключить
его из партии,— безапелляционно заявила Корякина,— пусть тог-
да едет на все четыре стороны.

Кузькин от возмущения даже подскочил.

— Меня? Из партии? Руки коротки.

— За что исключить? — спокойно спросила Виринея Егоровна.

— Как это «за что»? Вы разве не понимаете, товарищ Бес-
фамильная?

Та покачала головой: «Нет, не понимаю».

— Он же дезертировать хочет. Спрашивается, чего ему не
хватает. Где он еще заработает столько? Это жена его мутит.
Мещанка чистой воды: в очереди на ковер, цветной телевизор,
холодильник, мебель. Только о вещах и думает. Демагог! Почему
мебели нет современной? Почему трикотин ей на платье не при-
везли? Почему ателье еще нет? И Кузькин с ней обмещанился.
Иждивенческие настроения. В прошлом году сделали ребятам ка-
ток, так требует, чтоб их дочку, которой десять лет всего, фигурно-
му катанию учили. И другие мамаши за ней. Она же дирек-
тор школы, вот и мутит всех. Квартиру им дали, машину себе ку-
пили. Какого черта на самом-то деле? Летун!..

Кузькин буквально задохнулся от негодования. Кровь так бро-
силась ему в голову, что даже толстая шея побагровела.

— Нашли летуна! — фальцетом (горло перехватило) произнес
он.— Всю сознательную жизнь по Забайкалью мыкаюсь. Два раза
тонул, когда шоферил, чудом спасся. Машиной попрекнула!..
Хороша машина, слов нет, так куда поедешь на этой машине?
Дорог-то нет — ну, одна-единственная пока есть на стройку моста.
К вертолету, что ли, ее подвесить, машину-то? Ждать, когда Бай-
кал в январе замерзнет? На легковушке не очень-то по нему пока-
таешься.

Решили мы с женой в Иркутск переехать, что тут плохо-
го? И в Иркутске люди нужны, не за границу же едем. Там
теща живет одна в трехкомнатной квартире. Муж у нее умер,
дети выросли и разъехались кто куда. Нас зовет. А насчет
дочки... Уж очень Оленьке хочется учиться фигурному катанию.
Способности у нее к этому имеются, опять — что тут плохого?

И разве детей учить фигурному катанию мы одни хотим? И
никакая моя жена не мещанка — член партии. Хочется ей деньги
потратить на мебель, на платье, не копить же нам деньги?
Хотим тратить деньги там, где живем, и на то, что хотим.
И не хочу, чтоб меня оскорбляли ни в райкоме, ни где —
не позволю.

— Подумаешь, разошелся! — пробурчала Корякина.
Бесфамильная со вниманием выслушала Кузькина.

— Если получите цветной телевизор, современную мебель и
тренера по фигурному катанию, то останетесь?

— Не так в лоб, Виринея Егоровна,— поморщился Кузькин.—
Интересно, где вы тренера возьмете?

— Есть у меня один на примете. Надо его еще угово-
рить. Кстати, забыла представить этих ребят из Москвы:
Евгений Скоморохов — механик, слесарь, шофер-гонщик. Авто-
гонщик, понял?

Кузькин понял. Он аж присвистнул от удовольствия.

— Где работал? — спросил он, пожимая Жене руку.

— На автозаводе имени Лихачева.

— Виринея Егоровна, я его себе беру?

— Ну конечно.

— Как вот только с квартирой...

— Будет в свое время. Пока мы его устроим, не беспокой-
тесь. Но я представила еще не всех: Алеша Косолапов. Пе-
карь. Хлебом вкусным будет нас кормить. Учтите. А это Андрей
Болдырев. Чемпион по фигурному катанию. Усекаешь?

Кузькин усек. Теперь он и на меня глядел с той же жад-
ностью, что и на Женю. Алеше он просто пожал руку. Время
Алеши еще не пришло! (Кажется, Кузькину уже не так
хотелось сейчас ехать к теще.)

— Сын Болдырева? — спросил он насчет меня.

Виринея Егоровна кивнула головой и обратилась к Алеше:

— Значит, так, Алеша, насчет тебя я договорилась. Будешь
работать на хлебозаводе, когда его,— она смущенно кашлянула,—
построят. А пока примешь заведование пекарней. Не очень ме-
ханизированная, правда, но есть там тестомешалка и еще что-
то. Полагается тебе помощник-подручный. Это на твое усмотре-
ние. Возьмешь, кого хочешь. К работе приступишь с завтраш-
него дня. Теперь насчет жилья... При пекарне есть квартира —
две комнаты. Надеюсь, ты не будешь возражать, если с тобой по-
селится пока и Женя?

Оба приятеля просияли. Кузькин тоже.

— Вот что, Женя,— сказал заведующий автобазой, весьма
довольный оборотом с квартирой.— Выделяю тебе машину «Ура-
ган». Она дожидается тебя на станции. Завтра тебе день на
всякие устройства, а послезавтра выедешь за ней с нашим води-
телем. Оформишь машину и пригонишь ее, а кстати прихватишь
муку для своего друга. Лады? Жду тебя на базе.

На этом Кузькин попрощался и поспешил на свою автоба-
зу.

Едва он вышел, Полина Осиповна, сидевшая с поджатыми
губами,— раздражение ее еще не утихло,— стала жаловаться на
молодежь. И такие-то они, и сякие, и что им еще надо?
Общежитие строим, батареи горячие, души. «Мы не такие труд-
ности переносили и не требовали себе всяческих удобств».
— Напрасно! — не выдержала Виринея Егоровна.— Нера-
дивые, бесхозяйственные люди играли на вашем патриотизме,
а вы вместо того, чтобы у них потребовать, обходились. Да
еще гордитесь этим. Зачем привычку к труду заменять привычкой
к искусственно создаваемым трудностям? Хватит трудностей сти-
хийных: необжитый, суровый край, вечная мерзлота, бездорожья,
метели и морозы, высокая сейсмичность. Да что говорить!..— Она
пренебрежительно махнула головой.

Полина Осиповна покраснела, вернее, покрылась багровыми
пятнами.

— Как хотите, Виринея Егоровна, но строить театр рань-
ше, чем построена дорога, а ретрансляционную телевизионную
станцию прежде моста... Мы все здесь живем и работаем лишь
для БАМа...

— Ошибаетесь, прежде всего мы осваиваем край, обживаем
его и должны добиться, чтоб люди не разъехались кто куда — все
построено, после нас хоть потоп. Мы отвечаем за воспитание
этих людей, их духовное, моральное и физическое состояние.
Не одним хлебом жив человек, нужна ему и духовная пища —
вот для чего театр.

Поджав губы, Полина Осиповна поднялась.

— Пойду, товарищ Бесфамильная. Вы не правы, и я верю,
что вам это еще укажут свыше.

— Перечитайте то место у Чернышевского, о котором я вам
не раз напоминала,— невозмутимо ответила секретарь райкома.—
Хорошо сказано: — «Важнейшим препятствием к развитию произ-
водства надобно считать те формы, которые неблагоприятны
умственному развитию работника».

Полина Осиповна вышла, еле удержавшись, чтоб не хлоп-
нуть дверью.

Виринея Егоровна, нахмурившись, посмотрела ей вслед:

— Бывшая бетонщица, электросварщица. До сих пор убежде-
на, что лишения, которые она переносила на стройках, ускорили
строительство. Думать, что за большинство ее лишений кое-
кого следовало бы судить, для нее непереносимо. Театр ее
доконал. Отныне все жалобы на меня строчит в обком, в ЦК.
Жаль ее. Ну, а теперь ты, Алеша, иди оформляйся.— Она
растолковала, куда и к кому идти.— А затем перебирайтесь с
Женей в пекарню. Ты, Андрей, наверно, пойдешь им помочь?
Но сначала пообедайте, у нас неплохая столовая.

Мы, все трое, стали ее благодарить. Она улыбалась с
довольным видом, скуластенькая, черноглазая, черноволосая, за-
горелая, явная примесь якутской крови, а прапрадед был на-
верняка бродяга без фамилии. Одета она была модно, со
вкусом, но не молодилась, пятьдесят лет выдавались честно
«на-гора».

Мне она понравилась.

Когда мы уходили, она как бы стала оправдываться пе-
ред Алешей за устаревшую пекарню. Просила потерпеть око-
ло года, пока отстроят и пустят в эксплуатацию хлебозавод.

— Да я, наоборот, рад,— сказал Алеша, лукаво улыбнувшись.

— Рад? Но почему, ведь тяжелее...

— Рецепт у меня есть один. Бывшего флотского хлеба.
Давно мечтал такой хлеб людям испечь. Уговаривал масте-
ра, главного инженера, директора, в партком ходил — куда
там. Не стандартный. Знал рецепт от одного старого пенсионера-
севастопольца. Все жалел он, что теперь такого вкусного ржаного
хлеба не выпекают. Боялся, умрет, так и не передав никому спо-
соб приготовления. Приходил к нам в ГПТУ, но никто, кроме,
меня, не заинтересовался. Меня на дачу к себе приглашал •— он
там круглый год живет один: все родные у него умерли. Вот
мы с ним несколько раз выпекали тот хлеб в русской печи... Он
даже на другой день такой свежий, будто после выпечки, и так
пахнет, и до чего вкусный! Вот увидите. Так вот, я этот флотский
хлеб буду выпекать — пусть люди поедят пока... Может, и когда
хлебозавод построят, потребуют...

— Спасибо, Алеша! — от всей души сказала Виринея Его-
ровна. Она была тронута.

Глава шестая

АЛЕШИН ХЛЕБ

Пекарня находилась на берегу Ыйдыги — своенравной таеж-
ной реки, впадающей в Байкал. Мы спустились к ней по крутой
тропе (мальчишки показали, где поближе пройти). Это был старый
бревенчатый дом с надстройкой над серединой дома и крытой
галереей вокруг надстройки.

Рядом лепились по сопке такие же бревенчатые дома, по-
темневшие от времени, почти черные. Старый город, серый, обом-
шелый Сен-А^ар,— не таким быть Зурбагану!

Под пекарню, видимо, отвели один из таких сибирских до-
мов прошлого столетия.

—Дверь открыла крепкая чернобровая женщина лет сорока,
в цветастом платке. Алеша представился.

— Наконец-то! — воскликнула она обрадованно.— Сижу на
вещах, жду нового пекаря. Вышла замуж и никак не могу уе-
хать к мужу — уж он осерчал на меня. Да что ж я, проходите,
пожалуйста.

Мы прошли просторные сени с прорезанным в наружной сте-
не маленьким окошком — через него, наверно, отгружали хлеб —
и очутились в самой пекарне. Узенькая лесенка в глубине вела
в мезонин. Дверь налево в две жилые комнаты с видом на
реку. Хозяйка провела нас в первую, проходную комнату, и мы
с облегчением поставили там тяжелые вещи (книги!).
— Меня звать Васса Григорьевна. Я сегодня в ночь и уе-
ду. Чемоданы давно собраны. Вещи эти не мои — казенные,
вам останутся,— она показала на большой квадратный стол, де-
ревянный диван, испорченную фисгармонию, стулья. В соседней
комнате еще были деревянные кровати, полки для книг, ста-
ромодная стеклянная горка для посуды, на тумбочке возле двери
стоял телефон.

— Мне уж звонили насчет вас,— сказала бывшая завпекар-
ней Алеше.— В этих комнатах будете жить. Вы, механик
Женя и подручный, если возьмете его из общежития либо из па-
латки. А верхнюю светелку для приезжей врачихи определили.
Научный работник она, что ли. В институте будет работать,
как его — «Проблемы Севера».

— Христина! — вскричал в полном восторге Алеша. Женя
быстро взглянул на него — грустно и неодобрительно.

— Вот-вот, Христина. Фамилия у нее какая-то чудная —
Даль, но она из здешних, не то что мы, понаехали бог знает
откуда. Вы ее знаете?

— Знаем! — весело ответил Алеша, а Женя смотрел на него
сочувственно, чуть нахмурив тонкие темные брови.

— Мне уж в горсовете наказывали, чтоб никого не пускала
в мезонин-то. Для начальника орса берегли. Он третий месяц
в гостинице проживает. В командировке сейчас. Проездил комна-
ту, сердешный.

— Покажите, пожалуйста, пекарню,— попросил Алеша. И мы
вернулись в пекарню.

— Вот, конечно, печь. В отличном состоянии теперь,— начала
Васса Григорьевна,— а уж помучилась я с ней, не приведи гос-
поди! Сверху хлеб печется, снизу — сырой. Спасибо, в отпуск на
родину хороший печник приезжал, так потрудился для людей и
сделал. Вот тестомешалка. Опять же шефы помогли из мосто-
отряда. А то ведь одни бабы работали, просто без рук ос-
тавались. Теперь же чудо, а не тестомешалка! Уж так доволь-
на! — Васса Григорьевна подвела нас к неуклюжему, безобраз-
ному сооружению, на которое она взирала с восхищением.

— Вы только взгляните, круглая квашня! Может на колесиках
передвигаться, тесто месится трехлапчатым рычагом, ну словно
три руки, правда? Содержать в чистоте гораздо легче, чем эти
дежи.

— А чем нагревается печь? — озабоченно спросил Алеша.

— Дровами. Уже заготовлены на зиму. Под полом сложены.
Прежде ведь дом-то на сваях стоял. А мы отгородили их, полу-
чился внизу дровяник. И дрова сухие, и брать их легче зи-
мой.

— Сколько дней пекарня простаивает?

— Как одна осталась — четвертый день.

— А как же?..

— В Сен-Маре ведь две пекарни.— Она посмотрела на часы.—
Скоро машина за мной придет. Дай-ка я пока самовар вздую
да напою вас, ребятки, чайком. Время еще есть.

За чаем словоохотливая Васса Григорьевна рассказала нам
жуткую историю.

Дом этот когда-то принадлежал зверолову и золотоиска-
телю. Он жил в нем с женой, матерью и тремя маленькими
детьми. И вот в ноябрьскую ночь 1929 года бандиты вырезали
всю семью, перерыли все вещи, видно, золото искали...

— И детей?! — ахнул я.

— И деток. Родных у них не было, и дом отошел в гор-
совет. Жить в нем никто не захотел. Отвели под пекарню.

— Привидения не водятся? — в шутку поинтересовался Женя.

— При нас не бывало. А при вас не знамо, как будет.
Может, и черти появятся...

Васса Григорьевна фыркнула. Скоро за ней пришла маши-
на, мы погрузили чемоданы, узлы, подсадили ее в кабину,
пожелали семейного счастья и остались одни.

Медленно вошли в дом. Почему-то вздохнули. Надо было
разбирать вещи. Устраиваться. Хорошо, хоть везде было выскоб-
лено, чисто. Бывшая завпекарней сдала все в образцовом по-
рядке.

— Ну что же, давай, Алеша, устраиваться,— сказал Женя.

Но Алеша уперся.

— Сначала мы должны навестить Виталия.

Уступчивый, кроткий Алеша если упрется, то уж все... Мы с
Женей переглянулись и отправились вслед за Алешей в больницу.

Мы еще застали палатного врача, полную седую женщину,
обратились к ней с расспросами.

— Значит, вы его друзья?

Мы с Женей с возмущением переглянулись, но смолчали.

— Друзья,— подтвердил Алеша спокойно.

Врач пытливо и внимательно разглядывала нас. Разговарива-
ли мы в вестибюле больницы.

— Что у него, собственно? — спросил я, отнюдь не питая к
этому подонку нежных чувств.

— Давайте сядем и поговорим,— предложила врач и завела
нас в какую-то приемную, пустую в этот час.

— У больного Виталия Сикорского сильнейший стресс, юно-
шеская гипертония, неврастения. Он потрясен гибелью товарищей,
но главное, у него непереносимый страх перед жизнью вообще,
и это, по-моему, накапливалось у него давно. Я осторожно
расспросила его о прошлом. Он единственный сын военного.
Отец держал его в строгости, мать необузданно баловала. Роди-
тели — оба — погибли в автомобильной катастрофе. Виталий тог-
да учился на третьем курсе факультета вычислительной матема-
тики и кибернетики. Но после смерти отца, который заставлял его
заниматься, мальчика отчислили за неуспеваемость.

Врач вздохнула.
— Как я понимаю, решающим обстоятельством послужило то,
что инфантильный, слабовольный юноша оказался хозяином от-
дельной квартиры. Он поменял родительские четыре комнаты на
однокомнатную (видимо, с доплатой). Все, кому не лень, шли к
нему с бутылкой. Собирались компаниями. Ни на одной работе
он дольше испытательного срока не удерживался. Жил на то, что
продавал отцовы вещи, мебель, книги... Кончилось плачевно: види-
мо, его выселили из Москвы. Не узнала, был ли он выслан
или сам забрался в наши края. И что именно он здесь пе-
режил? Молчит об этом, только трясется. О погибших товарищах
без ужаса не может вспоминать. Он их боялся, но не хватало
воли уйти. Как я понимаю, вы его случайные попутчики?..
В больнице он чувствует себя хорошо. При одной мысли о вы-
писке у него поднимается давление. Трудный больной. Даже не
знаю, как его спасать... Вы помягче с ним... Кстати, у него сегодня
день рождения. Всего доброго.

Врач ушла, а мы, надев белые халаты, стали искать Ви-
талика.

Он лежал довольный, успокоенный (пока не выписывают, а
докторша жалеет по-матерински) и читал. Нам не очень-то обра-
довался, скорее, испугался. Смотрел настороженно. Мы передали
ему яблоки, конфеты, банку меда (взяли по пути в магазине)
и присели возле кровати на табуретки.

— Как себя чувствуешь? —спросил Женя.

Виталий страдальчески скривился.

— Плохо. Не знаю, что буду делать, когда выйду из больницы.
Пропал я!.. Из милиции приходили... Спасибо докторше... пока
не пустила ко мне.

Я поздравил его с днем рождения.

— Есть с чем поздравлять,— остановил он меня.— И почему я
не погиб вместе с родителями!

— Ну, зачем же так! — укоризненно попенял ему Алёша.

— Жить не хочется,— уныло пояснил Виталий.— Отвращение
к жизни у меня. Тэдиум витэ по-латыни.

— Может, работать не хочется? — добродушно предпо-
ложил Женя.

— Да нет, отчего же... смотря какая работа.

— Профессия у тебя есть?

— Нет никакой профессии.

— Но что-то умеешь делать?

— Ничего не умею.

— У отца была машина?

— Была, конечно.

— И не научился ее водить?

— Это я умею. У меня даже водительские права есть.

— Вот чудак человек, так поступай на автобазу. Шофера зна-
ешь как нужны.

На лице Виталия выразился неподдельный ужас.

3 Заказ 2883

65
— Да ты что, друг! Зимой трасса проходит прямо по Байка-
лу — по льду.

— Ну и что?

— А то, приберет меня Байкал, раз уж нацелился.

— Ну, это, брат,— мистика!— усмехнулся Женя.

— То говоришь — жить не хочется, а то боишься утонуть,—
удивился я.

— Жить не хочется, но тонуть в ледяной воде тоже что-то
не поманывает...

— А где бы ты хотел работать? — сочувственно спросил
Алеша.	*

— Сам не знаю. Все равно, какая работа, никуда от нее не
денешься... В тепле чтоб, и народа поменьше. Не надо об этом
говорить. Успею еще... когда выпишут из больницы. Чего заранее
расстраиваться. Вы сами-то где устроились?

Мы рассказали. У несчастного парня вдруг заблестели потуск-
невшие глаза. Он с завистью уставился на Алешу.

— Вот бы мне в пекарню. Тихий уголок. Хлебом пахнет.
Помощник тебе не нужен?

Алеша внимательно посмотрел на него.

— Нужен. Как раз мне нужен помощник. Но... работа
не легкая. Тяжелая, прямо скажу, работа. Если ты будешь от-
лынивать, одному мне не справиться. Никак.

— А жить где?

— При пекарне две комнатки. Там и будем жить. Вот и
Женя с нами.

Виталик аж задохнулся от волнения.

— Ребята! Возьмите меня к себе! — взмолился он.— Чест-
ное слово, не буду отлынивать!

Очень ему захотелось работать в теплой пекарне. Да и мы все,
видно, не внушали ему больше страха. Он прямо-таки уцепился за
эту мысль.

— Придется тебе тогда завтра выписываться из больницы,—
строго сказал Женя.— Один Алеша не справится. Я бы помог, но
еду на станцию за машиной. А как получу, меня сразу пошлют на
ней куда-нибудь.

— Выпишусь, что же делать. Завтра попрошу меня выпи-
сать,— заверил нас разволновавшийся Виталий.

Алеша пробовал его разубедить, все же парню не мешало хоть
недельку полечиться после всех его испытаний, но Виталий толь-
ко мотал головой. Он действительно панически боялся жизни,
а пекарня представлялась ему, видимо, кельей, где он укроется от
жестоких людей, Байкала, непогоды, напастей и страха. Он чуть не
заплакал, умоляя Алешу укрыть его в пекарне.

И мне вдруг стало жалко этого несуразного парня. С дет-
ства мне было присуще одно свойство: я почему-то легко ставил
себя на место другого человека, даже совсем не похожего на меня,
проникаясь его настроением и ощущениями.
— Вот что мы сделаем,— предложил я.— Ты, Алеша, оформ-
ляй его с завтрашнего дня на работу, а я за него неделю
поработаю, пусть он лежит в больнице. Я пока свободен, за-
нятия на курсах начнутся недели через две-три.

Виталий сначала даже не поверил, а когда понял, что я
это всерьез, умилился до слез. На этом мы распрощались —
куда теплее, чем встретились.

На высоком крыльце пекарни нас ждала с вещами Хри-
стина. Она была в восторге, что мы опять все вместе. Мы
внесли в мансарду ее тяжелые чемоданы и отправились за
моими вещами. Отец вроде бы даже огорчился, пытался уго-
ворить меня остаться, но я решительно ушел: чувствовал, что
мешаю ему, да и Алешу не мог оставить. Затем Алеша послал
меня в больницу за документами Виталия.

Посоветовался и с лечащим врачом, она не возражала...

Через неделю Виталий был уже в пекарне. Устроились мы
отлично. В меньшей угловой комнате — Алеша и я, в большой
проходной — Женя и Виталий. Очень даже уютно!

Для Алеши начались страдные дни. От волнения он даже по-
худел, будто перенес тежелую болезнь. Никогда не думал, что
выпечка хлеба — такое канительное дело.

Опару Алеша готовил сам, будто священнодействовал (на 100
килограммов муки — 80 литров воды, нагретой до 42 граду-
сов Цельсия, 1,25 килограмма дрожжей).

Когда смесь была готова, Алеша включал электромотор, и
«руки» деловито месили опару ровно восемь минут. Расстойка —
три часа десять минут, потом тесту бродить еще целых два часа.
Потом перебивка и так далее — утро, день, вечер... Семь часов
на сон. По существу, работали две смены подряд — это, конечно,
черт знает что!

Я не успел выразить возмущение, как Алеша заранее попро-
сил меня не жаловаться отцу.

— Все придет в свое время,— пояснил он,— мы несколько рас-
ширили ассортимент изделий, а навыков еще не приобрели.
И просить подмоги с первых дней неловко. Понял?

Я понял и дал слово пока помалкивать. Но я отвлекся.
При всем этом надо было следить, чтоб не было непроме-
са (комочки муки), закала (прослойки сплошной массы без пор).
Забота о накоплении в хлебе ароматических веществ и еще мно-
жество всяких важных «мелочей». Например, если хлеб сразу
подвергается действию слишком высокой температуры, стреми-
тельно расширяющиеся газы могут разорвать корку или испор-
тить мякиш, образуя в нем толстостенные пещеры, а то и сов-
сем оторвать корку от мякиша.

На московском хлебозаводе, где Алеша работал бригади-
ром смены (мастер-пекарь), он отвечал лишь за свой участок; за
работу тридцати человек, за каждый килограмм хлеба из сорока
3*	67
тонн, выпекаемых за смену, и все же это был лишь один
участок. Здесь он отвечал за все.

Виталий просто очумел от работы, но командовать он мог
лишь своими руками и ногами. Полы он мыл по-матросски: вы-
ливал несколько ведер воды и тер шваброй. Надо было про-
сеять соль, развести ее в воде. Опрятно держать инвентарь
и посуду. И топка печи — дело далеко не простое — целое ис-
кусство.

Учитывая, что парень все же преждевременно выписался
из больницы, а у Алеши и так дел по горло, я заявлял-
ся в пекарню ежедневно, как на работу, благо жил в сосед-
ней комнате. У меня даже появились свои личные обязанности:
каждое утро я промывал кипятком бак для заварки, дежи,
всякие мелкие принадлежности для хлебопечения — лопаты, кисти
из щетины, деревянные веселки для размешивания муки с водой,
сито для просеивания муки. И уж совсем неожиданностью для
всех оказалось то, как я наловчился плести халы, чуть ли не
быстрее, чем Алеша.

За этим делом и застал меня отец. Он стоял в дверях и,
улыбаясь, смотрел, как ловко и споро формую я на столе
халы. Хватаю кусок теста, расплющиваю в лепешку, растя-
гиваю, приминаю, превращаю лепешку в батончик, раскатываю
его ладонями (концы полученных жгутиков должны быть го-
раздо тоньше, чем середина). Шесть готовых жгутиков запле-
таются, словно коса, оставшиеся кончики сводятся вместе и сплю-
щиваются пальцами. Вот!.. Готовую халу кладу на доски, посыпан-
ные мукой. Перед посадкой в печь халы смазываются яйцом.

— Помогает? — кивнул на меня отец.

— Золотые руки у Андрея,— серьезно сказал Алеша,— Прохо-
дите, Андрей Николаевич, в комнату и раздевайтесь. Сейчас поса-
дим халы в печь и освободимся минут на сорок пять.

На верху лестницы показалась Христина в платье лимонного
цвета из тонкой шерсти. Чудеса, только что видел ее во фланеле-
вом халатике.

— Андрей Николаевич! — радостно воскликнула она и сбежа-
ла вниз. Большие глаза ее сияли, как обрызганные росой фи-
алки. Волосы, которые она носила подобранными, чтоб не мешали,
она успела распустить — цветущая рожь!..

Христина даже не скрывала свою радость — зачем? — она
любила моего отца и готова была отстаивать свою любовь перед
целым светом. Не знаю (тогда не знал), любил ли он ее,
но, во всяком случае, восхищался ею. А кто не восхищался?

Христина провела отца в комнату ребят, первую, проход-
ную, где они отдыхали, коротали свободное время, там же сто-
ял телевизор.

Отец с Христиной присели у стола и оживленно заговори-
ли. Я невольно взглянул на Алешу. Он старательно подгребал
жар печи наперед, готовя печь для посадки хал.
Широкое, добродушное лицо его раскраснелось, глаза смотре-
ли грустно. Бедный друг мой...

Покончив с последней халой, я включил электрический чай-
ник и стал накрывать на стол.

— Подождите горячую булку,— посоветовал Виталий, присое-
диняясь к нам. За ним скоро вошел Алеша и устало опус-
тился на стул у окна.

Христина еще вчера рассказала, что директор института
«Проблемы Севера», то есть мой отец, достал для нее автобус,
так, маленький фургончик зеленого цвета. Но сама она водить не
умеет, а постоянного шофера ей предоставить не могли, так как
фургончик будет простаивать то здесь, в Зурбагане, то на участ-
ках, куда она будет выезжать на несколько дней для медицин-
ских обследований.

— Мне бы такого шофера, чтоб он и за лаборанта или даже
медбрата при необходимости сошел. Я б его обучила всему, что
требуется,— сказала она, взглянув на меня.

— Трудное дело подыскать такого,— усмехнулся отец.— Раз-
ве вот наш Андрейка... Когда освободится от пекарни. Кстати,
тебе, Алеша, выделили второго помощника — только ищи его
сам. Ребята помогут.

Христина слегка покраснела.

— А я ведь и подговаривалась насчет Андрея... Ты согласен,
Андрюша?

Черт побери, кажется, я в Зурбагане нарасхват!..

— Я-то согласен, раз в пекарню дают человека, но снача-
ла надо экзамен на водителя сдать. Прав-то у меня нет, хотя
машину водить умею — легковую. А вообще, говори с Кузьки-
ным. Я поступлю к нему на автобазу.

— Это можно ускорить,— сказал отец,— но временно, учтите.
В Зурбагане требуется тренер по фигурному катанию. Роди-
тели требуют.

— Не хочу,— мрачно отозвался я.— Не хочу быть тренером.
Разве после работы... Немножко.

— Нужно, Андрей, понимаешь? А, где Женя? В рейсе? —
спросил отец о своем любимце.

— Сейчас придет,— отозвался Алеша.— Да вот и он.

Женя уже приветствовал всех. Умывшись и наскоро перео-
девшись, он присел к столу, заявив, что есть не хочет — пообе-
дал, но чаю с горячей халой выпьет с удовольствием.

После чая мы все по приглашению Христины поднялись к
ней наверх. У нее было уютно и как-то светлее. Комната уже
приняла что-то от ее индивидуальности. Книги пока лежали на
столе, на подоконниках и на полу. На стеллаже во всю стену, кото-
рый ей смастерил Алеша (в армии в стройбате он научился плот-
ничать), еще не просохла краска.

— Завтра покрою лаком, просохнет, и можешь расклады-
вать свои книги,— сказал Алеша.
— Спосибо тебе, Алеша! — поблагодарила Христина и взгля-
нула на отца: — Андрей Николаевич, почитайте стихи. Помните,
как вы читали нам у костра в экспедиции?

Отец не ломался.

— Что же прочесть?

— Что вам самому хочется. Из ваших любимых поэтов.

Мы уселись поудобнее. Я возле Христины, на ее тахте,
ребята на стульях у стола, отец в единственное кресло. Он читал
для всех, но смотрел на Христину. Читал он стихи хорошо,
как читают сами поэты. И был очень красив и молод.
Никогда не дашь ему сорока лет. Он читал Вознесенского.

Мир — не хлам для аукциона.

Я — Андрей, а не имярек.

Все прогрессы

реакционны.

Если рушится человек.

Не купить нас холодной игрушкой,
Механическим соловейчиком!

В жизни главное человечность —

Хорошо ль вам? Красиво ль? Грустно?

Край мой, родина красоты.
Край Рублева, Блока, Ленина,
Где снега до ошеломления
Завораживающе чисты...

Когда он дошел до этих слов, у меня мурашки побе-
жали по спине — так выразителен и звучен был его голос.

Выше нет предопределения —
Мир
к спасению
привести!

Отец еще долго читал стихи Блока, Цветаевой, Тарков-
ского, Ахмадулиной. А я смотрел на него и думал о том, как
я люблю своего отца! Видно, каждому мальчишке, каждому пар-
ню необходим отец... быть может, больше, чем мать. Хотел
бы я стать таким, как он: добрым, умным, терпеливым и мужест-
венным. У него не было ноги, но разве вызывал он жалость? И в го-
лову бы не пришло никому жалеть его. Он был сильным чело-
веком, мой отец, и я гордился им.

Внезапно он бросил читать стихи и попросил Женю спеть
что-нибудь свое.

— Мое? После... Блока и Вознесенского?

— Каждая собака лает своим голосом,— напомнил отец сло-
ва Чехова.

— Я принесу гитару,— вызвался Виталий.

Женя охотно спел новую свою песню, сочиненную им за пос-
ледний рейс.

Песенка нам всем понравилась. Вот она, переписанная це-
ликом:
ИДУЩИЕ НА ОКЕАН

Мы, первопроходцы века,
Упрямо идем на восток,
Сквозь горы, тучи и реки...
За нами — рельсы и ток.

Мы видели странные, розовые
Цветы на искристом снегу.

В мае дремали морозы,
А мы врубались в тайгу.

Мы пели веселые песни,
Когда бесновался буран.
И мир нам казался тесен,
И рядом совсем океан.

Нам скучно в обжитой столице,
Мы будем Сибирь обживать...
Друзей загорелые лица
На старости лет вспоминать.

И мотив нам понравился, лирический и с грустинкой. Чудес-
ная мелодия!.. Особенно понравилась песня отцу.

— Надо спеть ее нашим работягам,— сказал он.— А зимой по-
шлем тебя на фестиваль самодеятельной песни. Подготовь еще
несколько своих песен.

— А где будет фестиваль? — спросил польщенный Женя.

— В Тынде. Продлится три дня. Будут делегации Москвы,
Ленинграда, Куйбышева и других городов, но с такими гита-
ристами и песенниками, как ты, и мы не ударим в грязь
лицом.

— А ведь Виталий тоже поет,— вдруг сказал Алеша.—
Спой,— попросил он.

Виталий сначала отказался наотрез, пришлось его довольно
долго уговаривать. Затем он заявил, что аккомпанирует он себе
сам, но лишь на рояле.

Рояля в пекарне не было, но мы так разохотились, что
решили немедля отыскать рояль. Отец позвонил в Дом культуры,
но там сегодня была лекция о международном положении, и все
давно разошлись — долгие гудки свидетельствовали, что ни одного
человека в Доме культуры не осталось. Тогда папа стал назва-
нивать поочередно — в театр, в НИИ, всем знакомым и, нако-
нец, какому-то Кириллу Дроздову, который оказался дома.

Узнав, в чем дело, Дроздов пригласил нас всех к себе домой
завтра вечером, предупредив только, что у него не рояль, а
пианино.

— Пианино устраивает? — спросил отец у Виталия. Тот кив-
нул головой: «Вполне».

Вскоре отец собрался уходить и пригласил нас утром — или
днем, когда сможем,— к нему в НИИ, который ему очень хо-
телось нам показать.
Он терпеливо ждал, пока мы договорились (дело было в Жене
и Алеше, Христина ведь работала в этом институте), и, по-
прощавшись, ушел.

Институт произвел на меня (на ребят тоже) огромное впе-
чатление, хотя мама вдосталь потаскала меня по всяким НИИ.
(Уверен, что в душе ей страстно хотелось, чтоб я стал научным
работником.)

Бросалось в глаза, что этот научный институт далекого го-
родка Восточной Сибири был оснащен новейшей техникой. Ла-
боратории просто ослепляли сложнейшей аппаратурой, прибо-
рами. Я сказал об этом.

— Филиал Сибирского отделения Академии наук! — усмех-
нулся отец.— А теперь, ребята, я познакомлю вас с весьма
интересным человеком. Математический гений. Ему еще и тридца-
ти не исполнилось, а уже доктор наук. Автор потрясающих
открытий. Вот так-то, ребята!..

Он постучал в дверь, и мы вошли, немножко стесняясь..

Из-за письменного стола, заваленного бумагами и рукопи-
сями, поднялся навстречу нам высокий сутоловатый молодой
человек. Прямые белокурые волосы, зачесанные со лба назад, па-
дали до плеч. Темные, почти черные глаза на бледном лице
смотрели иронично и дерзко.

— Садитесь, товарищи, Андрей Николаевич, садитесь...— Ки-
рилл пододвинул кресло отцу, мы присели на стулья. Стало очень
тихо. Кирилл молча смотрел на нас.

— Может, расскажете ребятам о своей работе...— нереши-
тельно попросил отец.

Кирилл пожал плечами.

— Не обижайтесь, но... ведь никто из вас ничего не поймет?
Вы мне представьте их, Андрей Николаевич. Кто из них ваш
сын?

— Пожалуй, не поймем. Мне в Новосибирском академгород-
ке рассказывали, что, когда Кирилл Дроздов защищал канди-
датскую, один академик сказал, что в этом переполненном уче-
ными конференц-зале, кроме самого Кирилла и этого академика,
может, только трое-четверо п о н я л и, о чем говорил Кирилл.
Что-то совсем новое, непохожее — в алгебре. Бо-ольшой шаг
вперед в науке. А когда его диссертация космонавтике послу-
жила, получил и Ленинскую премию. .

—• Да что говорить, характер у него...

— Ложь насчет характера,— серьезно опроверг Кирилл,—
был на зимовках — не конфликтовал. А здесь? Со всеми отли-
чные отношения. Так кто из троих ваш сын?

— Угадайте.

— Этот?

Кирилл, к моему великому возмущению, указал на Женю.
Все рассмеялись. Отец представил нас, подчеркнув, что Женя —
выдающийся автомобилист-гонщик, а я мастер фигурного катания.
Об Алеше добродушно сообщил, что он хороший пекарь. Вита-
лий был дома — готовил опару. И хорошо, что его не было:
как его представлять? Не подонок же? Бывший студент? Уго-
ловник?

— То-то мне знакомо твое лицо,— сказал Кирилл,— я видел
тебя по телевидению. Конечно же, Андрей Болдырев... В паре
с девочкой. Марина...

— Марина Шалая.

— Да. Помню. Чудесная девчушка. И как это ты смог бро-
сить спорт после такого-то успеха? Ну, а математикой ни-
когда не увлекался?

— Н-нет, учился по математике на одни четверки. Вот кто у
нас математикой увлекается — Алеша.

— Да, это у Алеши хобби! — подтвердил Женя.

— Да бросьте, ребята! — смутился Алеша.

— Помолчи, все равно скажу.— Он — прирожденный матема-
тик, может, гений, которому не дали проявиться. Вам дали, а ему
не дали, понимаете?

— Нет.

— Андрюша!

— Алеша, помолчи! Он занимается математикой наедине,
как пишут стихи. Ведь я просто преклоняюсь перед ним. Прежде
всего за то, что он — личность. Он же умеет противосто-
ять любому плохому влиянию. Когда он был маленький и жил с
родителями, окружение могло влиять только плохо... Нелегко
учиться, когда у тебя болит голова от побоев, когда ты голоден,
когда не хватает просто ласки, душевного тепла. Каждый вечер
пьянка, брань, побои... И в таких условиях сохранить душу. Але-
ша привык стесняться людей, которые его всегда недооцени-
вали, вот он и молчит при них. Но при мне он не молчит.
И сколько же глубоких мыслей я от него слышал. Вот он
сидит с нами, стесняясь: «всего лишь пекарь»! Всего лишь,
хотя без хлеба никто из нас жить не сможет. Не знаю, в
чем проявится талант Алеши — в математике или в чем другом,
может, и в хлебопечении или доброте, но Алексей найдет себя.
Вот так-то!

Я наконец выдохся и умолк, чтоб перевести дыхание. Але-
ша не знал, куда деваться от смущения, но Кирилл вдруг про-
тянул мне через стол руку.

— Спасибо, Андрей! — сказал он, и было видно, что это от
всей души. И добавил просто: —Ты хороший парень. Я бы тоже
хотел иметь такого друга, как ты или Алеша.

Все повеселели.

— Значит, ты, Алеша, изучаешь по ночам математику,—
удовлетворенно заметил Кирилл,— на чем остановился теперь?

Алеша смущенно взглянул на Кирилла.

— Так ведь самоучкой. Я теперь по профессии...

— Знаю. Но мне хотелось бы знать, что именно ты одо-
деваешь сейчас. Тебе ведь трудно. Может, я помогу. По-
советую...

Алеша так и просиял от удовольствия.

— Спасибо, Кирилл Георгиевич. Конечно, вы могли бы дать
мне совет. Может, я не с того боку захожу. Я сейчас учусь
интегрировать, решать в квадратурах обыкновенные диффе-
ренциальные уравнения. Начал было изучать векторный анализ и
тензорную алгебру, но... умение оперировать с тензорными индек-
сами мне не очень-то дается. Взялся за основы теории функций
комплексного переменного, но ничего совсем не понял... Ни в
теории группы, ни в методе Лапласа. Рано еще браться за это мне.

Кирилл изумленно переглянулся с отцом и стал расспра-
шивать Алешу о деталях, потом, поговорив, снабдил его какими-
то толстыми трудами по математике. На этом мы распростились
до вечера.

У Кирилла Дроздова была такая же просторная одноком-
натная квартира, как и у отца, но, отражая индивидуальность
хозяина, совершенно не походила на отцову. Общее лишь одно:
много книг. Но и книги совсем разные. Я постоял возле стел-
лажей: физика, математика, космография, кибернетика, воздухо-
плавание, физиология, психология и театр. На нижних полках
журналы: «Квант», «Физиология человека», «Театр» — за много
лет,— солидные исследования, монографии, воспоминания арти-
стов и режиссеров.

На свободной от книг стене портреты Эйнштейна, Ландау,
Вавилова (но не физика, а Николая Вавилова, генетика),
Смоктуновского и поэта Павла Антокольского. И всего один пей-
заж, мастерски сделанный,— утро на неведомой планете.

А на одной из полок я увидел в пластмассовой рамочке
портрет красивой женщины... Это была фотография моей матери.

...Час от часу не легче, я, что называется, просто обо-
млел. Все уже расселись — Виталий у пианино, ребята — рядком
на тахте, папа в кресле, Кирилл и Христина приготовили
кофе и принесли его, а я все стоял, как пень, и смотрел на
фотографию матери. Как она здесь очутилась?

— Что, понравилась?—добродушно спросил Кирилл.— Са-
дись пить кофе. Тебе со сливками?

— Все равно. Откуда у вас фотография?

Он уловил в моем голосе возмущение и усмехнулся.

— Ты что, ее знаешь?

— Это мамина фотография,— буркнул я.

— Воистину тесен мир! Выходит, это ваша жена, Андрей
Николаевич?—обратился он к отцу. Голос его теперь звучал
напряженно.

— Бывшая жена,— просто ответил отец, мельком взглянув на
фотографию.

— А-а, вот оно что!.. Интересный человек. Жаль, что мы с ней
откровенно разговорились лишь накануне моего отъезда в Ново-
сибирск. Фотографию она прислала в письме... по моей просьбе.
Там славная надпись на обороте, прочти, Андрей.

Он протянул мне карточку, и я, поколебавшись, взял ее и
прочел вслух: «Личность определяется тем, что у нее можно
отнять. Никогда у Вас не отнимешь свободы мысли, нрав-
ственного максимализма, принципиальности и мужества. Как Вы
блистательно доказали, что и один в поле воин!

Дорогой Кирилл Георгиевич, если взгрустнется, если понадо-
бится друг — позовите. Откликнусь. Ксения Болдырева».

Я повернул открытку, даты почему-то не было. Все смот-
рели на меня.

— Откликнулась? — насмешливо как-то поинтересовался Ви-
талий.

У меня сжались кулаки. Не любил я этого парня!..

— Ты пришел петь, пианино перед тобой,— резко напомнил
ему Женя.

Виталий налил кофе и стал медленно цедить — именно не пить,
а цедить.

— Если не секрет, что это за история насчет и «один в поле
воин»? — добродушно поинтересовался отец.

— Никаких секретов, Андрей Николаевич, хотя сама работа
и прошла под грифом «секретно». Могу коротенько рассказать.
Я работал тогда в научно-исследовательском институте (он
назвал известный в Москве институт), был младшим научным
сотрудником, только что защитился — ожидалась для меня
вакансия. Но я увлекся одной интереснейшей идеей где-то на
стыке физики и физиологии. Сумел увлечь ею товарищей по ла-
боратории. Однако начальство нас не только не поддержало,
а навязало совсем другую тематику. Директор любил для своих
сотрудников что-нибудь попроще: надежнее и скорее. Мелкотемье
ужасное, там и работы-то, если взяться, недель на шесть, а
отнюдь не на год. Товарищи уговорили меня не связываться,
а посвятить плановой работе понедельник, остальные дни неде-
ли — нашей идее. «Твоей идее», как говорили они. Так вот, моя
идея оказалась очень трудной в реализации. Крайне трудной.
Скоро нас осталось трое... Остальные под благовидными предло-
гами уклонились. Мы работали и вечерами, без выходных. Дирек-
тор как-то дознался насчет «понедельника», устроил нам бучу:
«Вечера меня не касаются, но на работе будете делать лишь
запланированную тему».

Пришлось работать еще и ночами... Один из моих товарищей
заболел — язва желудка. Не желал ложиться в больницу, пока
не закончим работу. Не прощу себе никогда, что не настоял.
Его увезла «скорая помощь», когда наша работа была закончена.
Он умер на операционном столе... мой лучший друг. А затем
началась клоунада. Вы понимаете, в чем дело? Работу сделали
младшие научные сотрудники. Представить нашу работу пошел
старший научный сотрудник. На ученом совете — уже заведующий
лабораторией. В министерство поехал докладывать... директор
НИИ. Наши фамилии вообще «забыли» поставить на титульном
листе. Там стояло имя директора, ученого секретаря, завлаборато-
рией и еще с полдесятка фамилий, не имеющих к этой работе
ни малейшего отношения.

Работой заинтересовались ученые, работающие в области кос-
мографии, просто космонавты... Она была выдвинута на соиска-
ние Государственной премии.

Тогда я взял отпуск и посвятил его хождению по инстанциям.
Я поставил своей целью, чтоб возможно большее число людей
узнало об этой истории. Обошел редакции газет, побывал в
министерстве, Академии наук. Даже Аркадию Райкину рассказал.
И космонавтам рассказал. В общем, развил такую энергию...
Представляете, какая поднялась заваруха? Я добился того, чего
хотел: авторами были указаны лишь мы трое. Мы получили
премию. Гриша посмертно. Директора сняли.

Между прочим, потом меня спрашивали, почему я поехал
в Ленинград к Райкину, как в высшую инстанцию. Я сказал,
что смех действительно «высшая инстанция». Я опасался, как
бы дело не ограничилось взысканием или выговором, главное —
оно должно выйти за пределы НИИ. В то время как аналогич-
ные факты происходят и в других учреждениях. Для этого я и
ходил по редакциям газет, и к Райкину ездил.

Ну, мне, как лауреату с беспокойным характером, предложи-
ли заведование лабораторией в Новосибирске. Я согласился.
Там я защитил и докторскую.

— А как вы оказались в Зурбагане? — полюбопытствовал
Женя.

— Институт ведь организовывал я. Именно по моему настоя-
нию в Зурбагане, где же лучше изучать проблемы Севера,
как не на самом Севере? Когда мне предложили возглавить
лабораторию здесь, я с радостью согласился. Кстати, мои предки
ведь из этих мест. Вот Христина знает. Наши отцы учились
вместе.

— Вы сибиряк? — почему-то удивился я.

— Отец коренной. С Байкала. Родился в Сен-Маре. Потом
пробился в столицу. Я родился в столице, вернулся на Байкал.
Отец женился на москвичке. Я женюсь только на сибирячке.

— Хватит, Андрюша! — остановил меня отец, видя, что у меня
наготове еще несколько вопросов.

— Разрешите последний вопрос, и будем слушать Виталия.
Можно, Кирилл?

— Пожалуйста.

— Какая тема в науке вас интересует теперь более всего?

— Человек в экстремальных условиях. Пишу специальное
исследование на эту тему. Отнюдь не популярное — сплошные
формулы.
— О-о-о! — я так и подскочил. Христина пояснила ему, что я
очень увлекся этой темой. Кирилл взглянул на меня благожела-
тельно.

— Ну что же, если так, поступай к нам в институт лаборан-
том. Христине Даль положен лаборант, но мы не торопились,
ждали подходящего.

— Спасибо,— сказал я, покраснев,— но я хочу поработать
шофером.

Виталий поднял крышку пианино.

Ни поэтического, ни композиторского дара у него не было,
но чужие песни он исполнял неплохо. И голос оказался
приятным — чистым, выразительным, не то лирический баритон,
не то драматический тенор (я их путаю всегда). Он спел несколь-
ко песен Таривердиева, Андрея Петрова, Евгения Птичкина,
что-то из репертуара Булата Окуджавы и вдруг запел песню
Высоцкого «Кони привередливые».

Мне приходилось слышать эту песню, записанную на диске,
и, признаться, не понравилось: уж очень «утробно» басит там
артист, и поэтому до меня не дошла сама душа песни. А теперь
дошло полностью. Весь ее ярчайший драматизм.

Заблудившийся в жизни человек, охваченный страхом неминуе-
мой смерти. Как он молит коней судьбы постоять хоть
немного еще на краю. До какого отчаяния надо дойти, чтоб вот
так сказать: «Ангелы поют такими злыми голосами».

— Виталий, ты же большой артист! — сказал я вслух, когда
он допел песню.

Но Виталий не слышал. Он горько-прегорько плакал! Мы
бросились к нему, но он вдруг, устыдившись своих слез, кинулся
в переднюю, схватил в охапку свою одежду и исчез.

— Талантлив. Но манера исполнения типично блатная,—
задумчиво сказал отец.— Почему?

Мы долго говорили о нем.

— Надо парню помочь,— решил отец.— Есть артистичность.
Конечно, работа в пекарне его не удовлетворяет. Может, его
возьмут в театр? Труппа далеко не укомплектована. Думаю, най-
дется ему место.

— Л^ожет, еще прославится как артист? — предположил я.—
Только понравится ли он? Л^ы сами его за уголовника приняли.

— Что-нибудь придумаем. А поет он хорошо... В наших местах
безусловно прославится.

Кирилл на своей машине отвез нас в пекарню. Виталий
уже был там и подготавливал тесто для нового замеса. Глаза
его были заплаканы.

Но, как ни странно, первым в Зурбагане прославился Алеша.

После долгой и тщательной подготовки он наконец выпек
флотский хлеб. Я был у них, когда из печи вынули первые хлебы.
Алеша выбрал буханку поаппетитнее, положил на полотенце и
понес его в подарок Христине. Она была очень тронута, так
как знала, чем является для Алеши этот хлеб.

И хотя хлеб этот пошел в продажу под названием «флот-
ский», он уже через неделю стал известен как «Алешин хлеб».
Я сам слышал, как соседка кричала с балкона дочке: «Хлеб бери
только «Алешин»! Слышишь? Если «Алешин хлеб» еще не привез-
ли, то подожди».

А еще через недельку Алеша нашел себе второго помощника.
Вернее, тот сам нашел Алешу. Случилось это так. Мы шли с моим
другом по набережной Космонавтов, а за нами бежал какой-то
парень и вопил:

— Косолапов! Косолапов!

Мы остановились, и парень с размаха бросился обнимать
Алешу.

— Косолапов! Леша!

— Попов! Миша!

Они расцеловались.

— Вместе учились,— пояснил мне Алеша.

— Ты не знаешь, какой он —Леша Косолапов,— заявил мне
Миша проникновенно.— Мы его больше учителей слушались.
Больше всех его любили. За то, что он добрый, умный.
Ласковый, как родной брат. Всегда поможет товарищу. Я после
школы больше не учился, на мебельной фабрике работал. Хорошо
работал. Меня в пример ставили.

— Как ты сюда попал, Миша? — спросил Алеша, ласково
положив ему руку на плечо.

Лицо Попова омрачилось.

— Да вот на БАМ приехал, но с работой не получается, не
знаю, кому теперь жаловаться... куда идти, как быть.

— А зачем жаловаться? Ты работу ищешь? Тебе пока все
равно какую?

— Ну да...

— Иди ко мне в пекарню. Будешь моим помощником.

— Твоим... помощником?! Ура!

От радости Попов сорвал с головы кепку и подбросил ее в
воздух.

Я представил, как будет реагировать на нового жильца Женя,
и невольно улыбнулся. Но, к моему удивлению, Попов в жилье не
нуждался.

— Квартира у меня уже есть,— гордо сообщил он.— Нашел
одну старушку. То есть она меня нашла. Сама предложила
квартиру, согласилась подождать с оплатой, пока я устроюсь на
работу. Хорошая старушка. У нее здесь собственный домик
и немая внучка. Такая хорошая девушка,— только молчит и
улыбается. Добрая, отзывчивая.

Алеша тут же повел Попова оформляться на работу в
пекарню.
Виталий отчаянно боялся, что его будут «тягать» в милицию,
но все оказалось не так страшно. Повестку явиться в районный
отдел внутренних дел получили все, кто был свидетелем гибели
товарищей Виталия на «Ча-ча-ча», даже отец и капитан «Бакла-
на».

Все мы рассказали, кто что видел. Тела парней не нашли,
остатков лодки тоже, хотя водолазы тщательно прощупали
дно и берега того залива. Байкал впервые показал нам свое
коварство.

— Куда подевались трупы? — поражался молодой следова-
тель, допрашивающий нас.

Вызывали и в городскую прокуратуру, но на том дело и
кончилось.

Байкальские ветры, особенно такие, как горная, ежегодно
уносят десятки людей, и никто не знает, где их искать. К
зиме вызовы в милицию прекратились: дело закрыли. Виталий
спасся, что называется, чудом и теперь боялся Байкала пани-
чески.

Глава седьмая

ХРИСТИНА ДАЛЬ

В пекарне больше во мне не нуждались, пора было подумать о
собственном устройстве.

Прежде всего я решил получить права на вождение машины.
Экзамен я сдал успешно, инспектор даже меня похвалил. Получив
права, я еще недели две стажировался, затем оформился на авто-
базе у Кузькина. Мне дали грузовик (не самый новый), а
фургончик потребуется Христине три-четыре раза в месяц.

Выехали мы с ней ранним прохладным утром первого сентяб-
ря — по ночам уже выпадали заморозки. Ребятишки с букетами
скромных северных цветов, а то и просто осенних пламенею-
щих листьев стекались отовсюду в школу, довольные, веселые
и горластые.

Мы направлялись на строительство моста через Ыйдыгу.
Слава об Алешином пахучем и вкусном хлебе дошла и до этого
мостоотряда. Они сделали заказ, и начальник автобазы Кузь-
кин попросил меня «подкинуть» им хлеб.

Улыбающийся, польщенный Алеша и его новый усердный
подручный Миша Попов погрузили мне хлеб. Кузькин заверил
меня, что заблудиться невозможно. Дорога одна, и далеко от
Ыйдыги не отходит.

И вот я самостоятельно веду фургончик. Рядом сидит Христи-
на и что-то тихонько напевает без слов. В автобусе хлеб, медика-
менты, приборы, книги из передвижной библиотеки.
Дорога бежит назад с сопки на сопку, иногда петляет, углуб-
ляясь в темную, пахнущую прелью и хвоей тайгу или под-
нимаясь на вершину каменистого перевала, откуда открывается
огромный неоглядный мир, полный воздуха и света. И вдруг ветро-
валы, сухостой, обнаженные черные осыпи — следы пожарищ
(туристы проникли и сюда). Река то скрывалась в чащобе, то
подходила вплотную к дороге.

Вода в Ыйдыге глубока, но так чиста и прозрачна, что
виден каждый камушек, каждая ракушка на песчаном дне.
И текла река широко и привольно. Будто не вода, а воздух.
На ней только еще собирались строить медно-химический комби-
нат.

Над Ыйдыгой еще висят, как вата, клочья тумана, в них
ныряют с криком сизые чайки. На одной из сопок Христина схва-
тилась за бинокль.

— Андрюша, смотри — олень!

Я остановил машину. По склону горы — между нами глубо-
кий, узкий распадок — поднимался марал с огромными, вет-
вистыми рогами. Он тоже остановился и смотрел на нас с явным
любопытством, круто изогнув шею. Затем метнулся и исчез в
зарослях кедрового стланика.

— Красивый зверь! — с восхищением заметил я, берясь за
баранку.

И снова бежит дорога, все больше вверх, будто мы взбира-
емся на небо. Перед глазами все цвета радуги: синева неба
и реки, белизна облаков и снега на далеких хребтах, золотые
кроны лиственниц, темная зелень пихт и кедра, ядовито-
зеленые мхи, багряные продолговатые листья кипрея, желтым
пламенем полыхают соцветия пижмы, листья карликовых берез
и розовые, серые, красноватые скалы.

Теперь первым увидел я и заорал во все горло:

— Олененок!

Христина уже смотрела в бинокль.

— Девочка! — удивилась она.

— Откуда тут девочка? Олененок. Или другая какая зве-
рюшка.

...Она стояла на обочине дороги, такая маленькая, безза-
щитная, в красном платьице, крошечных туфельках, и смотрела на
нас доверчиво и храбро. Глаза у нее были словно две спелые,
темные, крупные вишни. Спутанные ветром блестящие черные
волосы свободно падали на худенькие плечи. Ей было не больше
шести лет.

— Меня зовут Аленка,— сказала она,— довезите меня, по-
жалуйста, до дома. Слишком далеко зашла. Вот белочке...
боюсь, еще умрет... доктор Айболит нужен. Смотрите.

Девочка завернула зверька в шелковый платочек, снятый с
головы. Белка была совсем плоха. Головка ее свесилась, она тяже-
ло дышала и дрожала всем тельцем.
— Ошпарилась,— пояснила нам девочка,— упала в Горячий
ключ. Я ее еле вытащила, горячо очень. Хоть бы не умерла.
Вы нас довезете?

Мы посадили ее вместе с обожженной белкой между нами
и поехали дальше.

— Может, хотите выкупаться в живой воде? Я покажу
где,— спросила Аленка.

— Чтоб и мы ошпарились. Что ты тогда будешь с нами
делать? — пошутил я.

— Он кипит, только где выбивается из земли, а потом осты-
вает понемногу. Белка попала еще не в самую горячую. Это
живая вода. Хотите, я вам покажу, где это?

— В другой раз,— сказала Христина.— А ты откуда, Але-
нушка?

— С мостоотряда. Мы строим мост через Ыйдыгу. По нашему
мосту будут ходить поезда. До самого океана.

— Ты не боишься так далеко заходить одна?

— Нет, нисколечко не боюсь. Волков и тигров здесь нет.
Медведя я уже встречала. Мы ели ягоду с одного куста. Думаю,
кто это так чавкает, а это медведь. Он добрый. Покивал мне
головой и ушел. Ягоды здесь много.

— Все-таки... как тебя мама пускает?

— А она и не пускает. Я без спроса. Мама уйдет на работу,
а я в тайгу.

— А кто твоя мама?

— Электросварщица. Проходимцы зовут ее: душа бригады.
Она сейчас работает на самой-самой высоте. Проходимцы
очень ее уважают и никому не дадут в обиду. Меня тоже не
дадут обидеть. Они хорошие.

— Первопроходцы?

— Да. Проходимцы. Они проходят. Построят и идут дальше.
Пока не дойдут до океана. Еще не скоро. Я, может, вырасту до
тех пор?

— А кем ты будешь, когда вырастешь? — поинтересовался я.

— Хочу, как доктор Айболит, зверей лечить. Доктора вот
надо к белочке, а где его взять?

— Доктор рядом с тобой сидит,— кивнул я на Христину.

Аленка пришла в восторг.

— Вы доктор, да? Вы поможете белочке?

— Постараюсь,— сказала Христина.— Ей нужен покой...

— И лекарство, да? Какое?

— Думаю, что такое же, как и человеку при ожогах.

— Да, как человеку... Она стонет тихонечко. Вы слышите?
У вас есть что-нибудь от боли?

— Могу сделать укол морфина. Андрей, ты остановишь
машину?

— Конечно.

Я остановил машину. Христина сделала бедному зверьку
укол. Белка даже не реагировала на него. Похоже, она была в
шоке. Но стонать перестала. Аленка была в восторге и
горячо расцеловала Христину.

— Я ей сделаю гнездышко в корзиночке. Будет покой. Как
хорошо, что вы настоящий доктор — ну, всех лечите, а не одних
людей только!

Панорама строительства открылась внезапно, при повороте.
Мощные бетонные опоры, о которые плескалась вода. Единствен-
ный пока, словно повисший в воздухе стальной пролет. Гигант-
ский портальный кран склонял двурогую стрелу над эстакадой,
рабочие пытались приостановить раскачавшуюся железобетонную
махину. Из кабины крана выглядывала женская голова в зимнем
пуховом платке.

Среди всяческих деревянных времянок, бревенчатых бараков,
вагончиков, желтых и синих палаток важно выделялись кирпич-
ные дома — те, которые останутся, когда уйдут «проходимцы».

Я остановил фургончик у кирпичного дома, где жили Аленка
и ее мама Маргарита Турышева... Ссадив Аленку, поехал к конторе
мостоотряда.

Вечером по просьбе Христины всех строителей собрали в
клубе.

Клуб был какой-то странный, отродясь не видывал такого:
огромный, с высоченным куполом. Он не походил ни на что.
Оказалось, это бывший ангар (помещение для стоянки и ремонта
самолетов). Прежде здесь была лесная авиабаза, пока ее не
перевели на Вечный Порог, где тогда строилась электростанция.

В полутора километрах вверх по течению Ыйдыги было
село Кедровое. Теперь оно будет расти в сторону моста. В Кедро-
вом жили потомки ссыльных кулаков. Их родители и деды давно
могли уехать на все четыре стороны, но прижились, полюбили
этот суровый, но щедрый край и никуда не хотели уезжать.

Мы с Христиной расположились на сцене, мостовики — в зале
вдоль стен, оставив середину для танцев (за весь вечер так
никто и не танцевал).

Христина просто и доходчиво рассказала им о важности
изучения условий работы в экстремальных условиях. О том, что
теперь, когда человечество вышло в космос, значение работы в
таких условиях будет возрастать и надо сделать все возможное,
чтоб люди страдали меньше.

Она попросила разрешить ей проводить обследование дваж-
ды в день — перед началом работы и после, в течение десяти дней.
Сказала, что будет приезжать к ним на десять дней каждый квар-
тал. Обследования будут вестись в основном по той же медико-
биологической программе, что и обследование космонавтов.

Все охотно согласились помочь науке, хотя один угрюмого
вида парень и буркнул что-то насчет «подопытных кроликов»,
но остальные были даже польщены сравнением с космонавтами.
В заключение Христина попросила подниматься к нам поочередно
на сцену (я задернул занавес), а остальных заниматься своим
привычным времяпрепровождением.

К сцене сразу выстроилась очередь — самых нетерпеливых и
любопытных, но большинство, заняв очередь, шли играть в шах-
маты, просматривать журналы или газеты. Дружная компания
уселась в углу и стала петь, довольно хорошо, видимо, это были
хористы.

Карточки заполняла сама Христина, журнал — я, она дикто-
вала мне скорость реакции на свет и звук, изменение частоты
сердечных сокращений, температуру тела и так далее и тому
подобное. Мы пропустили около половины присутствующих, когда
в клуб вошла молодая женщина в легком черном пальто и черной
фетровой шляпе с полями. Удивительно своеобразное лицо было
у нее, не знаю, с кем сравнить: ни раньше, ни позже не встречал
я такого лица, доброго и гордого одновременно, строптивого и
задумчивого. Она вела за руку заплаканную Аленку, и я понял,
что белочка умерла, и вдруг почему-то подумал, что мама Аленки
и есть та женщина, о которой сочинил песню Женя Скоморохов.

Мы с Христиной кое-как успокоили Аленку, посадили ее возле
себя, Маргарита поблагодарила нас за доброе отношение к ре-
бенку и села неподалеку в кресло, которое ей уступил кто-то из
парней. Обследовали еще несколько человек. Какая-то грузовая
машина с урчанием подъехала к самым дверям, и через миниту-
другую в клуб входил, широко улыбаясь, наш Женя.

Бурно встретили его все мостовики.

Женю окружили плотным кольцом, усадили, всучили ему гита-
ру, и вот он уже пел. Так естественно держался, будто провел
здесь весь вечер.

А дальше начались медицинские «несообразности». Христина
хмурилась и бормотала, что «ничего не понимает» (я и подавно!).
Приняв еще с десяток рабочих, она прекратила прием, посидела,
задумавшись, а затем попросила подойти к ней еще раз лишь тех,
кого она уже сегодня вечером принимала. Остальных она посмот-
рит завтра.

Все удивились, но (народ в мостоотряде дисциплинирован-
ный) послушно потянулись на осмотр по второму разу.

Женя было перестал петь, боясь помешать ей работать,
но Христина попросила его развлекать их, как только может.
И Женя развлекал.

Но сам он, по-моему, видел только Аленкину маму, Марга-
риту Турышеву. На нее смотрел, для нее пел. Я не ошибся.
Не понимаю лишь одного: как я мог угадать?

— Женя, спой что-нибудь свое, что сам сочинил! — попросил
его кто-то из «проходимцев».

И Женя пел им песню за песней. А я думал... о Маргарите
и об Аленке.

Он рассказал потом нам с Алешей их историю, и то, что я
узнал, меня потрясло.
Аленка была племянницей Маргариты — дочерью ее младшей
сестры. Ребенок был внебрачный, а сестренка Маргариты отнюдь
не жаждала выступить в роли матери-одиночки.

Маргарите удалось как-то убедить сестру, обещав усыновить
ребенка, приняв «позор» на себя. Теперь эта сестра вышла
замуж, у нее двое детей, и она ни разу не поинтересовалась
судьбой своего первенца. В тот вечер я ничего этого, естествен-
но, еще не знал. Женя сказал, что будет ночевать у ребят в
общежитии, а пока пошел провожать Маргариту с Аленкой.
Мы с Христиной решили ночевать в нашем фургончике — там
были две откидные полки, как в вагоне поезда.

Христина вскипятила чай на спиртовке, а я нарезал окорок,
рыбу, сыр и «Алешин хлеб».

За чаем веселая раскрасневшаяся Христина рассказала, как
ее поразили данные обследования одних и тех же людей в один
и тот же вечер, до приезда Жени и с появлением Жени.
Меня это весьма заинтересовало, хотя я не сразу раскумекал,
в чем тут дело, но Христина разъяснила мне.

— Ты, наверное, заметил: я каждого спрашивала, сколько
лет он живет на Крайнем Севере? Еще студенткой я обратила
внимание: у вполне здоровых людей, долго проработавших на
Севере, наблюдается необщительность, отсутствие свойственной
молодежи жизнерадостности, внезапные необоснованные вспышки
гнева, просто по пустякам. Это влияние Севера на характер
человека.

— На всех?!

— Нет, не на всех, но на многих. Но Север влияет и физи-
чески: пульс, давление, частота сердечных сокращений и тому
подобное.

— В какую сторону влияет?

— Пульс замедленный, давление пониженное, движение слов-
но при несколько замедленной кинематографической съемке...
И вдруг является Женя. И... все физиологические функции вы-
равниваются, возвращаются к норме. Все повеселели, взбодри-
лись, чувствуют себя превосходно. Один и тот же чело-
век — ты пойми! Тонна таблеток не принесла бы столько пользы,
как появление этого веселого парня.

—• В мостоотряде ни разу не побывал театр? — спросил я.

— Вот именно, ни разу. Кино два раза в неделю — нет
своего киномеханика, один на три стройки. Черт те что! Обяза-
тельно поговорю с Виринеей Егоровной. Пусть хоть театр при-
езжает.

Ночью, после чая, когда мы лежали уже на своих полках,
я спросил Христину, где она познакомилась с моим отцом. Она
охотно рассказала:

— Б экспедиции. Самыми первыми забрасываются на верто-
лете изыскатели, геодезисты и представители санитарной инспек-
ции. Я оказалась в отряде, начальником которого был Андрей
84
Николаевич. Надо было определить места будущих поселков.
Будущих! А пока, кроме медвежьих троп, ничего не было. Так
уставали, что даже палатки были не в силах ставить. Спали
у костра в спальных мешках. Андрей Николаевич умел как-то
подбодрить, поддержать, помочь товарищу.

Какой он хороший человек, твой отец! Настоящий коммунист.
Я такого не встречала. Да и есть ли еще такие? Не я одна так
думаю, Андрюша. Его все здесь уважают и любят. Все. Кроме
очень плохих людей. Его врагов.

—- А у него есть враги?

— У каждого настоящего человека есть враги. У слизняков
и подхалимов их нет. Эх, о чем говорить. Спокойной ночи, спи.

— Христина! А какого мнения ты о Кирилле Дроздове?
Христина приподнялась и села, обняв колени.

— Тебя интересует этот человек?

— Да, очень!

— Почему?

— И сам даже не знаю. По-моему, он незаурядная личность,
яркая!

— Ну, это несомненно! Он был любимый ученик профессора
Н. Тот любил его, как родного сына, но всегда сокрушался о
его будущем. Кирилл легко заводит себе друзей и с еще большей
легкостью врагов. Он говорит людям в глаза, что он о них
думает... Это не всем-то нравится. А те, о ком он «думает плохо»,
больно кусаются. Кто это сказал: «характер человека — это его
судьба». До чего же верно! Ты знаешь, после той скандальной
истории в НИИ его пригласили работать в Звездный городок.
Дали хорошую двухкомнатную квартиру, захватывающая рабо-
та— именно та, что его интересовала, друзья... Так он не про-
работал там и четырех месяцев, начался новый конфликт. Он
заявил, что тренировки, установленные для советских космонав-
тов — центрифуга и тому подобное,— совершенно излишни и даже
вредны. Вполне, мол, хватит обычной тренировки здорового
спортсмена. А на случай какой неожиданности в космосе или
даже обычных перегрузок при старте организм человека обладает
огромными скрытыми резервами. Дроздов говорил, что скрытые
резервы организма не просто колоссально огромны, но з а г а д о ч-
н о огромны. В какие бы обстоятельства ни попал человек,
он не может думать, что силы его уже исчерпаны. Человек
может перенести столько, сколько пожелает вынести. И совсем
незачем заранее его подвергать мучительным тренировкам. Как
пример он приводил американских космонавтов, которые трени-
ровались как обычные спортсмены, что не помешало им ходить
по Луне и работать на ней.

Ему спокойно доказывали ошибочность его мнения, но он
пускал в ход такие словечки, как «тупицы», «невежды», «бездари»,
«какой идиотизм» и тому подобное. В общем, ему пришлось
уволиться «по собственному желанию». Он уехал в Новосибирск,
где ему давно предлагали лабораторию и согласны были терпеть
его характер. Некоторые искреннее считали его гением.

— Он действительно гений?

— Не знаю. Еще не разобралась. Смотри сам. Работать у него
нелегко. Слишком требователен. Требователен прежде всего к
себе, ведь эти другие не верят, как он, что силы человека не-
исчерпаемы! Изучая поведение человека в экстремальных усло-
виях, он лично участвует в самых труднейших экспериментах.

— Ну, например?

— Спи!

— Христина, пожалуйста...

— Ну, например, он два месяца жил по так называемым
48-часовым «суткам». Сорок часов работал, восемь отдыхал.

— То-то он худущий такой...

— Разве? Ну, спи, завтра рано вставать.

Христина решительно повернулась к стене.

Я еще долго не мог уснуть. Сначала я думал о Кирилле,
затем об отце и Христине.

«Она любит отца,— думал я.— Влюблена в него еще с той
экспедиции. Кажется, и он в нее. А как же... мама». Значит,
в глубине души я еще надеялся, что мои родители помирят-
с я... Опять будут вместе. Хотя прекрасно знал, что ничего из
этого не получится. Не построить им семейной жизни, потому что
слишком разные люди, слишком различны их устремления, же-
лания и надежды.

Засыпая, я уже думал об Алеше. Ведь мой друг любил
Христину и по возрасту более подходил ей, нежели отец. Но Хри-
стина любила моего отца, а не Алешу. Что тут можно поделать?

И наверняка отец будет счастливее с ней, нежели с моей
матерью, которая никогда не оставит Москву и свою любимую
работу, принесшую ей душевное удовлетворение. Да и как можно
оставить то, в чем весь смысл жизни?

На другой день неожиданно приехал на своей легковушке
отец (он ездил всегда без шофера).

Были всякие собрания, заседания, совещания. Начальник
мостоотряда Николай Ефимович Гавриш, красивый человек
лет сорока, водил папу по стройке. Кажется, эти двое очень
друг другу нравились.

Мы с Христиной встали рано, так как надо было обсле-
довать мостовиков до начала работы. День мы были свободны,
и нам стройку показывала Аленка. Затем она потащила нас на
верхотуру, показать, как работает ее мама!

Меня да и Христину крайне поражало: маленькая девчонка-
дошкольница лазила по шатким настилам на высоте десяти-
этажного дома (и нас за собой тащила), и хоть бы кто удивился,
возмутился, прогнал бы ее. Будто так и надо. Привыкли.
— А вот и моя мама! — весело крикнула Аленка.

Аленкина мама висела в железном «гнездышке» из арматуры
вместе с каким-то рабочим, похожим на Дон Кихота. Дон Кихот
обрезал концы арматуры, а Маргарита сваривала прутки. Эти
прутки торчали из каждого стыка, как фарш из мясорубки.
Как я понял, железобетонный блок пронизан железной армату-
рой. Скрученные прогнутые прутки надо обрезать, выпрямить,
и сварить. Работа нелегкая, да еще на такой страшной высоте
(меня, признаюсь, замутило. Христина тоже побледнела). Ален-
ка уже залезла к матери и что-то, смеясь, рассказывала ей, по-
казывая на нас. Обе что-то кричали нам, но разве что услы-
шишь? Грохот, лязг, урчание подъемных кранов, буханье копров,
гудение натянутых кабелей, шум сверлилок, транспортеров, бе-
тономешалок. От одного шума можно обалдеть и свалиться совсем
запросто. Христина залюбовалась видом с высоты, но я решитель-
но стал спускаться вниз, она меня догнала.

На узкой лесенке мы столкнулись с Женей. Ну, конечно, он
спешил к своей Маргарите. Выше она не могла забраться —
некуда было.

— Все в восторге от «Алешиного хлеба»,— сообщил он нам,
улыбаясь.— Требуют теперь только этот хлеб.

После обеда отец возил Христину н Аленку в Кедровое
(не знаю, почему меня не пригласили), а вечером пришел к нам
пить чай. Папа остановился у начальника мостоотряда, то-
варища Гавриша, человека семейного,— чая у них, что ли,
не было.

Я заварил чай, Христина разлила его по чашкам, чай был
горяч, как огонь, и в ожидании, пока он немного остынет, Хри-
стина еще раз рассказала про Женю и напомнила отцу, что в
мостоотряд ни разу не приезжал театр.

— Не знаю, научно ли то, что я скажу,— произнес отец,
помешивая ложечкой чай,— но я знавал людей, в присутствии
которых настроение почему-то у всех падало, на душе станови-
лось мрачно, тоскливо. Самая развеселая компания заметно ски^
сала, едва появлялся такой тип.

Но существуют в противовес им люди, возле которых не-
обыкновенно легко дышится. Чувствуешь себя бодро, радост-
но, хочется шутить, работать, бороться. Настроение у всех делает-
ся хорошее. Я бы сказал, беспричинно веселое. Вот наш Женя
Скоморохов принадлежит именно к этой категории. С ним легко
и просто, и не только потому, что он хорошо поет и играет на
гитаре.

— Вот верно! — воскликнул я.

— Это подтвердилось научно,— заметила Христина.

После чая отец сразу собрался идти, а Христина, накинув
на себя пальто и мохеровый шарф, вышла его не то что проводить,
а вывести из фургончика. Так она мне сказала, ведь девушки
не провожают мужчин, как я понимаю.
Я сначала читал, потом лег спать и часа два вертелся
с боку на бок, под конец крепко уснул, а Христина все «выво-
дила» моего отца из фургончика.

Утром отец уехал — некогда ему было задерживаться в мосто-
отряде. И хотя Женя уехал еще раньше — до рассвета,— вид
у Христины был беспричинно веселый, даже счастливый.

Отец заглянул в мостоотряд на десятый день, предложил
подбросить Христину до Зурбагана, а я должен был ехать в фур-
гончике один.

Как вам бы это понравилось? И до чего пустынные места,
ни одного человека по дороге не встретил. Давно я не чув-
ствовал себя таким одиноким... И настроение сразу упало.

Если бы не Алеша, я бы, наверное, чувствовал себя безмерно
одиноким, он мне всех ближе. Он мой лучший друг. Друг...

А не в долгу ли я перед ним, как перед другом? Завез его на
Крайний Север, в экстремальные, можно сказать, условия. Из-за
меня он и с Христиной познакомился, которую полюбил без-
надежно. Все из-за меня!

Но если бы, предположим, Христина не полюбила моего отца,
можно ли быть уверенным, что она влюбилась бы именно
в Алешу? Вряд ли... Но почему? Алеша такой славный, симпа-
тичный парень, добрый, умный, незаурядный... Одарен математи-
чески, но неуверенность и сомнение в себе стали его натурой. Вот
здесь-то я должен помочь. Алеша будет математиком. Не зарывать
же в землю талант?

И я дал себе клятву помочь Алеше. Раз надо придумать,
значит, придумаю. Все!..

Но получилось так, что мне и придумывать не понадобилось.
Кирилл организовал при Доме культуры кружок любителей ма-
тематики. Занятия вечером четыре раза в неделю. Алеша запи-
сался в этот кружок одним из первых.

Перед началом занятий Кирилл прочел в театре (выходной
день театра — понедельник) лекцию под названием: «Когда че-
ловек становится личностью».

Народу было битком — все возрасты (детей до шестнадцати
лет не пускали). На лекцию мы собрались всей нашей компанией.
Я чуть задержался, поджидая отца,— он тоже захотел пойти с
нами. Места нам заняли. По-моему, ему хотелось сесть рядом с
Христиной, но его засадили в президиум (директор НИИ, ничего
не поделаешь).

Кирилл держался непринужденно, раскованно, речь лилась
свободно, никаких шпаргалок, тезисов. Отец коротко его пред-
ставил, объявил тему лекции. Кирилл встал не за кафедру, а
рядом с нею. Начал он интересно:

— Еще студентом я узнал поразившую меня вещь: кора
больших полушарий человеческого мозга содержит четырнадцать
миллиардов нервных клеток. Каждая клетка по своему устройству
неизмеримо сложнее самой совершенной электронно-вычисли-
88
тельной машины. Но в умственной деятельности человека участ-
вуют всего пять, от силы семь процентов от общего количества
клеток. Девяносто три — девяносто пять процентов мозговых
клеток находятся в резерве, и человек проживает свою жизнь,
так и не пустив их в ход. Загадочно огромны резервы мозга.
Для какой цели, почему? Значит, каждый человек неизмеримо
умнее, талантливее и даже гениальнее, чем он себя проявляет.
Иной так проживет жизнь, что даже эти пять процентов мозго-
вых клеток не использует... Это уж страшно, если вдуматься.

Я был на втором курсе медицинского института, когда заду-
мался над этим вопросом.

Я понял, что человек, подобно своему пещерному предку,
попросту не использует то, что ему дано от природы. И решил
свои мозговые клетки использовать исключительно больше.
Сделать опыт на себе самом.

Для начала я поступил заочно на физико-математический
факультет. Закончил его на полгода раньше медицинского. Одно-
временно я эти пять лет изучал три языка, занимался спортом,
участвовал в самодеятельности (в драмкружке), писал научные
работы, статьи для журналов, к тому же два последних года был
секретарем институтского бюро комсомола. Спал я пять-шесть
часов в сутки, но по воскресеньям отсыпался.

Меня считали очень одаренным от природы. Но это неверно.
Среднюю школу я закончил как раз самым обыкновенным троеч-
ником. Ну, иногда получал четверки. Пятерки почти никогда. Дело
в том, что от природы я ленив. Всю мою жизнь самым большим
счастьем мне казалась возможность спать утром до одиннадцати и
читать лежа.

Как видите, я как раз вполне подходил для этого опыта...

Дальше Кирилл перешел к вопросу о самовоспитании, вернее,
о воспитании в себе личности. Сила духа не дается от природы,
она — воспитывается, говорил он. Бездуховность разрушает чело-
века, как и сомнение в своих силах. Он говорил о нераскрытых
возможностях, нереализованных способностях человека, к чему
это ведет. О пробуждении творческих сил личности. Взаимо-
связи личности и общества. Контакт с аудиторией был полный.
У него был талант общения с людьми. Дар поднимать даже
малокультурного человека до себя, пробуждать в нем духовные
силы, жажду упорного поиска. Лекция длилась два часа, а по-
казалось, промелькнула как-то чересчур быстро. Вроде минут со-
рок. Потому что. было интересно. Многие тут же записались в
математический кружок. Я тоже было хотел записаться, но решил
проверить свои мозговые резервы на чем-нибудь другом, не на
математике, которую я терпеть не мог!

Кирилла плотно окружила молодежь. Расспрашивали, над
какой проблемой он сейчас работает. Те, что покрепче, пред-
лагали себя для опытов!

Кирилл сказал, что весь их труд на Северном Забайкалье
есть сплошной, грандиозный опыт работы в экстремальных ус-
ловиях и что это все пригодится при освоении новых планет.

Когда мы все расходились по домам, Кирилл позвал Христи-
ну в институт. Она попрощалась с нами. Отец проводил их
каким-то странным взглядом...

«Уж не ревнует ли он ее к Кириллу?» — подумал я, усмехнув-
шись про себя. Сам я это чувство знал лишь теоретически: мне
еще никто не дал повода его испытать.

Глава восьмая

МАМА СТАВИТ ФИЛЬМ
ПО СВОЕМУ СЦЕНАРИЮ

Наступил декабрь. Снег засыпал тайгу, горы, замерзшие реки,
только Байкал бушевал, не давая сковать себя морозу,— темный,
грозный, беспокойный, злой. Я работал шофером — гонял по
таежным и горным дорогам свой грузовик, иногда зеленый фур-
гончик, когда Христине приходилось выезжать. Работа была ин-
тересная, много свободного времени не оставляла, все же я
наконец взялся за краски.

Я написал несколько пейзажей акварелью и маслом, загото-
вил много этюдов к будущей картине. Я сам не знал, хорошо
или плохо у меня получилось, и никто не знал. Кому ни показывал,
все хлопали удивленно глазами и не знали что сказать.

Пока о них решился высказаться только новый подручный
Алеши. Он сказал, что картины мои «какие-то не такие», но ему
нравятся, так как он, глядя на них, вспоминает самые счаст-
ливые дни из своей жизни, а от некоторых ему хочется поплакать
от всей души.

Отец тоже затруднялся в оценке... Вот мама сразу бы опреде-
лила, но мама была так далеко за горами и долами (и тайгой).
Кирилл был в недоумении, но сказал: «А знаешь, парень, в них
что-то есть...» Он несколько раз переспросил, почему я имен-
но так изобразил Байкал и его берега, это же не другая планета.

Я каждый раз отвечал одно и то же: «На другой планете
пока еще не был, но Байкал воспринимаю только таким».

По-моему, он именно такой и есть — словами описать трудно.

У Алеши появился еще один подручный, вернее, одна, немая
девушка Егорова Нюра, так как Виталий уволился.

Нюру приняли по горячим просьбам Миши, и работница
она оказалась на редкость хорошая. Алеша был ею очень до-
волен. Миша и Нюра быстро овладели искусством выпекать
«Алешин хлеб» и халы, и Алеша мог спокойно оставлять на них
пекарню, когда уходил на занятия математического кружка.

С Виталием все оказалось гораздо сложнее...

Его согласились зачислить в театр, надо было прийти пока-
заться режиссеру, но Виталий уперся: не идет — и все.
— Какой я артист,— твердил он горько,— я бездарность! Го-
ден разве песенки петь в ресторане. Так ко мне почему-то лип-
нет всякая сволочь, уголовники... не пойду.

— Но им и пианист нужен,— доказывал я,— театру. Разве
тебе так нравится работать в пекарне? Почему же тогда плакал?

— Он боится идти в театр, стесняется этого приезжего ре-
жиссера,— пояснил Алеша грустно.

— Пойдем вместе,— предложил я.

Мы долго уговаривали Виталия, все же уговорили, но я дол-
жен был идти вместе с ним. Договорились по телефону, что
придем в воскресенье, в два часа дня. И мы отправились вместе.

Перед театром он опять забоялся. Псих все-таки!..

Главный режиссер, совсем еще молодой человек, принял его
ласково, видно, отец предупредил насчет его страхов. Даже не
удивился сопровождающему.

Он провел нас на сцену. Спектакль только что окончился,
и кое-кто из артистов остался прослушать Виталия. Я скром-
ненько сел в уголке. На сцене стоял рояль, и режиссер Елфимов
жестом пригласил явно заробевшего Виталия к инструменту.

Виталий испуганно искал меня глазами. Елфимов попросил
и меня на сцену. Я сел рядом, как если бы собирался перево-
рачивать ноты.

Виталий успокоился и спел несколько песен. Почувствовав,
что его исполнение нравится, он совсем успокоился и пел
даже лучше, чем тогда у Кирилла.

Елфимов попросил сыграть что-либо на рояле. Виталий ис-
полнил музыку Шостаковича к «Гамлету». Без нот, помнил на-
изусть.

— В любительских спектаклях играли? — спросил с надеждой
режиссер.

— Нет, не играл.

— Стихи можете прочесть?

— Могу.

Я слушал и думал: ведь у него талант. Красивый, талант-
ливый парень. Как он мог скатиться до общения с теми подон-
ками, которых утопил Байкал? Для чего пьянствовал вместо
того, чтобы учиться? Почему работает в пекарне вместо того,
чтобы делать настоящее свое дело? Ведь было же у него призва-
ние, раз он пошел учиться сначала в консерваторию. Как же
можно пустить призвание в расход? Консерваторию бро-
сил... Правда, в университете участвовал в самодеятельности.
Я хотел понять и не мог. И вдруг вспомнил художника Николь-
ского, пропившего свой талант. Он любил маму, но она не пошла
за него замуж, даже не захотела остаться его другом. Она мне
это объяснила однажды: «Не люблю неудачников!»

Имеем ли мы право не любить неудачников, или общество
в ответе за каждого слабого человека?

Один может преодолеть все препятствия, которые воздви-
гает перед ним жизнь, словно крутые горы. Другой пугается
и опускает руки от малейшей неудачи. Слабый тип нервной
системы!

А в театр его примут. Не могут не принять.

Я с любопытством посмотрел на Елфимова. Рыжеволосый,
зеленоглазый, высокий, широкоплечий. Я уже слышал от отца,
что он работал режиссером в МХАТе, коренной москвич, и вдруг
берет назначение в этот театрик на Севере на шестьсот мест.
Причины он отнюдь не скрывал: главный режиссер! Полная
самостоятельность в работе. Я его вполне понимал.

— Ну, что же,— сказал, улыбаясь, Елфимов,— если хочешь,
иди работать к нам в театр. Зачислим с сегодняшнего дня.

— В качестве кого? — хрипло спросил Виталий (от волнения
горло перехватило).

— Артист... пианист... людей у нас не хватает. Согласен?

— Да, спасибо.

— Вот и хорошо. Но комнаты для тебя, брат, пока нет.
Я сам еще в гостинице околачиваюсь. А то и просто в театре
в своем кабинете ночую.

— Он будет по-прежнему жить в пекарне! — обрадованно
воскликнул я.— Ему есть где жить. А потом дадут квартиру.

— Отлично. Приходи завтра к десяти в театр. У нас как раз
читка новой пьесы, и для тебя есть роль. Небольшая на первых
порах.

— С-спасибо! — запинаясь, сказал Виталий. Лицо его смор-
щилось. «Хотя бы не заплакал»,— испугался я, но он улыбнулся.
Улыбка счастливого человека.

Это было еще в октябре. Сначала Виталий взялся за работу,
им были довольны. А вот теперь, в декабре, Виталий несколько
раз возвращался домой пьяным, и Алеша отхаживал его до утра.
Виталию нельзя было совсем пить, он с рюмки-двух становился
ненормальным: злым» агрессивным, плаксивым, бился головой
об пол...

А потом с Виталием поговорил Женя (не знаю, как он с ним
говорил, это было в наше отсутствие), и тогда Виталий перестал
приходить домой пьяным, ночевал невесть где и никогда не гово-
рил, где именно и с кем пьет. Так что его собутыльники были
строго засекречены.

Нечего и говорить, что мы все очень огорчались, особенно
Алеша.

А затем меня вызвал к себе в кабинет Кирилл и сказал, что
«наш общий друг» Виталий обзавелся плохой компанией и про-
гуливает ночи, а потом пропускает репетиции — отсыпается и что
Елфимов этого долго терпеть не собирается.

Я думал, что в Зурбагане нет плохой компании, но Виталий
ухитрился найти. А может, это они нашли его.

Однажды вечером позвонил отец:

— Андрей, ты? Вы все дома?
— Все. Как ты?

— Дома. Вот решил сегодня дать отдых ноге. Лежу читаю.
Одиноко что-то. Приходи сейчас ко мне. Переночуешь? Ладно?

Подошел Женя:

— Спроси его, могу ли я зайти минут на десять, поговорить
с ним? Очень нужно.

Я спросил отца. Он ответил:

— Женю я всегда рад видеть. Пусть захватывает и Алешу
с Христиной. Будем чай пить.

Я не очень надеялся, что Алеша сможет прийти сегодня к
отцу, какова же была моя радость, когда Женя, посовещавшись
с Алешей, сообщил, что сейчас мы придем вчетвером. На Мишу и
Нюру Алеша мог положиться.

Я кинулся одеваться.

— Папа, ты будешь пить чай полулежа, как древний рим-
лянин, пусть нога отдыхает.

— Ладно. Спасибо, дружок.

Скоро мы все сидели за столом, разрумянившиеся от мороза,
веселые. Христина была в шелковом черном платье, которое ей
очень шло. На шее нитка янтарных бус, под цвет волос.

За стенами носился, как летучая мышь, ледяной ветер, заблу-
дившийся в полярной ночи, а у нас было тепло и уютно.

Выпили чаю с пирожками, поговорили о том о сем, затем
Женя заговорил о цели своего посещения.

— Андрей Николаевич, я прошу вас посодействовать мне...—
начал он,— дело в том, что нас с женой развели, как не сумев-
ших построить семью, и я женюсь снова. Через две недели
свадьба. Мне нужна квартира. У меня будет жена и шестилетняя
дочь. Куда я их привезу? Пожалуйста, помогите, умоляю!..

— Женя! Когда же ты успел развестись?

— Все провернула жена. Я только послал согласие. Она вы-
ходит замуж за весьма солидного человека, вдовца, директора
магазина «Березка». Теща в восторге. Директор этот хотел
удочерить Аленку, но я категорически воспротивился. Я верю,
что мои гены окажутся сильнее и она потом уйдет ко мне. Отпуск
я буду проводить со своей дочерью, я, слава богу, не лишен еще
родительских прав. Что касается моей бывшей жены, думаю,
что теперь она будет счастлива. Солидный муж, никаких гитар,
никаких песен, да еще возможность достать всякие дефицитные
вещи. Что еще ей нужно для счастья? К тому же квартира у
него шик и блеск, ни на какой Байкал йе потащит, не забудет
поздравить тещу с именинами. Все было бы как нельзя лучше,
если бы не дочка...— Лицо Жени омрачилось.

— Ты женишься на Маргарите?

— Ну конечно. Мы уже и работу ей нашли в Зурбагане.
Электросварщицей на строительстве порта. Так как же, Андрей
Николаевич? К Новому году как раз сдается дом... даже два
дома.
— Я знаю, что там все квартиры распределены. Но я думаю,
можно помочь вам. Поговорю с Виринеей Егоровной насчет ман-
сарды, в которой сейчас живет Христина.

Женя, что называется, вытаращил глаза. Алеша побледнел.

— Но... А Христина куда?

— Христина выходит замуж и переберется к мужу.

— За... за кого же? — удивился Женя. Христина густо
покраснела. Лукавая улыбка тронула ее розовые губы. Она
вертела блюдечко, не поднимая ресниц.

Ответил за нее Алеша:

— За того, кого она давно любит... За Андрея Николаевича,
конечно.

— Когда же свадьба? — поинтересовался Женя, но взглянул
на Алешу и переменил разговор.

— Спеть вам новую песню? Гитара есть?

— Совсем новую? — переспросил отец.

— Совсем. Только вчера сочинил.

Все улыбались, когда раздался звонок. Я помчался отпирать,
недоумевая, кто бы это мог быть,— обычно предупреждают по
телефону. Я отпер дверь и... очутился в маминых объятиях.

Это было невероятно, невозможно, но это была мама.

Ох, до чего же я по ней соскучился!

— Мама! — вопил я, вне себя от радости.

— Андрейка мой, сыночек! — приговаривала мама, целуя
меня.

Какие-то мужчины внесли в переднюю чемодан и уехали, как
я смутно понял, в гостиницу.

Я помог ей снять шубу, меховую шапочку, теплый шарф.
На ней было вроде простое, но до чего же красивое платье
из белой шерсти — одеться мама умела, как никто, и выглядела
она лет на десять моложе, чем значилось в паспорте.

В переднюю выскочили Алеша и Женя, мама расцеловала
их обоих, спросила, как живут.

С момента, как мама вошла в комнату, мы, трое друзей,
стояли затаив дыхание у дверей и смотрели на моих родителей.
А они... эти двое, не видели уже никого и ничего. Просто
стояли и молча смотрели, смотрели и не могли насмотреться
друг на друга. Оба побледнели. Мама вдруг пошатнулась. Она
бы упала, но отец подхватил ее и бережно посадил в кресло.
И сам сел возле.

Я понял, что он забыл про Христину. Поняли это и ребята, и
сама Христина. Она сделала попытку подняться и уйти, но силы
ей отказали. Я заглянул ей в глаза: да это же пытка какая-то!

— Мама,— сказал я и еще громче: — Мама! Познакомься,
это Христина Петровна Даль. Научный работник из института
«Проблемы Севера». Я ее шофер. Христина Петровна, это моя
мама Ксения Филипповна Болдырева.

Мама пожала ей руку и улыбнулась.
— Рада познакомиться. Андрюша мне много писал о вас.

— Хочешь кофе? — спросил я маму.

— Очень даже.

— Мы все выпьем кофе, не уходите пока,— попросил я ребят.

Надо было дать время Христине прийти в себя.

Я пошел на кухню и сделал на всех яичницу, нарезал еще
окорока, благо был, холодной оленины и «Алешиного хлеба».
Приготовил кофе. Когда я на подносе принес все, что нужно
к ужину, все сидели у стола и спокойно беседовали.

— Мама, как ты здесь очутилась? — спросил я, разливая
дымящийся кофе по чашкам.

— Приехала снимать фильм.

— Какой? — поинтересовались мы вразнобой. Мама рас-
смеялась.

— Могу рассказать. Это будет документальный фильм, но
очень поэтический. Само название фильма говорит за себя:
«Солнечные блики на коре дерева».

— О чем? — осведомился отец, уже овладев собой.

— О чем?.. О советских людях в экстремальных условиях.

— И ты...—- удивился я,— какое совпадение!

— Черта с два совпадение! Меня поразили твои письма, сы-
ночек. Взяла два-три и с ними в дирекцию. И хотя перед этим
мы крепко поругались из-за очередного отклоненного мною сце-
нария на производственную тему, но тут мы сразу примирились.
Мне выделили командировочный фонд. Заключили договор на
сценарий. Да, сценарий я буду писать сама. Вот так-то.

— На сколько ты приехала?

— Как сниму. Год, полтора... Со мной оператор, ассистент,
прочие сотрудники. Кстати, хотя мы забронировали номера, их
почему-то поместили в коридоре. Даже оператора-женщину.

— До завтра,— пробормотал отец,— сегодня в гостинице
иностранцы.

— Какие иностранцы?

— Свои. Входящие в СЭВ. Из Болгарии, Венгрии, ГДР.
Завтра уедут дальше.

— Как они сюда попали, зачем? — удивилась мама.

— В Зурбагане создается лесопромышленный комплекс...

— Я хотела сюрприз Андрейке сделать...— тихо произнесла
мама.

Мама обоим Андреям сделала сюрприз. Поняв кое-что,
Женя первый поднялся, за ним Христина и Алеша. Когда они
ушли, папа тоже было схватился, хотел переночевать в инсти-
туте в кабинете. Но мама категорически возразила.

— Нет уж, мы поживем втроем. Самые интересные разго-
воры бывают перед сном. А ты можешь рассказать много ин-
тересного об этом крае, о его людях, о своих приключениях. Не
забывай, я приехала ставить фильм о Севере, на котором отродясь
не была. Раскладушка для Андрюшки найдется?
— Найдется,— смущенно пробормотал отец. Я не стал настаи-
вать на пекарне, уж очень соскучился по маме.

Они говорили долго, я так и уснул под их разговор.

Засыпая, я думал, что никакой свадьбы у Христины через две
недели не будет. Куда же наш Женя привезет Маргариту с
Аленкой? Мне было по-человечески жаль Христину, но я, как
маленький, радовался, что у меня теперь, наверно, будут папа
и мама.

Утром я проснулся рано, быстренько оделся, отварил картош-
ку к окороку, напек блинчиков (мама любит их с клубничным
вареньем, но печь ей некогда, а может, лень), сварил кофе.
Накрыв на стол, я вместо будильника поставил им пластинку
Поля Мориа.

— Разве плохой у меня сын? — спросила мама, потягиваясь.

— Славный парень,— серьезно похвалил отец.

Мама накинула халатик, выбрала платье и пошла в ванную
комнату переодеваться. Отец поспешно оделся. Он стеснялся свое-
го протеза, может, думал, что мама не знает... Она знала.
Я ей писал.

Мы весело позавтракали. Какое все-таки счастье, когда семья
вся в сборе, когда семья нормальная: папа, мама и сын!

Мама уже знала о всех наших достопримечательностях.
От секретаря обкома, из подшивки зурбаганской газеты, брошюр
и моих писем. Первое, что она захотела посмотреть,— это
наскальные рисунки эпохи неолита. Боялась, что зимой так
занесет снегом, что ничего не увидишь.

Хорошо, что мне на радостях не спалось, и я разбудил их
довольно-таки рано. Отец проявил оперативность и нам быстро
подготовили вертолет. К истокам Ыйдыги летели отец, мама,
оператор Мосфильма Таня Авессаломова, Кирилл, два канди-
дата наук из института «Проблемы Севера».

Кузькин меня охотно отпустил, Христина наотрез отказалась,
сославшись на неотложный опыт (не было у нее никакого опыта).

Погода была солнечная, морозная, видимость прекрасная, но
замерзшие стекла мешали видеть ту красоту, что проплывала
под нами далеко внизу.

Я сидел рядом с Таней Авессаломовой. Когда она успела
выучиться на оператора? На вид ей было не более девятнадцати.
Худенькая, длинноногая, подвижная, хорошенькая, смуглая, с глу-
боко посаженными яркими серыми глазами, полными лукавства и
задора, курчавая, как негритенок. Славная девушка! Мы с ней
как-то сразу сдружились.

Вчера я спросил маму:

— А почему ты взяла с собой какую-то Авессаломову,
а не Дениса Попова? Ведь он всегда ездил с тобой во все
командировки...

— Как оператор он меня больше не устраивает,— вздохнула
мама. Лицо ее омрачилось.
— Почему?

— Работает по шаблону, по старинке. А Татьяна Авесса-
ломова — талант. Будет лучший оператор, если не вздумает
заняться режиссурой. Надо дать ей шанс найти себя, как худож-
нику.

— Жаль, что зима, летом мы бы больше увидели! — сетовала
Таня, пытаясь протереть замерзшее стекло.

Вертолет опустился на песчаный берег Ыйдыги, слегка
припорошенный снегом. Дул ветер и сдувал снег.

Мы попрыгали на землю раньше, чем спустили лесенку. Отец
сошел последним. Мама хотела поддержать его, но он на какое-то
мгновение опередил ее помощь.

— Какая красота! — воскликнули мама и Таня. Летчик,
видимо нанаец, улыбаясь, смотрел на них. Только он да отец
были в этих местах, и не раз.

Оледенелая, промерзшая чуть не до самого дна Ыйдыга
в лучах невысокого солнца сверкала словно серебряная дорога.
Дремучий заснеженный лес непроходимо высился за рекой, а
перед нами поднимались высочайшие базальтовые скалы, круто
обрывающиеся к Ыйдыге.

— Вот и роспись,— показал отец на скалы и тихо ахнул.

Каждый выражал свои чувства, как ему диктовали его вы-
держка и темперамент. Одна Таня не смотрела на изумительные
наскальные изображения (знала, что они от нее не уйдут), а
торопилась заснять на пленку непосредственность наших эмоций.

Лишь затем она приступила к снимкам наскальных изобра-
жений, чертыхаясь и возмущаясь.

Здесь среди первобытной природы вырезанный тысячелетия
назад на древнем базальте человекообразный лик выглядел
еще более потрясающим и прекрасным, нежели на фотографии.
Мягкий, сердцевидный овал лица, широкий лоб, огромнейшие,
в половину лица, круглые глаза без зрачков, чуть выпуклые
губы, тронутые улыбкой (за ним два ряда острых зубов), и не-
пропорционально узкий подбородок.

Я смотрел и не мог оторвать взгляда от изображения прек-
расного существа (марсианка?). Мне вдруг показалось, что лицо
отделяется от камня и движется нам навстречу. Я невольно от-
ступил назад, и видение исчезло, но глаза продолжали пристально
и грозно смотреть прямо тебе в душу. Какой же гениальной
выразительностью обладал древний мастер... Рядом были выбиты
лоси, олени, птицы.

Но страшно сказать, тысячелетняя базальтовая скала с ее
гениальными росписями вся была испещрена сотнями имен и
фамилий, а какой-то Жоржик Кривоносов расписался с помощью
зубила поперек щеки и глаза прекрасного лица.

— Мерзавцы! — глухо проговорил отец.

— Ничтожества,— отозвался Кирилл.

А я сказал убежденно, что, если бы застал этого Кривоноса
за осквернением наскального изображения, залез бы к нему и
столкнул вниз.

— Это надо было охранять! — возмущенно заявила мама.

— Не можем же мы здесь выставить милицейский пост? —
расстроенно отозвался отец.

— Построили бы лесной кордон, объявили эти места запо-
ведными.

— Насчет заповедника давно хлопочем. На Байкале уже есть
заповедник. Считают, что хватит.

Таня снимала еще более часа, но сказала, что придется еще
раз добираться сюда — весной, и с более мощной аппарату-
рой.

Внезапно погода стала резко меняться к худшему, и пилот
заторопил нас. На обратном пути нас изрядно мотало и трепало,
все же мы благополучно приземлились в Зурбагане. «Демократы»
все уехали, гостиница освободилась, и для Тани удалось достать
крохотный, но отдельный номер. А папа, мама и я направились
домой и весь вечер слушали старшего Болдырева — отец очень
интересно рассказывал о приключениях первопроходцев.

На следующий день мама с Таней осматривали институт
«Проблемы Севера», Таня кое-что снимала, кое-что брала на за-
метку, обещала прийти сюда еще не раз.

Мама долго беседовала с Кириллом (Таня не дождалась ее,
и мы с ней ушли на строительство порта). Затем мама отпра-
вилась на автобазу и, между прочим, выпросила для меня отпуск
за свой счет — ей хотелось, чтобы я с ними всюду побывал, да н
соскучилась она по мне сильно. Кузькин разрешил. Он бы маме
что угодно разрешил, в таком был от нее восторге. Она всем
понравилась.

Мама просидела часа полтора у секретаря райкома, о чем
они говорили — не знаю!

Но обедали мы с ней в столовой вместе с отцом, после чего
мама попросила меня проводить ее к Христине Даль.

Отец и глазом не моргнул, а я занервничал. По дороге в
институт я не выдержал и напомнил маме, что Христина — не-
веста отца и, наверно, очень сейчас переживает.

— Но ведь я это знаю... из твоих писем! —удивилась мама.

— Я только хотел, чтоб ты с ней помягче.

— Плохо мы с тобой друг друга знаем,— вздохнула мама.

Мы застали Христину одну, она что-то писала, сверяясь с
какиМи-то таблицами. Она заметно осунулась. Мама, одетая,
как всегда, элегантно (черное с белым), села на диван и предло-
жила Христине сесть рядом. Христина, будто не слышала, чуть
подвинулась к маме, прямо со стулом. Я хотел спросить, не
помешаю ли, но, боясь услышать утвердительный ответ, присел
с рассеянным видом у окна.

— Мне необходимо очень серьезно поговорить с вами,— на-
чала мама.
Христина побледнела, я даже испугался, не упадет ли она,
чего доброго, в обморок.

Но мама моментально привела ее в чувство.

— Это будет разговор режиссера, впервые выступающего в
документальном жанре, и молодого ученого, работающего над
темой, которая лежит в основе полнометражного фильма, тема
которого: советский человек в экстремальных условиях. Понима-
ете меня, Христина Петровна? Одним разговором здесь, к со-
жалению, не ограничишься. Это будет постоянное общение, рас-
считанное не менее чем на год, не бабий разговор двух «соперниц».
Мне очень жаль, что мы обе любим одного и того же человека...
Чтоб раз и навсегда покончить с этой темой, напомню, что тот,
кого вы любите, мой бывший муж, мы разведены семна-
дцать лет, вы чуть ли не вдвое моложе меня... Все шансы на
вашей стороне, и об этом — все! Государство выбросило на эту
затею с фильмом огромнейшие деньги, и мы обе просто не имеем
права при встрече думать о чем-либо, кроме как о деле. Вы
согласны со мной?

— Конечно,— слабо улыбнулась Христина.— Каким вы мыс-
лите себе этот фильм?

— Как ни странно, началось с названия: «Солнечные блики
на коре дерева». Это, собственно, не мои слова. Слышала их
от одного рабочего, наладчика,— муж нашей актрисы. Он сказал
так: «Мы живем в особое время. Время, на которое третье ты-
сячелетье уже бросает свой отблеск,— словно солнечные блики
на коре дерева». Мечтатель, конечно, но мне так понравились
его слова, что я сразу занесла их в свою записную книжку.
Мне хотелось бы сделать свой фильм поэтичным, светлым и
мужественным, как те люди, которые осваивают сейчас Крайний
Север, океан и космос.

— Но почему именно я...— начала было Христина. Мама
прервала ее возражения:

— Потому что ваша научная тема — человек в экстремальных
условиях. Это же и тема моего будущего фильма.

— Этой темой увлекся и Кирилл Георгиевич.

— У Кирилла Дроздова в науке лишь одно требование:
«Нет уж, позвольте мне, как ученому, делать то, что я хочу».

— Разве это плохо?

— Отнюдь нет. У меня лично такое же требование к кине-
матографу. Просто это уже другая тема. Болдырев будет фигу-
рировать в фильме как директор института «Проблемы Севера»,
Кирилл как заведующий лабораторией, а вы как научный ра-
ботник. Я надеюсь, вы поможете мне найти главных героев фильма,
тех, кто созидает в этих условиях.

— Конечно. Располагайте мною и моим временем, сколько
понадобится.

— Вот и хорошо. Спасибо! Вы уведомите меня, когда выедете
на мостостроительство или другой какой объект.
— Андрюша скажет. Без него я не выезжаю.

Они вежливо попрощались.

В последующие дни я всюду сопровождал маму и Таню.
Иногда они тотчас приступали к съемкам, иногда ограничивались
предварительными разговорами. У них была своя машина.

Эти две женщины — режиссер и оператор — понимали друг
друга с полуслова, даже, казалось, с одного взгляда.

Вечером мама все гнала меня на каток, так как она привезла
мне мои коньки, но меня на каток отчего-то совсем не тянуло —
даже удивительно, если вдуматься. В свободное время я писал
маслом на холсте.

Маме мои картины очень нравились, она нашла их современ-
ными и даже более чем современными: «Будто они переброшены
к нам из Будущего»,— сказала она как-то раз.

Мама, наверно, преувеличивала, но мне было приятно это
слышать от нее.

Глава девятая

УДАР

Мела поземка, ночь скрыла небо, я изрядно продрог, пока
дошел до пекарни. Мне открыл Миша.

— У нас такое делается,— шепнул он мне расстроенно.

Вот что я увидел... Упав головой на стол, безнадежно и горько
рыдала Христина. Возле нее растерянно переминался Алеша. Же-
ня, как был в оленьей полудошке (купил по случаю, и она ужасно
лезла), только пыжиковую шапку снял, сидел на стуле насу-
пившись и вздыхал.

У меня похолодело под ложечкой, я тоже остановился, не
раздеваясь.

— Что случилось? — спросил я, переводя взгляд с одного на
другого.

— Мне дали двухкомнатную квартиру в новом доме,— сумрач-
но ответил Женя.

Я сразу понял ситуацию. Двухкомнатная квартира со всеми
удобствами в только что отстроенном доме, безусловно, лучше,
чем старенькая мансарда над пекарней, как было обещано
вначале.

Но это означало одно: мансарда не освобождается, то есть
Христина остается в ней жить, значит, не выходит замуж и не
переезжает к своему мужу — моему отцу.

Свадьба не состоится. Понятно почему: приехала жена.

— Все! Все!.. Конец! — всхлипывала Христина.— Я предчув-
ствовала — что-нибудь помешает. Разве бывает такое огромное
счастье? Ему казалось, что он меня любит... просто казалось.
Когда мужчина так долго один и на пути... молодая женщина,
100
которая так преданна... так любит. Но Андрей Николаевич одно-
люб. Всю жизнь ее одну любил. Она вдруг приехала, и Андрей
Николаевич все простил. Понял, что любил всю жизнь только
ее одну, свою жену. Оттого больше и не женился. Всегда был
один. Она вдвое старше меня, а для него она самая молодая,
самая красивая, потому что... любит. Как же я буду теперь жить?
Как жить?..

И Христина заплакала еще горше..

Надо было бы успокоить, утешить ее, но как, если каждый
из нас сознавал, что она права. Я знал это с первого дня: при-
ехала мама, и все пошло по е е сценарию.

И все-таки я первый нашелся.

— Христина, слушай меня. Потерпи немного, не отчаивайся,
кончится мамина командировка, снимут фильм, киношники
уедут, и все пойдет по-старому.- Мама не останется ведь жить в
Зурбагане, а папа не переедет обратно в Москву.

— Мы все будем на твоей свадьбе слушать новую песню
Жени,— сказал тихо Алеша,— потерпи немного.

— Немного? — Христина истерически рассмеялась.— Ксения
Филипповна сама сказала мне, что съемки фильма продлятся
ие менее года. А если он будет двухсерийным, то и два... или три.
БАМ растянулся от Лены до Амура, почему же она приехала
именно сюда! Андрейка написал ей, что папа женится, вот она
сразу и приехала. Из-за Андрея Николаевича она приехала...
И больше не расстанутся они никогда.

Андрея Николаевича давно уже приглашали работать в Моск-
ву... Теперь он согласится.

Я тихонько спросил, когда приезжают Маргарита с Аленкой.

— Завтра,— шепнул Женя, оглянувшись на задумавшуюся
Христину.

Вообще беседа не вязалась, и я, посидев немного, попрощался.
Алеша меня не удерживал. Вид у него был утомленный и
подавленный.

Какой-нибудь эгоист на его месте, любя Христину, только бы
радовался, что свадьба не состоится. Не таков был Алеша. Для
него любить — значит желать счастья ей, пусть с другим.

Когда я вышел на улицу, ветер чуть не сшиб меня с ног —
холодный, колючий, резкий. Я от души обрадовался, когда добрал-
ся до дома.

В вестибюле я хорошо отряхнулся, обмел снег с башмаков
и, не торопясь, поднялся на третий этаж. У меня был теперь свой
ключ.

Дверь, правда, не скрипела, но только взволнованным, гром-
ким разговором родителей можно объяснить то, что они не
слышали, как я вошел.

А я... меня просто стеганула, как плетью, мамина фраза,
и я застыл посреди передней...

— Но почему... почему ты принял Андрейку как сына? Не
понимаю. Ведь перед всеми признал его за сына. Все так и думают,
что ты его отец. Для чего это? Объясни хоть мне...

— Черт побери! Если бы ты видела его глаза в тот момент...
Сказать, что никакой он мне не сын — это было бы все равно
что ударить его по лицу, плюнуть ему в душу. Я этого не смог
бы сделать никогда, уволь! А вот почему ты проводила его ко мне,
даже денег дала на дорогу... А обидеть парнишку я просто не смог,
Мама фыркнула:

— Вот она, мужская логика! Сначала бросает жену из-за
этого самого несчастного ребенка (как же, это не его сын!),
а шестнадцать лет спустя признает этого же самого ребенка
своим сыном. Больше того, искренно привязывается к нему.
Логика! Все эти годы я думала: если бы я не оставила ребенка,
ты был бы со мной.

— Только не это! — испуганно вскричал отец (значит, не
отец?!).— Если бы ты как-то подготовила меня к случившемуся.
Написала бы об этом художнике. О ребенке. А то ведь ни слова.
Я скитался по горам и тайге с теодолитом... Среди товарищей
по работе были и женщины. Но я хранил тебе верность. По-
просту помнил всегда, что я женат, что в Москве меня ждешь
ты!.. Два года не видел тебя, но был чист перед тобой, потому
что любил...

— Но в художника Никольского я тогда влюбилась, да еще
как! Видишь ли. Я уж очень тосковала по тебе. Нестерпимо!
А он, представь, очень похож на тебя. Ну, словно твой младший
брат. Мы стали видеться почти каждый день. Он очень любил
меня. А ты так далеко...

— Он знал, что Андрей его сын?

— Разумеется!

— Почему вы не поженились, когда мы с тобой развелись?

— Он стал уже пить. Его упорно не признавали как худож-
ника. За непохожесть, видимо.

— Ксения... Тебе не было его жаль, когда он катился вниз?

— Было жаль. Но я не терплю пьяниц и неудачников.

— И он знал, что Андрюша его сын!..

— Я просила его не говорить мальчику. Он согласился, что
отец первопроходец и геолог представляет более яркий пример
для подражания, чем спившийся художник. Перед смертью Ев-
гения я по его просьбе приводила Андрюшу к нему в больницу
проститься.

— Никольский... В Москве сейчас организована выставка
его картин?

— Да. И очень хорошая пресса. При жизни его ни разу не
порадовали,— подтвердила мама.— Подожди, кто-то вошел.
Андрюша, ты?

— Где коньки? — спросил я хрипло. Но я знал, где коньки,
и в следующую минуту уже доставал их из встроенного шкаф-
чика.
Мама вышла в переднюю и шарила выключатель.

— Иду на каток,— сказал я и выскочил на лестницу как раз
тогда, когда мама зажгла в передней свет.

Я быстро поднялся на следующий этаж, и вовремя: на площад-
ку выбежал Болдырев.

— Андрюша! — позвал он испуганно.— Андрюша!

Он перегнулся через перила, удивленный моим быстрым ис-
чезновением, постоял, осмотрелся, но вверх посмотреть не до-
гадался.

— Андрюшка мой...— протянул он уже тихо и вернулся в
квартиру.

Самый добрый человек, которого я встречал в своей жизни!
Он мог быть моим отцом... Впрочем, тогда это уже был бы не я,
а кто-то другой — лучше, наверное.

Я вышел на улицу. В ночь. В снег. Не знал я, куда мне
идти, где ночевать. Где ночевать? Ни за что на свете не вернусь
я к этому чужому, как оказалось, человеку, чтоб воспользо-
ваться его добротой.

«Если бы ты видела его глаза... Не смог обидеть парнишку»
и принял за родного сына.

А ведь вначале я ему был определенно неприятен, я же чув-
ствовал это. Я должен был понять, догадаться сам. Какой же я,
однако, дурак!

Чего бы ради мама повезла меня прощаться к умирающему
Никольскому, которого знать не хотела столько лет. А мама перед
ним виновата. Как это славно сказано у Сент-Экзюпери: «Ты
навсегда в ответе за всех, кого приручил». А мама, волевая и
сильная, приручила Евгения Никольского, а потом не захотела его
знать за то, что он слаб.

Зачем она не сказала мне, кто мой настоящий отец, может, я
сумел бы помочь ему. Не знаю как, но помог бы.

Отчего он пил? Может, ему не хватало душевного тепла,
или признания, или он чувствовал себя одиноким среди людей?

Я бы не стал заниматься спортом — тратить столько време-
ни,— я бы лучше попытался спасти того, кто дал мне жизнь, чьи
гены во мне. А я... Даже теперь, зная, кто мой отец, Андрея Нико-
лаевича люблю больше, потому что полюбил его, привык счи-
тать отцом. А он не отец мне совсем. Он только из жалости...
«Если бы ты видела его глаза в тот момент». То есть мои глаза,
когда я пришел к нему в гостиницу. Как же я был жалок,
наверно. Ох!

Поземка мела все сильнее, а я не знал, куда мне идти но-
чевать. К Алеше не мог из-за Христины. Пришлось бы всем
рассказывать, что он мне не отец — сейчас я еще не мог говорить
об этом. Только не хватало расплакаться. Они черт знает что
могли подумать. Нет. Нет.

До чего же мне было горько, до чего тошно, просто жить
не хотелось.
И вдруг я вспомнил ребят с «Баклана». Они работают теперь
на строительстве порта, живут в общежитии где-то возле порта,
не раз приглашали заходить. На одну ночь можно попроситься
переночевать. Ребята устроят.

А завтра Женя переберется на новую квартиру, а я снова
к Алеше. Сегодня я не в силах давать никаких разъяснений.
А завтра будет видно. Может, попрошусь у Кузькина куда-
нибудь в дальний рейс.

Запахнувшись плотнее от пронизывающего ветра, я отправился
искать общежитие. Не так-то легко, оказалось, его найти. Когда
я поравнялся с рестораном «Байкал», оттуда вышел, пошатываясь,
пьяный вдрызг Виталий. Его бережно поддерживали два парня
весьма подозрительного вида.

Я бросился к Виталию и сказал, чтоб он немедленно шел
домой, так как Алеша его искал и очень расстроился.

Если бы я не упомянул Алешу, то Виталий просто послал
бы меня куда подальше, но Алеша... Если был на свете человек,
который имел на него хоть какое влияние, так это был Алеша.
Его одного он как-то стеснялся и потому растерянно захлопал
глазами.

— Иди, я провожу тебя домой,— сказал я твердо, беря его
за руку.

— Э, какой ты прыткий, откуда такой взялся? — запротесто-
вали парни.— Виталик идет с нами. Нечего ему делать в пекарне,
он артист. Усек?

— Но не пьяница, не алкаш. Пьяница не может быть артистом.
Поняли? Пошли, Виталий!

Я стал тянуть Виталия в одну сторону, парни в другую. Ви-
талий упирался, пытаясь устоять на месте, невнятно бормоча
какие-то извинения (перед кем?). Я его немного тряхнул, и мы
направились к пекарне. Собутыльники шли где-то позади, пока
было светло от электрических фонарей; как только мы углубились
в более темные улицы, они сразу приблизились.

Драки было не миновать. Только бы у них ие было ножа,
подумал я, если ножа нет, то их ожидает неприятный сюрприз.
Дело в том, что тренер на всякий случай обучил меня боксу.
Сам Чешков начинал свой трудовой путь в рядах славной ми-
лиции, откуда его, впрочем, почему-то отчислили...- несмотря на
отличное знание силовых приемов.

Не пришлось мне эти самые приемы пустить в ход и на этот
раз. Только начали драться, нас задержала милиция, и всех
четверых доставили в отделение. Там было тепло и пусто. Ску-
чающий дежурный мигом разобрался в ситуации и моментально
рассортировал нас: артиста отправили спать в один из кабинетов,
обоих собутыльников задержали, а меня отпустили с миром домой.
И я снова очутился на улице, где мело еще сильнее.

Общежитие я не нашел, оно словно провалилось сквозь землю.
Я уже готов был зареветь, как маленький, когда вдруг вышел на
каток. Там было много света и музыки — может, я уже давно слы-
шал музыку и машинально шел на ее зов. Я зашел в крытое поме-
щение, где дежурила пожилая женщина в валенках, тулупе и шап-
ке-ушанке, и надел коньки. Хороший, удобный каток. (Ребята
постарались.)

На катке не так уж мало любителей покататься, принимая
во внимание погоду. В основном молодежь, я из них никого не
знал, да мне было не до них.

Занятый своими чувствами, я свободно понесся вперед, импро-
визируя, вспоминая фигуры из одиночного катания. Где-то кто-то
менял пластинки, громкоговоритель усиливал мелодию. Здесь
никто не оценивал мое выступление по шестибалльной системе.
Все исчезло, только лед и музыка. Радость тела, радость души,,
окрашенной печалью, горем.

Внезапно зазвучала сюита из «Пер Гюнта». Григ... та самая
мелодия, под которую я когда-то выступал.

Помню, сколько мне пришлось спорить с Мешковым из-за этой
сюиты. Чешков хотел что-нибудь современное — джазовое пере-
ложение, я настаивал на Григе.

— Пора наконец найти себя,— орал на меня Чешков,— лирика
или характерность. Ты создан скорее для характерного танца...

— И то и другое. Но от Грига я не отрекусь.

— Так это лирика!..

— Пусть будет лирика...

Давно я не вставал на коньки, не упражнялся, но, видно,
так в меця въелись все эти туры, многоскоки, двойные, тройные
лутцы, сальховы, пируэты, что я даже после такого перерыва
ни разу не споткнулся, не упал. Ничего не забыв, я носился
по льду, словно летал по воздуху! Наконец смутно до меня дошло,
что я один на ледяном поле, все отошли к барьеру и жадио.
смотрели на меня.

Когда я остановился, запыхавшись,— меняли пластинку,—
раздались аплодисменты, восторженные крики и уже не смолкали
до конца.

— Это же фигурист Болдырев., я говорил, что он оставил
спорт и приехал сюда! — выкрикнул кто-то с горячностью.

Потом меня окружили — разрумянившиеся, благожелатель-
ные, восхищенные лица.

— Ты Андрей Болдырев, фигурист? Почему никогда не при-
ходишь на каток? Приходи. Скажи, какая тебе нужна музыка,
мы подберем диски.

Кто-то, не растерявшись, уже совал мне авторучку и за-
писную книжку для автографа.

Черт знает что, и отказаться неловко: подумаешь, знамени-
тость. Мое замешательство поняли, как должно. Любителей авто-
графов оттеснили.

— Отдохнул? Может, еще что-нибудь?.. А?

— Ладно?
— Какую музыку?

Я не успел ответить, как зазвучал оркестр Поля Мориа. Я ис-
полнял это вдвоем с партнершей Мариной Шалой. Теперь
импровизировал.

Я носился по льду до полного изнеможения — произвольная
программа, каждый мой прыжок вызывал, словно эхо, гул
алодисментов и криков. Откуда-то набралось столько народа...
Наконец музыку выключили, каток закрывался.

Меня целой толпой проводили до дома... где я теперь не жил.

Когда все, разошлись, взяв с меня слово приходить на каток,
я потоптался внизу около батареи и снова вышел на улицу.

Куда же все-таки идти? Я пошел «куда глаза глядят». Шел,
пока не подкосились ноги, все же я очень устал за сегодняшний
день. Я остановился, беспомощно озираясь. Уже не поземка мела,
а вьюга начиналась... Я был близок к слезам, как мальчишка,
когда на меня налетел высокий мужчина в дубленке. Свет фонаря
осветил характерное, худощавое лицо. Это был Кирилл
Дроздов.

— Болдырев... Андрюша? — неуверенно спросил он.— Почему
ты стоишь здесь, так поздно, в такую погоду?

— Мне негде ночевать,— выпалил я в полном отчаянии,—
понимаете, так сложилось, что сегодня мне негде ночевать. Искал
общежитие, где знакомые ребята живут... не нашел. Забыл, как
оно называется. Там живут трое ребят с судна «Баклан». Никто
не знает их. Завтра я вернусь в пекарню к Алеше Косолапову,
но сегодня этого нельзя делать...

— Из-за Христины?

— Да. Как вы догадались?

— Ну, что же, переночуешь у меня. Пошли. Вот в эту дверь.

Все-таки тесен мир, и слишком много в нем странных
совпадений.

Когда мы вошли в квартиру, ему пришлось помочь мне снять
пальто, так как у меня пальцы не гнулись, до того я промерз.
Он быстро вскипятил воду и напоил меня кофе.

— Телефон на письменном столе,— сказал он мне.

•— Надо позвонить домой?

— А как ты думаешь, они же беспокоятся.

А так как я нерешительно смотрел на него, он сам набрал номер
и передал мне трубку. У меня сжалось сердце, когда я услышал
милый голос отца... Андрея Николаевича.

Я сказал, что заночую у знакомых, и хотел повесить трубку,
но неожиданно для себя рассказал ему, в каком состоянии
Христина. Болдырев-старший чертыхнулся, а мне почему-то стало
легче.

Я осторожно положил трубку и обернулся — Кирилл, сдер-
живая улыбку, закуривал, удобно устроившись в кресле. Фо-
тография мамы стояла на прежнем месте.

— Бедняжка Христина,— сказал он с искренним сочувст-
вием,— если бы я знал, что она так переживает приезд Ксении
Филипповны, я бы ее успокоил...

И так как я вопросительно смотрел на него, он пояснил:

— Показал бы ей телеграмму, в которой Ксения извещает
о своем согласии быть моей женой.

У меня на мгновение потемнело в глазах. Должно быть, я
побледнел. Но тотчас я овладел собой. Какое это имеет значение
для меня, взрослого парня. Пусть мама выходит замуж за кого
угодно. В ее дела я больше не вмешиваюсь. И все же я сказал
Кириллу, что не советую ему на ней жениться.

Он расхохотался.

— Не советуешь... Почему?

— Мама не очень добрая.

— Она к тебе не добра?

— Ко мне добра, я сын, но к мужчинам... Она никогда не
пожалеет неудачников, например.

Он прошелся по комнате, внимательно посмотрел на меня,
словно чему-то удивился, и Присел на краешек письменного стола.
Взглянул уже спокойно.

— Смотри на меня,— приказал он,— разве я похож на не-
удачника? Ну?!

— Нет, не похож.

— Разумеется. Потому что никогда им не был и не буду.
Неудачник — это, чаще всего, лодырь. Понятно? Я привык рабо-
тать. Но давай поговорим о тебе. Что случилось? Чем ты неудовлет-
ворен? Что тебя мучит? На тебе, парень, что называется, лица нет.

Он сочувственно и ласково посмотрел на меня и вдруг вне-
запно напомнил кого-то... Кого? Близкого... Изгиб рта, выражение
глаз... Ну, конечно же: он походил на Андрея Николаевича, как
родной брат, только Болдырев был гораздо красивее.

Ну, ясно, чтоб понравиться маме, мужчина должен походить
на Болдырева. Никольский тоже был похож. Ну и ну!

— Где вы познакомились с мамой? — спросил я, скрывая
улыбку.

— В Ялте. В феврале. Была такая буря, что волны пере-
били все фонари на набережной. Так случилось, что, кроме нас
двоих, никого не было возле моря. Ксения подошла слишком
близко, ее чуть не сбило с ног, пришлось оттащить, пока не смыло
в море. Она вся намокла. О'ба вымокли.

— Мама не сказала вам, что вы напоминаете ей одного че-
ловека?

— Сказала. Ты наблюдательный парень. Но ведь это значит
лишь одно: всю жизнь она тянулась к одному типу мужчины. Что
ты на меня так смотришь? Ты слишком юн, Андрюша. А в общем,
советую запомнить: мужчина должен быть мужчиной, а не бабой.
Тогда от него не уйдет жена...

Я подозрительно уставился на Кирилла Георгиевича — он был
задет за живое.
— Вы что... Вы, может, думаете, что мама бросила Андрея
Николаевича?

— Хотя бы.

— Но вы ошибаетесь. Это он ушел от нее.

— Что-то не верится.

— Я-то лучше знаю. Ушел потому, что разочаровался в лю-
бимой женщине.

— Ты очень любишь отца...— произнес он задумчиво.

— К сожалению, он мне не отец,— голос мой дрогнул,—
но люблю я его больше всех на свете, хоть ушел сегодня...
случайно.

Кирилл легко подошел ко мне, положил руку на плечо.

— Бедный парень! Так вот что ты сегодня узнал. Неудиви-
тельно, что тебя так перевернуло.

Думаю, что это была самая большая ошибка Болдырева
за всю его жизнь. Отказался тебя признать, когда тебе было че-
тыре месяца, потерял из-за этого любимую жену, а кончилось тем,
что признал и полюбил тебя, как родного сына, шестнадцать лет
спустя. Он ведь очень тебя любит... А родного сына у него так
и не было. Может, теперь будет, когда женится на Христине.

— Если женится,— буркнул я с великим сомнением, ощущая
что-то вроде жалости к этому талантливому самоуверенному
человеку, не моему отцу.

— Но хватит о твоих родителях,— сказал Кирилл,— я хочу
поговорить с тобой о тебе. Хотел зазвать к себе в кабинет, но в
домашней обстановке даже лучше.

Он сел рядом со мной на диване.

— Что тебя не удовлетворяет? Жизнь ты начал хорошо, удач-
но. В пятнадцать лет слава, которая тебе, однако, отнюдь не бро-
силась в голову. Оставил фигурное катание, приехал осваивать
Север. Так в чем дело все же? Выкладывай по порядку, как старше-
му другу.

— Видите ли, Кирилл, когда я собирался на Байкал, я просто
мечтал работать на освоении Севера, как мой отец (тогда я думал,
это мой отец...). Как осваивать... Моей темы, как говорят ученые,
которая лично бы меня интересовала, у меня тогда не было. Отку-
да — мальчишка ведь еще. А потом я встретил Христину Даль,
которая решила посвятить свою жизнь проблеме: человек в экстре-
мальных условиях. Вы не представляете, как меня эта тема захва-
тила. Я тоже захотел принять участие в ее изучении. Я и маму
увлек этой темой. Она хочет снимать документальный фильм —
поэтический, высокохудожественный".

— Пора ложиться спать,— сказал он.

Уснули мы, правда, не скоро. Сначала поужинали, затем
разговаривали, лежа в постелях, уже выключив свет.

Мы разговорились об Алеше. То, что Кирилл сказал о нем,
было единственной радостью за весь тот тягостный, бесконечный
вечер.
— Исключительные математические способности! — сказал
Кирилл.— Я бы даже сказал — одаренность, талант. Пусть он
пока не совершил никакого открытия, но, понимаешь, у него-
удивительно своеобразный подход к любому математическому
решению — самобытный, оригинальный. Ему надо учиться, а не в,
пекарне работать. Ну хотя бы заочно.

Я рассказал Кириллу все об Алеше. Он был потрясен..

— Впрочем, маленького Эйнштейна учителя считали умствен--
но отсталым, в чем и убеждали родителей,— вспомнил он.

Зато о Виталии Кирилл отзывался очень плохо: пьет, про-
гуливает, есть способности, но нет ни трудолюбия, ни любви к
театру. Равнодушен и ленив. Виталию со дня на день грозило
увольнение.

— Мы еще как следует поговорим с ним — Алеша и я,—
сказал я,— Женя слишком невыдержан. Единственно, чего он от-
Виталия добился, чтоб тот пьяным не приходил домой.

— Попробуйте,— вздохнул Кирилл,— боюсь, что никакие-
убеждения не помогут.

— Попытаемся, еще попробуем,— возразил я,— что же смот-
реть, как он катится в пропасть, когда надо его удержать?

Про себя я подумал, что должен спасти Виталия в память
Никольского, которого никто не пожелал спасать, будто так и надо,,
чтоб человек на глазах у всех спивался.

Засыпая, я снова вспомнил слова Сент-Экзюпери: «Ты на-
всегда в.ответе за всех, кого приручил...»

Утром, как только Кирилл проснулся (он вставал рано),
я позвонил Жене и предложил ему помочь устроиться на новой
квартире.

— Вот спасибо! — обрадовался Женя,— Я сейчас заеду за
тобой, и мы вместе перевезем мебель, которую я купил еще
позавчера.

— Заезжай, я буду тебя ждать на углу улицы.

Я разъяснил, где буду ждать, а Женя удивился, как меня туда,
занесло в такую рань: он ведь не знал, что я не ночевал дома.

Мы привезли купленную Женей мебель, потом съездили в пе-
карню и забрали там его вещи. Я наскоро предупредил Алешу,
что сегодня же вечером возвращаюсь к нему, и поехал с Женей
на его новую квартиру.

Квартирка была чудесная. Мы расставили мебель, и я пред-
ложил Жене ехать немедля за Маргаритой и Аленкой, а я
останусь у него и все приберу к их приезду.

Женя был очень тронут, оставил мне вторые ключи на случай,
если мне понадобится выйти, и поехал на своем «Урагане»
за семьей.

Телефона у него не было, и я чувствовал себя в надежном
укрытии: никого мне не хотелось видеть.

Расставив его книги, развесив в шкафу костюмы, рубашки,
сделав небольшую перестановку мебели (по-моему, так Марга-
рите больше понравится), я сбегал к соседям за ведром и тряп-
кой и вымыл полы. Потом огляделся и решил-, что не хватает
для новоселья лишь занавесок и цветов. Ну, занавески при-
везет Маргарита, но вот цветы... где взять цветы в конце де-
кабря?

Я пошел в ближайшую столовую и пообедал, а затем позво-
нил на базу Кузькину и попросил помочь с цветами.

Афанасий Романович, похоже, зачесал затылок, но потом
вспомнил что-то и велел мне возвращаться к Жене и ждать
цветы, которые привезут на машине.

И цветы привезли, в горшках, цветущие, набирающие буто-
ны, и просто декоративные. Их доставили в газике два това-
рища Жени по автобазе, они таскали, а я их ставил на пол.

— Где вы достали столько цветов? — не выдержал я.

Оказалось, что на алюминиевом заводе имеются оранжереи,
и Кузькин выпросил под каким-то предлогом цветы, прямо в горш-
ках. Ребята осмотрели Женину квартиру, повосхищались и уехали.
А я расставил цветы — на подоконниках, шкафах и лакированных
тумбочках. Получилось очень уютно. Я прилег на диван отдохнуть,
когда в дверь опять постучали.

Решив, что это либо соседи, либо шоферы зачем-то верну-
лись — Жене еще было рано,— я медленно поплелся в перед-
нюю и отпер дверь.

На площадке стоял тот, кого я еще вчера считал своим отцом.
Я попятился. Андрей Николаевич Болдырев вошел в квартиру
и захлопнул за собой дверь.

— Еле тебя нашел,— сказал он.— Надо, Андрюша, с тобой
поговорить.

Странно, но начиная с этой минуты — с этого дня — время
как бы ускорило свой ход. События уплотнились неимоверно:
как будто в один день втискивалась целая неделя. Я не пре-
увеличиваю.

— Ты слышал вчера наш разговор? — начал Андрей Никола-
евич, входя.— Ведь так?

— Вы присядьте,— пригласил я, смутившись.

— Неважно. Ну, давай сядем. Значит, слышал?-

Мы сели у стола, напротив друг друга.

— Слышал.

— И потому не пришел ночевать? Я хочу знать почему?
Обиделся на меня, рассердился?

— Ну, что вы! За что?

— Ты как будто привязался ко мне, даже полюбил, как отца.
А теперь что же, сразу разлюбил?

— Андрей Николаевич!

— Ты меня называл отцом...

— Но вы не отец. Знали это с самого начала. Вам просто
стало меня жалко... Видно, я был действительно очень жалкий,
уж так хотелось иметь отца! Сколько я могу пользоваться вашей
добротой и... жалостью.

— Угу. Я примерно так и понял. Но дело — для меня — ослож-
нилось тем, что я полюбил тебя, как сына. Понятно, как родного
сына! Я очень страдаю из-за того, что ты ушел. Ты сказал Алеше,
что вечером переедешь к нему. Прошу тебя, не делай этого,
возвращайся ко мне, как к отцу. Все думают, что ты мой сын,
пусть так и будет. А за то, что я не принял тебя тогда... четырех-
месячного, прости. Это была моя ошибка. Самая большая ошибка
в моей жизни. Неужели ты не сможешь простить? Андрей!..

— Андрей Николаевич, ни о каком прощении и речи не может
быть. Никого на свете я не люблю больше, чем вас. Всю жизнь
буду помнить, как вы меня приняли, как мы жили это время, до
приезда мамы. Мой отец, настоящий, художник Никольский, но
разве бы я мог его любить и уважать больше, чем вас. Если бы
я только знал, что он мне родной...

— Тебе его жалко?

— Очень! Вы не представляете, как мне его жалко.

— Представь, Андрюша, мне тоже его жаль. Он был талант-
ливый художник.

Мы помолчали, не сводя друг с друга взгляда.

— Так вернешься? — возвратился он снова к этому же.

— Андрей Николаевич, помните, у нас ведь было договорено,
что вы женитесь на Христине, а я живу у Алеши. Простите,
но что именно изменилось?

— В моей личной жизни все изменилось. Я собирался женить-
ся на Христине... Теперь это невозможно.

— Из-за мамы? Вы опять вернулись друг к другу?

Болдырев тяжело вздохнул и опустил голову на руки. Несколь-
ко минут тишина стелилась в комнате, как тяжелый бесцветный
туман. Затем он поднял голову и прямо глянул на меня.

— Я понял, что не люблю Христину. Люблю, как сестренку,
очень уважаю... ну есть немного увлечения. Она стоит большего
чувства, сынок. А я всю жизнь любил лишь одну женщину...
Ксению, твою маму.

— Вы опять сходитесь?

— Нет, Андрюша, нет, Ксения сказала, что ее чувство пе-
регорело... Слишком долго ждала меня, не надеясь, не веря.
Она выходит замуж за'...

— Кирилла?

— Ты знаешь?

— Он мне сказал. Мама прислала ему телеграмму, что
согласна быть его женой.

— Ну вот, видишь. Мне она этого не говорила.

— Но она же вас любит! Что мама, с ума сошла? Уж эти
женщины — все напутают, запутают. Возможно, она и увлеклась
Кириллом, там, в Крыму, как вы Христиной. Но любит она всю
жизнь только вас.
— Откуда ты знаешь, дружок?..

— Откуда!.. Я видел, с каким лицом собирала меня на Бай-
кал — к вам! Все вечера, допоздна, таскала меня по Москве, вроде
как я прощался со столицей, но водила-то меня лишь по тем
местам, которые связаны в ее душе с вами,- Понимаете или нет?
И разве мы все (мои друзья и я) не видели, как вы смотрели
друг на друга в тот вечер ее неожиданного приезда. Мама
любит вас!

— Но выходит замуж за Дроздова. Я опять остаюсь один.
Но теперь мне одиночество особенно в тягость, просто нестерпимо.
Вот почему я зову тебя обратно ко мне. Разве мы плохо бы
с тобой жили?

— Скажите... Мама должна теперь уйти от вас, раз я ушел,
все же неловко вам в одной комнате, если вы не муж и жена?

Андрей Николаевич усмехнулся.

— Я тоже так думаю. Ксения говорит: какие глупости!
Ей у меня удобнее, чем в гостинице. Кроме того, ей лучше всего
работается вечером, она задает мне массу вопросов, как дирек-
тору института, ну, и как бывшему геодезисту-топографу,
исходившему этот край вдоль и поперек.

— Это верно,— подтвердил я.— Вечно мне не давала уснуть.
Значит, мама еще не уходит от вас?

— Пока нет. Уйдет, когда зарегистрирует свой брак с Дроз-
довым.

— Когда будет свадьба?

— Не скоро. Боится, что счастье помешает ее работе над
фильмом.

Я с удивлением уставился на него.

— Так о каком одиночестве вы говорите?

Я подошел и по-сыновьи обнял старшего Болдырева.

— Как только она уйдет, так я переберусь к вам. А до тех
пор поживу у Алеши в пекарне.

— Ты сердишься на мать?

— Нет. Я люблю маму, она дала мне жизнь... Простите, но
вы могли бы даже не узнать о существовании Никольского,
а меня просто... могло не быть.

Я подумал немного, потом сказал:

— Но по-моему, ей пора устроить свою жизнь, раз и навсегда.
И я не хочу ей больше мешать. Только знаете... Я не верю, что
она выйдет замуж за Кирилла. Вот увидите.

Мы еще немного поговорили. Договорились, что он отвезет
меня к Алеше. (А пока заперли квартиру Жени, полную цветов
и свежести.) Потом мы все вместе вернулись домой.

Мамы дома не было, на столе лежала записка, что она с Таней
уехала на алюминиевый завод, но к ужину будет. Просила узнать,
где обретается Андрейка.

Я быстро собрал свои вещи, книги, и Андрей Николаевич
отвез меня в пекарню. Дорогой я спросил:
— Я насчет Кирилла... Неужели ему все равно, что вы теперь
останетесь вдвоем в квартире с его будущей женой?

— Думаю, что не все равно, но здесь вступают два обстоя-
тельства: первое — его самоуверенность, второе — то, что он не
желает оказывать давления на решение Ксении.

«Как и я тоже»,— подумал я.

Христины не оказалось дома, и Андрей Николаевич, по-моему,
был рад этому.

Он крепко расцеловал меня, пожал руку Алеше и уехал гото-
вить ужин к возвращению мамы; Алеша всучил ему свежевы-
печенный. хлеб.

Я быстро расставил книги на полках, засунул чемодан под
кровать и огляделся, будто впервые. Уютная квадратная комната,
стены выкрашены водоэмульсионной краской лимонного цвета
(Алеша сам красил). На столе, покрытом зеленым картоном, ле-
жали листы с формулами,— Алешины вычисления. Над его кро-
ватью висел портрет Эйнштейна и пейзаж «Полдень на Байкале»,
который я написал по памяти и подарил ему, а в изголовье
небольшая фотография — моя, в рамочке из оленьего рога. Моя
стена была пока голой, я решил, что завтра что-нибудь подберу
из картин Никольского, оставленных мне,— мама часть их
привезла.

— Занятий по математике у вас сегодня нет, дома будешь? —
спросил я Алешу.

— Сегодня дома. Я рад, что мы наконец вместе, Андрей.

Я тоже был рад. Виталия не было дома, не знаю, где он
шлялся. Из театра звонили и возмущались, что он опять опаз-
дывает.

Пока Алеша с Мишей вынимали из печи булки, я поставил на
плиту чайник и накрыл на стол.

Мы втроем поужинали чем было, выпили чаю с горячими
булками, когда зазвонил телефон. Я взял трубку, но просили
Алешу. Мне показалось, что это голос Кирилла. Так и оказалось.
Он просил Алешу немедленно зайти к нему в институт и сказал,
что для скорости выслал за ним машину.

— Сейчас буду готов,— ответил Алеша и добавил: — У нас
вроде новоселья, Андрюша Болдырев переехал ко мне вместо
Жени. Насовсем.

— А-а-а... Можете приехать оба.

Он повесил трубку.

Легковая машина быстро домчала нас до института «Пробле-
мы Севера». Нас встретила в вестибюле Христина и повела
гулкими, опустевшими коридорами до кабинета Дроздова.

— Подожду вас,— сказала она,— вместе подъедем на машине.

Но Кирилл тоже пригласил ее в свой кабинет. Мы с Але-
шей сели рядом на мягких стульях, Христина в стороне на
диване.

— Ну вот, я писал насчет тебя ректору Новосибирского
университета,— посмотрел он на Алешу.— Написал академику
Петрову. Мне не хотелось, чтоб у тебя пропал напрасно
год. Написал про твои математические способности...

Алеша покраснел.

— Да вы что, Кирилл Георгиевич, на смех?

— Я так думаю,— отчеканил Кирилл,— и это действительно
так. Что они подумают, будет видно после собеседования с тобой.
Да, эти твои оригинальные расчеты... я послал их как черновик
твоей научной работы.

— Какой «научной» работы? — пришел в ужас Алеша.

Кирилл расхохотался.

— На занятиях математического кружка,— он обращался к
Христине,— под предлогом обычного задания я дал им — на вы-
бор — несколько нерешенных задач нашего времени. Разумеется,
никто не подступил к решению, кроме... Алексея Косолапова.
На кафедре математики потребовали, чтоб Косолапов сам (непре-
менно сам, без всяких соавторов) закончил эту работу.

— Это вы — на всякий случай — потребовали,— тихо замети-
ла Христина.

— Сначала я, затем они. Это, брат, Новосибирск... В общем,
сама знаешь, какие там люди. Короче говоря, билет на самолет
тебе забронировали. Завтра вылетаешь в 6.30. Понятно? Собе-
рись сегодня. В Новосибирске явишься к секретарю, она тебя уст-
роит с гостиницей и прочим. Деньги у тебя есть? А то могу
одолжить, сколько понадобится, отдашь через три года.

— Есть... Я как раз зарплату получил...— пробормотал Але-
ша.

— Сколько? Хватит ли? Ну, ладно. Будешь сдавать на мате-
матический факультет университета. Вот так-то, голубчик, позд-
равляю тебя.

Кирилл поднялся со своего кресла, обошел письменный стол и
расцеловал вконец смущенного Алешу в обе щеки. Вне себя от
радости, я обнял их обоих. Христина крепко пожала Алеше
руку и пожелала ему удачи.

— Почему же ты его не поцелуешь? — с негодованием вскри-
чал я.— Тогда и Христина поцеловала его: будто встретила на
пристани брата.

— Я предупредил их, что математику ты знаешь в пределах
первых двух курсов — ну, а остальные предметы сдашь за десяти-
летку... ты же готовился сдавать в вуз, когда Андрюшка по-
тащил тебя на Байкал.

Так... Он мне даже не сказал! Только в этот вечер я
узнал, что Алеша готовился к сдаче экзаменов в Московский
педагогический институт на отделение дефектологии.

Он хотел преподавать во вспомогательной школе. Помочь
ребятам, таким, с которыми он мог бы учиться вместе с Мишкой.
Миша, без сомнения, много рассказывал ему о вспомогательной
школе, где он учился несколько лет.
— Ведь при Новосибирском университете нет заочного? —
сказал он.

— Чудак! Зачем тебе учиться на заочном, если тебя примут,
в виде исключения, прямо на второй или даже на третий курс —
собеседование покажет.

— Но я хочу в педагогический институт, на дефектологи-
ческое отделение. В Новосибирске даже нет совсем такого отде-
ления. В Иркутске есть. Я узнавал.

Кирилл потер виски. Кажется, ему хотелось ругнуть Алешу по-
крепче.

— Разрешите мне сказать,— вмешался я, поворачиваясь к
своему упрямому другу: — Алеша! Слушай меня внимательно. Не-
давно мы с тобой были на лекции Кирилла Георгиевича. Так?
У тебя девяносто три процента нервных мозговых клеток (пример-
но тринадцать миллиардов!) находятся в резерве. Незаполнен-
ными. Это же надо подумать! Видимо, для далеких потомков,
которые и жить-то будут на Венере. Почему бы часть этого
резерва тебе не позаимствовать?

— Не понимаю,— улыбнулся Алеша, но он понял. Все поняли.

— Будешь ставить на себе опыт, как Дроздов Кирилл; за-
кончишь сразу два факультета: математический и дефектологиче-
ский. К первому влечет тебя душа, ко второму — чувство долга,
а ты их совмести. Хорошо получится. А сейчас поблагодари
Кирилла Георгиевича за его хлопоты, и пошли: надо собирать те-
бя в дорогу.

— Спасибо, Кирилл Георгиевич! — сказал Алеша.— Я вам бу-
бу век обязан...

— Может, два, если увеличат продолжительность человечес-
кой жизни,— добавил я.

Мы простились, и тот же водитель (я его знал) подки-
нул нас к пекарне, где Миша уже ждал, чтоб идти домой.

Водитель захватил его с собой. Люди в Зурбагане отзыв-
чивые.

Мы долго не могли уснуть, все говорили о будущем Але-
ши.

— Ты будешь доктором наук, потом академиком,— радовался
я,— может, откроешь что-то совсем новое в науке, как Эйнштейн.
Сначала в математике, затем в дефектологии. Вычислишь модель
безукоризненно здорового гена, и никогда больше не будет умст-
венно отсталых ребятишек. Никогда!

— Для этого надо, чтоб не было пьющих отцов и мате-
рей. Если наш Виталий женится, думаешь, у него будет нор-
мальный ребенок? Я и не знаю, как на него повлиять... Мо-
жет, ты сумеешь?

— Я подумаю. Здоровые гены — это гены человека, который не
пожелает пить водку, вообще никаких наркотиков не пожелает.
Ты смоделируешь такие гены, а медики осуществят их практи-
чески на человеке. Ты получишь сначала Ленинскую премию,
затем Нобелевскую. Весь мир тебя признает. А Христина тебя
.полюбит, вот увидишь, Алеша!

— За премии? — простодушно удивился Алеша.— С такой
ряшкой не полюбит меня девушка, вроде Христины Даль. Сог-
ласись и ты.

— Нет, никогда не соглашусь. У тебя хорошее, типично
русское лицо. Ты похож на Андрея Рублева...

—-Ты же его не видел. Что мне с собой взять?

Мы еще долго разговаривали, выключив свет. Поскрипывал
потолок: там ходила Христина.

Утром я проводил его на аэродром. Пожелал ни пуха ни
пера. Обнялись. Видимость была хорошая, и я долго следил за
самолетом, пока он не исчез в синеве, словно вдруг растаял. Изряд-
но продрог. Дома я с наслаждением выпил горячего кофе со све-
жими слойками, которые Нюра с Мишей напекли специально для
меня (они меня полюбила за то, что я любил Алешу). Но я не
успел даже согреться, как затрезвонил телефон, и Кирилл велел
поспешить в институт: немедленно выезжаем в командировку. Ма-
шину поведу я.

Конечно же, я — другого шофера НИИ не давали. В Зур-
багане они на вес золота, особенно зимой, когда навигация
прекращается.

Я не успел уточнить, кто именно едет, на какой машине,
как он уже повесил трубку.

Вот уж поистине человек неожиданных решений. Вчера и слова
не было ни о какой командировке.

— Оденься потеплее,— посоветовал Миша.

- Я так и сделал, потому что меня как-то знобило, и посту-
пил правильно.

Мы выезжали втроем — Кирилл, Христина и я — на строитель-
ство туннеля... Далековато, тем более что я там еще ни разу не
был. Туда можно попасть лишь по зимнику, а осенью нас
подбрасывал туда вертолет.

Только мы снесли и уложили вещи и приборы в га-
зик, как во двор въехала новая «потрясная», как выразился бы
Виталий, «Татра», буквально только что с конвейера, мощная и
элегантная одновременно.

В кузове было что-то громоздкое, тяжелое, аккуратно прикры-
тое брезентом и прихваченное веревками. «Татрой» правил сам
Кузькин.

— С райкомом договорено, с директором тоже, едете на
«Татре»...— затараторил он, выпрыгнув из кабины.

— Какая-то сверхновая хитрая машина для строителей тунне-
ля, только что с испытаний. Вот тебе, Болдырев, путевой лист.
«Татра» уже заправлена. Запас бензина с собой имеется. В кузове.

— Я туда ни разу еще...

— Не заблудишься, парень. До мостоотряда доберешься по
знакомой дороге. Так? Там переночуешь. А завтра, с рассветом,
по зимнику. Сбиться там некуда. Один он пока, зимник-то.
«Звездная трасса» зовут его наши романтики, те, что Сеи-Мар
Зурбаганом величают.

— Почему? — оживился я.

— Увидишь сам.

— К звездам близко,— обрывисто пояснила Христина и резко
повернулась к Кузькину:

— Л постарше и поопытнее у вас никого не было на «Татру»?

— Все водители на подхвате, Христина Петровна. А чем
Болдырев плохой шофер? На «отлично» сдал экзамен. Чего вы
парнишку позорите, доставит вас за милую душу. А что молод...
Сибирь молодым покорять. А вы тоже боитесь, Кирилл Георги-
евич?

— Хватит болтовни, мы теряем время,— сказал Кирилл спо-
койно.

— Вот и хорошо,— просиял Кузькин,— а ты, Андрюша, будь
поосторожнее в горах-то. Усек?

— Усек.

— Ну, садитесь, кабина как раз на троих (до чего же все
кстати!), и с богом, как говорится. Ни пуха ни пера.

— Спасибо.

— Эх, Андрюша, надо к черту послать!

Во двор выскочила папина секретарша.

— Андрей, директор вызывает тебя, мама тебя хочет видеть.

Я вопросительно взглянул на Кирилла.

— Иди,— сказал он,— естественно, что Ксения Филипповна
хочет тебя видеть. Даю тебе десять минут. А мы зайдем погре-
емся.

Я неохотно пошел на второй этаж. Еще в коридоре услышал:
они оба заливались смехом. Вошел без стука. Оии так и покатыва-
лись от хохота по обе стороны письменного стола.

Мама поцеловала меня.

— Что же ты не позвонил даже? — попеняла она мне.— Ведь я
беспокоилась о тебе, как, по-твоему?

Она выглядела замечательно, совсем не похоже, что беспо-
коилась.

— Если не секрет, над чем смеетесь? — поинтересовался я.

Они переглянулись.

— Просто хорошее настроение,— объяснила мама.— Есть но-
вости... Я возвращаюсь к мужу.

— Ты хочешь сказать, что муж возвращается к тебе. Ведь
это он ушел от тебя,— поправил я маму.

— Зануда ты, Андрюшка!

— А как же твой жених?

— Какой жених?

— Кирилл.

— Он меня бросил.

— Когда он успел?
— Сегодня рано утром. Вызвал меня по телефону в сквер,
что перед театром... ровно в шесть утра. Сказал, что просит
прощения, но он женится только на сибирячке. Видимо, на
Христине Даль. Она еще не знает. Просил не говорить:
сам ей скажет. Подарил мне на прощание свою книжку, толь-
ко вышедшую из печати. Издательство «Мир». Я там, конечно,
ничего не пойму, слишком много формул. Но с портретом.
И такая очаровательная надпись, на, прочти.

Мама сунула мне тоненькую, изящно оформленную книгу:
«Время ускоряет ход». Фотография была удачной.

Внизу наискосок было написано всего две строки, без вся-
кой подписи:

Не укоряю, что прошла,
Благодарю, что проходила.

— Надеюсь, что когда-нибудь я смогу понять, что написано
в этой книжке, и тогда с интересом прочту ее. Желаю вам
большого счастья. Рад, что вы снова вместе. Мечтал об этом с дет-
ства.

Я поехал.

— -Ни пуха ни пера! — одновременно напутствовали меня суп-
руги Болдыревы.

— К черту! — буркнул я, уходя.

Глава десятая

ЗВЕЗДНАЯ ТРАССА

Мы без приключений доехали до моста, только сильно замерз-
ли, хотя кабина была утепленной, а на мне меховые унты, а под
полушубком меховая куртка.

На Кирилле была его дубленка, норковая шапка. Христина в
своей светлой шубке из искусственного меха и белой пушистой
шапочке выглядела рядом с ним более чем скромно. От холода
она укрылась пуховым платком. На ногах валенки. Но до чего же
это была красивая пара. В поселке мостостроителей на них все
восхищенно оглядывались.

Кирилл не откладывая в долгий ящик приступил к своей
программе ухаживания. Вечером я улегся спать (нам с Кириллом
отвели для ночлега кабинет начальника строительства. Он на ди-
ване, я на раскладушке), а они с Христиной ушли в клуб, где
демонстрировался фильм Эльдара Рязанова. Я его видел, Христи-
на тоже видела. Мы тогда втроем и ходили в кино, с Алешей.

Не помню, говорил ли об этом? У меня с детства такое
свойство: я почему-то легко могу себя поставить на место дру-
гого человека со всеми его мыслями, ощущениями, переживани-
ями.
И теперь я так хорошо представлял, что творится в душе
Христины, всю ее горечь и боль от потери любимого человека,
обиду, ущемленное самолюбие. Ведь все знали о предстоящей
свадьбе, и теперь кто жалел ее, а кто и злорадствовал, особенно
завистницы.

Неожиданное ухаживание Кирилла, который отнюдь не внушал
ей отвращения, и льстило ей, и отвлекало от душевной боли,
и слегка кружило голову. Бедная девушка!..

Впрочем, почему это «бедная»? Кирилл был моложе отца —
сияющая перед ним открывалась дорога. Одно лишь я знал твер-
до: не был он добрее отца. Не был таким добрым, как
Андрей Николаевич. Меня заботило: достаточно ли серьезно отно-
сится Кирилл к Христине Даль?

Перед сном (я уже наполовину выспался, когда Кирилл
пришел) я спросил его, извинившись предварительно за вопрос,
любит ли он Христину.

Он чуть не вспылил, но неподдельная тревога в моем голосе
его успокоила.

— С каждым часом все больше, чудесная девушка!

— Ис каких пор вы ее... полюбили?

— С первого взгляда.

— Простите, а что у вас было к режиссеру Ксении Болды-
ревой?

— Наваждение. И оно, к счастью, рассеивается. Ты что, меня
осуждаешь?

— Что вы! Тогда в Ялте мама влюбила вас в себя, потому
что вы напоминали ей молодого Болдырева. У нее было увле-
чение. У вас наваждение...

А Христина... Лучше ее вам не встретить никогда. От всей
души желаю вам с нею счастья.

Но она еще не дала согласия?

Кирилл удивленно взглянул на меня и, пожелав спокойной
ночи, выключил свет.

Все же я уснул раньше. Его что-то тревожило, он пере-
ворачивался с боку на бок и даже курил.

Утром я проснулся в шесть часов и, тихонько одевшись,
пошел к своей «Татре». Надо было подготовить ее к трудному
переходу. Мотор застыл. Повозился изрядно, пока вернул дви-
гатель к жизни. Позавтракали мы втроем в столовой. Выехали
ровно в 8.30. По зимнику.

Сначала трасса шла вдоль Ыйдыги, а затем спустилась на лед.
Высоко в лиловатом небе за нами плыла полная луна. Она про-
вожала нас весь день, куда мы, туда и она — огромная, яр-
кая, словно вырубленная из куска янтаря. Где-то, может, было
солнце, но не у нас. На нашем небе только отсветы — зелено-
ватые, фиолетовые, алые. У горизонта за горами небо совсем
было радужное. Тайга окутана серебряным снегом — таким же
тяжелым, таким же блестящим, как чистое серебро. А трасса
под колесами синяя-синяя (Ыйдыга здесь глубокая). Все дрему-
чее, непроходимее тайга за ледяной рекой, все выше, круче и
неприступнее базальтовые скалы справа от нас.

— Я понимаю, отчего эту трассу называют звездной,— тихо
проронила Христина.

— Вот он, лик на скале! — воскликнул я, останавливая
машину.

Мы попрыгали на лед.

Прекрасное женское лицо — не земное, нет, с какой-то
иной планеты — показалось мне в эту вторую встречу еще прек-
раснее.

Какую загадку таил в себе этот лик на скале? Какую
неразгаданность скрывали эти огромные, в половину лица, круг-
лые глаза без зрачков? Угрозу, надежду, обещание, знания, кото-
рые нам пока недоступны? Чему усмехались чуть выпуклые губы?
Отчего так пристально и грозно заглядывали эти нечеловеческие
глаза глубоко в человеческую душу? Мне вдруг показалось,
что лик на скале предупреждает меня о чем-то, как бы предосте-
регая: берегись!

— Если долго смотреть, становится жутко,— произнесла
Христина.

Кирилл лишь кивнул головой.

Молча забрались мы в уютную кабину «Татры», молча поеха-
ли дальше. Ыйдыга осталась позади, трасса пошла в горы.
Вы видели горы Забайкалья? Суровый и страшный пейзаж.
Неповторимый. Вряд ли где на земном шаре есть именно такой...
Может, на Луне в горных областях.

Я очень крепко держал в руках баранку (просто вцепил-
ся в нее) и так внимательно поглядывал на приборы, будто
вел не грузовую машину, а самолет.

И в том, что вдруг на крутом повороте обломилась рулевая
сошка, моей вины не было. (Механики, ремонтировавшие «Татру»,
так и признали впоследствии.)

«Татра» стала неуправляемой. Ее потащило прямо в пропасть.
Мои спутники не издали ни возгласа, ни словечка: боялись по-
мешать мне справиться с бедой.

Я быстро открыл дверь кабины:

— А ну, прыгайте оба!

— Но как же ты?

—- Андрюшка, прыгай и ты, черт с ней, с машиной!

— Прыгайте, скорее, черт вас дери! Я за вами. Ну!

Когда они выпрыгнули, я захлопнул дверь: мыслимое дело, та-
кую новую «Татру» разбить!

Машину тащило к пропасти. Кирилл и Христина бежали за
ней и орали:

— Андрюшка, прыгай!

Я делал все возможное и невозможное, судорожно хватаясь за
все подряд. Почему, черт побери, я не мог ее остановить, эту
«Татру»? Ни повернуть. Все произошло у крутого поворота.
Как я сумел ее остановить?

Пропасть надвигалась. Видел я уже эти забайкальские про-
пасти — где-то на дне клубится темный туман. Пора было уже
бросать машину, но что-то сильнее меня не давало это сделать,
просто не мог. «Татру»-то мне доверили... Совсем новую. Черт
знает почему она сломалась. Может, не выдержала мороза? Она
же не человек.

Меня спасло то, что трасса заворачивала, а машину завернуть
я не мог, и она стала выходить на обочину. Снег припорошил
осевшую летом землю, и она стала вровень с трассой, но едва
на нее ступило переднее колесо, как оно провалилось, и «Татра»,
накрепко засела в капкане... метрах в трех от обрыва.

Я открыл дверь и пригласил своих «научников» в кабину.

— Не замерзли еще? Идите в кабину. Придется ждать попут-
ной машины, чтоб взяли нас на буксир. Сами не выберемся.

Но они предпочли три часа приплясывать около «Татры»,
никак не могли поверить, что она сидит крепко.

А между тем «Татру» еле вытащили попутные машины, шо-
феры помогли наскоро подремонтировать и отбуксировали нас без
особых приключений (если не считать мороза в 47 градусов с
резким ветром и небольшого землетрясения).

В поселке туннельщиков меня узнали и попросили выступить
у них на катке. Я не ломался, лишь предупредил, что год уже
не тренируюсь, так что заранее прошу извинения.

Музыку я подобрал сам (пластинок у них много да еще маг-
нитофонные записи), совсем не ту музыку, что мне находил Чеш-
ков.

Все выступления я построил на основе юмора и импровизации.
Всякие пародии, моносценки, лирические миниатюры. Это была
сверхвольная программа. Чешков бы за нее меня просто-на-
просто убил.

Смеялись все до упаду, хотя посинели от холода. Уговари-
вали меня приезжать еще. Я обещал.

На обратном пути пришлось задержаться на пару часов в
одном ущелье, чтоб помочь веснушчатому парнишке с золотым зу-
бом. У него кончился бензин, и он, чтоб не замерзнуть,
пел во все горло песни.

У меня была запасная канистра, но, как на грех, так при-
мерзла пробка, будто приварили ее, проклятую. Пришлось пому-
читься.

Уж мы ее и ломом били, и рвали ключами, и щипцами
тащили — еле открыли. Парнишка дал мне в знак благодарности
жевательную резинку (я ее терпеть не могу, спрятал для Виталия)
и успел рассказать свою историю.

Он сидел за хулиганство (глаза у него были преозорные),
но теперь хочет подработать на Севере и съездить на родину,
купив подарки для всей деревни. Родных у него не было, а
деревня всего на двенадцать двориков, и «уж такие там люди хо-
рошие живут»... И посылки ему слали... И письма, как родные.

— Там останешься жить?

— Да нет, повидаюсь и уеду. Мечта у меня одна есть. Но учить-
ся надо. Институт кончать. Что за хулиганство сидел, не поме-
шает?

— Думаю, нет. В случае чего...

— Андрей! — позвал Кирилл.

— Сейчас. Тогда сначала на заочный. Образование у тебя
какое?

— Десятилетка.

— А мечта какая?

— Андрей! — уже раздраженно звал Кирилл.

— Сейчас.

— Иди. А то разозлится. Начальник?

— Завлабораторией. Доктор наук. Какая мечта, если не сек-
рет?

— Дело не в секрете. Несбыточная мечта, понимаешь. А я
решил... Мечта у меня такая... — смущенно начал он,— чтоб
деревья... скажем кедры, ну и дубы и другие, вырастали не за
полвека, а за год-два... Понимаешь? Кто-нибудь у нас в стране
работает над этой проблемой? Я бы согласился на любую работу
помогать.

— Андрей! Андрей! Андрей!

— Может, в Москве есть такой профессор?

— Балда. Здесь, в Зурбагане, есть. Давай твой адрес.

— Врешь?!

— Честное слово! Таисия Константиновна Терехова ее имя. Я
узнаю насчет тебя и напишу. Адрес!

— На конверт с моим адресом.— Он сунул мне конверт,
крепко обнял, и мы разошлись по своим машинам.

Его звали Иван Ракитин. Работал он на золотых приисках.

— Не понимаю, о чем вы могли столько говорить? — удивился
Кирилл, когда я уже вел «Татру».

— О его мечте,— коротко ответил я.

— Какая может быть у него мечта? Побольше заработать
денег, а потом прогулять их в «жилухе»?

— Ошибаетесь, Кирилл Георгиевич,— негодующе возразил я и
рассказал о мечте Ивана Ракитина.

— Не верю,— усмехнулся Кирилл,— это ты сам сейчас приду-
мал. Разве я не знаю, какой ты фантазер.

— Ты тоже не веришь, Христина? — спросил я, помолчав.

— Разумеется, верю,— строго ответила она.

Кирилл пожал плечами.

— Да он же из колонии, разве вы не заметили?

— Подрался и получил за это срок,— возразил я, стараясь не
горячиться.— Жизнь прожить — не поле перейти. Я верю в Ивана
Ракитина.
— Да ты и видел-то его пять минут.

— Хоть пять секунд. Все равно верю. И я ему помогу.

Мы долго молчали. Трасса разворачивалась, как на экране
широкоформатного кино,— заснеженная тайга, перевалы, спуски,
подъемы. Стекла от нашего дыхания замерзли — узоры, похо-
жие на серебряные листья.

Уже на подъезде к Зурбагану — зимник опять шел по реке —
тайгу сильно тряхнуло (балла четыре). Сразу образовалась огром-
нейшая наледь. Мы очутились в воде. Я осторожно вел ма-
шину, чертыхаясь (до дома оставалось километров тридцать),
когда «Татра» вдруг с грохотом провалилась в яму, полную
воды и снега. Сидела, словно в капкане, вода плескалась у са-
мой дверцы. Наверху горела лишь красная лампа стоп-сигнала.
Лед под нами гудел, трещал и содрогался.

— Все. Конец нам,— произнесла Христина. Кирилл угрюмо
молчал.

— Придется вылезать в ледяную воду? — спросил он меня
мрачно.

— Зачем? Подождем попутной. Вытащит нас.

— Здесь глубоко.

— Лед толстый. Лишь бы не вмерзнуть. Сидите спокойно.
Хотите, буду читать вам стихи? — Решил я их приободрить.

— Чьи? — поинтересовалась Христина.

— Марины Цветаевой.

— Читай.

Я как раз читал им чудесное стихотворение из цикла «Бес-
сонница», когда на залитой водой трассе показались четыре
«Татры».

Крик разлук и встреч —

Ты окно в ночи!

Может — сотнн свеч,
Может — три свечи...
Нет и нет уму
Моему — покоя.

— Машины! Машины! — закричала Христина, не дослушав
Цветаеву.

Нас вытащили через час. Помучились изрядно. Бросили нам
трос и тащили, тащили... Сами чуть не провалились.

Выехали на твердую землю. Миновали знакомый мостик.

— Слушай, Андрей,— вдруг засмеялся Кирилл,— ты хоть по-
нимаешь, что работаешь в экстремальных условиях?

— Что? Ерунда какая! Кабину войлоком обили для тепла —
и экстремальные условия вам? Черта с два!

— Не понимаю. Единственный сынок у мамы, где ты мог
закалиться?

От негодования я так крутанул баранку, что чуть не съехал
в кювет.

— Ничего вы не понимаете. Я с шести лет забочусь о маме.
Она же приходила с работы еле живая от усталости. Не она меня,
а я ее баловал, сколько умел и мог. Ну, а закалку я прошел
у тренера Чешкова, это почище сибирской.

Мы расхохотались и так, смеясь, въехали в Зурбаган. Было
восемь вечера, температура 52 градуса.

Все-таки этот рейс был один из тяжелых. Я отвел «Татру» на
автобазу, и Кузькин, взглянув на мое лицо, отвез на своей ма-
шине в пекарню, сказав, что по пути.

— Прими аспирин и ложись спать,— посоветовал он.

На другой день было воскресенье, и я проснулся аж в одиннад-
цатом часу. Отоспался за все эти десять суток.

Меня ждала обильная почта: письмо от Маринки, от знако-
мых ребят и телеграмма для Жени.

После завтрака я решил пойти к Скомороховым и отнести
телеграмму. Потеплее одевшись, я отправился к ним.

Аленка с радостным воплем бросилась мне на шею. Я отдал
ей подарок — заводного робота — и лишь тогда сообразил, что
девочке больше подошла бы кукла. Но Аленка от робота была
в восторге, тут же завела его ключиком и пустила расхаживать
по полу. («Надо бы два взять — и ей и себе»,— подумал я с
запоздалым сожалением.)

Передав Жене телеграмму, я стал пока разговаривать с Мар-
гаритой. Она очень благодарила менй за цветы и за то, что я
помыл к их приезду пол. Соседка, у которой я брал ведро, была
от меня в восторге (еще говорят, молодежь пошла плохая, врут
все, сукины сыны!).

Мы посмеялись немного, но тут нас испугал Женя.

— Ритоиька! — крикнул он. Заметно побледнев, протянул ей
телеграмму. Маргарита прочла и отдала ее мне.

В телеграмме извещали о смерти первой его жены и запра-
шивали насчет ребенка: заберет ли он его себе или отдать де-
вочку родителям погибшей?

Веснма обстоятельная эта телеграмма была от мужа... Он
сообщал даже такие подробности, что Леночка попала под ма-
шину, бегая по магазинам, напоминал, что если отдать дочку
дедушке и бабушке, то отобрать обратно будет довольно затруд-
нительно, посему он советует забрать ее немедля. В конце текста
он дал свой телефон и адрес.

Одолев длиннющую телеграмму, я почему-то сначала взглянул
на Маргариту. Она как-то странно смотрела на Евгения: он пла-
кал, закрыв загорелое, обветренное лицо руками.

По-моему, вполне естественно, что он плакал. Все же эта
Лена была два года его женой, как бы они ни жили, пусть хоть и
ссорились. А на Маргариту это произвело не знаю какое впечат-
ление. Я ей показал знаками, что надо бы ей подойти к Жене, но
она и с места не сдвинулась.

Но тут Аленка вскарабкалась к нему на колени, прижалась
щечкой к его мокрой от слез щеке и стала уговаривать: -
— Не плачь, папочка! У тебя кто-то умер, но ты крепись,
у тебя есть мы — мама и я. Может, принести тебе лимонаду?
В холодильнике есть, целая бутылка.

— Потом,— сказал Женя. Он поцеловал Аленку и пошел в
ванную умываться.

— Ты, Андрюша, подожди меня, я скоро приду, вместе все
пообедаем. А хочешь, идем со мной.

— Лучше я с тобой,— вскочил я.

Хочешь поговорить по телефону? — спросила Маргарита
спокойно.

— Да. Сначала с Москвой, затем с Кузькиным... чтобы заме-
нил меня на завтра. Сегодня вечером вылетаю в Москву за доч-
кой. Будут у нас теперь две Аленки — большая и маленькая.
Ты не будешь против, я думаю.

— Конечно не буду.

— Аленка, хочешь иметь маленькую сестренку, которую тоже
зовут Аленкой?	’

— А ты ее будешь больше любить?

— Одинаково обеих.

— Тогда хочу.

— Ну, вот и молодец!

Женя поцеловал Аленку, Маргариту, и мы вышли.

— А Маргарите было неприятно, что ты плакал,— заметил
я на улице.

— Я ведь давно понял, что не люблю Лену, а вот, поди ж ты,
заплакал! Все ж таки молодая, жить бы да жить, и на тебе —
погибла так глупо. А этот, ее новый муж, сообщил даже, что
по магазинам она бегала. Ленка-то хотела, чтоб он удочерил
нашу Аленку... Я, конечно, согласия не дал. А теперь хочет
спровадить Аленку ко мне. Ну, я этому-то рад. Заберу себе, моя
дочь.

Мы управились за час. Женя переговорил с Москвой, забежал
к Кузькину — тот обещал заменить его завтра и дал недельный
отпуск. И купили билет на девять часов вечера — на самолет.

Обратно мы шли уже не торопясь, и я обратился к Жене со
своей просьбой привезти из Москвы небольшую картину Николь-
ского. Она была моя, по завещанию. И я думал подарить ее
Алеше в какой-либо его торжественный день, но Христина выхо-
дила замуж — за эти полгода она мне стала вроде родной сест-
ры,— и я решил преподнести ей именно этот пейзаж Николь-
ского, ныне прославленного, как свадебный подарок. Алеше я
подарю потом другую картину. Мы зашли в кафе, и я дал Жене
адрес Ефремовых, у которых хранились эти картины, и написал
записку.

— Ты, Андрюша, без меня заходи к Маргарите и Аленке,—
сказал Женя, пряча адрес в бумажник. Мало ли чего может
случиться. У Маргариты работа опасная... А если обещаешь
заходить, я не так буду беспокоиться.
— Обещаю. Ты не тревожься. Звони нам в пекарню, пока
у вас нет телефона.

Вечером мы с Маргаритой проводили его на аэродром, затем
я проводил ее до дому и направился, грустно посвистывая,
домой в пекарню.

Что-то мне было не по себе. Очень не по себе.

Дверь в пекарню была отперта. Раскрасневшаяся Нюра вы-
таскивала булочки. Взглянула на меня как-то расстроенно. Поздо-
ровавшись (Нюра была только немая, слышала она прекрасно),
я прошел в нашу квартиру при пекарне.

В первой большой комнате, которая служила нам столовой,
гостиной и часть которой, отгороженную льняным полосатым
занавесом, занимал Виталий, стоял растерянный Миша, а на
полу лежал, раскинув руки, Виталий.

Я вздрогнул, испугавшись, не случилось ли с ним чего, но
тут же понял, что просто он пьян.

— Лежит на полу, никак не хочет в постель,— чуть не плача,
пожаловался мне Миша.— С пола дует, простудится еще.

— Неужели настолько пьян?

— Не так пьян, как расстроился. Уволили его сегодня из
театра, куда теперь ему деваться?

— Уволили! — ахнул я.

— Ну да, уволили. Может, вдвоем положим его на кровать?

— Давай попробуем.

Не тут-то было. Виталий стал брыкаться, как дикий бычок,
при этом он громко ругался, так что могла услышать Нюра.

Я закрыл плотнее дверь, постелил ему на его тахте, и, пообещав
связать его, если не перестанет брыкаться, мы все-таки уложили
его, раздели и накрыли одеялом.

— Лежи, брат, раз напился,— сказал я.— Но пить тебе надо
бросить, а то пропадешь.

Виталию стало жалко самого себя, и он заплакал навзрыд,
кляня судьбу, отдельных людей и человечество в целом. Даже
покойного отца за что-то упрекал, а также комсомольскую орга-
низацию и какого-то «чертова ректора».

— Утоплюсь я,— решил он,— в Байкале. Поступлю работать
шофером, поеду зимником. Он и сам меня заберет...

Потом его рвало (чуть наизнанку не вывернуло), и добрая
Нюра за ним убирала и мыла. Потом он снова лег на полу,
раскинув руки и ноги. Затем стал в отчаянии кататься по полу,
скрипеть зубами и жутко, как-то по-замогильному стонать и за-
вывать.

— Я вызову «скорую помощь»! — испугался я.— У него начи-
нается белая гОрячка.

— Что ты, у него каждый раз так. Алеша отхаживал его
всегда, пока Женя не дал Талику в зубы.

— А Христина дома?

— Дома.
— Она же врач, пусть поможет.

— Да, но...

— Никаких «но»! Христина! Христина!

Я так вопил, что Христина прибежала моментально.

— Помоги же ему! — взмолился я, кивая на бледного, как
покойник, Виталия.

— Пусть проспится,— сухо ответила Христина, однако принес-
ла шприц, заставила нас спустить ему штаны и сделала укол
в мягкое место.

— Надо его лечить, иначе сопьется,— задумчиво произнесла
Христина.— В Зурбагане нет такой возможности, придется его
отправить в ЛТП.

— Он никогда не согласится! — воскликнул я в ужасе.

— Кто его будет спрашивать, врачи оформят, милиция отве-
зет. Надо же его спасать,— холодно пояснила Христина, не глядя
на меня.— Сейчас он спит. Я ему снотворное ввела.

Христина ушла. Даже разговаривая со мной, она ухитрилась
не взглянуть на меня ни разу. Сердится... За что? На меня-то
за что?

Видно, эти мысли настолько явственно выразились на моем
лице, что Миша решил мне кое-что разъяснить:

— На твоего отца обиделась... Он же хотел на ней жениться,
а теперь вот возвращается к первой жене.

— А при чем здесь я?

— Ты очень похож на отца,— рассудил Миша. Подумав,
он добавил: — В Зурбагане все на его стороне. Никто не осуж-
дает. Геологи рассказывали, какой он тогда приехал из Москвы,
когда она его бросила,— краше в гроб кладут. А он любил ее
всю жизнь. Хорошо, когда семья восстанавливается... Лучше
поздно, чем никогда.

Девчонки только удивляются, как он мог променять молодую
на старую, да еще которая перед ним виновата.

— Как я вижу, в Зурбагане сплетников хватает,— с горечью
заметил я.

— Нет, здесь не любят сплетников... Просто Андрей Николае-
вич всем по душе пришелся — душевный он человек. Большое
счастье иметь такого отца, Андрюша!

Вытащив последние булочки, Миша с Нюрой ушли домой
к тете Флене, которую я никогда не видел и которая не была
Нюре никакой тетей, а чужой, много пережившей женщиной,
приголубившей и воспитавшей немую сироту. Они ушли, а я остал-
ся в пекарне один... если не считать усыпленного Виталия и
бодрствующей, но вычеркнувшей меня из числа друзей Христи-
ны. Что я-то ей сделал?

Но, уже лежа в постели, я вдруг понял: во-первых, я написал
маме о предполагаемой женитьбе отца, чем, по убеждению Хри-
стины, вызвал ее срочный приезд. Во-вторых, ушел к Алеше
жить, оставив их вдвоем, наедине друг с другом, что им, бывшим
мужу и жене, безусловно, помогло примириться.

Ну и что? Они ведь действительно были мужем и женой,
почему бы им не примириться?

Насчет Кирилла... Христина,видимо, не принимала его всерьез,
ей и в голову не приходило выходить за него замуж. А-а, пусть
дуется сколько угодно.

Скверно, что зурбаганцы, пусть любя, обсуждают личные
дела Андрея Николаевича.

Уснул я довольно скоро, однако ночью мне приснился страш-
ный сон. Я увидел огромные чугунйые ворота, которые медленно-
медленно открывались. За ними клубились какие-то свинцово-
черные тучи, и будто бы это было зло или, быть может, беда.
Я так корчился и метался, что проснулся весь в поту и долго не
мог уснуть, под самое утро уснул.

Утром я решил зайти в порт и взглянуть, как там работает
Маргарита на новом месте. (Все ж таки Женя поручил ее
моим заботам,)

Строительство глубоководного порта в устье Ыйдыги шло
самыми буйными темпами — одна очередь входила в строй, другая
начиналась — механизация по последнему слову техники... На
фоне этого шума, лязга, словно колокол — бам-бам-бам,— выде-
лялся грохот гигантского молота — или это тысячи молотков
сливались в один?

Пока я разыскал Маргариту Скоморохову, я едва не оглох.
Голова кружилась от суеты... Плавучий кран вбивал в грунт
сотни длинных металлических шпунтов. Земснаряд, углублявший
дно бухты, походил на фантастическую черепаху. Краны, закры-
вавшие полнеба, портальные краны, бульдозеры, автомашины, вы-
возившие грунт, натужно ревели на изрытом, перекопанном бе-
регу, другие машины ссыпали камень и щебень, какие-то огромные
машины укладывали массивные бетонные плиты.

Утро было словно поздний вечер: работали при электрическом
свете, огромные лампы на столбах, ослепляющий свет прожек-
торов.

Вокруг длинной металлической эстакады, как в муравейнике,
суетилась масса людей — устанавливали эстакаду на бетонный
фундамент.

Темные свинцовые волны с серебристым отливом злобно бились
о железо и камень.

И все же меня больше всего поразило многоцветье кра-
сок. Оранжевые краны, ярко-синие пакгаузы, светло-зеленые стой-
ки и голубые пневмотранспортеры на них; солнечная желтизна
распиленного дерева и щепы, пирамиды золотистых бочек.

Маргариту я нашел у блока подсобных помещений. Она
сидела на корточках в теплом пуховом комбинезоне, в одной
руке щиток с темными стеклами, в другой электрод. Искры
сыпались буйными каскадами, в шов струился металл. Это был
128
какой-то специальный держатель для приварки высоких и толстых
ребер жесткости к балкам.

— Дай попробую,— взмолился я, подумав, что такая штука
непременно понадобится на Марсе. Маргарита выключила аппа-
рат, растолковала с улыбкой, что к чему, и передала мне шланг.

Да, работенка у нее не легкая! Все же Маргарита нашла,
что для начинающего я сделал совсем не плохой шов.

— У тебя, Андрейка, золотые руки,— одобрительно сказала
она, выключая ток,— Присядем вот здесь, передохнем.

Мы сели на какую-то балку на площадке лесов.

— Нравится новая работа? — поинтересовался я.

— Мне нравится! И больше всего то, что этот порт рассчитан
на следующее тысячелетие — непосредственно для будущего.

Зурбаган — город будущего. Здесь все воздвигается, сохра-
няется для двадцать первого века. И потому радостно работать.
А как бережно стараются сохранить, не повредив, эти листвен-
ницы и кедры. Я ведь, Андрюша, по профессии бульдозерист.
Еще в Москве, собираясь на Север, закончила курсы бульдо-
зеристов. Но когда приехала сюда, мне отчего-то не доверили
бульдозер. Послали работать в столовую. Я отказалась наотрез
и уже в Сен-Маре прошла курсы сварщиков-монтажников по
монтажу стальных и железобетонных конструкций. В классе я
была одна женщина. Окончила курсы на «отлично»., и меня распре-
делили на строительство моста. А теперь вот снова в Сен-Маре...
Зурбагане. Женя звонил?

— Еще нет... позвонит.

Мы немного поболтали, и я стал спускаться по лесам вниз.

Заметно посветлело. Я оглянулся. Маргарита помахала рукой,
поправила на голове вязаную шапочку и нагнулась к своему
аппарату.

«А все-таки она красивая!..» — подумал я.

Глава одиннадцатая

ВЕЧЕРОМ НАПАЛА ТОСКА

Мне показалось, что я только уснул, как меня уже разбудил
Виталий — ни свет ни заря.

— Андрей, Андрей, проснись, надо посоветоваться,— твердил
он, чуть не плача.

Я вспомнил, что Алеши нет, а Христина собирается отправ-
лять беднягу в ЛТП, и тут же вскочил.

Наскоро умывшись, одевшись, мы сели завтракать.

— Что же мне делать? — спросил Виталий. Я сообразил,
что он на целых пять лет старше меня, и поинтересовался:

— Ты правда просишь совета у м е н я или надеешься, что я
пойду просить за тебя Болдырева-старшего?

5 Заказ 2883

129
— И то и другое.

— Только первое. К Андрею Николаевичу я ни с какими
просьбами не пойду.

— Отчего?

— Есть причины.

— Ну что ж, может, сам посоветуешь что-то путное, ты
малый с головой.

Мы помолчали, подумали, допивая кофе.

— Лучше работы, чем в театре, тебе не найти,— сказал я,—
надо было держаться за нее.

— Да... Лучше уже теперь не будет. Дурак я. Но есть-пить
надо, куда теперь идти? Пекарню вспомнить не могу. Кабы не
Алеша, я бы и дня в ней не выдержал. Да и занято мое
место — Мишка! Куда идти?

— К Кузькину.

— Это на автобазу? Шофером?.. Права-то есть... Байкала я
боюсь. Раз ушел от него — ты тогда меня. спас ненароком,—
другой раз уж не уйдешь.

— Ну, если подходить с этой стороны, то Байкал где хочешь
до тебя доберется. Он и с тайгой договорится — телепатиче-
ски,— и с молнией. А что, будешь пить — громом убьет. Разве
что с Байкала уедешь.

— А ну тебя! Может, позвонишь этому Кузькину. Все равно,
жить не больно хочется.

Я так и не понял, шутил он или всерьез говорил насчет
Байкала, но Кузькину решил позвонить.

Кузькин только что пришел на работу, мой звонок был первым,
как он сам сказал.

— Афанасий Романович, вам нужен хороший шофер? — на-
чал я, приступая к делу.

— Здорово, Андрюша! И где же ты нашел такого?

— В одной квартире с Алешей живет. В самодеятельности
будет участвовать, пианист классный, поет хорошо, красивый
такой, образование незаконченное высшее. Славный парень!

— Черт побери! А недостатки какие?

— Только один, Афанасий Романович, товарищам слишком
поддается... Влиянию коллектива.

— Это как понять?

— Коллектив порядочный — и он порядочный, если же в кол-
лективе любят выпить, то и он с ними будет пить. Коллек-
тив ему нужен здоровый, где бы соблюдали сухой закон, потому
что как все, так и он. Возьмете?

Я слышал, как сопел Кузькин, как он чесал себе голову,
соображая какой коллектив на автобазе.

— Ладно. Пусть сейчас же идет ко мне. Он что, из интел-
лигенции?

— Точно. Сын маршала. Учился в консерватории, в универ-
ситете.
— Ну ты и врать горазд, парень. Мне как раз нужен интелли-
гентный паренек. Матом он не того...

— Что вы, даже слов таких не знает. Отец же у него...

— Ладно, ладно. Приходите сейчас оба. Ты мне тоже нужен —
лады?

— Сейчас придем.

У Кузькина был крошечный кабинет (у нас с мамой в Моск-
ве была такая ванная комната). Я однажды спросил его, по-
чему он отвел под свой кабинет самую маленькую комнату на
автобазе, он пояснил: чтоб меньше людей набивалось.

Принял нас он хорошо, велел секретарше никого к нему не
пускать. Внимательно рассматривая Виталия, объявил, что только
что спас его от ЛТП.

Оказывается, Христина развила с утра такую активную дея-
тельность, что за Виталием послали милиционера...

Миша сказал, что Виталий ушел оформляться на работу в
автобазу. Начались перекрестные телефонные звонки «на выс-
шем уровне», как выразился Кузькин, и он пока отстоял
Виталия.

Виталий этого ЛТП боялся, кажется, еще больше, чем Байка-
ла, он даже побелел весь, но то, что рассказывал Кузькин, успо-
коило его, и он опять порозовел.

Кузькин рассказал нам следующее: на ближайшей железно-
дорожной станции дожидается, когда за ней приедут, новенькая
мосфильмовская машина со всякой операторской аппаратурой.

Киношникам нужен шофер на все время съемки документаль-
ного фильма, и Кузькин решил им дать Виталия.

Но... здесь, по его словам, «вмешались бабы»...

Режиссер требовала шофером только сына Андрюшу, по ко-
торому она безумно соскучилась, и, главное (это имело первоста-
тейное значение),—Андрюша Болдырев умел видеть, и без
него на Байкале она просто не обойдется. Ей нужно именно
его видение (здесь Кузькин посмотрел мне в глаза и почесал
затылок).

— Так. А Христина заявила,— продолжал Кузькин,— что не
может выпустить из поля зрения больного Виталия Сикорского.
Лечить его все равно будут. Посему решили, что зеленый фургон-
чик будет водить (под неусыпным наблюдением врача) Виталий,
а киношников будешь возить ты.

— Но ведь я работаю на автобазе, меня что теперь, уволят? —
возразил я.

— Ты будешь работать и там и тут. Говорят, ты сам просил
создать тебе условия потяжелее. Как это — экстремальные!

— Есть же люди — сами напрашиваются,— пробормотал Ви-
талий. Он явно с удовольствием обменял бы Христину Даль на
киношников, более того — он теперь панически боялся Христины.

После этого разговора Виталий уныло поплелся в институт
«Проблемы Севера», а я... туда же, так как помещение для
мосфильмовцев предоставил тот же самый институт, а если точ-
нее — Андрей Николаевич Болдырев.

Я довел Виталия до лаборатории Христины на втором этаже,
съехал по перилам вниз (к счастью, никто не видел) и без стука
вошел в комнату, на двери которой была теперь прибита дощеч-
ка — «Мосфильм». Там никого не было.

Швейцар сказал, что все в конференц-зале, где «дым и споры».
Я снова помчался наверх, тихонько вошел в конференц-зал и сел
в последних рядах. В зале творилось нечто невообразимое,
что торопилась запечатлеть на кинопленку Таня Авессаломова.
На огромной доске с азартом писал какие-то формулы молодой
ученый в очках Иван Далматов, рядом на стене было закноплено
с десяток чертежей, длинный стол президиума тоже был завален
рулонами чертежей.

Всмотревшись, я понял, что это такое: дирижабль! Этот
самый дирижабль с реактивным двигателем разработала моло-
дежь в институте «Проблемы Севера», и неустанным пропа-
гандистом его был Андрей Болдырев.

Я стал рассматривать сидящих в президиуме: Болдырев, пред-
седатель исполкома Суханов, скуластый, коренастый мужчина в
мохнатой шерстяной фуфайке, несколько заведующих лаборато-
риями и какой-то худощавый властного вида мужчина в доро-
гом сером костюме, полосатой тонкой сорочке и галстуке. Он
оказался первым секретарем обкома КПСС Герасимовым Алек-
сандром Владимировичем.

Я пришел к самому концу. Отец объявил заседание симпо-
зиума закрытым. Все тут же разошлись, не переставая спорить.
Я тоже встал, чтоб выйти, но меня остановила мама. Как
всегда, элегантная и деловитая, она сидела в первом ряду и вроде
не оглядывалась, однако увидела меня.

— Андрей, подожди, не уходи, сейчас пойдем обедать.

Обедали мы в ресторане «Байкал», где в честь гостя пригото-
вили малый зал. Но едва все уселись за стол, как спор возоб-
новился с новой силой, а я понял, что обед шеф-повар готовил
не в честь гостя, а в честь гостей... целая комиссия из Москвы,
и, видимо, на достаточно высоком уровне, если первый секре-
тарь обкома явился самолично.

Из общего разговора я, признаться, ничего не понял, что-то
было знакомо, что-то нет. Начали с дирижаблей, а переключились
на трехсотлетний кедровый бор, затронув по пути «комфортабель-
ные вагончики и метеорологические предсказания насчет того,
что Байкал в этом году вскрывается раньше времени и зимником
надо воспользоваться, пока не поздно...»

— Вы отдаете себе отчет, для чего собрали в этих широтах
тысячи людей? — вдруг спросил прямо в упор один из москвичей
моего отца.

— Конечно! Для освоения Сибири.

— Это побочное, а едут они все на БАМ.
— А построив, уедут, оставив за собой пустыню? Нет, нам
такие не нужны.

Они резко заспорили. И секретарь обкома, и мама моргали
отцу, чтоб он замолчал,— не тут-то было, отец хотел объяс-
нить.

— Вы только поймите! — горяго убеждал он.— Вот поку-
шаются на эти кедры... Как же, легче заготавливать: свалил
один такой кедр, и сразу — кубики, план, премии. А эти кедры
простояли бы еще двести лет, давая приют и корм птицам, зверям,
принося радость человеку. Четыре поколения людей сменятся,
пока вырастет такой кедр. Товарищ Чугунов ссылается: прави-
тельственное задание. А нравственная сторона вопроса? И народ
это понимает. Рабочие Чугунова приходят с протестом в райком,
исполком, ко мне лично... Стыдно,' говорят, за такую работу:
калечить природу. Уничтожать красоту! Ведь мы вырубаем
лучшие деревья, уничтожаем подлесок, сдираем гусеницами пло-
дородный слой почвы — никакой женьшень расти не будет.

Вы ссылаетесь на БАМ, а наши планы — сибиряков, забай-
кальцев — идут далеко за двухтысячный год.

— Вы что же, игнорируете правительственное задание? —
удивленно спросил отца один из членов комиссии.

— Правительство обязано понять и хочет, видимо, понять,
разобраться, если прислали такую комиссию... четыре академика,
работники ЦК. Мы не дадим уничтожать эти кедры.

Внезапно я понял, сколько чистой, почти детской наивности
было у этого большого, умного, мужественного человека — моего
отца (ну, пусть, пусть того, кто мог бы быть моим отцом — какая
разница?). Ведь он даже не представлял, что существуют люди,
которые неспособны признать правыми не себя, а стоящих (по их
разумению) несколькими ступеньками ниже по служебной лест-
нице. Прав может быть либо он сам, либо указующий сверху...
пока он держится наверху.

Мне вдруг стало так противно, что едва доел третье — взби-
тые сливки с мороженым. Собственно, даже не доел, а встал и
пошел. У входа меня догнала мама, привычно, будто бы я еще
маленький, пощупала лоб.

— У тебя плохой вид, Андрюшка. Ты не заболел?

— И не думал. Перерыв кончился, мне пора на работу. Черт
побери, где я работаю, ты случайно не знаешь?

— Тебе разве не сказали? У нас на Мосфильме.

— Ну, мама, ты выдаешь!.. А меня спросили?

— Я тебя не видела. Давай отойдем в сторонку, а то нас
толкают. Сядем здесь.

Мы сели с сторонке. Вид у нее был расстроенный, лицо в
пятнах, как всегда, когда она волновалась.

— Объясни, что делается? — попросил я.

— Ну, насчет тебя... Эта Христина, твой шеф, так сказать,
заявила, что не может с тобой работать... попросила замены.
Ей дали какого-то парня, которого она будет лечить.

— Виталия Сикорского. Почему она... Я же не плохо работал...
Христина была довольна.

— Ты слишком похож на Андрея Николаевича. Ей это тяже-
ло. Психологически можно понять, мы же интеллигентные люди.
А нам как раз нужен такой парень, как ты. Ну, я и попросила.
Извини, что не поговорила сначала с тобой. Не успела. И... я
думала, ты будешь рад поработать со мной.

— Я рад. Меня шофером зачислили?

— Ассистентом к оператору Татьяне Авессаломовой — нам
чаще придется на вертолете вылетать, ну, по совместительству
шофером, когда выезд на машине.

— Ассистент к оператору?

— Да. Она тебе поможет, славная девочка. Изучишь съемоч-
ную аппаратуру, марки пленок, особенности режимных съемок,
научишься заряжать и чистить камеру. Таня просила у меня раз-
решения сделать самостоятельно одну-две короткометражки, по-
можешь ей. Андрей, ну что ты так смотришь, ведь это интерес-
нейшая работа. В жизни знания эти ой как пригодятся. Ты мечтал
о путешествиях. В наше время каждый путешественник должен
быть и кинооператором.

— Мама...

— Ну... спрашивай, не бойся.

— Мама, когда ты собираешься выходить замуж?

Мама рассмеялась и чмокнула меня в щеку.

— Не так поставлен вопрос, Андрей. Просто я вернулась к
своему мужу. Как-нибудь на днях забежим с ним в загс, когда
не будет народа, и восстановим наш брак юридически. Ты даже
просиял? Так его любишь?

— Люблю его. Я боялся, что ты выйдешь замуж за Кирилла.

— А что — интересный мужчина! Христину бы за него вы-
дать — какая бы чудесная пара была!

— Тоже мне, сваха. Мама, у Андрея Николаевича неприят-
ности?

— И крупные. Кто-то заявление на него в ЦК написал.

— Анонимку?

— Нет. Но фамилию пока не говорят. Так все переврано,
перекручено, дана не та окраска. Требуют снятия Андрея с
поста директора НИИ. И эту... секретаря райкома, Виринею. Ты
пока не приходи к нам — звони, если понадоблюсь. А сейчас
иди, наш бухгалтер оформит тебя ассистентом оператора.

Я понял, что мама кого-то ждет вечером... Наверное, секре-
таря обкома.

Оформился на работу по совместительству. Спросил, где Таня.
Она куда-то выехала. До завтра я был свободен. Пошел домой.

Виталий собирался в рейс, роняя вещи и уныло бормоча
что-то себе под нос. Это я сегодня должен был выехать с Хри-
стиной на Вечный Порог и другие объекты, которые мы с ней
регулярно (раз в квартал) объезжали. Я присел на стул и спро-
сил, почему нет на работе Миши и Нюры.

— Видишь, печка холодная — сломалась,— объяснил Вита-
лий.— Обещали завтра с утра прислать печника. Пусть отдох-
нут, рад за них. А мне, поверишь, жить не хочется.

— Что ты все ноешь? Работа у тебя интересная, я ее с удо-
вольствием делал.

По тому, как он вдруг испуганно съежился, я понял, что вошла
Христина. Она была уже готова — в шубке и меховой шапочке.
Я повернулся и посмотрел прямо в ее синие глаза: мне-то нечего
было стыдиться... Так... Она опустила ресницы. То-то же, дорогая,
не я перед тобой виноват, а ты передо мной. Я все еще про-
должал на нее смотреть, когда она, неожиданно для самой себя,
сказала:

— Ты не сердись на меня, Андрюша!..

— Я не сержусь. Но и вы должны понять... Мама просто
вернулась к мужу.

— Просто вернулась. Действительно, прост о... А зачем она
его бросила?

— Но ведь мама никогда его не бросала. Она была виновата
перед ним... Могла бы легко скрыть свою вину... Она этого не
сделала... И не солгала ему... Он не простил и ушел. Не она,
а он... он... Разве так трудно понять? Вот... Мама всегда удивля-
лась, почему я на него так похож... когда он мне не отец...

— А теперь он простил ее?

— Он с е б е никак не может простить, Христина.

— Понятно... Потому что полюбил тебя, как родного сына.
Вот где ирония судьбы. Надо же!..

Я нерешительно смотрел на нее. Христина поняла меня..

— Не беспокойся, я никому не расскажу, я скрытная, а это
их дело. До свидания, Андрюша.

Христина быстро подошла и поцеловала меня в щеку.

Вошедший Виталий от души удивился.

— А меня? — сказал он, улыбаясь.

— Когда бросишь выпивать. Послезавтра вернемся,— сказала
мне Христина,— мы только до ближайшего поселка «Вагончики».
Надо их взять на медицинский учет.

Виталий вышел, взглянув на меня. Кажется, он просил о
помощи. Ладно.

— Слушай, Христина,— сказал я, меняя тему разговора.—
Я насчет Виталия... Никакой он не алкоголик, он же может
не п и т ь. Он просто боится. Панически боится жизни, людей,
самого себя, одиночества, боится призраков, которые ему могут
привидеться. Когда в голове зашумит, а рядом веселая компа-
ния, ему становится не так страшно. Больше всего он боится
Байкала, так жестоко расправившегося с его приятелями. Вбил
себе в голову, что Байкал еще до него доберется. Бедный малый!
Его не от алкоголизма надо лечить, а от депрессии... Прости,
что вмешиваюсь не в свое дело. Но я знаю Виталия больше,
чем ты...

Я думал, что Христина рассердится за мое вмешательство,
но она сказала (так серьезно), что подумает над моими словами.

Они уехали, а я лег на кровать и дочитал новый фанта-
стический роман Клифорда Саймака на английском языке, ко-
торый мне привезла мама (боится, что я забуду англий-
ский).

Вечером на меня напала тоска, что со мной бывает крайне
редко. Я еще ни разу не оставался в пекарне один... Нет, не то
чтоб боялся — это чепуха на постном масле, дома в Москве я
часто проводил вечера с книгами. Но как-то все складывалось...
По приезде в Зурбаган у меня образовался свой круг близких
друзей, и вот на них всех надвигалась беда — та или иная.

Какие-то наговоры на отца. Христине грозило одиночество:
вряд ли она выйдет замуж без любви. Даже у Виталия было
неблагополучно — он от нас скрывает, что его гнетет. Даже силь-
ный, яркий, талантливый Кирилл, видимо, был одинок. Зачем
мама давала ему ту телеграмму? Видно, забыла отца, а когда
встретила — все началось снова.

. А Женя заплакал, когда узнал о смерти первой жены, матери
его ребенка.

Ну, а я... Я был чем-то недоволен в себе, какая-то неудовлет-
воренность меня грызла... Бросил спорт... Свое фигурное катание.
Нет, я не раскаивался, что бросил: менять партнершу, да еще
и тренера у меня бы не хватило силы духа. А с Пешковым я больше
работать не мог. У меня хватит своей силы воли, и подавлять ее я
никому не позволю.

Мучит меня другое: какая-то неосознанная тоска.

Следовало бы махнуть куда-нибудь подальше на север, где
действительно экстремальные условия, но в настоящее время я не
мог: у дорогих мне людей были неприятности, а может, и беда.

Я походил по комнате — поскрипывали доски — и вдруг решил
сходить к Мише. Посмотреть, как он живет, познакомиться с
этой тетей Фленой. Он давно меня приглашал к себе.

Я знал, где он живет, и, не задумываясь, отправился к нему.

Бревенчатый дом тети Флены нашел без труда — над самым
Байкалом. Отперла мне сама тетя Флена. Я сразу узнал ее по
описанию Миши. Высокая, статная, лицо почти без морщин, с
молодыми, ясными глазами. Ей было за семьдесят лет, но никто
не звал ее бабушкой. Только и было в ней старого, что руки —
изработанные, с припухшими суставами. На ней был синий сара-
фан в горошек и светлая кофточка. Белый накрахмаленный
платочек прикрывал черные волосы.

Тетя Флена встретила меня как родного. Разохалась, что
Миша с Нюрой ушли; «как на грех», в кино, заверила, что
они скоро придут, и уговорила раздеться и подождать их.
— Как раз пельмени делаю, поешь. Проходи-ка в зало и там
подожди.

Я пошел в «зало»... споткнулся и сел на первый попавшийся
стул. На лежанке, накрытой украинским рядном, сидела молодая,
сильно загорелая сероглазая женщина в брюках и тонком белом
свитере, туго обтягивающем грудь. На шее ее висел кулон
из зеленого уральского камня.

Она молчит, молчу и я. Смотрю на нее во все глаза, она
тоже смотрит на меня. Поздоровался я, когда вошел, или сразу
как бы обалдел, совершенно не помню. Молчание становится
невыносимым, но все слова у меня выскочили из головы, словно я
забыл русский язык. Никогда еще не чувствовал себя таким
идиотом.

К довершению всего я почувствовал, что краснею, и решил
идти на кухню помочь тете Флене лепить пельмени, но куда там,
ноги у меня словно приросли, и я не мог шевельнуться. Отродясь
со мною такого не было. К женщинам я довольно равнодушен,
может, всегда был слишком занят — учеба, тренировки. Моей
партнершей была Марина, еще ребенок. Ни одна из девчонок в
школе мне не нравилась.

А теперь, увидев эту незнакомую женщину, я был, что назы-
вается, сражен наповал.

Что со мной случилось? Итак, я молча смотрел на нее. Она
вовсе не была красавицей. Глубоко посаженные яркие серые
глаза; свежие, как у детей, губы, пожалуй, толстоваты; ресницы у
нее были длинные, темные — позавидовала бы любая артистка.
Волосы каштановые, блестящие, подстриженные по последней
моде. Удивительно хороши у нее были руки: узкие, с длинными
пальцами, ногти блестящие, розовые, без малейших следов лака.

Не знаю, сколько бы мы с ней смотрели так друг на друга
(я — пылко, она — спокойно), если бы вдруг кто-то, как сума-
сшедший, не затарабанил в дверь. Впрочем, ни она, ни я даже не
шевельнулись.

Гость уже тарабанил в окно, потом стал орать во все горло:
— Таиска! Таиска!

«Таиска» только глаза на мгновение закрыла и сжала рот.
Минуту спустя «гость» предстал на пороге собственной персоной.

Это был высокий, широкоплечий красавец, здоровый и горла-
стый. Да, он был красив и самоуверен, но как-то сумрачен.
Большие стального оттенка глаза смотрели властно и хмуро.
Театральный режиссер сказал бы о нем: «прирожденный Петруч-
чио».

Сначала он меня не заметил.

— Таиска, сейчас же марш домой! — скомандовал он.

— Нет, Вася, я совсем ушла от тебя,— мягко сказала она.
— Тася!

Тася вытянула затекшую ногу и стала ее массировать. Муж сел
рядом с ней на лежанку, как был, в дубленке.
— Ты пойдешь домой или нет?

— Нет.

— Что ж мне — тащить тебя на руках?

— Это не поможет, Василий.

— А, черт, жарко!

Он разделся и бросил дубленку на стул.

— Слушай, Тася,— он взял обе ее руки в свои,— не ко времени
ты это все затеяла. Завтра у нас гости: придут районное и област-
ное начальство, кое-кто из московской комиссии (может, все),
руководящий персонал леспромхоза... Как же без хозяйки?

— Устраивай мальчишник.

— Ерунда, большинство придет с женами. А у меня хозяйки
дома нет?

— Попроси тетю Флену быть хозяйкой. Она тебя любит.

— Ну, не капризничай, прошу тебя. Подумай, в какое поло-
жение ты меня ставишь. Хорошо ты поступаешь?

— Думаю, что хорошо. Ты сам знаешь, что это не каприз,
а принципиальность. Кстати,-я уже подала на развод.

— Тася! Завтра ты заберешь заявление обратно.

Он схватил ее за плечи, поставил на ноги. И только тогда
он почувствовал присутствие чужого человека и с недоумением
посмотрел на меня.

— Кто этот мальчик? — спросил он (нет, каков мерзавец:
«мальчик»?!).

Мне очень захотелось выдать ему пару крепких слов, но я
смолчал.

— Не вижу никакого мальчика,— сказала милая женщина и
снова уселась с ногами на теплую лежанку. Он ошалело взглянул
на меня, но не отступился.

— Кто вы? — спросил он строго.

— Андрей Болдырев. А вы случайно не Василий Георгие-
вич Чугунов?

— Это не имеет значения. Тася, быстро одевайся, и пошли
домой.

Я вдруг обрел дар речи... Может, мне не хотелось отпускать
ее с ним... Она же подала на развод.

— Зачем вы это сделали, товарищ Чугунов? Вас же теперь
никто не будет уважать в Зурбагане.

Он скрипнул зубами и принес шубку жены.

— Одевайся, Тася.

Тася не шевельнулась, а я продолжал:

— Чтоб вызвать комиссию из Москвы для разбора персо-
нального дела коммуниста, надо написать на него нечто чудо-
вищное, а так как этот коммунист Болдырев Андрей Николае-
вич, отдавший и молодость и здоровье освоению Сибири, и его
здесь каждый старожил, каждый первопроходец знает, то из этой
вашей затеи, кроме позора для вас лично, ничего не выйдет. Вот
и жена от вас уходит, потом уйдут друзья...
— А у него нет друзей! — звонко произнесла Тася,— у него
есть нужные люди. Хочешь, Василий, я предскажу тебе даль-
нейшее? Разбор дела Болдырева превратится в разбор дела
Василия Чугунова. Я тебе это обещаю. Мы еще не познакоми-
лись... Как я поняла, вы сын Андрея Николаевича. А я Таисия
Константиновна Терехова. Главный лесничий опытного лесхоза.
Мой бывший муж, директор леспромхоза... Но ведь таких людей
близко к природе нельзя допускать. Лес они не любят, людей
тоже, у них своя технология, как бы «кубиков» побольше дать,
а там хоть трава не расти! Плевать им на то, чтоб сохранить
подрост, семенные деревья, красивые урочища, древние кедровые
рощи, не оголить берега рек. Взываешь к совести, справедливости,
благородству, а в ответ слышишь: «Вы нам морали не читайте, с
нас план спрашивают. Нам надо рубить, где поближе да получ-
ше, скорее и больше». Боролись, конечно, когда побеждали, когда
терпели поражения. Был чудесный сосновый бор за Ыйдыгой...
Теперь там осинник, кустарники. Оголили много земли вдоль
БАМа. А ведь там всюду будут города. Уже открыты месторож-
дения киновари, олова, свинца. Два-три поколения пройдет, пока
вырастет такой сосновый бор. Сейчас замахиваются на кедро-
вый бор!

— Правительственный заказ! — буркнул разозленный до-
нельзя Чугунов.

— Какая чушь! Ищите в тайге. Бор не дадим, и не думайте.
Не надейтесь. У Дроздова друзья — космонавты, сибиряки —
обещали помочь. А таких людей, как ты, Василий, надо либо
из Сибири гнать совсем, либо не допускать до руководящих долж-
ностей. И мы этого добьемся.

Чугунов вскочил с лежанки. Ноздри его бешено раздувались.
С каким бы удовольствием он закатил своей молодой супруге
оплеуху. Желание это было столь же явным, сколь и несбы-
точным.

Вошла тетя Флена с кипящим самоваром в руках и, ловко
поставив его на поднос, стала накрывать на стол. Через минуту-
другую пришли Миша с Нюрой, и мы все сели за стол. Кроме
Чугунова. Как его ни уговаривала тетя Флена, он ушел. Тася
ела без аппетита и молча. Все же это был ее муж, с которым она
прожила два года. Такая не выйдет замуж без любви, и решиться
на развод ей нелегко, значит, совсем перестала уважать...

Такая, как она... Разве я знаю ее? Могу знать, только уви-
дев впервые в жизни? Но я был уверен, что знаю.

Миша и Нюра были очень довольны, что я их навестил.
Когда я уходил, они решили меня немного проводить. Мы, все
трое, оделись, а я все медлил. Уже смотрели они на меня с не-
доумением. Я вдруг решился и подошел к Тасе.

— Как вам позвонить, куда? — спросил я.— Можно ли прие-
хать к вам в лес с кинооператором и режиссером? Вы знаете, я
подумал, что они должны непременно познакомиться с вами и
вашим опытным лесничеством.

Тася не стала ничего уточнять, ни расспрашивать, просто
написала на листке из записной книжки телефон и протянула
мне.

Я почти всю ночь не спал, думал, почему Тася Терехова
произвела на меня такое сильное впечатление.

Алеша приехал раньше, чем я ожидал. Христина с Виталием
были в отъезде (в «моем» зеленом фургончике). Миша и Нюра
еще не пришли на работу, когда раздался звонок. Я в одной
пижаме выскочил из-под теплого одеяла, отпер дверь и очутился в
медвежьих объятиях Алеши.

— Приняли?! — вскричал я, только взглянув на его сияющее
лицо.

— Приняли. На первый курс. Как раз отсев был. Обязали
досдать за первое полугодие.

— Алешка! Дружище! — завопил я вне себя от радости за
своего друга.

Уже за столом не-то лукаво, не то смущенно рассказал,
мне о том, что получил консультацию насчет своей математи-
ческой работы у самого академика С. и обещал закончить эту
работу...

— С академиком... но каким образом? Как ты его нашел?

Алеша укоризненно покачал головой.

— По-твоему, я бы стал отрывать его от работы, чтобы...
мне консультацию? Он сам меня нашел!

— Ему написал Кирилл?

-— Нет. Кирилл отослал мое пространное решение «задачи» в
математический журнал, а главный редактор дал ознакомиться
академику. Ну, он узнал, что я окончил ГПТУ, работаю пекарем, и
пожелал увидеть меня, познакомиться.

— Где же вы встретились?

— У него дома. Пригласил меня на чашку чая.

— О чем же вы говорили?

— Его интересовало, каким образом я пришел именно к
этому решению. Ну и еще... спорили.

— Черт побери! О чем?

— Он ужасно ругал моих учителей из школы, обозвал их...
— Идиотиками?

— Идиотами. А я заступился. Они ведь всю жизнь нам отда-
вали... свою любовь... А профессор говорит... что они... обязаны
были видеть мою...— Алеша запнулся и покраснел.

— Что видеть?

— Неважно. Профессор большой ученый, человек эмоциональ-
ный... Потому преувеличивает.

— Понимаю. Учти, что я с ним согласен. Жаль, что мне надо
от тебя уходить — соскучился...

— Вечером увидимся, поговорим.
В этот день я с бригадой Мосфильма должен был лететь
вертолетом иа медные рудники. Мы вернулись рано, так как хотя
день и прибавился на час, но все еще рано темнело; пообедали с
мамой в столовой, вместе с отцом, договорились насчет поездки
в опытное лесничество и хотя усталые, но довольные вернулись
домой, где меня ожидал Алеша.

Мы проговорили с ним за полночь. Ему было приятно, что
мои случайные выступления в фигурном катании пользуются в
районе таким успехом.

— Значит, коньки так и возишь с собой?

— Вожу. Не люблю отказывать, а просят везде, где есть
свой каток. Христина говорит, что мои выступления повышают у
них тонус, как Женины песни.

— В какой же ты институт поступил? — спросил вдруг я,
спохватившись.

— В иркутский же, педагогический. Академик меня сам реко-
мендовал на математический после той работы. А у них как
раз — отсев. В Новосибирске-то уговаривали меня остаться в их
университете. А я отказался наотрез. Только в иркутский.

— Может, зря, Алеша?

— Не зря, Иркутск ближе. От тебя, от всех нас. И дефекто-
логический факультет есть, не забывай. Я мечтаю помогать
детям чувствовать себя полноценными людьми, обрести счастье.

Глава двенадцатая

ВРЕМЯ ВЗРЫВАЕТСЯ И ИСЧЕЗАЕТ

Поскольку дирижаблей ни грузовых, ни товарно-пассажирских
еще не настроили, а прямой сухопутной дороги от Зурбагана
до станции не было (летом часть пути в обход хребта, обрываю-
щегося к Байкалу, совершали на баржах, на паромах), то грузы
можно было перевозить только летом. Но ждать открытия нави-
гации — значило потерять время, сорвать темпы работ, и строи-
тели создали свою трассу через... зимний Байкал.

Сначала по ледовой дороге проезжало за зиму десятка два
или три грузовиков — уж очень тяжела и опасна эта дорога,—
потом уже за несколько дней их проходило сотни — тяжело гру-
женных машин.

Проектировщики такой вариант не предусматривали, но ги-
гантские стройки — они роились вокруг Зурбагана — БАМ, порт,
туннели, территориально-производственный комплекс, станции,
поселки, рудники и дороги, дороги,— они требовали зимника, по
которому можно было везти нужные строительству грузы.

В этом году Байкал замерзал трудно и поздно — где-то в кон-
це января. Зима была вьюжной, своевольной — жгучие морозы
перемежались оттепелями. Весну синоптики предсказывали («обе-
щали») ранней, а строительство порта тормозилось из-за отсут-
ствия необходимых материалов, то есть даже с открытием навига-
ции Зурбаган не принял бы все суда.

Поэтому горком КПСС обратился ко всем, имеющим води-
тельские права, принять участие в ледовых рейсах, а соседние
области подбросили нам своих машин.

— Мобилизация водителей! — назвал это мероприятие Ви-
талий.

Виталию дали почти новый МАЗ, я ехал с ним за мосфиль-
мовской машиной. Алеша ехал с пожилым дяденькой. На станции
Алешу ожидали иркутская машина и мука для пекарни.

Мама и Таня, конечно, не могли пропустить такие «кадры» —
они ехали в головном вездеходе-тягаче с проводниками, отлич-
но изучившими повадки зимнего Байкала. Эти проводники пер-
выми ежедневно проходили ледяную трассу, ведя за собой ко-
лонну машин.

На берег Байкала мы вышли с рассветом. Шоферы еще раз на
дорожку проверили тормоза и двигатели. Нашу машину про-
верил сам Кузькин. Он же зычно скомандовал: «По ма-ши-
нам!» — и помахал нам рукой. Махал, пока головной вездеход не
скрылся в облаке снежной пыли.

Мы с Виталием решили вести машину поочередно, первым
вел Виталий. Я сидел рядом на упругом, мягком сиденье и смот-
рел на остекленевший, оледенелый Байкал (подо льдом стылая
черная вода), светлеющие небеса — скоро взойдет солнце,— на
голубые горы вдали. Наша колонна растянулась более чем на
километр — строго соблюдалось расстояние между машинами.

Меня беспокоило, что Алеша выехал с температурой. Вече-
ром было 38,2, а утром он наотрез отказался мерить, так как все
равно решил ехать. Остаться неловко!.. А у него явный грипп: чи-
хает, сморкается.

Я сказал об этом Виталию. Если нас с ним что и объединяло,
так это наша общая привязанность к Алеше.

В этом рейсе мы с Виталием разговорились, и я решил его
спросить начистоту.

Дело в том, что вчера за обедом Андрей Николаевич сказал,
что ему звонил начальник районного отделения милиции За-
харченко насчет Виталия. Они таки запросили о нем Москву: за
что его выселили из столицы?

Каково было их удивление, когда из Москвы пришло сооб-
щение, что Виталия Максимовича Сикорского, несудимого, никто
из Москвы не выселял, он уехал по собственному желанию.

— Никакой он не тунеядец,— добавил Андрей Николаевич,—
из университета его не исключали, окончил три курса, экзамены
все сданы честь честью. Подал заявление, что просит его временно
отчислить из университета для прохождения службы в армии.
Но из армии его через три месяца комиссовали по болезни.
Тогда он уехал в Сибирь. Причина отъезда неизвестна.
— Зачем ты на себя наговорил? — спросил я с недоумением.
— Но вы меня и такого в свою компанию приняли...

— Приняли, чтоб помочь тебе, а ты ни в какой помощи и
не нуждался!

— Нуждался. Алеша знает,— сказал Виталий.— Значит, он
тебе не рассказал?

— Конечно нет, ты ведь ему доверился, а не мне. Как же
он мог...

Некоторое время мы ехали молча, пока я не сменил его за
рулем.

— Ты славный парень,— задумчиво произнес Виталий.— У те-
бя и родители славные. Добрые! Я тебе могу рассказать, да-
же легче, чем Алеше. Его я стеснялся, уж очень он идеальный.
Трудно было ему рассказать. Видишь ли, Андрей, я — пре-
ступник!

— Псих ты, а не преступник! Тебя же никто не судил, не
обвинял ни в чем.

— Верно, не судили. Меня не назвали ни соучастники, ни
потерпевшая. Вот я и остался вроде как в стороне. Но я там
был и не сумел помешать. Значит, такой же мерзавец.
Хотя я лично вроде ничего плохого не делал. Понимаешь?

— Пока не очень.

— Были у меня два друга, «потрясные» парни, я ими восхи-
щался, дурак. Был весьма польщен, что они снизошли до меня.
Я — что, студентишка, а они научные работники. Не видел того,
что в глаза бросалось: никакие они не ученые, в НИИ их устрои-
ли папаши, потому что... престижная профессия. В общем, скажи
мне, кто твои друзья, и я скажу тебе, кто ты. У одного их
знакомого, Виктора, родители уехали летом за границу, дача
пустовала... Ну, и заманили они... одну дурочку, студентку кон-
серватории, между прочим, на эту дачу. Имена себе все придумали.
Но пока собирали ужин, девчонка, ее звали Света, увидела на
стене портрет отца Виктора, узнала его и поняла, на чьей даче
находится. После ужина потащили они ее втроем в кабинет
отца... Я потребовал прекратить безобразие и отвезти девушку
домой в Москву. Я не видел... Я совсем не видел, как она убила
Аркашку статуэткой...

К утру мы с ней кое-как добрались до станции. Электричка
еще не ходила, но нам попалось такси, которое и доставило нас
до дома на Кропоткинской, где она жила. Света попросила меня
рассказать все немедленно ее отцу. Кажется, она сама боялась
его.

И вот я сидел перед строгим дородным мужчиной в пенсне.
Он был в пижаме и халате. На спинке стула висел китель с погона-
ми полковника.

— Что произошло? — спросил он, бледнея.— Рассказывай,—
приказал дочери.

Она умоляюще взглянула на меня и зажмурилась.
— Может, вызвать «скорую помощь»?..— неуверенно пред-
ложил я.

Полковник встал, накапал твердой рукой валерьянки и дал
ей выпить.

— Рассказывайте вы,— обратился он ко мне.

Запинаясь, я рассказал, сам можешь представить, как склад-
но... Самое странное, что он понял именно так, как было.

Полковнику было лет пятьдесят. Света была его единствен-
ная дочь, наверно, ему стало плохо с сердцем, он машинально
помассировал свою грудь, но не слева, а посредине (стенокар-
дия, видимо).

— Вы родственник Максима Петровича Сикорского? — спро-
сил он тихо.

— Я его сын,— ответил я еще тише.

— Так... Мы вместе служили,— заметил он просто,— настоя-
щий был человек.

Света приподнялась и еще раз поведала свою историю, за-
метно выгораживая меня. Упомянула, как я плакал. И даже,
что я «хороший».

— Тебе было... ее жалко...— с расстановкой произнес пол-
ковник.— Значит, пока твои приятели издевались, ты сидел и
плакал? Жалостливый молодой чело... слизняк!

— Папа! —остановила его Света.— Он уже получил доста-
точно. Хватит его унижать. Он и сам никогда этого не забудет. Я
хочу, чтоб те двое ответили за все. Один уже ответил... Но
я категорически не желаю, чтоб наказание коснулось Виталия
Сикорского. А меня... арестуют за убийство?

— Не знаю. Сейчас буду звонить на Петровку. А вы пока
можете идти домой. Оставьте адрес.

Утром «друзей» арестовали. Судили, и они получили свое.
— Тебя не вызывали в суд?

— В суд как свидетеля и один раз — на допрос к прокурору.
Я рассказал все, как было, не выгораживая себя. Нового я ничего
им не сказал, лишь то, что рассказывала Света и в чем признался
Виктор. Все ожидал, что и меня арестуют, но обо мне словно
забыли. Я сдал экзамены, перешел на четвертый курс, но больше
учиться не смог: сильнейшие неврозы. Я презирал себя. Знал бы
покойный отец, он бы отвернулся от меня. Решил уехать, где
труднее,-— на Север. Квартиру оставил дальней родственнице
отца. Хорошая женщина, с трудной судьбой. Мать ее недолюб-
ливала: не того круга. Нуждалась она вечно, здоровье сла-
бое, ютилась в крохотной комнатушке, с общей кухней. Я ее
уговорил перебраться ко мне, оставил ей денег (загнал мамину
шубу из натуральной норки). Ходил прощаться к Свете, но не
застал — тоже куда-то уехала. Адреса отец не дал. Впрочем, обе-
щал дать, когда у меня появится чувство достоинства и само-
уважения. Вот и вся моя история, Андрей.

Он умолк (теперь надолго).
Солнце взошло. Огромные ледяные глыбы сверкали, как хру-
сталь. Высокое небо, голубое у горизонта и густое ультрамари-
новое в вышине, бережно пасло белоснежные барашки. Виталий
думал о своем, я задумался о своем...

Вчера проходил пленум райкома, на котором решалась судьба
отца. Мы с мамой ждали дома, то есть на квартире Андрея
Николаевича.

Несмотря на то что мама очень уставала со съемками и рас-
страивалась,— по ее словам, причин для этого было много,—
она необычайно похорошела и помолодела. На нее Север не дей-
ствовал угнетающе.

Я сел рядом и прижался лбом к ее теплому плечу. Я чувст-
вовал себя таким счастливым. И вдруг рассказал ей о том, какое
впечатление произвела на меня Таисия Константиновна.

Мама немного удивилась.

— Она тебе нравится? Жена Чугунова...

— Нравится — не то слово.

— А какое слово нужно?

— Не знаю даже. Она меня потрясла. А от Чугунова она уйдет,
вот увидишь. Ее прежняя фамилия Терехова.

— Ну и ну!

— Об Андрее Николаевиче беспокоишься?

- Да-

— Ты думаешь, его снимут? Ерунда. Его же все здесь ува-
жают и любят.

— Я знаю, но... секретарь обкома тоже его уважает, знает
давно, он и выдвинул его кандидатуру на пост директора... одна-
ко теперь, когда здесь эта комиссия из Москвы, настроенная
против, он помалкивает. Пойми, что мне лично было бы по душе,
если бы его сняли. Без работы не останется. Уже предложили
ему заведование отделом в институтах Иркутска, Улан-Удэ. Кон-
сультант нашего документального фильма «Солнечные блики на
коре дерева». Работы хватит. Но ему будет тяжело и обидно, а я
не хочу, чтоб у него были отрицательные эмоции. Я его люблю.

— Мама, не забывай, что за папу там сейчас борются сиби-
ряки.

— Ну и что?

— А то, никакие посторонние соображения их не отвлекут от
главного. Короче, они все равно отстоят Болдырева, пусть ко-
миссия хоть кол им на голове тешет. Я уже их понял, сибиряков.
Отец-то ведь тоже сибиряк. В Москве он лишь учился.

Мама задумалась. Раздался звонок в дверь. У отца был,
конечно, свой ключ, но, когда ему было что рассказать, он
всегда звонил.

Я бросился отпирать, мама вышла в переднюю за мной,
включила яркий свет.

Андрей Николаевич смущенно и радостно улыбался: сибиряки
его не предали, как я и ожидал. Досталось-то Чугунову.
— Андрей! — испуганно вскричал Виталий. Перед нами ды-
милась темная узкая трещина; она медленно увеличивалась.

Машины, идущие впереди, все прошли, лед треснул только
что. Но трещина была менее полуметра, можно еще проскочить...

Виталия трясло, он, задыхаясь, что-то бормотал. Я разобрал
лишь одно — полное ужаса «Байкал!»...

Я быстро открыл дверь:

— Прыгай на лед и отбегай подальше. Быстрее!

Он не заставил меня просить дважды и тотчас выпрыгнул,
захлопнув за собой дверь (по-моему, он это сделал уже бессоз-
нательно). Я увеличил скорость, и машина благополучно переско-
чила через разрыв во льду. Мельком я увидел, что грузовик,
следовавший за мной, остановился.

Идущие впереди уходили все дальше, они еще не обнаружили
катастрофу. Может, в этот момент никакой катастрофы еще и
не было, а произошло все через минуту-две.

...Лед как бы расступился с грозным протяжным гулом, и
тяжелая машина мгновенно ушла под воду. Провалилась. Это
было нереально, это было как очень страшный сон.

В кабине еще был воздух, а за стеклом вода, и так жутко
было бы открывать дверь и впускать столб воды. Но пока я
дышал, в оцепенении глядя сквозь стекло, машина быстро погру-
жалась в воду. Каждые сотые доли секунды она стремительно
уходила вниз, и я вспомнил, как глубок Байкал — самое глубокое
озеро на нашей планете.

Я взял себя в руки, сбросил с плеч кожаную куртку на меху,
пиджак и стал торопливо открывать дверь, но масса воды при-
жимала ее, не давая открыться. Тогда я схватил гаечный ключ и
изо всей силы ударил по стеклу. Вода хлынула в кабину, но дверь
теперь открылась. Выбравшись из машины, я постарался отплыть
от нее подальше, что далось с трудом: машина, уходя на дно,
увлекала меня за собою. Все. Грузовик Виталия ушел на дно. Я
был один в сумрачном пространстве.

Вода была так холодна, что обжигала, как кипяток, Я отлично
плавал, умел нырять, но... сколько я мог протерпеть не дыша?
Сколько еще осталось мне минут, секунд?

Страх рванулся во мне и повис тяжелыми гирями, от которых
руки и ноги сразу стали ватными...

Страх был смертелен, и я решительно оборвал тяжелые гири.

Глаза у меня были широко раскрыты, и я понял, что посветлело.
А в следующую минуту я ударился головой о лед, как о пото-
лок. Подо льдом было свое течение, и оно отнесло меня — куда,
в какую сторону?

Я бился о лед, как птица, залетевшая в комнату, бьется об
оконное стекло. Но я подавил в себе страх, зная, что тогда мне
конец.

Начались муки удушья. Я знал, что мне осталось созна-
вать самое большое — две-три минуты, затем придет мрак.
— Спокойно, Андрей! — приказал я себе.— Спокойно.

Я медленно повернулся вокруг своей «оси», всматриваясь в
толщу воды, ища, где светлее. Мне показалось, что слева вроде
посветлее, и я поплыл туда, стукаясь головой и плечами о
толстый лед. Я задыхался. Удушье сжимало горло, раздирало
грудь, в глазах потемнело, ноги свело судорогой, рук я не чув-
ствовал. Сколько я уже был в воде — минуту, три, пять, больше?
Больше человек не выдержит, я об этом знал.

И вот в эти последние мгновения, перед тем как время
исчезло совсем, оно вдруг взорвалось, ослепив меня ярчайшей,
ослепительной вспышкой образов.

Это трудно объяснить, но мне хочется, чтоб меня поняли...
Мысли — тысячи образов — работали сразу по множеству кана-
лов одновременно — никогда не представлял даже, что такое
возможно. Одновременно „вспоминалась вся моя жизнь,
все, что я пережил, перечувствовал, передумал за мои семнадцать
лет. И то, какой могла бы быть моя жизнь, мое будущее, останься
я жив. Вот когда я вдруг явственно осознал свое призвание,
для чего я родился на свет и какими путями идти к нему — к
своему призванию. И в то же время я как бы охватил целиком
жизнь мамы, отца, Алеши, Таси, Виталия, Жени, Маргариты, Ма-
рины, Кирилла и еще многих-многих людей, которых я знал
совсем немного. И одновременно я видел свою родину — Рос-
сию — от Ледовитого океана до песков Кара-Кума. Не Марс, не
какие-то неведомые планеты, не пустой космос (зачем он мне
сдался?), а м о ю Россию, для которой так страстно хотелось
жить и которую, расставаясь с ней навечно, я любил, как мать,—
нет, еще больше, любил до исступления, до страсти и понимал
всю ее историю (даже будущее ее) со всеми ее взлетами и па-
дениями, ошибками, недостатками и победами. Уже не потрудить-
ся для нее, не поплакать и не порадоваться. Уже не жить для нее...
уже не жить!

И вдруг, все перекрывая, всплыло впервые то, что я не пом-
нил до этого совсем,— как я, маленький, стою в кроватке и
протягиваю руки к отцу — родному отцу, Евгению Николаевичу,
а он берет меня на руки и крепко прижимает к себе. Мама
что-то делает у стола, спиной к нам, вот она вышла.

— Сыночек! — шепчет Никольский.— Мой сыночек!

Больше я не видел воды, льда над головой, это все исчезло,
осталось лишь лицо Никольского — не таким, каким я видел его
в больнице — умирающим, но молодым и прекрасным.

Он ждал меня. Это было последнее, что я видел. Все померк-
ло, исчезло, сначала пространство, затем время. Я уже умирал.
Или уже умер?

Кому — память,
Кому — слава.
Кому — темная вода!

Мне досталась темная ледяная вода, и даже не на войне.
Но не в ледяных водах Байкала мне суждено было умереть
(признаться, мне вообще не верится, что я когда-нибудь умру).
Жизнь дала о себе знать болью, тошнотой, ознобом — суровое
пробуждение.

Я лежал животом на чьем-то колене, голова и ноги на льду,
кто-то решительно хлопал меня по спине. Ветер нес тысячи ост-
рых иголок.

— Хватит,— послышался чей-то знакомый голос,— вода
уже вся вышла. Ребята, он дышит! Не надо никакого искусст-
венного дыхания.

— Он пришел в себя. Андрюша!!!

— Мы его простудим.

— Одевай его скорее.

— В машину сначала.

Вокруг меня столпились шоферы — испуганные, сочувствен-
ные, суровые, обветренные, но какие ласковые, добрые лица.

— Где Виталий? — спросил я, и меня вырвало остатками
воды.

— Нахлебался парень! — вздохнул кто-то.

Меня перенесли в кабину вездехода — я порывался идти
сам,— мельком я видел бледное с закушенной губой лицо Тани
Авессаломовой, она... она снимала мое спасение. С меня ста-
щили все мокрое, набросили сухое и укутали в тулуп. В кабине
я увидел заплаканную маму и Виталия в одеяле.

— Ты разве тоже тонул? — спросил я.

— Он нырял, чтоб найти тебя,— сказал шофер Евдокимов,
заворачивая вездеход назад в Зурбаган. Это был головной тя-
гач, проводники вместе с оператором Таней сели в грузовик.
Машины уходили в обход разводья. Кто-то, кажется, шел впереди,
осматривая лед. Я это видел боковым зрением — смотрел на Ви-
талия.

— Ты нырял, чтоб спасти меня... в Байкал?! — несказанно
изумился я.

— На длинной веревке, петлю надели под мышки,— неловко
усмехнулся Виталий.— Хорошо, что веревка такая, подходящая,
нашлась.

—• Ни за что без веревки не выезжаем,— сказал Евдокимов
и подергал себя за рыжий ус.— Байкал, он коварный, мало ли
что случится. Вы согрелись, ребята?

Я все никак не мог избавиться от удивления, очень поразил
меня Виталий. Поняв мое удивление, он коротко объяснил:

— От своей машины уже бежал Алеша. Чего доброго, бро-
сился бы в разводину, с температурой-то. Ну, я и заторопился.

— Он там самый молодой оказался,— пояснил Евдокимов.—
У кого радикулит, у кого ревматизм или почки больные. Ну, они
ему петлю под мышки затянули, договорились, что в случае не-
моготы два раза дернуть веревку. Он и прыгнул в Байкал. Мо-
лодец парень! Э нами старый ненец был, он коренной байкалец,
148
родился тут, из рыбаков. Так он указал, куда течение тебя по-
несет... Кабы не он, не Кузьмич значит, тыкался бы Виталий, как
щенок, в разные стороны, а так он быстро, однако, тебя нашел.
Все же после второго ныряния.

— Страшно было? — тихо спросил я.

Виталий улыбнулся. Какой же ясной была эта улыбка, без
примеси каких-либо смутных чувств.

— Некогда было бояться, Андрей. Если я чего и боялся, так
чтоб ты не потонул и чтоб Алеша в воду не полез тебя искать...
тогда хана ему была бы — грипп ведь.

Хорошо все, что хорошо кончается.

— Ты герой, Виталий!—сказала мама.— Наш оператор
сняла тебя для документальной ленты, о твоей храбрости уз-
нает весь Союз.

Виталий тихонько толкнул меня локтем. Он был смущен.

. — Ничего,— шепнул я ему,— пускай Света с полковником
посмотрят.

Однако это был еще не конец. К вечеру мы оба лежали в
больнице с температурой под сорок: крупозное воспаление лег-
ких на почве переохлаждения.

У обоих кашель, потрясающий озноб, боль в боку и прочие
«прелести».

У обоих начались осложнения, но Виталий заболел гораздо
серьезнее, хотя и находился в воде меньше. Поражение сердеч-
но-сосудистой системы, застой крови... вплоть до отека легких.
Врачи испугались за его жизнь. Еле отходили беднягу.

Мое осложнение (на центральную нервную систему) не так
бросалось в глаза: резкие головные боли, возбужденное состоя-
ние и кошмары — мучительные кошмары, едва я забудусь сном.

Я не знал еще тогда, что это надолго, быть может, навсегда.
До сих пор мне снится, как я бьюсь снизу о толстый непроби-
ваемый лед в синеватой воде, борясь с подводным течением,
которое тащит меня все дальше и дальше в глубину... Все толще
лед, все темнее вода, и бьются в мозгу привязавшиеся слова
Твардовского:

Кому — память,

Кому — слава,
Кому — темная вода.

И мама, дежурившая ночью, осторожно будит меня... не спра-
шивает: и так знает, что мне снится что-то очень страшное.
Она и за Виталием ходила, как мать, я даже не ожидал от нее.

Наконец мы стали выздоравливать, медленнее, чем можно
было ожидать от двух здоровых парней.

Теперь ночью никто не дежурил возле нас (в тяжелые дни
они сменяли друг друга: мама, отец, Алеша, Женя), зато днем
кто только не навещал нас. Все шли с передачами и новостями.

Приходили водители с автобазы, рассказывали, что о нас
написали в стенной и районной газете, как о героях. (Ведь я
пытался спасти машину, когда, высадив Виталия, перескочил
через полуметровую трещину. Я не мог знать, что Байкал вдруг
разверзнется и машина уйдет на дно.)

Зашел отец, расцеловал нас обоих. Похвастался тем, что
ему удалось заполучить в НИИ «Проблемы Севера» молодого
доктора наук из Москвы и что он добился для него однокомнат-
ной секции во вновь отстроенном доме. Он предлагал Алеше
место лаборанта, но Алеша отказался наотрез оставить свою
пекарню.

— Когда окончу институт,— сказал он.

Пожалуй, я должен был начать с новостей мамы. Она заре-
гистрировала свой брак с Андреем Николаевичем, не ожидая
моего выздоровления.

Они зарегистрировались и поспешили ко мне в больницу.

Через неделю мама пришла сияющая и сообщила, что они по-
меняли свою однокомнатную квартиру в центре Зурбагана на
трехкомнатную, тоже в центре, и уже перебрались. Меня жда-
ла отдельная комната. А Алеша?

— Какой же дурак сменял три на одну? — вяло поинтере-
совался я.

Мама усмехнулась.

— Совсем не дурак, а очень умная женщина, которая тебе
весьма нравится. Я даже побаиваюсь, что ты в нее влюбишься.

— Таисия Константиновна? Но как же это согласился Чу-
гунов?

Оказывается, Чугунова забрали работать в Москву в трест.
Квартира у него в Москве была. Четырехкомнатная. Там воспи-
тывались двое его детишек от первой жены, под присмотром
Тасиных родителей.

Таисия Константиновна подала на развод, а пока поменяла
три комнаты на одну.

Это неудивительно, я сразу понял, что больше с Чугуновым
она жить не будет. Меня удивляло, что мама устраивается так...
основательно.

Впрочем, она всегда устраивалась как следует, даже если в
гостинице, даже если на несколько дней. Я вспомнил, как, едва
войдя в номер гостиницы или в Доме творчества, мама начинала
с перестановки мебели, иногда — к великому возмущению убор-
щицы и администратора.

Отец приносит свои новости. Он остался директором НИИ
и, по моим наблюдениям, стал как-то более уверен в себе, более
настойчив и тверд.

На алюминиевом заводе открыли новый цех, где будут де-
лать... дирижабль. Ледовую дорогу через Байкал собираются
постепенно закрыть: хватит ежегодных жертв (меня спасли
каким-то чудом). С Байкалом шутки плохи.

Вот именно. Когда я вспоминаю, как ветер нес лодку «Ча-
ча-ча», словно воздушный корабль, и как он оставил от нее
мокрое пятно на скале... Да...

Я спросил у отца, а дирижабль не может отнести и стукнуть
о гранитный утес?

— А метеорология на что? — возразил отец.

Началась постройка Дворца спорта, секция фигурного ка-
тания будет функционировать круглый год. Таково желание
родителей. Отец уверен, что руководство секцией я возьму на
себя. Я охотно согласился.

Пришел Женя. Он собирался ехать в Тынду на конкурс ис-
полнителей песен и гитаристов. Пока мы болели, конкурс прошел
в Зурбаганском районе. Женя занял первое место.

Мы с Виталием его от души поздравили.

— Как дочка, привыкает? — спросил я. Красивое лицо его
омрачилось.

— На все кричит: мое! На игрушки, на сласти, на одежду —
на все буквально. Приучили! Такая собственница растет, ужас!

— Подожди, сколько этой «собственнице» лет?

— Два года на днях будет.

— Отучится. Лучше скажи, как к ней относится твоя жена?

— Маргарита хорошо к ней относится, Аленка тоже. Доб-
рые они обе. А моя нет...

— И твоя дочка будет доброй. Она еще просто мала.

— Надеюсь. А пока... глаза завидущие, руки загребущие.
Аленка лучше.

— Не любишь ты свою дочку.

— Пока нет.

— Ой, Женя!

— Я же ее не обижаю.

— Женя,— вдруг вмешался Виталий,— если так и не по-
любишь, лучше отдать деду с бабкой. Они же в ней души не чают.

— Никогда. Они сделают ее моральным уродом, как свою
дочь, жену мою покойную. Ну, ребята, поправляйтесь...

Приходил каждый день Алеша, какой-то грустный, я не мог
понять — почему. Занятия его шли успешно, он уже отослал
несколько контрольных работ. О работе в пекарне и говорить
нечего, «Алешин хлеб» славился по всему Забайкалью, к Але-
ше приезжали пекари за рецептом и советом. Я поправлялся,
а он становился все печальнее.

Мне показалось, я все понял, когда меня навестили Ки-
рилл Дроздов и Христина Даль. Что ж... Видно, добрый и
милый Алеша не существовал для нее как мужчина. Конечно,
прежде ей мешал Андрей Николаевич, которого она любила,
еще будучи студенткой, когда ездили с ним вместе в экспеди-
цию. Теперь она потеряла его навсегда, тягостно пережила эту
потерю, может, примирилась с мыслью, что навсегда останется
одинокой.
Кирилл сумеет влюбить ее в себя, это не Алеша с его вечной
неуверенностью в себе.

И конечно, Кирилл был красивее Алеши, тоньше, изящнее.

Когда они ушли, тепло попрощавшись и тоже оставив обиль-
ную передачу, пришел Алеша. Долго сидел в палате и все как-то
присматривался ко мне.

— Что-то в тебе изменилось, Андрей,— произнес он задум-
чиво,— Если бы это могло быть, я бы сказал, что с тобой что-то
произошло там, в озере...

— Заглянул смерти в глаза,— глубокомысленно заметил Ви-
талий.

В начале апреля меня выписали из больницы. Виталия ос-
тавили еще на недельку. В больнице ему нравилось, и он отнюдь
не спешил выписываться.

За мной приехали отец и мать. Отвезли на новую квартиру.
Мне отвели чудесную солнечную комнатку с балконом, какой
у меня не было и в Москве. Четвертый этаж. Вид на Ыйдыгу и
Сийеющую вдали тайгу. И до чего мама мне все уютно устроила...
Хотя надеялась, что я уеду летом в Москву учиться.

Она уже подговаривалась насчет кинооператорского факуль-
тета. Отцу хотелось, чтоб я шел на геологический, но он-то, ко-
нечно, давления не оказывал. Кирилл советовал на физический,
Христина — на медицинский. Алеша с интересом ожидал, что я
выберу.

Никто не знал, что я уже выбрал. Выбрал перед смертью,
когда бился головой и плечами о ледяной потолок, а ледяная
байкальская вода захлестывала мне легкие. Именно в этот мо-
мент я вдруг понял, в чем состоит мое призвание.

Меня поражало одно: как я не понял этого раньше?

Это же надо, коньки, когда летишь со скоростью ветра с прос-
тертыми вперед руками, освоение Марса, Луны — увлекался
всем этим, бродил вокруг да около и не понимал. Ощущать свое
призвание и не осмыслить его...

Завтра же узнаю точно условия приема и никому ни слова,
пока меня не примут.

Вечером я позвонил Алеше, что иду к нему, и, несмотря на
протесты мамы (тебе надо полежать еще несколько дней), от-
правился в пекарню.

Открыл мне Миша. Круглое лицо его сияло неописуемым
блаженством. На радостях он обнял меня.

— Ты что, женишься? —догадался я.

Миша не то удивился, не то обиделся.

— Я же тебе еще месяц назад сказал.

— А чего же ты сияешь?

Миша махнул рукой:

— Тебе Алешу? Иди наверх, он у Христины. Оба тебя ждут.

Я поднялся по узкой лесенке. Дверь была приоткрыта. Я
стукнул разок-другой и вошел.
Сказать, что я изумился, значит ничего не сказать. Я прос-
то-напросто обалдел (по-моему, очень выразительное сло-
во): на тахте сидели Алеша и Христина и целовались...

— Если эт-то с-серьезно, п-поздравляю!..— от волнения я
вдруг стал заикаться. Уж очень мне хотелось счастья для моего
друга.— В-вы п-по-ж-женитесь?

— Надо полагать, если у Алеши не обнаружится какая-ни-
будь первая жена.

— У н-него н-иет ж-жены! — заверил я.

— Очень рада,— серьезно сказала Христина и чмокнула
Алешу в щеку.

— У м-меня есть для вас свадебный подарок,— сообщил
я поспешно.

— Ой, Андрюшенька! Какой? — полюбопытствовала Хрис-
тина.

— Полагается сюрприз или как?

— Это все равно ведь. Скажи!

— Пейзаж художника Никольского.

После я узнал от Алеши, как Христина отказала Кириллу
Дроздову. Она сделала это по возможности мягко, не ущемляя
его болезненно обостренного самолюбия.

— Ведь вы не любите меня, Кирилл,— сказала она ему.—
Не надо спорить. Это у вас брак по рассудку. Ничего нет обидно-
го, я не сказала «по расчету», а по рассудку. Вы рассудили:
давно пора жениться. Она сибирячка, как я и хотел. Здоровая,
красивая, характера спокойного, уравновешенного. Прекрасная
наследственность. Будет хорошая мать для моих детей. Врач.
Научный работник. Будет помогать мне в работе. Луше не под-
берешь. Но вы меня не любите, как любит, к примеру, Алексей
Косолапов. А я... я просто боюсь полюбить вас. И еще, простите,
по-моему, вы не добрый.

Алешу-то она не боялась полюбить, и уж Алеша-то был
добрый. Это говорю я, Андрей Болдырев.

Свадьбу Алеши и Христины праздновали в ресторане «Бай-
кал». Приглашенных было много: сотрудники НИИ, медики,
шоферы, всякие знакомые ребята. Христина, очень приглашала
моих отца и мать. Когда мама заикнулась о том, чтоб не идти,
я неодобрительно покачал головой:

— Зачем лишать ее этого удовольствия? Нехорошо как-то.
Она и замуж-то выходит поскорее для того, чтоб Андрей Нико-
лаевич Болдырев присутствовал при том, как будут кричать
«горько».

— В надежде, что ему и вправду станет горько? — сразу
поняла мама.— Тогда надо идти.

Отец заметно расстроился.

— Ты что, Андрюша, думаешь, она выходит замуж не любя?

— Где-то я вычитал, что глубина влюбленности определяет-
ся предыдущим состоянием человека. А перед этой свадьбой
она пережила потерю любимого, одиночество, душевный холод,
да и уязвленную гордость, конечно. Алешу она хочет полюбить,
но тебя она любила, как никогда, быть может, в жизни не
полюбит. Может быть, она будет счастлива.

— Ты так думаешь? — обескураженно переспросил отец.

— Уверен в этом.

Мама обеспокоенно взглянула на мужа.

— А не будет ли тебе действительно горько, Андрей?

— Мама, ты же режиссер кино, тебе лучше знать психоло-
гию человека! — воскликнул я укоризненно.

Мы отправились на свадьбу втроем. Синеглазая невеста в
длинном до пола белом платье была чудо как хороша.

Свадьба как свадьба. Таня снимала вовсю, бедняжке и поесть
было некогда: хотела сделать подарок новобрачным.

Папе, по-моему, не было горько. Одному Кириллу было дей-
ствительно грустно и горько.

Мой свадебный подарок привел всех в восторг.

Глава тринадцатая

ВЫБОР

Прошел год, как началось мое путешествие в тысячи верст.
Сегодня вечером я снова делаю шаг по неведомой дороге —
куда-то приведет она меня? »

Выбор сделан. Летчиком — вот кем я буду! Вечером друзья
меня провожают в летное училище.

Когда мама узнала о моем решении, она так расстроилась,
что ей впервые в жизни стало плохо с сердцем. Отец хотел вы-
зывать врача, но мама рассердилась:

— Не надо никакого врача, дайте чего-нибудь сердечного,
поскорее.

Я побежал к соседям, и они даже позавидовали: вот счаст-
ливцы — живут, и никаких сердечных средств в квартире нет.
Дали валидол, изоланид и кордиамин.

Мама велела все отнести назад.

— Я уж лучше элениум,— сказала она.— Не могу понять,
в кого ты такой уродился? — поражалась мама.—У него же
всегда скоропалительные решения. Нет — сесть и поразмыслить,
посоветоваться. Так молниеносно принимает решение! Как ты
будешь жить на белом свете?

— Вовсе нет, я долго обдумывал.

— Он долго обдумывал!!! Ну, только честно, когда тебе
пришло в голову стать летчиком? Где и когда? Отвечай немед-
ленно.

— В воде подо льдом, в тот день, когда я чуть не погиб.

— Значит, когда ты тонул, то выбирал себе профессию?
— Ничего я не выбирал, просто мне открылось вдруг мое
призвание. Перед смертью всегда открывается истина.

— Фантазер ты, Андрюшка!

— Меня всегда тянуло к себе небо. Я потому и пейзажи
Никольского так люблю, что у него семь восьмых картины небо
и лишь одна восьмая — земля. Его тоже звало небо, и он тоже
не знал. Его отвлекла живопись — его талант. У нас в России
никто не писал так потрясающе небо, как художник Николь-
ский. А я... я буду нырять в небо.

— Не пущу я тебя в летное! — категорически заявила мама.

— В летное училище не требуется согласия родителей. Я
узнавал.

— Ну и жук ты, Андрюшка! — невольно улыбнулась мама.

Отцу я шепнул:

— Буду водить ваши дирижабли с реактивными двигате-
лями...

Когда я ездил сдавать экзамены, они меня проводили, как
добрые родители. А теперь провожали на учебу. К прощальному
обеду мама пригласила наших друзей. Они все пришли: мой
друг Алеша с Христиной, Женя Скоморохов с Маргаритой, Ви-
талий, который летел со мной до Иркутска (он твердо решил
закончить образование), и, конечно, Таня Авессаломова.

После обеда мы все перешли в папин кабинет (он так назы-
вался, на самом деле там больше работала мама).

Посуда осталась немытой, так как обычно мою я, если не
в рейсе, а сегодня я был в центре внимания и меня не допустили
мыть посуду. Женщины обещали сами вымыть, потом (есть не-
которая надежда на Таню и Маргариту).

Все уселись кто где, поудобнее. Мама принесла чайник с
кипятком, растворимый кофе, сгущенное молоко, печенье моего
изготовления (рецепт Алеши) и чашку с блюдечком, для себя,
остальным сообщила, где находится посуда.

За посудой отправились два оператора, то есть Таня и я,
остальные не шелохнулись: привыкли, что гостям все подают.
Ничего, мама скоро заставит их отвыкнуть.

В Москве, посидев со зваными гостями часок, она обычно
заявляла, что умирает с голоду, еда в холодильнике и там что-то
такое есть: «надо, кажется, жарить».

Когда у всех в руках оказались чашки с горячим, как огонь,
кофе, мама попросила меня рассказать друзьям, что я «видел и
слышал», когда тонул в Байкале и время вдруг взорвалось.
(Маме и Алеше я уже рассказывал.)

— И как ты понял свое призвание, не забудь рассказать,—
напомнил Алеша.

Все, добро улыбаясь, смотрели на меня — да, это были друзья,
но я замялся...

— В чем дело, Андрей? — спросила Христина, не выпуская
руки мужа.
— Терпеть не могу, когда мне не верят,— сказал я,— а то,
что произошло, всем покажется невероятным.

— У тебя полно недостатков, но ты никогда не врешь,—
заверила мама.

— Какие у него недостатки! — покачал головой Алеша.

— Это у тебя нет! — вздохнула мама.

— Конечно, полно недостатков, как и у большинства людей,
но врать я просто не люблю. И лгунов не жалую,— согласился
я с матерью.

— Мы поверим, скорее начинай рассказывать,— произнес
нетерпеливый Женя.

Я вздохнул и объяснил, как сумел, свое состояние в тот пос-
ледний миг, перед смертью...

— Но ты же не умер! — вмешался Виталий.

— Да, потому что за долю секунды до смерти ты вытащил
меня на воздух и вы сразу стали выливать воду из моих легких.
Но я умирал, уже время исчезло...

— Понятно, Андрей, не томи. А вы не перебивайте его! —
сказал заинтересованный Кирилл.

— Ладно, продолжаю. Все детство я мечтал о космических
странствиях — Луна, Марс, космические орбитальные станции,
звездные корабли. И вдруг понял, что ничего этого мне не надо,
что мне это теперь даже неинтересно. Что мне дорога только
планета Земля, а на ней, по существу, лишь одна шестая часть
суши — Россия. Я русский и люблю все русское и свою
родину Россию. И одновременно я понял свое призвание. В
этот миг я как бы увидел Землю глазами художника, у которого
свое видение мира. И я должен был показать это все людям.
Я даже увидел себя в будущем, и всех вас, и еще многих, кого
вы не знаете. Но... вот теперь уже начинается неправдопо-
добное...

— Говори,— приказала мама,— о себе можешь не говорить —
нескромно, а о нас расскажи. Начинай со старших.

Я покраснел, мне было неловко, все же я продолжал:

— Мама и Таня так радовались. Они получили Ленинскую
премию за тот фильм, что сейчас снимают. И мама приступала
к многосерийному фильму «Север»... Отец принимал участие
в создании этого грандиозного фильма. Он хотел, чтобы не-
пременно засняли все те места, по которым он когда-то прохо-
дил с теодолитом,— горы, тайга, болота, побережья рек. И еще
я их увидел уже старых... в Москве. Они были вместе и казались
влюбленными, как молодые, я видел их ясно.

— А меня ты видел? — поинтересовался Кирилл, не отрывая
от меня заинтересованных, как у ребенка, глаз.

— Да, именно вас, Кирилл Георгиевич... Вам вручали — Но-
белевскую премию. Король Швеции. Вы радовались, как маль-
чишка, но весь этот парад вас смешил, и вы еле удерживались
от смеха.
— А за что я получил Нобелевскую премию?

— За что-то... чем теперь еще не занимаетесь.

— Черт побери!

— А как ты видел Алешу, ведь ты его видел? — спросил
Виталий.

Алеша испуганно моргнул мне, чтоб помалкивал.

Я успокаивающе кивнул ему.

— Видел, конечно, уже пожилым, таким красивым, осанистым.
Он был уже академик, дети... несколько. Близнецы. Не пересчи-
тал. Внуки.

Алеша облегченно перевел дух. Я его действительно видел.
А женой его была Христина...

Виталий сделал было движение ко мне, он тоже хотел спро-
сить, но чего-то испугался. И хорошо сделал, что не спросил:
я видел Христину и Алешу у его могилы.

— Видел еще Женю,— продолжал я несколько смущенно
(нелепо выступать в роли оракула),— Евгений Скоморохов
стал известным эстрадным артистом. Маргарита инженером.
Ее две дочки выросли. Старшая, Аленка, стала известной фи-
гуристкой... Фигурное катание на льду. Видел ее в одиночном
катании. А Виталий стал кибернетиком. Работал в зурбаган-
ском НИИ «Проблемы Севера». Привез с собой любимую жену,
знакомство с которой началось трагично.

— А Мишу видел? — улыбнулся Алеша.

— Да. Он заведовал этой самой пекарней, на которой вы-
пекали лишь одно изделие — «Алешин хлеб», навсегда пришед-
шийся по вкусу сибирякам. Он был женат на своей немой, де-
тей у них не было.

— А Христина? — спросил Виталий.

— Она была женой академика, я ж сказал, и сама доволь-
но крупным ученым, доктором наук. За свой труд «Человек в
экстремальных условиях» она получила Государственную премию.

Все ошалело глядели на меня.

— Однако звания ты раздаешь щедро,— рассмеялся не без
неловкости отец.

— А про себя?

— А ты?

— А себя как видел? — загалдели гости.

— Мама говорит: нескромно.

— Ничего.

— Валяй, рассказывай.

—. Но я не понимаю маму... Я видел себя отнюдь не лауреа-
том, никто меня не чествовал. Никакой славы. Я видел себя
работягой. Просто усталым работягой. Будто я вел какую-то
странную яркую машину, не похожую ни на одну из машин
Земли. Это был не самолет, не вертолет, не ракета — наполовину
прозрачный шар. И я вел его над залитым светом Земли простран-
ством Луны,— как неприветливо и холодно мерцали острые лунные
пики и кратеры. А потом я увидел полуокружность залива Ра-
дуги, где раскинулся космодром в обрамлении причудливых,
изъеденных солнцем и холодом скал. Там, в укрытии скал, была
наша база, обсерватория и сам лунный городок. А потом я уви-
дел... Но это уже была не Луна. Может, Марс? Ветер гнал облака
в лилово-красном небе. На горизонте угрожающе высились
горные гряды. На огромной равнине подрастали деревья, и это
были земные деревья!

Машина, которую я вел, была уже иного типа, нежели на
Луне. Открытая. Мой товарищ позади меня распылял и раски-
дывал удобрения. Мы оба в скафандрах. Я оглянулся, чтоб
взглянуть на улыбающееся веснушчатое лицо друга (за сорок
лет, и все веснушки!). Милый мой Ванька Ракитин!

— Просто не верится, что этим кедрам всего, полтора года,—
прокричал он в микрофон восторженно.-— Через пятилетку они
будут как вековые. Скоро на Марсе будет свой кислород.

— Не так скоро, лет через сто. Раньше скафандр не снимешь.

— Полвека — самое большое. Придумают что-нибудь еще.

— Не понимаю, значит, ты стал космонавтом? — спросил
Женя.

— Не знаю. Пока я курсант летного училища.

— Андрей! Этого не было? — спросила Христина с
ударением.

— Прямо словами Биче Сениэль,— усмехнулся я,— что же,
отвечу всем словами Гарвея из этого же романа Александра
Грина: — Христина, это было. Простите меня. Было. Пусть
вы не верите, не так уж это важно. Мне верит мама, мой друг
Алеша и девушка в Москве, которую зовут Марина! Я еще не рас-
сказал ей, но знаю, что она поверит. Она скажет: «Это правда,
потому что это сказал Андрей Болдырев, который не лжет».
Это почти по Грину. А вот цитата из романа Грина «Бегущая
по волнам»: «Человека не понимают. Надо его понять, чтобы
увидеть, как много невидимого».

Не верьте, вы — врач, по не психолог, скажу я вам, Христина.

— А я верю, Андрюша! — задиристо воскликнул Кирилл.

— Лауреатом Нобелевской премии хочется стать? —- добро-
душно подмигнул ему отец.

— А кто из ученых не согласится? Но я не потому верю. Дело
в том, что со мной было что-то подобное. Очень похожее...

Все удивились, стали просить рассказать. Но Кириллу Геор-
гиевичу почему-то не захотелось углубляться в эти воспоми-
нания.

— Однажды один бандюга хотел убить меня... Была клини-
ческая смерть... В последний миг я испытал нечто очень похо-
жее на то, что нам рассказывал Андрюша.

Христина пожала плечами.

— Мне, как ординатору, не раз приходилось наблюдать кли-
ническую смерть и беседовать потом с возвращенными к жизни.
Ничего похожего я не слышала.

— Не каждый пожелает рассказать, не каждый и сможет,—
возразил Кирилл.— Со мной было так.

— И вы увидели будущее всех своих знакомых? — насмеш-
ливо переспросила Христина.

— Несколько иначе... разные будущие. Свои.

— Н-не понимаю.

— Я увидел сразу множество своих будущих. Они из-
менялись в зависимости от обстоятельств, от того, как я поведу
себя в заданных обстоятельствах.

— Ох! — Я был потрясен.— Вот это да! И все эти будущие
не были похожи одно на другое?

— По обстоятельствам не были (разные дороги мы выбираем),
но по дорогам-то шел один и тот же человек и действовал он,
как подсказывала его личность в любых обстоя-
тельствах.

— Кирилл Георгиевич,— взволнованно допрашивал я,— вы
видели всю жизнь до конца, по каждой дороге?

— Нет, Андрей, видимо, узловые пункты. Ну, если говорить
языком драматургии, кульминационные моменты.

— Пример, пример! — закричала мама в полном восторге.

— Пожалуйста, несколько примеров. Например, я сразу
увидел, как я уезжал из Звездного городка со смутным чувст-
вом сожаления, раскаяния и освобождения. Не сработался.
Одновременно видел себя спускающимся по лестнице в здании
Академии наук, раздумывая над тем, не слишком ли я хлопнул
дверью, уходя от президента, и что именно я ему наговорил...
Сознавая: мне этого не простят, но испытывая явное удовольствие
от нервной разрядки, хотя знал, что это мне дорого обойдется.
Кажется, я все же радовался.

Видел, как уходила от меня навсегда любимая женщина, хотя,
чтоб удержать ее, достаточно было только солгать. Но я не
смог.

— А Нобелевскую премию? — спросил Виталий.

Кирилл лукаво рассмеялся.

— Это за меня видел Андрюша.— Он посмотрел на свои
часы.— Пора идти, Ксения Филипповна. Извините.

Маме он поцеловал руку, меня расцеловал в обе щеки.

Я пошел проводить Алешу и Христину.

— Скорее возвращайся! — сказала мама вдогонку.

— Ладно.

Не сговариваясь, мы пошли к набережной Космонавтов,
туда, где на высоком обрывистом мысу высилась над Байкалом
ретрансляционная телевизионная станция «Орбита». Мы обошли
круглую кирпичную башню и сели на скамейке у обрыва.

— Плохо я себя чувствую, Алеша,— сказал я.

Он понял, что я говорю не о здоровье.
— Это — что оставляешь меня здесь?

- Да.

— Я знал, что ты будешь переживать. Напрасно, Андрей!
Во-первых, у меня здесь жена и... моя пекарня. Ведь я люблю
выпекать свой хлеб. Я тебе говорил, что пекарню оставляют,
хотя хлебозавод входит в строй?

— Знаю. Отец говорил, что твоя пекарня будет делать лишь
одно изделие — «Алешин хлеб». А во-вторых, Алеша?

— Во-вторых, расстаемся мы на время. Все равно придет-
ся расстаться, ты ведь уедешь, когда окончишь летное учи-
лище.

— Я буду уезжать всю жизнь, но я всегда буду возвращать-
ся домой, в Москву. Это мой самый любимый город — навсегда!
Я ведь с детства много ездил с мамой на ее съемки, но мы всегда
возвращались в Москву. Домой. Ты вернешься когда-нибудь
в Москву?

— Конечно. Если захочет Христина пожить в столице. В моей
комнате пока живет старшина милиции с семьей... Пока ему
дадут квартиру. Комната ведь все равно пустовала. Ключ я
оставил Максимовой. Помнишь, инспектор детской комнаты
милиции?

— Помню, Алеша, она хорошая.

— Да. Очень.

Мы помолчали. Нам, как всегда, было так хорошо друг с
другом. И Христина нам нисколько не мешала.

— Ты веришь тому, что я рассказывал?

— Верю.

«А Христина не верит»,— подумал я, но вслух не сказал ничего.

Я невольно усмехнулся.

— Вот такие дела, друг Андрей!

Мы посидели еще с часок. Солнце скатывалось с раскаленного
неба прямо в Байкал, но было еще жарко.

Я простился с друзьями и пошел домой. Мама уже, наверно,
нервничала. И вот...

— Присядем перед дальней дорогой,— сказала мама, как
говорила всегда, когда мы с ней уезжали из дома или возвраща-
лись домой. Сегодня я уезжал один.

Что ж, мама оставалась с мужем, которого обрела вновь,
которого любила всю жизнь.

Вещи сложены, советы выслушаны, поручения тоже. Мы по-
ужинали вместе, втроем, присели перед дальней дорогой.

Все же отец не выдержал, спросил:

— Андрюша, скажи честно, ты действительно все это видел
под водой? Все эти премии, награды... Это правда?

— Правда. Я все это видел, когда раскололось время. На-
счет наград... я малость приврал. Мама догадывалась, но ей
было смешно и чем-то даже нравилось. Но, кроме этого... вто-
ростепенного, все было, как я рассказал. Галлюцинация от
удушья или еще что там, но был о! Пусть такие рационалисты,
как Христина, не верят. Было!

Едем в Зурбаганский аэропорт. Виталий с маленьким чемо-
данчиком уже там.

— Это все твои вещи? — удивляется мама, оглядывая его.

— Я решил все же учиться на заочном. Как поступлю на
четвертый курс, Андрей Николаевич зачислит меня младшим
научным сотрудником. Ему нужны кибернетики. Жаль оставлять
здесь всех. Привык. Даже к Христине. Не знаю, что ждет меня
в Москве.

Но ведь Света написала тебе.

— Да, написала, спасибо тебе, Андрей! (Я послал суровому
полковнику письмо и вырезку из зурбаганской газеты, где кра-
сочно описывалось, как Виталий спасал меня. Ну, он и дал
адрес дочери.)

— Если Света меня полюбит,— продолжал Виталий,— так
поедет за мной на Байкал. Ей тоже полезно.

Мама оглядывает Виталия, он очень возмужал, похорошел,
стал спокойнее, увереннее в себе.

— Смотри, идут Алеша и Женя! — обрадовался Виталий.—
Я знал, что придут проводить.

Увидев нас, они пускаются бегом. Уже объявлена посадка.

На красивом обветренном лице Жени лежит тень от неви-
димой тучи.

— Что-нибудь случилось, Женя? — спрашивает Андрей Ни-
колаевич, всматриваясь в лицо своего любимца.

— Да ничего особенного...

— А все же?

— Поссорился с Маргаритой.

Кроме меня, все укоризненно качают головами. Я один знаю,
в чем дело,— сам догадался. По-моему, Женя не создан для
семейной жизни. Как бы он ни любил женщину, он быстро устает
от нее, ему хочется побыть одному. А поссорились они из-за
комнаты. Маргарита разместила так: в одной комнате она с
Женей, в другой — девочки. А Женя потребовал себе отдельную
комнату (меньшую), а большую, чтоб для Маргариты и девочек.
Маргарита не согласилась. Женя переставил вещи, когда она
была на работе. Теперь у него отдельная комната, но его жена
дуется. И напрасно. Человека надо принимать таким, каков он
есть. Жене нельзя без отдельной комнаты. Почему-то я это
понимаю, а Маргарита нет. Странно!..

Женя так и сказал мне (и ей):

— Иногда просто хочется побыть одному. Кабы не рейсы,
не выдержал бы!..

Ездит он обычно без напарника. Едет и слагает свои песни.
Поет. У Маргариты нет потребности в одиночестве, ей бы ни-
когда не надоело находиться все время с Женей.

А может, Женя слишком свободолюбив, недаром профессию
себе избрал — шофер дальних рейсов. Может, гены скоморохов
виноваты? Откуда-то произошла его фамилия...

Посадка. Прощаемся. Зеленая площадь аэродрома залита
прожекторами. Бетонная дорожка к самолету...

Всех перецеловал. Еще раз -маму. Еще. Мама, не плачь!

Тоненькая якутка-стюардесса ведет нас к самолету.

Поднимаемся по трапу. Машем рукой, и нам машут, конечно,
но не видно их в темноте.

Садимся в самолет, я и Виталий, а те, кого я сманил так или
иначе на Байкал: Алеша, Женя, мама,— они остаются. Ох и жук
ты, Андрюшка! Почему мне мама этого не сказала? Обрадо-
валась, что еду учиться, хотя бы и не кинематографии. Но
учиться надо, и как следует, если хочешь стать мастером своего
дела.

Ничего. На практику я буду ездить только сюда. Это я ре-
шил точно.

Самолет бежит, взлетает с разбега. Место Виталия у окна,
но он предпочел сесть с краю, уступил мне.

Зурбаган салютует огнями. Скрылся. Байкал как огромное
овальное -зеркало, в нем отражаются звезды.

— Не грусти, дружище! — успокаивает меня Виталий.—
Знаешь, я так рад, что еду с тобой, а не один. Боюсь один. Спа-
сибо!

— Так ведь только до Иркутска...

— Ничего. В Москве меня встретит Света. Обещала. Я один
боюсь.

Все-таки он псих! Такой здоровенный парень боится ехать
в Москву один... Думаю, что постепенно это у него пройдет.
Он уже стал спокойнее, уравновешеннее. Христина хороший
врач. Но пить он бросил не от ее лечения. Душевное удовлет-
ворение— вот что! Так бояться Байкала, как он, и броситься
в ледяные волны разводья, искать подо льдом, в сущности,
чужого ему парня и спасти его. Если бы меня спас Женя, я
принял бы это как должное, но Виталий... какую глыбу стра-
хов, смертельных ужасов пришлось ему сбросить с души,
чтоб броситься за мной. Молодец! Теперь он найдет себя. Хо-
рошо бы ему жениться. Вот уж он не будет тосковать по свободе
и одиночеству, не потребует себе отдельной комнаты. Дружно
будут жить.

Впрочем, может, в этом случае отдельная комната станет
потребностью его жены? Гм.

Байкал скрылся. Под нами темная тайга, освещенная взо-
шедшей луной. Под нами облака.

А детство давно кончилось, как-то незаметно, даже не знаю,
когда именно.

Детство позади и никогда больше не вернется, даже
если затоскуешь и позовешь его. Бывает ностальгия по стране
детства?
Позади год блужданий, поисков вслепую. Искал отца, а он
был рядом, в одном городе, и тосковал по сыну. (Зачем мама
запретила ему к нам приходить? Надо было ему помочь в труд-
ный час, и он бы, как Виталий, бросил пить. Эх, отец, отец!..)

Много мне, много дал этот год... Обрел отца, увидел Байкал,
Забайкалье, тайгу. Знакомство с Кириллом сколько мне дало.
Хлебнул жизни.

Виталий задремал. Большинство пассажиров уже спали полу-
лежа в креслах. Ночь. Далеко внизу облака, земли не видно.
А я все думал.

Может, я несправедлив в чем-то (во многом) к матери. Не
опекала она меня, пожалуй, никогда. Всегда относилась как к рав-
ному (скорее, уж я ее с детства опекал, мою мать-антидушечку).
И ее вправду позвали в дорогу мои описания Байкала. Такая
эмоциональная, загорается она быстро. А тут еще разбередил
ей душу встречей с ее любовью и тем, что он меня признал сы-
ном (поняла так, что ради нее). Уж не такой я опытный шофер,
а мне доверяла сначала Христина, затем мама с Таней.

Сколько их повозил по рудникам и поселкам, с сопки на соп-
ку — а они мне доверяли, как опытному шоферу. И советовались
со мной, как со взрослым. Это я сам где-то в глубине души еще
продолжал считать себя мальчишкой. Однажды в феврале я вез
режиссера и оператора на Вечный Порог. Река буйная, порожис-
тая, еле дала себя сковать льдом, а тут очередное землетрясе-
ние. Началась подвижка льдов... грохот, как из орудий.

Мама с Таней побледнели, как бумага, но и возгласа не издали:
боялись помешать мне. Огромные льдины яростно, словно допо-
топные чудовища, наползали друг на друга.

До сих пор не понимаю, как я не разбил машину. Остановил,
когда вывел на твердую землю.

Женщины поспешили выйти. Ожидал истерики, а они... ста-
ли восторгаться пейзажем.

Немало шоферов погибли на этих скользких поворотах из-за
неисправности тормозов, трансмиссии, рулевого управления.
Каким-то чудом меня это миновало («кому суждено утонуть,
того не повесят», говорит старинная пословица), но я понял
одно: управлять автомобилем нисколько не легче, чем самолетом
или кораблем. Так уж лучше водить самолет или космический
корабль.

У меня редкая мать. Умница, красивая, добрая, талантли-
вая, да еще антидушечка!

А отец... Милый Андрей Николаевич. Как его уважают си-
биряки и любят.

Не мудрствуя лукаво, надо быть в жизни такими, как они,
как тот же Кирилл, чуждый всякого карьеризма и расчета.

Мама приехала искать здесь людей из будущего, редких и
прекрасных, сияющих, как солнечные блики на коре дерева.
А она сама, ее муж, друзья и есть люди будущего. Даже мой
6*	163
родной отец Евгений Никольский... Пусть он оказался хрупок
духом и не смог простить и примириться с непризнанием, но он
много трудился, размышлял, мечтал. Создать столько полотен!..

Теперь же в' Москве большая выставка его картин, этюдов-
эскизов. Тот критик, что не желал писать о нем рецензии, утверж-
дая — «он же не в фокусе», и он теперь вынужден признать его
труд посмертно и сказать: картины Никольского так чисты и
одухотворенны, так необычны, словно пришли к нам из Будущего.

Теперь Никольский в фокусе... после смерти. Бедный отец
мой!

Я вдруг вспомнил одного шофера с нашей автобазы. Он
ездил по тем же дорогам, что и я (других-то еще не настроили),
попадал в те же пургу, дождь, гололед и сказал, увольняясь:
«Хватит, дураков нет, ишачить в таких условиях я больше не
могу». Он уехал. Бежал от трудностей... А мне почему-
то кажется, что настоящих трудностей я так и не дождался. По-
чему? И вдруг, поняв, я зашелся смехом, затыкая себе ладонью
рот, чтоб не будить никого. Мой милейший тренер Чешков!..
Готовя нас к международным соревнованиям, он создал нам
с Мариной поистине экстремальные условия. Ну да, в этом все
дело. Мне после его тренировок (под открытым небом в любую
погоду) все кажется под силу.

Тому парню, что бежал от трудностей, пройти бы курс трени-
ровок у Чешкова.

Ну, что же, кажется, и ему я должен сказать спасибо. Но
не за Марину. И конечно, Чешков отнюдь не человек из Буду-
щего, с которого надо брать пример.

Я вытащил из кармана последнее письмо Маринки и записку
мамы в запечатанном конверте, которую она мне сунула уже
на аэродроме: «Прочтешь, когда почувствуешь себя одиноким...»
Я еще не почувствовал, но любопытство взяло верх, и я прочел.

Вот что писала мама:

«Милый сын мой, Андрюша! Прости, что я тебя не сразу по-
няла, а должна была бы... но после раздумья поняла: ты — ху-
дожник! Ты родился художником, унаследовав талант от родного
отца (вину перед ним я буду ощущать всю свою оставшуюся
жизнь).

Возможно, из тебя выйдет более крупный художник... Меня
смущает, что едешь ты учиться отнюдь не в художественный
институт. Но может, так и надо?..

Ты прошел такую закалку у Чешкова, после которой работу
в экстремальных условиях принял как что-то самое обычное
(«Как работается, сынок?» — «Нормально» ), и это все оказа-
лось так надо.

Ты знаешь, я верю в тебя, сын. Может, ты захочешь стать
космонавтом. И в это верю — станешь!

Я никогда не увлекалась фантастикой, но я верю, что ты,
если захочешь крепко, будешь еще работать на Луне или на Марсе.
Или полетишь в звездном корабле на один из спутников Юпи-
тера. Всему верю, потому что однажды ошиблась в тебе: призна-
юсь, думала, что ты не выдержишь в Забайкалье, сбежишь.

А ты не только не сбежал, но заслужил в свои семнадцать
лет уважение таких людей, как Виринея Егоровна, Кузькин,
Алеша, Кирилл Дроздов, Христина и твои товарищи шоферы.

Желаю тебе радости. Пусть сбудется твоя самая заветная
мечта!.. Целую крепко, твоя мама».

Славная моя мама, милая антидушечка. С мамой мне повезло.
А перед отцом я тоже чувствую себя виноватым. Интересно,
чувствуют ли себя виноватыми те, кто не пожелал его признать
при жизни?

А вот что писала Маринка:

«Дорогой Андрей! Спасибо за твое доброе письмо. Читаю
его и перечитываю. Дала его прочесть и маме, и дяде, и девчон-
кам. Ведь в письме не было ничего такого особенного, чего нельзя
было бы прочесть всем.

Какие там в Зурбагане интересные люди. Хотелось бы мне
познакомиться с Кириллом Дроздовым. А сколько лет Таисии
Константиновне Тереховой?

Дядя Яша собирается побывать на Байкале, повидать своих
друзей, супругов Болдыревых (до чего же он радовался, что
они опять вместе!), познакомиться с Кириллом Дроздовым, он его
очень заинтересовал. Меня тоже!

У дяди Яши большая радость: выходит собрание сочинений
в пяти томах. Он хочет путешествовать и меня с собой возьмет
в Зурбаган. И... вдруг я останусь в Зурбагане тренером по фигур-
ному катанию? Там же нужны тренеры, ты сам писал об этом. Буду
учить детей фигурному катанию, раз мне самой это уже невозмож-
но...

До свидания, Андрюша, целую, твоя Марина».

Пряча письмо в карман, подумал, что от Маринки станется
приехать в Зурбаган. Да смысла ей нет сюда ехать, раз я уезжаю
учиться на летчика.

А Маринке что-то грустно... Почему? Милая, славная моя Ма-
ринка, я непременно должен ее полюбить! Я выглянул в иллюмина-
тор.

Там внизу под облаками еще клубилась, стлалась темная ночь,
а мы в самолете уже видели в иллюминаторы зарю, захватив-
шую полнеба.

Нежные, чистые краски — синие, сиреневые, лиловые, розовые,
золотистые, оранжевые, желтые. Еще только рассвет, но какая
же насыщенность-светом. Какое огромное небо, полное цвета и све-
та. Так бы схватил кисти, краски и нанес бы это все на холст.

По совету мамы я вез с собой краски, кисти, полотна,
мои две незаконченные картины (все Байкал), может, будет время
поработать.

Я стану летчиком, быть может, даже космонавтом, но всю
мою жизнь я буду художником, подобно Алексею Архиповичу
Леонову. Два любимых художника есть у меня, у которых я
буду очень долго учиться: пейзажист Евгений Никольский (мой
родной отец!) и художник-фантаст Андрей Соколов.

До чего же славно, когда ты нашел призвание!

Я не спал ночь, но мне не хотелось спать, я был слишком
счастлив. И еще я думал, что, куда бы ни забросила меня
судьба, я никогда не смогу заблудиться, потому что отныне всегда
буду слышать позывные Зурбагана, чистые, нежные, влекущие,
торжественные, прекрасные, как утренняя заря над Байкалом, и
они мне укажут путь.

Глава четырнадцатая, неожиданная

СВЕТ И ЦВЕТ

(Обретение себя)

Вот бы и поставить на этом точку: как я лечу через Байкал на
самолете, чтобы стать летчиком, а может, и космонавтом. Та-
кой счастливый, что нашел свое призвание — небо. Летать в
самое небо, жадно всматриваться в его краски, чтоб перенести на
холст это чудо. Но когда я вспоминал, что из кабины управления
современного самолета не увидишь неба, а только сложные
приборы, меня передергивало. Я отгонял эти мысли, как мух.

В Иркутск мы прибыли рано утром... Утро, как известно, муд-
ренее вечера, но это утро было самое мудрое и... самое холодное.
Утро отрезвления, будто меня обливали ледяной водой...

А тут еще Виталий... В Иркутске на него напал страх.
Он боялся отойти от меня, как маленький, который боится поте-
рять в толпе маму.

— Ты меня не бросай, Андрюша,— лепетал этот рослый, кра-
сивый парень,— ты меня хоть в самолет посади.

Но по дороге на аэродром начал убеждать проводить его
до Москвы.

— Подумай, Марину свою увидишь! — соблазнял он меня.— А
по Москве разве ие соскучился? Это же твоя родина...

— У меня же послезавтра начало занятий!

— Каких еще занятий?

— Ты что, с луны свалился? Не знаешь, что я кур-
сант летного училища?

— Нет, это ты свалился, откуда уж не знаю. Ни с того ни
с сего — летчик! Ты же художник! Ну, посмотри на себя со
стороны. Собрался в летное училище. Кто ж так снаряжается
в летное? Это мольберт, да? А эта штука для чего?

— Тубус это, там этюды, картины...

— Ага. А это что — дипломат, что ли?
— Этюдник! — заорал я.

— Если там умные люди, попрут они сдавать тебя в худо-
жественный, понял? Художник ты. В Москву надо.

— Иди к черту! Там меня ждут не дождутся, в художест-
венном. Как же!.. И... поздно уже. У меня здесь докумен-
ты. Приняли меня. Понимаешь, приняли! Назад хода нет.

— Ерунда, а если был ошибочный ход?

— Ну тебя!

Он убеждал меня всю дорогу и так разбередил душу, что хоть
плачь.

На аэродром мы приехали рано и, позавтракав, устроились в
зале ожидания в уютном уголке, где уже сидел красивый се-
роглазый мужчина лет за шестьдесят, гладко выбритый, в модном,
явно зарубежном костюме. Багаж почти как у меня... чемодан-
чик, правда, подороже, из настоящей кожи, мольберт, тубус, этю-
дник через плечо.

Я сразу уставился на него, раздумывая и не решаясь заго-
ворить. Он, кажется, тоже не прочь был поговорить. Первым
осмелился Виталий:

— Простите, вы художник?

Незнакомец представился: художник Михаил Михайлович
Протасов, москвич, но родом из Иркутской области. Регулярно
ездит навещать мать и сестру-агронома, а также писать этюды.
Сейчас работает над серией портретов: «Сибиряки конца двадца-
того века».

— Молодой человек тоже художник? — любезно поинтересо-
вался он мною, кивнув на мольберт.

Тоже, как вам это понравится! До чего славный!

— Я не художник, я курсант летного училища. Еду на
занятия.

— А это? — снова кивнул он на этюдник и прочее.

— Это... просто я уже не могу не писать, вот и взял с собой.

Виталий вертелся, будто сидел на раскаленной сковороде, и
с ходу выпалил Протасову всю мою биографию, не зажмешь ведь
ему рот.

Михаил Михайлович посмотрел на часы.

— Покажи, пожалуйста, свои работы,— обратился он ко мне.

— Да они не закончены...

— Ничего, покажи наброски.

Что поделаешь, откровенно говоря, мне было любопытно,
что скажет этот столичный художник, специалист.

Особенно Протасова поразила картина «Байкал священный».
Байкал с высоты... Помните, я стоял на краю высоченного обры-
ва и впервые понял, почему Байкал в народе называли
священным. Как я был тогда душевно потрясен, и как мне потом
отчаянно хотелось перенести на холст это пронзившее меня ощу-
щение тайны и благоговения.

— Ну, парень...— сказал художник.— Да у тебя же талант
божьей милостью, как говаривали в старину наши учителя.
Думаю, нет, уверен, что твоя встреча с Байкалом была для
тебя редкой удачей, которая может обернуться творческим счасть-
ем. А теперь познакомимся вплотную...— Он назвал училище, в
котором вел отделение живописи. И заявил, что он меня не
отпустит, заберет в Москву, билеты возьмем на ночной рейс.

— Но меня приняли в летное... неловко.

—- Я сам объясню им все и заберу твои документы.

И так как я еще мялся в нерешительности, Протасов спо-
койно и веско сказал:

— Искусство требует человека целиком. Нис кем делить его
не любит. И самый большой грех — зарыть свой талант в землю.
Пошли, ребята, пора.

Так я не стал ни летчиком, ни космонавтом, потому что меня
приняли на отделение живописи.

Мама ожидала от меня телеграмму из летной школы, вмес-
то того получила из Москвы. Представляю, как она всплески-
вала руками и кричала: «Это, конечно, очень хорошо, что он
будет художником, он же так талантлив, но... так молниеносно
принимать решения?! Нет бы сесть, подумать, посоветоваться...
Легкость в мыслях необыкновенная. Ну и жук!»

Виталий восстановился на третьем курсе.

Был я, конечно, у Марины, уже на Кутузовском проспек-
те: ее родители вернулись из дальнего плавания. Маринка
готовится к поступлению в университет на биологический. Хочет
стать генетиком.

Но у Маринки я был уже потом. Первым долгом я на-
вестил жену своего покойного отца художника Никольского.
Жил Никольский на набережной Мориса Тореза, на пятом этаже.
Из окон было видно небо, Москву-реку, в которой отражались
небо и Кремль — его каменные стены, древние храмы и темно-
зеленые деревья.

Квартира была двухкомнатной: большую угловую комнату с
балконом занимал когда-то Никольский. Все сохранилось, как при
нем,— и это была мастерская.

— Он здесь и жил и работал? — удивился я.

— Дали ему мастерскую, одну на двоих, но напарник
мешал ему работать: чересчур говорливый был... Выпьешь кофе?

— Спасибо. С удовольствием.— За кофе Мартина Яновна ска-
зала, запинаясь:

— Тебе до сих пор не сообщили... Евгений Сергеевич ведь
был... твоим отцом.

— Я знаю, теперь уже знаю. Жаль, что мне не сказали
раньше. А я ведь поступил учиться в художественное... Отде-
ление живописи. Он был бы доволен, мой отец.

— Да, он очень бы обрадовался. И я рада. Будет два
художника, отец и сын, как два Рериха — Николай Рерих и
Святослав Рерих. Если бы ты еще его фамилию взял... как
168
псевдоним. Художники тоже иногда берут псевдонимы, как и ар-
тисты.

— Подумаю,— сказал я, чтобы не обидеть ее.

— Эти все картины твои, Андрюша, все этюды, и краски,
и кисти. Все — твое. Я предлагала Ксении Филипповне, но она
отказалась наотрез, квартиру, мол, захламлять...

— Теперь у мамы большая квартира. Я возьму все, что
отец хотел мне оставить. А вы отберите все, что вам дорого.

Когда я собрался уходить, Мартина Яновна несмело про-
изнесла:

— Ты будешь меня навещать иногда? Я совсем одна осталась.
Я тебе много расскажу о твоем отце.

— Спасибо. Я буду к вам заходить.

Я шел домой по опустевшей Москве — было уже поздно,
кончились последние. сеансы в кино — и думал о маме, об
Андрее Николаевиче, Алеше, Христине, Тасе, Дроздове, Кузькине,
моих приятелях-шоферах, с кем я работал целый год.

На первую же практику я поеду в Зурбаган. Протасов
обещал мне это твердо. Он сказал: «Каждую практику будешь
ездить на Байкал, ты с ним связан духовно».

А когда будут осваивать Марс (или Луну) — художники ведь
тоже понадобятся. В двадцать первом веке без них никак не
обойдутся!..

...Время летит, о как стремительно, словно космический ко-
рабль. Уже разменяли последнее десятилетие XX века...

Мы живем по-прежнему вдвоем с мамой. Мама уже давно
закончила свой документальный фильм. Он выходит на экраны.
А сейчас она рвется поставить художественный фильм на тему
освоения Сибири.

Отец обещал, еще в позапрошлом году, что переедет в Москву
вслед за мамой, но... Видимо, не в силах расстаться со своим
НИИ «Проблемы Севера», уж очень интересные разворачиваются
там работы.

А я заканчиваю институт... С отличием. Моя дипломная работа
«Утро Зурбагана» вместе с двумя картинами (как ни странно, ведь
я тогда еще не был художником, среди них моя первая картина
«Байкал священный»). Практику я всегда проходил в Зурбагане.

В этот вечер Марина была у нас. Я угостил ее вкусными
пончиками собственного изготовления (научился у Алеши).

Утром мы с Мариной отнесли заявление в загс и теперь с
азартом строили планы на будущее.

Мама, красивая, элегантная, молодая, не без грусти смотрела
на нас.

Все-таки я не пойму, где вы собираетесь работать? — спросила
мама.

— Марина —• в НИИ «Проблемы Севера», генетиком в отделе
Христины Даль, а я хочу написать серию картин о Забайкалье.

— Но это не оплачивается, насколько мне известно. Конечно,
мы всегда согласны тебе помочь материально, но при твоей гор-
дыне...

— Понимаю, мама, тебя беспокоит мой денежный заработок.
Конечно, над этой серией я могу работать и два, и три года. Ни на
чьем иждивении я жить не собираюсь. Могу работать художником
в театре, учителем рисования, дизайнером.

В тот вечер мы еще не знали, что ректорат института добьется
мне заказа на серию картин о Байкале.

Марина с тревогой смотрела на меня, ей очень хотелось ска-
зать: «Подумаешь, в случае чего проживем на мою зарплату»,
но она не посмела. С детства я привык читать ее мысли по
глазам как по книге.

— Андрей,— спросила Марина,— а где та запись на кассете —
«Позывные Зурбагана»? Я давно ее не слушала.

— Она в секретере. Вот.

— Поставь, пожалуйста.

Я поставил кассету, включил магнитофон и сел возле мамы.
Марина стояла у магнитофона, хрупкая, тоненькая, с огромными
синими, необычайно светлыми глазами, как у ее матери и дяди.

Вот она эта потрясающая мелодия... Одна музыкальная фраза
и так много вместила в себя: щемящую грусть, ликование радости,
торжественность и торжество. Воистину Байкал Священный.

Мы долго молчали.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила Марина.

— О своем родном отце... Пора упаковывать картины, утром
отравлять на выставку.

Я положил их на письменный стол, взял одну из них, это была
«Река Ыйдыга». Подошла мама. Нагнулась и прочла подпись
в углу картины: А. Болдырев-Никольский. Она пристально посмот-
рела на меня и перевела взгляд на другие картины.

— Так! — произнесла она гневно,— значит, ты теперь Николь-
ский. Взял его фамилию.

— Отцу это было бы приятно,— смущенно ответил я.

Мама задохнулась от негодования, но больше ничего не
сказала.

Мы с Мариной быстро упаковали холсты и вышли на балкон.
Было прохладно. Я сбегал за маминой шалью и укутал Марину.
Мы стояли обнявшись и смотрели на спокойную Москву-реку. На
черной глади отражались звезды, изредка плыли какие-то баржи,
катера.

По набережной с шуршанием пробегали автомобили. Шум
города доносился все тише, ночью Москва затихала. Как я люблю
Москву, мой родной город, горячо и преданно.

Но отчего же позывные Зурбагана звучат для меня так громко,
так призывно, не давая покоя моей душе.

Планета
Харис

Посвящается светлой памяти
космонавта Юрия Гагарина,
доброго, веселого и мужественного,
приземлившегося из космоса
на моей родной Саратовской Земле.

1

ПРИШЛА ЕЩЕ РАЗ

Есть только эхо, только эстафета
Отосланного к вечности гонца.

П. Антокольский

Солнце пригревало все сильнее; ласковое и щедрое, оно
гладило по щеке и будило: проснись же, тебя ждет долгий
радостный день. Столько приятных хлопот — канун праздника!

Кузнечик стрекотал в пахучей траве, над самым ухом, а
где-то далеко самозабвенно куковала кукушка. Озорной ветер
рвал платье — тоже будил.

Рената открыла глаза и улыбнулась Миру. Вот я и просну-
лась, как хорошо! Как я счастлива, что живу в этом чудесном
Мире. И Мир, наверно, радуется, что я живу в нем.

Девушка вдруг увидела кузнечика и с любопытством стала
его разглядывать. Он так хорошо замаскировался под цвет
травы, что увидеть его было не так-то легко. Тельце у него было
вытянутое, как стебелек. Длинные, узкие, прозрачные надкрылья
словно прилипшая к стебельку паутинка.

Кузнечик принимал солнечную ванну: лениво лежа на боку,
он блаженно подставлял тело солнечным лучам. Стрекотал, зна-
чит, не он. Этот еще нежился. Он перевернулся на другой
бок, и Рената рассмеялась.

— Голенастый, длинноусый, прямокрылый ты дикарь! —
шутливо пропела ему Рената. Вспугнутый «дикарь» шевель-
нул щетиновидными, длиннее тела, антеннами и быстро-быстро
пополз всеми шестью ногами. Рената хотела погладить его.
Тогда перепуганный насмерть кузнечик, оттолкнувшись, быстро
распрямил ноги и был таков — упрыгнул. А тот, другой, что пел,
необнаруженный, на минутку примолк, видно, прислушивался, а
потом застрекотал снова.

Окончательно проснувшись, Рената с живостью поднялась на
ноги. До самого синего горизонта колыхалась на ветру по косогору
густая спелая рожь.

До чего же хороши хлеба! А отец еще боялся за урожай,
писал, что хлеба в колхозе нынешний год плохи, а озимые померз-
ли, и пришлось их пересеивать на яровые.
Дорога, совсем безлюдная, желтела на солнце внизу косогора,
повторяя все изгибы Волги, а затем скрывалась в тени
дубовой рощицы. До Рождественского оставалось не более полу-
тора километров.

Немного удивляясь себе — неужели уж так захотелось спать
почти возле дома,— Рената подняла свой рюкзак, довольно
тяжелый, перекинула потертые ремни через плечи и стала спус-
каться к дороге.

Все же она была озадачена тем, что совсем не помнила,
когда это она взобралась на косогор поспать. И какой стран-
ный сон снился ей сейчас... какой-то туманный фиолетовый
шар, чьи-то огромные выпуклые глаза, плотное облако, опутавшее
ее, ощущение ужаса от чьих-то слабых, щекочущих прикосно-
вений. Приснится же такое?! Начиталась Уэллса. Отец ждет от
нее телеграмму, чтоб встретить на станции, а опа уже здесь,
раньше, чем предполагалось.

Рената ускорила шаги. Ей не терпелось попасть домой,
увидеть отца, сельского учителя, которого она не видела с
марта. Тогда она все же выбралась домой денька на три, чтоб
испечь отцу на масленицу блинов, которые он очень любил.

Ренате было чем порадовать отца. Она блестяще выдержала
выпускные экзамены в сельскохозяйственной академии, уже не
Петровской, а Тимирязевской, и получила звание агронома.

Ее статью в «Трудах по прикладной ботанике» заметил сам
Николай Иванович Вавилов и написал ей такое хорошее, доброе
письмо, что у нее дух захватило.

Вавилов организовывал в Ленинграде Всесоюзный институт
прикладной ботаники и новых культур — научный центр мирового
масштаба. Под Ленинградом, на Кавказе, Кубани, в Воронеже
ученым передаются опытные станции — тысячи десятин отличной
земли, где можно развернуть селекционную, генетическую,
интродукционную работу. И Вавилов предлагал ей, девчонке толь-
ко что со студенческой скамьи, работать вместе с ним. И все
только потому, что он нашел ее статью «столь серьезной, глубо-
кой и эрудированной».

«Я долго не мог поверить, что такая статья написана студент-
кой,— писал он ей.— Если вы не растеряете своей веры в науку,
в людей, в свое призвание, вы станете крупным ученым. Я верю
в вас!»

А профессор Прянишников, любимой ученицей которого она
была, оставлял ее при кафедре земледелия.

Однако Рената отказалась от всех блестящих предложений.
Ее интересовало лишь одно: самое принципиальное переустрой-
ство русского земледелия на основах науки. И она хотела быть
там, где развернется битва за науку земледелия,— в деревне...
А раз в деревне, то в родном Рождественском. Скрепя сердце
академик отпустил ее.

Рената шла по дороге и читала наизусть свое последнее
стихотворение. Она писала стихи, и это была ее дорогая
тайна.

И запахи Земли, и рои почек клейких,
И город, затопленный синевой...

Студенты с книжками... на парковой скамейке

Зубрят к экзаменам среди зеленых хвои.

Фиалки на углах, гудки такси блестящих.

Воркуют голуби под крышею крутой.

И гроздья пышные шаров летящих —
пунцовый,
желтый,
красный,
голубой.

И чей-то смех, игра детей иа тротуаре,
И рокот самолета в небесах.

И сводки радио вслед за мажором арий.

И улиц караван плывет на парусах.

А там, где у реки, от пут освобожденной.
Ремонтных мастерских и труб ревущих строй.
Там в доках солнечных, в лесах нагроможденных
Теснятся корабли и словно рвутся в бой.

Апрель... и дни летят,
Как жаворонки к солнцу...

Дубовая роща встретила ее прохладой и тенью — рукотвор-
ная дубрава, созданная отцом и его учениками. Под ногами
шуршали опавшие листья. Рената перестала декламировать и
замедлила шаг. Потом и совсем остановилась в недоумении.
Стало очень тихо, только где-то рядом невидимый ручеек журчал
в ложбине. Но... здесь должен быть глубокий, заросший осинни-
ком, бурьяном и крапивой овраг. Оврага не было. А дубы поче-
му-то были старые, чуть ли не столетние.

В марте, когда она приезжала на побывку домой, деревья
стояли совсем тонкие. А теперь эти слабенькие дубки преврати-
лись в мощные дубы.

Что-то было не так... Озадаченная девушка провела рукой по
серой шероховатой коре. Кора была теплая на ощупь, живая.
Стройные мощные стволы, словно колонны, поднимались ввысь,
густые раскидистые кроны заслоняли небо.

— Это не наши дубки,— в раздумье произнесла Рената и
пошла, все ускоряя и ускоряя шаг.

Она вздохнула с облегчением, выйдя из заколдованной рощи.
Опять пошли ржаные поля.

«Как пустынна дорога,— подумала Рената,— куда все подева-
лись? Время жатвы, а никого нет в поле».

Рената обрадовалась, увидев на ржаном поле работающую
машину,— она двигалась без помощи трактора. Самоходный
комбайн? Не похоже. Красивая машина! Среди золотистой ржи
она словно гигантская птица с одним крылом. Нет, на птицу она
похожа лишь издалека. Солнце сверкало и искрилось на стекле
и стали. И еще какой-то металл, матовый, зеленоватый. Или это
не металл...
К непонятной машине направлялись один за другим новые,
как с конвейера, грузовики — тоже какие-то странные — и
отходили, груженные до краев зерном. Рената, улыбаясь, подошла
ближе. Ей хотелось рассмотреть это чудо техники, окруженное
облаком пыли и половы.

Машина шла на невиданной скорости. Едва успевали под-
ходить грузовики — один за одним, через равные короткие интер-
валы — и забирать чистое провеянное зерно и пахучую солому.
То зерно, то солому...

Окутанная кружащейся в воздухе половой, пышущая теплом
машина прошла почти бесшумно мимо девушки. Мотовило
захватывало и пригибало колосья, серебристые ножи хедера
врезались со свистом в стебли, откусывая их под самый корень.

Но... за штурвалом никого не было. Машина работала
сама, без человека. Рената попятилась. Мимо нее прошелестел,
не касаясь земли, груженный зерном странной вытянутой
формы «грузовик». В его кабине тоже никого не было.

«Я сплю,— поняла Рената,— опять странный, непонятный сои.
Может, я еще в вагоне поезда и сплю? А может, заснула у
дороги под кустами шиповника и еще не проснулась».

Но Рената знала, что она не спит. Она вдруг стремительно
нагнулась и сорвала пучок колосьев. Каждый из них был тяжел
и тучен — не бывает в природе таких огромных колосьев.

А жатва продолжалась вокруг нее — безлюдная, нереальная,
стремительная, как полет.

Пыль, треск, обжигающее солнце, запах хлебов, никнущие
тяжелые колосья, призрачные машины, золотое зерно. И на всем
поле, от горизонта до горизонта, ни одного человека — только эти
машины.

Рената бежала по дороге и кричала.

Рождественское, как всегда, предстало неожиданно, едва она
поднялась на пологую гору Иванову могилу.

Девушка остановилась перевести дыхание. Голубоватые усту-
пы Приволжской возвышенности поднимались к облакам, словно
гигантские ступени. Ветер качал кустарники и травы. Рената
пристально разглядывала родное село. Вместо привычных тесо-
вых сереньких и соломенных грязно-желтых крыш какие-то совсем
другие — даже не шиферные, а гладкие, блестящие, красивые,
желтые, синие, зеленые крыши, окруженные купами деревьев.
Сплошные сады и парки. Нет, это не Рождественское. Там в
последние годы сады пропали, а парков отродясь не было. Но ведь
сегодня утром она сошла на станции Коростыли, что в трех
километрах от Рождественского, а на станции все было по-прежне-
му. К тому же она встретила соседку тетю Анюту, которая ехала
в город забитого бычка продавать, и она сказала, что отец
ждет телеграмму. Что же это? Чувствуя, что ноги у нее стали
словно ватные, Рената сделала над собой колоссальное усилие и
мужественно пошла навстречу непонятному.
Возле речонки Лесовки, впадающей в Волгу, играли дети, и
Рената несколько успокоилась.

— Какое это село? — спросила она, вглядываясь в незнако-
мых ребят.

— Рождественское! — хором ответили ребята. Они тоже с
любопытством разглядывали Ренату. И когда она, уходя, огля-
нулась, они все смотрели ей вслед молча, недоверчиво и
как-то удивленно.

«Вдруг нашего дома не будет,— подумала Рената, опять
ускоряя шаг.— И, о господи, отца не будет?!.»

Задыхаясь, чуть не плача, блуждала Рената по улицам —
совсем другие дома, и в них другие люди, чужие и незнакомые
и на крестьян-то не похожие, дачники, что ли? Они же все
городские.

Мимо Ренаты прошло уже несколько человек, но она не
решилась спросить их. Они с отцом жили при школе. Старая,
еще земская, школа, двухэтажная, из красного кирпича, с
красноватой черепичной крышей... А во дворе сарай под такой
же черепичной крышей. Куда же делся этот дом и как могло так
измениться село? Потрясенная, близкая к отчаянию, искала Рена-
та свой дом, где она родилась и выросла, но его нигде не
было. Все дома другие, и жили там совсем не знавшие ее люди.

И все-таки дом б ы л! Его так перестроили и перекрасили,
что сразу не узнать. Но Рената нашла и узнала. Это был он — дом
ее детства. И сарай тот самый, и груша-дичок, на которую она
так часто залезала. Дерево стало еще выше, еще толще. Рената
стояла''у порога .раскрытой двери и боялась войти. Сердце
бешено колотилось.

Ее заметили, и навстречу ей вышел загорелый, светлоглазый
мальчуган с русыми, выгоревшими на солнце волосами.

— Вам, наверно, маму? — спросил он вежливо. Он хотел
сказать, что мамы нет дома, но, заметив, что незнакомая девушка
расстроена и даже напугана чем-то, мальчик радушно пригласил
ее войти.

Рената вошла и села — у нее подкашивались ноги.. Рюкзак
она сняла и опустила рядом на пол, покрытый какими-то гладки-
ми, зеленоватыми плитами.

В этой самой комнате у Петровых была столовая. Посре-
дине стоял круглый стол, покрытый белой скатертью. Вдоль
стен — застекленные шкафы с книгами, старомодный диван, оби-
тый заново, глубокое кресло, в котором любил отдыхать Михаил
Михайлович, пока дочка читала ему вслух стихи Тютчева,
Фета или Есенина. В углу на столике стоял граммофон, похожий на
огромный синий цветок вьюна. А в простенке между окон стояло
трюмо. На стенах в солидных багетах висели репродукции
с картин Левитана и Николая Рериха. И один подлинник —
гордость старого учителя — пейзаж Коровина. И еще — портрет
матери, выполненный акварелью одним заезжим художником.
Ничего этого не было. Совсем другие вещи — другого облика,
а вместо граммофона в углу стоял на ножках лакированный
ящик с матовым экраном непонятного назначения. Вместо стуль-
ев были маленькие разноцветные кресла, очень мягкие и упру-
гие.

Пол застилал пушистый лиловый с серым ковер. На стене
ни одной картины, только портрет молодого человека (в странном
одеянии) с лицом красивым и добрым и с той же характерной
черточкой между носом и губой, как у мальчугана, стоявшего
возле Ренаты.

— Это твой брат? — кивнула она на портрет.

— Я его младший брат,— с гордостью подтвердил мальчик, и,
вдруг поняв, что до гостьи «не доходит», кто на портрете,
он с наигранной простотой пояснил: — Это ведь Кирилл Маль-
шет.— И опять мальчик почувствовал, что гостья не поняла.—
Тот самый Мальшет, космонавт, который сейчас на Луне,—
пояснил он, все более удивляясь.

— На Луне...— слабо усмехнулась Рената,— это хорошо, что
ты такой фантазер.

— Как фантазер?! — вскричал мальчик.— Он работает в Лун-
ной обсерватории в заливе Радуг, ио разве вы об этом не
слышали?

— Нет, мальчик,— неуверенно произнесла Рената.

— Но об этом весь Мир знает. Как странно... А меня
зовут Юрой. В честь Юрия Гагарина.

— А кто такой Гагарин?

Мальчик широко раскрыл глаза, озадаченный сверх меры.

— Тот самый Гагарин... Первый космонавт. Вы не знаете,
кто такой Гагарин? Откуда же вы приехали... разве есть
такой уголок...

Юра подошел ближе и смотрел на нее, все более и более
удивляясь. Какая-то странная! И одета не так, как все... Какое
короткое платье, как у маленькой, чтоб не падала.

— Откуда вы? — повторил он настойчиво.

— Из Москвы. Я приехала домой, к отцу. Мы живем...
жили вот в этом самом доме. Но я не могу ничего узнать. Если
это — Рождественское, то где мой отец?

— Кто ваш отец, я всех здесь знаю?!

У Ренаты задрожали губы.

— Он директор Рождественской семилетней школы — Михаил
Михайлович Петров. Где он? Ты его знаешь?

— Я... не могу... его знать,— задохнувшись, ответил Юра.—
Но я о нем слышал. От дедушки. Это дедушкин учитель. Дедушка
помнил его всю жизнь. Вы дочь... У него была только одна
дочь... Ох!..

— Я его единственная дочь.

— Значит, вы... Рената!

— Да, конечно.
Рената стремительно поднялась.

— Где же папа? И как это все понять?-Что с тобой?

Мальчик пятился назад. Он заметно побледнел. Даже губы
побледнели. Очень он испугался, но одновременно был в полном
восторге.

— Значит, вы все-таки пришли! — произнес он торжественно
и ликующе.— Вот дедушка обрадуется. Он всегда мне говорил:
«Если бы Рената пришла еще раз, все было бы по-другому.
Уж теперь я не дал бы ее обидеть. Эх, кабы человек мог прийти
еще раз! Начать все снова, чтоб можно было вести себя с ним
иначе. Чтоб попросить у него прощения». Вот вы и пришли!

— Я ничего не понимаю,— жалобно проговорила Рената, изо
всех сил сдерживая подступающие слезы.— А кто твой дедушка?

— Николай Протасович Симонов. Вы ведь знаете его.

— Нет, Юра.

— Но вы дружили в детстве. Вы же вместе учились в школе...
пока вы не уехали в Москву, а он пошел на курсы трактористов.

Юра взял ее за руку и крепко по-мальчишески сжал.

— Вы пришли. Он вас дождался. Вы встретитесь... Не
старайтесь понять сейчас. Я вам все объясню потом, когда
вы успокоитесь.

Юрий мельком взглянул в окно. Лицо его стало напряженным.
Вдоль канала быстро и энергично шагала высокая худощавая
женщина в коричневом строгом платье.

— Идет мама. Не говорите ей, пожалуйста, что вы из трид-
цать второго года. Она никогда не поверит, что вы пришли
еще раз.

— Что же я ей скажу?

— Тогда молчите.

Женщина вошла в дом. У нее было сухое властное лицо,
гладко причесанные прямые черные волосы. Такие прически носи-
ли и сто лет назад. Женщина вопросительно взглянула на
Ренату.

— Вы ко мне?

— Нет, мама, она ищет дедушку,— быстро вмешался Юра,—
я сейчас провожу ее.

— Дедушку?

— Пойдемте же! — Юра торопливо поднял рюкзак.

— Спасибо.— Рената кивнула этой холодной неприветливой
женщине и направилась за мальчуганом, но та остановила ее.

— Я директор школы, Наталья Николаевна Симонова. Ни-
колай Протасович мой отец. Зачем он вам?

— Я никого здесь не знаю, кроме него,— грустно пояснила
Рената.

— Простите, ваше имя?

— Рената Михайловна Петрова.

— Пошли же! — взволнованно заторопил Юра. Мать с подоз-
рением взглянула на сынишку.
— Юра, проводи и сейчас же домой! — крикнула она ему
вдогонку и, удивляясь, призадумалась. Бывают же такие совпа-
дения: тезка и однофамилица сразу... «Но почему же так
похожа? Эта фотография, что висит у отца над столом... гм!»

Девушка и мальчик шли протоптанной тропинкой вдоль
канала. Солнце уже перешло зенит. Оглушительно трещали
цикады. Из разросшихся кустов жимолости шарахались, когда
они подходили, синички и горихвостки. Где-то деловито и привыч-
но стучал дятел. Самозабвенно куковала кукушка. В небе соби-
рались огромные кучевые облака, тень от них медленно скользи-
ла по земле.

День как день.

Они прошли мимо насосной станции, полускрытой высоки-
ми грушами; через другой канал, параллельный первому, через
мостик.

— Та Рената... Она уже умерла?

— Давно. Меня еще на свете не было. Она прожила на свете
тридцать девять лет. Дедушка рассказывал, что ее не очень
любили...

— За что? За что ее не любили?

— За то, что она была на них непохожа.

— Разве можно за это...

— Она смела быть непохожей, это некоторых раздража-
ет,— мудро, как взрослый, ответил мальчик.

Они подошли к большому саду. За низкой изгородью
качались на ветру липы, ивы, клены, акация, яблони. Яблоки
уже зрели и падали.

— Это — пасека,-— пояснил Юра,— дедушка уже не механи-
затор. Он перешел на пасеку, когда привезли новую установку...
Ну, стали управлять на расстоянии сельскими машинами.

— Я видела.

— Тогда дедушка ушел работать на пчельник. Меду сколько
угодно и синтетического, но большинство, знаете, предпочитают
все же натуральный, как и мясо, как и яйца. Вы посидите
здесь... только, пожалуйста, подождите. Вы не исчезнете? Поси-
дите, а я его подготовлю. Он ведь старенький и может испугать-
ся. Ладно?

— Я подожду. Куда же я уйду?

Мальчик торопливо ушел, а Рената села на землю у самой
воды. Лесовка. теперь стала многоводной. А может, это один
из каналов искусственного орошения. Везде шлюзы и шлюзы, а
в них шумит вода. Сейчас она увидит Николая, с которым
вместе бегали в школу и который уже состарился. Наверное, сов-
сем древний старик. А отца она уже не увидит никогда. Самое
тяжелое, что она никогда не увидит отца. Но почему с ней случи-
лось такое и как это объяснить? Ведь должно же быть какое-то
объяснение?

Она ушла в свои мысли. Потом подняла голову и поспешно
вскочила. Перед ней стоял крепкий высокий старик, гладко выбри-
тый, в рубашке с короткими рукавами, обнажившими мускулистые,
смуглые руки.

Синие, еще яркие глаза смотрели на нее с восторгом и
ужасом. По выдубленным временем щекам вдруг покатились
крупные слезы.

— Это ты, Реночка,— проговорил он хрипло — у него сильно
перехватило горло,— ты пришла еще раз!

— Вот здесь ты жила до своего последнего дня — в этой са-
мой комнате. Заходи и живи снова, ты у себя дома, Реночка.

Чисто и строго было в белой квадратной комнатке. Старый
письменный стол (отцовский!), узкая койка, накрытая новым
зеленым одеялом, стеллаж с книгами во всю стену, до самого
потолка, набитый рукописями комод. На стене портрет отца,
пейзажи Левитана и Коровина, те самые, знакомые с детства.
Два низких окна открыты в сад.

— Все осталось, как при тебе,— торжественно заверил Нико-
лай Протасович,— только вот одеяло заменил да занавески на
окнах — прежние-то истлели. Я все сохранил: твои книги, письма,
дневники, рабочие планы, незаконченные научные труды, нена-
печатанные стихи. Всю жизнь ты писала стихи. Это было твоей ра-
достью. Иногда посылала их в столичные журналы. Только стихи
каждый раз возвращали тебе обратно.

— Я так и не стала поэтом? — спросила Рената, покраснев.

— Ты родилась поэтом. И поэтом умерла. Но ведь одного
таланта мало. Поэзия, видать, требует, чтоб ей отдавали себя
целиком. Ты же отдала себя целиком Рожественскому, а поэзии
только крохи. Я присяду. И ты садись. У стола, как сидела,
бывало. Сядь, сядь, а я посмотрю на тебя.

Рената послушно села у стола.

— Костя Танаисов! — воскликнула она, беря в руки фотогра-
фию в рамке. Добродушно усмехаясь, смотрел на нее (так
взрослый смотрит на ребенка) мужчина в шинели.— Добрый,—
заметила Рената задумчиво.

— Добрый и есть. Он был твоим мужем и погиб на войне,
накануне победы.

— Неужели...

— Что? Была война. Долгая, страшная. Об этом много напи-
сано. Потом прочтешь. Я тоже был на войне, но вернулся живым.

Рената долго смотрела на фотографию, потом осторожно
поставила ее на прежнее место.

— Был у тебя и сын, которого ты назвала Михаилом. Он умер
трех лет. Фотографии ребенка в столе. Спрятаны. Наверно,
убрала, чтоб не слабеть. Я перебрался сюда после того, как тебя
не стало,— выпросил эту квартиру себе. Тогда и от семьи ушел.
Моя жена была среди тех, кто не любил тебя. Не брезговала и
клеветой. И когда тебя не стало, я от нее ушел... Я стал другим.
Я стал таким, каким ты всегда хотела меня видеть.

— Вы любили ее — ту Ренату?

— Зови меня на «ты», как прежде. Высокой и чистой любовью
я ее любил. Как женщину — никогда не забывался,— не смел.
На своей-то Катерине я женился вроде по любви. Троих детей
она мне родила. Бегали они ко мне сюда ежедневно, хоть мать за-
прещала. Ненавидела она меня лютой ненавистью. Больше всего
за то, что поступил непонятно. Добро бы, к живой ушел... Рената
была без малейшей фальшивинки. Олицетворением совести она
была, сама чистота и правда. Ты должна была прийти еще раз!..

А уж как тебе мешали! Трудной тогда была доля агро-
нома. И в деревне было не легко. Но ты никогда не озлоблялась.
Только вздохнешь, бывало.

О трудностях я уже потом узнал, когда дневники твои прочел.
Ты сразу-то не читай свои дневники. Когда-нибудь потом прочтешь
и поплачешь.

И никому не говори, что ты та самая Рената и есть. Кроме
меня да Юрки, никто не поверит.

— Но как же мы у з н а е м?

— Вернется мой внук Кирилл с Луны... Он большой ученый.
Даром что молод. Врач-космонавт, психолог, генетик. Башковитый
парень и душевный. Ему мы все и расскажем. Уж он разберется,
что к чему.

— Теперь... в 2009 году... уже коммунизм? — взволнованно
спросила девушка.

— Я думаю, мы лишь на подступах к нему,— просто ответил
Симонов.— Материальную базу мы, можно сказать, почти созда-
ли, но в духовном отношении еще отстаем. Еще не царство
истины. Добро еще борется со злом...

Ведь в чем сущность коммунизма? Разве в материальном
изобилии, высокой технике? Все это было еще в прошлом веке,
хоть в той же Швеции, но коммунизмом там и не пахло. Нет,
сущность коммунизма в том, что это единственное общество, при
котором возможен полный расцвет личности. Не одной или не-
скольких, а каждой личности. Вот эта каждая лич-
ность — и есть проблема номер один у нас.

Каждый может переехать жить в любой город. В деревне
живут лишь те, кто страстно любит природу и сельский труд
и не может жить в городе. По новой конституции каждый имеет
право на любимый труд.

Началась эпоха Всепланетного Объединения на основе доброй
воли и совести.

Покончили навечно с войнами — разоружились... после одного
перепуга, когда запросто могла погибнуть цивилизация. Один
шизофреник получил власть над кнопкой. Да ты и об открытии
атомной энергии не знаешь... что было у человечества ядерное
оружие.
— Сегодня утром я была в 1932 году,— кротко напомнила
девушка.

— Уже многие государства имеют социалистический строй.
Луну и Марс осваиваем сообща, как в свое время Антарктиду.
Ученые работают дружно, политики иногда ссорятся, язвят друг
дружку. Бог знает когда был Гитлер, а яд фашизма, хоть
и разбавленный, живет еще в душах иных заправил: скучают
по насилию.

— Гитлер? —переспросила Рената устало.

— Завтра расскажу, не к ночи будь помянуто.

Симонов поднялся.

— Пойду в сад, выкурю перед сном свою трубочку. Покойной
ночи, Реночка! Я рад, что ты пришла еще раз. Тогда ты пришла
слишком рано, теперь в самый раз.

Он ушел.

Рената прикрыла за ним дверь и долго стояла посреди ком-
наты. Затем подошла к окну.

Она испытала облегчение, оставшись одна: надо было разо-
браться в услышанном.

Из сада тянуло сыростью, запахом трав и цветов. Яркая,
бронзовая Луна озаряла темные деревья, зеленые газоны с куста-
ми роз, очертания ульев на лужайке.

Между ульев ходил состарившийся Николай, куря трубку.
Его внук Кирилл работает на Луне...

XXI век, и человечество осваивает Луну и планеты. Сбылась-
таки мечта Циолковского. Бедный, глухой, непризнанный, осме-
янный царизмом гений. Если бы он был признан раньше, сколько
бы он совершил!

Она не спросила еще о своих учителях. Не спросила, как жил
и что создал Горький, Леонов, Мейерхольд. Ей еще так много
предстоит узнать и понять.

Рената вздохнула и, взяв свой рюкзак, высыпала содержимое
его на постель.

Среди белья, платьев и тетрадей с записями лекций она
нашла маленький томик Грина «Алые паруса», издание Френ-
келя 1923 года. На первом листе было написано: «Дорогой
мечтательнице Ренате Петровой. Да сбудутся все твои мечты
так же чудесно, как мечты Ассоль...» и четкая подпись: Кон-
стантин Танаисов.

Рената бережно положила книгу на стол и, подумав, стала
искать такую же...

Книга лежала в- верхнем ящике письменного стола, аккурат-
но завернутая в пожелтевшую бумагу.

С трепетом развернула Рената книгу и прочла ту же самую
надпись.
2

ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ РЕНАТЫ

У каждого — свой тайный личный мир,
Есть в мире этом самый лучший миг,
Есть в мире этом самый страшный час,
Но это все неведомо для нас.

Уходят люди... Их не возвратить,
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
От этой невозвратности кричать...

Е. Евтушенко

Второй месяц гостила Рената у старого Симонова. Он устроил
ее к себе помощницей на пасеку. Его помощник как раз уехал
путешествовать в Африку в составе энтомологической экспедиции.

Пережив в памятный день возвращения в Рождественское
нечто вроде шока, Рената еще не пришла в себя. Жизнерадост-
ность ее была как бы пригашена, она всего боялась, особенно
новых людей, которые казались ей непонятными и чужими.

Угнетала ее и необходимость скрывать происшедшее (кто бы
поверил ей?). Поэтому пасека была для нее и пристанищем
и убежищем.

Однако она ясно отдавала себе отчет, что найдет ли она
объяснение происшедшему или не найдет, но жить надо, и,
следовательно, надо найти себе место в новой жизни. А для этого
нужно было понять Время, в котором она очутилась, и людей,
живущих в это Время.

Рената с жадностью прочитывала газеты и журналы, смот-
рела телевизор — и всесоюзные передачи, и других континентов,
с вниманием слушала Симонова и Юру, рылась в сельской
библиотеке, где оказалось немало прекрасных книг. Современность
казалась ей более понятной, но чего она совершенно не могла
понять — это годы ее отсутствия, жизнь Ренаты, Объяснения
Николая не удовлетворяли ее, ей казалось, что он по старости
что-то путает.

Не могла она понять, как в XX столетии при столь высо-
ком развитии культуры мир мог целых двенадцать лет терпеть
Гитлера, позволить ему делать то, что он делал.

Николай Протасович рассказывал ей про свою жизнь, а она
смотрела ему в лицо напряженно, ища в увядших чертах сходство
с прежним Николаем — пылким, взбалмошным, настойчивым. Он
был как былинный богатырь. Ему непременно нужно было дать
урожай в десять раз больше, чем дают другие. Пусть все знают,
на что способен Николай Симонов. Глаза у него были необыкно-
венно яркие, синие, но как мог изменяться их цвет — она видела
их и серыми, и зеленоватыми, и темными, почти черными. Он
отслужил на флоте и вернулся в родное село с самыми често-
любивыми мечтами относительно своего Рождественского. У пар-
184
ней он был коноводом. Бывший боцман стал механиком и брига-
диром тракторной бригады.

А Ренату он любил и очень болезненно пережил ее категори-
ческий отказ стать его женой. Для Ренаты это было в прошлом
году, когда она приезжала на каникулы. Для Симонова это было
почти восемьдесят лет назад.

По просьбе Ренаты Симонов много рассказывал ей об отце,
щадя ее, смягчая события. Всего пять лет и прожила с отцом
Рената после окончания академии. Но он успел выдать ее замуж
и понянчить внука Мишку. Не везло Ренате. Потеряла отца,
муж погиб на войне, умер ребенок.

Рената с жгучим интересом перечитывала дневники, письма,
стихи, оставшиеся от первой жизни,— свидетельства самой Ре-
наты.

Трудной была ее жизнь — тридцатые, сороковые годы. А ко-
нец — преждевременным и случайным, трагическим в своей
нелепости.

Рената замерзла в метель в дубовой роще, которую посадил
ее отец.

Рано утром того дня позвонила ей из райцентра знакомая
продавщица книжного магазина. И сообщила, что пришли книги
в большом выборе...

Весь день Рената рвалась в Коростыли, но — неотложные
дела, к тому же ни одной попутной машины. Автобусы тогда еще
в Рождественское не ходили. Впоследствии председатель колхоза,
оправдываясь, говорил, что «Петрова могла бы попросить ло-
шадь». Но это была явная ложь. Лгать Рената не умела, а скажи
она председателю, что ей нужна лощадь для того, чтобы съездить
в книжный магазин, никто бы ей эту лошадь не дал. Не говоря
уже о том, что отношения с председателем колхоза у нее были
самые плохие, какие только можно представить: она его беспощад-
но критиковала, он — ущемлял где только мог.

Летом агроном Петрова ездила по полям на стареньком мото-
цикле. В тот роковой день он был, как на грех, в починке. К ве-
черу Рената села на проходящую мимо Рождественского из чу-
жого района машину и успела-таки за час до закрытия
в магазин.

Мела поземка, было очень темно, темные мохнатые тучи тяну-
лись над полями так низко, что, казалось, рукой можно
достать.

Книги стоили того, как на подбор, ее любимые авторы. Рената
отобрала десятка полтора книг, продавщица старательно их упа-
ковала, и счастливая Рената пошла домой... пешком.

Поземка разошлась в метель. Ренату нашли уже на другой
день, полузанесенную снегом. Она сидела, словно отдыхая у края
дороги, на коленях пачка книг, на лице застыла слабая полу-
улыбка. Присела, видно, отдохнуть, задумалась и задремала.

В Рождественском были потрясены. Сразу припомнилось все,
что она сделала для односельчан, как многие ее не любили за
смелость и принципиальность, как не понимали, смеялись над ее'
«чудачествами». Один из учителей в речи над могилой сказал:
«Маленький Дон Кихот из села Рождественского». И разрыдался
откровенно при всех. Плакали многие, и старые .и молодые.

— Конечно, она была чудачкой,— задумчиво рассказывал
Симонов.— Хоть случай с поросенком Чокало.

Год был тяжелый, недород. И Ренате подарили в день
ее рождения поросенка, чтоб она его выкормила и заколола на
мясо и сало. А Реночка полюбила этого поросенка. И самое
удивительное, что и поросенок очень привязался к ней. Бегал
за ней, как собачонка, откликался на кличку Чокало.

О том, чтоб его зарезать, не было и речи. Все село потешалось
от души. Когда Чокало подрос и прокормить его становилось
все труднее и труднее, Рената увезла его в Саратов, где как раз
проходили гастроли Дурова, пришла к нему в цирк и подарила
поросенка. Чокало оказался очень способным цирковым артистом.

Кроме кошки Золушки и пса Тиля, у нее животных и не было,
а на выделенном ей приусадебном участке она вместо картошки
да капусты выводила цветы редкостной красоты, которые у нее
воровали и продавали в городе по рублю штука. Но если кто
останавливался, чтоб полюбоваться бескорыстно, Рената
сейчас же предлагала семена или отводки. Некоторые брали, чтоб
посадить в палисаднике под окнами. А теперь все Рождествен-
ское тонет в цветах. Если бы только она видела! Т ы посмотри,
хоть теперь!

Приходя поздно вечером с разнарядки, измотанная до крайно-
сти, Рената писала в своем дневнике: «...и все-таки я чего-то
добилась! Когда я приехала, люди ничего не знали. Не знали
даже, как вносить удобрение, даже лущение стерни не применяли.
Махнули рукой на сорняки. Поля — настоящий живой гербарий.

Как было страшно, когда осот созревал. Словно метелица
мела над зелеными полями — миллиарды белых пушинок с семена-
ми, несущими запустение. А теперь и осота нет, и на полях
хлеба, а не сорняки. Курсы полеводов, что я веду каждую зиму,
сослужили свою службу».

«...Опять вызывали в райком: все анонимные письма. Кому-то
я мешаю жить. Опять приехала комиссия.

Новый секретарь райкома Лосев относится ко мне очень добро.
Удивляется, почему я редко обращаюсь к нему за помощью.

Я только улыбалась.

— Привыкли?! — ужаснулся он.

— Гневаюсь по другому поводу, к чему привыкнуть не имею
права. Ведь я воспитанник Тимирязевской академии.

— Понимаю,— кивнул он рано поседевшей головой.— Это
ваша гордость и источник сил.

Лосев проводил меня до лестницы.

— Будем делать, что можем,— серьезно сказал он, пожимая
мне руку.— А ведь я знал вашего покойного мужа... Мы были
в одном подразделении. Он действительно погиб как герой».

В дневнике о муже было совсем мало. Ведь это не был
дневник событий — Рената была слишком занята и заносила в
дневник главным образом мысли. В апреле 1945 года была скупая
запись: «Сегодня ровно месяц, как я получила похоронную. Ду-
мала, не переживу. Глубоко виноватой я чувствую себя перед ним.
Не могла любить его, как он того заслуживал.

И кого любила — образ, созданный моим воображением. Ведь
и видела его и говорила с ним всего-то четыре раза, но для
меня было достаточно, что о н где-то живет, работает, путешест-
вует, что его ценят и любят в России.

Но он погиб трагически, еще раньше мужа».

Рената покраснела и отодвинула дневник. «Я его видела
только раз... Его давно нет».

О ребенке записей было больше. И как он впервые улыбнулся,
и впервые стал на ножки, первый раз упал и горько плакал от
боли. Дитя человеческое!!!

А потом скорбная и короткая запись: «Мой сын умер. От
дифтерита...

Когда Мишеньке сделали прививку, глаза у него прояснились,
он схватил меня за руку: мама,, пойдем гулять?

И умер. Слишком поздно. Врач встала передо мной на колени
и не могла вымолвить ни слова. Она сама мать».

«...Какое беспросветное одиночество! Сначала ушел отец, по-
том муж, а теперь и сын... Я так устала от всего, что порой
хочется умереть. Но когда я подумаю, что пришлют на мое
место кого-нибудь вроде нашего зоотехника...

Даже если и не вроде него, не алкоголика. Рождественскому
нужны такие, как я. Это я знаю твердо. И не только потому,
что земле нужен научный подход, а я агроном высокой квали-
фикации. Дело в другом... более важном».

«...Интеллигент на селе — это боец. Горький называл интел-
лигенцию ломовой лошадью истории. До чего верно!»

В дневнике было много вырванных и уничтоженных страниц.
О чем там писала Рената? А потом шло раздумье о Времени.
К этому Рената возвращается неоднократно. На полях тетради
почему-то начертана формула Эйнштейна Е = тс2. Формулу эту
Рената нашла и на полях многих книг, как будто хозяйка их
чертила машинально.

С чем она ее связывала?

«...Что же такое — Время? Что такое Человек? Зависит ли
он от времени или сам создает его?

Английский историк Вальтер Ман писал: «Всегда презирают
свое собственное время, каждый век предпочитает предшествую-
щий». Неправда! Ведь прогрессивно мыслящие люди никогда не
смотрят назад, только вперед.

Как жаль, что я пришла так рано...
Конечно, лучше и легче прийти на готовенькое. А кто-то
бы за тебя все делал?»

«...Будущее создается тобой, но не для тебя, потому что в этом
будущем тебе уже не жить,— вот закономерность.

Надо делать то, что должно, творить Завтра, пока хватит
душевных сил».

«...О люди будущего, поймете ли вы нас?»

Рената медленно завернула дневник и положила его в дальний
угол письменного стола. Откуда ей знать, может, придет еще одна
Рената Петрова, пусть и та прочтет.

Потом она перечитала стихи. Одно стихотворение попадалось
Ренате особенно часто. Оно было многократно переписано. Оно бы-
ло во многих конвертах со штемпелем Москвы и Ленинграда, даже
Киева. Видимо, Рената не раз посылала его в журналы, но его
неуклонно возвращали автору. В одном так и не отправлен-
ном письме она писала: «Сегодня мне опять вернули стихи.
Наверно, я графоман. Надо взять себя в руки и больше не
писать стихов. Раз они никому не нужны. Только отнимать
у себя время, а работы — край непочатый. Но моя беда в том,
что я не могу не писать».

Рената недоверчиво отнеслась к этому стихотворению
(непризнанному, ненапечатанному), но ее тронула искренность,
сквозившая в каждой строке. Она переписала стихотворение в
свою записную книжку.

НА ОБЛАЧНОМ БЕРЕГУ

Александру Грину

Забытый городок. Весь в зарослях ореха.
Бегущие холмы и старый тихий дом,
Здесь каждый вздох повторит смутно эхо,
И листья осенью шуршали под окном.
Одна гравюра в комнате пустынной —
Портрет Эдгара По,
И яркий лунный свет.

Здесь умирал в печали неизбывной
мечтатель, нищий и поэт.

Жизнь, полная невзгод, обид и муки.
Одна мечта ему безмерно дорога.
Никем не слышимые впитывал ои звуки,
Незримые ои видел берега.	,

И расцвели невиданные склоны.

К ним алые скользили паруса.

Могучие соленые циклоны.

Тропические яркие леса.

Там чистая Ассоль, как он, мечтать умела
И чуда ждать,
Как завтрашний ждут день.

И песнь о счастии навстречу ей гремела,
И звали паруса под радостную тень...

Странно, но это стихотворение почему-то вернуло ей мужество.
Рената надела новое платье, сшитое по моде начала века,
188
и, путаясь в длинной юбке, впервые без страха вышла одна
на улицу.

Она хотела узнать новое Рождественское, прежде чем покинуть
его навсегда.

Что ж, теперь в Рождественском было все, чего хотела
Рената для родного села: культура, наука, красота. А люди от-
личались интеллигентностью, были простодушны в общении,
приветливы и добры.

Рената познакомилась с очень славной пожилой парой —
супругами Яковлевыми.

Растениеводы и генетики, они, как личных врагов, нена-
видели темные силы природы — эрозию, засуху, суховеи.

Растениеводы теперь получали щедрые, запрограммированные
урожаи. Но и этого им было мало, они переходили как раз на
новейший метод оптимального программирования фотосинтезом.
Супруги с удовольствием показывали Ренате лабораторные схе-
мы, графики, диаграммы.

Александр Бонифатьевич вел энергетическую часть экспери-
мента, жена — биологическую. Они точно знали ежедневный при-
рост органического вещества на полях. Ренату очень заинтересо-
вали электронные приборы, передающие самые слабые сигналы от
хлорофилла, так что человек мог тотчас подоспеть на помощь
растению. Через электронные микродатчики хлорофилл свое-
временно подавал на пульт управления необходимый сигнал
и даже сам «прослеживал», как выполнялась его «команда».
Такие приборы, расставленные на полях, автоматически опре-
деляли температуру, влажность почвы и выдавали команду на
оптимальные сроки боронования, культивации, сева. Электри-
ческие культиваторы поражали сорняки электрической искрой
насквозь — стебель и корень. Сорняков уже не было.

Тронутые наивным восхищением девушки и ее понятливостью,
супруги предложили Ренате место лаборанта.

Рената от души поблагодарила, но решительно отказалась.

— Я уезжаю жить в Москву,— сказала она.

— Обаятельная девушка, но какая-то странная,— решили
между собой супруги, когда Рената ушла.

Узнав о ее намерении, старый Симонов был очень огорчен и
взволнован.

— Но как же... одна в Москве. Что ты там будешь делать?
Это не Рождественское. Я думал, ты останешься здесь.

— Зачем? Ты не беспокойся за меня. Не пропаду. Я буду
жить, как мечтала Рената, если бы не ставила выше мечты
долг. Л у меня нет никаких «долгов». Я свободна.

— Но ведь Рената — это ты и есть,— быстро возразил Ни-
колай Протасович.

— Да, она это я, но совсем в других обстоятельствах.
Кто знает, в чем теперь мой долг,— заметила Рената печально.

Накануне отъезда пришел Юра и принес Ренате в подарок
небольшой портрет брата-космонавта, который он сам переснял
для нее, а также фотографию свою и деда.

Они втроем поужинали, а потом долго сидели в саду и раз-
говаривали. Юра сказал, что, пожалуй, Рената благоразумно пос-
тупает, уезжая в Москву. Его маме удалось что-то подслушать,
когда она заходила к дедушке, и она сочла Ренату психи-
чески больной, а заодно и свекра, и даже хотела вызвать к
ним врача-психиатра. Юра еле отговорил ее, сославшись на то, что
Рената уезжает.

— Пусть бы попробовала! — буркнул Симонов.— Чертова ба-
ба, пусть ко мне больше не ходит. Так ей и передай.

Рената узнала от Николая Протасовича историю Андрея —
отца Кирилла и Юрия. Его женитьба на девушке красивой, но су-
хой, рассудочной, властной была ошибкой, которая ему дорого
обошлась. В тридцатые годы это еще называлось: не сошлись
характерами, в девяностые —• психологическая несовместимость.
Яростные вспышки Андрея, презрительное молчание Наташи, не-
дели, а потом и месяцы враждебного молчания обоих. В таких
случаях обычно расходятся.

Однако, зная, что Наташа болезненно самолюбива и будет
уязвлена жалостью знакомых, Андрей не стал расторгать брак,
а уехал работать на строительство плавучего города в Тихом
океане. Жил он один. Раз или два в год прилетал в от-
пуск повидаться с отцом и детьми, а иногда они ездили к нему.
Андрей не думал о новом браке, весь ушел в работу, за-
хватившую его. Старшая дочь Николая Протасовича погибла
при освоении Антарктиды. Младшая работала в научном центре в
Новосибирске.

В этот последний вечер Симонов рассказал Ренате о внуке
Кирилле.

Кирилл рос здоровым, но впечатлительным и ранимым маль-
чуганом. Он глубоко был привязан к отцу, и разлад между роди-
телями очень его угнетал. Он не мог переносить, когда мать
плохо отзывалась об отце.

Космонавтом он решил стать лет четырнадцати и, будучи
равнодушен к технике, пошел учиться в медицинский. Как в свое
время среднюю школу, так и медицинский институт он окон-
чил за вдвое меньший срок. Теперь, несмотря на молодость, он
был уже известным специалистом по космической медицине,
психологии и биологии.

С дедом его связывала крепкая дружба и понимание. Он
и на Луне его не забывал: слал письма, радиограммы, бесе-
довал с ним по видеофону, когда имелась возможность.

По возвращении с Луны Кирилл собирался на отдых в Рож-
дественское. Симонов огорчился, что Рената уедет к этому вре-
мени.

— Я встречусь с ним в Москве и попрошу у него сове-
та... Если он такой большой ученый, его, наверное, заинте-
190
ресует моя история... Если он мне поверит,— грустно закончила
Рената. Она была в этот вечер грустной и задумчивой. Но ей было
хорошо с Николаем Протасовичем и Юрой — они ей верили.

Когда Юра уходил, Рената вдруг попросила его проводить ее
утром, пораньше, на кладбище.

— Хорошо... я приду,— с запинкой пообещал Юра. Он сразу
понял.

Утром рано мальчик и девушка пошли на кладбище. Оно
буйно поросло кустарниками и деревьями, начинавшими уже
желтеть. Уже чувствовалось, что осень подходит, она недалеко.
Не спрашивая, Юра провел ее узкой мокрой тропкой — ночью
пролился дождь — на могилу Ренаты.

В узкой чугунной ограде были похоронены Рената и ее ребе-
нок. У Ренаты невольно похолодело под ложечкой, когда она
прочла надпись на камне: «Рената Михайловна Петрова. 39 лет.
Мир стал лучше от того, что она в нем жила».

Рената уцепилась за влажную холодную ограду. Белые, бес-
покойные облака плыли совсем низко, цепляясь за верхушки кле-
нов, опускаясь туманом на траву и могилы.

Солнце то скрывалось, то появлялось, и все вокруг то темне-
ло, уходя в сумрачную тень, то вдруг озарялось желтовато-
молочным светом, н птицы начинали громко петь.

— Все туманно,— растерянно сказала Рената.— Она знала,
для чего именно живет, а я не знаю. Жить просто для
себя так же неинтересно, как готовить праздничный стол для
себя одной.

Юра взял ее за руку. На носу его выступили капельки
пота. Он заметно побледнел.

•— Вам выпало такое счастье прожить еще одну жизнь, неу-
жели вы не рады?

Рената могла бы сказать, что для нее это лишь одна жизнь,
но она только слабо улыбнулась. Они ушли.

Прощаясь с Николаем Симоновым, Рената спросила:

— Ты веришь, что я та самая Рената из юности?

— Верю,— просто подтвердил старик.

— Но как это может быть?

— Не знаю. Я ведь не ученый. Вот вернется с Луны Кирилл,
он как раз космонавт.

— Почему как раз?

— Разве я так сказал? Не знаю. Он настоящий ученый.
Это дело науки, разобраться отчего и откуда. Ты напишешь
свой адрес, и он тебя найдет. Напиши нам поскорее, а то мы
с Юрой будем слишком тревожиться.

— Боишься, что я растаю, как снегурочка? — Рената поцело-
вала Николая Протасовича. Он неожиданно для себя всхлипнул
и смущенно отвернулся.

— Мы еще увидимся! — сказала взволнованно Рената.

Дед и внук проводили Ренату автобусом на аэродром, еще
раз простились с ней и долго стояли, держась за руки, когда и
самолет давно уже скрылся за облаками. Потом медленно пошли
пешком домой через мостик, через дубовую рощу, мимо кустов
шиповника, где агроном Рената Петрова проснулась от крепкого
сна и улыбнулась Миру.

А Рената сидела съежившись в самолете странной конструк-
ции среди чужих непонятных людей, смотрела в окно на блистаю-
щие внизу белоснежные облака и думала.

Думала о том, как будет жить среди этих людей... Найдет
ли свое место в другом веке? Встретится ли с космонавтом
Кириллом Мальшетом?

И снова, уже привычная, как боль при хронической болезни,
мысль: как это с ней могло случиться? Где она была все
эти годы? Каким образом очутилась на обочине дороги у села
Рождественское?

з

ЗАЛИВ РАДУГИ

Среди звезд нас ждет Неизвестное.

Ст. Лем

С Кириллом происходило что-то странное. Именно с ним одним,
хотя в обсерватории их было пятеро — советские ученые и амери-
канский астрофизик Уилки Уолт.

Кирилл твердил себе, что должен разобраться в этом по све-
жим следам. Это было очень важно. Но Кирилл не знал, а
его товарищи знали, однако почему-то не желали обсуждать с
ним эту тему.

Уилки... тот с некоторых пор определенно его боялся. Ни
за что не оставался с Кириллом наедине. Перестал играть с ним
в шахматы. Все же Уилки был славный парень и по-прежне-
му расположен к Кириллу. А вот Харитон Чугунов так вознена-
видел Кирилла, что даже не в силах скрыть свою неприязнь.

За что? Что случилось? Он не причинил никому никакого
зла. Правда, они с Харитоном никогда и не симпатизиро-
вали друг другу — слишком разные люди. При назначении даже
вставал вопрос об их психологической несовместимости. Но
Харитон не возражал, когда Кирилла Мальшета включили-таки в
состав экспедиции, и до сих пор относился к нему лояльно.

Харитон был начальником их группы. Ученые в этой обсер-
ватории на Луне сменяли друг друга каждые полгода, если кто-
либо не выражал настойчивого желания оставаться на второй
срок, чтоб закончить интересующие его наблюдения. Тогда могли
разрешить остаться, если врачебная комиссия не возражала.

Как раз Харитон, кибернетик Яков Шалый, астрофизик Викто-
рия Дружникова и Кирилл остались на второй срок. Это было
тяжеловато, но научный материал стоил того. Обычно штат об-
192
серватории шестнадцать человек, однако получилось так, что вре-
менно в обсерватории осталось всего пятеро. Пополнение должно
было явиться после Дня Всепланетного Объединения.

Вчера Кирилл случайно оказался свидетелем стычки между
Харитоном и Яшей, его другом со студенческой скамьи. Стыч-
ка произошла из-за него, Кирилла. Кирилл вошел в кают-компа-
нию, когда Яша, в нарушение всякой субординации, тряс на-
чальника группы изо всей силы. Сгоряча они не сразу заме-
тили Кирилла.

— Я не дам Кирюшку в обиду! — приглушенно твердил Яша.

Тогда Харитон сказал очень странную вешь... совершенно
необъяснимые слова:

— Но ведь это не человек, а фантом.

— Тише, черт тебя побери! Этот «фантом» ест, спит и работа-
ет, как все мы. Он знает и помнит наше с ним детство. Он —
Кирилл! Понятно?!

— Но... ты же знаешь.

— Знаю. Ну и что?

— Как что? Разве это можно объяснить?

— У тебя всегда так: не понимаю, значит, этого не может быть.
Но Кирилл Мальшет — существует, и тебе придется с этим
примириться. И ты не смеешь игнорировать его так открыто.

— Его нет! — твердо отчеканил Харитон.

— Он здесь, с нами.

— Нечто вроде массовой галлюцинации.

— Как не совестно!

В это время друзья увидели Кирилла и растерянно умолкли.
Харитон резко повернулся и вышел, далеко обходя Кирилла. Тя-
желое квадратное лицо Чугунова пылало. Он был растерян и по-
давлен. Вся его плотная и подтянутая фигура в темном ком-
бинезоне выражала неуверенность и даже испуг. А ведь в мужест-
ве ему не откажешь!

— Яша, что здесь происходит? — напрямик спросил Кирилл.

Его друг ласково и смущенно потрепал его по плечу.

— Не знаю, Кир. Мы никто ничего не знаем.

— Но это касается меня. Объясни, в чем дело!

— Я очень прошу тебя — ты ведь всегда мне верил,— не до-
пытывайся.

— Почему?

— Поверь мне и на этот раз. Я не могу сказать. Может, когда-
нибудь потом, на Земле. Не думай об этом, живи, как жил.
На Харитона не обращай внимания, знаешь, какой он... Закан-
чивай свою работу.

Яша тяжело вздохнул и против воли как-то странно по-
смотрел на друга. Кирилл так побледнел, что щекам стало холод-
но, а губы немного онемели.

— Яков! Яшка! Ради нашей дружбы... объясни, прошу тебя,
как товарища.

7 Заказ 2883	1 93
Лицо кибернетика скривилось. Он чуть не заплакал от жалости,
и Кирилл понял, что именно из-за жалости он не скажет ничего.

Но что же это за правда, если он предпочитает терзать
товарища, оставляя в неведении!

Вечером (для удобства работы и отдыха на Луне соблюдали
двадцатичетырехчасовой график) Кирилл дождался, когда Вика
пройдет из кают-компании к себе, и вошел к ней с твердым на-
мерением добиться правды.

Вика должна сказать! Вика только взглянула ему в лицо и
сразу поняла, чего он от нее хочет. В глазах ее мелькнул
страх, но это ощущение непроизвольного страха вызвало в ней
досаду на самое себя. Она решительно подошла к нему вплот-
ную и, поднявшись на цыпочки, хотела по-дружески поцеловать
его, но Кирилл легонько отстранил ее.

— Жалости мне не надо. Что произошло со мной?

Вика огорченно отвела глаза.

— Кирилл, прошу тебя, не спрашивай!

— Нельзя же так, вы — друзья... ученые мы или обыва-
тели?

Кирилл гневно отошел от девушки.

— Что-то произошло со мной, о чем я даже не догадываюсь.
Что-то, видимо, плохое. Вы все молчите. Сговорились! Разве
это по-товарищески? Ведь я же этого не прощу!

— Кирилл! — жалобно воскликнула Вика.

— Я — врач, специалист по космической медицине,— бурно
продолжал Кирилл,— я биофизик и генетик, привык мыслить науч-
но. Но вы не даете мне возможности разобраться, понять. Чест-
но ли это? И какое вы имеете право, что я, ребенок? Вика, род-
ная, мы сядем сейчас рядом, и ты расскажешь мне все спокойно и
здраво.

Кирилл сел на узкий диван (ночью он выдвигался, превра-
щаясь в широкую, удобную постель) возле откидного пластикового
столика. За толстым выпуклым стеклом большого круглого ил-
люминатора холодно серебрился в свете Земли характерный лун-
ный ландшафт, видимый с высоты. Полуокружность залива Ра-
дуги, где раскинулся космодром, в обрамлении причудливых,
изъеденных солнцем и холодом скал.

Вика продолжала в задумчивости стоять посреди кабины — ху-
денькая, стройная, в длинном, до тонких щиколоток, черном платье.

Несмотря на трудности работы и переутомление, девушка стро-
го следила за собой. Единственная уступка, какую она допусти-
ла, была в том, что Вика остригла густые косы, которые на Земле
укладывала в высокую прическу. Теперь прямые русые волосы ед-
ва достигали плеч. Последние дни Вика была удручена и подав-
лена, как и все,— нет, больше других. Серые глаза, смотревшие так
открыто и весело, теперь словно потускнели, веки были красны. Что
она, плакала, что ли, оставаясь одна?

— Вика, сядь рядом со мной! — попросил Кирилл. Вика
вздрогнула и послушно села рядом, не поднимая ресниц. Щеки
ее залил румянец, она показалась Кириллу совсем девочкой, но
румянец сменился бледностью, губы задрожали.

Кирилл вдруг увидел ее в строгом костюме в актовом зале
Ломоносовского университета, когда она защищала диссертацию
на степень кандидата наук. Темой диссертации была кривизна
пространства. Речь шла о промере кривизны пространства измере-
нием суммы углов гигантских треугольников. Вопрос излагался
очень широко и обстоятельно, смело затрагивая области, еще не
решенные наукой. Эрудиция Виктории Дружниковой привела тог-
да в восторг даже самых брюзгливых и требовательных профес-
соров.

Несмотря на молодость, ей была единогласно присуждена
докторская. Были приняты во внимание другие ее труды, ши-
рокоизвестные и у нас и за рубежом.

— Неужели и ты мне ничего не скажешь? — горько произ-
нес Кирилл. Вика закрыла рукой глаза.

— Не могу,— прошептала она в отчаянии.— Сейчас не могу...
Там... на Земле скажу.

— Но я должен знать здесь. Теперь. Вика! Это связано с фио-
летовым шаром?

— А был ли он, фиолетовый шар?

— Ты же видела!

— Но, кроме нас, никто его не видел. А мы перед тем
смотрели на взошедшую Землю, такую яркую.

— Ты хочешь сказать... Но что-то все же случилось со мной
за те несколько часов, что выпали из моего сознания?

— Четыре дня, Кирилл. Ты появился через четыре дня.

Кирилл ошарашенно уставился на Вику. Она закусила губы.

— Но ведь этого не может быть? В скафандре давно бы кон-
чился воздух... Ведь запас воздуха на двадцать шесть часов?

— Если бы только это!

— Что же еще?

Вика стремительно встала, так что взметнулись волосы, и по-
дошла к иллюминатору. Кирилл подошел к ней.

— Я считаю, что ты прав, требуя правды,— четко сказала
Вика.— Мы должны все сообща в этом разобраться. Я пого-
ворю с Харитоном Васильевичем, с товарищами. Завтра утром
ты все узнаешь. А пока постарайся припомнить все, что можешь,
чем больше ты вспомнишь сам, тем лучше. Произошло необъясни-
мое, понимаешь?

— Со мной?

— Именно с тобой. Иди к себе, Кирилл. Отдохни и подумай.
И не сердись на нас всех. Завтра ты поймешь, почему мы
не решились тебе сказать. Это нелегко.

Вика подняла его руку — она была тяжелая, но теплая — и
прижалась к ней щекой, Кирилл молча смотрел на ее склоненную
голову.
Гнетущая тишина царила в обсерватории, только урчали ле-
гонько компрессоры, накачивая воздух. И что-то щелкало, гудело
в вентиляционных трубах.

Нестерпимая тоска охватила Кирилла, он ощущал ее почти фи-
зически, как тяжелый груз. Ощущение одиночества и тоски.

Он знал, что Вика его любит. В обсерватории все это знали
и немного сердились на Кирилла за то, что он заставляет
женщину страдать.

Если Кирилл и любил кого, то лишь Вику. Он и сам не
знал, почему еще не сделал ни шага в направлении этой люб-
ви. Что-то его сковывало. Может, пример отца? Ведь он, в сущ-
ности, совсем мало знал Викторию Дружникову. Это с Яшей Вика
дружила с детства. В изголовье ее кровати висел небольшой,
выполненный акварелью, портрет прекрасной, немолодой уже
женщины, с огромными, ничего не выражающими глазами. Ка-
залось, эти зеленовато-голубые, как морская вода над глуби-
ной, подчеркнутые длинными темными ресницами глаза не имели
никакого отношения к этому тонкому, страстному лицу.

Слепая мать Вики. Талантливый художник очень хорошо схва-
тил выражение трагической отрешенности невидящих мертвых
глаз.

А портрет отца Вики, известного океанолога Дружникова, ви-
сел отдельно над письменным столом. Это была просто отлич-
ная фотография, под стеклом.

Вика вопросительно посмотрела на Кирилла. У нее были глаза
матери, но они видели. Они были живые и добрые.

— Кирилл,— сказала Вика после небольшого колебания.— Я
люблю тебя. Ты это знал? Почему ты молчишь? Если я тебе
понадоблюсь когда-нибудь, только позови, и я приду. Где бы
я ни была, я все брошу и приду к тебе.— Вика подождала,
не скажет ли он хоть слово, но Кирилл молчал. И она продол-
жала: — Я рада, что ты есть, что мы не потеряли тебя! А теперь
иди, Кирилл. Иди же!!!

Еще мгновение, и она бы расплакалась. Кирилл поцеловал
ее в щеку и вышел.

Растерянный, он медленно шел узким коридором, опоясы-
вающим наподобие полого кольца всю обсерваторию. Некоторое
время он думал о Вике. Почему она любит именно его? За
что? Такая девушка! Красивая, способная, умная, славная. Но
плохо его дело, если при ее гордости и сдержанности она пер-
вая объясняется в любви, не надеясь на взаимность.

Жалость — вот что говорило в ней. Такая жгучая жалость,
что по сравнению с ней не имели никакого значения ни гордость,
ни женское достоинство. Значит, Вика знала, что в ближайшее вре-
мя ему понадобится любовь и сочувствие, и щедро, от всего серд-
ца, предлагала и то и другое. Вика! Она сказала: «Иди и подумай.
Может, что-нибудь вспомнишь».

Он должен вспомнить, что же произошло за те несколько часов?
Неужели четыре дня? Полный провал в памяти. А что-то произош-
ло. Непонятное. Как могло хватить воздуха на четыре дня, если
кислородно-воздушной смеси в баллоне всего на двадцать шесть
часов?

Все было хорошо. Но они уже за две недели до этого
события, видели фиолетовый шар.

Явственно видел лишь он один. Вике и Уилки показалось,
что мелькнуло что-то, похожее на огромный шар, прозрачный,
синевато-фиолетового цвета. Скорее, тень шара.

Надо было разобраться во всем этом, Харитон не пожелал.
Он с самого начала был уверен, что это все иллюзии, впол-
не закономерные в космосе.

Лишь один Кирилл воспринял шар как реальность. А то, что
не все его видели, объяснялось просто: шар пронесся так быстро...
Что-то мелькнуло, слилось и растаяло, прежде чем они рас-
смотрели.

Кирилл зашел в свою кабину и присел на койку, но тотчас
ощущение тоски усилилось и стало почти нестерпимым. Он бросил-
ся обратно в коридор. Потоптавшись на месте, почти машинально
направился в астрономическую башню. Там сейчас дежурил Уилки.

Мимо космонавта по коридору, тяжело и мерно ступая, про-
шел робот Вакула. Он сказал: «Добрый вечер, Кирилл». Кирилл
не ответил — не до него. Но затем остановился и почему-то
долго смотрел вслед роботу... Герметически замкнутое помещение
обсерватории было почти целиком заключено в скалистом масси-
ве мыса Лапласа. Из-под защиты скал вышла лишь мощная
цилиндрической формы башня, где размещались гигантский теле-
скоп, снабженный автоматическим устройством для передачи изо-
бражения на Землю, пульт управления и электроузел. Кирилл
поднялся в лифте.

Уилки был в башне один. Он не работал. Сидел задумав-
шись, держа в руках лист бумаги. Занавеси на иллюминато-
рах были задернуты. Там за стеной в черной бездне безмолвно
бушевало яростное косматое Солнце.

— Сейчас разговаривал со своими ребятами...— медленно ска-
зал Уилки (он подразумевал американскую базу у самого тер-
минатора).— Они тоже видели фиолетовый шар.

Кирилл вцепился в край пульта.

— Тот же шар?

— Видимо, тот же или такой же. Вот копия донесения
на Землю. Не волнуйся так. Садись.

Кирилл сел и взял протянутый ему лист бумаги.

«...Огромный светящийся предмет. На первый взгляд этот пред-
мет напоминал шар, немногим больше Земли в полноземлие,
лилового, почти фиолетового, цвета. Но потом обрисовалась
форма трапеции. Отблески тела были похожи на отблески при
сварочных работах. Его верхняя часть представляла собой сплош-
ной, сплющенный темно-фиолетовый диск, опоясанный широкой
светящейся лентой. Тело находилось на высоте свыше двадцати
километров от поверхности Луны. Через три-четыре минуты оно
исчезло».

— Ты видел его таким, док? — спросил Уилки, как-то стран-
но разглядывая Кирилла.

Из дневника космонавта Малынета

...Земля сияла, как второе Солнце, хотя это был лишь от-
раженный свет. Зыбкое ощущение нереальности, будто я видел
причудливый фантастический сон, охватило меня, но быстро про-
шло, оставив ликующее сознание исполнившейся мечты.

Я взглянул на своих товарищей, они с восторгом смотрели на
Землю. Одно чувство владело нами в тот час: восхищение родной
планетой и гордость за человечество. А вообще-то мы были
очень разные люди — совершенно разные,— и радовались мы по-
разному.

Этот час мне никогда не забыть, потому что именно тогда
я первый раз. увидел фиолетовый шар.

Я не разглядел его так четко, как американские ученые. Сна-
чала он вообще блеснул мне, как светящееся пятно, потом как
яркое сияние, но прежде чем я успел вскрикнуть, оно приняло
форму шара. Тогда я закричал: «Что это? Смотрите! Шар!» Ха-
ритон сказал, что ничего нет. Яша переспросил: «Где, где?» Вика
и Уилки заявили, что они тоже что-то видели... вроде «лу-
чистого облака». Харитон рассердился:

— Облако на Луне! Договорились — ничего не скажешь!

Когда мы обсуждали потом в кают-компании это происшествие,
Харитон даже ушел. А на другой день он попросил не зано-
сить это в дневник. Он не верил с самого начала.

— Я видел его таким второй раз,— ответил Кирилл, смотря на
американца. Уилки отвел глаза.

— С меня хватит,— сказал Кирилл,— завтра мы соберемся все
вместе, и вам придется сказать мне все.

— Ты прав,— сказал Уилки, облегченна вздохнув,— мы дол-
жны обсудить эта все сообща и с тобой вместе. А сейчас,
прости, мне надо работать.

— Работай. Я уйду.

В эту очень короткую и страшную ночь я даже не пытался
лечь. Все равно не уснуть. Я бродил один по обсервато-
рии — все давно спали, даже астрономы, и — в какой раз —
пытался разобраться в том, что же произошло.

...Мы работали рядом, Харитон и я, изредка переговариваясь.
По инструкции категорически запрещалось выходить в одиночку':
мало ли что может случиться.

Почти весь состав обсерватории отбыл на Землю, потому я и
помогал Харитону. В глубоких трещинах, куда не проникал
солнечный свет, сотрудники нашей обсерватории обнаружили
огромные скопления серы, брома, селена, сурьмы, мышьяка,
ртути, свинца, цинка, соединений хлора.

На первых этапах освоения Луны эти продукты вулканизма
имели особенное значение, как источник минерального сырья. Поэ-
тому можно понять нетерпение Харитона. Приятный или неприят-
ный он человек, но он прежде всего исследователь Луны, круп-
нейший селенолог мира. А в тот раз давно обработанная трещи-
на преподнесла сюрприз: истечение газов.

Харитон спускался со своими пробирками в расселину.

Я страховал его. У свинцово-серой стены залива Радуги не-
виданное нагромождение самых причудливых скал и воронок кра-
теров. Мы работали часа четыре. Потом я помог Харитону уло-
жить в специальный мешок его пробы.

Прежде чем направиться домой — давно было пора обе-
дать,— мы немного постояли, отдыхая.

Северная часть дуги залива Радуги оканчивается мысом Лап-
ласа, высота которого две тысячи семьсот метров. Прекрасный
наблюдательный пункт! На этом горном массиве находится кра-
тер Бианчини. Я там был однажды, вскоре после прибытия
на Луну. Когда с края этого кратера смотришь на юг, взору
открывается необъятный, тревожащий душу угрюмый простор. На
расстоянии сотни километров — кратеры Леверрьс и Геликон,
Море Холода — затопленная лавой низина, протяженностью не
менее двух с половиной тысяч километров. Огибая весь север-
ный околополярный район Луны, Море Холода соединяется на
востоке с Озерами Снов и Смерти. Там нет направленных
хребтов, лишь хаотические нагромождения острых вершин, без-
донных трещин, зловещих темных ущелий, куда никогда не про-
никает солнце,— воистину царство мрака и смерти. Там еще
не ступала нога исследователя.

И вот тогда мне вдруг показалось, что к кратеру Биан-
чини движется светящееся пятно, постепенно переходящее в яркое
фиолетово-красное сияние. Пока я в него всматривался, оно исчез-
ло. Поэтому я ничего не сказал о нем Харитону. Не хотелось
получить новую порцию язвительных насмешек.

Харитон уже пошел, осторожно ступая среди глыб, камней, об-
ломков метеоритов, темнеющих на красновато-бурой почве. Я
несколько раз оглянулся, но светящегося пятна уже не было.

Пробираться среди острых камней было довольно трудно,
и я немного отстал — шагов на десять.

— Не отставай, Кирилл,— сказал Харитон, не оглядываясь,—
нас уже ждут к обеду.

Это последнее, что я слышал от него в тот час.

...Я почему-то сидел, а Харитона уже не было. Я позвал его —
нет ответа. Я встал и огляделся — вокруг никого нет. Почему-
то я понял, что прошло сколько-то времени. Я стоял неподалеку
от обсерватории, хотя до нее было еще километра два хода.
Я совершенно не помнил, как я прошел эти два километра.
Я огляделся снова, ища Харитона. С минуту-другую стоял в
недоумении, не зная, искать ли его или позвать на поиски то-
варищей. От нахлынувшей слабости я пошатнулся, кружилась го-
лова, поташнивало и лихорадило. От голода, что ли, с недоуме-
нием подумал я. Ч т о-т о было не т а к. Я опять оглянул-
ся. Солнце! Солнца уже не было, только на зубчатых верши-
нах скал еще полыхали ослепительно белые отсветы. Залив Ра-
дуги уже затоплял мрак.

Солнце заходило, а до его захода оставалось еще около ста
часов! Несмотря на антитермические слои скафандра, мне было
холодно. Холод и мрак догоняли меня. Я включил фонарик на
шлеме и бросился бежать. В этот час я совсем не ощущал той лег-
кости, которую обычно испытываешь на Луне. Ноги мои отяжеле-
ли, меня охватил страх. Но я уже находился на дорожках
обсерватории. Ослепительно горел на фоне мрака стальной
купол башни — там в вышине еще был день. Под защитой ска-
листой громады светились уютно и ласково панорамные окна кают-
компании. У окна кто-то стоял, кажется, Яша. Меня увидели.
Какая суматоха поднялась при моем возвращении... как-будто они
меня не ждали, не искали.

Шлюзовую камеру можно открыть снаружи нажатием кнопки.
В полном изнеможении я нажал кнопку и стоял, пошатываясь,
пока створы герметической двери раздвинутся; Я ввалился в шлю-
зовую камеру.

Когда я уже поднимался по лестнице в обсерваторию, я
услышал отчаянный крик Уилки: «Не впускайте его!»

Что он, с ума сошел?

Я, как был в скафандре, вошел в кают-компанию.

— Помогите снять...— попросил я. Напрягая последние силы,
чтобы не упасть, я стоял в тяжелом скафандре посреди кают-
компании, а мои друзья и коллеги, бледнея, в ужасе смот-
рели на меня. Почему?

Первая бросилась ко мне Вика. Она плакала и смея-
лась, руки ее так дрожали, что она не могла ничего сде-
лать. Яша подошел и помог мне снять скафандр. Все
было странным и необъяснимым — и то, почему я очутился один,
и то, что перескочило солнце, и то, что меня не ждали (как это
только могло быть?!), и этот явный страх, и вопль американ-
ца: «Не впускайте его!»

Мне было очень плохо, все же прежде чем лечь, я заста-
вил себя поесть, считая, что мне плохо от голода.

Я сидел за столом и жадно ел. Робот Вакула принес
мне горячего бульона (только робот и встретил меня как
всегда) и жареного кролика. Я ел, а мои товарищи стояли и,
потрясенные, смотрели, как я ел.

— Вакула, отведи меня в мою комнату,— сказал я, поужи-
нав, обидевшись на всех, даже на Вику.
Я оперся на железную руку, медленно дошел до своей каби-
ны и лег. Уснул я сразу.

Утром проспал, был еще очень слаб, но все же оделся и по-
шел в ординаторскую. Только одна Вика пришла на ежедневный
утренний осмотр. В обед я сделал им замечание. Тогда они стали
приходить как всегда... Впрочем, они и раньше не очень-то
любили эти утренние врачебные манипуляции.

Но почему они отдалились от меня? Почему они были такие
растерянные и подавленные?

Я — врач-космонавт, и в мою обязанность входит не только
оказание медицинской помощи в случае болезни, но главным
образом (народ на Луне здоровый) изучение функционального
состояния центральной нервной системы и работоспособности
каждого в условиях уменьшенной силы тяжести. Программа
медико-биологических обследований очень обширна: электрокар-
диограммы, сейсмокардиограммы (колебания грудной клетки),
электрические потенциалы, возникающие при движении глаз, био-
токи головного мозга, частота пульса и дыхания, анализы проб
крови и выдыхаемого воздуха и многое другое.

Какие поразительные сдвиги я обнаружил при первом же посе-
щении членов экипажа после моего возвращения. Сдвиги даже в
морфологической картине крови, в водно-солевом обмене. Приди
они в таком состоянии на комиссию, ни одного из них не допус-
тил бы на Луну. Для меня, как врача, несомненно: они все до
одного пережили нервный криз. Потрясение. Завтра я потребую
от них правды. Но я уже не верил, что получу эту правду
сполна. К тому же я не мог больше ждать. Терзания мои достиг-
ли предела.

И вот, когда, снедаемый нетерпением, я метался по обсер-
ватории, я натолкнулся на Вакулу.

Роботу не требуется сон. Было бы электричество, чтоб заря-
диться. Днем он готовил пищу, мыл посуду, иногда помогал и в
работе, а ночью убирал помещения обсерватории.

В полчетвертого ночи (по земному времени) я увидел его
в оранжерее. Вакула рыхлил землю у помидоров. Плоды уже
начинали краснеть, скоро созреют.

— До-брой но-чи,— сказал Вакула,— по-че-му вы не спи-те?

Я стоял и как завороженный смотрел на робота. Его скон-
струировали на Земле специально для Лунной обсерватории.
Одним из его создателей был мой друг Яков Шалый, кибер-
нетик. Уже здесь, на Луне, он «доводил» робота. Конструкто-
ры отнюдь не задавались целью сделать робота красавцем или
хоть похожим на человека. Он был внешне похож на увеличенную
до двух метров детскую игрушку.

Я запер дверь, чтобы нам не помешали. Сердце лихорадоч-
но билось.

— Вакула, оставь помидоры и поговори со мной,— прика-
зал я. Робот выпрямился.
— Да-вай по-го-во-рим.

Я перевел дыхание.

— Вакула, ты помнишь, что произошло десятого сентября?

— Пом-ню.

— Когда Харитон возвратился к обеду один...

— Лю-ди не обе-да-ли. Они на-де-ли ска-фанд-ры и по-шли
ис-кать Ки-рил-ла.

— Долго ли искали?

— Трид-цать ча-сов. По-ка наш-ли.

— Нашли? Где?

— У вхо-да на ба-зу. Ки-рил-ла у-бил ос-ко-лок ме-тео-рита.

Головокружение прошло. Я глубоко вздохнул. Губы пересохли,
язык тоже.

— Вакула, что ты говоришь?

— Ки-рил-ла у-бил ос-ко-лок ме-тео-ри-та.

— Вот как? Где же его тело?

— Те-ло по-хо-ро-ни-ли во-з-ле радио-те-леско-па.

— Вакула, кто я?..

— Ки-рилл Андре-евич Мальшет.

— Но ведь он похоронен.

— Да.

—- Как же это возможно?

— Не знаю, мо-жет быть, его по-чи-ни-ли?

Я хохотал до слез. Это была самая настоящая истерика. Пос-
ле этого мне оставалось лишь прописать себе бром, что я и сделал.

Я пошел в лабораторию и до самого завтрака делел себе
анализы. Все было в норме, если не считать повышенного нерв-
ного возбуждения.

Теперь мне было понятно поведение товарищей. Как ни стран-
но, я успокоился. Суеверным я отнюдь не был.

4

ЭТОГО НЕ БЫЛО, ПОТОМУ
ЧТО НЕ МОГЛО БЫТЬ

Не дошла к вам
Лет так за сто
Весть, что прав был
Галилей,
Но
Плечами вы пожали.
Мол, отрекся
Галилей.

Отмечать
Вы продолжали
Птоломея
Юбилей.

Леонид Мартынов

Утром я потребовал серьезного и обстоятельного обсуждения
того, что произошло со мной. Вика, Яша и Уилки меня под-
держали. Харитон хмуро согласился.

— В двенадцать у меня в кабинете,— сказал он. Когда
все направились по своим лабораториям, он позвал меня.
— Кирилл, зайди ко мне. Необходимо поговорить.

— О чем?

— Разговор конфиденциальный.

— В двенадцать часов и поговорим.

Харитон посмотрел вслед уходящим сотрудникам. Мы только
что позавтракали. В коридоре слышались мерные шаги Вакулы,
он шел убирать со стола.

— Нам нужно поговорить до двенадцати,— сердито прошептал
Харитон.

— Если о том, что со мной случилось, то лишь со всеми вместе.

— Но там будет этот Уилки.

— Ну и что?

— Ты хочешь, чтоб это попало в газеты? Он ведь там у себя
не будет молчать!

— Улки крупный ученый, а не трепач. И кстати, встреча
с инакопланетной цивилизацией касается всего человечества.
Я сам дам объяснение в газеты.

Харитон сжал кулаки. Широкое лицо его побагровело, под ску-
лами заходили желваки.

— Ты хочешь, чтоб в зарубежных газетах появилось подробное
описание того, как русский космонавт спятил, не выдержав
встречи с космосом? Тебе это будет приятно?

— До двенадцати,— коротко бросил я и вышел, подавив гнев.

В двенадцать мы, все пятеро, собрались в кабинете началь-
ника обсерватории. Я молча положил на стол пачку анализов.

— Что это? — сухо спросил Харитон.

— Это анализы — моя кровь и прочее. Прошу приобщить к
протоколу.

Я сел поудобнее в кресло. Вика, стоя у иллюминатора, смот-
рела на меня. Яша и Уилки сидели на диване и тоже смот-
рели на меня.

— Ты... знаешь? — спросил Харитон.

— Да. Хотя желал бы кое-каких подробностей.

— Кто тебе сказал?

— Вакула.

У Харитона опять заходили желваки. Он чертыхнулся.

— Он же обладает памятью! — пробормотал Харитон.

Вика села возле меня.

— Только, пожалуйста, не жалейте меня! — обратился я к то-
варищам.— Как видите,— я показал на анализы,— я вполне здо-
ров и крепок. Почему вы мне сразу не сказали? Боялись за
мою психику?

— Да, Кирилл,— подтвердила Вика.

— Слабонервным в космосе делать нечего. А сейчас я попрошу
каждого рассказать все, что он знает по этому странному делу.

— Давайте вспомним все с самого начала,— волнуясь, предло-
жила Вика.

— Нам необходимо принять решение,— сурово сказал Хари-
тон. Он сидел за своим массивным столом, словно обыкновен-
ный директор в обыкновенном кабинете на Земле. За ним в ши-
роком панорамном окне холодно мерцали в свете Земли острые
лунные пики и кратеры. О, как не вписывался Харитон в
этот лунный ландшафт!

— Расскажи, Кирилл, еще раз,— мягко попросил Яша.

Он сын капитана дальнего плавания Фомы Шалого и сам
похож на моряка. Высокий, широкоплечий, смуглое лицо с чуть
выдающейся вперед челюстью, яркие серые глаза, черные жесткие
волосы, резко очерченный рот. Мужественный, добрый, отзывчи-
вый, но очень скрытный. Он кибернетик по призванию. Выдаю-
щийся кибернетик.

Уилки Уолт с жгучим любопытством смотрел на меня. Обыч-
но мысли его неотрывны от работы. Сыграет партию в шах-
маты и уже рвется к своим приборам.

Я сидел в очень мягком демилоновом кресле с широкими под-
локотниками, оно меня раздражало, и я пересел на стул. Не
теряя времени, я коротко пересказал им еще раз: о фиолето-
вом шаре, как я очутился один возле входа на территорию
базы... Но на этот раз я рассказал и то, что сам до этого
считал лишь сновидением...

Смутное ощущение страха и бессилия. Невозможность шевель-
нуться, как будто я был парализован. Странные существа,
склонившиеся надо мною. Похожие на людей. Но с огромными
фасетчатыми глазами и прозрачными крыльями...

— Ты все это видел во сне,— небрежно бросил Харитон.

— Может быть,— согласился я,— но как ты объяснишь то, что
меня разнесло на куски при первом моем возвращении в об-
серваторию. След метеорита я видел... воронка еще там.

— А кто видел, как тебя «разнесло» на куски? — гру-
бовато спросил Харитон.

— Ты видел и Вика,— напомнил Яша.

— Я ничего не видел. А Вике показалось.— Он смотрел
перед собой, избегая встречаться с кем-либо взглядом.

— Но...— Вика пристально посмотрела на селенолога.

— Мы же видели, Харитон. Я и ты! Кирилл шел к
обсерватории... Я закричала от радости, ты бросился навстречу
ему. Когда вдруг падение метеорита... Ослепительная вспышка.
Взрыв. Мы даже были несколько контужены... Впрочем, больше не
падением метеорита, а тем, что на наших глазах погиб Кирилл...

— Мы ничего не видели,— твердо возразил Харитон.

— Вы говорили другое,— вмешался Уилки.— Когда вы верну-
лись в обсерваторию, поддерживая мисс Викторию — ей было пло-
хо,— Якоб бросился к вам с вопросом, что с ней... И вы ска-
зали Якобу, что случилась беда,' погиб Кирилл. Мы не
ложились спать всю ночь. То сидели все вместе в кают-компа-
нии... мисс Виктория плакала... то выходили — одни мужчины —
и пытались разыскать останки Кирилла.
— Вот именно, но никаких «останков» не было,— буркнул
Харитон.

— Прямое попадание метеорита,— упрямо возразил америка-
нец,— мы почти и не надеялись найти останки нашего докто-
ра. Поэтому и «похороны» были скорее символическими.

— На похоронах как раз настоял Харитон,— мрачно заметил
Яша.

— Так вот, товарищи,— твердо заявил Харитон,— я ничего та-
кого не видел. Я поверил Вике, которая утверждала, что виде-
ла идущего Кирилла, и даже закричала с радости.

Единственное, что наблюдал я, это — падение метеорита и
вспышку. Откуда я мог знать, что Вике гибель Кирилла просто-
напросто померещилась? Это, как вы теперь видите, и не мог
быть он, так как он явился живой и невредимый через четверо
суток после предполагаемой гибели.

— Как ты объясняешь, что хватило кислорода? — спросил я
в упор.

— Да, кислорода было на двадцать шесть часов, а Кирилл ды-
шал им, выходит, девяносто восемь,— добавил Яша.

— Не знаю,— мрачно произнес Харитон,— этого я сам не могу
понять. Но не могу же я поверить...

— Почему? — тихо спросила Вика.

— Этого не может быть.

Наступило молчание, такое глубокое, что слышно было дыха-
ние каждого из нас.

— Как это объясните вы? — обратился ко мне Уилки. Я
промолчал, собираясь с мыслями. За меня ответил Яша:

— Столь долго ожидаемая встреча с иной цивилизацией.

Опять наступило долгое молчание. Харитон первым нару-
шил его.

— Кажется, твой дядя писатель-фантаст? А мой отец был
просто хозяйственник... Неудавшийся ученый. Мать — лесовод.

Вика сделала резкое движение.

— Но Кирилл, хоть и смутно, помнит какие-то существа...
или ты ему не веришь?

— При чем здесь не верю! Нарушение психики.

— Может, ты собираешься доказывать, что Кирилл сумасшед-
ший?

Вика не сводила с Харитона взгляда. Он отвел глаза.

— Не обязательно сумасшедший. Кирилл мог бы объяснить
вам, как врач-космонавт, что иллюзии сами по себе еще не явля-
ются признаком психического заболевания. Иллюзии возникают и
у здоровых людей, особенно когда что-то мешает отчетливому
восприятию зрительных и слуховых образов.

Разве у некоторых космонавтов при испытаниях на нервно-
психическую устойчивость в сурдокамере не появлялось странное
и непонятное ощущение присутствия кого-то вот здесь, ря-
дом или сзади за креслом. И даже явные галлюцинации. Ког-
да человек один, когда он утомлен, рассеян, у него бывает
состояние ожидания или страха.

Кирилл отстал от меня и заблудился среди кратеров. Человек
не машина, не робот, он может утомиться, испугаться, затоско-
вать.

— Даже электронное устройство может устать,— задумчиво
сказала Вика.

— Да. Огромное нервное напряжение, когда собственные ощу-
щения вызывают сомнения. Чувства, возникающие при встрече
с новыми явлениями, могут оказаться ошибочными. Эмоции
отражают мир своеобразно. Наступает сужение сознания. Человек
измучен и выбился из сил — мозг получает искаженную информа-
цию.

Кирилл на Луне второй срок. Тяжелая работа в условиях
уменьшенной гравитации. Вокруг мгновенно убивающий вакуум,
смертельное дыхание излучений. Оторванность от Земли, сенсор-
ный голод, тишина и одиночество... Малейшее упущение обернет-
ся трагедией. А отсутствие магнитного поля? Ведь мы до сих пор не
знаем, не сказывается ли его отсутствие на физиологических
и психических функциях человека. Кирилл как раз всем этим и
занимается, как врач-космонавт. По существу, мы еще не знаем,
готов ли человек к длительному общению с космосом — его
тело, его мозг, его психика. Но это дело нашей жизни —
изучать космос, дело, которое мы любим и без которого
не можем жить. И вот теперь представьте, что скажут там,
на Земле. Нас же всех отправят в санаторий... в лучшем случае.
А кто будет упорствовать — и в психиатрическую лечебни-
цу. И конечно, нас спишут на Землю и никогда больше —
слышите, никогда! — не пустят в космос. Даже на орбиталь-
ную станцию! А мы же космонавты!!! Ты сам, Кирилл, мечтал'
о Марсе. Вика и Уилки... астрономы. Где еще они получат та-
кие идеальные условия для наблюдений? Яша — кибернетик, спе-
циалист по космической аппаратуре.— А я — селенолог. Моя
специальность — Луна! И на Луну меня больше не пустят...
Только заикнись мы о зеленых человечках с фасеточными гла-
зами.

Неужели это все не ясно тебе, Кирилл? — Харитон вытя-
нул носовой платок и вытер вспотевший лоб и короткую шею,
хотя в обсерватории было холодновато, как всегда в лунные ночи.
Он с надеждой смотрел на меня.

— Я — ученый,— сказал я просто,— кислороду было на два-
дцать шесть часов, а я дышал им девяносто восемь. Я ви-
дел фиолетовый шар. Я отсутствовал четыре дня. Где я
был? Я должен понять, что это все значит.

— Не было никакого фиолетового шара,— устало возразил Ха-
ритон. Уилки положил перед ним радиограмму с американ-
ской базы, ту, что он показывал мне ночью. Харитон прочел и
пожал плечами. Лицо его омрачилось.
Яша взял радиограмму и, прочтя, передал Вике.

— Что ты теперь скажешь? — спросил я. Харитон зло усмех-
нулся.

— Начитались фантастики, им уже лет сто «летающие блюд-
ца» мерещатся.

Харитон решительно поднялся из-за стола, давая понять, что
обсуждение закончено.

— Что касается Кирилла... я, как начальник экспедиции,
считаю, что по состоянию здоровья он должен быть, отозван на
Землю. Сегодня же я отошлю рапорт.

— Это нечестно, Харитон! — гневно воскликнула Вика.

— Сотрудники обсерватории передадут свое объяснение,—
сказал Яша и направился к двери, не взглянув на Харитона.

— Завтра у всех выходной день! — крикнул вдогонку Хари-
тон.— По случаю Дня Всепланетного Объединения будет раз-
говор с родственниками.

Мы вышли вслед за Яшей. Молча... Итак, на первой инстан-
ции бой был проигран.

Вечером мы собрались в библиотеке — все, кроме Харито-
на, который сердился на нас,— и составили свою докладную в
космический центр.

Яша тут же пошел и передал ее на Землю.

Покончив с делом, мы долго сидели и разговаривали, как-то
особенно сблизившись, когда единодушно «сожгли корабли».

Уилки сказал:

— Кирилл, я не могу понять одного... если Вика видела,
что ты погиб от метеорита... прости!

— Я спокоен.

— Так вот, тогда это погиб твой двойник? Кто он был?

— Не знаю. Луну необходимо обследовать очень тщательно. И
в самом срочном порядке. Ту сторону Луны. Ведь если там укры-
ваются эти существа... то у них тоже должна быть какая-ни-
будь «база». Укрытие.

— Я говорил с нашими ребятами,— сказал Уилки.— Они как
раз собираются это сделать. Пожалуй, я сам недели на две прерву
свою работу здесь и вместе с пилотами займусь поисками.

—- Вы думаете...— начала Вика и нерешительно умолкла. Но
астроном ее понял.

— Фиолетовый шар — это реальность установленная, по-
скольку его видели с двух баз. Я считаю, что это инопланет-
ные существа, которые предпочитают до поры до времени наблю-
дать, слушать. Но они еще покажутся... всем Харитонам
мира.

Уилки задумчиво взглянул на меня.

— Мне, друзья, не дает покоя мысль о двойнике Кирилла.
Мисс Виктория, вы хорошо его разглядели тогда?
— Конечно хорошо! Он тоже увидел нас и поднял руку
в знак приветствия. Я даже успела заметить, что Кирилл шел
устало, как будто силы его были на исходе. Я закричала от
радости и бросилась навстречу ему, но Харитон перегнал меня.
Он отчетливо его видел... а теперь лжет! И вдруг метеор! Я ни-
когда не забуду этого ужаса.— Вика побледнела, при одном вос-
поминании.

— Кирилл — здесь, Вика! — напомнил ей Яша. Я взглянул на
друга. Меня поразила непонятная интонация, с которой он это
сказал. Как-будто ему было больно.

— Значит, погиб Кирилл,— уточнил Уилки,— либо его двой-
ник? И здесь с нами сидит либо Кирилл, либо его двойник.

— Это — Кирилл,— сказал Яша уверенно,— теперь я уже
знаю, что Кирилл.

— Кирилл! — как эхо, повторила Вика. Они оба, хотя и ра-
довались моему возвращению, довольно долго сомневались.

— Дело в том,— продолжал серьезно американец,— что я од-
нажды видел своего двойника... То есть он не был мною,
астрофизиком Уилки Уолтом, он был Уилки Саути, артистом и
мимом, но он как две капли воды похож на меня — или я
на него.

— И тоже — Уилки? Удивительно! — прошептала Вика.

— Расскажи,— заинтересовался я.

— Расскажу... — обещал Уилки,— но сначала... что было
странным. Если бы просто два Уилки. Ведь я тоже ар-
тист. Самой большой радостью для меня со школьных лет были лю-
бительские спектакли, концерты. Самодеятельность, по-вашему. И
я не раз выступал на университетских вечерах как мим. Высту-
пал, будучи студентом, бакалавром наук, выступал и когда стал
доктором наук, профессором. И поверьте, с большим успехом.

Декан факультета не раз шутил, что если я разлюблю астро-'
номию, то у меня есть запасная профессия.

А Уилки Саути... он был мим. Этим он зарабатывал свой
хлеб насущный. Но всю свою жизнь он до страсти увлекал-
ся астрономией.

— Расскажите с самого начала все подряд,— прервала его Ви-
ка.

— Я расскажу, но... может быть, сначала показать вам, к а-
к и м я увидел своего двойника?

— У вас есть фотографии? — спросил Яша.

— Нет. Я просто исполню несколько сценок... если вы распо-
ложены смотреть?

Мы заверили, что расположены.

— Тогда я минут на десять скроюсь в своей кабине,—
сказал Уилки, поднимаясь,— а вы идите в кают-компанию.

Несколько огорошенные, мы перешли в кают-компанию. Там
сидел Харитон и читал — в углу, возле светильника. Сегодня ни-
кому не работалось.
Яша нажал кнопку, и большой стол опустился вниз, после
чего пол медленно сомкнулся. Мы заняли места в креслах.
Харитон с удивлением взглянул на нас. Вика сочла необхо-
димым пояснить:

— Канун праздника... Уилки покажет свое мастерство мима.
Он, оказывается, не только поет!

Харитон угрюмо промолчал. Кажется, он раскаивался, что ото-
слал рапорт. Как практический человек, он понимал, что отозван
буду не я один. Отныне вряд ли кому разрешат оставаться
на Луне на второй срок. Яша невольно вздохнул. До чего же
не праздничное было у всех настроение.

Вошел Уилки в черном шелковом трико и гриме клоуна:
мрачное набеленное лицо. В руках он держал несколько пласти-
нок. Яша поспешил включить электрофон.

— Это Стравинский... «Петрушка»,— пояснил Уилки.— Гото-
вился выступить перед вами на праздник, но захотелось сегодня.
Кстати, несколько поднимем настроение. Итак: «Петрушка» в ис-
полнении клоуна и мима Уилки...

Едва Уилки начал свой номер, как мы невольно перегля-
нулись: какой талантливый мим пропадал в этом астрономе.

Ну, музыку Стравинского все знают, но если бы виде-
ли этого Петрушку!

Кукла, игрушка, которой управляют руки кукольника. Нет сво-
ей воли, нет свободы движения. Короткие сценки для ярмарок,
быстро сменяющие одна другую,— наивные, смешные, примитив-
ные. И вот сквозь незамысловатую игру начинает просвечи-
вать нечто совсем иное — свое —свои чувства, свои ощущения,
не зависящие от кукольника, возникающие вопреки ему. Если
это кукла, то почему в ней столько человеческих страстей... как
она вырывается из рук кукольника. Но ведь это же человек, прев-
ращенный в куклу!

Уилки был прекрасен — худое, удивительно выразительное те-
ло в черном трико с круглым белым воротником рассказывало,
жаловалось, протестовало. Рот расплылся в нарисованной улыбке,
темные брови застыли в трагическом изломе. Он сразу и плакал,
и смеялся, и бунтовал.

Полное слияние души и тела!

Трепещущий, беззащитный человек восстал против своего му-
чителя. Уилки застыл, перегнувшись пополам,— рассерженный ку-
кольник сломал игрушку.

Мы все вскочили, очарованные, восторгались, перебивая друг
друга. Даже суховатый Харитон поднялся и высказал несколь-
ко одобрительных слов. Вакула спокойно стоял у двери, он вошел
еще раньше и тоже смотрел Петрушку. Интересно, бывает ли
роботу скучно? Вакуле нравится быть вместе с нами.

Улыбающийся, довольный Уилки попросил нас сесть и исполнил
еще несколько номеров. В заключение, хотя он и устал, Уилки
еще раз, по нашим просьбам, повторил «Петрушку».
— Вы же большой артист! — воскликнула покоренная его
искусством Вика.

— Это мое хобби,— пояснил астроном, пожав плечами.

После «Петрушки» не хотелось уже смотреть ничего. Уилки
принес бутылку шампанского, и мы ее распили. Уилки уже не
пошел переодеваться — так и сидел в черном трико с белым ворот-
ником. Только причесал взлохмаченные волосы и стер с лица бе-
лила.

— Как раз «Петрушку» я заимствовал,— признался он,— от
своего двойника.

— Мы ждали истории,— напомнил я.

— Да. Я должен вам ее рассказать. Не уходите, Харитон.

— Я не ухожу. Что это еще за «двойник»? — нахмурился
Харитон.

— Если бы я знал! — Уилки вздохнул. Лицо его омрачилось.—
Жизнь моя очень благополучна,— начал он как-то даже удивлен-
но.— Я всегда имел возможность заниматься только тем, к чему
лежит моя душа. Родители мои — люди богатые. Отец — судовла-
делец в штате Мэн, мать — дочь банкира. Я рос единственным ре-
бенком. И мне ни в чем не отказывали. Влечение к науке про-
явилось у меня очень рано. Мне было десять лет, когда мне
подарили телескоп, которому позавидовала вся школа, начиная с
директора. Ребята любили приходить ко мне, наблюдать небо.
Я давал объяснения в пределах популярной литературы по астро-
номии. Два раза я пожелал перешагнуть через класс, мне тотчас
наняли репетиторов. В Калифорнийском университете, где я был
младше всех, меня очень любили. Должно быть, потому,
что по натуре я общителен, любопытен к жизни. Увлекаюсь ях-
тами и лыжами. Пишу маслом и акварелью. Как-то получил пер-
вый приз за карнавальный костюм. На студенческих вечерах вы-
ступал как клоун и мим, а иногда с песенками, которые сам же
сочинял.

Но я всегда умел организовать свое время, как это у вас по-
русски говорится: делу время — потехе час. Коллеги говорят обо
мне: одаренный американский мальчишка, который никогда не ста-
нет взрослым. Может, это и так, но в тридцать четыре года
я уже профессор, астрофизик.

У меня замечательная жена, хорошие дети, верные друзья. И,
насколько мне известно, нет врагов. Никогда я не жаловался на
здоровье, не испытывал финансовых затруднений.

Я — счастливчик! Даже когда я захотел поработать на Луне...

— И то вам удалось,— вставила Вика, усмехнувшись.

— Да. Мне и это удалось. И все же однажды в жизни мое
душевное равновесие было нарушено... И кажется, навсегда.

Уилки замолчал. Мы в ожидании смотрели на него.

— Простите, я пойду переоденусь,— вдруг поднялся он.

— Но вы доскажете? — нетерпеливо спросил я.

— Да, конечно.— Астрофизик ушел.
— Он красив, правда? — заметила Вика. Мы охотно согласи-
лись, что он красив и вообще славный человек.

— И большой ученый,— добавила Вика.— Его работы имеют
мировое значение. Он открыл несколько планет — у летящей
звезды Бернарде, кроме того, Уолт выдающийся специалист по
фотографической астрономии.

— Типичный буржуазный ученый! — буркнул Харитон.— По-
моему, он даже в бога верует. К тому же сын миллионера.
К его услугам было все. Родился с серебряной ложкой во рту.

— Он католик. Но сотрудничать с ним приятно,— сказала
вполголоса Вика.

Вернулся Уилки, пожалел, что нельзя закурить, и сел возле
Вики.

— Я люблю Сан-Франциско,— продолжал Уилки,— люблю
бродить пешком по его разбегающимся, оглушительно шумным
красочным улицам.

Однажды апрельским вечером я забрался в какие-то тру-
щобы. Пахло морем и отбросами... Мне захотелось выпить, и
скоро я нашел портовый кабачок. Посетители его были всех
цветов кожи, в большинстве матросы, портовые рабочие, механи-
ки и наладчики с ближайших автоматических заводов, бродяги
по призванию, молодые люди из «строптивых» и легкомыслен-
ные девицы, ищущие приключений.

Я сел за столик — едва нашел свободный — и спросил себе,
виски. В кабачке было шумно и дымно. На пустой сцене задум-
чиво перебирал клавиши пианист, но его никто не слушал.

И вдруг стало тихо. Пианист встал и объявил: Уилки Саути,
клоун и мим. Все с ожиданием обратились к сцене. Раздались
аплодисменты.

Имя — мое, я невольно отметил это. И вот выходит на сцену
этот Уилки, в черном трико с белым воротником, без грима,
только волосы припудрены.

Разумом я не сразу понял, почему у меня замерло сердце,
задрожали руки так, что я расплескал свое виски.

Но в следующие минуты я уже видел: мой двойник! Как
бы я сам, только исхудавший, с огромными печальными глаза-
ми, трагическим изломом выразительного рта, дергавшейся щекой.

Вот тогда он начал своего «Петрушку». Это была вырази-
тельность, граничащая с гениальностью. Ему было место лишь на
большой сцене, но я сразу понял, что ему мешало продвинуться.
Тик. Он пробегал по лицу, как судорога, захватывая плечо, руки,
тело. Петрушке это даже шло, усиливался зловещий рисунок роли,
но в других номерах тик явно мешал.

Посетителям кабачка было плевать на тик — они любили
своего мима. Как они аплодировали с сияющими глазами, до-
вольные, словно дети, подбодряли его возгласами вроде: «Валяй,
Уилки», «Покажи им», «Отлично, астроном!»

Я вздрогнул. За мой столик уже давно подсели два негра
в запачканных комбинезонах — видно, зашли прямо с работы. Они
громко хлопали в ладоши и тоже подбодряли мима.

— Почему его называют астрономом? — спросил я у негров.
Они рассмеялись добродушно.

— А у него винтики не все в порядке, у нашего Уилки. Чуть
не весь заработок просаживает на книги по астрономии. Теле-
скоп у него есть, право слово! Он на чердаке живет в этом са-
мом доме, там удобно небо разглядывать. Вам понравилось, как
он исполняет? Бо-ль-шой арт...

На этом у парня отвисла челюсть. .«Ты что?..» — начал было
другой, но взглянул на меня, и лицо его словно окостенело.

— Черт побери! — пробормотал он.— Откуда вы взялись?

— Кажется, мы с ним очень похожи,— растерянно заметил я.

— Похожи?! Да. вы с ним как один человек! Только вы,
сэр, малость поухоженней, и подергиваний этих нет. Ну и ну!
Чудеса, да и только.

— Вы, может, его брат? — нерешительно спросил другой.

— Я впервые в жизни его вижу! — взволнованно ответил
я.— Как бы мне с ним поговорить?

— Конечно, вам надо познакомиться,— решили парни. Они то-
же разволновались.

— Подождем, когда Уилки Саути освободится.

Когда мим уже уходил, мы его догнали. Негр тронул его
за плечо.

— Уилки! Вот этот господин к вам. Вы только взгляните
на него.

Негр отступил в сторону. Мим внимательно взглянул на меня
и заметно побледнел.

— Уилки! — воскликнул он потрясенно.— Я всегда знал, что
когда-нибудь мы встретимся.

— Откуда вы меня знаете? — изумился я, но он уже овла-
дел собой.

— Я не знаю вас. Это меня зовут Уилки. Вы хотели со
мной поговорить? Я как раз освободился. Может, поднимем-
ся ко мне?

Я молча последовал за ним, раздумывая, откуда он меня
знает и почему счел нужным скрыть это.

Мы поднялись на ветхом скрипучем лифте до верхнего этажа
(дом был старый, прошлого века) и еще одолели. лесенку,
ведущую на мансарду.

Мим занимал просторную угловую комнату со скошенным
потолком. Зимой здесь, наверно, было холодно, а летом слишком
жарко. Я сел у чердачного окна и с любопытством огляделся.
Хозяин этой убогой комнаты любил чистоту и книги. Пол был
выдраен, как палуба у придирчивого боцмана. Занавески вы-
стираны и отглажены. Постель застлана свежим покрывалом.
На книгах — их было очень много, стеллажи во все стены —
ни пылинки. На столе, застланном листом ватмана, лежала
бумага с какими-то математическими расчетами... Рядом лежала
раскрытая готовальня, линейка. Глобус Луны. Карта звездного
неба. Старенький телескоп... У меня вдруг больно сжало горло.

Я понял, что этот незнакомый мне человек, с которым я
встретился так случайно и мог бы не встретиться никогда, как
бы представлял мое второе «я». Только жизнь отнюдь не баловала
его. Наоборот. Похоже, что жизнь била его смертным боем.

Между тем Уилки Саути поставил на круглый стол бутылку
вина, разложил незамысловатую закуску. Принес из кухоньки
горячий черный кофе в кофейнике. Налил вино в два бокала.

— Садитесь,— кивнул он на стол,— выпьем за нашу встречу,
коль уж она состоялась.

Я присел к столу, мы чокнулись, я отхлебнул из бокала.
Он ел, я разглядывал его.

— .Какое странное сходство,— сказал я наконец.

— Бывает,— неохотно протянул мим.

— Вы увлекаетесь астрономией?

— Да, очень. Любитель. Самоучка. Однако мои заметки
иногда печатают в «Астрономическом вестнике». Как-то даже
удалось открыть кое-что на небе, чего не заметили профес-
сиональные астрономы.

— Астрономией увлекаетесь с детства?

— С десяти примерно лет, но у меня никогда не было возмож-
ности окончить колледж.

В ту ночь мы с ним проговорили до утра. Уилки рассказал
мне свою жизнь. Он был сыном цирковых артистов. Семья
музыкальных эксцентриков. С родителями выступали все дети
начиная с двухлетнего возраста. Детей было шестеро.

Третьеразрядные цирки, скудная зарплата, кочевая жизнь,
семейные неурядицы родителей, отсутствие детства. Рано возник-
шая страсть к науке и полная невозможность ее удовлетворить.
Смерть отца от рака легких, еще большая нужда. Семья эксцен-
триков распалась. Мать уже работала в цирке билетершей.
Дети устраивались, как могли и умели. Жизнь разбросала их
в разные стороны, и они потеряли друг друга из вида. Мать
умерла лет шесть назад. Только Уилки был при ней до конца.
Уилки остался один.

— Расскажите о себе,— попросил он,— о своем детстве,—
к вам хорошо относились... родители?

— Я же единственный сын. Конечно хорошо.

Я рассказал о себе. Он слушал жадно, не сводя с меня
глаз.

Потом Уилки Саути ознакомил меня со своими работами
по астрономии. Он был бы способнейшим ученым, учись он в
свое время! Я сказал ему об этом. Он промолчал. Почему-то
разговор перешел на политику. Надо сказать, я совсем к ней
равнодушен. Все это политиканство не по мне. Но Уилки Саути
политика задевала за живое, а мне было интересно все, что
касалось его. Он оживился, разрумянился, глаза его заблестели,
он стал еще больше похож на меня, каким я вижу себя в зеркале.

По натуре я отнюдь не спорщик, тем более я не мог бы спорить
с этим человеком, перед которым я, сам ие зная почему, чувство-
вал себя виноватым. Но мне показалось, что он слишком мрачно
смотрит на действительность, и я напомнил ему, как многого
добилась Америка за последние два десятилетия.

Уилки Саути усмехнулся.

— За последние десятилетия люди доброй воли добились
в глобальном масштабе немалого: покончили с войнами, со шпи-
онажем, утрясли кое-как расовый вопрос. Но ведь у нас в
Америке плодами прогресса завладела горстка монополистов.
Высшая каста, черт бы ее побрал!

— Какая каста?! — вскричал я, пораженный.

— Вот-вот, астрофизик Уолт даже никогда не задумывался
об этом. Ведь у нас, видите ли, не принято говорить о физическом
подавлении, репрессиях и тому подобном. Мы не какие-нибудь
фашисты, а наш идеал — умеренность и посредственность, с ней
меньше хлопот.

И ведь как хитро: народ в большинстве своем даже не
осознает своего порабощения — духовного порабощения, что
самое страшное. Манипуляция людьми, внушение им надлежа-
щего образа мыслей и поведения. Цивилизация кондиционирован-
ного сознания! Подавление духовной самостоятельности. Стан-
дартизация людей, превращение их в жизнерадостных роботов,
поглощающих духовные суррогаты. Пока они жуют резинку и
глазеют на увеличенный во всю стену телевизионный экран, им
вкладывают в мозги что положено. А обработка детей!!!

— Детей! Какая обработка?

— Обыкновенная, Уилки. Когда на уроках гипнопедии им под
предлогом помощи при запоминании таблицы умножения или
алгебраических формул на самом деле внушают шаблоны мышле-
ния и поведения. А твои дети, Уилки, разве освобождены от
часа гипнопедии?

— Перестань!!!

— Хорошо, перестану. Насчет детей ты уже додумался, сам
вижу.— Уилки налил себе черный кофе.

— А если человек не желает поддаваться массовой идеологи-
ческой и моральной обработке,— продолжал он громко,— если
человек не хочет конформизма, если он борется против стандар-
тизации человечества? О, тогда поможет наука. Техника чтения
мыслей на расстоянии. Кое-кому уже мало подслушивания раз-
говора на расстоянии, им подавай подслушивание мыслей, чтоб
сразу выявить смеющих думать по-своему.

— Но разве...

— Да, Уилки. Эта дьявольская выдумка уже вводится в
действие. Ты что, газет не читаешь? Ведь по этому поводу была
огромнейшая демонстрация в Вашингтоне.
— Уилки... ты коммунист? — спросил я нерешительно.

— Коммунист,— просто ответил он.

Так мы разговаривали, пока не взошло солнце. Он пошел
меня проводить. Редкие прохожие — те, кто еще не лег или уже
встал,— с интересом оглядывали нас. Я увидел свободное такси
и подозвал его. Мы простились сердечно, как братья.

— Можно, я к вам еще зайду? — спросил я. Он кивнул
головою. Мы вдруг обнялись. Мне очень хотелось пригласить
его к себе, но я побоялся, что он откажется. В следующий раз
приглашу, решил я.

Но следующего раза не было. На другой день мне пришлось
неожиданно вылететь в Лондон на симпозиум по вопросу радио-
контакта с внеземными цивилизациями, на котором присутство-
вали астрономы, физики, математики, кибернетики. Когда я
вернулся, Уилки в Сан-Франциско уже не было. Он исчез.

— Исчез?

— Да. Я зашел в тот кабачок в первый же день по воз-
вращении. Уилки уже не было. Хозяин кабачка был очень
расстроен. Или он не хотел мне сказать, или он действительно
ничего ие знал... Он только сказал, что в комнате Уилки пока
все осталось как было, но управляющий хочет сдать комнату
и не знает, куда деть такую кипу книг и бумаг.

Может, еще Уилки Саути вернется? Я договорился, что буду
платить за его комнату, пусть там останется все как при Уилки,
до самого его возвращения. Деньги я уплатил за год вперед, ключ
оставил хозяину.

Вскоре я получил это назначение на Луну, о чем давно
мечтал...

— Неужели вы не попробовали отыскать Саути? — задал
Яша вопрос, который собирался задать я. Астрофизик расстроен-
но поморгал глазами.

— Я обратился в полицию, там сказали, что, по их сведениям,
Уилки Саути выехал по заданию своей партии. Тогда мне это
показалось похожим на правду... но сейчас я стал тревожиться.

— А вы не обращались в коммунистическую партию,—
спросила Вика,— они-то знают, посылали ли его куда-нибудь,-

— Нет, я не догадался...— Уилки Уолт задумался.

Уилки с самого раннего детства стремился только к науке.
Политикой не интересовался, ведь ему не мешали заниматься
наукой.

Соединенные Штаты остались почти единственной страной,
не принявшей социализм. Но и свою капиталистическую сущность
его правительству приходилось маскировать в самые лучезарные
одежды демократии. Такие люди, как Уилки Саути, это понимали
и разоблачали скрываемую Истину порой ценой собственной
жизни.
5

СЕ ТВОРЮ ВСЕ НОВОЕ

Что есть время?

Блаженный Августин

Я вам говорю о будущей жизни.

Э. Циолковский

Он сидел прямо на земле, в порыжелом костюме, развязан-
ном галстуке; шляпу он где-то потерял, и длинные, начавшие
седеть черные волосы растрепались, борода всклокочена. Всю
ночь он в отчаянии бродил по городу, уходил в поля, а потом,
видно, обессилел и уснул, присев.

Какие-то причудливые сны еще клубились в его сознании,
но он уже проснулся и, кряхтя, поднялся с земли. От реки
тянуло сыростью, ночь была холодная, и он продрог до костей.
Надо идти домой. Жена ведь беспокоится. Уже светает. А где
же его велосипед, неужели потерял? Человек медленно пошел
вдоль Оки.

Пустота и страх на душе, а мысли заняты лишь одним —
теорией, которая никому не нужна.

Но ведь будет же когда-нибудь нужна! Просто он опередил
свое время — лет на триста, на пятьсот. Оттого он так бес-
предельно одинок. Не с кем поговорить о самом заветном.

И это вечное замалчивание его трудов, будто их и нет на
свете. Полное непризнание. Впору выйти на площадь, поклониться
на все четыре стороны и кричать: «Да выслушайте же меня!
Я вам говорю о звездах! Как добраться до звезд».

Разве не писал он в Академию наук: «Я буду благодарен
за самую малую помощь, оказанную мне Академией. Не пре-
небрегайте этой моей смирённой просьбой, ибо одна мысль,
что я не один, дает мне нравственные силы
немедленно приняться за подготовительные работы и с божьей
помощью окончить их...»

Птицеподобная летательная машина. Аэродинамические
опыты. Постоянные мысли о космосе. Нельзя ли использовать
энергию Земли? Его работу «Тяготение как источник Мировой
энергии» замолчали, как и другие его работы.

У них чины и звания, авторитет и известность, что он для
них? Чудаковатый учитель из провинции, самоучка в науке,
глухой и жалкий. Конечно, он жалок: эта унизительная нужда,
постоянное недоедание, грызущее чувство вины перед женой и
детьми. Он не мог даже внести членского взноса в кружок
любителей физики и астрономии... пришлось выйти. Опять
остался один.

Сколько бы он сделал, будь у него хоть мало-мальски сносные
условия для работы.
Он-то знал, во имя чего жил и работал!

...Какой странный, какой дикий сон ему сейчас приснился.
Что же, может, где-либо в космосе и живут такие существа.
В своем очерке «Свободное пространство» он писал: «Нет ничего
невозможного в предположении, что эти пространства населены
крайне странными для нас существами».

Марситы? Бесконечности времен рождают непонятные друг
другу Миры. Далекие, прекрасные, загадочные Миры.

Полет к звездам... неужели он один на всей Земле мечтает
об этом? Никто не хочет разобраться в его идеях. Атомные
электрические ракеты! Но их час пробьет. Квантовый генератор
света... Квантовый двигатель... Еще не испытанный, не по-
строенный.

Он знает, что интуиция его безошибочна. О, грядущие поколе-
ния, может, хоть вы оцените мой труд? И помянете добрым
словом того, кто был не признан, одинок и гоним при жизни?

Он лишь скромный ученый XIX века, но его мысли неоднократ-
но крали, и даже на других континентах. И никто не встал
на защиту его авторских прав.

Уже всходило солнце — он еще не подозревал какого
д н я,— одна за другой просыпались птицы, ветер шумел в липах.
Он шел домой, ничего не слыша, не замечая, погруженный
в горькие мысли.

Как он написал в газету... Он помнит эти слова почти на-
изусть, потому что воистину они написаны кровью сердца: «Я не
работал никогда над тем, чтобы усовершенствовать способы
ведения войны. Это противно моему христианскому духу. Рабо-
тая над реактивными приборами, я имел мирные и высокие цели:
завоевать Вселенную для блага человечества, завоевать про-
странство и энергию, испускаемую Солнцем. Но что же вы, муд-
рецы, любители истины и блага, не поддержали меня? Почему не
разобраны, не проверены мои работы, почему не обратили, на-
конец, на них внимания? Орудия разрушения вас занимают,
а орудия блага нет.

Когда это кончится, пренебрежение мыслью, пренебрежение
великим? Если я не прав в этом великом, докажите мне, а если
я прав, то почему не слушаете меня... Акулы распоряжаются
и преподносят что и как хотят: вместо исследования неба —
боевые снаряды, вместо истины — убийство».

Он подошел к своему дому — небольшому домику с мезони-
ном — и хотел постучать, но дом был заперт. Дом выглядел
необитаемым. Он был... свежевыкрашен? На нем была мемориаль-
ная доска... В свете взошедшего солнца ярко блеснули буквы:
дом-музей...

«Боже, я еще сплю?» Это был дом-музей его имени.

В этот день — 10 июля 2009 года — многие заметили растерян-
ного, выбившегося из сил пожилого бородатого человека в немыс-
лимо старомодном сюртуке. Он едва держался на ногах, но все
куда-то шел. Впрочем, он иногда поворачивал и шел обратно.
Черные глаза его выражали полную растерянность.

Группа молодых людей — они возвращались с завода
электронной аппаратуры — остановила его.

— Отец, вам плохо?

— Может, вы больны... или беда?

— Не можем ли мы помочь вам? — сочувственно обратились
они к нему. Вопросы пришлось повторить: незнакомец был
глуховат.

— Помочь мне? Можете. Спасибо. Я еле держусь на ногах.
Мне необходимо где-то отдохнуть... Я голоден. У меня нет ни
денег, ни знакомых.

Один из рабочих хотел разъяснить, как пройти в бесплатную
столовую. Имелись и бесплатные гостиницы. Надо было проехать
на метро до... Но его товарищ, длинноногий, рыжеволосый,
веснушчатый юноша, резко остановил его.

— Он не доедет, он же скоро упадет! Идемте к нам ночевать,
у нас есть... свободная комната. Это неподалеку. Вы дойдете.

Простившись с приятелями, молодой человек — по имени Дан
Боцманов — повел незнакомца к себе.

Дан жил вдвоем с матерью в висячих домах. Огромные
многоярусные кварталы покоились на железобетонных устоях,
в которых размещались лифты, лестницы, коммуникации.

Они поднялись на скоростном лифте, прошли немного мос-
том — далеко внизу зеленели луга, ради сохранения которых и
были подняты дома вверх,— опять поднялись на лифте и очути-
лись в пятикомнатной квартире, очень чистой и уютной. Шел-
ковистые обои стен, прозрачные гардины, мебель и пол были
выдержаны в мягких акварельных тонах.

Их встретила заплаканная моложавая женщина с грустными
карими глазами и густыми светло-каштановыми косами, уложен-
ными вокруг головы. Одета она была небрежно — зеленый
халатик, застегнутый не на все пуговицы. Она с удивлением
взглянула на сына с его странным гостем.

— Мама, потом объясню,— вполголоса сказал Дан,— этот
человек едва держится на ногах. Он нуждается в друзьях. Пусть
переночует в папиной комнате. Он голоден и, кажется, не спал.

Мать кивнула.

— Так ему надо прежде всего поесть! Идите в столовую.

Дан показал гостю, где вымыть руки, и провел его в столовую,
с видом на Оку. Мать поспешно ставила третий прибор.

Усаживая гостя, Дан решил представиться:

— Меня зовут Даниель, покороче» Дан, а маму — Поплия
Михайловна. Очень редкое имя, правда? Простите, а ваше имя?

Гость тяжело опустился на стул и промолчал. Дан не решился
повторить вопрос. Поплия Михайловна с приветливой улыбкой
поставила перед пришельцем суп. Он сумрачно стал есть. Съел
все, что ему подали. Выпил стакан крепкого чая. Ему стало
легче. Он горячо поблагодарил радушных хозяев, потом долго
молчал. Мать и сын убрали со стола и сели рядышком на низком
диване. Чувствовалось, что они очень дружны.

— Не знаю, как мне быть,— растерянно обратился к ним
гость,— со мной произошла очень странная история. Совершен-
но невероятная... Этого не может быть, понимаете? Я сам
не верю. Мне все кажется — это сон и я вот-вот проснусь. Однако
если мне не поверят, я почувствую себя оскорбленным... Мне
будет больно.

— Так не рассказывайте, пока все не прояснится,— добро-
душно посоветовала Поплия Михайловна.

— Я даже не могу назвать свое имя... Это вызовет недоумение,
вопросы... У меня голова кружится.

— Вы не волнуйтесь. Сейчас мы приготовим вам постель,
и вы ляжете. А насчет имени... если вам по каким-либо причинам
не хочется его называть, так и не называйте. При-
думайте какое хотите.

— Тогда зовите меня... гм! Ну хотя бы Игнатий Константи-
нович... Иванов. Пусть так. Если я не проснусь, то Ивановым
и останусь. Тогда мне надо будет подыскать себе работу. Как
это у вас делается?

— А кто вы по профессии?

— Ученый... физика, астрономия, космическая связь. Всю
жизнь я этим занимался. Но... видимо, в этой ситуации... отстал.
Необходимо несколько месяцев, чтоб войти в курс. А пока...
любая работа. Я к тому же, сударыня, глух.

— На какой почве глухота? — спросила погромче Поплия
Михайловна, отметив этот невероятный архаизм: сударыня.

— Еще в девять лет после скарлатины.

— Можно сделать протезы... совсем незаметно будет. А
может, понадобится операция... Разве вы не обращались к
врачам?

— Очень давно.

— Последнее десятилетие принесло огромные успехи в этой
области. Я завтра свезу вас к врачу, и вам помогут. Я сама врач.
Невропатолог и психолог. Но временно не работаю. Не могу.
У меня... большое горе. Погиб мой муж.

— Мама! — Дан обнял мать.— Не надо, только не плачь!

— Я не плачу, Дани. Мой муж был космический сварщик,
механик. Погиб при освоении Марса. Эта планета трудно под-
дается освоению... Вам плохо?

Игнатий Константинович поднялся со стула, губы его дрожали.
Что его так потрясло?

— Идемте, я вас отведу в комнату отца,— мягко сказал
Дан.— Вам надо уснуть.

— Разве я усну? Боже мой!

— Уснете, мама принесет вам успокаивающее.
Утром Игнатий Константинович проснулся свежим и успокоен-
ным. Поскорее оделся. «Сон продолжается»,— подумал он,
осматривая непривычной конструкции мебель, матовую облицовку
стен, непонятно из какого материала. Он подошел к окну. Не-
обозримые дали — непривычно огромный горизонт — река, рощи,
луга, причудливые постройки... Он взглянул на календарь. Про-
шло более ста лет!.. Значит, его признали. Признали при жизни...
Дело не в этом. Освоение Марса, Луны. Мечты его сбылись.
Но нет ни жены, ни детей. И сам он похоронен 19 сентября 1935 го-
да... Видеть дату своей смерти? Кому же можно об этом рас-
сказать?

Все-таки умер победителем. Но почему же он здесь, каким
образом? Ах! Не все ли равно! Главное в том, что ему дано
увидеть Будущее. Может, за его страдания.

Он вышел из комнаты, собранный и энергичный, сгорая от
нетерпения увидеть, чего достиг этот Мир. Дана уже не было
дома, ушел на завод, где он проходил студенческую практику.
Поплия Михайловна накрывала на стол. Она внимательно огля-
дела незнакомца и, кажется, осталась довольна его видом.

Наливая после завтрака чай, Поплия Михайловна сказала
раздельно и громко, чтоб он расслышал:

— Я не знаю, откуда вы, и не хочу спрашивать, пока вы не
найдете нужным рассказать. Но, насколько я поняла, вы не знаете
наших порядков, самой обычной техники; Вы... словно выходец
из другого времени. Вы не можете пока жить один. Так вот,
Игнатий Константинович, вы нам не мешаете нисколько. По-
живите у нас, пока освоитесь. Все равно кабинет мужа пуст...

— Я так благодарен вам, Поплия Михайловна! Но... я же
должен зарабатывать себе на хлеб насущный. Где мне лучше
найти работу?

— Хлеб у нас бесплатный. Есть бесплатные столовые. За
деньги у нас лишь предметы роскоши, импортные фрукты, вино.
А то, чем вы собираетесь заняться — войти в курс наук,— это
ведь тоже работа, и очень нелегкая. Иногда ученые меняют по
каким-либо мотивам свою специальность, запираются на некото-
рое время в библиотеке, лаборатории, чтоб «войти в курс», как
вы говорите. Общество это очень одобряет.

— Почему?

— Самые поразительные открытия были на стыках наук.
А когда вам понадобится, вы имеете право поработать в ла-
боратории.

— Даже я... неизвестно кто и откуда.

— Неважно. Любой человек имеет право на место в лабора-
тории, приборы, если он чувствует, что может что-то дать науке,
человечеству.

— Каждый? Простите, а коли он бездарен?

— Случается, что кто-либо переоценивает свои способности,—
общество дает ему возможность убедиться в этом. Самостоятель-
ная работа быстро это выявляет. Тогда ему помогут найти свое
истинное призвание. Но обычно у нас работают коллективом.
Директора проходят по конкурсу — любой может предложить
свою кандидатуру,— решает тайное голосование. У нас никого
нельзя навязать насильно. Вы еще разберетесь во всем этом.
А теперь — пойдем в клинику.

Поплия Михайловна по-матерински улыбнулась и поднялась
из-за стола. У нее были очень добрые и какие-то беззащитные
глаза.

— В клинику? — неуверенно переспросил Игнатий Константи-
нович.

— Вам же мешает глухота? Значит, надо от нее избавиться.

...Мир был полон звуков. Плескалась вода в реке, кричали
птицы, носясь над черными гнездами, шуршали последние листья,
шумел ветер. Потрескивала галька под ногами, смеялся ребенок,
откуда-то доносилась тихая песня, гудки пароходов, лай собак,
чириканье воробьев, отдаленный гул самолета. По движущимся
тротуарам барабанил дождь, вскипая пузырьками,— милые
голоса Земли. Слышать их было счастье. Если бы услышать
голос Варварушки! Если бы она только знала, что с ним про-
изошло.

Ему предложили операцию. Он согласился. Совсем не было
больно. Лишь потом, немножко. Теперь бы он мог беседовать
с друзьями, не заставляя их напрягать голосовые связки, с
детьми... С Варварушкой. Больше всего он тосковал по жене.

Отвлечься помогала жизнь — новая, непонятная, быстро-
течная, деловито-радостная. Понемногу он знакомился с ней,
тут же забывая о том, что узнал, чему мельком удивился или
обрадовался. Его целиком захватила наука. Физика ушла так
далеко вперед, породила столько самостоятельных дисциплин,
о которых он и мечтать не мог, хотя смутно их провидел. Астро-
номия,— теперь уже и нейтринная астрономия,— пугала, жгла
воображение. Сверхновые звезды, умирающие звезды, звезды
второго поколения, звездные населения, нейтронные звезды. Фо-
тоны большой энергии, антивещество, разбегающиеся галактики.
Сталкивающиеся, взрывающиеся голубые галактики. Квазизвезд-
ные источники, радиоизлучения — квазары, удаленные от нас
на миллиарды световых лет, обладающие неслыханной и нево-
образимой светимостью. Отголоски Большого Взрыва. За послед-
нюю четверть века люди узнали о Вселенной больше, чем за
всю историю человечества.

И со всем этим ему предстояло ознакомиться — и как мож-
но скорее,— сжигало нетерпение знать.

Комната завалена книгами. На стеллажах, столах, стульях,
прямо на полу. Фундаментальный труд по ракетной технике,
курс общей физики Ландау, теоретические труды Эйнштейна,
Нильса Бора, Петра Капицы, Николая Козырева, Книги и статьи
современного гениального астрофизика Уилки Уолта, создателя
темпоральной физики. Очень интересная, хотя написанная в ос-
новном языком формул, книга астрофизиков Марка Русано-
ва и Николая Черкасова «Физическое свойство времени». Уви-
деться бы с ними и поговорить!!! Но он еще не готов к этому раз-
говору.

Горы журналов со статьями: проблемы, дискуссии, гипотезы.

Далеко за полночь. В раскрытую фрамугу вливается мороз-
ный воздух. На ярко освещенном пластмассовом столе карта
Луны. Оба полушария!.. Всю жизнь он ломал себе голову над
тем, как выглядит Луна с той стороны. И вот — Море
Москвы, горы, кратеры.

Кратер Циолковский — еще недавно действовавший
вулкан. На его наружных склонах застыли потоки лавы. Побы-
вать бы на Луне... на Марсе, прежде чем умереть. Может, он
еще и добьется этого, раз уж очутился здесь? Надо работать,
скорее работать. Но в работе ли одной дело? Тревоги современ-
ного человека, его вопросы, мечты и радости — что он знает о
них? Что у него о б щ е г о с ними? Тоска по звездам? Что даст он
им? Может ли он что-то им дать? Не он ли скорбел, что опе-
редил свое время? Чудо перенесло его к ним.

Так что же именно он принесет им? Себя самого — свои
чувства, мысли, идеи, свое «я». Каждый человек незаменим и
нужен, особенно тот, кто имеет что сказать — свое! Тайный,
непостижимый, неповторимый мир личности — высший дар
людям.

Игнатий Константинович снова склонился над книгой Руса-
нова и Черкасова. Смелые создатели ее тоже, видимо, далеко
опередили свое время. Из журналов и газетных подшивок Иг-
натий Константинович уже знал, что труд этот до сих пор не
всеми понят, при оценке его возникали весьма бурные разно-
гласия. Соавторы, начиная с загадки асимметрии (ньютоновская
механика приписывала природе полную симметрию, тогда как на
самом деле природа обнаруживает явную и по-своему закономер-
ную асимметрию), переходили к вопросу, который задавали еще
Блаженный Августин, а до него Аристотель и Платон: «Что есть
время?»

Превращение времени в энергию, конкретная, выраженная
в точных формулах связь между временем и энергией.

Время как энергетический резервуар? Игнатий Константино-
вич сам много и упорно думал о времени в связи с распростра-
ненной тогда теорией тепловой смерти Мира, энтропии.

Игнатий Константинович противопоставил этой зловещей тео-
рии идею вечной юности Вселенной — рождение новых галактик
на смену угасающим. Годы неустанных мучительных размышле-
ний, когда физика еще не давала данных для подкрепления
идеи фактами. Только физика XX столетия — качественно иная —
222
могла породить эту безумную — дерзкую книгу. И все же...
перечитывая некоторые главы, Иванов (пусть будет Иванов, раз
он того пожелал) понял, что и сейчас, в XXI веке, наука все
еще не имела полностью этих данных. Изумительная теория эта
находилась еще в первоначальной стадии своего развития, еще
ждала тех, кто завершит ее.

Ночь текла, будто ее выливали из синего кувшина.

Итак, скорость потока времени имеет знак плюс или минус, и
знак этот меняется при изменении направления счета времени.
Время способно высвобождать заключенную в нем энергию. Вы-
ходит, что в самой подоснове времени хранится неограниченный
резерв энергии?

Вот что ждало своего открывателя: закон движения в искрив-
ленном Пространстве Времени. Вся суть, видимо, заключалась
в тесной связи между односторонним ходом времени (односторон-
ним ли?) и асимметрией левого и правого...

Зависимость между временем и энергией... Но ведь зависи-
мость энергии с временем не может быть односторонней... Зна-
чит, при каких-то условиях (каких?) возможен и обратный пе-
реход энергии во время?

Познание энергии времени — вот что откроет человечеству
силу, способную осуществить полет к звездам... быть может,
мгновенный!!! Должен же быть способ управления временем,
способ извлечения из него энергии — по желанию человека.

Ночь текла, как расплавленная лава, сжигая часы на своем
пути. Еще один рассвет. За окном бесшумно падает легкий и
пушистый снег. Ока затянута синеватым льдом. Как быстро
льется время!

Игнатий Константинович стоял у окна и смотрел, как в лило-
ватом рассвете падали крупные хлопья снега. Он совсем забыл,
что надо бы поспать, что силы его небеспредельны. А когда он
берег себя?

Странные, страшные мысли будоражили его. Конечно, если
может взрываться материя, вещество, то почему не может взры-
ваться пространство и время?

Непреложный закон теории относительности гласит: ни одно
тело с ненулевой массой не может достигнуть скорости света,
тем более превзойти ее.

Ну, а если... скачок?

Звездолет двигался бы со сверхсветовой скоростью и имел
бы мнимую массу. Псевдовещество!!! Вот чем стал бы (на это
время?) звездолет.

Разрывы пространства... Склеивание частей, отдаленных друг
от друга миллиардами световых лет. Процесс, конечно, катастро-
фический... Сверхвзрыв... Но... если бы... Получить хотя бы
косвенную информацию о сопряженных Мирах. Открытый, хотя
и жуткий, путь в забесконечность.

Но как можно искусственно деформировать свойство прост-
ранства и времени? Только одно: сильные гравитационные поля.
И человек полетит к звездам, хоть поперек времени!

Будущее, несомненно, решит эту сверхзадачу. Какое счастье,
что он не пришел слишком поздно, к шапочному разбору, а в
самый раз, чтоб самому принять в этом участие.

К столу! Надо работать. Как мало сделано, как медленно
вн подвигается вперед, а время льется так быстро. Если бы
немного замедлить время. Время!

6

ВЕК УХОДИТ, ВЕК ПРИХОДИТ

А там своя, иная даль.

А. Твардовский

Подлетая к Москве, Рената настолько волновалась, что,
когда самолет пошел на снижение и она увидела Москву с высо-
ты — золото и пурпур осенних парков и блеск стекла на солнце,
у нее на мгновение потемнело в глазах.

Рената очень любила Москву. Уезжая, она знала, что всю
жизнь будет возвращаться в Москву и грустить, что не может
в ней жить, но она никак не могла предполагать, что вернется
так скоро и через столько лет. Она понимала, что, как и родное
Рождественское, Москва должна измениться неузнаваемо, что
это будет иной город с иными людьми.

Город, огромный, разлившийся, как океан, почти вплотную
подступивший к таким городам, как Владимир, Рязань, Тула,
Калуга, Тверь. В то же время бережно, как и исторические
памятники, были сохранены рощи, леса и перелески, реки и озера.
Порой, чтоб сохранить зеленую рощицу или заливной лужок,
город взбирался на высокие ажурные мосты и повисал под
облаками, как голубой мираж.

Рената жадно приникла к окну, а внизу, все приближаясь,
мелькали башни, купола, мосты, непонятные геометрические
конструкции, что-то яркое, слепящее, и только рощи были как
рощи, как тысячи лет назад.

На аэровокзале она спросила кого-то, где справочная, ей
показали на длинный ряд пластмассовых разноцветных кабинок.
Там было что-то вроде телеэкрана с клавишами внизу и враща-
ющаяся круглая табуретка.

Рената села и неуверенно нажала первую клавишу. На экране
возникло приветливое девичье лицо.

— Мне бы... гостиницу...— запинаясь, выговорила Рената.
Девушка на экране кивнула.

— В каком районе?

— Можно в центре?
— В прежнем центре? Там старые гостиницы, нет таких
удобств. Обычно все хотят... «Россия» вас устроит?

— Спасибо. Это где?

Девушка посоветовала взять электромобиль и, пожелав удачи
в столице, исчезла.

В электромобиле Рената немного успокоилась. Она опустила
стекло и невольно отметила чистоту воздуха. Словоохотливый
водитель всю дорогу рассказывал ей о Москве. Он еще помнил
старые такси.

— Вымирает моя профессия,— вздохнул водитель,— пере-
ходят на автоматическое управление. Но на мой век хватит:
не всякий доверится автомату, некоторые просто не терпят
автоматы. Взять хоть мою жену: будет опаздывать, а на автомат
нипочем не сядет... троллейбусный парк у нас целиком автомати-
ческий, так она больше не ездит троллейбусами. Она у меня в
Институте Личности работает лаборантом.

—- А что это за институт?

— Ну, если кто почувствует себя несчастным, или своей
жизнью не удовлетворен, или недоволен чем — туда обращаются.

— И им помогают?

— Ну а как же! Иногда человеку кажется, что он способен
на нечто большее, чем то место, что он занимает в жизни. Жизнь-
то ведь одна. Страшно, если проживешь ее, не использовав всех
своих сил, ума и способностей. Вот он и идет в институт и требует
себе труда по способностям, чтобы полностью проявить себя.
Вы не возразите, если я закурю? Да, так Институт Личности!..
Там ведь лучшие психологи, врачи, педагоги, экономисты, со-
циологи — самые крупные специалисты по кадрам.

— Простите... А вы удовлетворены вашей работой? Вы сами
обращались когда-нибудь...

Водитель рассмеялся.

— Так и ждал от вас этого вопроса. Меня несколько раз
товарищи выдвигали в начальство, но я каждый раз сбегал
к своей баранке, к своим пассажирам. Вы на время в Москву
или совсем?

— Хочу жить в Москве.

Водитель лукаво взглянул на Ренату. Пожалуй, ему было не
менее семидесяти.

— Что-то не по-современному. Сейчас больше норовят на
лоно природы — лес, горы, море, реки. На стройки в океане многие
едут. Молодежь ныне больно строгая пошла. И это не так, и то не
так. Осуждают нас, стариков. Можете себе представить? Мебе-
ли лакированной не признают. Роскоши им не надо. Одеваются
как-то строго. Вкус к простоте у них. А уж нетерпимые! Нам,
бывало, какую пьесу ни покажи, раз заплатил деньги за би-
лет — сядешь и смотришь. А они, если не понравится, сразу
уходят после первого действия. Как-то мы со старухой одни
на весь зал остались. Пришлось тоже уйти: что ж артистам,
8 Заказ 2883	225
для нас одних играть? Рассердился я тогда сильно. Спрашиваю
внука Владлена, чем же плоха пьеса? Ни одной, говорит, свежей
мысли.

Я читать люблю. Всю жизнь собирал библиотеку, дум ад, внуку
оставлю. Подарил ему еще при жизни, все равно вместе живем.
Так он больше половины книг выкинул, тоже, значит, своих
мыслей нет...

Вы не видели нового центра? Любопытно взглянуть, если
не видели. Дома все в воздухе, вроде как на мостах, а внизу
лужайки, каналы, розы цветут.

Ну, вот и приехали. Всего вам доброго. Желало подобрать
работу по душе. А если на душе смутно, идите в Институт Лич-
ности прямо к моей жене, она направит к кому следует. Спросите
Катерину Михайловну, вам сразу укажут.

Водитель улыбнулся, хотел что-то еще посоветовать, но кто-то
уже поспешно садился в электромобиль.

Рената вошла в гостиницу. Ей дали одноместный номер на
шестом этаже. Чистая квадратная комната, довольно уютная,
с окнами в сторону Кремля. Одна стена превращена, в экран для
телевизора — матовое выпуклое стекло, сбоку масса клавишей,
переключателей. Можно подключиться к любому театру или
концертному залу.

Рената постояла у окна — там внизу текли сплошным потоком
яркие обтекаемые машины и толпы людей, они словно завихрялись
в конце площади. Подошла к телефону с небольшим экраном —
звонить было некому — и бросилась на постель, лицом вниз.
«Одна во всем Мире!» — с отчаянием подумала она и всплакнула.
Не будет ни отца, ни друзей, ни ее современников...

Потом Рената встала, умылась, привела себя в порядок.
Грустить не очень хотелось. Ей было едва за двадцать, а за
окном шумела Москва 2009 года.

Рената спустилась на лифте вниз, подумав, дала телеграмму
Симонову. Она дошла пешком до улицы Горького. Какая широ-
кая... Что они, раздвинули дома? Незнакомая улица и облик
толпы незнакомый. Не только мода другая, но и выражение лиц
другое: как они свободно и уверенно ступают по земле в своих
ярких, блестящих одеждах.

Рената внезапно остановилась: ее вдруг охватил такой
яростный приступ ностальгии, что она чуть не задохнулась,—
сжалось горло. Но опять она взяла себя в руки.

— Они, наверно, лучше нас, и тогда я их полюблю. Просто
я пока еще одна. Но мне необходимо хоть что-нибудь знакомое,
привычное, чтоб отдохнуть от Неведомого.

Рената увидела театральный киоск, афиши и подошла.
Интересно, есть ли еще театр Вахтангова, ее любимый театр.
Театр был, и шла в нем «Принцеса Турандот». Жаль, что не
сегодня, а через два дня. Рената купила билет и спрятала в
сумочку. У нее стало легче на душе.
Рената долго бродила по улицам, проголодалась, поужинала
в какой-то маленькой столовой. Ужин оказался бесплатный —
за деньги кормили в ресторане. Повеселевшая после скромного,
но вкусного ужина, Рената пошла куда глаза гляд'йт — все
равно она Москвы не узнавала.

Ходила она долго, уже стала уставать, когда неожиданно
у какого-то прозрачного здания, почти сплошь из стекла, прочла
огромное красочное объявление: в молодежном клубе Состоится
диспут на тему: «Молодой человек XXI Дека в жизни и литерату-
ре». В диспуте примет участие писатель Яков Николаевич Ефре-
мов.

Рената даже вскрикнула от неожиданности. В Рождественской
библиотеке было Полное собрание Сочинений Якова Ефремова,
и Рената прочла почти все.

Подумать только: в незнакомом мире, таком непонятном,
у нее уже был любимый писатель и она сможет его уйидеть!

Рената записала адрес и дату выступления. После этого она
направилась обратно в гостиницу. Села в троллейбус — без
кондуктора и водителя — и доехала почти до дома.

В книжном киоске вестибюля она захватила несколько газет
и журналов. Но едва принялась За чтение, как ей позвонили из
Рождественского. На экране видеотелефона возникли улыба-
ющиеся лица Симонова и Юры.

— Хорошо хоть устроилась?..— начал Николай Протасович.

— А мы беспокоились! — перебил Юра.

Рената заверила, что все в порядке.

— Не забудь, о чем я говорил перед отъездом! — настойчиво
напомнил Симонов. (Он наказывал ей никому не говорить о своей
истории до возвращения Кирилла с Луны.)

— Не забуду! — успокоила его Рената.

После этого разговора у нее стало светлее на душе и она
уже спокойно принялась за газеты.

«Известия» от 16 октября 2009 года... Передовица целиком
была посвящена начинающемуся освоению Марса. В южном
полушарии строился советский научно-исследовательский горо-
док. В северном большая обсерватория — английская.

На второй странице была довольно любопытная статья
академика Евгения Казакова, где он в популярной форме знако-
мил со своим проектом создания на Марсе атмосферы, пригодной
для дыхания людей. Совокупность средств технических — гигант-
ские станции, нагнетающие воздух, и биологических — создание
растительного покрова. Бесконечные пустыни — красноватые
пески и сухие глины холмов — должны превратиться в сплошные
леса и сады.

Третья полоса отводилась, как отметила Рената, для кри-
тики и прогрессивных предложений. Международный отдел
номера был посвящен главным образом событиям в Америке.
Там началась всеобщая забастовка. Граждане Соединенных
Штатов требовали возвращения какого-то мима Уилки Саути,
исчезнувшего неожиданно и необъяснимо. По свидетельству
жены полисмена, Уилки Саути был препровожден на строитель-
ство атомной электростанции в скалистых горах. Рената с
интересом прочла биографию мима. Был и его портрет: тонкое,
узкое, нервное лицо с трагическим ртом и огромными, печальными
глазами.

На следующей странице она прочла статью, оказавшую на нее
большое впечатление. Статья была написана профессором,
лесоводом, лауреатом Ленинской и Нобелевской премий Т. Ло-
севой по поводу истребления кедров каким-то незадачливым
начальником строительства. Начальника этого уже сняли с
работы. Но это был уже не первый случай на окраине страны за
последний год, что и встревожило профессора Лосеву. Она на-
помнила, к какому жалкому оскудению привело безответствен-
ное хозяйничанье и узкий практицизм. Вот тогда пришлось ре-
шать вопрос о спасении природы на высоком — самом высо-
ком — уровне народами планеты.

Международный форум по предложению Советского Союза
принял знаменательное решение внести в конституции всех стран
без исключения пункт о защите природы от злых и равнодушных
рук. Только после этого началось действительное сохранение
всего живого и прекрасного на Земле. Светлые березовые рощи
стали как бы храмом, куда приходили подумать в молчании,
отдохнуть душою, послушать пение птиц. В статье чувствовался
такой гражданский гнев, такая сила возмущения, что Рената
пришла в восторг. Вот бы порадовался отец, если б он был жив!

Рената прочла набранные петитом сведения о докторе Ло-
севой. Она была профессором Московской лесной академии имени
Леонида Леонова и директором научно-исследовательского
Института Леса. Нобелевскую премию она получила за решение
извечной проблемы преодоления временив лесоводстве:
Сумела вырастить деревья, растущие так томительно долго —
десятилетия, за короткий срок...— несколько месяцев?!

Полно, может ли это быть? Рената очень заинтересовалась,
но в газете больше ничего о работах Лосевой не было, и она
решила поискать завтра в магазинах ее труды. Больше ей читать
не хотелось, она устала и легла спать.

Завтра она пойдет искать себе работу.

Рената совсем было засыпала, вдруг вскочила с постели,
босая, в одной рубашке, достала из чемодана портрет космонав-
та Кирилла Мальшета и поставила его на стол, оперев о настоль-
ную лампу. С минуту она любовалась чистым мужественным
лицом. Было в нем что-то от молодого Симонова — неподража-
емое, своеобразное выражение слабости и силы одновременно.
Может, слабость — не то слово, скорее — ранимость, душев-
ная хрупкость при физической силе и мужественности.

Какое прекрасной лицо! Бывают же на свете такие люди...
Утром Рената, не теряя времени, решила искать себе работу.
Не зная с чего начать, она спросила совета у дежурной по
корпусу. Дежурная, пожилая добродушная женщина с расплыв-
шейся фигурой и румяным свежим лицом, на миг задумалась.

— А специальность у вас есть? — спросила затем она.

— Я агроном, но я пока не хочу работать по специальности,—
пояснила Рената, сконфузившись.

— А-а... Что же вас интересует?

Видя, что Рената в замешательстве, дежурная покачала
головой.

— Сами не знаете, чего хотите. Бывает. Тогда вам лучше
обратиться за советом в электронно-психологический отдел
научно-исследовательского Института Личности. Там вам лучше
всего помогут разобраться в себе. Дадут вам такие тесты
(вопросы), а потом посоветуют, в какой области вам лучше
всего работать. Я сама так выбирала работу, когда мне что-то
нудно стало в торговой сети.

Рената улыбнулась и поблагодарила. Тесты! Как в педологии.
Нет, это не по ней. Она сама выберет.

Рената спустилась вниз и подошла к справочному киоску
в вестибюле гостиницы. Здесь вместо телеэкрана сидела и скучала
милая, очень живая девушка.

Рената взяла у нее адрес Космического Института, где
работал Кирилл Мальшет, и, подумав, адрес научно-иссле-
довательского Института Леса, где директором была профессор
Лосева. Сначала она добралась на метро до Космического
Института. Она знала, что не осмелится войти туда и предложить
свои услуги: что она могла там делать? Работать уборщицей?
Так теперь убирали автоматы. Просто хотелось посмотреть,
где работает космонавт Кирилл Мальшет, о котором она
столько слышала, что ей порой казалось, будто они знакомы
давно.

У Ренаты перехватило дыхание, когда она увидела здание
Космического Института.

Огромный, серебристый полосатый шар из стекла и металла,
подобно Сатурну, в черном блестящем кольце, он словно летел
на фоне синего облачного неба.

С бьющимся сердцем и пересохшими губами Рената подошла
ближе. Кольцо оказалось открытой опоясывающей шар галереей,
а само шарообразное здание покоилось на основании из черного
мрамора.

Полюбовавшись вдоволь, Рената вздохнула и медленно
направилась назад к метро. Она шла и думала, как, наверно,
захватывающе интересно работать в Космическом Институте,
какие там интересные люди — космонавты, и работать бок о бок
с ними — большая радость.

Она даже приостановилась: разве вернуться и попытать
счастья? Но какое отношение имеет она к космонавтике? Просто
захотелось чего-то яркого, необычного, романтического, общения
с людьми фантастической судьбы.

До Института Леса пришлось добираться в другой конец
Москвы. Рената остановила проезжавший свободный электро-
мобиль.

Институт — старомодное трехэтажное здание из серого
камня — находился в глубине огромнейшего парка, пере-
ходящего в питомник. На побуревших лужайках осыпались кусты
роз. Под ногами шуршала листва.

Только подходя к массивным дверям, Рената с огорчением
вспомнила, что следовало бы позвонить предварительно, может
быть, Лосевой сегодня и нет в институте. Из дверей, надевая
на ходу плащ, вышел молодой человек в очках, и Рената спросила
его, где ей найти профессора Лосеву.

— А вот она пошла в питомник, догоняйте скорее,— кивнул
молодой сотрудник в сторону удаляющейся же,нщины, Рената
побежала по аллее. Она чуть запыхалась, пока догнала.

— Вы профессор Лосева? — спросила она, переводя, дух.

На нее, обернувшись, взглянула высокая худощавая спокой-
ная женщина, очень загорелая, с морщинками в углах серо-
зеленых насмешливых глаз и у выразительного рта. Она была в
сером плаще, с непокрытой головой, подстрижена коротко,
не по моде.

— Я Лосева. Слушаю вас.— Она замедлила шаг, но не остано-
вилась. Рената пошла рядом с ней.

Солнце пригревало по-летнему, в кустах попискивали какие-то
птицы.

Рената спросила, нет ли для нее какой-либо работы.

— Какую вы хотите работу?

— Все равно, лишь бы работать у вас. Меня очень заинте-
ресовали ваши работы по преодолению времени в лесоводстве.
Я в Москве совсем одна. А когда читала вашу статью в «Изве-
стиях», словно родных встретила.

— Вон оно что... Вы откуда сами?

— С Волги. Село Рождественское.

— Образование?

— Трудно сказать... Пожалуй, так: незаконченное высшее.
Сельскохозяйственная академия имени Тимирязева.

— Ах, вот как! Агроном? Почему же не закончили акаде-
мию?

— Да я ее, собственно, закончила, но... Это было очень давно,
наука с тех пор ушла далеко вперед. Вот почему я...

— Давно? Но вам, по-моему, не более как двадцать два —
двадцать три года?

— Двадцать три. Это целая история, вы все равно не поймете
или... не поверите.

— Гм! У кого вы учились?
— У профессора Прянишникова. Он даже оставлял меня
при кафедре земледелия. Но я отказалась...

— Что?! — Лосева даже остановилась.

Рената густо покраснела. У нее вырвался жест досады.

— Мои знания как раз .в объеме Тимирязевской академии
по программе 1932 года. Ане, конечно, надо догонять, и я
догоню.

— А вы очень странная девушка. Самоучкой, что ли?

— У меня очень странная исторйя. Пожалуйста, не спра-
шивайте меня... сейчас! Когда-нибудь я расскажу.

— Если я заслужу ваше доверие? Давайте присядем на эту
скамеечку и поговорим. Вот так. Что вас больше всего инте-
ресует?

— Меня интересует генетика. То, что вы сделали,— гениально.
Вырастить дуб 'за три года! Три года от желудя до плодоно-
шения. Это же прекраснб! Я была бы счастлива работать под
вашим руководством, хоть чернорабочей.

— Теперь же нет никаких чёрных рабочих. Их заменили
автоматы. Лаборантом пойдете?

— Ой, спасибо, профессор...

— Меня зовут Таисией Константиновной. Я никакой не гений,
просто я своей проблеме отдала полвека и работала... весьма
напряженно. Идемте, я покажу свои кедры.

Лосева легко поднялась и повела Ренату по тропке в глубь
питомника.

— Вы знаете, кедры не поддаются почему-то. Я всю жизнь
бьюсь над кедрами. Но пока не получается, они по-прежнему
медлительны.

— Не хотят спешить?

— Не хотят. А когда вы можете выйти на работу?

-— Хоть завтра.

— Завтра меня здесь не будет, а я бы хотела сама вам
показать, в чем будут ваши обязанности. Приходите уж в поне-
дельник. Завтра я весь день буду в Космическом Институте.

Рената слегка вскрикнула от удивления.

— В Космическом Институте?

— Что вы так удивились? Их, как никого, интересует пробле-
ма преодоления времени в лесоводстве. Они готовятся озеленять
Марс. Я работаю у них два дня в неделю. Организовываю там
филиал нашего института. Лес и космос! Когда-то была такая
песня: «И на Марсе будут яблони цвести». Так вот они хотят
начать именно с яблонь... По моему совету. Потому что яблони
у меня растут всего быстрее. Но требуется приучить их расти
и плодоносить в атмосфере Марса.

— А не мало ли солнца?

— Там будет еще несколько солнц — искусственных.

В проекте они уже существуют.

— О!!!
— Я вижу, вы большая фантазерка. Может, вам хотелось бы
работать в Космическом Институте? Вижу, что хотите.

— О, спасибо! А я... сумею?

— Работа такая же, как здесь. Мне как раз нужен там
хороший, исполнительный лаборант.

Рената, просияв, схватила руку Лосевой и пожала.

— Вы занимаетесь спортом? Это хорошо,— заметила профес-
сор, помахав онемевшей рукой.— Молодежь нынче помешалась
на космосе. У меня сын космонавт. Впрочем, он отнюдь не
романтик. Он-то как раз не рвался в космос, его послали туда
работать. Начальник Лунной обсерватории.

— На Луне! Вместе с Кириллом Мальшетом?

— Вы знаете космонавта Мальшета?

— Его семью. Ведь Кирилл родом из нашего Рождественского.

— Ах да! Значит, вы землячка Кирилла Мальшета? Смотри-
те, вот эти кедры...— все, чего я добилась за столько лет...
Ускорение роста процентов пять, не больше. Правда, хороши?
Но в Сибири они лучше.

Они долго смотрели в молчании на кедры.

Еще молодой кедровый бор. Сероватые стволы, как колонны,
поднимались к небу. Мощная темно-зеленая крона медленно
колыхалась на ветру — там был ветер в высоте, в вершинах
кедров, внизу — совсем тихо. Сильные крепкие ветви как брон-
зовые канделябры. У подножия, на опавшей хвое, лежали крупные
кедровые шишки.

— Ну что же, завтра можете приходить в Космический Инсти-
тут,— наконец заговорила Лосева.— Спросите меня.

Рената прерывисто вздохнула:

— Если не возражаете, приду.

— По глазам вижу, как вам хочется в Космический Ин-
ститут.

— Хочется, конечно, но... здесь ведь работа важнее. И для
вас главное — здесь, на Земле, а не там. Надо сначала прибрать
у себя на планете. Буду работать где важнее...

— Спасибо. Мне радостно это слышать. Идемте, теперь я вам
покажу наши сосны, и попробуйте угадать, сколько им лет. А
знаете, с чего я начала тогда — пятьдесят лет назад? С изу-
чения стадийных изменений древесных пород. Мне почему-то ка-
залось, что именно на этом пути можно найти способ управ-
ления ростом деревьев. Кстати, работаем мы очень много, вас
это не смущает?
7

ДЕНЬ ВСЕПЛАНЕТНОГО
ОБЪЕДИНЕНИЯ

Твои ум уклончивый ведет тебя в обход.
Ища проторенных тропинок.

Но ты вступи с ним в поединок.

Верхарн

В этот день — День Всепланетного Объединения — мы провели
в обсерватории лишь самые неотложные наблюдения. Земля тор-
жественно и шумно отмечала большой праздник Мира, и мы на
Луне встретили его, как могли.

С утра стали поступать поздравительные радиограммы со всех
лунных станций и с Земли. Автоматическое устройство, прини-
мающее их, чуть не вышло из строя.

Робот Вакула приготовил праздничный обед. Вика с утра обла-
чилась в фартук и сама приготовила несколько блюд (ей помогал
Яша), которые нам особенно понравились — жаркое из кроли-
ка и яблочный пудинг, за который Уилки Уолт торжественно рас-
целовал Вику в обе щеки.

Шампанское в такой день не жалели. По безмолвному уговору
никаких волнующих тем не поднимали.

После обеда Вакула нажал кнопку, и стол со всей серви-
ровкой и остатками яств плавно провалился вниз на кухню, ни
дать ни взять в преисподнюю. И я вдруг обнаружил, что Ва-
кула похож не на доброго кузнеца, а на черта, даже рожки
есть — антенны.

Пол снова сомкнулся, а мы уселись в кресла. Все были
приятно взволнованы. Предстоял сеанс видеосвязи с родными.

Сначала дали связь с Сан-Франциско, и мы впервые увидели
жену и двух девочек-близнецов Уилки. Они нам понравились:
светлые, нежные и красивые, в акварельных тонах. Платье миссис
Джен Уолт было отделано кружевами, и кружева удивительно
шли ей. Она похожа на женщин с портретов прошлого, будто
вышла из романов Диккенса. Такой я представлял, например,
Дору Копперфильд. Близнецы были похожи и на нее и на
Уилки — славные, живые и шустрые девчонки.

Уилки, радостно взбудораженный, сидел на круглом табу-
рете так, чтобы быть в фокусе. Аппаратурой ведал Яша.

У нас была и отдельная кабина для встреч с родными на 
телеэкране, но в праздники мы предпочитали встречаться все
вместе. В кабинете экран был всего около метра, а в кают-ком-
пании чуть не во всю стену, так что люди проецировались в
натуральную величину.

Наговорившись и насмотревшись на мужа, миссис Джен по-
желала видеть его русских коллег, и мы представились ей по-
очередно и все вместе, группой.
— Папа, приезжай скорее домой,— сказали девочки по-анг-
лийски. Экран погас, и улыбающийся Уилки уступил место Ха-
ритону.

Отец Харитона уже умер, свидание было с матерью, извест-
ным ученым Таисией Константиновной Лосевой (Лосева она по
второму мужу, летчику). В результате многолетней работы профес-
сор Лосева добилась ускорения роста деревьев. Открытие века!

Таисия Константиновна мне очень понравилась (раньше я ее
никогда не видел), непонятно, как у такой талантливой, весе-
лой, симпатичной женщины мог родиться такой неприятный дог-
матик, как наш Харитон. А мать свою он любит, хотя и не
все в ней одобряет. Строгий сын!

После него вызвали меня. Не успел я сесть, как с экрана
заулыбались мне дедушка, мать и братишка ЮрКа. Конечно,
мама произнесла приличествующую случаю довольно длинную
речь, во время которой дед изнывал от нетерпения (он терпеть
не может речей, тем более длинных). Дедушка, когда пришла
его очередь, сказал, что в Рождественском все в порядке, но,
когда я вернусь домой, меня ждет «очень странная история».
Юрка тож$ намекал на какую-то йсторию. Маме это весьма не пон-
равилось, я ничего не понял и попросил объяснить яснее, но дед
и внук замахали руками и заявили, что это «не телевизион-
ный разговор», после чего их сразу отключили.

На экране возник дорогой мой отец Андрей Филиппович
Мальшет (транслировали прямо со строительства города на океа-
не) . Я не видел отца с прошлого года, он все такой же: худой, сму-
щающийся, сдержанный и мечтательный.

Он всегда чувствует себя виноватым передо мной и Юркой,
что ушел от нашей матери, хотя мы никогда не осуждали его
за это. Отнюдь.

Мы поговорили минуты две — трудно говорить на людях.
Я заверил его, что чувствую себя отлично, скоро вернусь на
Землю и мы с Юркой приедем к нему на строительство.

— Спасибо, сынок! — только и сказал он. Ох этот комплекс
вины, которой на самом деле нет! Хоть бы он женился на какой-
нибудь хорошей женщине, которая бы любила его, не третиро-
вала и дала бы немного счастья под старость.

С Викой говорили ее отец, академик Александр Андреевич
Дружников, большой, красивый, громогласный (друзья его зовут
просто веселый С а нд и), и ее слепая мать Ата Станиславовна.
У нее решительное, настойчивое лицо и уверенные движения.

Океанолог Дружников, как видно, любит свою ослепшую
жену, но больше всего на свете он любит дочь — это бросается
в глаза. Вика рассказывала, что лишь благодаря отцу да
еще его матери — бабушки Виктории — Она имела счастливое
детство. Мать почти не замечала ее, вся уйдя в свой внутренний мир.

Сегодня Вика казалась особенно женственной и красивой в
своем праздничном, длинном шелковом платье зеленого тона,
234
под цвет ее зеленоватых глаз. Волосы лились блестящими вол-
нами.

Удивительно крепкая, сильная (иначе она бы и не попала
в Лунную обсерваторию), Вика производит впечатление ранимой и
хрупкой. Я бы от всей души хотел, чтоб она полюбила Яшку!

Я взглянул на своего друга. Яша не мог отвести от нее
глаз, пока на экране не появилась его семья и он сам не занял
место на табурете.

Я подошел ближе. Я всех их хорошо знал, словно родных.
С экрана радостно улыбались хорошие люди. Бабушка Елиза-
вета Николаевна (Лизонька, как ее зовут дома), его дед, капи-
тан дальнего плавания Фома Шалый, дядя Яша (известный
писатель-фантаст) и тетя Марфенька. А для меня — Марфа
Евгеньевна Ефремова, кибернетик и бионик, директор Космиче-
ского Института в Москве. Все четверо с любовью смотрели
на Яшку. Он нетерпеливо тряхнул кудлатой, как у цыгана го-
ловой.

— Что нового, как дома?

— Все в порядке, Яшенька,— чуть наклонясь вперед, сказала
Елизавета Николаевна. Несмотря на возраст, во всем ее облике
сохранилось что-то девичье, такая она была ясная, чистая, спо-
койная, словно излучающая внутренний свет. Лицо счастливой
женщины.

— Янька, у нас очень большая радость,— сказала она внуку,—
сбылась давняя мечта Филиппа...

— Начинается строительство на Каспии?

— Да! Начались работы по регулированию уровня Каспий-
ского моря... по проекту Филиппа Мальшета.

Глаза ее сияли. Дело Мальшета всегда было ее кровным
делом — оба они океанографы,— его мечта — ее мечтой. Своего
мужа, капитана дальнего плавания Фому Шалого, она не любила
так сильно никогда. Кажется, Яша сделал усилие, чтобы порадо-
ваться вместе с ними.

— Я рад,— сказал он бодро,— наверно, Филипп Мальшет
выезжает на Каспий?

— Мы оба выезжаем,— сказала Елизавета Николаевна,—
строительство дамбы начинается от Бурунного.

— Яша, у тебя и у Кирилла есть шанс попасть на Марс,—
громко заявила Марфа Евгеньевна.— Будет открытый конкурс.
Где’ Кирилл?

Я сел рядом с Яшей и приветственно помахал рукой.

— В первую очередь будут приниматься прошедшие испыта-
ния на Луне.— Она многозначительно посмотрела на нас обоих.
Платье плотно облегало ее статную дородную фигуру. Умная,
властная, решительная, знающая себе цену,— первая женщина-
директор Космического Института. Доктор наук, член-корреспон-
дент Академии наук, и прочее-прочее. И кроме этого, еще и
добрая, ласковая, справедливая.
Яшу она любила, как родная мать. Родители Яши погибли в
экспедиции, когда он был совсем маленький, а у нее не было
детей.

Оператор напомнил, что время истекает. Все засуетились,
торопясь сказать все заготовленное, перебивая друг друга.

—...Приступили к созданию межпланетного корабля, кото-
рый...— говорила Марфа Евгеньевна.

— Ты что-то похудел, Яшка,— сказал его дядя,— да и ты,
Кирилл. Берегите себя, ребята.

Он подмигнул одобряюще, точь-в-точь как в детстве, когда
мы с Яшкой отправлялись в Голландию на международные
соревнования по фигурному катанию на коньках. Яша уже был
чемпионом Европы, а я ехал впервые. Мне было пятнадцать
лет. Я уже мечтал о космосе, вернее, меня интересовали люди
в космосе, решения и поступки личности в необычных усло-
виях. Я хотел быть не просто космонавтом, а врачом-космо-
навтом.

— Помните свое обещание, ребята? — спросил Яков Нико-
лаевич.

— Привезти материал для нового фантастического романа? —
усмехнулся Яша.

— До встречи,— сказала Елизавета Николаевна, не сводя с
внука чуть виноватого взгляда. Она что-то прошептала. На
прощание оператор показал ее крупным планом, и все погасло.
Встреча с родными закончилась. Мой дед со стороны отца Филипп
Мальшет, видно, не смог выбраться с Каспия. Я и в детстве
видел его редко. У бабушки в Москве гостил подолгу.

Все невольно вздохнули.

Потом немного выпили, потанцевали. Вика спела несколько
песенок. У нее приятный грудной голос, собственная манера петь,
непосредственная и искренняя, и песенки она подбирает, отвечаю-
щие ее индивидуальности, и какую бы песенку она ни пела —
забавную или грустную,— Вика остается сама собой. Мимика,
жесты, движения — все это ее, Вики,— милые, застенчивые, жен-
ственные и по-девичьи чуть угловатые одновременно.

Когда она устала петь и, смеясь, бросилась на диван, Уилки,
не переодеваясь, исполнил несколько своих номеров.

Мы повеселились, как могли (на душе у каждого было не
слишком-то весело), до последних известий. Из них мы узнали,
что Уилки Саути действительно схвачен полицией и в Соединен-
ных Штатах по этому, поводу началась забастовка докеров и
металлистов. Забастовка разрастается. Коммунистическая партия
выразила свой протест и требует возвращения мима.

Уилки очень расстроился. Мы тоже расстроились. Как странно,
только вчера мы услышали о двойнике Уилки, и вот сегодня о
нем узнал весь мир. Я почему-то был уверен, что на этом
наше знакомство с судьбой американского мима не окончится.

Харитону надо было идти на наблюдение. Поскольку пооди-
236
ночке категорически запрещалось выходить (прежде мы иногда
нарушали эту инструкцию, теперь — никогда), с ним пошел Уилки.

Яша включил телевизор, передавали праздничный концерт
из Ленинграда, и мы поудобнее уселись в кресла. Вика сидела
в уголочке дивана и, казалось, внимательно слушала концерт —
только не смеялась шуткам комиков. Яша тоже был невесел. А я
думал о его судьбе.

Как бы я хотел, чтобы Вика полюбила его. Ответила на его
глубокое чувство.

Я очень люблю Яшку. Я, не задумываясь, отдал бы за него
жизнь, понадобись она ему, и надо же было так случиться,
что девушка, которую он полюбил беззаветно, тянется теперь ко
мне. Зачем мне это?

Никакая Вика не заменит мне дружбы с Яшкой. Разве есть
что-либо дороже честной мужской дружбы?

— О чем ты думаешь, Кирилл? — прервала мои размышления
Вика.— Ты совсем не слушаешь. И Яша тоже...

И тогда Яша сказал растерянно, глядя на часы:

— Что-то слишком долго нет Харитона и Уилки!

Мы их искали больше недели. Вместе с нами вели поиски
сотрудники- Литл-Америки.

Были обшарены все трещины радиусом на десятки километров
вокруг, все пропасти и скалы. Обсерватория превратилась в
штаб поисков. Но ни живых, ни мертвых их не нашли.

А когда мы все пали духом и уже не надеялись их найти,
они пришли как ни в чем не бывало и очень удивились, откуда
взялось столько народу за те двадцать минут, что они отсутство-
вали.

Уилки очень обрадовался своим друзьям, но не мог взять в
толк, как и зачем они очутились вдруг в советской обсерватории.

Я их немедля потащил в лабораторию и, несмотря на все
протесты, тщательно обследовал обоих. Все оказалось в норме.

— В чем дело? — резко спросил Харитон.

— В том, что вы отсутствовали не двадцать минут, как вам
кажется, а около двухсот часов! Восьмой день, как мы вас
ищем... Понятно?

И я пошел к кают-компании.

После обеда было устроено срочное совещание.

— Неужели вы ничего не помните? — с недоумением спраши-
вал селенолог Сидениус, датчанин, с крупными чертами лица и
проницательными, добрыми голубыми глазами.

Они ничего ровным счетом не помнили, кроме того, что провели
все положенные наблюдения.

— И ничего вам не показалось и снов не видели? —
заинтересованно спросил высокий рыжий пилот Том Дайсон.
Харитон не удостоил его ответом, а Уилки заверил, что ничего
им не казалось.

Вика сидела молча, глубоко задумавшись, американцы погля-
дывали на нее исподтишка, но откровенно любуясь. К великому
возмущению Харитона, я сказал во всеуслышание, с улыбкой:

— Мне ясно одно, что если бы Харитон Васильевич вдруг
погиб, то к т о - т о любезно предоставил бы нам новый экземпляр
Харитона Васильевича. То же самое произошло бы и с мистером
Уолтом.

— Как это понять? — серьезно и озабоченно спросил Сиде-
ниус. По-английски я говорил не слишком блестяще, поэтому
Уилки по моему знаку разъяснил своим коллегам ситуацию —
странную историю, происшедшую со мной.

Том присвистнул и тотчас извинился перед Викой.

Яша сказал, что идет в радиорубку на сеанс связи.

Харитон был взбешен. В вопросе о гласности мы всегда с
ним расходились. Но я был убежден, что вся эта необъясни-
мая история касается всего человечества, и нечего делать из
этого секрета лишь потому, что мы не можем этого объяснить.

Выслушав Уилки, Сидениус заявил, что необходимо в самом
срочном порядке произвести разведку на обратной стороне Луны,
еще совсем мало исследованной. Ведь если там укрываются
инопланетные существа, то у них ведь тоже должна быть какая-
нибудь база... укрытие?

Было решено, что Литл-Америка завтра же начинает поиски.
Если мы желаем Принять участие, нам могут предоставить два
места в реактолетах, или, в просторечии, «пауках», прозванных
так из-за длинных членистых стальных ног.

Харитон сухо поблагодарил. Вошел Яша с радиограммой в
руке и, подавив вздох, подал ее Харитону. Тот прочел и
нахмурил широкие брови.

Всех четверых отзывали немедленно в Москву, даже не дожи-
даясь прибытия смены. Уилки возвращался на свою базу. Обсер-
ватория на несколько дней прекращает наблюдения. У нас едва
хватило времени уложить вещи и лабораторные записи.

В эту последнюю ночь мы, не сговариваясь, собрались все
вместе в башне у астрономов. Общая беда объединила нас,
даже Харитон был мягче обыкновенного.

— Не знаю, допустят ли нас еще на Луну,— высказал он то,
что его терзало.— У каждого из нас остается здесь непочатый
край работы. Особенно у меня...

— Неужели нам не поверят? — воскликнула Вика.— Разве это
может быть?

— Никто не подумает, что мы лжем,— мрачно заверил Хари-
тон,— а лишь то, что наша нервная система и психика не выдер-
жали второго срока на Луне. Не забывайте, что Это как раз и
был эксперимент. Теперь никому никогда не продлят пребывание
в Лунной обсерватории.
Я подошел к панорамному окну и хотел отдернуть занавеску.

— Не надо! — поспешно остановила меня Вика.

— Ты боишься? — вполголоса спросил ее Яша.

— Да. Да! Мы-то ведь знаем, что там за стенами какие-то
могущественные существа. Они могли возродить Кирилла! Кто
они? Друзья или враги? Почему не объявятся открыто? Где-то
в лунных пещерах у них база... Что им нужно от нас? Зачем они
брали Харитона и Уилки? А еще раньше Кирилла?

— Меня интересует, кто они? — сказал я.— Откуда? Уже
известно, что и на Марсе нет разумных существ...

— Что мы знаем о Марсе? — перебил меня Яша.— Только
начали осваивать, и столько несчастных случаев... непонятных
и необъяснимых. Как будто кто-то не хочет, чтоб мы лезли к ним.
Не хочет вступать с нами в контакт.

— Не верю я ни в каких зеленых человечков! — упрямо
и угрюмо возразил Харитон.

— А как же ты объяснишь...— начала было Вика, он бросил
на нее раздраженный взгляд.

— Никак. Не знаю. Но не верю.

— Харитон всегда был противником теории обитаемых Ми-
ров,— усмехнулся Яша.

— Объяснять придется еще многое,— уверенно бросил Уилки и
зевнул.— Спать уже нет смысла ложиться, скоро за нами при-
будут. Крепкого чая или кофейку разве выпить. Где наш Вакула?

— В оранжерее. Я пойду сварю кофе,— предложила Вика,
вставая. Яша поднялся, чтоб ей помочь.

— Не надо, я сама, одна! — не без досады возразила
Вика. Яша тотчас сел. Вика торопливо вышла.

— Да, я сейчас с наслаждением выпью горячего кофе,—
заметил Харитон,— что-то холодно!

— Меня тоже познабливает,— подтвердил Уилки.

Мы помолчали минуты две. Потом услышали голос Вики.
Она звала Яшу. Он тотчас ринулся вниз. Мы прислушались
почему-то обеспокоенно!

— Идите все сюда,— позвала Вика. Она стояла внизу лест-
ницы.

— Там вызывают с Литл-Америки,— пояснила она.

Мы не дошли до радиорубки, навстречу быстро шел Яша.

— Исчезли датчанин Сидениус и пилот Том Дайсон... Вместе
с «паучком», на котором они вылетели к ближайшему кратеру.

Мы пили кофе в кают-компании и возбужденно обсуждали
случившееся. Так мы и просидели до прибытия ракеты лунного
сообщения.

Все простились с роботом как с человеком, на него одного
оставалась вся обсерватория. Вакула проводил нас до шлюзо-
вой камеры.

— Не скучай, Вакула, скоро приедет новая смена,— завери-
ла его Вика.
— Не буду ску-чать, мно-го ра-бо-ты,— сказал Вакула.

Уже в Управлении Международного космодрома, когда мы
прощались с Уилки, он сказал нам:

— Надеюсь, со всеми вами еще увидимся — в Москве или у
нас в Штатах, но... с вами, Кирилл, и с вами, Харитон, мы еще
встретимся на... другой планете.

— Чушь! — пробормотал Харитон.

— Чем вы сейчас займетесь? — спросил я, крепко пожимая
руку Уилки.

— Поисками, дружище. На обратной стороне Луны. Нет, не
пропавших. Они сами придут:., через недельку. А тех, кто их
уволок.

— Жаль, что не могу принять участие в этих поисках,—
вздохнул я.

— Да. Очень жаль, Кирилл! Если вам не поверят, не рас-
страивайтесь особенно. Они еще дадут о себе знать.

— Это так, но когда? Может, лет через пятьсот?

— И это не исключено, мой друг! До скорого свидания...

Мы обнялись. Уилки заторопился — его ждал американский
«паучок».

Через час мы стартовали обратно на Землю.

8

кто вы?

За порогом потрясающие бездны.

Роберт Рождественский

...Сначала ко мне возвратился слух. Я слушал возле себя
какую-то свистящую, чирикающую речь, из которой я не понимал
ни слова. А где-то далеко-далеко словно жедезо ухало, будто
тяжелыми болванками били друг о друга. И словно океан шумел,
приглушенно и грозно. Или это могучий орган? Многоголосное
пение... Что-то протяжное, рокочущее на басах, и вот уже голоса
звенят, удаляясь в вышине.

...Потом пришло сознание, а за ним тревога. Я уже знал,
что сейчас открою глаза и не увижу своих товарищей — ничего
родного. Со мной случилось что-то недоброе. Это я смутно помнил.

Я открыл глаза, вокруг стлался туман. Однако туман скоро
рассеялся, осталась легкая сетка перед глазами. Мне было
нехорошо, кажется, я был болен. Я лежал без подушки, на
большом квадратном ложе в своем синем пуховом костюме, кото-
рый я обычно надевал под скафандр.

Я сделал усилие, побеждая дурноту, страх, и осмотрелся.
Приподнялся и сел. Я находился внутри громадной шестигранной
призмы, сквозь плоскости которой проникал солнечный свет.
240
Вокруг расхаживали странные создания... Это не были птицы, это
не были животные...

На миг мне показалось, что они в светлых фраках, но я тут
же понял, что это сложенные крылья.

Один из них подошел ко мне и, наклонив голову набок, с
минуту разглядывал меня в упор огромными янтарными глаза-
ми, очень умными и печальными. Затаив дыхание я смотрел на
него. Разумное существо?!

Это был не человек, но он был прекрасен и с нашей, челове-
ческой, точки зрения. Словно вычеканенное из бронзы, строй-
ное, вытянутое тело, пропорциональность и соразмерность которо-
го поражали. Длинные ноги и руки — того же оттенка золотя-
щейся бронзы. Два крыла — цвета потемневшего золота. Очень
подвижная голова с огромнейшими глазами. Как я потом узнал,
глаза у них фасеточные, они занимают большую часть головы, и
число фасеток огромно — до тридцати тысяч. Над лбом, в
верхней части головы, покачивались серебристые антенны,
состоящие из большого количества цилиндрических члеников.
На недоразвитом подбородке крупный рот.

— Кто вы? — спросил я. У меня закружилась голова, и я
откинулся назад. Кажется, я потерял сознание.

Когда я снова пришел в себя, возле меня сидел на краю
постели (назовем так) человек. А крылатых существ уже не было.
Может, они мне почудились? Но я находился все в том же
огромном светящемся шестигранном зале.

Человек смотрел на меня в упор. Что-то было странное в
его манере держаться. Он словно замер. И этот немигающий
упорный взгляд. На миг я усомнился: человек ли это? Но он
был одет, как одеваются у нас большинство мужчин: серый
костюм, рубашка, туфли, галстук с крапинками. И лицо его было
обыкновенным человеческим лицом. Оно мне даже кого-то смутно
напоминало.

Он увидел, что я пришел в сознание, и оглянулся... Чуть не на
сто восемьдесят градусов. Надо же было так развить свою шею.
Он словно хотел удостовериться, что мы были одни.

— Не пугайтесь, Кирилл,— сказал он негромко на русском
языке.— Вы космонавт и должны быть в силу своей профессии
готовы ко всему.

— Они — был и,— спросил я,— или мне это почудилось?

— Они — есть,— спокойно подтвердил он.— Вот вы и встре-
тились с инопланетной цивилизацией.

Я медленно спустил ноги на каменную плоскость. Она была
теплая. Мне уже стало лучше. Лихорадочно соображал, где
же я?

— Вы — человек? — спросил я вдруг. Знающий русский
язык заметно огорчился.

— Разве я не похож на человека? — озабоченно спросил я.
— Облик человека... не знаю. Кто вы?
— Вы все узнаете, Кирилл. Не сразу же.

— Вам известно, как меня зовут. А ваше имя?

— Вам не выговорить. У меня было несколько имен... послед-
нее звучит на вашем языке так: Постигший Землю. Думаю,
что я его заслужил. Я ученый, специалист по вашей планете.
Можете звать меня Семен Семенович.

— Где я? Как сюда попал?

— Вы на планете Харис. Не пугайтесь. Вы рвались в космос.
Вы мечтали о встрече с разумом. Вы получили то и другое.
Как вы себя чувствуете? Не голодны ли вы? — После его слов я
почувствовал жгучий голод и подтвердил, что голоден.— Тогда
нам надо сначала подкрепиться.— Он подошел к круглому
проему в стене и принял от кого-то поднос с едой, который
поставил передо мной прямо на постель.

— Поедим вместе,— сказал он, присаживаясь. На подносе был
хлеб, каша — я не понял, из какой крупы, жаркое, очень вкусное,
тоже не понял; из какого мяса. И крупные, сочные плоды лило-
ватого цвета.

— Ешьте спокойно, это вам не повредит,— сказал Постигший
Землю и с аппетитом принялся за кашу, хлеб и фрукты. Мяса
он не ел.

Мы поели, и он отнес посуду.

— Мы немного поговорим, а потом вы поспите! Вам еще не сов-
сем хорошо?

— Да. Немного знобит, ломает, голова как чугунная. Но я не
усну, пока не узнаю, зачем я здесь? Что вам от меня нужно?

— Постепенно узнаете все, Кирилл. Чего мы от вас хотим?
Совета. Быть может, помощи. Наша цивилизация более древняя,
более высокая технически. Но нас постигло несчастье. Однажды
мы сделали ложный шаг... Но об этом потом. Вам лучше отдохнуть.
Набраться сил. Вам они понадобятся.

— Скажите только... я здесь один? Из моих товарищей...
никого нет?

— Есть. Вы не один.

— Где же они? Я моту их видеть?

— Они еще... не обрели себя. Вы ведь врач?

- Да.

— Вы мужественный человек. Вы спокойно и стойко воспри-
няли случившееся. У нас бывали случаи, когда человек такой
ситуации не выдерживал... сходил с ума.

Вы окрепнете и поможете нам — вернее, поможете людям,
когда они будут приходить в себя. Не всякий так силен духом,
как вы. Здесь еще двое с вашей обсерватории на Луне. Имеется
ваша землячка, из одного с вами места на Земле. И еще много
разных людей. Можно будет брать по надобности.

— На Земле теперь думают, что я погиб! Дед не переживет...
родители...
— Они не будут горевать: Кирилл давно с ними. О в а с
они не знают. Спите!..

Он ушел. Семен Семенович... Я послушно лег и действительно
уснул.

Проснулся с ощущением, что долго проспал и все помню.
Стремительно поднялся, спустил ноги на пол. Там стояли туфли
моего размера. На другом конце постели сидел Постигший
Землю, терпеливо ожидая, когда я проснусь.

— Хотите окунуться в океан? —• спросил он.— Ведь люди это
любят. Вам сразу станет легче. Но сначала мы позавтракаем.

— Спасибо. С удовольствием сделаю то и другое. А когда
я увижу друзей?

— Когда вы полностью успокоитесь и будете знать, чем их
успокоить. А пока пусть они... пребудут в небытии. Ведь так
лучше?

— Может быть. А скафандр мне не нужен?

— Нет.

Мы позавтракали, и я пошел за Семеном Семеновичем, совер-
шенно доверяя ему.

Мы вышли, и я чуть попятился. Мы стояли как бы на длинном
балконе без перил, примерно на высоте двадцатого этажа.

Вот что я увидел с высоты на планете Харис: сначала
Океан — необозримо огромный, светло-зеленый вдали, белый от
пены у скалистых берегов. Над ним летали птицы, как над океа-
нами Земли. Но до чего же он был пустынен! И глубокое зеле-
новато-синее небо над ним, и кучевые облака, белоснежные,
огромные, как горы, блистающие облака были как на Земле. Но
солнце — их солнце — было словно моложе и больше нашего,
яркость его умерялась плотной мощной атмосферой планеты.

Я посмотрел в другую сторону: до самого горизонта прости-
рались леса, леса, леса. Среди лесов блестели купола, серебристые
грани стен... жилища этих странных существ.

Я не без тревоги вдохнул воздух: он был чист и свеж, щедро
насыщен кислородом.

— Как на Земле? — вскрйчал я.

— Планета Харис — аналог Земли,— пояснил Семен Семе-
нович.— Оттого мы и заинтересовались вашей планетой... тысячу
лет назад. Наша планета немного больше вашей, атмосфера
мощнее. Сутки — тридцать часов. Но спустимся вниз.

— У вас есть лестница?

— Нет. Прежде ведь нам они были не 'нужны. Но теперь
многие уже не могут летать. Существует что-то вроде вашего
эскалатора.

Мы спустились по наклонно движущейся ленте, пересекаю-
щей все здание по диагонали. Бегущая дорожка. Конечно, без
перил. Крылатые создания эти страха высоты не ведают.

Я жадно осматривался. У них не было этажей в нашем поня-
тии. Бесчисленные, как соты, шестиугольные комнатки-призмы,
непонятного назначения, незаселенные или покинутые, чередова-
лись то выше, то ниже. В них вели те же крупные, как иллю-
минаторы, проемы. Ниже располагались огромнейшие шести-
угольные залы, высокие, как соборы, и такие же сумрачные,
одни пустые, в других мерно громыхали непонятной конструкции
машины.

Мы сошли с ленты на землю, и громада здания неслышно
поднялась вверх. Я вздрогнул. Отошел несколько шагов и обер-
нулся.

Геометрически безукоризненная постройка эта, с ее поразитель-
ной пропорциональностью и соразмерностью, парила в воздухе...
Она могла по желанию подниматься или же опускаться. Напрасно
искал я взглядом опоры — их не было.

— Неужели вы победили гравитацию? — спросил я.

— Еще два тысячелетия назад.

— Значит, это возможно?

— Конечно.

Мы спустились к океану, там, где он образовывал небольшой,
спокойный залив. Вода чуть вздымалась, словно дышала,
прозрачная, соленая, сверкающая на солнце. Белый песок хрустел
под ногами. Мы разделись. Едва я снял туфли, как сразу почув-
ствовал себя значительно тяжелее, видно, в подошвы добавля-
лось антигравитационное вещество... Но разве это могло быть
просто веществом?

Я немного поплавал и почувствовал себя освеженным и
сильным. Семен Семенович только несколько раз окунулся с голо-
вой. Смешной загадочный человечек, если он только человек.

После купания мы немного прошли пустынным берегом и
сели на нагретые солнцем камни.

Семен Семенович испытующе посмотрел на меня и, кажется,
остался доволен.

— Ну, можете спрашивать о чем угодно,— сказал	он,

усмехнувшись.

Я помолчал, испытывая некоторую неловкость.

— Прежде всего я хочу знать, с к е м я говорю: вы человек
или...

— Я — харисянин. Но моя специальность — планета Земля,
и я в целях удобства исследования принял оболочку земля-
нина.

— Каким образом?

— Это ведь уже детали, не правда ли? Техникой пересадки
мозга мы владеем давно.

— А человек, чье тело вы заняли... он...

— Он прожил свой век, ни о чем не подозревал и умер в
свое время, в 1946 году. Он был английским писателем, и,
насколько мы его знаем, можно с уверенностью сказать, что он
был бы весьма доволен, предоставив свою оболочку, свой футляр
для такого дела.
Я внимательно оглядел Семена Семеновича. Довольно
нескладная фигура! Короткие ноги, короткие руки. Полнею-
щий джентльмен средних лет. Массивный лоб, умные, прони-
цательные глаза. Лицо фермера или клерка. Неужели... Какая
ирония судьбы! Тот писатель действительно был бы в полном
восторге, если бы только знал.

— Вы могли бы выбрать более красивое тело, с точки
зрения нас, землян,— пошутил я.

Семен Семенович не улыбнулся. Как я потом убедился,
харисяне не знают смеха. И чувство юмора им полностью чуждо.

— Мы лишь записали структуру его тела и мозга,— пояснил
он.— А когда воссоздавали, ограничились телом. Мозг же мой —
Постигшего Землю.

— Вы действительно ее постигли?

— Землю — да, человека — нет.

— Мы сами себя еще не постигли,— согласился я и задал
новый вопрос:

— Вас много на Земле?

— Осталось несколько харисян. Мы постепенно свертываем
свои работы.

— Где находится планета Харис? Как могло получиться, что
она аналог Земли?

Семен Семенович как-то странно посмотрел на меня.

— Этот вопрос, может, лучше отложить? Я беспокоюсь за
вас... Не слишком ли много информации сразу?

— Нет. Я крепок. У нас в космонавты берут самых здоровых —
и телом и духом. Кроме того, меня еще не оставляет
надежда, что все это сон и я еще проснусь.

— Люди всегда надеются на что-то в этом роде, когда
действительность слишком ошеломляюща. Отсюда и ваши рели-
гии. Что ж, так легче. У харисян никогда не было религии.—
Он смотрел на меня с сочувствием, в котором, однако, не было
тепла.

— Что ж, представим, что все это лишь сон,— продолжал
он,— сон космонавта. Ему снятся непостижимо далекие Миры,
медленно и жутко вращающиеся за бездной пространства и
времени. Галактики, антигалактики, пульсирующие в такт друг
другу. Когда одна расширяется, другая сжимается, проходит
вечность, и все повторяется наоборот. Двойная Вселенная. Вы
когда-нибудь думали об этом?

— Да. Я задумывался над этим в связи с асимметрией
Вселенной, быть может, мнимой. В модели двойной Вселенной
кажущаяся асимметричность ее исчезает.

— Вот именно. Оказывается уравновешенным вещество и
антивещество. Оказывается полностью уравновешенным и ра-
диальное движение.

— Почему вы говорили об антигалактиках?.. Вы молчите?
Но ведь этого не может быть?
Я схватил его за теплую человеческую руку. У меня опять
потемнело в глазах.

Мне казалось, что я долго лежал на влажном, песке вниз
лицом и все волны океана прошли надо мною. Но, оказывается,
удержался на ногах. Просто время — секунды его и минуты
его — иногда чудовищно растягивается.

— Это антигалактика?

— Да, мой, друг.

— И я теперь... из антивещества?

— Вспомните, это лишь сон. Мало ли что приснится! Все
здесь из антивещества, и мы с вами тоже.

— Но я не чувствую никаких изменений.

— А почему вы их должны чувствовать?

— Значит, я лишь копия Кирилла Мальшета? Копия с обрат-
ным знаком...

— Все мы только бледные копии самих себя,— философски
заметил Познавший Землю,— и каждый стремится полностью
осуществить самого себя, что не всегда удается. Вам эту
возможность судьба предоставляет.

Я опустился на камни и закрыл глаза. Он подождал, пока я
приду в себя.

— Чего вы хотите от меня? — спросил я наконец.

— Очень многого. Нам нужна помощь людей. Нас постигло
величайшее бедствие. Наша цивилизация гибнет.

— Войны?

— Мы никогда не знали войн. Мы не агрессивны.

— Что же тогда?

— Нас погубило бессмертие.

Мы долго молчали. Значит, эти существа бессмертны. Да,
слишком много информации сразу. У меня было такое состояние,
как в невесомости, когда в нее начинаешь входить...

— Дом для вас и ваших товарищей готов,— сказал Семен
Семенович,— но, пока вы один, я побуду с вами.

Я хотел сказать, что мне лучше побыть одному, чтоб обдумать
все, что на меня обрушилось, но согласился. Он, кажется, .был
доволен. Я поколебался, прежде чем задать ему следующий
вопрос.

— Семен Семенович... На Земле теперь прошли столетия?
Или... Может, миллионы лет?

— Нет, нет,— живо возразил он,— на вашей планете двухты-
сячный год, точнее, 2009 год.

— Но ведь до вашей антигалактики, которая даже неведо-
ма нашим астрономам, тысячи световых лет?

— Успокойтесь, Кирилл, я вас не обманываю.

— Но как же...

— Прыжок в гиперпространстве...

— Искривление пространства? Да неужели вы добились и
этого?
— Наша цивилизация неизмеримо старше, хотя планеты —
ровесницы. Наше развитие началось раньше — едва появилась
растительность,— мы быстрее прогрессировали. Эволюция, соз-
давая нас, не ошиблась. У нее не было никаких тупиков. Она
дала нам все, что нужно Существу Разумному. Это мы... начали
выбирать... что оставить и от чего отказаться, и — зашли в тупик.
Наша цивилизация зашла в тупик, Кирилл, и это очень тяжело
и страшно. В этом трагедия планеты Харис.

Он долго молчал, а потом мы встали и пошли от берега.

— У вас есть семья? — спросил я. Вопрос был глуп, но я
инстинктивно цеплялся за обычное.

— У меня никого нет,— сказал Семен Семенович,— я — один.
Один на Земле — один на планете Харис. Один, но не одинок,
потому что я выполняю долг перед своим народом.

Дом для землян был построен в духе неоромантизма конца
XX века на Земле — большой, бревенчатый, одноэтажный. С той
лишь разницей, что на оскудевшей лесом Йемле «бревна» имити-
ровались ий особой пластмассы, а здёсь они были настоящие.

Как и все их постройки, дом покоился на плоскости из
антигравитона. В нем было несколько спален, кают-компаний,
библиотека и даже кухня.

— Это вам на первое время,— пояснил Познавший Землю,—
дом можно легко перенести на другое место. Мебель сотворили
по чертежам с Земли. Если что понадобится — скажите.

— А книги?

— Это книги Земли. У харисян книг никогда не было. Зна-
ния записывают, хранят и передают машины.

Мы стояли посреди библиотеки и смотрели друг на друга.
Затем я подошел к полке и взял наугад одну из книг. Это был
томик Достоевского... «Братья Карамазовы».

— Если не возражаете, я покажу вам сегодня Большой
город, где живут Всеобщая Мать, Победивший Смерть,
Поборовший Пространство и многие другие, кого мы очень чтим.
Или... вы устали?

— Нет, я не устал.

Мы сели в небольшой планетолет, находившийся в полу-
шаровидном ангаре, здесь же, за домом. Что-то вроде энтомоптера
Циолковского с автоматическим управлением. Он легко, как на
воздушной подушке, выскользнул из ангара и, едва мы уселись,
взмыл вверх.

Первое, что сделал Семен Семенович,— показал мне, как
им управлять. Принцип управления был совсем несложен. Энто-
моптер бёсШумно и стремительно летел над океаном. Морские
птицы — НИ одна не походила на птиц Земли, но это были
птицы, столь же прекрасные, как на Земле,— стремительно падали
в волны, выхватывая рыбу, и взмывали с добычей ввысь. Иные
птицы отдыхали, покачиваясь на волнах, словно на качелях.

— У вас когда-нибудь были корабли? — поинтересовался я.
— Нет, никогда. Мы ведь крылатые существа. Поэтому наше
развитие техники сразу пошло по пути покорения воздуха. Затем
космоса. Корабли нам были не нужны.

Семен Семенович снизил высоту полета и замедлил скорость,
давая мне возможность видеть. Океан остался сбоку, потом
позади, затем совсем исчез за лесом.

Какие яркие, буйные, необозримые леса простирались на этой
прекрасной планете! У нас такие леса цвели и плодоносили
разве что в третичную эпоху.

Энтомоптер скользил над самыми зарослями, где переплелись в
тесных объятиях неведомые деревья, похожие и на папоротники,
и на лавры, эквалипты, пальмы, бананы, сандаловые деревья,
камедные деревья, драконовые деревья, но не бывшие ни тем, ни
другим.

Климат был почти тропический. Да, на этой планете господ-
ствовала ее величество Растительность.

Иногда лес неохотно расступался, и мы видели синеющий
шелковый шарф реки или темное, словно лакированное, лесное
озеро, с огромными, распластавшимися на воде цветами. Кувшин-
ки? Нет. Что-то мощное, мясистое, невероятно разросшееся. На
огромном, алом, как пламя, лепестке сидел какой-то пушистый
зверек и умывался.

— Сейчас мы будем пролетать над... городищем,— наклонился
ко мне Семен Семенович,— это наши археологические раскопки.
Когда-то, на заре цивилизации, мы жили в таких вот городах.

Ему почему-то очень хотелось показать мне древнее городище,
но мы едва нашли его: лес почти поглотил полуразрушенные
постройки в скалах на берегу реки. В центре кое-что сохранилось.
Это было невероятное нагромождение сотов (не знаю, как их
иначе назвать), они лепились друг к другу, соединяемые
длинными извилистыми коридорами, нарастали сверху, с боков
чудовищными гроздьями.

— Мы всегда были очень общественными существами,—
задумчиво сказал Семен Семенович,— в одиночку, даже если был
кров и достаточно пищи, быстро погибали. Спустимся? Нет,
вы устали. Я, пожалуй, тоже.

Унылый лабиринт в скалах, в земле, заброшенный тысяче-
летия назад. Ни один харисянин ни за что не зайдет туда,
кроме разве археологов, но археология, видно, заглохла ныне.

Он увеличил скорость, и городище мгновенно исчезло, словно
лес поспешно спрятал . его. И опять темные лесные заросли,
где все переплелось и спуталось — там надо было пробиваться с
топором,— пологие горы, заросшие все тем же хищным лесом,
пустынные обильные реки, разлившиеся бесконечно широко, за-
топляя деревья, губя кустарники. Здесь лес и река боролись
друг с другом, и не понять, на чьей стороне победа.

Я поинтересовался, есть ли у них степи. Семен Семенович
покачал головой. Ни степей, ни лугов на планете Харис не
было. И я представил их столицу, заросшую и побежденную
лесом. Но я ошибся. Лесу даже не дали иодойти близко.

Перед городом залитая чем-то вроде пластмассы земля была
покрыта бесконечными рядами серебристых спиралей, сверкав-
ших на солнце однообразно и грозно. Это были антенны. Где-то
здесь с помощью сложнейшей аппаратуры велся прием сигналов
из космоса.

Город сначала предстал как пересечение изломанных линий,
треугольников, шаров, сложных стереометрических фигур, в
паутине спиральных антенн.

Сюда не было хода Растительности — ни цветка, ни травин-
ки, то же подобие гладкой пластмассы да сплавы неведомых
металлов.

Мы приземлились у жилища Семена Семеновича — что-то
вроде металлического цилиндра, а внутри обычные шестигранные
комнаты. Почти без мебели. Там мь! и пообедали. Обед подали
крылатые глазастые создания, весьма внимательно «оглядевшие
меня. Потом мы пошли пешком.

Полукружия улиц были пустынны и безмолвны. Ни движу-
щихся тротуаров, ни транспорта — все движение в воздухе.
Редкие прохожие — если их можно назвать прохожими,— шли,
потом поднимались в воздух, медленно кружили, как птицы, на
уровне поднятых зданий или выше и исчезали. Большинство
зданий были заброшены... Город неуклонно и неизбежно пустел.
Встреченные харисяне двигались вяло и апатично. Проблеск
слабого интереса при виде меня — существа из другого мира,
так не похожего на них самих,— и снова равнодушие и
печаль.

Мы остановились против здания столь совершенных про-
порций, столь поэтичного, что у меня вырвался крик восторга.
Оно было подобно храму, вылитому из тончайшего хрусталя.
Оно словно было соткано из утреннего света, оно словно
звучало. Очертания его медленно менялись, проходя опреде-
ленный цикл. И эта гамма тончайших красок — от бледно-
розового до серебристо-жемчужного, через все оттенки лилового,
зеленоватого, золотистого, голубого.

У меня выступили слезы. Чувство восторженного уважения
к крылатым художникам охватило меня и осталось во мне.

— Здесь живет Всеобщая Мать,— произнес Познавший Зем-
лю, внимательно наблюдая за мной. Я выразил свое восхищение.

— Вы большие художники! — воскликнул я. Он медленно
покачал головой.

— Мы очень чтим материнство,— объяснил он просто
и трезво.

Мы еще долго блуждали по городу, видели много изуми-
тельных архитектурных сооружений, как, например, дом Победив-
шего Смерть или дом Заведующего Картотеками.

Прекрасен был этот город — то реявший в воздухе, то
опускавшийся на землю, но было в нем непостижимо тихо, и
самый свет солнца, переливающийся на гранях, был как бы
сумрачен и безрадостен.

Затем на энтомоптере мы вернулись к океану. Очень бы-
стро, за каких-нибудь десять минут. Семен Семенович включил
полную скорость, так что все краски и очертания внизу как бы
размылись.

9

СТРАННАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

ХАРИС

О понять, как безмерно пространство,
множественность н безграничность миров!

Уолт Уитмен

Спал я крепко, без сновидений, а утром, одевшись,— мне
приготовили легкий летний костюм, вполне современный,— я
опять спросил Семена Семеновича, скоро ли я увижу своих то-
варищей.

— Завтра они будут воссозданы,— обещал он,— а сегодня я
хочу рассказать историю нашей цивилизации вам. Людям она
покажется странной и мрачной... Не у всех ваше мужество и
способность уважать непонятное. Даже если оно совсем чуждо.
Людям легче будет услышать это от вас — человека, психолога,
врача. Вы меня понимаете?

Я кивнул головой. Этот день навсегда останется в моей памяти
свежо и остро, как если бы это было сегодня, может быть час назад.

Мы ходили у шумящего океана. Бушевали пенящиеся буру-
ны, разбиваясь об изъеденные солью прибрежные скалы, прон-
зительно и резко кричали птицы, стремительно неслись над океа-
ном и лесом тяжелые облака, снижаясь от своей тяжести чуть
не к самой воде.

Семен Семенович рассказывал. Все, что он говорил, было
так странно, так непонятно, что я сомневался, смогу ли я это вразу-
мительно рассказать своим товарищам завтра или в последую-
щие дни. Я слушал и все примеривался, как я расскажу об
этом.

Я так и не понял до конца этих странных существ.

Их развитие как существ разумных началось с архитектуры.
До этого они жили инстинктом, огромными скоплениями, где
разделение труда было чисто биологическим. Отдельная личность
не имела никакого значения — чисто условное существование,
только винтик в огромной, слаженной машине, клеточка в чудо-
вищно разросшемся организме. Отдельная жизнь не ценилась
даже самой этой жизнью.
Бессмертие вида — вот к чему они инстинктивно стре-
мились, чему приносили в жертву каждого в отдельности.

— Ни на животной, ни на разумной ступени развития у нас
никогда не было царей или цариц,— рассказывал Семен Семено-
вич,— мы вообще никогда не знали тиранов, у нас это невозможно.
Мы никогда не знали войн — у нас это невозможно. Мы никогда
не могли убить себе подобного, хотя старательно удалялось все,
не нужное сообществу.

Я позволил себе перебить его:

— Как это — удалялось, куда?

— Удалялось из колонии... Ну, изгоняли, что ли.

— Без права вернуться?

— Да, конечно.

— Отдельно они могли существовать — на той стадии
развития?

— Нет, в одиночку наши предки погибали.

— Значит, все же убивали.

По его лицу словно тени прошли.

— Пусть так,— неохотно согласился Семен Семенович.

— Кого-нибудь у вас чтили больше, чем других?

— Мать. Ту, что давала жизнь.

— Простите, харисяне — живородящие или яйцекладущие?

— Все мы вышли из яйца,— туманно ответил Семен Семено-
вич. Я не стал уточнять.— Мать клала яйца. Кстати, тогда ха-
рисяне были значительно мельче, величиной с ваших пингвинов.
Свой рост и внешний вид они усовершенствовали впоследствии
направленной изменчивостью. По своим понятиям красоты и це-
лесообразности.

— Фактически мать и была вашей царицей,— предположил я.

— Нет, нет,— категорически возразил Семен Семенович.—
Мать сама подчиняется мудрой силе общины, как и любой из
его членов. Если она не могла, как это следует, исполнять
обязанности рода, ее заменяли другой.

— А мать прогоняли?

Семен Семенович глянул на меня укоризненно.

— Ни мать, ни любого полезного члена общества, заболевшего
или состарившегося, у нас не изгоняли даже на заре цивилиза-
ции. Их заботливо кормили, за ними ухаживали до их естествен-
ного конца. Изгонялись лишь...— Семен Семенович запнулся. До
чего ему не хотелось об этом говорить. Но я, видимо, должен
был знать, и он продолжал рассказывать.— Изгонялись непохо-
жие...

— Что?

Я был потрясен до глубины души и только смотрел на
него молча и с ужасом.

— Вот почему наше развитие, как существ разумных, нача-
лось с архитектуры. Заботиться о красоте и рациональности
постройки, в которой живет и трудится род, нам было присуще
всегда. Потом уже развились математика, механика, физика,
химия, биология, медицина, география, астрономия и другие
науки. Науки у нас развивались быстро и скоро. Об ученых
заботились, как и о матери.

— А искусство? Есть у вас искусство? — потрясенно вскричал
я. Семен Семенович грустно покачал головой.

— У нас могло бы быть искусство, как и у землян. Но мы
не дали ему развиться. Как и на заре цивилизации, так и в ее
расцвете харисяне последовательно и настойчиво уничтожали
все непохожее. А искусство — это и есть непохожее...

Познавший Землю оживился.

— На Земле самое трудное для меня, чего я никак не мог
понять, это — искусство. Не правда ли, и для человечества ис-
кусство есть что-то непонятное, неразгаданное и в этом именно
сила искусства.

— Как непонятна и неразгадана душа человека,— сказал я,—
которую пытается отразить искусство.

— Душа? Я понимаю, что вы подразумеваете под этим. У
харисян коллективная душа. Душа вида, и она эволюциониро-
вала вместе с видом.

— Разве это возможно?

— Значит, возможно.

— Семен Семенович, а что же вы делали с непохожими при
развитой цивилизации? Ведь они продолжали появляться на свет!
И уже могли, наверное, переносить отчуждение от общества.

— Безусловно, и потому общество не могло допустить их
существования... с их странными взглядами, непостижимыми
поступками и действиями.

— Их убивали?

— Я уже говорил вам: харисяне не могут убивать. Они...
умирали сами.

— Почему?

— Есть много способов избавиться от них. Каждая эпоха
выбирает свой. В древности, например, их просто окружали
так плотно, что они не могли, понимаете, совсем не могли осу-
ществлять свою непохожесть. И они быстро погибали. Но это
было до эры Великих Открытий — две тысячи лет назад. В течение
каких-нибудь двухсот лет были совершены открытия, которые дали
нам могущество неисчислимое. Открытие тайны тяготения, освое-
ние ближайшего космоса... А затем и победа над гиперпростран-
ством. Покоривший Пространство первым открыл так называемый
прыжок в гиперпространстве. Знаете, сколько времени понадобит-
ся, чтобы добраться от планеты Харис до Земли?

— Сколько?! — Я схватил его за руку.

— Считайте. Время, необходимое на космический полет в
пределах вашей солнечной системы, плюс время, потраченное на
такой же полет в нашей солнечной системе. Разбег и замедление.

— А движение в межгалактическом пространстве...
— Займет секунды... Но именно за эти секунды вы умрете
и родитесь вновь...

— Не понимаю!

— ...С обратным знаком. Поэтому прыжок в гиперпростран-
ство возможен, лишь когда цель прыжка есть антигалактика.
Искривление пространства... Подробнее затрудняюсь объяснить.
Я ведь гуманитарий. А затем произошло открытие Победившего
Смерть. Он впервые с его мощнейшей электронной аппаратурой
записал структуру одного из лишенных себя — его тела, его
мозга — и воссоздал его. Так мы стали бессмертными. Тогда мы...

— Простите, но что это значит лишенный себя?

— Это у нас высшая мера наказания — лишение антенны.
Ведь мы не убиваем.

— А что получается, когда удаляют антенны?

— Да конца еще не раскрыто наукой... Я попытаюсь вам
объяснить. Харисянин, как я уже вам говорил, в высшей степени
коллективное существо: в присутствии других харисян он проявля-
ет такие свойства и способности, которые никогда не проявляют-
ся в одиночестве.

— Эффект группы!

— Да. Так для чего харисянину антенны? Без них он как бы
не слышит мыслей других, не полностью их понимает.

— А вы разве воспринимаете мысли друг друга?

— Конечно. С помощью антенн. Антенны — орган исключи-
тельной чуткости. Это, кстати, и орган обоняния. Но это еще не
все. Стоит отрезать харисянину антенны, как он полностью теряет
способность творчески мыслить — талант его гаснет, как пламя,
залитое водой... Он уже не может быть ни ученым, ни инженером,
ни архитектором, хотя знания его остаются — на память это не
влияет,— но воспользоваться знаниями он уже не может. Харися-
нин, лишенный антенн, или, как у нас говорят, лишенный себя,
уже, по существу, никуда не годен. Он делает самую примитив-
ную работу, а иногда и ту не может делать. Обычно такие
харисяне долго не живут.

Я молчал, подавленный, мне стало жутко.

Как объяснить эту жестокость?..

— Странное дело,— продолжал задумчиво Семен Семе-
нович,— из совершенно одинаковых оплодотворенных яиц одной
семьи развиваются порой совершенно несхожие харисяне. Наша
наука так и не открыла — почему? (Мутации... слабое объясне-
ние). Понимаете, харисяне с совершенно невообразимыми особен-
ностями, чего у нас не терпели никогда. Особенностями, столь
непонятными и непостижимыми, что приходилось этих харисян
лишать антенны.

— Как страшно: вы убивали личность. И действовали без
колебания и жалости. Рациональная жестокость.

Семен Семенович долго молчал, отвернувшись, взор его
блуждал по океану, потом он повернул ко мне голову:^
— А разве человечество никогда не убивало личность? Разве
вы уж так любите непохожих на других? Разве один из людей —
кажется, он был императором,— не сказал: «Мне не нужны
гении, мне нужны верноподданные»?

— Его потомки стали фашистами.

— Человечество так же нетерпимо к несогласным и непо-
хожим, как и харисяне.

— Как можно сравнивать! — вскричал я с досадой.— Как
можно говорить о человечестве, имея в виду лишь антинародную
власть?! — Яс трудом успокоился.— Продолжайте, я слушаю
вас.

— Так вот, нравственный закон харисян гласит: долг каждого
заключается в отречении от личности, если личность эта про-
тиворечит устоям общества.

— Так можно зайти в социальный тупик,— пробормотал я,—
любое общество выигрывает, лишь когда обретается личность.

— Харисяне не так уж плохи,— сдержанно возразил Позвав-
ший Землю.— Мы не знаем бесцельной жестокости, лжи, лице-
мерия, зависти, алчности, жадности, разврата, тиранйи, неспра-
ведливости, лести, беспринципности, унижения перед сильными
мира сего.

— Ну конечно, никаких пороков, никаких страстей, даже
привычек, а заодно и никаких творческих взлетов, кроме как в
разрешенных областях. Вдохновение, не знающее йи преград,
ни границ,— зачем оно вам! Но давайте не спорить. Продолжайте!

Семен Семенович вздохнул., Глаза его потускнели, он словно
сразу постарел.

— И все-таки именно ради личности, которая всегда попира-
лась, пошли мы на бессмертие, погубившее вид... Воля и разум
эволюции... Разве она хотела уничтожить вид, созданный ею,
свое детище? Старение и смерть страшны для индивидуума,
но полезны для вида как в биологическом, так и в социальном
смысле. Ликовала вся планета...

— Еще бы! Но как вы подошли к этому открытию, с какой
стороны?

— Представьте, мы подошли к этому открытию с двух сторон
одновременно.

— Техника и биология?

- Да.

— Понятно. Когда вы сумели записать структуру того не-
счастного харисянина, лишенного антенн, вы положили начало
бессмертия личности. Однако это вас не удовлетворило, и понятно,
ведь будет без конца возрождаться записанная копия, а жить
хочет сам оригинал.

— Нет, нет, я же сказал, что оба открытия состоялись почти
одновременно. Биологи даже раньше этого добились. Воздействие
на наследственный код...

Он опять долго и подавленно молчал. Ветер развевал его
поредевшие седые волосы. Кажется, сам он был глубоко равноду-
шен и к бессмертию, и к молодости.

— Когда же кончилось ликование? — спросил я.

— Не скоро. Когда мы поняли, что бессмертные постепен-
но утеряли способность к размножению.

— Черт побери! А вы не догадались записать структуру
каждого харисянина?

— Каждый харисянин в юности прошел эту запись... У нас
хранятся эти картотеки. Но...

— Так что же? Эти копии... Они... тоже...

Кажется, я внезапно охрип. Семен Семенович усмехнулся
и потрепал меня по руке.

— Эти «копии», как вы их называете, способны давать жизнь,
но... не беспредельно же. Матрицы... представьте себе типо-
графские матрицы, с которых печатают книги. Они постепен-
но изнашиваются. Нужны новые матрицы. Мы их использовали
до конца, кроме тех, которые, раз записав, больше не воспроиз-
водили... Тех самых, что лишали антенн.

— Лишенных себя?

- Да.

Я расхохотался. Я смеялся до слез. Давно мне не было так
смешно.

Семен Семенович удивленно смотрел на меня.

— Неужели вам смешно?

— Очень. Разве вы не понимаете, как это смешно? Насколько
я понимаю, пережившие себя бессмертные старцы скорее согла-
сятся погубить цивилизацию, нежели призовут для ее спасения
тех — непохожих, которых они изгоняли тысячелетиями. Слиш-
ком сильно они их ненавидят. Но я слушаю, пожалуйста, продол-
жайте...

— Основное я уже сказал. Так мы зашли в тупик.

— Но у вас лишь один путь...

— Лишь один.

— И вы согласны на него?

— Я лично считаю его единственно разумным и необходимым.

— А кто-нибудь, кроме вас, так считает?

— Да. И вам предстоит с ними увидеться — вам и вашим
товарищам. Завтра вы будете встречать ваших землян на планете
Харис, как я встретил и подготовил вас. Вы согласны нам
помочь?

— Согласен.

— Кстати, этим вы поможете и самим себе, иначе... иначе
вам остается только небытие...

Ночью я вышел из дома. Ночь была тихая, ясная, прохладная.
Ветер уснул где-то. Океан мерно дышал. В гуще леса ухали
птицы, звенели насекомые, изредка .слышалось рыкание зверя.
Со стесненным сердцем я стоял посреди темной лужайки и смотрел
в небо.
Чужое небо, чужие созвездия. Ни одной знакомой звезды.
А Луны у них совсем нет.

Мне очень захотелось курить. Машинально я пошарил по
карманам. Конечно, там не было ни одной папиросы. Чувство
бесконечного отчаяния, одиночества пронизало меня, как ледяной
ветер. Значит, Земля — это Земля людей. Нет людей, нет Земли.
Завтра я буду принимать людей. Надо спать. Согнувшись, я
побрел в дом, но, не заходя, сел на ступени.

Разве уснешь! Я вдруг подумал, каким одиноким должен
был чувствовать себя Познавший Землю, блуждая четыреста
лет по чужой планете. И каким одиноким он, наверное, чувствовал
себя на родной планете, от которой он оторвался духовно, да и
физически — существуя в теле человека.

Бедный Семен Семенович. Где он сейчас, спит?

— Не спится, Кирилл,— услышал я голос Семена Семеновича.
Он, кряхтя, опустился рядом.

— Вот есть папиросы, курите. Простите, что забыл вам их
дать. Вот и спички.

— Вот спасибо! — Яс наслаждением закурил табачку Земли.
Семен Семенович глубоко вздохнул.

— Я ведь тоже был приговорен к лишению себя.

— Семен Семенович! За что?

— Я был противник уничтожения личности. Я. вступался
за каждого непохожего, подлежащего уничтожению, пока меня
самого чуть не постигла та же участь. Меня с трудом спасли
Всеобщая Мать и Покоривший Пространство. Они сумели дока-
зать, что я необходим как специалист по Земле, теоретически
познавший ее до тонкости. Они предложили отправить меня на
Землю для изучения ее уже в облике землянина. На это согласи-
лись, и я дважды перенес прыжок в гиперпространство. Это было
очень страшно, поверьте мне. Мы умерли — исчезли на какие-то
доли секунды вместе с космическим кораблем, а затем проявились
вновь уже в качестве антивещества. Одушевленная антиматерия.
Да, это было страшно, Кирилл.

Он закрыл рукой глаза, потом устало опустил руку.

— И все же это было не так страшно, как в ту ночь, накануне
исполнения приговора — лишения себя. Я летал над заснувшим
городом, поднимался за облака, где ослепительно пылали косма-
тые звезды, думал о том, кем я стану завтра. Целый мир —
мой внутренний, духовный мир — побледнеет, завянет и съежится.
Засохнет и рассыплется. И меня уже не будет никогда. Тело
мое останется живое и невредимое, как футляр от потерянного
сокровища,— зачем оно? Крылья мои ослабли, я стал падать
в пустоту. Потом я снова обрел силу, но некоторое время раз-
думывал — не разбиться ли мне насмерть? Ведь это лучше, чем
медленно угасать без...

— Без души,— тихо подсказал я.

— Вы это называете душой? Да. Я хотел сложить крылья
и разбиться, но подумал, что еще успею умереть. Ведь для этого
не надо вдохновения, неповторимости, силы воли. Харисянин
может умереть и без наложения на себя рук, просто по желанию,
но это требует некоторого времени, усилия. И я вошел в свое
жилище, стал внутренне готовиться к ужасному утру. Я собрал
все свое мужество. Это было нелегко. Я плакал.

— Разве харисяне плачут?

— Обычные, соответствующие норме харисяне не плачут
никогда, но непохожие плачут. У них, видимо, более тонкая
нервная организация... Утром меня окружили плотной, волну-
ющей толпой и повлекли на площадь, где должна была совер-
шиться казнь. Толпа прибывала. Я задыхался, крылья мои
измочалились.

— Как это происходит? — прошептал я.— Антенны отрезают?
Это больно?

— Что вы! Кто же сможет взять, это на одного себя. Это
совершается, так сказать, анонимно. Толпа. Проходят мимо, и
каждый отрывает по кусочку.

— Коллективное убийство души... Как страшно!

— Да, это страшно,— просто сказал Познавший Землю.—-
Но я этого избежал. Меня лишили только тела, данного мне
природой. А в человеческом теле я, скорее, человек. Мне даже
стало казаться странным прежнее тело харисянина... Пошли
спать, Кирилл. Не смотрите же так на звезды, не надо!

ю

это я

Он с вечера крепко уснул
л проснулся в другой стране.

А. Блок

Во Вселенной, страшной н огромной.
Ты была.

б. Брюсов

...Рената открыла глаза и улыбнулась Миру. Вот я и просну-
лась, как хорошо! Как я счастлива, что живу в этом чудесном
Мире. И Мир, наверное, радуется, что я живу в нем.

Окончательно проснувшись, она села, по-детски протерла
кулачками глаза и с удивлением огляделась. Огромный шести-
угольный зал, торжественно пустынный, как храм. Без окон, но
светло, будто свет просачивался сквозь стены.

Рядом стоял и взволнованно смотрел на нее высокий, молодой,
худощавый человек с добрым и красивым лицом и знакомой
черточкой между носом и губами, придававшей лицу неповтори-
мое выражение нежности и мужественности одновременно.

9 Заказ 2883	2 57
— Только не пугайтесь, Рената,— сказал он ласково,—
я вам все объясню.

— Как я здесь очутилась? — растерянно спросила девушка,
мысленно преисполняясь доверия и приязни к этому несомненно
доброму человеку.— А где это я? Ведь я шла...

— Где вы шли? — живо подхватил Кирилл, радуясь ей и
боясь за нее.

— Сегодня на рассвете я сошла с поезда и направилась
пешком в Рождественское... Мне не впервой пешком, хотя бы и
с вещами. Но как же я могла очутиться здесь... и где это?

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно спросил Кирилл и,
взяв ее за руку уверенным и привычным жестом врача, пощупал
пульс. Он был хорошего наполнения. И лишь чуть учащенным.

— Хорошо.

— Гм! — Кирилл не смог скрыть своего удивления.

— А разве я должна себя чувствовать плохо? Что со мной
случилось? Кто вы такой?

—• Я Кирилл Мальшет, врач-космонавт.

— Врач-космонавт... Никогда не слышала...

— Вы знаете, какой на Земле год?

— 1932 год, а что? Я не понимаю...

— Если вы хорошо себя чувствуете, я вам все объясню.
Но сначала вы должны позавтракать. Помочь вам встать?

— Зачем же... Я сама. А вы откуда?

— Я тоже из Рождественского. Николая Симонова знаете?

— Николая? Конечно, это мой друг.

— Я его родственник.

...До чего разоспался, никак не стряхнет с себя сон. Что
за гул, протяжный, низкий, как орган. Тайга расшумелась перед
непогодой? Или близко пороги? Ах, да ведь он же на Луне!

...Иногда мать брала его с собой в лес. Чисто, светло и тихо
было в хвойном лесу. Опавшая порыжелая хвоя пружинила под
ногами. Солнце, словно дождь, проливалось сквозь темно-
зеленые кроны. Они стояли перед старой елью — очень старой,—
и мать с сочувствием и жалостью гладила ее по коре.

— Лет сто ей, поди? — небрежно заметил Харитон.

Он не понимал жалости' матери к дереву. Раз старая, надо
срубить, чего ей занимать зря место.

— Ей около пятисот лет,— сказала Таисия Константиновна
задумчиво.— До ста лет кора у ели бронзовая, гладкая, словно
кожа у юноши, хвоя ярко-зеленая, сочная. И вся она, молодая
ель, полна жизни и радости, и ветер треплет ее крону, как
развевающиеся волосы. После ста двадцати пяти лет на коре
появляются первые морщины и серый налет... К ста пятидесяти
годам кора делается чешуйчатой, крона редеет, появляются
мертвые ветви. К ста восьмидесяти годам трещины становятся
глубокими бороздами, чешуя крепнет, кора мертвенно-серая.
А к двумстам годам кора как пепел. И хвоя как пепел на искрив-
ленных сучьях — утолщенных, как опухшие суставы у ревматика.
Разве тебе не жаль ее? Иди сюда, Тони, смотри: какая она гордая,
эта ель, какая величавая в своей глубокой старости. И она ведь
радуется весне, солнцу, дождю, ветру и тому, что из земли по
ней поднимаются холодные, горьковато-терпкие соки. Ель,
наверное, думает, что старость — это просто болезнь и она еще
пройдет.

— Разве дерево может думать? — буркнул сердито Харитон.

Ему уже было двенадцать лет, он не маленький, чтоб слушать
сказки.

— Какая ты выдумщица, мама!

Мать погладила его мальчишеские вихры и вздохнула.
— Почему ты такой рассудительный, сынок?..

Почему он вечно вспоминает этот эпизод? И с какой стати
мать всегда смотрела на него с жалостью, как на убогого? Школа
гордилась им — отличник, победитель всех математических
олимпиад, учителя предсказывали ему большое будущее. А мать
считала его обойденным судьбою. Воображение, эмоции — вот
что она ценила превыше всего.

А как она искренне удивилась, когда он решил стать космонав-
том. Как будто космонавт — это поэт или мечтатель (в чем —
она так считала — ему отказано), а не человек действия. Ма-
тематика, логика, кибернетика — вот что такое космонавтика,
а не воображение и эмоции. И не более в нем тайн, чем во всякой
точной науке, и все можно перевести на язык формул.

Сна как не бывало. Харитон открыл глаза и, морщась от
головной боли, сел. Какого черта над ним стоит Кирилл и смотрит
на него, спящего?

— Тебе чего, Кирилл? — спросил он неприязненно. И огля-
нулся вокруг. На широком тяжелом лице его отразилось недо-
умение.

— Черт побери, если я что-нибудь понимаю...

— Поймешь. Как ты себя чувствуешь?

— Как с перепоя. Башка разламывается. Где это мы?

— На планете Харис.

— Все шуточки... У американцев, что ли? Что со мной
стряслось? Авария? Я ничего такого не помню...

— Можно назвать и аварией.

— Может, ты мне объяснишь подробнее?

— Непременно. Хоть сейчас...

...Уилки видел очень мучительный сон, будто он прощался с
Джен навсегда. Он лихорадочно целовал ее губы, щеки, волосы,
руки. Его трясло от тяжелых мужских рыданий.

— Как же я буду без тебя, Джен? — твердил он.— А ты?
— Но ведь ты будешь со мной всю жизнь, Уилки. Когда
я умру, ты закроешь мне глаза, только ты.

Но Уилки Уолт знал, что он никогда не увидит жену и детей.
Ни жены, ни детей.

— Как же я буду без вас? — твердил он в отчаянии.

Он так стонал и метался, что Кирилл стал его будить, не
дожидаясь, когда тот проснется сам.

Уилки узнал Кирилла и с облегчением вздохнул. Лицо его
было мокро от слез.

Просыпаясь по утрам он вспоминает: Вика! Первая мысль —
и ничего не поделаешь. Когда-нибудь пройдет, может быть.
Когда уже будет своя семья... Жена, дети.

Если Вика... полюбит его. Он никогда не женился бы даже
на Вике без ответной большой любви.

Яша открыл глаза, Кирилл крепко обнял его.

— Яшка, дружище! Дорогой мой! Я думал, уж не увижу
тебя больше! Ох, Яшка, попали мы в переплет!

...Вот и все, что я знаю сам,— закончил Кирилл свой рассказ.

— Просто невероятно,— мрачно проговорил Харитон,—
никогда бы не поверил!

— Значит, ни жены, ни детей... никогда...— уронил Уилки.

Кирилл протянул ему папиросы. Они сидели в кают-компании
дома — большая, бревенчатая комната, и пятеро людей с Земли
за круглым столом.

Яша был бледен, но уже овладел собой.

— Если решил стать космонавтом, надо быть готовым ко
всему,— стоически заметил он.

Рената обвела всех потемневшим взглядом. Зрачки ее рас-
ширились, губы пересохли. Она закинула упавшую на лоб прядь
волос — рука ее дрожала.

— Какие страшные существа! — протяжно выговорила она.—
Лишить себя. Убить душу живую. Тысячелетиями убивать поэзию!
Вы знаете, я поняла, почему они это метут. Когда они были
маленькие, им не рассказывали сказок, не пели песен. У них
даже музыки нет! И они — не знают любви. Просто размножение,
когда наступает для этого время. Как страшно!

— Кирилл! Этот харисянин... Познавший Землю, он говорил,
что есть Всеобщая Мать. А об отце он что-нибудь говорил?
У них есть отцы?

— Об этом... он... ничего не рассказывал,— неохотно отозвал-
ся Кирилл.

— Может, они их... побивают, как трутней? Или...

— Не будем фантазировать,— укоризненно прервал девушку
Кирилл.— Я при случае спрошу об этом у Семена Семено-
вича.
— «Семен Семенович»! — фыркнул Харитон.

— Не знаешь, кто будет завтра воссоздан? — спросил Яша.
Кирилл пожал плечами.

— Не знаю. Я поражен, друзья, как я не заметил, что эта
планета вращается в обратную сторону, а я ведь здесь уже
третьи сутки. А Харитон уже через час заметил. Насчет вос-
создания... Пока это приостанавливается... Будет продолжено
в другом месте.

— Планета... где солнце встает с запада,— удивленно
проронила Рената.— Что-то нас ждет?

Харитон чуть виновато смотрел на Кирилла.

«А ведь он не знает, что было на Луне после его возвраще-
ния,— думал Харитон.— Не знает даже, что один из Кириллов
убит осколком метеорита. И пусть не знает, неприятно об этом
узнать. И я не верил... Пожалуй, я всегда недолюбливал Кирил-
ла... За что? Может, за то, что у него есть все, что мать ценит
в людях,— богатые и щедрые чувства. А вот теперь... Я рад,
что именно он здесь, со мной, с нами.

Бедняга Уилки совсем скис. А эта девушка... Держится
молодцом. А ведь она испугана, очень испугана. И хорошо еще,
что с нами Яков Шалый. На него можно положиться.

Неужели где-то в немыслимой дали существую я — еще один
я? Черт побери!»

Вошел Семен Семенович и, пожелав доброго вечера, устало
опустился в кресло.

— Утром отправимся в город,— сообщил он.— Победивший
Смерть хочет вас видеть, всех пятерых.

Семен Семенович обвел нас взглядом, чуточку дольше задер-
жавшись на Харитоне.

— Кирилл рассказал вам все,— проговорил он, не спрашивая,
а утверждая.— На вас лежит большая миссия. Вы полномочные
представители своей планеты.

— Разве нас кто-нибудь уполномочивал? — холодно спросил
Харитон.

— Тем не менее вам придется действовать и принимать
решения от имени всего человечества,— возразил Семен Семе-
нович.— Решать от лица вашей цивилизации, не имея возмож-
ности посоветоваться. Иметь смелость решить, что взять для
людей, потому что наши ученые предложат вам за вашу помощь
знания. Приняли бы вы, например, бессмертие?

— Никогда! Разве можно! — вскричала испуганно Рената.
Все посмотрели на нее.

— Так сразу... не подумав? — мягко обратился к Ренате
Харитон. И так непривычна была в нем эта мягкость, что Кирилл
и Яша с удивлением взглянули на него.

— Что ж здесь думать, это ведь так очевидно,— взволнованно
возразила Рената,— представьте себе уставших от жизни стари-
ков. А молодость... не нуждается в бессмертии! Разве я не
права? — закончила она упавшим голосом. Кирилл кивнул ей,
чуть улыбнувшись.

— Почему мы пятеро предстали первыми? — обратился Яша
к Семену Семеновичу.— Это случайность или... какие-то сообра-
жения, что вы именно нас выбрали?

— Это не случайность,— спокойно ответил харисянин.—
Мы надеемся на помощь человека... Мне поручили подобрать
наиболее человечного. Остальные находятся в том или ином
отношении к нему.

«Почему тогда я,— подумал Харитон,— я никогда не был
ему другом».

— Перед лицом чуждой цивилизации все земляне — друзья,—
заметил Семен Семенович, бегло взглянув на Харитона.— Вы
все четверо работали вместе, в одной обсерватории на Луне.
Космонавты. Друзья.

— А я... ведь я даже не знаю Кирилла,— волнуясь, сказала
Рената.— Правда, мы земляки — оба из села Рождественского...

— Зато Кирилл вас очень хорошо знает,— дружески разъ-
яснил Семен Семенович.— Он вырос на бесконечных рассказах
деда о вас. Вот непостижимая связь людей между собою. Кирилл
может рассказать вам об этом лучше. Попросите его. А я пойду.
Мое тело начинает стареть — какое блаженство,— и мне отнюдь
не хочется менять его на молодое. Может, мне разрешат умереть,
когда все кончится. Спокойной ночи!

Семен Семенович вышел, едва заметно волоча ноги. Плечи
его согнулись.

— Как он похож на Уэллса,— сказала Рената.

— Он действительно устал,— заметил Кирилл сочувственно.—
Четыреста лет на Земле, в разных обличьях. И еще раньше
несколько сот лет на планете Харис. Он очень устал, бедняга.

— Расскажи о Ренате,— попросил Харитон.

— Да, пожалуйста, расскажите о ней, о той Ренате,— при-
соединилась к его просьбе девушка.

Кирилл рассказал все, что он знал о Ренате сам от деда.

— Дед всегда говорил, что она была чудачкой по призванию,—
задумчиво заключил Кирилл.— Она погибла в метель тридцати
девяти лет от роду — маленькая, пылкая, нетерпимая ко злу,
агроном из глухого села, и сразу стало очевидно, что она светила
всем, как яркая звездочка, и люди ужаснулись, как они могли
смеяться над ней, злословить о ней, мешать ей работать, мешать
ей быть самой собой. На могиле ее надпись: «Мир стал лучше
от того, что она в нем жила». А один из учителей сказал
на похоронах: «Если бы ее не было, Мир стал бы хуже. Маленький
Дон Кихот из Рождественского». И расплакался при всех. И дети
о ней очень плакали.

Вот тогда мой дед, Николай Симонов, ушел от семьи, потому
что его жена — моя бабка — тоже не любила Ренату, сама не
зная за что.
Бабушка всегда говорила: «Как все, так и я». Рената лишь
тогда шла за всеми, если эти все поступали добро и честно.
Она могла одна пойти против всех, если видела, что большинство
собираются поступить не по-доброму, несправедливо.

— Я бы хотела прожить свою жизнь в Рождественском,
как она,— загрустила Рената,— делая свое дело, выполняя свой
долг и радуясь миру, стихам, цветам и добрым людям. А здесь...
я не знаю, в чем заключается мой долг здесь, на этой планете?

— Быть представителем человечества,— усмехнулся Яша.
— Я только хотел это сказать,— улыбнулся и Кирилл.

Разговор смолк, но они еще долго сидели рядом — пятеро
с планеты Земля — четыре космонавта и агроном из глухого села.

Они очень устали, почти выбились из сил, но не расходились
потому, что Уилки Уолт был в отчаянии, и они боялись оставить
его одного, а также потому, что сами были в угнетенном состоянии
и никому не хотелось оставаться одному.

Наконец Кирилл убедил их идти спать, а сам остался с
американцем.

— А нельзя ему дать снотворное? — шепнул Харитон, уходя.

— Слишком перевозбужден, снотворное может не подейство-
вать,— так же шепотом ответил Кирилл,— боюсь вызвать
судороги. Но под утро я рискну. Иди спи, Тони.

Все ушли. Уилки схватил Кирилла за руку.

— Посиди со мной,— умоляюще произнес он.— Это самый
страшный час в моей жизни. Я даже не могу радоваться за
Джен, что она теперь счастлива,— рядом дети... и любимый
муж. Ведь'тот Уилки... он уже дома. Ему дети, ему жена, ему
слава, ослепительный путь в науке. Счастливчик Уилки! Так
меня звали всегда, с детства. Теперь это все у него. А мне...
мне? Быть представителем человечества?

— Это не мало,— возразил Кирилл.— Давай закурим,
дружище.

Рената тоже не сразу уснула. Оставшись одна, она дала
волю слезам: никогда больше не увидит она отца! Никогда!
Папа, милый папа! Отец ты мой дорогой, светлый ты мой человек!
Хоть бы еще побыть с тобой.

Правда, та Рената, что благополучно вернулась со станции
утром 1932 года, она тоже потеряла его скоро. И так же плакала
о нем и тосковала. Ох папка, мой любимый папа! Как я хочу
тебя видеть! К утру усталость сморила Ренату, и она уснула.
И видела она во сне ржаные и пшеничные поля. Как пахло
цветущими хлебами! Как неутомимо стрекотали кузнечики!

Во сне она опять видела, что бежит за радугой. Этот сон-
воспоминание снился ей довольно часто. В детстве она думала,
что до радуги можно дойти. Радуга сияла за березами, совсем
близко, просто рядом... И Рената с бьющимся сердцем, с пере-
сохшими от нетерпения губами бежала через березовую рощу.
Потом оказывалось, что радуга за холмами, но до нее всё же впол-
не можно дойти еще до того, как стемнеет. И девочка шла, пре-
небрегая предстоящей нахлобучкой дома. Мать была очень
нервной, у нее был порок сердца, и она всерьез боялась, что
из Ренаты выйдет бродяжка. Если бы мать узнала про радугу,
то расстроилась бы еще больше: она не принимала всего того, что,
по ее словам, не имело здравого смысла. Отец не такой. Он
мечтатель, стойкий, добрый, как Дон Кихот.

И вот Рената взбиралась на высокий холм, а радуга уже
за Волгой, за лесом словно заманивала вдаль. Тяжело дыша,
почти не мигая, Рената долго смотрела, как медленно бледнела
и гасла ее прекрасная радуга. И вот ее уже нет... Когда-то
появится снова?

И все же зря она бежала за ней. В погоне за радугой Рената
заново открыла Волгу — ее отмели, длинные песчаные мысы,
скрытые кустарниками бухточки, за горой Иванова могила
покинутый меловой карьер, холодную прозрачную речонку
Лесовку, вытекавшую из леса, чтоб влиться в Волгу.

Летом Лесовка была не такая уж и холодная, по ее чистому
песчаному дну можно было часами идти босиком, подобрав
ситцевое платьишко повыше.

Догоняя радугу, Рената открыла лесной родник с ледяной
водой, такой вкусной, какой нигде больше не пробовала. И много
других замечательных уголков открыла в первые свои десять
лет Рената, догоняя радугу. А когда стала старше, поняла, что это
все и есть ее родина, одна навсегда — щемяще-любимая, пре-
красная, неповторимая Россия. И лишь когда стала еще старше,
в понятие Россия вошли и замечательные люди.

Отец и маленькая Рената шли, держась за руки, через молодую
дубраву, посаженную учителем для своих односельчан; через
речку Лесовку, через деревянный мостик, через разноцветные,
волнующиеся на ветру луга.

— Чи-ви, чи-ви, чи-ви! — кричал пестрый чибис, носясь над
гнездовьем. И журчала вода в ручье, спотыкаясь о камни. О,
голубой и зеленый Мир детства, приди еще раз!

11

БЕССМЕРТНЫЕ НЕСЧАСТНЫ

Всякая цивилизация включает и то,
к чему общество стремилось, н то, чего
никто не замышлял.

Ст. Лем

Тонкий харисянин с остатками слабых крыльев долго вел' нас
длинными, преломляющимися под прямым углом коридорами,
огромными, как площади, гулкими залами, своды . которых
264
терялись в туманной высоте. Мимо лабораторий, где что-то
делали, нагнувшись и бормоча, харисяне у поблескивающих
непонятных аппаратов, мимо машинных залов, где что-то посту-
кивало и потрескивало, что-то шипело и бухало.

— Вот любят большие помещения, прямо гигантомания
какая-то,— шепнул Харитон.

В сравнительно небольшом шестиугольном высоком, как храм,
серебристом помещении, вся обстановка которого состояла из
«табуретов», похожих на тумбы, нас ждали, сидя, несколько
харисян.

Мы раскланялись, они отвечали тем же. Семен Семенович
предложил нам сесть, мы сели. Один из харисян что-то сказал
на своем свистящем и щелкающем языке, переходящем в нев-
нятный клекот. Звуковые колебания их речи переходят границы,
воспринимаемые человеческим ухом. Ультразвуки! Впоследствии с
помощью прибора, улавливающего коротковолновые звуковые ко-
лебания, удалось записать их голоса полностью.

Семен Семенович представил нам харисян: Всеобщая Мать,
Победивший Смерть, Покоривший Пространство и Хранитель Кар-
тотеки.

Они были так похожи — для нашего неискушенного глаза —
друг на друга, что мы сейчас же спутались, кто из них есть
кто. Но Семен Семенович каждый раз называл их по имени,
и мы постепенно стали их различать.

Всеобщая Мать была всех крупнее и тяжелее, бронзовое те-
ло ее потемнело, покрылось серыми чешуйками, янтарные глаза
потускнели. Хранитель Картотеки был сухонький, маленький, ху-
дой, руки его и крылья совсем истончились, как у высохшей
летучей мыши.

Жизненная сила более всего чувствовалась в Покорившем
Пространство. Он и повел разговор. Для краткости опускаю
посредничество Семена Семеновича как переводчика.

Покоривший Пространство осведомился, как мы себя чувству-
ем. Мы поблагодарили и сказали, что чувствуем себя хорошо (Уил-
ки прерывисто вздохнул, Харитон только крякнул).

Затем Покоривший Пространство спросил, известна ли нам
история цивилизации Харис.

Все молчали, и тогда мне пришлось заверить, что «извест-
на в общих чертах».

— Наша цивилизация зашла в тупик и гибнет,— сказал
Покоривший Пространство.— Уже около тысячи лет ни одного
значительного технического или научного открытия. Пользуемся
техникой прошедших столетий. Любознательность гаснет, интерес
к жизни чуть теплится. Все чаще обращаются к Всеобщей
Матери с просьбой разрешить умереть... с уничтожением записи
структуры тела и мозга. Некоторые уничтожают себя и без раз-
решения. Равнодушие к интересам рода, равнодушие к судьбе ви-
да. Судьбе планеты. Единственное чувство, которое еще горит яр-
ко,— ненависть к непохожим. Общая апатия, равнодушие сменя-
ются вспышкой слепого гнева, когда у непохожих уничтожают
антенны — гасят их личность. Мы здесь все под угрозой, даже Все-
общая Мать.

— Яс нетерпением жду своего конца,— перевел ее слова Се-
мен Семенович.— Если я больше не создаю жизнь, зачем же мне
самой жить? Среди записей, уничтоженных за непохожесть, из-
редка попадались и Матери. Они не стерты и смогут
дать жизнь новым молодым харисянам. Свой последний долг я ви-
жу в том, чтоб спасти погибающий род. Вторично эволюция не
создаст его.

Заговорил Победивший Смерть. Голос его странно отличался
от голоса других харисян. Он несколько напоминал голос человека,
говорящего на нигде не слышанном языке.

— Это мое открытие погубило цивилизацию Харис,— глухо
сказал он,— Старение и Смерть страшны для отдельного ин-
дивидуума, но полезны для вида в целом. Как мы могли об
этом забыть, именно мы, харисяне, у которых отдельная лич-
ность никогда не имела самодовлеющего значения!

Мы подписали приговор разумной жизни на планете Харис.
Но еще есть последняя возможность спасти ее... Это признать Не-
похожесть и вернуть ее к жизни. И мы, бессмертные, которые
несчастны, просим смертных людей помочь нам в этом. Ибо нас,
понимающих, слишком мало, и мы должны остерегаться своего
же рода. Вы не откажете нам? Познавший Землю — это он
предложил осуществить спасение с вашей помощью — ручался за
вас. Но... может быть, он ошибся? Какое вам дело до чужой
цивилизации.

— Он не ошибся,— заговорил я,— что мы должны делать?

— Необходимо прежде всего перепрятать записи структур не-
похожих, а также записи людей, сохраняющиеся у нас с древ-
нейших времен. Хранитель Картотеки проведет вас в хранилище, и
вы можете сейчас же просмотреть их.

Когда записи структур будут переправлены — ночью — в под-
готовленное убежище, вы поможете воссоздать тех из землян, за
которых вы поручитесь жизнью, что они не причинят вреда нашей
планете, не будут убивать. Затем поможете воссоздать харисян.
Когда их будет достаточно, они сами закончат работу.

— А что будет с нами? — спросил Харитон.

•— Вы будете нашими гостями сколько захотите. Мы поделим-
ся с вами нашими знаниями... которые вы сочтете разумным
заимствовать, ибо ие всякое открытие полезно разумным сущест-
вам. А затем — затем мы отправим вас на вашу планету.
Вы уже знаете, что путешествие из нашей системы в вашу со-
вершится в доли секунды. Некоторое время займет лишь передви-
жение в самих солнечных системах.

— Вы отпустите нас на Землю? — обрадованно воскликнула
Рената.
— Конечно, вы же не пленники, а гости. А если кто-либо
из вас пожелает остаться навсегда на планете Харис, мы будем
лишь рады.

— Возможно ли снестись по радио с Землей? — спросил Яша.

— Возможно, но это требует колоссального количества энер-
гии... почти как сам перелет. Если это вам будет очень необ-
ходимо, мы сможем устроить вам разговор с Землей. Только не
теперь. А после... когда... сейчас мы бессильны.

Мы поговорили еще немного и простились. Хранитель Кар-
тотеки повел нас в хранилище.

Оно находилось глубоко в земле. Мы спустились по движущей-
ся ленте. Она скользила над голубоватой шахтой, конечно, без
перил. Затем мы шли постепенно сужающимся коридором, пол его
подымался, а потолок опускался — или это был обман зрения?

Хранилище было похоже на библиотеку, только вместо книг —
бесчисленные стеллажи, заполненные рядами крошечных — с на-
персток — «катушек». И в каждой такой «катушке» была записана
жизнь со всеми ее тревогами, муками, стремлениями, мечтами, вос-
поминаниями и надеждами.

По приглашению Хранителя мы сели у стола, и он подал
нам самые обыкновенные каталоги — на русском и английском
языках. Заботливый Семен Семенович приготовил их заблаго-
временно для нас.

Мы просматривали эти каталоги людей и вскрикивали от нео-
жиданности. Семен Семенович снисходительно посматривал на
нас, как на малых ребят. Было от чего прийти в изумление.

Первое знакомое имя, которое нам попалось, был неисто-
вый протопоп Аввакум. Сначала мы онемели, затем разволнова-
лись (Яшка почему-то развеселился). Трудно было представить,
как повел бы себя Аввакум на планете Харис, не похожий ни на
ад, ни на рай. Но какая личность! Вот это личность!

Затем мы прочли на той же странице: Петр Первый. И
снова разволновались. У меня даже голова заболела. Иметь воз-
можность возродить Петра!!!

Петр — крутой, гениальный, с неудержимой и неутомимой во-
лей. У него же каждая мысль претворялась в дело... Вся
беда этого поистине великого преобразователя России была в том,
что великие прогрессивные для того времени идеи он хотел про-
вести в жизнь насилием, жестокостью, казнями, кнутом.

— Не надо его возрождать,— взмолилась Рената,— он был
жесток.

Затем нам попались имена Пушкина, Достоевского, Менделе-
ева, Пирогова, Кибальчича, адмирала Нахимова, матроса Кошки,
Николая Рериха, Чайковского, Александра Грина, Циолковского...

— Его в первую очередь надо возродить, он имеет на
это право! — воскликнул Яша. Все единодушно согласились с ним.
Дальше мы нашли в списках структуру Софьи Ковалевской, пу-
тешественника Черского, Константина Сергеевича Станиславского
и целого созвездия актеров его школы, имена известных пи-
сателей и многих, многих других.

Неожиданно Рената вскрикнула и схватила меня за руку.

— Моя прабабка! Боже мой! Смотрите: Авдотья Ивановна
Финогеева, из села Рождественского на Волге, в возрасте пяти-
десяти лет. Моя прабабка! Она была совсем неграмотная,
но выдающаяся сказительница. Я потом расскажу вам о ней. Умо-
ляю, возродите ее!!! Лучше, когда все наладится, успокоится.
Мы ведь еще не знаем, что нам предстоит. Подумать только,
моя прабабушка!!!

Рената окончательно разволновалась и даже заплакала.

Неожиданно Уилки потребовал список соотечественников. Ка-
жется, ои надеялся найти там жену...

— Давайте пока отложим эти списки,— предложил Харитон,—
после со спокойной душой просмотрим их. Сейчас мы слишком
разволновались. Протопоп Аввакум, родная прабабка, Марина
Цветаева,— с ума можно сойти. Давайте лучше посмотрим город...
если можно.

Семен Семенович сказал, что можно. Каталоги я спрятал в
карман пиджака. Мы вышли в город.

Не знаю, в чем здесь причина, в том ли, что я первый
раз смотрел город один, без друзей, или я был тогда слиш-
ком утомлен, подавлен, но лишь теперь я смог разглядеть
этот странный, потрясающий город. Какие странные пространст-
венные представления!

Город, свободно парящий в воздухе: движущийся, пульсирую-
щий, живой, невесомый город, весь устремленный ввысь. Компо-
зиция из прозрачных, просвечивающихся плоскостей и объемов,—
причудливые фееричные формы. Они напоминали загадочные
структуры, строение атома или строение мышц, тканей (мне, как
врачу, бросилось это теперь в глаза), словно колонии кораллов,
раковины в паутине, спирали, вертящиеся веретена, трубы и
блистающие нити. Все это сконструировано так, что силы коле-
бания, давления и натяжения взаимно уравновешивались.

Харисяне обходились без строительных материалов. Зная фи-
зические и химические свойства воздуха, они создавали из него
нужные им объемы.

Архитектура, выражающая невесомость, крыши, днем погло-
щающие свет, ночью излучающие его. Игра света и тени на
разных уровнях.

А внутри перекрещивающиеся спиральные коридоры — трех-
метровый лабиринт ходов, несчетные шестигранные ячейки.

Беспощадный Мир, не признающий самое ценное, самое
прекрасное, ради чего лишь стоит стремиться к общественному
совершенству,— личность.

Дивные дворцы — нет, храмы Науке, Технике, Производству,
где сквозь своды струится солнечный свет и веет ветер. И здания,
похожие изнутри на плод граната, где каждое зернышко — это
крошечная шестигранная камера, ячейка. Безликое однообразие
пчелиных сот, потому что харисянину для себя лично, кроме
этой шестигранной камеры’ для сна, ничего не надобно. Скопления
сотов могли чудовищно разрастаться до бесконечности.

Полное отречение от себя, и вдруг сумасшедшая вспышка
гения, там, где гениальность могла прорваться, а раз прорвавшись,
самоутвердиться.

Надолго ли? Гений, творящий под вечной угрозой лишиться
души.

Я невольно содрогнулся.

— Потрясающе! — воскликнул Яша. Уилки от восторга не
находил слов. У Ренаты, кажется, перехватило горло. Она уцепи-
лась за меня, другую руку прижала к горлу. Даже флегматич-
ный Харитон был взволнован.

Всю ночь мы работали, переправляя записи структур в при-
готовленное убежище.

Хранитель упаковывал «катушки», Яша, Рената и я грузили
их на нечто, подобное «вагонеткам», с той разницей, что они
просто парили в воздухе и сами проходили путаный путь под
землей до выхода, где их поджидал планетолет.

Семен Семенович и Харитон совершали рейсы до убежища,
устроенного где-то в горах. К утру мы переправили значитель-
ное количество записей харисян, остались целиком «катушки» с
записями землян.

Семен Семенович отпустил нас отдохнуть. Почему-то нам при-
готовили постель в одной комнате всем, но мы так устали, что
не обратили на это внимания и мгновенно уснули. Мы проспали
не более четырех часов, когда нас разбудил Семен Семенович.
Он был очень бледен и сказал, что надо спешить, так как в городе
неспокойно: вышли харисяне.

Мы наскоро поели каких-то фруктов, хлеба и яиц. С улиц
доносился протяжный нарастающий шум. Я хотел выйти на откры-
тую галерею, но Семен Семенович воспротивился. Он боялся,
что меня увидят, и это увеличит раздражение.

Но когда мы стали спускаться в хранилище, он открыл дверь на
одну из террас, почти закрытую изображением какого-то мате-
матического символа.

— Можете посмотреть, но осторожно, не высовывайтесь,—•
сказал он нам тихо.

Как он сегодня был тих. Вот что мы увидели, спрятавшись
за темным символом. Мы увидели безостановочный ход обго-
няющих друг друга харисян.

Утро было очень жаркое. На знойном раскаленном небе ни
облачка. Крылья харисян отливали на солнце золотом. Одни
бессмысленно кружили по огромной площади, другие стояли
покачиваясь или куда-то стремительно бежали. Иногда они обме-
нивались на бегу прикосновениями антенн, после чего гнев их
(даже мы понимали, что это была гневающаяся толпа) угрожаю-
ще нарастал.

Толпа харисян на глазах увеличивалась, расширялась, по-
качивалась, некоторые взлетели и парили над площадью невы-
соко, но большинство уже утеряли способность летать,— словно
куры,— и только раскачивались. Гул стоял, как на птичьем ба-
заре, где скопились сотни тысяч птиц.

Рената вскрикнула от ужаса. «Пошли»,— напомнил Семен
Семенович. Мы продолжали спуск.

Солнце и ветер проникали в световые проемы, и на сквоз-
няке — в зданиях харисян вечно дуют сквозняки — плясали в
озарении солнца скопления пылинок.

Хранитель был невозмутим, как и вчера, как будто там, на
площади, ничего не происходило. Он приготовил для нас новые
упакованные тюки. На этот раз это были записи структур лю-
дей, вынести их сегодня было значительно трудней...

Растерянный Семен Семенович предложил подождать. На что
он надеялся?

Мы перетащили тюки в планетолет, укрытый на крыше среди
паутины спиралей, нитей, причудливых символов. Все было го-
тово к отлету, но, видимо, заговорщики боялись привлечь вни-
мание. Мы опять спустились вниз, в сумрачный и пустынный зал,
где находились Всеобщая Мать, Победивший Смерть и Поко-
ривший Пространство.

Они сидели молча — сложенные крылья ни дать ни взять се-
роватые фраки,— поблекло их золото, руки бессильно опущены, а
янтарные глаза потемнели и встревожены. Умные печальные
глаза. Серебристые антенны в верхней части головы чуть пока-
чивались и дрожали. Харисяне сидели неподвижно, прислуши-
ваясь к усиливающемуся гулу на площади. Сквозь скользящую
лавину шума проступали одни и те же созвучья, как будто
харисяне скандировали одни и те же слова.

Я вопросительно взглянул на Семена Семеновича. Он пояснил
вполголоса:

— Род требует Всеобщую Мать. Сейчас она выйдет к ним...
Победивший Смерть пойдет с ней.

У меня сжалось сердце. Присели перед тем, как выйти навстре-
чу смертельной опасности,— совсем как люди.

Вышедшие из одинаковых сотов, где сумрак, сон, пустота
ждут их. Чтобы спросить отчета или расправиться? Кто они —
господа или рабы? Или на Земле нет им аналогии?

Всеобщая Мать поднялась, чтоб проститься. Она поочеред-
но обняла Покорившего Пространство, Хранителя, Победившего
Смерть. Нежно дотронулась антеннами до их антенн. Обняла
Семена Семеновича. Потом ласково, по-матерински, дотронулась
до каждого из нас. Напомнила, что мы обещали помочь гиб-
нувшей цивилизации. Так же простился со всеми Победивший
Смерть.
Затем Всеобщая Мать обратилась к Хранителю, и он неохотно
передал ей что-то: небольшую коробку в виде красноватого
плода.

Всеобщая Мать открыла коробку и заглянула внутрь, затем
медленно закрыла ее.

Почему-то я понял, что там находилось, и по спине у меня
пробежал мороз.

Мои товарищи тоже поняли — настолько мы прониклись ощу-
щением и болью харисян. Так оно и оказалось: в коробке была
запись ее структуры.

Всеобщая Мать еще раз оглядела нас всех и, что-то властно
сказав на прощание, пошла к выходу. Победивший Смерть шел
рядом с ней.

— Она приказала нам спасаться и спасти записи структур,—
задыхаясь, проговорил Семен Семенович. Он сорвал с себя неле-
пый земной галстук и уронил его на пол.

Мы поднялись на крышу, где стоял приготовленный плане-
толет с погруженными в него «записями», но не сели в него,
а подошли к самому краю террасы. Покоривший Пространство и
Хранитель недвижно застыли в стороне.

— Неужели они убьют ее? За что? — вскричала Рената с ужа-
сом.— Непостижимая планета Харис, непостижимые харисяне!..

Семен Семенович тяжело поднял руку. Ни кровинки не было в
лице его.

— Род призвал ее потому, что она не может больше произ-
водить жизнь.

— Но разве она виновата в этом? Разве они не знают?

— Знают. Но сейчас разум в них подавлен... Говорят древние-
древние инстинкты, требующие новую Всеобщую Мать. Но нет
больше Матери...

— Разве у вас нет жен? — не могла понять Рената.

— Есть. Но они тоже бессмертны и потому не могут воспроиз-
водить жизнь.

Рената хотела еще что-то спросить, но не решилась и умолкла.

В молчании мы смотрели, как Всеобщая Мать вышла к
детям своим,— рядом с ней тяжело шагал Победивший Смерть,
вокруг них сомкнулась крылатая толпа.

— Они убьют ее! — прошептала Рената в отчаянии.

— Тогда они сами умрут,— тихо пояснил Семен Семено-
вич,— убившие Мать обычно умирают в ближайшие часы, иногда
минуты. Сердце их не выдерживает, ведь они любят Всеоб-
щую Мать больше жизни.

— Но ведь они бессмертны! — удивился Уилки.

— Если слишком большой стресс, сердце не выдерживает...
разрывается.

— Тогда зачем...— прошептала Рената и отвернулась.

М»не самому хотелось отвернуться, но я был ученый, я был
на неизвестной планете. Я обязан смотреть, и я заставил себя
смотреть. Уилки был только астроном. Он отошел в сторону и
остановился там, сжав зубы.

Я видел, как харисяне отрывали им антенны, как сжимали
их в плотном кольце все теснее и теснее. Я видел поднятую руку
Всеобщей Матери с коробкой в виде красноватого плода — она
не хотела обманывать свой род, оставляя за собой возможность
нового воссоздания.

Запись копии вырвали и растоптали. Затем раздавили самый
подлинник — единственный, неповторимый, непознанный.

С Матерью погиб и Победивший Смерть. Он думал, что
харисяне не посмеют посягнуть на того, кто даровал им бессмертие,
и он сможет защитить Мать.

— Пошли,— сказал Семен Семенович.

Мы сели в планетолет. Покоривший Пространство сам вклю-
чил двигатель и, уже не опасаясь ничего, сделал медленный
круг над площадью. Толпа харисян медленно, как кровь от оста-
новившегося сердца, отливала от площади, оставляя позади себя
сотни умирающих и умерших.

Семен Семенович был прав.

Планетолет несся над лесами и над водами, а я все думал о
происшедшем. Темна, сложна и непонятна для нас, людей, их
психология. Что это было! Месть, расплата, отчаяние? Силы
слепого инстинкта? Биологическая или социальная загадка?

Убежище было скрыто далеко в горах. Огромный лабиринт с
мощнейшим оборудованием по воссозданию структур. Вокруг
простирались непроходимые леса.

К нашему удивлению, мы увидели на зеленом склоне горы
наш бревенчатый дом. Его уже переправили сюда. Семен Се-
менович поселился с нами, заняв отдельную угловую комнату за
библиотекой. Он сразу после ужина ушел к себе. Мы остались
одни. И тогда, в первый же вечер, безмерно усталые, измотан-
ные до предела, мы схватились с Харитоном.

Он вдруг заявил, что мы не должны принимать никакого
участия в «спасении» этой цивилизации, так как мы не можем
знать истинного положения вещей.

— То есть как? — удивился я.

— Что мы о них знаем? То, что нам счел нужным рассказать
этот подозрительный Семен Семенович?

— Подо... зрительный?!

— Я вообще не верю, что он харисянин. Ему не верю, и
баста! Познавший Землю, четыреста лет на Земле — бред какой-
то. Что мы поняли в сегодняшних событиях? Может, это револю-
ция? А мы укрылись с владыками и собираемся помочь им? Не-
похожие!!! — Он возмущенно фыркнул.— Гитлер был тоже непо-
хож на обыкновенного немца. А Муссолини — разве это было
типично для итальянского народа, простодушного и веселого?! Мо-
жет, эти харисяне до смерти рады, что избавились от этих
«непохожих», а мы поможем их возродить? Послужим делу
реакции?

— Нельзя же проводить прямую аналогию с Землей! — рас-
сердился я.

— Я только хочу сказать, что не желаю вслепую помогать
неизвестно кому. Мне надо разобраться.

— Разве можно что-нибудь понять в их устройстве? — вме-
шался Уилки.— Чужая и чуждая цивилизация. У них даже денег
никогда не существовало.

— Разве у них есть классы,— поддержал его и Яша,— какая
может быть аналогия? Цивилизация явно вымирающая, значит,
надо помочь возродить ее. И не по образцу Земли, а по их собствен-
ному. Разве не ясно?

• Все заспорили, заговорили разом. То, что все смертельно ус-
тали, вовсе не прибавило нам благоразумия.

В разгар спора к нам вошел Семен Семенович.

— Простите, но вы говорили так громко, что я все слышал.
Сомнения Харитона Васильевича понятны мне. Есть возможность
изучить язык харисян за несколько сеансов... Тогда вы ознако-
митесь с нашей историей и разберетесь в ней сами.

Харитон, кажется, смутился. Семен Семенович посмотрел на
него пристально.

— Я не обиделся,— успокоил он,— почему вы должны слепо
доверять? Мой родной народ настроен ко мне недоверчиво...
Сначала я был непохожим, мне едва не удалили антенны, затем
был землянином... Слишком долго. Так долго, что стал восхищать-
ся людьми. Не всеми, конечно.

В людях мне как раз не нравилось то, что стало главным
в харисянах. То, что они боятся непонятного. Мало того. Часто не
верят в то, чего не понимают. А объясняют свое неверие... здра-
вым смыслом! Бороться с таким неверием очень трудно. И я не
смог отказать себе в удовольствии просто посмеяться.

Ликвидируя нашу базу в Гималаях, я воссоздал все имеющие-
ся у нас структуры до одной и сам лично доставил их на место,
где они в свое время были взяты на несколько часов. Итак, на
Земле XXI века очутились теперь Константин Циолковский,
насмешник Марк Твен, Галилей, милый Андерсен...

Возле села Рождественского я оставил ранним утром в июле
2009 года Ренату Петрову...

— Ренату? Теперь! — воскликнул я вне себя, подумав сразу
о деде. Хватит ли у него сил и рассудка перенести возвращение
той, которую он не сумел при жизни защитить.

— А вашу прабабку, Рената, я оставил под Москвой, там,
где она была взята после богомолья в Троице-Сергиевой лавре...
Пусть попробуют объяснить обладающие «здравым» смыслом'

— Просто посадят в сумасшедший дом,— пожал плечами
Харитон.
— Не так просто: с ней документы, выданные в 1899 году,
одежда, сшитая тогда же, свежая газета, в которую она завер-
нула купленную в лавре иконку...

— Моя прабабка?!! — Рената закрыла ладонями лицо. Яша
привстал. Глаза его заискрились смехом.

— А протопоп Аввакум... тоже... где вы его высадили?

— В Москве.

— Через триста с лишним лет... это невероятно,— не выдер-
жал я.— Не жестоко ли это по отношению к нему? Аввакум и
так много выстрадал. Больше, чем человек может вынести.

— Более жестокого, чем небытие, ничего нет! — яростно воз-
разила Рената.— Пусть Аввакум посмотрит, как живут его
потомки.

12

НИКТО НЕ ПОВЕРИТ

Не понимаю — значит, не существует!

А. Грин

Домой я вернулся на рассвете. Отпер ключом дверь. В квар-
тире было очень чисто, свежо, даже в прихожей пахло
цветами. Розы мои политы, пыль всюду вытерта, полы натерты
и даже в холодильнике нашлось кое-что съестное.

Это позаботилась Марфа Евгеньевна Ефремова — мое прямое
начальство. Яшина тетка.

Я обошел свои три комнаты, вскипятил на кухне чай и там же
выпил его у самовара. Потом прилег со свежими газетами
на постель. Однако мне было не до чтения.

Я вдруг почти с испугом подумал о том, как мне придется
звонить и отвечать на звонки друзьям, встречаться с ними,
улыбаться, шутить. Выступать вместе с Харитоном, Яшей и Викой
на пресс-конференции или в студии перед телезрителями, на раз-
ных научных конференциях и симпозиумах. Доказывать в Акаде-
мии наук...

Хорошо хоть, с тех пор как ввели регулярные рейсы на Луну
и Марс, не устраиваются торжественные пышные встречи воз-
вращающихся космонавтов.

Даже с Викой я бы не мог сейчас говорить — уж она-то должна
была мне верить, но и она сомневается. А мне предстоял разго-
вор, которого не миновать, с Марфой Евгеньевной, и если я не
сумею убедить ее, то мне не убедить никого.

Приняв ванну и позавтракав, я пошел в институт. Наш
научный руководитель и директор приходит рано. На всю жизнь
сохранилась деревенская привычка рано вставать.

Марфе лет под семьдесят, но она еще в форме. Красивая,
живая, энергичная, собранная женщина. Муж ее, известный
писатель-фантаст Яков Ефремов, тоже очень моложав, хотя года
на три старше.

Марфа (за глаза ее зовут Марфа Посадница) очень мне
обрадовалась. Мы обнялись и нежно поцеловались. Потом сели
рядышком на диване. Она уставилась на меня живыми, черными
глазами ласково и встревоженно.

— Давай рассказывай все по порядку,— приказала она.

Я, не торопясь, рассказал ей все, что произошло в Лунной
обсерватории.

— Черт побери! — только и сказала она и надолго замолкла,
хмурясь.

— Вы мне не верите? — спросил я подавленно.— Кстати, Яша
вам ничего не говорил?

— Нет, он отказался говорить раньше тебя, заверил, что все,
что ты скажешь, есть правда. Видишь ли, Кирилл, здесь ни при
чем «верю, не верю». Никто же не заподозрит тебя во лжи. Вопрос
стоит так: либо ты заболел, и тебе надо срочно лечиться... у невро-
патолога...

— У психиатров?

— Либо это действительно, как ты уверяешь, встреча с ино-
планетной цивилизацией.

— А вы как думаете, Марфа Евгеньевна?

— Не знаю, Кирилл, не знаю. Откуда же мне знать? Будущее
покажет.

Я фыркнул рассерженно:

— Болезнь будет прогрессировать?

— Не обязательно. Может быть, тебе противопоказана Луна,
космос. А на земле ты сможешь работать, как и работал.

— Обследуя космонавтов и изучая их отчеты? Я сам — кос-
монавт! Это мое жизненное призвание, моя мечта.

— Если эти... твои существа не дадут о себе знать, космос
тебе больше не увидеть. Ни одна медицинская комиссия...
ты сам понимаешь. Эх! А я уже выставила твою кандидатуру...
Будет конкурс. Готовится новая комплексная экспедиция на
Марс. Ты ведь мечтал о Марсе...

— Мечтал о Марсе,— упавшим голосом пробормотал я.

— Неприятная история! — заметила Марфа.

Я быстро поднял голову.

— Если бы я действительно заболел, ну что ж, полечился бы,
и только. Дело не во мне. Это касается всего человечества.
Мы уже столкнулись с иной цивилизацией. И неизвестно, чем
чревата для нас эта встреча. Почему они скрываются от нас?
Наблюдают за нами исподтишка? Изучают, как кроликов. Вот что
тревожит меня. Необходимо срочно обшарить всю Луну. Где-то
за Морем Холода... возможно, на обратной стороне Луны. Я хочу,
я имею право участвовать в этих поисках. Теперь меня Марс
может заинтересовать лишь в том случае, если и там столкнутся
со следами этой цивилизации.
Профессор тяжело вздохнула.

— Не знаю, добьемся ли мы средств и людей на срочные
поиски. Сомневаюсь. Но можно вменить в обязанности новой
смене... под видом изучения Луны.

— Мне не поверят?

— Конечно нет! Пока они не дадут о себе знать.

— И меня не пошлют больше на Луну?

— Медицинская комиссия сначала спросит у тебя про зеленых
человечков...

— Но ведь меня разнесло осколком метеорита на глазах
Вики и Харитона.

— Харитон уже отрекся от того, что видел.

— Негодяй!

— Зачем же так, Кирилл! Он селенолог и хочет, не позже
как через полгода, опять поработать на Луне. Он не закончил
свои исследования.

— От вас я этого не ожидал.

Марфа промолчала, но тень прошла по ее румяному лицу.

— Еще раз спрашиваю, вы мне не верите? Вы нам не верите?
Потому что Вика и ваш собственный племянник не откажутся...
Яша не Харитон.

.— Будут лечить всех троих.

— Ответьте на мой прямой вопрос.

— Невероятно это все, Кирилл,— тихо ответила она,— и...
пожалуйста, не хлопай дверью, Кирилл!

Я все-таки хлопнул дверью так, что зазвенели окна. Марфа
Евгеньевна выскочила за мной в коридор.

— Кирилл! Не езди без меня к президенту, слышишь? Ты
только навредишь себе. Сначала остынь.

Я круто обернулся к ней.

— Сколько времени вы даете мне, чтобы остыть? Учтите,
что после бессонной ночи будет хуже...

— Ну хоть часа два. Идем, я тебе покажу новый отдел.
Растительность в марсианских условиях...

— Хорошо. Показывайте новый отдел. Я только сначала свя-
жусь по телефону. Одну минутку...

Я вернулся к ее секретарше, профессор гневно ждала меня
в дверях и попросила ее связать меня с президентом Академии
наук... Мне назначили на четыре пятнадцать. У президента
Казакова все рассчитано по секундам.

— Напрасно ты хочешь с ним говорить,— заметила Марфа
и расстроенно махнула рукой.

Мы спустились по лестнице и перешли выложенный пласт-
массовыми плитами двор с мощным фонтаном посредине.

— Заправляет марсианским сектором матушка Харитона,—
рассказывала на ходу Марфа, видимо решив переменить тему.—
Она согласилась давать у нас консультации.... два раза в неделю.
С помощью Казакова, который обратился к правительству,
удалось ее «временно» перетащить сюда, вместе с ближайшими
помощниками и даже любимой лаборанткой. А консультации она
теперь дает у себя, в Лесном Институте... два раза в неделю.

— Как вы любите насилие!

— Не дерзи! Озеленение Марса — работа первостепенного
значения. Профессора Лосеву никто не сможет заменить.
Понятно?

— Чего уж там! Как будто на Земле проблема преодоления
времени полностью решена.

— На Земле когда-нибудь станет совсем тесно. К тому времени
на Марсе должна быть создана атмосфера. Под куполами — это
не жизнь. А с помощью растений — ну, и техники, конечно,—
мы создадим атмосферу за полвека... А может, и за тридцать лет.

— Может, за десять? — съязвил я.

— Не знаю, за сколько, но создадим. Слушай, Кирилл, обрати
внимание на лаборантку Лосевой. Она общая наша любимица.
А Таисия Константиновна в ней души не чает. Ее звать Рената.
Мы зовем ее девушка из Грядущего.

— Почему?

— Ты увидишь. Она удивительный человек! Ясная, цельная,
добрая, умная и в высшей степени способная к восприятию кра-
соты Мира. Словно и вправду пришла из Будущего. Мы, к со-
жалению, еще не такие. Хорошо, хоть знаем, какими мы хотим
быть.

— Марфа Евгеньевна! Вы что же, хотите сказать, что в
прошлом не было таких гармонических личностей?

— В темном прошлом, где жестокость поддерживалась равно-
душием, где личность ставилась ни во что,— конечно, нет! После
столкновения со злом личность дает трещину, как хрустальный
бокал, по которому грубо стукнули...

— Это слишком грустно.

— Но это ведь так.

— Я не согласен с вами, категорически. Есть люди, подобные
самому ценному хрусталю, который не дает трещин. Его можно
разбить только совсем, вдребезги. И в памяти такой человек'
остается, каким был,— неповторимым, тонким, прекрасным. Разве
я не рассказывал вам об агрономе в Рождественском Ренате
Михайловне Петровой? Все, что она хотела сделать для людей,
она фактически сделала после смерти...

Марфа вдруг остановилась так внезапно, что я чуть не налетел
на нее. Глаза ее округлились.

— Рената, о которой я говорю, тоже из Рождественского.
Твоя землячка! Полностью ее имя: Рената... Михайловна...
Петрова. Есть у вас такая? Ты ведь всех знаешь.

Не помню,-— почему-то замялся я,— может, и есть.

Мы вошли в кабинет Лосевой. Сердце мое гулко билось.
Я заставил себя успокоиться.

Профессора Лосеву я знал давно, не раз бывал на ее лекциях,
восхищался ею как ученым и как человеком и никогда не пере-
ставал удивляться, как у нее мог быть такой сын, как наш Ха-
ритонушка.

Таисия Константиновна собиралась идти в спецтеплицы
вместе со своей лаборанткой. Обе только что примеряли новые
скафандры (в теплицах была атмосфера, давление и темпе-
ратура, как на Марсе). При виде нас скафандры были отложены,
нас любезно пригласили садиться. Затем, спохватившись, Лосева
представила меня лаборантке.

...Почему мы так смотрели друг на друга, словно знали
давно и встретились после долгой разлуки. «Наконец-то! — гово-
рили ее глаза.— Я так долго тебя ждала. Вот ты и пришел. Долго
же я тебя ждала!»

Это прекрасное лицо с трогательно доверчивыми глазами,
ожидающими радости или чуда, я знал всегда.

Портрет висел у дедушки на стене. Юношеская любовь деда.
Юношеская ли? По-моему, он любил ее всю жизнь. Много я о ней
слышал. Многое понял, раздумывая над ее судьбой. Дед расска-
зывал о ней много доброго...

Конечно, эта девушка никак не могла быть той Ренатой,
умершей задолго до моего рождения, но... какое странное,
какое непостижимое сходство: имя, наружность, тот же душевный
склад!

Я ни слова не слышал из того, что говорили обе профессорши.
Я взял за руку Ренату и отвел ее в сторону.

— Вы из Рождественского?

— Да. О да!

— Мой дед Николай Протасович Симонов видел вас?

— Конечно. Я жила у него... в комнате, где...

— Где жила Рената его юности?

- Да.

— Как могло получиться... такое сходство? У нее ведь не было,
по-моему, родных?

— Я вам расскажу все. Одному вам. Но не здесь.

— Где же?

— Где хотите. Может, придете ко мне? Николай... Прота-
сович и Юра все знают. Вы тоже должны знать. Я ждала вас.

—- Меня?

— Я хочу просить у вас совета. Со мной случилась очень
странная история.

—• Я приду к вам.

Мы договорились о встрече, я взял адрес и ушел, крайне
взволнованный и испуганный за дедушку. Как пережил он эту
встречу?!

Я где-то бродил по Москве, не помню где, но в четыре- уже
был у президента Академии наук.

Евгений Михайлович Казаков — профессор, академик, очень
видный мужчина. Высокий, подтянутый, безукоризненно одетый,
матовая кожа, насмешливые серо-синие глаза, седые, голубовато-
серебристые волосы, волевой подбородок, высокомерный рот, ма-
ленькие руки, маникюр... Кажется, я злюсь. Он, без сомнения,
очень крупный ученый. Лауреат Ленинской и Нобелевской премий
за крупнейшие открытия в области геофизики. Но в ученом
мире его не любят и говорят, что вторично его президентом
уже не выберут никогда.

Принял он меня вежливо, поздравил с окончанием работ на
Луне (мое возражение, что работа вовсе не закончена, он, видимо,
не расслышал), спросил, чем может служить.

Скрепя сердце я рассказал ему все, что произошло в Лунной
обсерватории,— он не удивился, у него уже был рапорт Харитона.
Потом я сухо напомнил, что дело это касается всего человечества
и надо действовать в международном масштабе.

Президент чуть покраснел, даже как будто сконфузился,
что на него не похоже, и поспешно заверил меня, что «будет сде-
лано все, что требуется». В этот момент он искал рукой звонок.
По крайней мере тотчас появился секретарь и отнюдь не собирался
уходить.

Вздохнув с облегчением, Казаков стал трясти мою руку и по-
желал хорошо отдохнуть. Я удивленно взглянул на него и сказал,
что не собираюсь пока отдыхать — некогда...

— Но у вас отпуск. Вы устали... Сложные условия... не-
весомость...

— Я не собираюсь сейчас отдыхать,— повторил я, нахму-
рясь.

— Хорошо, как угодно... обследование решит.

— Обследование?

Внезапно я понял.

— Меня... отстраняют от работы?

Должно быть, я сильно побледнел, щекам стало холодно.

— Да вы не волнуйтесь,— сказал Казаков,— все космонавты
пройдут обследование. До обследования никто к работе в Кос-
мическом Институте допущен не будет. Вы же сами врач. По-
нимаете.

— Значит, вы не приняли всерьез ни одно мое слово? Все,
что я вам рассказал,— плод больного воображения? Так,
по-вашему?

— Ну, почему же... Все будет сделано как надо. Извините,
у меня совещание...

Он посмотрел на часы.

Марфа была права. И зачем я только к нему пошел?

Расстроенный, удрученный, весь под впечатлением этой неуда-
чи, я пришел -к Ренате.

Она жила в домах Лесного Института — четвертый этаж, ком-
ната с балконом, выходящим в институтский парк. Едва я по-
звонил, девушка открыла дверь. Мы сели у треугольного сто-
лика. Дверь на балкон была открыта, ветер свободно ходил по
комнате, трепал занавески, цветы, бумагу на письменном столе,
легкое серое платье Ренаты.

— Обедали ли вы сегодня? — спросила она, заметив мою
бледность.

— Кажется, забыл пообедать. Но я ничего не хочу. Сначала
расскажите, кто вы, как попали в Рождественское. Потом можете
сварить мне кофе. Я слушаю.

Она на миг задумалась, рассматривая меня. На стене висел
мой портрет. Не из тех, что выпускаются массовыми сериями
«Герои-космонавты на Луне», а любительский. Наверное, Юрка
ей подарил.

— То, что я хотела рассказать вам, совершенно невероятно,—
задумчиво заметила Рената.

— Ну и что? Со мной тоже стряслась невероятная история.
Говорите!

...Так я узнал историю Ренаты. Странную, немыслимую, не-
возможную историю.

— Вы мне верите? — спросила она, волнуясь.

— Конечно! Я очень рад вас видеть. Теперь давайте сварим
кофе, а то у меня слабость от голода. А потом я расскажу
вам свою историю, чем-то похожую на вашу.

— Ис вами?

— Да. Только я пришел не через полвека после смерти,
а всего лишь через два дня...

Рената прерывисто вздохнула — у нее совсем детские губы —
розовые, свежие, чуть припухшие. А в тонком одухотворенном
лице столько жизни, игры, смены настроений и ощущений: оно то
темнело, будто тень от облака набегала, то светлело, розовело,
загоралось, освещаемое радостью изнутри. И прекрасные, довер-
чивые, открытые людям глаза...

Я действительно изрядно проголодался и приналег на бутер-
броды. Настроение мое заметно поднялось.

После кофе я, в свою очередь, рассказал ей обо всем, что
произошло в Лунной обсерватории.

— Что же все это означает? — спросила Рената. Щеки ее
заметно побледнели, зрачки расширились.

— По-моему, только одно: где-то близко, рядом с нами,
инопланетная цивилизация.

— Как же нам убедить в этом людей?

— Искать. Сегодня я не с того начал. Ну зачем я ходил
к Казакову!

Я смотрел на Ренату. Сердце мое сжалось: не хотел бы я,
чтобы ее сочли сумасшедшей, отчислили из института...

— Вы доверяете мне, Рената?

— О да!

— Тогда не торопитесь. Никому не рассказывайте своей исто-
рии. Мы начнем с другого конца. У меня есть знакомый... Очень
хороший человек. Он многие годы работал начальником Москов-
ского уголовного розыска. Ермак Станиславович Зайцев зовут его.
Теперь он директор Института Личности, где людям, не удовлет-
воренным собой или работой, помогают найти то, чего им не
хватает для счастья.

Зайцев связан со всеми учреждениями, которые имеют отноше-
ние к Человеку.

— А преступления еще совершают?

— Совершают еще... пока. Непонятно, что их заставляет...
Казалось бы, никаких предпосылок. Бездуховность? Уголовный
розыск теперь переименован в Институт Совершенствования Че-
ловека. Так вот, я пойду к Ермаку и поговорю с ним. Он нам
поможет.

— Как?

— Прежде всего я попрошу его поискать, нет ли еще появив-
шихся вторично... из другого времени или из нашего, но... на-
пример, двойника.

— Вы один к нему пойдете?

— Если согласны, пойдем вместе. А сейчас... уже поздно.
Вы, вероятно, хотите спать.

— Нет. Но действительно поздно. Идите. Пожалуй, я про-
вожу вас до ворот парка. Хочется пройтись перед сном.

Мы вышли в парк. Я взял Ренату под руку.

Ночь была темная, дул влажный ветер, принося с собой
капли дождя. Хрустел мокрый гравий под ногами. Шумели де-
ревья. Остро пахло травой, листьями. Скоро пойдет дождь.
Рената проводила меня до ворот парка. Затем я проводил ее
обратно до дома.

Прощаясь, я задержал ее руку в своей и сказал то, о чем
я смутно думал весь вечер, хотя говорил о другом.

— У человека бывает как бы две жизни. Та, которой он живет,
и та, которую он мог бы прожить, если бы он мог полностью
реализовать свои способности и мечты. Это не моя мысль, но она
меня глубоко поразила. Подождите, это у меня записано в
блокноте...

Мы вошли в освещенный подъезд, и я, достав блокнот,
прочел ей возле лифта слова, выписанные мною из тоненькой
книжки очерков одного талантливого журналиста семидесятых
годов прошлого века. Что-то в них потрясло меня, и я выписал
дословно: «У человека две жизни: та, которою он действительно
живет, и та, которою он мог бы жить. Нереализованная, непро-
житая жизнь эта каким-то образом отражается на жизни дейст-
вительной. И чтобы до конца понять человека, надо представить
себе, как он мог бы жить, попади он в совершенно другие
обстоятельства...» Правда, хорошо сказано?

— Очень. Очень хорошо!

— Что же вы будете делать во второй своей жизни?

Рената не то полушутливо, не то торжественно подняла
кверху руки.
— Я буду писать поэму, я уже пишу.

— О чем?

Рената слегка смутилась.

— Не знаю почему, но... понимаете, меня это переполняет.
Я пишу поэму о... космосе. О трепещущей былинке в межзвезд-
ных безднах — Человеке. О чудных и непостижимых цивилиза-
циях, с которыми он столкнется в своих поисках Вечности. Может,
это слишком дерзко, но я... Я... вижу это, даже закрыв глаза.

13

ЧЕРЕЗ СТО, ЧЕРЕЗ ТРИСТА ЛЕТ

Аз семь ритор, ие философ... прос-
тец человек и зело исполнен неведения.

Аввакум

Незаменим
академик Ландау.

Незаменима
н окрылена
резкость
конструктора

Королева!..

Даже артисты
цирков бродячих,
даже стекольщик,
даже жестянщик,
кок,
над которым не светятся

нимбы,—
незаменимы.

Незаменимы...

Роберт Рождественский

Благожелательно и заинтересованно Ермак Станиславович
выслушал меня и Ренату. Ни малейшего следа недоверия. Не
ошибся я в этом человеке — родном дяде Вики.

Мы сидели в его кабинете, в Институте Личности на Чистых
прудах.

— Приходилось ли вам сталкиваться с чем-либо подобным? —
напряженно спросил я.

— Да. Недавно,— подтвердил Ермак, разглядывая Ренату.

Я вскочил со стула.

— Успокойся, Кирилл,— заметил Зайцев.— Три случая, кроме
ваших...

— Кто? Что вам об этом известно?

— Только успокойся, а то я отложу разговор. Ну ладно.
Ты сядь... Так вот, случай первый. Ко мне обратился врач
из Института психиатрии Валерий Тер-Симонян, такой симпатич-
ный молодой человек, с мышлением незаурядным и нешаблон-
ным. К нему в отделение доставили крайне нервного и желчного
мужчину, который изъяснялся на чистейшем древнерусском
языке семнадцатого века, был одет в сильно поношенный кафтан
и назвал себя протопопом Аввакумом.

— Что?!

— Да. Аввакум. Вот так. Тер-Симонян не то что поверил
ему, но многое в этом случае не объяснялось... Он не стал
обращаться со своими сомнениями к главному врачу, а пришел ко
мне. Тер-Симонян принес с собой одежду Аввакума, его обувь,
документы, письма и просил меня, чтоб я от своего имени уста-
новил лабораторным путем — фальсификация ли это или...

— Ну и что?

— Семнадцатый век!.. Но этой материи, этой бумаге не
триста лет, а самое большее — несколько месяцев.

— Так фальсификация?

— Нет. Я этого не сказал.

— А что же?

— Как будто протопопа перенесли во всем его одеянии из
семнадцатого века. И документы — подлинники. Свежие подлин-
ники, если так можно выразиться.

— Что же теперь будет с Аввакумом? — вмешалась Рената.—
Неужели будут его держать в больнице? Это жестоко.

— Вопрос очень сложный. Мы с молодым доктором рядили так
и этак. Все осложняется тем, что протопоп очень упрям, крут
и не согласен «отречься» ни от своего сана, ни от имени. Кроме
того, его же нельзя оставлять одного, с ним должен быть специаль-
ный человек, иначе... его опять доставят в лечебницу.

— Интересно, он понимает, в какое время он попал?

— Вполне. Это очень умный человек. Он всем интересуется.
Засыпал Тер-Симоняна вопросами. Хочет разобраться во всем.

— И как же он объясняет то, что с ним произошло?

— Бог перенес его на триста лет вперед... Пока порешили вот
на чем: Тер-Симонян берет отпуск и, забрав Аввакума под свою
ответственность, удаляется с ним на свою дачу, здесь же, в
Подмосковье. За месяц попытается растолковать неистовому про-
топопу ситуацию. Полечит его, нервы-то у бедняги никуда не го-
дятся. Научит его современному русскому языку. Покажет ему
Москву. Тер-Симонян обещал держать меня в курсе. Недельки
через две я сам к ним съезжу.

— А второй случай? — с жгучим любопытством напомнил я.

— Второй случай... Дело еще более деликатное. Гений из
вашей области, космонавтики...

— Королев?

— Нет. Этот сам понял ситуацию и назвался другим именем.
Рассказала мне о нем женщина, приютившая его. Она подозре-
вает, что... это Циолковский.

— Ух ты! И что с ним, надеюсь, он...

— С ним все в порядке. Назвался Ивановым. Дни и ночи
занят научной работой. Перечитал горы книг, Журналов, рефера-
тов. Видно, хочет догнать, разобраться, чтоб идти дальше...
Женщина почти уверена, что это Циолковский.

— Но если это действительно Циолковский, так невежественно
и глупо с нашей стороны не попытаться...

— Он правильно поступил — не назвав себя. Пока еще рано.
Зачем подвергать себя насмешкам? Отрицательные эмоции ему
противопоказаны — ему работать надо... Так вот, третий слу-
чай...— Ермак опять уставился на Ренату.

— Вы не захватили с собой документы? Те... выданные
в 1932 году?

— Вот они.

Рената достала из сумки пачку документов и передала Зайцеву.
Я уже видел их. Ермак медленно развернул их: диплом об оконча-
нии Тимирязевской академии — новехонький диплом. И паспорт.
И две книги с одной и той же надписью. Одна пожелтевшая
от времени, другая новая.

— Вы можете мне это доверить? — попросил Зайцев, внима-
тельно просмотрев все.

— Пожалуйста.

Зайцев опять смотрел на Ренату, а я на него.

Невысокий, худой, пропорционально сложенный, очень слав-
ный и обаятельный человек. Серо-зеленые глаза на загорелом
с резкими чертами лице смотрели лукаво и сочувственно, пони-
мающе.

В чем было его обаяние — в доброте, любви к людям, доверии
к ним, желании сделать каждого счастливым?

— Вы помните свою прабабку?.. — вдруг спросил он Ренату.

— Помню очень хорошо. Она умерла от сыпного тифа в 1919
году. Мне тогда было десять лет. Она была добрая, ласковая,
мудрая и очень любила меня. Она ведь меня вскормила, мать
я никогда не видела, она умерла, едва я появилась на свет. Мно-
гое о бабушке я знаю от отца. Он часто о ней рассказывал.

— Как ее звали?

— Авдотья Ивановна Петрова. Девичья фамилия Фино-
геев а.

— Расскажите мне о ней подробнее, если можете.

Рената взглянула на него с любопытством. Кажется, она сразу
заподозрила что-то и разволновалась, но взяла себя в руки. Даже
села поудобнее, приготовясь рассказывать.

— Простите, вы не возражаете, если я включу запись? —
спросил Зайцев,— а то я могу забыть...

— Пожалуйста, если вас так интересует...

Моя прабабка Авдотья Ивановна была замечательной рус-
ской женщиной, самородком, жаль, что так трагически сложилась
ее судьба.

Будучи совсм неграмотной, она сочиняла сама и знала на
память сотни песен и сказок. Конечно, она была талантлива.
А умерла в безвестности и нужде.

Марию Дмитриевну Кривополенову нашла артистка Озаров-
ская, Ирину Федосееву — учитель Олонецкой гимназии Виногра-
дов, Аграфену Крюкову открыл собиратель былин Марков. Я уже
не говорю о многих замечательных сказителях, ставших извест-
ными после революции.

Отец мне рассказывал, что в 1916 году приезжал в Рождест-
венское какой-то молодой энтограф и долго беседовал с бабушкой,
записал много ее сказок и историй на фонографе и в тетрадь.
Собирался приехать еще, но так и не приехал: время было
смутное, шла первая мировая война.

В начале тридцатого года, будучи студенткой, я заходила
в Институт этнографии имени Николая Миклухо-Маклая и уз-
навала насчет этих записей.

Мне повезло, записи эти были целы и хранились в архивных
фондах института. Нашла я и того молодого человека — он уже
был профессором. В его обширном историко-этнографическом
исследовании о культуре русского народа упоминалась и Авдотья
Фнногеева (почему-то под девичьей фамилией).

В фонотеке института нашли записи ее песен и сказов и дали
мне прослушать. Помню из свадебной песни: «Ох ты, горе мне,
тошнехонько, отдают меня, красну девицу, на чужую на сторо-
нушку, ко чужому да свекру-батюшке, ко чужой свекрови-
матушке».

Никогда не забуду этот низкий, глуховатый, совсем молодой
голос. Торжественный и грустный речитатив...

Папа рассказывал, каким невиданным по тому времени для
женщины, да еще простой крестьянки, авторитетом во всей волости
пользовалась Авдотья Ивановна. Не только слушать ее песни
и сказки приходили к ней, но и за советом, за помощью.

Выглядело это так. Бабушка топит печь поутру, обед готовит
на всю семью, а муж ее, Сергей Васильевич (дед моего отца),
возится во дворе по хозяйству. Приходит из соседнего села, ска-
жем, крестьянин с узелочком, в котором гостинчик: сальца
кусочек, яиц с десяточек, баночка меду своего.

Здороваются, закуривают. Гость, смущенно переминаясь с ноги
на ногу, излагает, зачем пришел.

— Ты уж, Сергей Васильевич, прости, до твоей хозяюшки я...
Разреши посоветоваться... Дело, знаешь, такое получается...

Сергей Васильевич никогда не возражает.

•— А что ж... пожалуй... иди, коль пришел.

И кликнет негромко, с уважением:

— Авдотьюшка, к тебе пожаловали.

Волостного старшину — было такое неписаное правило — вы-
бирали из мужиков побогаче, поавторитетней. А тут стали всем
миром из года в год выбирать бедного и не сильного умом
Сергея Васильевича.

Обсуждают какое-либо мирское дело, каждый выскажет свое
соображение, но перед тем, как принять окончательное решение,
деликатно предложат своему старшине пойти домой и подумать.
— Иди, Сергей Васильевич, иди, подумай маленько дома, да не
торопися, мы здесь подождем.

Это надо понимать так: иди, посоветуйся с женой.

Старшина спешит, чуть не спотыкается,— что-то посоветует его
Авдотьюшка. Она зачастую уже знает, в чем дело: слухом земля
полнится. Подумает и скажет, как, по ее мнению, надо поступить.
А как скажет, так сход и сделает: значит, для мира так будет
лучше.

Но видно, не всем ее советы приходились по вкусу. Да и за-
висть, особенно бабья, куда ее денешь... Кто-то распустил по
деревне слухи, что Авдотья-то ведьма («сама видела, как она под
коровами шептала, порчу напускала»).

Раз подожгли Петровым в горячее суховейное лето избу —
на отшибе они жили, за околицей,— сгорела дотла. Еле детей
спасли.

Всем миром собирали им на избенку — и собрали, и отстроить-
ся помогли.

А потом пришла новая беда...

Был убит ее свекор — мужик крутой и жестокий, который,
все это знали, был ненавистен Авдотье, от которого, по ее настоя-
нию, Серега и отделился, с кем она слова не хотела сказать
до последнего дня.

Ей подбросили окровавленный топор, а истинный убийца
девять лет оставался неоткрытым. Нашлись лжесвидетели, ко-
торые «видели», как она заходила поздно вечером к свекру,
просила денег и «шибко гневалась», что не дает. У открытого
окна их «подслушали», а потом напугались и ушли. Следствие
недолго утруждало себя разбором: улики имеются, свидетели
налицо.

Авдотью Ивановну осудили на двадцать лет каторжных работ...
Только через девять лет настоящий убийца перед смертью ис-
поведался и на духу признал, что убил сам из-за старых счетов,
«по великой злобе», а потом напугался и подбросил топор Авдотье
Ивановне, так как знал, что она со свекром не в ладу. Да еще сам и
свидетельствовал против нее.

Бабку мою освободили, и она вернулась домой поседевшая,
постаревшая, но такая же сильная духом, с ясным умом и добрым
сердцем, как и прежде. Муж терпеливо и верно ожидал ее все эти
годы, он никогда не верил никаким наговорам.

По возвращении Авдотьи с каторги сыграли свадьбу старшему
сыну. Авдотья Ивановна пела на свадьбе новые песни, которые
переняла у северянок.

Дружно, в согласье и ласке прожили они остаток жизни —
теперь уж им никакая нужда не была страшна: видели худшие
времена. Умерли в одном году. Вот и вся история моей прабабки...

Рената вдруг порывисто поднялась и отошла к окну, чтобы
незаметно вытереть проступившие слезы. Потом обернулась к
нам. Лицо ее разгорелось, глаза потемнели, она тяжело дышала.
— Самое большое зло, которое можно причинить человеку,—
страстно проговорила Рената,— это не дать ему осуществить себя,
раскрыть сокровищ своей души, своей ошеломляющей неповто-
римости! А какие маленькие, ничтожные, завистливые людишки
придумали подленькую поговорку. «Незаменимых людей нет»! —
Рената гневно топнула ногой, волосы ее взметнулись.— «Не-
заменимых нет»... Как же они смели поставить человека наравне
с железной гайкой, которых в ящике тысячи, и любую можно за-
менить такой же отштампованной гайкой. А ведь это человек —
единственный на все времена и все народы, даже узор на пальцах
не повторяется, а не то что склад души...

— Спасибо,— сказал Ермак,— спасибо, Рената. Вам надо
работать в Институте Личности. Поступайте к нам.

Рената слабо улыбнулась.

— В качестве кого? Разве я знаю тревоги современного
человека — ваших современников. Я говорила от имени своего
времени.

— И от нашего,— возразил Ермак.— Поступайте к нам ин-
спектором. Я серьезно говорю. Подумайте!

— Благодарю за доверие. Но я уж не уйду от Лосевой.

— Жаль. Нам такие люди нужны. А теперь... вы только не
пугайтесь, Реночка. Ваша прабабка... Авдотья Ивановна Петро-
ва... у нас. Здесь, в Институте Личности. Ну вот, как вы поблед-
нели. Успокойтесь. Я пойду подготовлю ее к встрече с вами, и мы
вернемся сюда.

— Где она?

— Работает. Я предложил ей ухаживать за цветами в ин-
ституте. Поливать, обрезать сухие листья. Пересаживают раз в год
садовники. Ночевала она пока в комнатах для приезжих во дворе
института. Вы ее, наверное, заберете к себе?

— Конечно! Сколько ей лет?

— Пятьдесят лет. Она крепкая, сильная духом женщина.
Сумеет начать жизнь заново и найдет свое место в современном
мире. Поливать цветы — это лишь пока освоится.

Зайцев поспешно вышел.

Я обнял Ренату и поцеловал ее, как говорится, на радостях.
Но когда почувствовал ее дрогнувшие губы, стал целовать ее,
как целуют только любимую.

— Рената!

— Кирилл!

Затем она застенчиво высвободилась из моих рук и отошла
подальше.

— Сейчас войдут,— сказала она. Мы помолчали. Зайцев не
шел, видимо, подготавливал Авдотью Ивановну.

— Вот и у вас оказался родной человек — прабабка,— сказал
я.— Какие еще неожиданности впереди?

Когда дверь открылась, Рената опять заметно побледнела.
Зайцев пропустил вперед высокую женщину в платочке и сразу
отошел к окну.

Стройная, дородная, в длинной юбке из темного кашемира
и такой же кофте, в башмаках, русые волосы, гладко причесанные
и повязанные белым платочком. Прекрасное, моложавое,
румяное лицо чуть попорчено оспой. Большие ярко-серые, не-
обыкновенно лучистые глаза смотрели умно, ласково.

Попав в другой век, Авдотья Ивановна отнюдь не казалась
испуганной, держалась с достоинством, которое было ей, видимо,
свойственно всегда. Едва войдя в комнату, она бросилась к
Ренате.

— Внученька!

Они обнялись и обе заплакали. Мы с Ермаком почему-то
переглянулись.

— Мы поедем ко мне,— сказала Рената. Она была потрясена,
но держалась мужественно.

— Я вызвал для вас электромобиль, он ждет у подъезда,—
сказал Ермак. Он был очень взволнован. Авдотья Ивановна
низко поклонилась ему.

— Спасибо, Ермолай Станиславович, за твою доброту.

Рената тоже от души поблагодарила его.

— Вы придете? — тихонько обратилась она ко мне.

— Да. Сегодня же, вечером... Нет, лучше завтра. Сегодня
вам будет о чем говорить. Мешать не хочу.

Они ушли, странно похожие друг на друга.

— Что все это значит? — вырвалось у меня. Ермак пожал
плечами и открыл портсигар — пальцы его дрожали. Мы
закурили.

— Как Авдотья Ивановна объясняет случившееся? — по-
любопытствовал я.— Вы ее спрашивали?

— Сама сказала, когда я разъяснил ей, какой год на дворе.
Говорит: «Однако, скоро конец света будет — начались чудеса
и знамения. В Библии предсказывалось это...»

— Не испугалась «конца света»?

— Не похоже. Скорее, исполнена интереса. Она ведь на
богомолье ходила пешком — по обету — в Троице-Сергиеву
лавру. Возвращалась оттуда душевно переполненной. Присела
в рощице возле дороги отдохнуть и вроде как уснула... Очнулась,
смотрит — никакой рощи, дома высокие — никогда таких домов
не видела... голова у нее закружилась. Потом прошло. Ходила
весь день — всюду город и город. Устала, говорит, очень, совсем
из сил выбилась! Вот тогда заплакала со страху. Ее окружили,
стали расспрашивать. Она рассказала о себе... Ее усадили в такси
и попросили шофера отвезти ее в больницу. По дороге таксист
сам расспросил ее, вместо больницы привез ее к нам — в Институт
Личности. Такой славный паренек с веснушками на носу. Мне
он сказал: «Хорошая бабушка, настоящая бабушка, я таких во
сне иногда вижу. Моя-то родная бабка волосы красит в рыжий
цвет и ведет себя, гм, не по возрасту». Заезжал на другой день,
привез ей фруктов и конфет, обрадовался, что я не отправил ее
ни в какую больницу, а нашел ей подходящую работу. Да,
мы ведь с ней в Рождественском были...

— Что вы говорите?!

— Да она все порывалась домой, в Рождественское, не
верилось ей, что уже нет ни семьи, ни мужа, да и родной дерев-
ни, по существу, нет. Ну я сам с ней и отправился. Похо-
дили, посмотрели, порасспрашивали. Все чужое... никто не пом-
нит.

— У деда были?

— Нет. В тот же вечер — обратно. Авдотья Ивановна все
приговаривала: хоть бы из правнуков кого найти. И вот нашла.
Мужествен русский человек.

— Интересно было бы познакомиться с Аввакумом...

— Ну что ж, если хочешь, можно в следующее воскресенье
слетать к Тер-Симоняну на дачу.

Мы простились до воскресенья. Но так совпали события, что
в то воскресенье я был уже в Соединенных Штатах.

14

УИЛКИ САУТИ, КЛОУН и мим

Едва сойдя с самолета, я попал в объятия Уилки. Он мне
обрадовался чуть не до слез. Вообще он мне показался каким-то
подавленным, расстроенным. Отнюдь не таким уравновешенным,
каким я знал его на Луне.

До его дома в пригороде мы добрались на его вертолете
с автоматическим управлением.

Дом был большой, старомодный, очень уютный. Окна выходи-
ли в ухоженный сад, на лужайку с подстриженными газонами
и кустами цветущих роз.

Миссис Уолт встретила нас на лестнице и приветливо улыб-
нулась.

— Муж мне столько о вас рассказывал! — заметила она.

Джен оказалась гораздо красивее, чем на телевизионном
экране, но тоже была озабоченной и грустной, и даже как будто
испуганной. Близнецы купались в бассейне — их смех и визг
доносились в открытые окна.

— Обед будет подан через десять минут,— сказала Джен и,
улыбнувшись, ушла распорядиться на кухню...

Уилки провел меня в приготовленную комнату на втором
этаже.

— Я должен просить у тебя прощения,— серьезно сказал
Уилки.

— Почему?

10 Заказ 2883

2Й9
— Ты просил сообщить тебе, если я найду своего двойника.

— Ты хорошо сделал, что позвонил мне. Спасибо.

— Да, но после того, как ты вылетел, события развернулись
стремительно и грозно... И я узнал... Впрочем, поговорим после
обеда.

— Только скажи, что с Саути? Я кое-что читал в газетах.

— Он в больнице, в Сан-Франциско. Я хотел забрать его
сюда, но они не дали.

— Кто они?

— Товарищи его по коммунистической партии. Около него
дежурят по очереди. Но я все равно заберу его к себе. Пусть
дежурят здесь. Я не возражаю. Наоборот!

— Что с ним?

Уилки передернуло.

— Ладно, Кирилл, потом... после обеда.

— Так скверно?

— Очень скверно, Кирилл.

За обедом разговор шел о другом. Вспоминали Лунную
обсерваторию, общих знакомых. Говорили о предстоящем симпо-
зиуме в Москве. Тема его — «Разумная жизнь вне Земли».
Это должен быть отнюдь не съезд фантастов, а встреча наиболее
выдающихся астрономов мира, астрофизиков, биохимиков, круп-
нейших специалистов по передаче информации между живот-
ными.

Симпозиум организовывали Академия наук СССР и Совет
космических наук при Академии наук США. Уилки Уолт должен
был выступить с докладом на симпозиуме, потому он и вернулся
с Луны раньше, чем собирался. Руководителем сообщений наших
представителей был назначен крупнейший советский астрофизик
Николай Черкасов. В числе докладчиков была и Вика.

Джен очень заинтересовалась, чем занимается Вика, и я
рассказал о ней.

Близнецы с интересом разглядывали меня и задали много
вопросов о России. Это были чудесные девчонки, озорные и
умненькие, похожие друг на друга, как два желтеньких цыпленка.
Только им и было весело.

После обеда Уилки увел меня в свой кабинет — большую
угловую комнату на втором этаже. Мы сели в кресла и закурили.

— Я должен просить у тебя прощения,— повторил Уилки.
— Почему?

— Уилки Саути — это не то, что интересует тебя. Я ведь
понимаю! Это не мой двойник. Саути... мой родной брат. Боже
мой! Боже мой!

Уилки вытер со лба пот.

— Уилки! Но как же...

— Я сам узнал лишь вчера утром. Неужели только вчера?
Как много вместилось в эти сутки. Я рад, что ты приехал, Кирилл.
Мне очень тяжело.
Ко мне приехал бывший домашний врач моей матери, теперь
он известнейший биолог и генетик, лауреат Нобелевской премии
профессор Харлоу.

От него я узнал, что я не сын своих родителей. У них никогда
не было детей. История довольно обыкновенная. Им обоим
очень хотелось иметь ребенка. Сына. Они обратились к мистеру
Харлоу с просьбой достать им «подходящего» мальчика. Ново-
рожденного.

У циркачки мисс Саути детей было более чем достаточно.
И когда у нее родились близнецы, она за некоторую сумму
(чтоб обеспечить других своих детей) отдала одного ребенка. Хар-
лоу показал мне ее расписку... Она честно соблюдала договор и
никогда не пыталась увидеть меня или... попросить еще денег.
Та сумма быстро разошлась.

Лишь перед смертью она рассказала Уилки про меня. Понима-
ешь, Уилки Саути знал, что я его брат, когда мы с ним про-
говорили всю ночь. Ну почему он мне не сказал! Я мог бы помочь
ему. Родители оставили мне большое состояние, Джен тоже
принесла немалое приданое. Мне ничего не стоило ему помочь.
Может, не случилось бы ничего, что произошло...

Я обрушился с упреками на мистера Харлоу, почему он
не сказал мне раньше. Ты не представляешь, какой это циник!
Как я понял, мы оба были для него подопытными кроликами.

Как выразился Харлоу, мы с Уилки идентичные близнецы.
Наследственные признаки у нас совершенно одинаковые —
набор хромосом так же одинаков, как в двух соседних клетках
одного и того же человека.

У нас даже барьер тканевой несовместимости отсутствует.
Мы с ним абсолютно тождественны. Один человек, повторен-
ный дважды. Только судьба различная.

Вот это как раз и привлекло внимание уважаемого генетика.
Как отразится на нас различие воспитания, образования,
случайных болезней, различие возможностей для реализации
личности... Социальные факторы.

Я спросил его, обращался ли он к моим родителям с прось-
бой помочь Уилки, хотя бы помочь ему получить образова-
ние... Вопрос был глуп. Конечно, не обращался. Ему было
интересно другое. Впрочем, он помогал ему несколько раз в тех
случаях, когда боялся утерять «подопытного кролика». Лечил
его бесплатно в своей больнице.

Не знаю, по каким соображениям он рассказал мне все
теперь. Может, опыт закончен. А может, хочет закончить его
в других условиях, в другом варианте? Во всяком случае, спасибо,
что хоть теперь сказал.

Уилки посмотрел на часы.

— Через полчаса еду в больницу. Если хочешь, поедем вместе.

— Благодарю, если можно, то поеду. Что же все-таки
с Уилки?
— С ним сделали что-то страшное. Непонятно мне все это.
Судороги перемежаются с полной потерей сознания.

— Но что с ним сделали?

— Какая-то обработка мозга.

— Мерзавцы! Но разве это возможно... ведь уже двадцать
первый век...

— Не знаю. Значит, возможно.

— А где он был?

— Коммунистическая партия и прогрессивные ученые
обращались к правительству... Им ответили, что государство
не имеет к этому никакого отношения... Он был у гангстеров.

— Зачем он гангстерам? У него же нет ни копейки.

— Гангстеры бывают разные... Есть ученые-гангстеры,
которые делают опыты на людях. Ужасно все это! Как хорошо,
что ты приехал, Кирилл! До чего же у меня тяжело на душе!

Уилки Саути лежал в университетской клинике. К нему
не пускали никого посторонних. Журналистам обещали орга-
низовать специальную пресс-конференцию, но они толпились
у входа.

Уилки, как и прежде, отказался сообщить что-либо, тогда
один из репортеров крикнул:

— Скажите только, мистер Уолт, правда ли, что Саути
оказался вашим родным братом?

— Правда,— сухо ответил Уилки.

Мы вошли в клинику под восторженный гул репортеров.
Я представил, под какими сенсационными шапками выйдет это
сообщение в газетах.

Прежде чем войти в палату к больному, мы заглянули в
кабинет дежурного врача. У него сидел румяный, добродушный
по виду толстяк лет под пятьдесят в светлом летнем костюме. По
тому, как Уилки стиснул зубы и неприязненно кивнул, я догадал-
ся, что это профессор Харлоу. Так оно и оказалось.

Молодой дежурный врач с великим почтением представил
его нам.

— Выяснилось, что с моим братом? — резко спросил Уилки,
обращаясь к молодому человеку. Но ответил за него Харлоу.

— Его только что осмотрел... (он назвал мировую величину),
специально прибыл из Стокгольма. Был консилиум...

— Что сказал швед? Консилиум? — отрывисто спросил астро-
физик.

Харлоу доброжелательно взглянул на молодого врача.

— Как там наш больной, взгляните, пожалуйста.

Врач тотчас вышел.

— Манипуляции над мозгом. Трудно сказать, какие именно.
Возможно, ничего страшного. Ему всего лишь хотели внушить
надлежащий образ мыслей. Обычно это делается постепенно,
начиная с беспечного детства. Вы не знали об этом, мистер
Уолт? Ваш... брат знал и боролся против этого. Саути не так
уж часто посещал школу, а может, просто приноровился к тому,
чтоб не допускать в свой мозг посторонние силы. То, что с ним
сделали сейчас, не так уж опасно для жизни — обычно не так
опасно, но Саути слишком волевой человек. Даже не в этом дело,
что волевой... Саути обладает редкой колоссальной силой внутрен-
ней сопротивляемости. Насильственное вторжение в его душу,
попытка насильно заменить его мысли чужеродными не могла
пройти для него бесследно... Вот почему он умирает.

— Умирает? — проронил Уилки. Он обратил ко мне блед-
ное лицо — невольно мне припомнилась белая маска Петруш-
ки: тот же трагический излом рта, бровей.

— Идем, Кирилл.

Я пошел за ним. Саути только что проснулся. Он узнал брата
и обрадовался ему. Уилки представил меня ему.

— Русский! — улыбнулся Саути. Мы сели рядом. Больше в
палате никого не было. Саути не казался умирающим, и я поду-
мал, что, может быть, Харлоу ошибся... Лицо мима было ясно и
спокойно, тик почти прекратился. Я взглянул на обоих братьев
и подумал, что сейчас Саути более похож на того Уилки, которого
мы знали в Лунной обсерватории, чем сам Уилки Уолт, потрясен-
ный всем случившимся.

Уилки взял его за руку.

— Поедем, брат, хворать ко мне. Там тебя ждут не дождутся
две озорные племянницы. Тоже близнецы, как и мы с тобой,
и тоже похожие, видно, это у нас в роду. Моя жена Джен очень
хочет, чтоб ты жил с нами. У нее никогда не было брата. У меня
до сих пор — тоже.

— Спасибо, Уилки, после... если я... Еще одного такого при-
ступа, какой у меня был вчера, я не вынесу.

— Не надо об этом. Не думай. Не старайся вспоминать.
Давай лучше думать о будущем. Мы никогда больше с тобой
не расстанемся. Мы будем работать вместе. Ты знаешь, мне
предлагают пост директора Национальной радиоастрономической
обсерватории Грин Бэнк. Это в Западной Виргинии. Я тебе не
говорил, Кирилл? Я тебе не говорил об этом? Забыл...

Он опять обратился к брату. Голос его дрожал.

— Ты получишь место астронома. У тебя будут самостоя-
тельные исследования. Ты сможешь осуществить все, чего не
осуществил до сих пор. Уилки, брат мой, подумай только — ра-
ботать вместе! Такое счастье!!!

— Это счастье,— согласился Саути. Он ласково смотрел на
брата — так смотрят на младшего, бесконечно любимого брата,
который еще многого не понимает.

— Но ведь я теперь... не смогу работать,— сказал Саути с
усилием.

— Сможешь! Вот поправишься и сможешь. Ты прирожденный
астроном. Даже на своем чердаке ты достиг чего-то, дружище.
Ты ученый по призванию!
— Ты не понимаешь, Уилки. Теперь я уже не ученый... ие
артист, а главное — коммунистом настоящим я не могу быть.

— Но... ладно, Уилки, тебе нельзя волноваться. Ты просто
болен, и это пройдет.

— Может быть, и пройдет,— неуверенно согласился Уилки.
Рука его нервно теребила одеяло — тонкая выразительная рука.

— Конечно пройдет! Тебе тяжело говорить. Хочешь, Кирилл
тебе расскажет о России? Ты никогда там не был.

— Яс удовольствием послушаю о России... потом. Я хочу,
чтоб ты знал, что именно со мной сделали. И пусть русский
узнает. Ничего, сейчас мне лучше. Слушайте.

Мне сказали, что я арестован. Было три часа ночи, и на них
была форма полиции. Но привезли меня не в тюрьму, а в какую-
то больницу. Может, в тюремную больницу?

Я был заперт, в двери волчок, ни одного окна, в потолке
лампы дневного света, но это была не камера, а одиночная
палата. Даже пахло больницей.

Никто меня не допрашивал, меня не били. Никакого видимого
насилия. Снотворное мне дали с едой или питьем. Но в лабора-
тории я очнулся... Я лежал на столе, вокруг что-то делали врачи в
обычных марлевых масках, какие надевают перед операцией.
И хотя я буквально засыпал, я стал протестовать. Мне сказали:
«Не волнуйтесь, вам не сделают ничего плохого. Вы убедитесь
в этом потом».

— Что вы хотите со мной делать? — закричал я.— Я не разре-
шаю меня оперировать. Вы ответите за это!

— Но вас никто не собирается оперировать,— возразил чело-
век в марлевой маске. Я почувствовал укол и уснул.

Я проснулся опять в своей палате, у меня ничего не болело.
Я ощупал себя. Нигде ни следа операции. Я только ужасно хо-
тел спать и уснул, несколько успокоенный.

Не знаю, где я был и сколько там был. Я не знал, что вокруг
моего имени поднялся во всем мире такой шум...

Окончательно я пришел в себя в пригородной аптеке, куда
меня доставили какие-то люди, по их словам подобравшие меня
на дороге.

Я назвал свое имя, и через какие-нибудь десять минут аптеку
заполнили взволнованные репортеры.

Сначала я чувствовал себя как будто ничего... Я только
удивился, что вызываю такой интерес к своей персоне.

Мне стали задавать вопросы. Я рассказал то, что и вам,
больше ведь я ничего не знал. А затем... было задано несколь-
ко вопросов. О моих взглядах на те или иные проблемы нашего
времени, и я... почувствовал неладное.

— Уилки, милый, не надо об этом! — вскричал астрофизик
с ужасом.

— Потерпи. Ты должен знать. Я чувствовал... я мыслил не
так, как всегда. О! Как я был благодушен! Как миролюбиво
настроен ко всему, что творится вокруг... Технократическая оли-
гархия? Ее всевластие? Но они же пекутся о будущем Америки.
Они знают, что делают. Они, право же, хорошие парни! Непо-
нятно, почему я за них не голосовал... И вообще, мое дело сто-
рона. Я маленький человек. Была бы работа да девчонка в при-
дачу... Я ужасался своим словам!..

— Не надо, Уилки, прошу тебя!

— Уже все... Вот тогда со мной начался первый припадок.
Меня доставили в клинику. Память мне пока не изменила.
Но в глубине души я удивляюсь самому себе. Чего мне, собствен-
но, нужно? Что я лезу на рожон? Я — маленький человек, клоун
и мим. Как все, так и я. Разве мне больше всех надо? Ну, вступил
в Коммунистическую партию США сдуру, по молодости лет, но не
пора ли закругляться? Вот, дорогой брат, что у меня теперь на
душе. Ты помнишь, что я говорил тебе в нашу первую встречу,
когда мы с тобой проговорили всю ночь напролет. Тогда я рассуж-
дал иначе, не так ли?

— Уилки! Родной мой!

— Подожди. Обещай мне, что вы, ученые, будете бороться,
не дадите им... обесчестить науку...

— Обещаю. Даю слово! Вот в присутствии Кирилла.

— Будьте покойны, Уилки Саути,— заверил я,— мы оба вы-
ступим на пресс-конференции. Об этом узнают народы всего
мира.

— Спасибо... Кирилл Мальшет,— Уилки пожал мне руку и
слабо улыбнулся брату.

— Пожалуй, я посплю,— сказал он тихо и закрыл глаза.
Уилки подоткнул ему одеяло, поцеловал его, и мы вышли на цы-
почках.

Домой вернулись мы вместе. Но вечером Уилки уехал к брату
в больницу, предупредив, что будет возле него всю ночь. Я пред-
ложил свои услуги, но Уилки сказал, что лучше не надо: все-
таки я русский, и не надо зря дразнить гусей.

Вечер я провел с Джен и близнецами. Рассказывал по нх
просьбе о России и о Луне. Потом разошлись по своим комнатам.

Джен чего-то боялась и попросила садовника и механика-
шофера ночевать в доме. Сама заперла все окна и двери.

Перед сном, лежа в постели, я думал об истории Уилки
Саути. Беспокойство за судьбу мима не покидало меня. Как
врач, я понимал, какой операции подвергли Уилки Саути, и
восхищался его силой воли.

Потом мысли перекинулись на другое. Я вспомнил о доме.
Рената... Почему я полюбил именно ее? Не Вику, например,
которой я искренне восхищаюсь. То, что я знаю о ней, о Ренате,
скорее могло помешать.

Я привык видеть людей, всегда торопящихся куда-то, часто
нервничающих, с громкими пронзительными голосами. Возможно,
причина этого — в чрезмерном шуме.
И вот я встретил человека совершенно другого. Удивитель-
ного! Словно стройная елочка на солнечной лесной полянке. Вы-
сокая, тоненькая, крепкая, дружи5! с ветром и солнцем. Как же
возле нее легко дышится. Какие у нее светлые, ясные серые
глаза, большой чистый лоб, русые блестящие волосы. И говорит
и смеется она неторопливо, негромко. И от слов ее веет такой
же ясностью, чистотой и миром, как от всего ее облика. У нее
маленькие огрубелые руки, которые не боятся земли.

Если бы эта девушка стала моей женой, я бы назвал себя
счастливейшим человеком. Только бы она не исчезла так же за-
гадочно, как появилась!!!

Я не могу без нее жить.

На рассвете что-то разбудило меня. Словно ледяным ветром
пахнуло. В дверях стоял Уилки в пальто и шляпе и смотрел не
на меня, а куда-то в окно.

— Уилки! — вскричал я испуганно.

— Тише, тише, Кирилл,—остановил он,— разбудишь Джен.

Он прошел в комнату и, сбросив пальто прямо на пол, присел
в кресло. Шляпу он забыл снять. Галстук где-то оставил. В сум-
раке рождающегося утра лицо его казалось постаревшим и
серым.

Передо мной словно сидел Уилки Саути и смотрел невидящим
взором. Тогда я стал торопливо одеваться, сдерживая дрожь
и путаясь от волнения в одежде.

Одевшись, я распахнул окно, сел рядом с ним.

— Уилки Саути умер,— сказал он как-то безжизненно.— В
два часа ночи.

Долго мы сидели молча, подавленные бедой.

— Я любил своего брата,— тяжело проговорил Уилки.— Ты
не представляешь, Кирилл, как я любил его. Будьте прокляты
негодяи, убившие его!..

Он опять надолго умолк, глядя в окно. Там разгорался день —
алый восток, алые снизу тучи,— будет сильный ветер.

— Скоро все проснутся в доме, пригороде, во всей стране и
узнают, как и почему погиб мим Уилки Саути. Неужели они после
этого будут жить, как жили?!

—- Уилки Саути! Родился, рос, мужал человек и хотел только
одного — отдать людям себя всего. Как нелепо! Как возмути-
тельно нелепо...

У меня сжались кулаки.

— В Грин Бэнк я теперь, конечно, не поеду,— сказал Уилки.
Как изменился его голос, как изменился он сам,— Директором
обсерватории будет другой. Теперь я уеду навсегда из Америки.
Куда-нибудь — в Англию, Швецию, Астралию, где найду приют
как астроном. И буду оттуда говорить всему миру, что сделали
с человеком. Буду говорить громко, как смогу, и так долго, как
смогу,— пока буду жив и в здравом уме.
— А я буду говорить из России,— сказал я,— об Уилки Сау-
ти и о многом другом.

— Спасибо, Кирилл!

Уилки Уолт порывисто протянул мне руку, и мы обменялись
крепким мужским рукопожатием.

15

ОТ КИРИЛЛА МАЛЬШЕТА АНДРЕЮ ФИЛИППОВИЧУ МАЛЬШЕТУ

Дорогой отец!

Жаль, что ты не смог приехать на симпозиум! Приглашение
тебе ведь было послано, хоть ты и считаешь, что не имеешь
никакого отношения к теме «Разумная жизнь вне Земли».

— То, что произошло на этом симпозиуме, навечно останет-
ся в памяти человечества.

В Москву прибыли самые выдающиеся ученые мира: астро-
номы, астрофизики, биохимики, кибернетики, математики, космо-
навты, писатели. Открывал симпозиум в аудитории научно-иссле-
довательского Института Космонавтики новый президент Акаде-
мии наук Александр Андреевич Дружников.

Подготовленные учеными доклады были расписаны на неделю.
Первым шел доклад британского профессора, но он еще не успел
выйти к кафедре, как с своего места в президиум поднялся
Уилки Уолт и попросил дать ему слово первым, пообещав сенса-
ционное сообщение.

В зале зашумели, заволновались. Британский ученый, не дожи-
даясь голосования, сел обратно на свое место и с детским любо-
пытством уставился на Уилки Уолта.

«Хочет открыть международный симпозиум рассказом о гибели
брата»,— подумал я и... ошибся.

Уилки вышел к кафедре и преспокойно сообщил, что встреча
человечества с инопланетной цивилизацией уже состоялась. Ино-
планетяне с планеты Харис (созвездие Уилки неизвестно) уже
более пятисот лет наблюдают планету Земля, но теперь ее поки-
дают надолго... если не навсегда. На их планете беда: гибнет
цивилизация, гибнут харисяне. Что погубило их? Они считают —-
открытие бессмертия. Несколько сот лет они ликовали, пока...
пока не обнаружили, что полностью перестали размножаться.
А затем... что у них угасают творческие способности.

— Сегодня ночью меня посетили в номере гостиницы трое
харисян... То, что они рассказали, страшно...

Уилки умолк, пережидая, когда в аудитории утихнет подняв-
шийся невероятный шум — смех, остроты, выкрики.

Сидевшие рядом со мной друзья реагировали по-разному.

Вика неодобрительно качала головой, Харитон от возмущения
даже не мог смотреть на Уилки и нервно шарил по карманам,
ища сигареты, пока не вспомнил, что все равно курить здесь
нельзя.

Яша верил Уилки, но реакция аудитории казалась ему смешной,
и он смеялся.

— Интересно, что им Уилки еще преподнесет? — прошептал
он сквозь смех.

Марфа Евгеньевна, в строгом вечернем платье, сидела в пре-
зидиуме рядом с директором Института Личности Ермаком Зай-
цевым. Оба с надеждой смотрели на Уилки.

Президент Академии наук казался смущенным: ему было не-
ловко за Уилки.

Яшкин дядя писатель-фантаст Ефремов и профессор Лосева
сидели дружно в первом ряду и неуверенно улыбались, не зная,
чего ожидать еще от Уилки Уолта. Оба знают Уилки по его преж-
ним приездам в Москву (шутник, мистификатор!).

— Вы мне не верите? Понятно,— произнес он невозмутимо.

— Мистер Уолт, вы не догадались пригласить их на наш
симпозиум? — поинтересовался президент Академии наук.

— Конечно догадался, товарищ Дружников. Сначала они
отказались наотрез, но я убедил их. Привел несокрушимые до-
воды. Сейчас вы их увидите.

— Уилки, это правда? — крикнул я, потрясенный.

— Ты-то знаешь, что это правда, Кирилл. Вы позволите мне
продолжать? Харисяне уже прибыли.

Все стали озираться: где? где?

В зале сделалось тихо. По-моему, ни один из них не поверил.
Но «шутка» Уилки Уолта зашла слишком далеко, и всем было
любопытно, как он вывернется из положения.

Вот что дальше рассказал Уилки. Инопланетян пришло к
нему трое: один в облике человека, двое в своем собственном.
Все трое были историками-этнографами, специалистами по исто-
рии человечества. У всех троих имелось звание «Познавшие
Землю».

Того харисянина, что был в облике человека, Уилки отлично
знал и хорошо помнил. Но когда харисяне после длительного
разговора удалились, он начисто забыл, кто именно это был.

Уилки намекнул на гипноз. Но, насколько я его понял, он
просто пообещал не разглашать чужой тайны и никогда бы не
не нарушил данного им слова.

— Все, что я мог сделать, это уговорить их показаться
на симпозиуме. Сейчас они войдут. Два харисянина. Не привет-
ствуйте их слишком шумно, они не привыкли к шуму.

Уилки подошел к двери на террасу, опоясывающую Инсти-
тут Космонавтики, и открыл ее...

Прямо в зал вошли два инопланетянина, помешкали с минуту
у двери, затем проследовали за Уилки на сцену.

В зале сначала замерли, затем дружно встали, приветствуя
инопланетян. Поднялись все и в президиуме, многие заметно
побледнели.

Харисяне медленно подошли к краю эстрады и, давая рас-
смотреть себя, спокойно остановились. Сколько достоинства было
в этом спокойствии!

Харисянин!.. Он не так уж походил на человека, но он был
прекрасен и с нашей, человеческой, точки зрения.

Стройное вытянутое тело, словно вычеканенное из бронзы.
Гибкие руки. За спиной два крыла цвета потемневшего золота.
Подвижная голова с огромнейшими глазами. Надо лбом пока-
чивались полупрозрачные антенны, состоящие из множества ци-
линдрических члеников. Маленький подбородок, крупный тонко-
губый рот. Бедра задрапированы куском светлой материи, спа-
дающей на длинные бронзовые ноги.

Рассматривая их долго, молча, все были ошеломлены. Первым
пришел в себя Дружников.

— Они могут летать? — спросил он тихо Уилки Уолта.

— Вы можете летать... на своих крыльях? — спросил Уилки
сначала на русском, затем на английском, французском, немец-
ком, итальянском языках. Харисяне, оба одновременно, кивнули
головой, совсем как мы, земляне.

В напряженной тишине с легким шуршанием (или это пока-
залось?) раскрылись крылья — они оказались бледно-желтыми с
розоватым оттенком.

Не без усилий харисяне поднялись в воздух, движения их
были неуверенны, они походили на космонавтов в невесомости.
Все же они поднялись к самому потолку высокого зала, медленно
снизились, вылетели в оставленную открытой дверь на террасу и
исчезли в вечернем небе...

Толкаясь, спеша, участники симпозиума бросились на террасу,
но ничего больше не увидели. Равнодушно шумел город. Розыски
ни к чему не привели.

Вот, дорогой мой отец, и все!.. Так состоялась встреча с ра-
зумной жизнью вне Земли. Уилки рассказал мне подробно, что
именно он узнал о них.

Бедные братья по разуму! Сумеют ли они спасти свою ци-
вилизацию?!

Пока все. Поговорим, милый отец, при личной встрече.

Твой Кирилл.

Р. 8. Как продвигается строительство Города на Великом
океане? На открытие непременно приеду, если... не буду в это
время в космосе.

Милый мой, славный папа! Я женился! Приеду с женой.
Ее звать Рената Петрова.

Кирилл Мальшет.
На Вечном Пороге

Рассказы

><!*>

1

Это произошло два года назад. Я тогда работал в мосто-
отряде номер восемь. Мы строили мост через Волгу. В обеден-
ный перерыв мне вручили заказное письмо. Я посмотрел штем-
пель: Красноярский край. Отродясь у меня там не было ни одного
знакомого. И вот мне писали с гидростроя: поселок Вечный
Порог!.. Когда я прочел письмо, у меня зарябило в глазах. Пе-
рерыв кончился, но я работать не мог, так тряслись руки. Наш
мастер, Иван Матвеич, сразу это заметил и подошел ко мне.

— Ты что, Мишка, не заболел ненароком? Поди, тоже в Волге
купался? Сколько вам говорить... только лед прошел, а они...

— Нет,— говорю,— не купался и не заболел, а вот письмо
получил...

Я не долго думая дал ему прочесть это письмо. У него даже
лысина вспотела и на носу капельки пота выступили. Он же знал,
что я круглый сирота, детдомовец.

— И ты не догадывался, что у тебя есть отец?

— Откуда же? Мне никто ведь не говорил...

— Много она на себя взяла, как я понимаю...— медленно
произнес он.

— Кто она?

— Ваша заведующая детдомом... Вот что, парень, иди перео-
денься и — прямиком в детдом. Хоть отругай ее! Ну и человек!

Я поблагодарил мастера и, передав ему сварочный аппарат,
пошел в общежитие переодеваться.

— Ты напишешь ему? — крикнул Иван Матвеич мне вдогон-
ку, но я сделал вид, что не расслышал. Какая тут может
быть переписка!.. Я уже знал, что уеду.

Вам, наверно, интересно узнать, что это за письмо? Вот оно,
переписываю его целиком:

«Дорогой Миша!

Тебе пишет начальник гидростроя на Ыйдыге Сергей Нико-
лаевич Сперанский.
Не могу не вмешаться в твои отношения с отцом и не сказать
тебе, что я думаю по этому поводу: ты не прав.

Твой отец Михаил Харитонович Нестеров — очень хороший
человек, хотя и совершил когда-то преступление. Четыре года
он был на фронте, участвовал в обороне Севастополя, был
несколько раз ранен, попадал в плен, но каким-то чудом удалось
ему с товарищами бежать. Он видел Освенцим... Он знал, что такое
гитлеровский офицер.

Не оправдывая его, скажу лишь, что за годы заключения
он искупил свою вину... Так говорится — искупил вину.

Теперь Михаил Харитонович работает на гидрострое брига-
диром плотничьей бригады. Он выучил десятки плотников. У него
есть награды. Все его у нас уважают.

Пожалуй, никто его не знает так, как знаю я. Мы не раз
вместе охотились на соболя. Ходили и на медведя. Ночевали в
тайге у костра, и Михаил Харитонович рассказал мне про свою
жизнь. Трудная судьба! Легче всего обвинить, а человека надо
понять.

Он очень тяжело пережил твой отказ переписываться с ним.
Это его тайное горе... Сильно оно его подкосило.

Напиши отцу, ты один у него на свете родной человек.
Он достаточно наказан. Не без конца же казнить человека.

А всего лучше — приезжай к нам на гидрострой. Электро-
сварщики нам очень нужны. Вообще людей не хватает, а строи-
тельство гигантское.

Напиши мне. Хотелось бы узнать, что ты за человек? Если
решишься приехать, телеграфируй на мое имя, вышлем денег на
дорогу: путь далекий.

Всего доброго! С. Н. Сперанский».

Вот это письмо! Сразу видно, что писал его добрый, душев-'
ный, справедливый человек! Впрочем, я это понял потом, когда
раз десять перечитал письмо. Сначала я был потрясен лишь
одним фактом, что у меня есть отец. Только круглый сирота,
выросший в детдоме, может понять, как я был оглушен этим
известием.

А мать? Жива ли мама? Может, и она жива? Вряд ли...
Начальник гидростроя упомянул бы об этом. Мать и не остави-
ла бы меня в детдоме.

Я наскоро переоделся в пустом в этот час общежитии, умылся
и пошел в детдом. От Волги улица круто подымалась в гору, и я
на минуту приостановился взглянуть на наш мост.

Разорванные звенья недостроенного моста рельефно выделя-
лись на голубой воде, отражающей светлое весеннее небо. Белые
кучевые облака, огромные и пышные — воздушные замки — то
открывали, то закрывали солнце, и металлические фермы то тем-
нели, то светлели. В каждой этой ферме и мой труд — электро-
сварщика! Мне нравилась эта работа, просто с удовольствием я
ее выполнял и никогда бы в жизни не сменялся, например,
с бухгалтером. Радовало сознание, что мост воздвигается на века,
что рядом столько интересных людей.

Хорошо, что вокруг простор, солнце, высота — облака проплы-
вают совсем близко. Кажется, подпрыгни — и достанешь.

Это был первый мост в моей жизни, и я его любил.

Но я его не дострою. У меня есть отец, и я поеду к нему. Мень-
ше всего меня смущалол что отец был в заключении.

2

Давно-давно не был я в нашем детдоме... с тех пор, как меня
выписали. Некоторые бывшие воспитанники, теперь студенты или
рабочие, посещали его иногда по воскресеньям. Но я не мог.
Слишком тягостным было воспоминание. Если бы он не был, наш
детский дом, таким уж образцово-показательным! Но он будет
таким, пока там заведующая Пелагея Спиридоновна.

Так же слонялись по тщательно выметенному двору — ни тра-
винки в неположенном месте — ребята, упитанные и вялые, уди-
вительно похожие друг на друга. Еще не уехали на дачу. Я знал,
что в лесу они будут иными, в каждом проявится свое.

Так же пахло карболкой из уборных. Та же стерильная чи-
стота в дортуарах. Так же одинаково, по казенной форме, застла-
ны койки. И до отбоя не разрешается лежать. Читать можно
только сидя и в классной комнате, где учат уроки: наверно,
легче проследить, кто что читает.

Вот было происшествие, когда застали меня в сарае с книгой
Коллинза: «Бедная мисс Финч», издания 1874 года! Я вымолил
эту книгу у одной девочки в школе. У ее родителей — целая
библиотека. Там было много интереснейших книг, которых в го-
родской библиотеке не достанешь: рассказы Грина, Полное собра-
ние сочинений Брет-Гарта и Стивенсона, старые, двадцатых го-
дов, журналы «Всемирный следопыт» и «Мир приключений»,
еще дореволюционные издания «Вокруг света». Пелагея Спиридо-
новна расценила «Бедную мисс Финч» как прямое посягательство
на мою идеологию и немедленно конфисковала злополучную
книгу.

...Пелагея Спиридоновна была у себя в кабинете. Когда я
вошел, она говорила по телефону — резкий, пронзительный, власт-
ный голос. Я остановился в дверях и молча смотрел на нее. Она
нахмурилась, как всегда при виде меня, и закончила разговор.

— Михаил Нестеров? Садись! — приказала она, указывая
на стул.

Я сел, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга.
Нисколько она не изменилась, наша заведующая: ни одной мор-
щинки, ясный лоб человека, уверенного в своей правоте, вы-
пуклые голубые, словно фарфоровые, глаза, бесцветные брови и
ресницы, льняные волосы причесаны волосок к волоску и скру-
чены на макушке жидким узлом. На ней синий костюм (до сих
пор подкладывает вату на плечи, хотя так давно никто не но-
сит), туфли на микропоре. И кабинет такой же, когда приводили
меня к ней для выговора, только занавески обновили да повесили
фотографию образцово-показательного детдома.

Даже теперь мне стало душно и захотелось выбить окно и
распахнуть дверь — сквозняк устроить.

— Как это ты надумал навестить нас? — спросила она сухо.

— Какое вы имели право скрыть письмо моего отца? — спро-
сил я каким-то не своим голосом.

Она смотрела на меня внимательно и строго, будто собира-
лась сделать выговор, однако на ее выдающихся скулах выступил
неровный кирпичный румянец.

— И какое вы имели право ответить за меня? — Ия повто-
рил слова мастера: — Много вы на себя взяли!

— Может быть, много на себя взяла! — неожиданно согла-
силась она.— Я решила сказать все, когда тебе исполнится восем-
надцать лет... Через два месяца бы сказала.

— Но почему?

— Давай побеседуем. Ты уже взрослый... Нельзя! Нельзя! Я
занята! — раздраженно крикнула она девчонке, которая сунулась
в дверь.— Постарайся понять меня, Нестеров. Я отвечала за
твое воспитание перед...

— Гороно, знаю, но при чем...

— ...народом. Ты был всегда слишком неустойчив в мораль-
ном отношении... вообще трудный ученик. Мы не сумели... или не
успели закончить твое воспитание, когда выпустили тебя из этих
стен. Мы устроили тебя в ремесленное училище... На этом я
могла бы о тебе забыть. Однако я до сих пор интересуюсь твоей
судьбой. Я считаю, что ты еще должен воспитываться в кол-
лективе, и отец, преступник, свел бы это воспитание на нет. Вот
почему я посоветовала ему подождать с перепиской.

— Но вы ответили за меня... будто я не хочу знать своего
отца!

— Нет. Этого я не писала. Но твой отец почему-то решил,
что ты не хочешь иметь с ним ничего общего.

— Вы нечестно поступили с ним и со мной! Но вы этого даже и
не понимаете,— сказал я, сдерживая ярость.— Кстати, в чем вы
видите мою моральную неустойчивость?

— Ты всегда чуждался коллектива.

— Какая ерунда!

— Но ты всегда упорно уединялся...

— Просто я любил читать, а мне мешали.

— А потом, помнишь... насчет отдельной комнаты?

— Ну и что?

Конечно, я помнил эту историю. В школе нам дали сочине-
ние на тему «Моя мечта». Кто написал, что мечтает стать космо-
навтом, кто — капитаном или летчиком. Только одна девочка на-
писала, что она хочет стать зубным врачом, да мой друг Пашка
хотел стать лесником (и стал им). Я ни за что не признался бы в
своей мечте. Профессию я тогда еще себе не выбрал — сам не
знал, кем мне хочется быть. Но, сколько я себя помню, у меня
было только одно желание, одна мечта: чтоб вдруг нашелся
мой отец! С этой мыслью я просыпался, с нею засыпал, потому
так был рассеян на уроках. Сколько раз я представлял себе этот
потрясающий момент. Вдруг меня вызывают: Нестеров, иди —
приехал твой отец! И я бегу стремглав по лестнице...

Разве я мог писать о самом дорогом в школьном сочинении?
К тому же я был зол, устал от казарменной обстановки.

Взял да и написал, что мечтаю иметь отдельную комнату,
которую я бы-обставил, как хотел, и не пустил бы на порог, кто
мне не по душе.

Преподавательница русского языка пришла в ужас от такой
убогой мечты, позвонила Пелагее Спиридоновне, та восприняла
это как укор своей воспитательной системе, и... в общем, была це-
лая конференция по поводу моего индивидуализма. Выступали
больше девчонки и все сравнивали меня с каким-то англичанином,
который сказал: «мой дом — моя крепость».

Долго мне припоминали эту мою отдельную комнату. Как
видите, не забыли и до сих пор. Странно! Та же Пелагея Спи-
ридоновна весьма настойчиво хлопотала об отдельной секции. Хо-
рошо помню, как она сияла и как все ее поздравляли, когда она
наконец приехала в эту самую секцию.

И вот из-за этой истории Пелагея Спиридоновна сочла меня
«неустойчивым» и не рискнула передать письмо отца, освободив-
шегося из заключения.

— За что он сидел? — спросил я угрюмо.

Пелагея Спиридоновна, долго щурясь, смотрела на меня, ви-
димо, колебалась...

— Твой отец был судим за убийство...— произнесла она как-то
неуверенно и отвела глаза от моего лица. Я понял, что она
сказала не все, но это было уже неважно.

Я долго молчал.

— Выпей воды, Нестеров! — почти мягко посоветовала она
и сама налила воды из графина. Мне послышалась в ее тоне
торжествующая нотка. Не то чтобы заведующая злорадствовала,
но как будто хотела сказать: «Ты видишь теперь, я была права!»

— И все-таки вы не имели права решать за меня! —
зло выкрикнул я, жестом отстраняя стакан с водой. Пот заливал
мне глаза, и я вытер его ладонью.— Где письмо моего отца?

Поджав губы, она полезла в стол и сразу достала пачку
писем.

— Мы переписывались,— пояснила она неохотно.— Я сооб-
щала о твоих успехах на работе. Можешь взять эти письма.
И... можешь обжаловать мои действия!

Пелагея Спиридоновна подробно растолковала, куда я могу на
нее жаловаться. Я только махнул рукой и старательно спрятал
в карман письма. Руки мои дрожали.

— Нестеров,— начала она с непохожей на нее нерешитель-
ностью,— объясни мне, почему ты так меня ненавидел? Ты не
будешь отрицать...

— Вы хотите знать?

- Да.

— Хорошо, я скажу, прежде чем уйти навсегда. Когда я был
маленьким, я не любил вас за то, что боялся вас — вы всегда
были сухой, педантичной. Все ребята считали вас злой и боялись...

— Я... злая? Я была строгой ради вашего блага.

— Когда я подрос и стал размышлять... я стал вас нена-
видеть.

— За что?

— За то, что вы хотели сделать нас всех одинаковыми.
Изо дня в день вы употребляли всю вашу энергию, силу воли и
власть на то, чтобы сделать детей, вверенных вам, копиями
друг друга. Копиями выдуманного вами некоего хорошего маль-
чика. Вы хотели нас отштамповать! Это было очень страшно,
и я противился изо всех сил и, сколько мог, учил других ребят
противиться этому.

— Ты ненормален, Нестеров. Советую тебе обратиться к врачу.

— Раз не похож на вас, значит, какая-то ненормальность, да?
Таких воспитателей, как вы, на километр не надо бы допу-
скать к детям. Вы же считаете, что коммунизм — это общество,
где все будут одинаково мыслить, одинаково поступать. Так
оболгать коммунизм! Нет, Пелагея Спиридоновна, коммунизм —
это общество, где один будет не похож на другого. Расцвет
индивидуальности человека. Никто не будет бояться поступать,
как он хочет...

—...вплоть до убийства?

Я игнорировал ее подлый выпад и закончил пылко, но не особен-
но умно:

— А таких, как вы, сошлют на какой-нибудь остров, и там
воспитывайте друг друга — ханжи, догматики, бюрократы! Биб-
лиотек у вас не будет, вы же в глубине души не любите писа-
телей. Вам будут посылать только газеты, чтобы вы знали, какого
мнения держаться на данном этапе...

Повторяю, моя заключительная тирада была просто глупой,
слишком уж я разошелся, но она окончательно взбесила Пелагею
Спиридоновну. Она побагровела и, вскочив со стула, грозно
указала на дверь:

— Вон отсюда!

Я раскланялся и ушел, по-мальчишески довольный, что взбе-
сил ее.
3

Ехал я в цельнометаллическом вагоне. Никогда не представ-
лял, что Сибирь такая огромная: день за днем мчался ско-
рый поезд, а Сибири не было конца и края.

Попутчики были хорошие люди, сибиряки, только одна бабка
очень надоедала: кто родители, да где жил, где учился. А как ска-
зал, что детдомовский, так она сразу стала запирать чемодан.
Наверное, думает, что все детдомовские жулики и воры.

Мне все хотелось подумать, а попутчики, как назло, собра-
лись на диво словоохотливые. Хорошо, хоть спать рано ложились:
в десять часов вечера все в вагоне уже спали. Только в радио
что-то хрипело, а в одиннадцать и радио выключали.

Вагон бросало и качало, колеса стучали, тонкие перегородки
дрожали, за окном стремительно проносились столбы, кружилась
темная тайга, а я лежал на верхней полке и думал, думал...

Было о чем поразмыслить!.. Ведь я ехал к отцу, которого
никогда не видел. То есть видел его, когда я был ребенком, но
ничего не помнил. Может, мой отец и не преступник совсем, а убил
нечаянно. В драке, например. Выпил и подрался. Он же не про-
фессор какой-нибудь. Вполне мог выпить на празднике, подраться
спьяна и, не рассчитав удара, убить человека.

Начальник гидростроя пишет, что моего отца там все уважают.
Кто бы стал уважать настоящего преступника? Значит, нечаян-
но. Случилась беда.

Я никак не мог представить своего отца... Какой он из себя?
Похож ли я на него? Я парень высокий, широкоплечий, глаза
серые, волосы русые, а он? Что он за человек? Его тоже зовут
Михаил Нестеров... Ведь я Михаил Михайлович. Два Михаила
Нестерова — он и я... как странно. Он дал мне жизнь, но воспитали
меня другие. Что во мне от него? Что от тех коллективов, в ко-
торых я был? И что во мне — мое, которое я сам в себе вос-
питал?

«Хотелось бы знать, что ты за человек»,— писал Сперанский.
А я и сам еще не знал, что я за человек. Товарищи всегда меня
любили, начальство по работе выделяло. В мостоотряде многие
были даже огорчены, что я уезжаю. Особенно добрый старик
Иван Матвеич. У него сын погиб на фронте, в моем возрасте,
и он ко мне искренне привязался. Я к нему тоже! Но учителя
меня не очень любили... Мне кажется, они считали меня сложнее,
чем я был на самом деле, и, не поняв, недолюбливали, хотя я не
был озорным, никогда не нарушал дисциплины, аккуратно готовил
уроки.

Впервые я почувствовал себя хорошо в мостоотряде. Я бы
никогда не ушел из нашего мостоотряда, но неожиданно сбы-
лась старая, почти безнадежная .мечта.

«Дорогой Миша, сынок!» Так начиналось первое письмо
моего отца, я перечитывал его много раз.
«Дорогой Миша, сынок! Ты, конечно, меня не помнишь, потому
что был дитем, когда я поднял тебя на руки, чтоб проститься
надолго. Но я — твой отец. Я отбыл заключение в лагере и те-
перь работаю на гидрострое плотником. Мы только еще заклады-
ваем котлован. Здесь будет самая высокая в мире плотина.
Ыйдыга — порожистая и бешеная река, но все пороги будут
затоплены, и река станет судоходной. Мы с одним пареньком
прошли через пороги на плоту, сами же его себе и сбили.
Лесу сколько угодно. В свободное от работы время я строю себе
дом. Начальник обещал достать листового железа на кровлю.
Так что я могу взять тебя к себе, если ты, конечно, захочешь.

Думаю, ты не откажешься от меня, хотя преступление я
совершил, от этого не отказываюсь. Лучше бы, конечно, я этого
не делал: осиротил тебя.

Мал ты сейчас, Мишенька, и меня не поймешь. Об одном
моя думка, мечта моя: как я все тебе расскажу уже взрослому и
ты сам рассудишь.

Была и такая у меня мысль: никогда не объявляться, чтоб
жилось тебе проще и легче. А потом решил так: пусть ты все
узнаешь. Ты один у меня родной человек — сын мой, кровь
моя.

Жениться я больше не буду. Хорошая женщина теперь за
меня не пойдет, а от плохих лучше подальше быть. Может,
еще доведется понянчить внуков.

Мог бы обучить тебя плотницкому делу — я плотник непло-
хой. Ходили бы с тобой на охоту, сынок. Жду от тебя весточки.

Начальник сказал, можно и телефонный разговор устроить.
Все обговорим. Целую тебя крепко. Твой отец.

Михаил Нестеров».

Я не раз всхлипнул над этим письмом. Остальные письма,
которые он уже писал заведующей детдомом, были короткие —
две-три строчки. Приведу только первое:

«Уважаемая товарищ Соснина! Очень убило меня Ваше пись-
мо. Как я понял, Миша не хочет меня знать, а Вы по доброте
своей умолчали об этом. Ну что ж, поделом вору и мука! Прошу
Вас, как человека, хоть раз в год пришлите мне весточку о
сыне: как он, где учится или работает.

Заранее премного благодарен. М. Нестеров».

Ну как он мог подумать, что я не хочу его знать? Да будь
он хоть вор, я бы все равно от него не отказался! От своего
отца! Он этого боялся, потому сразу так и решил.

Вот так я ночью думал, злился, вспоминал, сожалел, мечтал
и крутился с боку на бок. Спал больше днем, под разговоры со-
седей по купе. Раза два просыпался с криком. Мучили кошмары.
Кто-то меня преследовал, хотел убить.
От Красноярска я летел самолетом. Горизонт раздвинулся
невообразимо. Колыхалась от ветра тайга, будто волны по ней
ходили — зеленый и серый океан. Совсем мало было внизу
деревень — так, кое-где по берегам рек.

После самолета я ехал двое суток пароходом — до порогов,
потом автобусом вдоль белой от пены реки, затем на грузовой
машине по плохой дороге через дремучую тайгу до какого-то рай-
центра. А там я пересел на другой грузовик, на борту которого
было выведено кистью: «Гидрострой». Наконец-то! А то уже
стало казаться, что я никогда не доеду, так и буду вечно ехать.

4

Шофер был какой-то взбалмошный. Румяный, смазливый,
картинный парень с совершенно сумасшедшими ярко-зелеными
глазами. Когда я подошел, он на кого-то орал, ругался за какую-
то задержку. Сначала он вообще не хотел меня брать, но, узнав,
что я еду на самый гидрострой, велел лезть в кузов. Я пристроил-
ся на бочках рядом с двумя бойкими, глазастыми женщинами
в телогрейках и платках. Впрочем, они тотчас же сняли телогрей-
ки, подложив их под себя. В кузове на бочках разместилось
несколько парней, постарше меня, очень загорелых и веселых.
Оии перекидывались с женщинами шуточками, подтрунивали
друг над другом и умирали со смеху. Дорога была плохая, и,
когда нас особенно встряхивало, парни ругались, но потом опять
начинали смеяться. Весельчаки оказались монтажниками из
гидростроя, а женщины работали бетонщицами.

В кабину с собой шофер посадил длинноногого унылого муж-
чину, которого называли «князь» (!). А самого шофера пасса-
жиры величали... «королем». Было от 'чего обалдеть.

Заметив мое недоумение, женщины разъяснили мне, что имя
водителя Зиновий Гусач, а прозвали его королем трассы, по-
тому что он лучший водитель по всей Ыйдыге. Что же касается
Князя, то он не был лучшим, а наоборот,— лодырем, картеж-
ником и вруном, а титул был его воровской кличкой, так как
он бывший вор. Но он накрепко «завязал», решив, что лучше
работать за длинные рубли, чем за пайку. Работать, правда, он
не очень любил и все менял специальности, ища, где полегче.
Год назад он выпросил у начальника гидростроя Сперанского
место кладовщика и как будто доволен — относительно, конечно.
Князь дал честное слово, что, если его будет «поманывать»,
он предупредит начальника и тот его переведет на другое место.

— И начальник ему поверил? — удивился я.

— Поверил.

Бетонщицы мне понравились. Я уже знал, как тяжел их труд
и как нелегко сохранить жизнелюбие и незлобивость. Отмахи-
ваясь от задиравших их парней, они рассказали мне о себе.
Обе — с Каспия, завербованные, одну звали Анна Кузьминична,
другую—Нюрка. Обе одинокие, то есть незамужние. Теперь
я их знаю уже два года, но так и не понял, почему одна Анна,
да еще Кузьминична, а другая Нюрка. Обе одних лет, работают
в одной бригаде, живут в одном общежитии. Загадка!

Они стали расспрашивать меня: кто, откуда, куда и зачем.
Я сказал, что еду к отцу. Они сразу заинтересовались — кто
отец? Они были с гидростроя и, наверное, знали отца. С зами-
ранием сердца я сказал:

— Плотник он... Михаил Харитонович Нестеров.

У парней улыбки как водой смыло. Все сразу замолчали и
уставились на меня во все глаза. Нюрка даже побледнела. Анна
Кузьминична, всплеснув руками, стала изо всех сил тарабанить
в оконце кабины. Король остановил машину и обернулся:

— Тебе чего, в кусты, что ли, понадобилось?

— Знаешь, кого везешь? — крикнула Анна Кузьминична.—
Сын Михаила Харитоновича!!!

Шофер выскочил из кабины и тоже уставился на меня. Все
так на меня смотрели, что я сконфузился и повесил голову.
Конечно, хорош сын, который столько лет не хотел знать отца.
Они же не могли знать, как было на самом деле.

Первым опомнился Гусач. Он приказал Князю лезть в кузов,
а мне пересаживаться в кабину. Я было запротестовал, но женщи-
ны стали меня уговаривать, как больного: «Иди, Мишенька,
иди!» Нюрка даже по голове меня погладила. Пришлось зачем-
то пересесть в кабину. Там не так трясло и подкидывало, но я
разозлился и молчал. Зиновий Гусач тоже вначале будто лишился
языка. Он яростно вертел баранку, искоса поглядывал на меня
зеленым глазом. Лицо его посуровело, желваки даже ходили.

Солнце тем временем зашло, но почти не стемнело — здесь
стояли белые ночи. Только тайга окуталась сумерками, и на
дорогу повеяло сыростью и прелью, да сильнее запахло хвоей.

Дорога летела по сопкам, по горам, иногда в неярком, как бы
притушенном пучке света от фар перебегали дорогу какие-то мох-
натые зверьки.

— Есть не хочешь? — спросил Зиновий.

— Спасибо, не хочу.

Он засопел и первый раз прямо взглянул мне в лицо. По-
чувствовав в нем друга, я заговорил. Желание оправдаться
заставило меня рассказать про Пелагею Спиридоновну, про то,
как мне не передали письмо.

— Самое простое дело! Из заключения вот тоже ребятам
не передают письма, чтоб разговоров лишних не было. А заведую-
щая детдомом напишет матери: не надо травмировать детскую
душу. А то не поймет, какая радость ребенку письмо отца.
Видел я...

Мне отчаянно хотелось спросить про отца, но я почему-то
не решался и успокаивал себя: через несколько часов его увижу.

— Мне Михаил Харитонович вроде как отец родной,— заго-
ворил снова Зиновий.— Сам-то я с Рязанщины. Родина Есенина,
знаешь? Так я с соседнего села. Отца не помню, он на фронте по-
гиб, а отчим был хороший, не обижал. Я еще юнцом был, когда слу-
чилась со мной беда: попал я в плохую компанию. Ну, лестно
дураку, что взрослые парни приняли меня в свое общество. Потом
разобрался, что к чему, да уже поздно было. Дело обыкновен-
ное. Я уже кое-что про них знал, отпускать меня невыгодно. Но
и толку от меня им не было: на плохие дела я.оказался неспособен
категорически.

А тут как раз попадись они на одном деле: ограбление
сельмага. Начали они меня приплетать, будто и я с ними.

Отец с матерью мне поверили, а больше никто. Соседи пока-
зали, что я из их компании. Так попал я в колонию. Вдруг этап
на Север... и меня с тем этапом. Там я сразу поставил себя
так, что никому и невдомек, по какой я статье попал туда.
Вдруг ворье узнало, что и я по 162-й. Возмутились ужасно,
будто я им оскорбление нанес. Стали меня чуть не каждый день
бить. Плохо мне было. Вижу, если с ними не поладить, забьют.
И вот, знаешь, напала на меня тоска. Такая, что хоть в петлю.
Конец мне пришел, да и только!..

И тут вдруг помог мне добрый и сильный человек — бригадир
плотничьей бригады. Да — Михаил Харитонович Нестеров! Взял
он меня к себе в бригаду. Спать рядом на нарах положил.
Вечерами разговаривал со мной, как с сыном. Как выразить,
что значит хороший человек? Слов таких нет. Скажу одно:
он спас меня от чего-то плохого, что надвигалось на меня. Он
сумел показать мне, что жизнь, несмотря ни на что, продол-
жается, и хорошего да светлого в ней больше, чем скверного и
темного.

Освободились мы в одном месяце — обоим скостили. Два
года не досидели. Сначала мы подались в тундру. Сезон там
работали на одном строительстве. Потом прослышали про этот
гидрострой и порешили сюда перебраться. Книгу приключенческую
можно написать, как мы сюда добирались по Ыйдыге.

— Это ты с ним на плоту через пороги?

— А как же, я самый. Он писал?

- Да.

— На гидрострое я шофером стал. Курсы вечерние окончил.
Мне это больше подходит. Беспокойный я какой-то, понимаешь.
А когда езжу туда-сюда, мне легче. Парень я веселый, но
и теперь бывает, что нападет тоска... Страх вот меня мучает,
как бы опять какой беды не случилось. Уж так осторожен.
Меня ребята лихачом считают. Это неправда. Просто я все до-
роги хорошо знаю. Небоязно и в туман, и в гололед. Пить я не
уважаю. Как тоска находит, я иду к Михаилу Харитоновичу.
Поговорим с ним по душам, и легче станет.

Дивное дело!.. Другой, смотришь, порядочный человек, ни в чем
плохом не замечен, биография чистая, образование большое, вон
как наш инженер Глухов, шагает в жизни по солнечной стороне,
а толку от него? От такой души не согреешься, холодно с ним ря-
дом. Самого себя только и уважает. А Михаил Харитонович
словно родня каждому. У нас на гидрострое просто не верят
люди, что он сидел за такое дело — убийство жены...

Когда я опомнился, то нашел в себе еще храбрость уточнить:
— Значит, он убил мою мать?

Зиновий остановил машину.

— Разве ты не знал?

— Что мать... не знал!

Он перевел дух, открыл дверцу машины и неловко, боком
вышел.

— Давай проветримся,— предложил он.— Душно как!

Я тоже вышел из машины. Мне не хотелось смотреть на Зино-
вия, но я все же взглянул. Он вроде как постарел сразу.

— От меня узнал... может, он сам хотел сказать... подго-
товить как... А я сразу ляпнул.

— Чего остановились? — полюбопытствовала Нюрка, пере-
гибаясь через борт. Ее попутчики дремали.

— Остановка десять минут! — объявил Зиновий и, тронув
меня за рукав, шепнул: — Пройдем вперед немножко... погово-
рить с тобой надо.

Мы прошли немного по дороге и остановились. То ли я замерз
или от волнения — коленки просто прыгали, аж неловко. Зино-
вий что-то бормотал. Лица на нем, что называется, не было.
Я понял состояние парня.

— Ни при чем тут ты,— проговорил я невнятно, потому что
лязгали зубы.— Я ему не скажу. А за что он ее...

Зиновий неуверенно переминался посреди дороги...

— Говори все, что знаешь! — взмолился я и снял зачем-то
кепку. Подкладка вся взмокла от пота, а меня трясло,— Да
говори, что ль! Кончай, ради бога!

— Пожалуй, и лучше покончить с этим,— согласился Зино-
вий.— Хотел бы я, чтоб ты понял его, как я понимаю. Был Ми-
хаил Харитонович на фронте четыре года. Дошел до самого
Берлина. Видел Освенцим... Понимаешь? Рассказывал Михаил
Харитонович, что у него душа зашлась от того, что он там увидел.
Да и сам он немножко плена хватил. Ну вот, а когда вернулся
домой на Смоленщину... Не трясись так...

— Ну?

— Оказалось, что жена его... с этими... с гитлеровскими
гадами путалась. По доброй воле, понимаешь? Все, как есть, это
знали. Если бы просто изменила, с русским человеком... ну,
ушел бы от нее, и все тут... Не было бы такой злобы. А как узнал,
что с гитлеровским офицером жила... Только и успела она крик-
нуть: «Подожди, объясню все!» А он ее в сердцах-то, кулаком...
попал в висок, и — кончено. С одного маху она и упала. Была она
до войны преподавательницей немецкого языка. Тебя там не было
при этом... у соседей спал. Она часто тебя туда относила, чтоб не
мешал дома... Не она первая. Мне рассказывали, некоторые ба-
бы с ними путались. Одни женщины в партизанские отряды шли,
а другие...

— Знаешь что...— проговорил я с усилием,— ты только не
обижайся на меня, друг, прошу тебя! Я пешком пойду... А вы
езжайте...

— Так еще километров сорок осталось!

— Ничего. Я дойду. Чемодан довези. А меня оставь...

•— Как же я тебя брошу? Вот беда!

— Езжай! Прошу, как человека! Хочу один побыть...

Гусач поглядел на меня внимательно и вдруг согласился:
— Ладно. Иди. Тут не собьешься — трасса одна. Зверь, ду-
маю, сам не нападет.

Он бегом вернулся к машине, сел в кабину, и, едва я посторо-
нился, грузовик прогрохотал мимо. Женщины отчаянно разма-
хивали руками, били в стекло кабины и что-то кричали Зино-
вию. Наверное, возмущались, зачем он ссадил меня посреди
дороги.

Машина скрылась за поворотом, и я вздохнул облегченно.
Нестерпимо было мне сейчас ничье сочувствие.

...Я и сам не знаю, о чем плакал: отца ли было жалко или
мать, стыдно ли за родителей. Просто было очень тяжело!

Ничего не видя, долго я так брел. Дорога пошла круто в
гору, и тяжелый подъем отвлек немного. Когда взобрался на
гору, сердце билось гулко, и я остановился передохнуть и огля-
деться.

Необычно светлой была ночь, и непонятно, откуда брался
тот свет, потому что ни луны, ни солнца на бледном небе, да и
звезд не видать. И высокое это небо, и смутные горы с засне-
женными вершинами, и далекая, зубчатая на горизонте тайга, и
неподвижные лиственницы рядом — все было пронизано этим
призрачным струящимся, словно в мареве, синеватым светом.

Я никогда не был на Севере, в тайге, природу знал мало, даже
в лесу настоящем никогда не был; не считать же пригородные
истоптанные дачи и рощи, где на траве валяются консервные
банки и грязная бумага. И вдруг впервые в жизни я очутился
наедине с Природой. Единственный след человека — в рытвинах и
ухабах дорога. А если сделать шаг от дороги — вправо или,вле-
во,— сразу начиналась непроходимая, вся в буреломах и ко-
лючих зарослях дремучая тайга, где наглухо перемешалось жи-
вое и мертвое.

Странно одушевленным показалось мне все вокруг, когда я ози-
рался, стоя на горе. И хотя глубокой, как бы застоявшейся,
была тишина — ни одна ветка не колыхнулась,— было какое-то
тайное движение вокруг меня. Как будто, едва я отвернусь, де-
ревья обменивались взглядами, и я отчетливо чувствовал эти
многозначительные пристальные взгляды.

Мне не было страшно одному среди непонятного. Слишком я
был потрясен, чтобы осталось место для чувств обычных.

Постояв, я снова пошел по дороге... Но теперь я шел уже
иначе, прислушиваясь не к своей боли, а к тому, что вокруг.
Меня охватило ощущение нереальности, будто я шел во сне.
У каждого так бывает, наверно. Я даже как будто успокоился,
хотя боль оставалась где-то внутри...

Часа два я шагал, почти без мыслей, иногда останавли-
вался и оглядывался.

Заметно посветлело. Небо стало прозрачнее и приняло какой-
то неземной цвет. Может, в такой дымке увидел Земной шар
человек, поднявшийся в космос первым.

Справа блеснула река, скрылась в чащобе и снова появи-
лась, разлившись широко и привольно. Дорога спускалась к
Ыйдыге... Я вдруг увидел солнце уже довольно высоко — почему-
то просмотрев его восход, будто меня в это время не было.

Я очень устал, но усталость была мне приятна — она заглуша-
ла то, что так хотелось заглушить.

Когда трасса совсем спустилась к реке, я остановился. Берег
был обрывист и крут, вода глубока, но так чиста и прозрачна,
что каждый камешек виден на песчаном дне. Найдя спуск, я
подошел к самой реке, нагнувшись, опустил в нее руку и тотчас
отдернул, словно обжегся: вода была страшно холодна. Я напил-
ся из ладони. В воде табунами ходили хариусы, но я тогда не
знал еще, что это за рыба, и только полюбовался быстрыми и
изящными ее движениями.

...Мне не хотелось думать о том, что отец убил мою мать.
Я вдруг пожалел, что еще так далеко до Вечного Порога — еще
идти да идти, а отец там тревожится и страдает и сомневается
во мне.

Неужели это было лишь вчера, когда я узнал? Не соби-
рался я судить своего отца. Мне стало неприятно, что он мог так
подумать обо мне. Неизвестно, что ему сказал Зиновий Гусач...

Еще раз напившись ледяной, очень вкусной воды, я вскараб-
кался вверх и снова зашагал по бесконечной дороге. Солнце
поднималось все выше, уже изрядно припекало. Я обрадовался,
когда подул ветер. Я снял пиджак, засучил рукава сорочки.
Фуражки не оказалось. Стал припоминать, куда ее дел, но так
и не вспомиил.

Далеко впереди показался грузовик. За всю ночь ни один
автомобиль не перегнал меня. И ни одного поселка! До чего же
безлюдный край! Я смотрел на приближающуюся машину и по-
жалел, что не попутная. Очень устал я и шел медленнее и медлен-
нее. Машина скрылась, показалась вновь... Грузовик остановился.
Из него вышел Гусач.

— Подвезти, что ли? — спросил он грубовато. В кузове никого
не было. Зиновий отвез пассажиров и — вместо отдыха — поехал
за мной.

— Спасибо! — сказал я и с чувством не то благодарности,
не то вины сел в кабину.

5

— Он ушел на работу! — сказал Зиновий, складывая мои
вещи у дверей, и, пошарив где-то под крыльцом, достал ключ.

— Специально для меня оставляет. Иногда прихожу сюда
днем поспать, после рейса. Беспокойно в общежитии.

— Чего же не перебрался совсем?

— А я жил у Михаила Харитоновича, но, когда получили
твою телеграмму, перебрался к ребятам.

— Если только из-за меня, переезжай назад.

— Начальник обещал комнату... как раз достраивают дом.

Отперев дверь, Зиновий кивнул мне головой и пошел к машине.
Я смотрел ему вслед. Почему-то мне захотелось, чтоб он обер-
нулся. Хорошая у него улыбка. Он обернулся, помахал рукой и
уехал. А он красивый парень, подумал я. Никакой не смазли-
вый, не картинный, у него же прекрасное лицо. Какая-нибудь
хорошая девушка его полюбит, и навсегда.

Я забыл спросить у Зиновия, скажет ли он отцу или мне самому
его искать. Решил ждать дома.

Дом был бревенчатый, с большими окнами. Отец сам строил
его — он же был плотником.

Дом стоял на высоком обрывистом берегу Ыйдыги, в полу-
километре от поселка. Просторный двор обступили старые лист-
венницы, обросшие серым мохом.

Прежде чем войти, я остановился посмотреть на гидрострой.
С возвышенности был хорошо виден огромный котлован. В нем,
как муравьи, копошились сотни людей. Уже явственно просту-
пал остов будущей водосливной плотины — гигантской решетча-
той опалубки, ее делали плотники! На обнаженном дне реки
четко выделялись могучие бетонные блоки. Отчетливо доносился
скрежет экскаваторов, дробь пневматических молотов, шум ма-
шин. Но, все перекрывая, шел откуда-то глухой, низкий гул, то
нарастающий, то затихающий. Я понял, что это был Вечный
Порог!

Мне вдруг так захотелось работать, там, вместе со всеми в
котловане, я почти физически ощутил в руках сварочный аппарат.
Завтра я пойду к Сперанскому и попрошу, чтоб он поста-
вил меня на работу. По-мальчишески хотелось похвалиться
своим умением. В мостоотряде приходили любоваться, как я
кладу шов. Тут мне стало стыдно своего тщеславия, и я пошел в
дом.

Странное ощущение радости охватило меня, когда я открыл
дверь. В доме была одна большая комната, не считая холод-
них сеней и кладовой. Бревенчатые стены тщательно проконопа-
чены мохом и паклей. Некрашеный дощатый потолок успел потем-
неть. Шведская печь делила просторную эту комнату как бы на
две части. В первой был прочный кухонный стол, ничем не накры-
тый, тщательно, до желтизны, выскобленный, самодельный буфет
для посуды, полка закрыта чистой ситцевой занавеской, табуреты
и деревообделочный станок.

Я прошел дальше и огляделся с тревожным и жадным любо-
пытством, словно вопрошал эту незнакомую комнату — кто есть
мой отец? Вся мебель была сделана добротно, изящно, с лю-
бовью к дереву; отец как бы выявлял его скрытую красоту.
Чувствовался почерк в работе. Так у нас в мостоотряде угады-
вали по сварочному шву, кто его делал. Потребности хозяина
были скромны и суровы. Вместо кровати — низкий топчан, на-
крытый шерстяным одеялом, подушка в ситцевой наволочке.
Вместо ковра — на стене и на полу огромные медвежьи
шкуры.

Новая металлическая кровать, очевидно недавно купленная
(для меня, что ли?), сложенная стояла в углу вместе с сеткой.
У окна письменный стол, на нем чернильный прибор — олень,
осторожно трогающий копытом чернильницу. Неужели тоже сам
сделал?

Увидев книги, я, как всегда, забыл обо всем остальном. Вот
от кого я унаследовал любовь к чтению — от отца. Стеллаж
занимает всю стену от пола до потолка. Не по случаю были купле-
ны эти книги, а любовно подобраны. Полное собрание сочине-
ний Мамина-Сибиряка издания 1916 года, приложение к «Ниве».
Интересно, где отец достал его? От букиниста здесь еще были
сочинения Леонида Андреева, Ивана Бунина, какого-то Мереж-
ковского. На другой полке — Пришвин, Паустовский, Леонов,
Федин, Куприн, Достоевский. Я пожалел, что нет моих люби-
мых Стивенсона и Уэллса.

Отдельно стопочкой лежало несколько любовно обернутых
в прозрачную бумагу томиков. С интересом развернул я их,
почему-то подумав, что обязательно увижу «Судьбу человека»
Шолохова и стихи Твардовского. Так и оказалось.

На нижних полках лежали аккуратно сложенные пачка «Из-
вестий» и журналы «Новый мир», «Природа».

Выбрав несколько журналов, я сел на топчан и задумался,
но мысли путались, начинала болеть голова. Сказывались дорож-
ная усталость, бессонная ночь, тревога и нервное напряжение.
Мне захотелось прилечь. Едва коснулась голова подушки,— я
заснул крепчайшим сном.

Проснулся от звука шагов... кто-то тяжелый осторожно пере-
двигался по комнате. Я сразу все вспомнил и вскочил с топчана —
заспанный, с всклокоченными волосами. На меня молча и растерян-
316
но смотрел, опустив руки, могучего телосложения человек. В один
миг я охватил взглядом и эти широкие плечи, и густые русые
волосы, и светло-серые глаза, и уже совсем русский нос «кар-
тошкой», и то, как человек этот был одет — рабочие брюки и
джемпер, и даже увидел, какие башмаки на нем. Это был мой
отец, и больше он никем не мог быть, как моим отцом.

И я первый шагнул к нему, чтоб обнять...

Долго мы говорили с ним в этот день, узнавая друг друга.
Я отдал ему подарки, купленные в Москве: электрическую бритву,
трубку, табак, несколько галстуков. Отец усмехнулся, шутливо
почесав затылок, из чего я заключил, что попал со своими подар-
ками «пальцем в небо».

— Сам-то ты куришь? — спросил он меня.

— Нет.

— Вот и я некурящий.

Мы посмеялись. Заметив моё огорчение, отец сказал:

— Табак и трубку ты лучше подари Сергею Николаевичу.
Он будет рад. А вот с бритвой я не расстанусь... Разве сбрить
бороду?

— Ну, такая борода! Жалко.

Мы опять посмеялись.

— Сбрею,— решил он.

Мы пили чай. Отец больше рассказывал про гидрострой,
а я почему-то про детдом. Конечно, объяснил, как получилось с
его письмом, как мне его не передали.

— Какое у тебя образование? — поинтересовался отец. И был
очень доволен, что я закончил десятилетку.

— Вечернюю... при мостоотряде,— пояснил я.

— Тем более.

— А у тебя, папа, какое образование? — спросил я и тут же
раскаялся, зачем спросил. Никакого это значения не имеет, когда
отец так начитан.

— Ия окончил десятилетку. Тут, на гидрострое. Угова-
ривали поступить в педагогический... Учителей у нас не хватает.

— Ну и что ж ты?

— Не пошел... Не всякая мать захочет, чтоб я учил ее
ребенка. Да и мне совесть не позволит.

— Но ты уже искупил все!

Отец посмотрел мне в глаза. Я невольно отвел взгляд. Он
вздохнул.

— Видишь ли, Миша... Единственное преступление, которое
нельзя ни искупить, ни загладить, ни заплатить за него даже всей
жизнью,— это как раз убийство. Потому что человека, которого
убили, к жизни не вернешь. И прощено оно уже быть не может,
потому что тот единственный, кто имел бы право простить, уже
не существует.
Надо же этому случиться! Если что несвойственно моему ха-
рактеру, душе моей, так это насилие над человеком! Ты скажешь,
как же ты мог? Все наделала война. Пойми меня правильно,
сын... Я не хочу списать преступление за счет войны. Я только
объясню, как это могло случиться со мной! Четыре года я уби-
вал врагов... Нет. Я не ожесточился и не озверел. Как никогда
прежде, любил я русскую землю, народ свой, товарищей, каждого
ребенка, каждое деревцо в России, сломанное войной. И тем
яростнее ненавидел тех, кто принес кровь, пожар, насилие, гибель,
надругательство. Когда война, не может быть иначе. Я убил тысячи
врагов, ведь я служил в артиллерии. Слышал про «катюши»?
А вернувшись домой, еще не сняв шинель, пахнущую дымом и
кровью, я убил жену за то, что она... с врагом...

Я не хотел этого... но так случилось. А теперь я хочу только
одного. Чтоб никогда больше не было войны! Чтоб тебе и сверст-
никам твоим не довелось этого испытать.

Отец вышел из-за стола, на котором остывал чай, и тяжело
прошелся по комнате.

— Ольга, твоя мать, не была ни врагом, ни предательницей.
Она было только слабая женщина... Может быть, легкомыслен-
ная. Друзья пытались меня потом утешить, говорили, что Ольгу
следовало бы все равно за эту связь судить. Не знаю. Никто ее
не судил. Даже я... Это было исполнением приговора без самого
приговора. Но я никогда не прощу себе этого... Только она одна
могла простить...

Я понял, как он казнил себя долгие-долгие годы.

— Папа! — взмолился я.— Не надо об этом!

— Давай, сыночек, не надо.— Он постарался улыб-
нуться.

Король трассы

1

Всю ночь доносились с реки мощные глухие удары, похожие
на пушечные выстрелы,— на Вечном Пороге подвижка льда.
Это самый неукротимый порог на Ыйдыге. Летом его гул покрывал
скрежет экскаваторов, грохот машин, крики людей — трудовой
шум гидростроя.

Великие сибирские морозы подбирались к Вечному Порогу
исподволь и смиряли его лишь к середине зимы. Но и усыпленный,
скованный льдом Порог был страшен: вдруг начинал шевелиться,
пытаясь сбросить ледяной гнет, и тогда на реке словно греме-
ли орудийные залпы, напоминая Александре' Прокофьевне годы
войны.
Спала она плохо, но поднялась бодрой — для подкрепления
сил ей не требовалось много сна. Сколько она себя помнила,
всегда приходилось вставать рано. Осторожно, чтоб не разбудить
раньше времени мужа, она набросила на себя фланелевый
халат и на цыпочках прошла в кухню. Там она зажгла уложен-
ные с вечера сосновые дрова в плите: Сергей Николаевич любил
завтракать в тепле, когда, уютно потрескивая, пылали в ней
дрова.

Пока на плите закипал кофе и разогревалось вчерашнее жар-
кое из оленины, она успела сделать обтирание, умыться и приче-
сать густые черные волосы. На стол можно накрыть, пока Сережа
будет одеваться.

Александра Прокофьевна вернулась в спальню и нерешитель-
но постояла возле кровати мужа: жалко было его будить, он так
уставал эти дни.

Он спал, как мальчишка, раскинувшись и посапывая. До чего
же сладко спит!.. Через два дня, 19 марта, исполнится ровно
двадцать лет, как они муж и жена. Но Александра Прокофь-
евна до сих пор удивляется своему счастью и боится его по-
терять.

Когда она впервые увидела Сперанского, шел бой... Она была
санитаркой при мостовосстановительном отряде № 2. Переправу
через Волгу строили под градом немецких снарядов. Врачам
и санитарам было много работы. Состав отряда несколько раз
менялся...

Каждый час, каждую минуту Шура боялась за жизнь Спе-
ранского. Кто посмеивался, кто только вздыхал над ее явно без-
надежной любовью, жалея эту добрую, некрасивую, малограмот-
ную девушку — рыбачку, поморку. Для нее не имело значения, что
он на редкость хорош собою (любила бы его и обезображен-
ного, увечного, обгорелого), что он видный инженер-энергетик
и мостовик, что у него в Москве жена (по слухам, красавица).
Шура просто любила всей душой, ни на что не надеясь, да-
же не мечтая... Так иногда снилось, что у него случилось не-
счастье, жена от него отказалась и о’н, беспомощный, позвал
Шуру.

В январе 1944 года Сперанский съездил на побывку к жене.
Вернулся мрачный, постаревший от обиды. Однополчане, все по-
няв, как могли, пытались утешить его. Через два месяца инже-
нер Сперанский, к удивлению всех, женился на санитарке
Шуре.

После войны у них родилась дочь Оленька... Теперь бы ей
уже исполнилось восемнадцать лет. Когда Шура отняла ребенка
от груди, Сергей Николаевич отправил жену в город учиться.
Тогда ей казалось: хочет избавиться от нее — не любит, никогда
не любил.

— Поживи одна, осмотрись в жизни, подумай,— сказал ей
муж.— Ты слишком предана мне. Нехорошо это. Поступай в ве-
чернюю школу. Так будет лучше для тебя...

...Годы учения в вечерней школе. Редкие свидания, когда,
едва встретившись, уже думаешь с отчаянием о предстоящей
разлуке.

Смерть дочери из-за ошибки врача. Не разглядел, принял
дифтерию за ангину. Когда сделали вливдние сыворотки, было
уже поздно.

Четыре часа простояла Шура на коленях у больничной кро-
вати, обнимая маленькое тело. Потом встала, шатаясь: надо
известить Сережу. Оказалось, кто-то из врачей уже позвонил ему.
Вдвоем увезли дочку — то, что от нее осталось.

Потом не могла простить себе, что даже в час материнского
горя не могла не подумать: «Теперь бросит меня... Оленька
только и связывала!» Муж знал, что детей у нее больше не будет,
а он так любил детей.

Тогда она была уже студенткой медицинского института.
От тоски по ребенку, от беспомощного страха потерять мужа, рев-
нивых опасений спасалась одним — работой. Сперанский только
случайно узнал, какого высокого мнения были о его жене и профес-
сура, и товарищи. Ее оставляли при кафедре хирургии. Конечно,
она отказалась наотрез и с тех пор ездила вместе с мужем со
стройки на стройку.

На Вечном Пороге Александра Прокофьевна заведовала
больницей. Больных было мало. Народ на гидрострое все больше
молодой, здоровый. Случались производственные травмы, но
крайне редко.

— Совсем деквалифицируюсь! — шутила хирург Сперанская.

...За кофе Сергей Николаевич, как всегда, делился своими
заботами. Он боялся весеннего паводка.

— Бетон! Сейчас это для нас все,— хмуро сказал он.

— Сережа, мне опять надо съездить на Абакумовскую заим-
ку. Ты сможешь дать мне машину?

— Легковая туда не пройдет. Разве вездеход...

— Какую можно!

— На который час?

— Как закончу утренний прием. К одиннадцати.

— Хорошо.

Александра Прокофьевна положила мужу на тарелку кусок
пирога с брусникой.

— Вчера заходил Радик,— сказала она, улыбаясь.— Сидел с
полчаса. Чаем его напоила. Говорит, если Таня не выйдет за него
замуж,— просто не переживет.

— Переживет! — с досадой возразил Сперанский.— Большую
ошибку сделает Таня, если выйдет за него.

— Ты недолюбливаешь Радика.

— А за что его любить? Эгоист высшей марки. Не понцмаю,
за что ты его привечаешь?
— Но я его на руках когда-то носила... Помнишь, сразу
после войны на строительстве моста через Волгу? Ему было четыре
годика. Такой забавный мальчишка. Синеглазый. Все его любили!

— Его слишком много носили на руках.

— Но ты не можешь сказать, что Радий плохой инженер?

— Инженер он способный, настойчивый. Если бы не он, вряд
ли разработали новую технологию в такой срок.

— Ну, вот видишь!

— Этого, Шура, мало для человека.

— Отец его мог устроить в Москве, а он приехал на Север...

— Для анкеты. Прежде, чем осесть в столице. Тане надо
открыть на него глаза. Хоть бы ты это сделала! Мне неловко.—
Сергей Николаевич поднялся из-за стола.— Жаль девушку, Шура.
Она хорошая. Кстати, ее любит настоящий человек!

— Этот шофер... Зиновий Гусач?

— Да. Чудесный парень.

2

Зиновий Гусач, король трассы! Так прозвали Зиновия потому,
что поистине не было лучшего водителя по всей тайге — от Красно-
ярска до Вечного Порога. Он мой самый лучший друг, и я хочу
рассказать о нем. Его все у нас любят — разве можно не любить
такого хорошего парня? У него ровно столько врагов, сколько
нужно иметь выдающемуся человеку: так, всякие завистники,
ревнивцы или те, кого он пристыдил однажды. Особенно плохо
к нему относился инженер Радий Глухов — еще до того, как они
полюбили одну и ту же девушку. Мне кажется, Глухов чувствовал
рядом с Зиновием свою гражданскую неполноценность, если так
можно выразиться. В Зиновии было то; что мы называем врож-
денной интеллигентностью, в самом лучшем смысле
этого слова. Когда один живет лишь для себя, а другой вечно
забывает о себе ради других, это всем бросается в глаза.

Зиновий по натуре добр, отзывчив, простодушен, весел (когда
на него не нападает тоска), покладист и всем словно родня.

В общежитии он очень мучился: не может уснуть, если
кто-нибудь рядом шепчется или листает страницы. Все радовались,
когда Зиновий получил отдельную комнату. Для него эта комната
была вдвойне дорога, так как за стеной жила Таня Эйсмонт.
Ведь это много значит, когда живешь рядом: чаще встречаешься,
перекинешься словом-другим, по-соседски постучишься в дверь,
вроде тебе понадобилась щепотка соли.

Но Зиновий отдал свою комнату Федосье Ивановне Проко-
пенко — почти незнакомой женщине. Он вез ее в кабине семьсот
километров. Она ехала к мужу, инженеру Прокопенко. Можно
представить состояние Зиновия, если он прекрасно знал, что этот
Прокопенко из Чернигова сошелся с буфетчицей Аэлитой и у них
самый медовый месяц. Федосья Ивановна оказалась очень слав-
ной женщиной — веселой, бодрой, услужливой. Она сыпала посло-
вицами и поговорками, на каждой стоянке обшивала и самого
Зиновия и других парней. Кому пуговицу пришьет, кому завязку
к шапке или заплату на порванную спецовку. Она беспокоилась
о муже, который уже полгода, как ей не писал, только слал
деньги. Федосья Ивановна жила у сестры на Лене. Обе работали
в колхозе.

— Если он завел другую,— размышляла Федосья Иванов-
на,— как говорится, седина в бороду — бес в ребро,— тогда бог
с ним, с моим Прокопенкой, хотя и прожили с ним без малого
двадцать лет. Ну, а как заболел? Ревматизм скрючил... или увечье
получил? Мужик самолюбивый, помощи не попросит.

Федосья Ивановна, всхлипывая, утирала слезы штапельным
платком.

Зиновий буквально извелся за дорогу. Конечно, он заверил
бедную женщину, что Прокопенко здоров как бык и никакого
увечья не получал. Он завез Федосью Ивановну к себе, велел ей
спать (она вместо того затеяла генеральную уборку), а сам
поехал искать ее мужа.

Прокопенко, услышав о приезде жены, горько заплакал, из чего
Зиновий заключил, что начальник котлована не окончательно
потерял совесть, и решил во что бы то ни стало примирить
супругов.

Примирить-то он их примирил (Федосья Ивановна теперь
работает на гидрострое поварихой), но комнаты лишился, так как
нахальная Аэлита категорически отказалась выехать из прокопен-
ковской квартиры, н Зиновий отдал раскаявшемуся и жаждущему
тихой пристани Прокопенко свою комнату. Сам он хотел пере-
браться опять в общежитие, но мы с отцом уговорили его посе-
литься с нами.

Втроем мы зажили чудесно — дружно и весело. Все-то у нас
шуточки, смех, песни. Домашними обязанностями не считались,
никаких дежурств не устанавливали. Ложки-плошки у нас в руках
так и летали: не успеешь оглянуться — посуда перемыта, пол чисто
выдраен, дрова наколоты, печь уже накалилась докрасна. И каж-
дый может приняться за свое: читать или что-либо мастерить,
идти в клуб или взять коньки и — на Ыйдыгу, где расчищен
каток.

Так бы мы и жили душа в душу, но Зиновий окончательно
влюбился.

Зиновий у всех на виду — король трассы! Кто не знал его
новенькой машины с красными флажками на радиаторе и золотой
звездой на борту! Весь гидрострой обсуждал его шансы. Большин-
ство было настроено скептически.

— Не по себе, Зинка, дерево рубишь! — предупреждали его
парни.— За ней вон инженер Глухов как ухлыстывает. На Север
к ней приехал. Только согласись Танечка — хоть сейчас в загс.

— Но она не соглашается,— напоминал Зиновий.
— Не сразу. Девушки любят поломаться. И у самой у нее
высшее образование. Диплом инженера. А ты что? Шофер!!
Знаешь, какая о нас слава идет? Ты вот и не пьешь, и налево
не работаешь, а плохая слава и на тебя тень накладывает.
Одно слово — шофер! А Радий этот хоть и дерьмо, но зато инже-
нер. Друг детства, вместе учились. А ты хоть и король трассы,
а все шофер!

— Разве женщины за специальность любят? — задумчиво
возражал Зиновий.

— Чудак человек! Не за специальность, а за положение.

— Таня не такая! — решительно опровергал Зиновий.

— Чего же тогда не сватаешь?

— А может, кто хочет со мной подраться? — не совсем логично
вопрошал Зиновий. Желающих не находилось, и разговор на этом
иссякал.

Чуть ребята его не убедили. Но результат был неожиданный:
Зиновий решил сменить профессию. Раз вечером, когда я собирал-
ся на каток, он загнал меня в угол и потребовал ответа:
чем хороша электросварка? Я удивился: по сравнению с клепкой,
что ли? Так сварка прочнее, легче, быстрее.

— Не то! — Зиновий даже рассердился.— За что ты любишь
эту работу?

Я грустно посмотрел на коньки и, покорно присев на стул,
прочел целую лекцию о семидесяти способах сварки.

— Важнее сварки работы нет, понимаешь? — разошелся я.—
Сварка — везде! Поезд. И тепловоз, и вагоны сделаны сваркой.
Рельсы? Сварные. Мосты — сваркой. Автомобиль — из сварочных
конструкций. Самолет — и фюзеляж, и крылья, и хвостовое опе-
рение сварены! Атомоход «Ленин» собран из сварных блоков.
Турбины электростанций, газопроводы, мощные прессы — все
сварка! Электросварщик есть первооткрыватель, понимаешь! Он
строит новый мир: города, гидростанции, машины. Он идет
в необжитую тайгу, тундру, пустыню...

— А шофер не строит новый мир? — взорвался Зиновий. Он
даже покраснел от обиды.

— Строит, конечно. Но ты спросил об электросварке. Сварщик
вроде волшебника: сегодня в его руках электрическая дуга,
электронные лучи, завтра — таинственная плазма. Чтобы стать хо-
рошим электросварщиком, надо знать механику, электричество,
радиоэлектронику, математику, физику, химию. Все точные науки.

— И ты знаешь? — полюбопытствовал Зиновий.

— Ну... в пределах техникума...

— Ты все романы читаешь?

— Литературу я люблю больше всего.

— Больше сварки?

— Ну, во всяком случае, не меньше...

— Тогда ты...

Он высказал беззлобно, какой я тогда сварщик. Я пожал
плечами и стал раздеваться: идти на каток было уже поздно.
Отец лежа читал какую-то книгу и от души смеялся. Я поинте-
ресовался, что за книга. Это была «История» Соловьева, но
держал ее отец «вверх ногами». Он смеялся над нашим разго-
вором. Может, надо мной.

На другой день, к моему великому удивлению, Зиновий пожа-
ловал ко мне на верхотуру.

— Хочу посмотреть, как ты работаешь! — пояснил он.

Сначала его заинтересовали внешние атрибуты моей профес-
сии: щиток с темными стеклами, сварочный аппарат. Потом
он захотел посмотреть, как я справляюсь с этим... Я взял электрод.
Вспыхнула дуга, посыпались искры, в шов заструился металл.
Это был специальный держатель для приварки высоких и тол-
стых ребер жесткости к балкам.

— Дай попробую! — взмолился Зиновий. Я растолковал ему,
что к чему, и передал шланг. Для начинающего Зиновий
сделал совсем неплохой шов. Золотые руки были у этого парня!
Так говорил и мой отец. Ведь Зиновий прежде работал плотником
в бригаде отца.

От удовольствия, что у него получается, Зиновий разрумя-
нился, словно красная девица.

— У Медведика появился ученик? — услышали мы голос,
который мог принадлежать только Тане Эйсмонт. Я быстро выхва-
тил шланг, пока Зиновий от потрясения не запорол шов, и вы-
ключил ток. Пора было объявить маленький перекур.

Мы стояли на узкой площадке лесов, метров сорок над землей,
и смотрели друг на друга. Уточняю: Таня и Зиновий смотрели
друг на друга, а я на них. Хорошая была бы пара! Оба высокие,
красивые, сильные. Если на Таню надеть кокошник и сарафан,
отрастить ей русые косы (сейчас они были безжалостно ощи-
паны ножницами) и — русская красавица вроде боярышни с кар-
тины Маковского. Но она была в брюках, в короткой меховой
шубке и такой же шапочке, а на руках желтые пуховые рука-
вички, такого же цвета шарфик на шее.

День был очень теплый для зимы в этих местах. Стоял полный
штиль. Даже на такой высоте не дул ветер. «Как бы не было
пурги»,— почему-то подумал я.

Большие серые глаза девушки смотрели на моего друга как-то
странно. Не разберешь, что у нее на душе. На вид инженеру
Эйсмонт не дашь больше 18—19 лет. На самом деле уже испол-
нилось 27.

Зиновию было 23 года, но он казался старше: много пережил.
С него бы писать портрет акварелью: зеленые глаза, румяные
щеки, свежие, как у мальчишки, губы, блестящие каштановые
волосы. Удивительно ярко было все в нем, но это была яркость
акварели — нежная и чистая. Почему-то невозможно было пред-
ставить его старым или больным. Потому ли, что Зиновий с Ря-
занщины, но он всегда ассоциировался у меня с Сергеем Есени-
ным — как будто он был его младший брат. И я с грустью
подумал, что Зиновий, при всем его мужестве и жизнерадост-
ности, в сущности, легко раним душевно. И мне почему-то стало
страшно за него. Если бы я был верующим, я бы, наверно, помо-
лился за него богу.

Не знаю, сколько бы они так смотрели друг на друга (я
твердо решил не прерывать этого более чем странного молчания и
пусть бы не выполнил норму, но я простоял бы так хоть до вечера),
но на площадку вскарабкался запыхавшийся инженер Глу-
хов.

Парень тоже красивый, ничего не скажешь, но на стройке
его недолюбливали за высокомерие и зазнайство. Некоторым не
нравилась его рыжеватая бородка под голландского шкипера,
заграничные свитера и галстуки. У нас этого не любят. Девчата
за глаза называли его стилягой. Никаким стилягой он не был, ко-
нечно. Здесь было другое.

Радий Львович холодно посмотрел на безмолвную пару и
осведомился у Зиновия, что ему здесь угодно.

— Посмотреть,— лаконично ответил Зиновий, неохотно пере-
водя на него взгляд.

— Почему вы не на своем рабочем месте?

— Ночной рейс.

— Тогда надо спать!

— Выспался.

Таня громко рассмеялась и обратилась ко мне:

— Медведик, вы с отцом живете в том бревенчатом доме
на отшибе, на самом берегу Ыйдыги?

— Да. И Зиновий с нами...

— Мне давно хотелось посмотреть, как живет Михаил Ха-
ритонович. Я ведь хорошо знаю твоего отца и дружна с ним.

— Так приходите и посмотрите!

— Я приду в воскресенье на лыжах, побродим по реке.
Пошли, Зиновий, не будем мешать Медведику. (И выдумала же,
как называть меня!)

Они стали, разговаривая, спускаться вниз по железной лесен-
ке, оставив меня один на один с разъяренным инженером.

Это было не совсем честно с их стороны. Радий Львович
излил свой гнев на меня, сделав несколько резких замечаний,
которых я не заслужил. Я смотрел на него с любопытством,
потому что еще не видел так близко ревнующего человека.

Он окончательно взбеленился, но, должно быть поняв,
что смешон, решил наконец оставить меня в покое и удалился.

В тот вечер в клубе было общее собрание строителей.
По дороге в клуб Зиновий говорит мне:

— Любопытная штука эта твоя электросварка, но...

— Что но?

— Если ты думаешь, что я сменяю верный свой грузовик
на этот искрометатель и забрало, то ты просто балда!
Я не был балдой и от души порадовался, что Зиновий не от-
рекся от самого себя.

Клуб наш — деревянное рубленое двухэтажное здание, тесно
окруженное вековыми соснами и лиственницами.

Мы несколько запозднились и еле протиснулись в зал, столько
собралось народу. Как и всегда, Зиновия стали звать, как гово-
рится, нарасхват.

— Зиновий, иди, есть место!

— Гусач, к нам пробирайся!

— Король, садись со мной на стул, уместимся.

— Садись на мое место!

Зиновий усадил меня на подоконнике, а сам подсел к знакомым
ребятам. Я увидел отца — он пришел прямо с работы, в комби-
незоне — и кивнул ему. Возле него сидела оживленная и при-
наряженная Таня Эйсмонт и что-то рассказывала толстой Анне
Кузьминичне, бригадиру бетонщиков. Сбоку, между первым рядом
и президиумом, развалился на стуле Радий Глухов в нерпичьей
куртке и сапогах. Он нервно дергал свою рыжеватую бородку.
Курили все отчаянно, у меня с непривычки от дыма сразу стало
саднить в горле. Но я уже знал, что Сперанский терпеть не может
длинных речей и долго нас не задержит. И теперь он сразу взял
быка за рога.

— Товарищи, положение с бетонированием у нас довольно
острое. Чтоб пропустить благополучно паводок, нужно поднять
к апрелю бетон всего напорного фронта на сорок метров выше
уровня воды в Ыйдыге. Времени осталось в обрез. Если не
успеем с бетоном, вода перельется через недостроенную пло-
тину, затопит котлован, здание ГЭС и остановит на добрых
полгода все работы, то есть сорвет пуск станции в срок. Краю
нужна энергия. Здесь богатейшие месторождения руды. Ниже по
течению Ыйдыги уже строится мощнейший химический комбинат,
который будет работать на нашем электричестве.

Как же пройти с бетонной кладкой более сорока метров
высоты за оставшиеся нам полтора месяца? По технологии бето-
нирования, предусмотренной проектом, это вообще невозможно
за такой срок. По технологии, которую разработали наши инже-
неры — товарищи Глухрв, Эйсмонт, Прокопенко — при помощи
всего коллектива техников, это, я думаю, удастся. Придется
нам решиться на самовольное применение новой технологии бе-
тонирования...

— Почему же «самовольное»? Разве нельзя запросить на-
чальство? — поинтересовалась откуда-то с задних рядов главный
бухгалтер гидростроя.

— Запрашивали, товарищ Иванова...

— И что же?

— Вот телеграфный ответ.— Сперанский пошарил по карма-
нам пиджака и, вытянув скомканную телеграмму, прочел:
«Через шесть месяцев дадим результаты расчетов...»
Переждав смех, Сперанский спрятал телеграмму в карман и
сказал успокаивающе:

— Ничего, победителей не судят!

— А как не победим, Сергей Николаевич? — со смешком вы-
крикнул кто-то из строителей.

— Ну, тогда...— Начальник гидростроя шутливо почесал
затылок.

— Ничего, Сергей Николаевич, передачу будем носить! —
под общий смех «успокоила» начальника Анна Кузьминична.

— Всем миром возьмемся, так сделаем до паводка! — про-
гудел чей-то бас. Монтажник Николай Симонов попросил слова...

Все собрание заняло час двадцать минут. В мостоотряде,
где я прежде работал, заседали бы до часу ночи.

По дороге домой Зиновий вспомнил (если он это забывал!),
что в воскресенье придет Таня, и предложил обдумать, как
«организовать встречу».

Отец усмехнулся в бороду и посоветовал наделать пельме-
ней. Мой план был шире. Я предложил генеральную уборку,
новые занавески (в магазин как раз привезли штапель с абстракт-
ными рисунками), бревенчатые стены убрать в честь гостьи сос-
новыми ветвями, а к столу раздобыть вино, фрукты.

Это Зиновию понравилось.

— Фрукты. В вагоне-ресторане бывают, всего семьсот кило-
метров. Скажу ребятам...

Генеральную уборку произвели, убрали сосновыми ветвями
стены, вино и фрукты достали, но воскресенье для нас не
наступило...

з

Александра Прокофьевна заканчивала прием, когда в кабинет,
прихрамывая, вошел Клоун. У нее вытянулось лицо.

Всю свою недлинную горемычную жизнь Петька Клоун вызы-
вал у врачей подозрение в симуляции, даже когда он действи-
тельно болел. Уж слишком часто он притворялся больным, чтоб
не идти на работу. Так он поступал в тюрьме, куда регулярно
попадал за мелкое воровство, так он поступал и па воле. Самые
счастливые дни в его жизни были, когда ему удавалось надуть
врача и получить бюллетень. Отпуска он никогда в жизни не имел,
так как дольше полугода на одном месте не работал.

Только неделю назад Александра Прокофьевна поймала его
на том, что он «взбил» градусник. К несчастью для себя, Петька
переусердствовал и поднял ртуть до сорока двух и двух десятых.
Докторша его пристыдила, но это на него не подействовало.
Если он и был огорчен, то лишь тем, что не удалось увильнуть
от работы.

Теперь Петька жаловался на страшную боль в ноге и даже
стонал, закатывая глаза какого-то неопределенного оловянного
цвета. Парню 23 года, но у глаз и рта, как паутина, уже разбега-
лись морщинки. У него было круглое веснушчатое лицо, унылые
глаза, бесцветные брови и ресницы, большой лягушачий рот и
огромные уши. Но все его хлипкое, тщедушное тело ходило
ходуном, будто оно было на шарнирах. Мимика у него была бес-
подобная. Никто не умел строить таких забавных гримас, как
Петька Клоун. В детстве он кривлялся на потеху мальчишкам
с их улицы (он был родом из Одессы), потом смешил везде:
в камере, в бараке, в общежитии, на вокзале. Это он любил!

Все считали, что Клоун — его кличка (уж очень подходила!),
но, как ни странно, это была его настоящая фамилия — от-
цовская.

Любая работа наводила на него тоску, тягостное утомление
и раздражение. Конечно, его воспитывали родители, учителя, тю-
ремное начальство, бригадиры и товарищи по работе, пытаясь
привить ему любовь к труду и хоть какое-то чувство долга.
Пытались привлечь его и воры, надеясь сделать из него «специа-
листа» по карманным или иным кражам. Из этого ничего не вышло.
Воровство Петька тоже почел за утомительный труд и представил-
ся таким дураковатым, что его быстро оставили в покое. Он был
способен лишь кривляться и отлынивать от всего, что ему настой-
чиво предлагала жизнь.

Когда он был еще маленький, отец, трудолюбивый механик,
нещадно порол его ремнем, приговаривая: «Учись, учись! Не
пропускай в школе уроки! Помогай матери! Не бегай допоздна
на улице!»

Ремня он не очень боялся: отлупят и надолго отстанут.

Сидя на клеенчатой амбулаторной кушетке перед докторшей,
Петька жалобно стонал, гадая про себя: да^т освобождение или
не даст. Эх, кабы дала! Он представлял, как бы он пришел в на-
топленное общежитие — койка его стояла у самой печки,— первым
делом отоспался, тем более что нога действительно болела и
щемила (стонал он, разумеется, для фасона). Отоспавшись, он
бы сел играть в карты, будь с кем, а вечером, когда все сойдутся,
побалагурил бы, «потрепался» — рассказал в лицах анекдот,
смешную историю, якобы приключившуюся с ним, или бы стал по-
казывать фокусы, на которые он был мастак.

При одной мысли, что снова придется идти в котлован
бетонировать, мороз подирал по коже и сильнее щемила нога.

На гидрострое Петька работал целых четыре месяца. Сна-
чала повезло: его взяли в столовую. Целый день он сидел в
теплой кухне па ящике, подложив под себя телогрейку, чистил
картофель и смешил до слез поварих, рассказывая всякие не-
былицы.

— Ну как есть барон Мюнхаузен! — заливалась смехом шеф-
повар, привезшая с собой на стройку целый ящик книг.

Но на кухню устроили жену начальника котлована Проко-
пенко, а Петька «загремел» в бригаду бетонщиков.
Работа была адская, к тому же в холоде и сырости,
чего зябкий Клоун терпеть не мог. Помаявшись целый день
с вибратором, он так уставал, что даже перестал врать: сразу
после ужина ложился на свою койку и под любой шум, гам и
песни засыпал.

— Покажи, где болит,— строго сказала Александра Прокофь-
евна. С замиранием сердца Клоун разулся и протянул правую
ногу на кушетке. Собственно, болели обе ноги, но правая в особен-
ности, к тому же, кажется, припухла. Доктор щупала ногу, Клоун
мастерски вскрикивал. Потом он заорал по правде, но доктор уже
огорченно отвернулась:

— Как вам не сты-ы-дно!

«Не вышло!» Клоун вздохнул. Надо было идти в котлован.

Когда расстроенный Петька уходил, к больнице подъехал на
вездеходе Зиновий Гусач. Он приветливо кивнул Клоуну и стал
сигналить, вызывая докторшу.

Александра Прокофьевна торопливо надела свою поношенную
котиковую шубку, повязалась пуховым платком и взяла ящик
с приборами и склянками.

— С вами едем, Зиновий? — улыбнулась она, садясь в маши-
ну.— На горячее озеро.

— Знаю. Сергей Николаевич уж наказывал, наказывал: будьте
поосторожнее. Будто я сам не понимаю. Ночью-то что творилось!..

Зиновий ловко вывел машину на трассу. Бревенчатый посе-
лок сразу же исчез за деревьями. Трасса сначала шла крутым
берегом среди засыпанных снегом сосен и лиственниц, затем,
обогнув Вечный Порог, спустилась на замерзшую реку. Зиновий
наметанным взглядом выбирал путь, привычно крутил баранку,
думая о своем.

Дорога была опасна. На Ыйдыге показались пропарины —
участки открытой, дымящейся воды. Это еще полбеды. Бедой
для водителя было то, что пропарины эти иногда замаскировы-
вались тонким ледком, запорошенным снегом. Бульдозеры про-
кладывали дорогу по метровому прочному льду, но бывали слу-
чаи, когда горячие источники, в изобилии бившие на дне реки,
«проедали» лед, и тогда случались крушения. Много таких слу-
чаев рассказывали таежные шоферы друг другу.

Александра Прокофьевна сидела рядом с Зиновием, любуясь
зимним пейзажем, освещенным солнцем. День был теплый и
ясный, только над самой дорогой неслась туманная поземка.

Дикая самовольная река и замерзшая не казалась умиротво-
ренной. Странное зрелище являла она в безмолвии северной
зимы: хаотическое нагромождение льдин, ослепительно сверкаю-
щих на солнце, вмерзших в реку под разными углами. Ги-
гантские торосы, поднимающиеся до семи метров вверх, тяну-
лись на десятки километров. Шиверы, каменистые перекаты как
будто были схвачены морозом в момент яростного бунта да так
и застыли вздыбленной к небу неподвижной волной.

Летом это были места почти непроходимые — буреломы, густой
подлесок. Вьючные тропы вились по водоразделам, то поднима-
ясь, то падая круто. Берега сложены древними докембрийскими
породами — им больше полумиллиарда лет. К береговым обнаже-
ниям гранита, мрамора, сланцев и гнейса не прикасалась еще рука
человека.

— Какие богатые запасы для будущих городов, что поднимут-
ся по Ыйдыге! — вслух подумала Александра Прокофьевна.

— Места хорошие,— отозвался Зиновий.— Сколько грибов,
ягод, зверя всякого. Вот достроим плотину, пароходы пойдут.
Простор здесь какой! Душа отдыхает... Александра Прокофьев-
на, а что это Клоун приходил в амбулаторию? Захворал, что ли?

— Симулянт он, этот Клоун! — с негодованием ответила
доктор.

— Опять притворился?

- Да.

Зиновий немного помолчал, объезжая большой ухаб.

— Трудно ему,— сказал он тихо.— Хлипкий уж очень парень,
куда ему на бетон!

— Но ведь женщины и то работают бетонщицами!

— Не женский это труд! Сергей Николаевич больше мужчин
на бетон ставит... кто покрепче. А Петр этот... в чем только душа
держится! По моему разумению, он оттого и работать не любит —
устает скоро. Хлипкий! Ему физический труд — одно мучение.
Я просил сегодня Прокопенко за него. Обещал его перевести
куда полегче. Этому Клоуну — вот уж фамилия подходящая —
в цирке бы выступать. Знаете, как умеет смешить! Животики
надорвешь! Славный парень!

— Славный?!

Александра Прокофьевна вдруг густо покраснела. До самого
места ехали молча.

Абакумовская заимка была избушкой под навесом скалы,
на безымянной речонке, притоке Ыйдыги. Когда там организова-
ли метеорологическую станцию, построили дом.

Метеоролога не оказалось дома. Дверь была на засове, но без
замка.

— На охоту выбрался,— предположил Зиновий. Они прошли
абакумовскими огородами. Зиновий нес ящик с приборами.

Рыхлая, влажная земля дымилась как в мае: снег здесь
не держался, таял, едва коснувшись земли.

Горячее озеро представляло собой две соединенные бессточ-
ные воронки, заполненные горячей водой. Диаметр воронок —
пятнадцать и двадцать метров. Глубина — четыре метра. Над
озером стоял густой туман.

Александра Прокофьевна вытащила из ящика пузырьки и
стала набирать воду для лабораторного: анализа. Затем смерила
температуру воды. На поверхности оказалось 42 градуса. От воды
слегка пахло тухлым яйцом.

— Можно, я выкупаюсь? — спросил Зиновий.

— Купайся! Вода здесь целебная.

Зиновий моментально сбросил одежду и нырнул в горячую
воду. Он с таким восторгом плавал и нырял, что Александре
Прокофьевне стало завидно.

— Тогда догонишь! — крикнула она и пошла к другому
источнику.

Здесь их было больше двадцати, этих термальных источников.
Некоторые были совсем горячие, как кипяток. Александра Про-
кофьевна брала анализы проб. Теперь она стояла перед огромным
естественным котлом в земле, метра три в поперечнике! Дно его
было заполнено валунами. Вода и пары с клокотанием вы-
брасывались из-под валунов. Температура на дне котла между
камнями была выше ста градусов Цельсия. Кипящая вода пере-
ливалась через край котла и растекалась горячими ручейками —
пар от них так и валил. Уже первые анализы показали, что
в воде много брома, йода, сурьмы, цинка, натрия и других
редких элементов.

— Хор-рошо, Александра Прокофьевна! — довольным тоном
сказал Зиновий, догоняя доктора.— Полезные, говорите?

— О! Эти источники могут быть показаны при заболевании
суставов мышц, нарушениях обмена веществ, невралгии, невритах,
при ослаблении деятельности сердца, уплотнении сосудов...

— Хотите тут курорт открыть?

— Непременно! Уже писала в Москву. Отпущены средства...
Здесь можно устроить здравницы для всего Заполярья!!!

— Вот бы этому Клоуну тут покупаться, отдохнуть душой,
может, и поздоровел бы.

И что ему дался этот Клоун? Чуть насупившись, Александра
Прокофьевна повернула назад.

Солнце скрылось за тонкими слоистыми облаками, будто его
прикрыли марлей в несколько слоев. Какая-то гнетущая неподвиж-
ная тишина стояла вокруг. И только по земле бесшумно и быст-
ро неслась поземка.

Обратно доехали быстрее: дорога уже была знакомой.

— Домой подвезти вас или к больнице? — спросил Зиновий.

— В котлован, пожалуйста!

Машина стала осторожно спускаться в котлован, очутившись
между заснеженными самосвалами с бетоном. Откуда-то возник
захлопотанный Прокопенко в овчинном полушубке и шапке.

— Ты, Зиновий? — крикнул он, щуря выцветшие голубые
глаза.— А тебя главный инженер шукал. Велел подъехать к кон-
торе, повезешь Глухова с рабочим на Песчаный остров к бу-
рильщикам!

— Так я еще не обедал!

— Срочно требуется. Перехвати чего-нибудь в буфете.
Александра Прокофьевна вышла из машины, попросив завез-
ти ящик с пробами в лабораторию.

Александра Прокофьевна медленно пробиралась внутри
опалубки, где производились бетонные работы, стараясь что-
нибудь рассмотреть сквозь густой туман. В блоки подавали
для подогрева горячий пар, этот пар и влага от самой бетонной
массы и образовывали туман. В сильные морозы, если кто из
рабочих выходил наружу, мокрая спецовка твердела, превра-
щаясь в ледяные латы.

Серая, мокрая масса бетона дымилась на земле. Люди
бетонировали один из пролетов плотины.

Постепенно глаза привыкли, и Сперанская стала различать
сложные переплетения балок, трапов, сходов, проводов, шлангов.
Проступили и человеческие лица, кое-кого она уже узнала
и ласково поздоровалась. В этой кипевшей людской гуще каждый
понимал друг друга с полуслова.

Александра Прокофьевна заметила нескольких женщин,
одетых в ватные брюки, сапоги, телогрейки. Головы все повя-
зывали платками. Начальник гидростроя никогда не направлял
сюда женщин. Но эти бетонщицы прославились еще на других
стройках и теперь категорически отказались сменить профессию.
Да и заработки здесь были хорошие.

Все ловко управлялись с вязким серым месивом. Тяжелый
вибратор легко, словно играючи, ввинчивался в бетон. Александра
Прокофьевна знала, чего стоила эта кажущаяся легкость.

Один парнишка с краю отставал от других. Нет, не все
одинаково ловки! Этот явно не справляется. Полная, невысокая
женщина с обветренным, обожженным солнцем и морозом лицом
подошла к нему. Это была Анна Кузьминична, бригадир бетон-
щиков. Улыбаясь, она взяла из рук парня вибратор и стала
показывать, как удобнее его держать.

Огромная бадья с насохшими на ней комьями бетона проплыла
над головами, задержалась на секунды над распорками, и
бетон с грохотом вывалился вниз. Он шел сплошным потоком.
Женщинам некогда было перевязать платок, сбившийся набок.
Все же Анна Кузьминична, увидев врача, улучила минутку,
подошла к ней.

— Пришли посмотреть? — прокричала она ей в самое ухо:
шум стоял оглушительный.— Сегодня хорошо поработали, ни
одного простоя! Бетон подвозят! Еще месяц в таком темпе, и
никакой паводок нам не страшен. Извините...

Анна Кузминична бросилась кому-то на помощь. Она, работая
наравне со всеми, успевала следить за качеством кладки.
Недосмотри за таким, как Клоун, и получатся мелкие «ракови-
ны». Там скопится вода, которая при замерзании разрушит
бетон. А плотина строится на века. Уходя с котлована, Александ-
ра Прокофьевна, опять столкнулась с Прокопенко, трусившим
куда-то рысцой, и остановила его.
— Илько Спиридонович, я насчет Петра Клоуна... Ему тяже-
ло работать на бетоне.

— Лодырь он першей марки, Александра Прокопивна! Знае-
те поговирку: лодырь за одын час бильше втомыться, ниж рабо-
тяга за цилый день. Оттого вин и ногу пошкодыв. Я колысь у
армии з непривычки у походи теж спортыв ногу. У гошпитали
лежав.

— А-а... Он уже ушел домой?

Оказалось, что Клоун, чтобы не прогулять, все же приплелся
в котлован. Прокопенко направил его вместе с инженером
Глуховым на Песчаный остров — там нужно было погрузить
образцы. Прокопенко решил, что за поездку нога Клоуна
отдохнет, а погрузить помогут буровики. У Александры Прокофь-
евны неизвестно почему заныло сердце. Она пришла домой н,
долго хмурясь, очищала от снега шубку и платок...

Погода испортилась: пуржило. Опять с реки донесся низкий
басовитый гул — ворочался Вечный Порог...

Это случилось на обратном пути. Пурга мела уже непутем.
Но видимость еще не исчезла. До поселка осталось, если пря-
миком по реке, километра четыре. Зиновий вдруг остановил
машину и высунул голову из кабины. Впереди чернела как раз
поперек дороги длинная щель. Над ней стоял пар.

— Что там еще? — проворчал Глухов. Инженер был сильно
не в духе. Он обиделся, что главный инженер забрал единствен-
ный вездеход для себя (остальные были в разъезде или на
ремонте), а его, Глухова, послал, словно простого рабочего, на
грузовике в такую погоду к буровикам забрать образцы. Глухов
прекрасно знал, что его попросили съездить не только за этим:
необходимо было срочно выяснить с начальником геологической
разведки кое-какие вопросы. Но, по мнению Глухова, этого
начальника можно было бы вызвать сюда, в управление, а не
гонять туда Глухова.

Инженер был раздражен н тем, что с ним послали Зиновия:
он его терпеть не мог. Хотя понимал он и то, что другого шофера
не могли послать. Шоферы были уже занаряжены на весь день
на определенную работу, а Зиновий с утра ездил на Абакумов-
скую заимку и как раз только что освободился. Вообще Радию
надоела вся эта «собачья жизнь», и он клял хитреца-отца,
уговорившего его поработать годика два на Севере. Конечно,
не будь здесь Тани Эйсмонт, Радию никогда бы сюда не забрать-
ся... Но что толку от нее, если она ведет себя, как царевна-
недотрога?

Зиновий, не обращая внимания на злившегося инженера,
вышел из кабины и сразу попал в воду. Из расширявшейся
щели плыла вода. Зиновий бросил взгляд в кузов. Нахохлившись,
возле мешочков с образцами грунта сидел Клоун, засунув руки
в длинные рукава телогрейки. На его шапчонке налепился целый
шар снега.

Зиновий быстро сел в кабину и дал машине задний ход.

— Не проедем,— сказал он Глухову.— Вечный озорует. Что
будем делать? Может, обратно, к буровикам?

— И ночевать там? Ни в коем случае! — Радий высунул
голову в дверцу и внимательно осмотрелся.— Мы недалеко от
берега,— заключил он.— Здесь не так уж опасно, если лед и
треснет. Езжай к берегу.

— Берегом не проедем!

— Подумаешь! Поставим твой грузовик в надежное место
и пойдем пешком, в обход...

Зиновий опять вышел из машины и критически осмотрелся.

Ему тоже не хотелось ночевать у буровиков в землянке,
вырытой в холме. Да там и негде. Все топчаны заняты, на полу
отчаянно дует. Пожалуй, тут можно добраться до берега: лед
довольно ровный.

— Идите впереди машины,— сказал он Глухову.

Радий молча вышел из кабины, поднял воротник оленьей
полудошки и осторожно пошел вперед, иногда останавливаясь,
чтоб, повернувшись к ветру спиною, переждать порыв ветра.
Ветер был штормовой, не меньше восьми-девяти баллов.

Так они провели машину до крутого берега, и Зиновий,
выведя ее на прибрежную гальку, занесенную снегом, поставил
под высокой лиственницей. Втроем они быстро перенесли образцы
в кабину, и Зиновий запер дверцу. Они вскарабкались по сугро-
бам наверх.

— Пешком, что ли, пойдем? — вдруг спросил Клоун, озираясь
с каким-то испугом: со всех сторон несся мокрый, колючий снег,
захватывая дыхание.

— Видишь, Петро, дорогу-то размыло! — пояснил Зиновий.—
Нужно идти. Тут и пяти километров не будет.

Он опустил шапку-ушанку, завязав ее, как и Клоун, под
подбородком. На Радии была меховая шапка фасона «гоголь»,
и он только надвинул ее поглубже.

Клоун не посмел сказать, что у него болит нога. Он привык,
что с ним никто не считался. Может, он боялся, что его, чего
доброго, бросят здесь одного. Только ои ничего не сказал и
поспешил за своими спутниками, прихрамывая и тихонько охая.

По берегу шла вьючная тропа, но ее давно занесло снегом.
Теперь впереди был Зиновий, он лучше ориентировался в тайге.
За ним — Глухов, последним ковылял Клоун, у которого по лицу
текли слезы от непереносимой боли в стопе — он изо всех сил
старался не отставать, боясь очутиться один в тайге. Но Зиновий
как раз приноравливался к нему. Шофер шагал, не торопясь,
каждые десять шагов оборачивался; только убедившись, что
товарищи идут за ним, он снова шел дальше.

Быстро темнело... К вечеру пурга усилилась, еще хорошо,
что ветер дул в спину. Небо было пустое и сумрачное. Снег
падал с неба, ветер срывал его с деревьев, с слежавшихся
сугробов и, перемешав, подняв высоко в воздух, нес, вертел,
крутил, с силой бросал оземь. Снег набился и за воротник, и в
рукава, и в сапоги, и даже в брюки. Когда Зиновий опять
обернулся, почему-то раньше обычного, он увидел, что Клоун
упал и не делает попытки подняться. Зиновий бросился его под-
нимать и в последнем свете истощенного дня увидел лицо Клоуна.
Оно его поразило... Глаза закатились, лицо было как у трупа,
холодный пот смешался с тающим на заострившемся носу снегом.
Клоун был без сознания.

— Придется его тащить! — прокричал Зиновий в ухо инже-
неру, стараясь перекричать вой ветра; как будто кто-то страшный
на одной ноте стонал: а-а-а-а! — Берите его за ноги, так легче,
и понесем.

Радий не сразу понял, что от него хочет шофер. Он почти
выбился из сил, струсил и совсем не хотел рисковать жизнью
из-за какого-то воришки. Сам он, может, еще и дойдет, но тащить
этого идиота — просто безумие!

— Мы его не донесем! — сказал он угрюмо. Но Зиновий не
расслышал, он уже поднимал Клоуна. Радий не посмел отказать-
ся. С несказанным отвращением он поднял Клоуна за ноги и понес.
Они прошли шагов пятьдесят. Нести вдвоем было крайне не-
удобно. Они проваливались по колено, по пояс, цеплялись за
обледенелый кустарник, роняли Клоуна и снова поднимали его,
захлебываясь ветром. Впору было вернуться к грузовику и пере-
сидеть в кабине, но они отошли слишком далеко и впотьмах
могли не найти машины и погибнуть.

— Попробуем нести по очереди... Он ведь легкий! — крикнул
Зиновий. Он первый поднял Клоуна и понес его на руках, как
носят женщину.

Когда он выбился из сил и хотел попросить Радия немножко
сменить его, рядом никого не оказалось.

Таня с детства не выносила воя ветра: на нее нападала
тоска, особенно если она оставалась одна. Поэтому она была
очень довольна, что Сперанские пригласили ее к себе ночевать.
На плотине хозяйничала лишь пурга — ночная смена осталась
дома.

Таня помогла Александре Прокофьевне напечь блинов—
была масленица, и изо всех печей аппетитно пахло блинами.
Поужинав и напившись крепкого краснодарского чая, хозяева
и гостья уселись поуютнее: женщины на диване, накрывшись
одним пледом (в квартире было сегодня прохладно, так как
выдувало), а Сперанский со своей неизменной трубочкой—
в кресле. В доме уютно, чисто, потрескивают накаленные сосно-
выми дровами печи — в Москве уже и забыли о таких печах.
За стенами неистово воет вьюга — еще уютнее!
Разговор зашел о Глухове. Таня беспокоилась, доберется
ли машина в такую пургу.

— Они заночуют на Песчаном острове,— уверенно сказал
Сперанский.

Александра Прокофьевна рассказала, каким был Радик
маленьким, как его все любили, как она носила его на руках.

— Мы с ним учились вместе с третьего класса,— задумчиво
произнесла Таня.

— Какого вы о нем мнения? — вдруг резко спросил Сперан-
ский.

— Сережа! — хотела остановить мужа Александра Про-
кофьевна.

— Ничего. Мне самой давно хотелось поговорить с Сергеем
Николаевичем о Радике! — возразила девушка.— Вы старый
коммунист, вы поможете мне разобраться...— Таня слегка
покраснела и с минуту молчала, видимо не зная, с чего начать.

«Она хорошенькая, но уж очень круглолица, и голова, пожа-
луй, мала для такого роста,— думала Александра Прокофьевна,
рассматривая девушку.— И слишком угловата, а в плечах
широка. Спортивная фигура, гм! О боже, кажется, я ревную.
Как это нехорошо. А Сережа до сих пор красив и нравится
женщинам. И такая хорошая улыбка очень красит его —
улыбнется и сразу похорошеет. Морщин почти нет, цвет лица
матовый, не поддается загару, волосы густые, и намека нет на
лысину, а синие глаза ясны. Как Сережа высоко ставит эту
Таню... Неужели даже Радик недостоин ее?»

— Мы с ним сидели на одной парте...— рассказывала Таня.—
Вы знаете, как его прозвали ребята? Канитель!

— Придумают же! — усмехнулась Александра Прокофьевна.

— Очень метко! — серьезно сказала Таня.— Все только с
ним и возились. Воспитывали его, убеждали — канителились!
Почему? То он заявлял, что отказывается от уроков труда, потому
что рукоделие (у нас преподавали рукоделие) не мужское дело.
Кажется, это было в третьем классе. То начал ходить регулярно
в церковь... Это было в седьмом.

— Разве он был верующим? — удивилась Александра Про-
кофьевна.

— Отродясь не верил! Просто на зло родителям и педагогам.
Потом ему надоело, и он больше не ходил. В девятом классе
он заявил, что не верит в будущее. Каждую неделю он что-нибудь
выдумывал. То сказал, что он последователь Шопенгауэра, то
Фрейда. Только им и занимались!

— Культивировали его личность! — расхохотался Сперан-
ский, окутываясь облаком дыма.

— Радий никого не любил, даже мать...— Таня немного
подумала.— Может быть, только меня... по-своему. Я почему-то
всегда была ему нужна. Он просто не мог без меня жить. Раз,
когда я решительно порвала с ним, он отравился снотворным.
Всю ночь его отхаживали. Его родители и я (потому что он
меня потребовал) сидели в вестибюле больницы Склифосовского.
Они смотрели на меня, как на убийцу. Радик чуть не умер.

— И вам стало его жалко! — буркнул Сперанский.

— Его едва спасли. Девчонки в школе чуть меня не побили.
Обзывали жестокой, эгоистичной, злой... Это было в десятом
классе. Затем мы поступили в энергетический институт на гидро-
энергетический факультет. Радий сначала был на другом отделе-
нии — его интересовала кибернетика. Но потом он перешел, чтоб
учиться вместе со мной. Куда я, туда и он!

На втором курсе он представился стилягой. Понимаете?
Представился! Это было то же, что с церковью — просто
на зло всем. Его на всех собраниях пробирали. Не исключили
лишь потому, что он был отличник (это давалось ему без усилия,
он же очень способный!). И потом, все знали: он не пил вина...
к его великому сожалению, его сразу тошнит даже от домашней
наливки. И курит он редко, только когда пристыжен — виноват
в чем-нибудь. Это с ним бывает: чувство раскаяния.

— Почему ему всегда хотелось всех будировать? Не могу
понять... что за удовольствие?

— Только со мной он никогда не кривлялся, был таким,
как есть.

— А почему вы хотели с ним порвать? — поинтересовался
Сперанский.— Ведь вы не один раз с ним расставались?

Обе женщины, не заметив когда, сбросили плед, и он упал
на пол. Сперанский нагнулся и поднял.

— С ним очень тяжело, вы не представляете! — ответила
Таня.— Он действует как-то угнетающе. Он во всем видит одно
плохое. Всех подозревает в притворстве, корысти, хитрости, зле.
Не знаю, верит ли он во что-нибудь. Наверное, ни во что не верит.
Какое несчастье, что он... Он уже раз двести просил меня быть
его женой... Из-за меня и на Север поехал. По совету отца. Но
он бы не поехал, если бы не я.

— Вы его звали?

— Что вы, Сергей Николаевич! Я хотела убежать от него —
не удалось! Я просто боюсь...

— Чего вы боитесь, глупенькая?

— Боюсь когда-нибудь уступить. Когда человек столько лет
караулит...

— Будет вам! — недовольно оборвала Александра Прокофь-
евна и, легко поднявшись, подошла к приемнику. Она была
высокая, худощавая, держалась уверенно — чувствовалось, что
много занимается гимнастикой. Смолоду Александра Прокофь-
евна была некрасива, но к сорока годам выровнялась, похоро-
шела. Ее хроническая ревность была тайной даже для мужа.

Резко зазвенел телефон. Звонили из больницы. Дежурный
врач...
— Александра Прокофьевна, пожалуйста, приходите, сейчас
же! Только что доставили Клоуна и Гусача... Пожалуйста,
скорее!!!

4

Это мы с отцом доставили их обоих в больницу.

Мы только что говорили о них. Отец уверял, что Зиновий
останется ночевать на Песчаном острове, потому что он осторо-
жен и в пургу не поедет. Я ему возразил, что не останется ни
за что, потому что завтра воскресенье и должна прийти Таня.

Мы еще немного поспорили об этом. Отец делал на кухне
книжную полку в подарок знакомым новоселам. А я сидел у
плиты, дожидаясь, когда вскипит чайник. Ветер за бревенчатыми
стенами прямо-таки бесновался, завывал, как гиена, и каждую
минуту загонял дым обратно в трубу.

В кухне было довольно дымно и щипало глаза.

Когда постучали в дверь, я почему-то ужасно испугался и со
всех ног бросился отпирать.

Так и есть — это был Зиновий. Он держал на руках Клоуна.
Их совсем замело снегом. Зиновий едва вошел, положил Клоуна
на пол. Я сам раздел Клоуна и перенес на папину постель. Я не
понял, в сознании он или нет: глаза смотрели, но были какие-то
неподвижные, словно он смотрел далеко. Ясно, его надо везти
в больницу, мы здесь ничем не поможем.

Я только хотел это сказать, но, обернувшись, увидел, что отец
хлопочет около Зиновия. Зиновий пытался улыбнуться, пошутить,
как всегда, но не мог: обессилел.

Мы его раздели, дали выпить вина, того самого, которое
приготовили к приходу Тани. Я снял с него сапоги и надел ему
на ноги домашние шлепанцы, как вдруг услышал:

— Ты же обморозил руки! — воскликнул отец с ужасом.

Я предложил растирать их снегом, но отец сказал, что это
устарело — нужно, наоборот, тепло. Он налил в бак теплой воды
и заставил опустить туда обе руки. Как я заметил, руки были
очень бледные, словно у покойника. Отец стал их легонько рас-
тирать в воде. Парили, а когда осторожно вытерли чистой
байкой, увидели, что руки покрылись сине-багровыми и фиоле-
товыми пятнами. Зиновий морщился, ему было больно.

Мы с отцом очень испугались за него. Тогда отец сказал:

— Пойду за машиной, надо их обоих в больницу.

Он быстро оделся и ушел. Я спросил Зиновия, обедал ли он.
Он говорит: «Кажется, нет». Но есть не хотел. Еле я его уговорил
выпить горячего бульона.

Я приготовил одежду, чтоб сразу всем одеться, как придет
машина. Зиновий терпеливо ждал, сидя на табуретке и тяжело
дыша.
— А где Радий? — спросил я нерешительно.

— Он мерзавец,— устало сказал Зиновий. Я понял все и
ужаснулся. Бросившись к аптечке отца, я накапал валерьянки
и дал Зиновию выпить. Просто растерялся чего-то, ведь Зиновий
не терпел даже запаха валерьянки. Но он послушно, как давеча
вино, выпил. Вряд ли он понимал, что пьет. Совсем ухайдакал-
ся, бедняга! Я подошел к Клоуну. Он так же смотрел далеко.
На мой вопрос, как он себя чувствует, не ответил, только скривил-
ся, будто хотел заплакать.

Скоро подъехал отец. Шофер Костя Танаисов так и бросился
к Зиновию.

— Что ты, парень, неужто поморозился? — Он со страхом
осмотрел его руки. Мы быстро одели Зиновия. А Клоуна просто
укутали в одеяло и внесли в вездеход. Когда их доставили в
больницу, я отвел Костю в сторону и шепнул ему про Радия.

— Узнай, дома ли он,— попросил я.— А вдруг сбился с
дороги? Надо тогда идти его искать, пока не замерз.

Костя сразу отправился искать Радия. Пока дежурная,
молоденькая девчонка, хлопотала возле Зиновия и Клоуна, Костя
уже вернулся.

— Ничего ему, стерве, не сделалось, лежит и курит! —
шепнул он мне.

— Ты заходил к нему?

— Нет. В окно заглянул.

Скоро прибежала запыхавшаяся Сперанская. С ней пришли
ее муж и Таня Эйсмонт. Но больных уже увели в палату.

Мы остались сидеть в приемной. Все молчали. Через час
вышла Александра Прокофьевна, какая-то растерянная, будто
побитая. Сперанский пытливо посмотрел на жену. Она сказала
нам, чтоб все шли спать, пока ничего определенного сказать нель-
зя. Она же на всю ночь останется в больнице.

— Будет сделано все возможное,— привычно заметила она.

Мы с отцом решили остаться. Сперанский стал настойчиво
звать нас к себе.

— Пошли! — радушно приглашал он.— Татьяна напоит нас
чаем. Посидим, покалякаем. Телефон же есть... Все равно мы
здесь ничем не поможем — там сейчас всякие уколы, инъекции,
вливания. Пошли?

Пурга заметно слабела.

— К утру совсем прояснит,— сказал Сергей Николаевич.

— На сердце только не проясняется,— горько заметила
Таня.— Я не понимаю, что произошло? Почему Радий не хочет
со мной говорить? Даже не отпер мне дверь...

Значит, она уже была у Глухова. Я помнил, что Радий
живет в том доме, где и Сперанские.

Когда мы сняли шубы и отряхнулись от снега, все сели у
неубранного стола: видно, они пили чай и не успели убрать.
Я рассказал то, что узнал.
Сперанский ахнул и полез за трубкой, но не закурил.

— Мерзавец! Какой, однако, мерзавец! — повторил он вне
себя.— Бежал, спасая собственную шкуру! Бросить беспомощ-
ного Клоуна на Зиновия...

Сперанский вдруг с негодованием взглянул на помертвевшую
Таню.

— За него переживаешь? — почти грубо спросил он.

Немного погодя он подошел к телефону:

— Это санитарка? Нюра, как только Александра Прокофь-
евна освободится, попроси к телефону. Поняла? Когда освободит-
ся! Что? Просила ей не звонить? — Он задумчиво опустил трубку.

Так мы маялись в неизвестности еще часа два. Сперанский
сам вскипятил чайник, заварил крепкий чай. Выпили по стакану.
Я несколько раз незаметно взглянул на Таню... Татьяну Григорь-
евну. Теперь было видно, что ей 27 лет, никак не меньше. И я
тоже подумал, за кого она переживает.

В первом часу Таня ушла. Сергей Николаевич принес нам
с отцом одеяла и подушки.

— Ложитесь-ка вы спать,— посоветовал он,— а я дойду до
больницы и узнаю, как там...

— Может, и я с вами? — попросился я.

— Нет, лучше я один. Постарайтесь уснуть, завтра день
нелегкий.

Когда Сперанский ушел, я оделся и вышел во двор. Пурга
уже стихла. Просто дул сильный ветер, и все. Даже месяц пока-
зался; он был на ущербе, мимо него неслись редкие облака.
Похолодало. Я обошел дом и тихо подкрался к окну Радия —
его комната была на первом этаже. Может, это было мальчи-
шество, но мне хотелось на него взглянуть. Стекла уже почти
замерзли, но один угол остался снизу. Занавески Глухов так и не
задернул. И свет не потушил. Он сидел на кровати и мрачно
смотрел перед собой.

Не хотел бы я быть на его месте...

Я вернулся в дом и лег спать. То есть разделся и лег, но мы
еще долго говорили с отцом.

Нам было очень жаль Зиновия, но никак мы не предполагали
того, что случилось потом. Мы думали: он полежит в больнице,
подлечится, и все заживет. На гидрострое обмораживания
случались часто. Я сам как-то, недоглядев, обморозил себе щеку:
было синее пятно величиной с пятак. Долго болело.

На другой день весь гидрострой знал о несчастье. Об этом
только и говорили. Все поголовно были в курсе событий и знали
больше меня. Стало известно, что Александра Прокофьевна
ошиблась, заподозрив Клоуна в симуляции, когда у него уже был
перелом стопы,— рентген подтвердил это. Когда Клоун понял,
что ему не д о й т и, он так испугался смерти, что у него случился
шок.

Все восхищались Зиновием, донесшим на руках Клоуна.
Возмущались поступком Радия. Когда Глухов появился, его
провожали недоброжелательными взглядами, а то и свистками.
Он, видимо, струсил и, сославшись на простуду, сидел дома. Таню
почему-то тоже все осуждали — неизвестно за что! Но никто не
думал о том, что Зиновий может лишиться рук. Даже врачи...
сначала. Но на другой день к вечеру все определилось...

Мы сидели в кабинете главного врача: Сперанский, Таня, мой
отец и я. Александра Прокофьевна, осунувшаяся и подурневшая,
сидела за письменным столом, закрыв глаза рукой. Я вошел
позже всех и думал, что у нее разболелась голова. Но, когда
она опустила руку, понял с замиранием сердца, что она сейчас
скажет что-то ужасное.

И она сказала:

— У Гусача отморожение четвертой степени. Уже появилась
линия демаркации некроза... омертвение. Необходима ампутация
обеих конечностей...

— Обе руки? — переспросил Сергей Николаевич, сильно
побледнев. На жену он смотрел со страхом и жалостью.

—- Обе. До локтей почти.

Таня заплакала, отвернувшись к стене. Я весь похолодел
и взглянул на своего отца. Ведь он любил Зиновия, как родного
сына. Иногда мне казалось, что он любит больше его, чем меня.
Он его знал десять лет, а меня только год. Отец с усилием
прокашлялся. Он казался спокойнее всех... дорого давалось ему
это спокойствие.

— А что будет, если не ампутировать? — хрипло спросил он.

— Смерть от заражения крови.— У Александры Прокофьевны
задрожали губы, но она тотчас сделала усилие и овладела
собой.

— Я не могу ему сказать... не могу! — с каким-то даже
удивлением вскричала она.— Хватит того, что ампутировать
придется мне.

— Надо вызвать еще одного хирурга! — заметил Сперанский
и потупился. Все долго молчали. Было что-то противоестествен-
ное в нашем бессилии, что невольно возмущало и подавляло.
Как это пойти к веселому, доброму парню и сказать: тебе отрежут
сейчас обе руки!

— Он не согласится! — неожиданно сказала Таня.

—• Как же...— начала было Александра Прокофьевна и вдруг
встала и отвернулась к окну, наверное желая скрыть слезы.
Вошла медицинская сестра Екатерина Ивановна, маленькая,
пожилая, энергичная женщина, черноглазая, с пышными седыми
волосами, и сказала, что Зиновий хочет видеть Михаила Харито-
новича.

— Пусть идет,— произнесла, не оборачиваясь, Сперанская.

Отец поднялся и в задумчивости постоял среди комнаты.
Все смотрели на него, даже Александра Прокофьевна обернулась
и тоже смотрела на него, должно быть думая то же, что и я:
какой он большой и сильный человек, столько перенесший в
жизни, по не сломленный. Бороду он так и не сбрил, хотя все
собирался это сделать.

— Ну, что же... я сам поговорю с ним.— И пошел за мед-
сестрой.

— Зиновий не согласится! — снова сказала Таня.— Вот
увидите!

— У него же золотые руки! — заговорил Сперанский.—Доб-
рые, ловкие, рабочие руки! Какая чудовищная нелепость!!!

— Во всем виновата я...— упавшим голосом произнесла
Александра Прокофьевна.— Как я могла так ошибиться в диаг-
нозе? Ведь у Клоуна была ярко выраженная маршевая стопа.
Перелом плюсневых костей стопы. Вот к чему приводит пред-
взятость. Я не верила ему с самого начала, едва он вошел.
Никогда не прощу себе!

— Во всем виноват Глухов,— зло возразила Таня.— Бросить
товарища так безжалостно и подло!

— А он не считал их за товарищей, вот в чем вопрос! —
неожиданно для себя сказал я.— Он не ушел бы, если бы вместо
Клоуна и Зиновия были бы, к примеру, Сергей Николаевич или
главный инженер. Клоуна ведь он за человека не считал... Зачем
же Глухову рисковать из-за него своей драгоценной жизнью?
Я уверен, что это так и было. Спросите у него сами.

— Все с пего спросят! — угрюмо бросил начальник гидро-
строя.

За широким окном сумерки. Никто не поднялся, чтоб включить
свет.

Над котлованом занялось зарево огней. Каждый вечер зажи-
гались пятидесятиметровые светильники со множеством ослепи-
тельных прожекторов. Мимо окна прогрохотали самосвалы с
бетоном. Бетон теперь везли день и ночь...

Зиновий Гусач, король трассы. Так все называли моего друга.
Как же он будет без рук? Не знаю, сколько мы так сидели в
молчании. Вошел отец и остановился в дверях.

— Зиновий отказался наотрез,— сказал он.— Я не смог его
убедить.

5

Была такая тяжелая ночь, будто мучил во сне кошмар, а ты
никак не можешь проснуться. Никто почти в поселке не спал,
всюду светились огни, и по улицам всю ночь шли люди —
до больницы и обратно, и снова до больницы.

В приемной угрюмо и терпеливо сидели шоферы, давние
товарищи Зиновия, плотники, монтажники, арматурщики. Даже
служащие из конторы приходили и передавали фрукты, освежа-
ющее питье, шоколад. Жена Прокопенко, повариха Федосья
Ивановна, принесла для Зиновия любимый его пирог с яблоками
342
и, смутившись, что столько народу, стала лепетать, что-де она
из своей муки испекла пирог.

— Будет тебе, мать! — расстроенно оборвал ее один из
рабочих.— Будто кто слово сказал бы, если и из общей. Тут
бы кровь свою с радостью для такого парня отдал!

Многие в эту ночь приходили в больницу и спрашивали:
не нужна ли для Зиновия кровь или кожа? Бригадир Анна Кузьми-
нична по-матерински всплакнула в приемной.

— Клоун не стоит того, чтоб из-за него страдал хороший,
нужный человек.

— Вот и Глухов как раз так рассуждал! — язвительно
заметил Костя Танаисов. У мужчин так и «кипело» па Глухова,
а женщины почему-то больше ругали Клоуна.

Утром, когда я вышел на работу, меня ласково прогнали.

— Ты же его друг, может, понадобишься ему,— сказал свар-
щик Барков.— Иди, мы заменим тебя. Тяжело ему сейчас...
Сиди возле него!!!

Заменили и отца. Мы с ним по очереди дежурили у постели
Зиновия, а то и оба вместе.

Зиновия уговаривали решиться на ампутацию. Сначала мой
отец, потом Сперанский, врачи, инженер Прокопенко. Я не
уговаривал. Просто не мог выговорить: согласись, чтоб тебе
отрезали обе руки. Не знаю, согласился бы я сам на это? Таня
больше не приходила в больницу.

К вечеру у Зиновия поднялась температура — грозный
признак. Он изменился неузнаваемо. Не то что он исхудал или
другие какие признаки болезни, но изменилось выражение самого
лица. И это меняло его так, будто на койке лежал не Зиновий,
а совсем другой человек. Может, и я вместе с ним изменился?
Потому что он внимательно рассмотрел меня и вдруг сказал:

— Не переживай так, Мишка... Медведик! Что ж поде-
лаешь? — Лихорадка сделала его говорливым.— Помнишь, я
всегда боялся, что со мной случится беда? Предчувствие такое
было. Смеялся, шутил, работал легко и весело, но в душе всегда
боялся беды. Только не знал, какая она будет. Боялся круше-
ния или машину потопить...

А она вот пришла: хуже не придумаешь!

Вошла Катерина Ивановна и заботливо поправила ему
подушку.

— Там ребята к тебе просятся,— сказала она.— Пустить?

— Конечно!

Обычно в палаты не пускали по десяти человек, но теперь весь
больничный распорядок пошел насмарку. Не до этого было.
Неуклюже, смущаясь, вошли парни. Халатов им не хватило, двое
закутались в простыни, как привидения. Я заметил, что это была
как бы делегация лучших — ветераны гидростроя.

Сначала говорил Костя. Голос его дрожал:

— Вся стройка тебя просит, Зиновий,— решись! Сами
понимаем, нелегко тебе решиться. Но руки ведь уже... надо хоть
жизнь сохранить.

—- Зачем? — тихо спросил Зиновий и облизнул пересохшие,
почерневшие, распухшие губы.

— Затем, что ты настоящий парень, таким жить надо! Пусть
сволочь подыхает, вроде этого Глухова. На стройке ему больше
не работать! Не уедет добром — не жить ему. Нам здесь таких
не надо!

— Ну что ты говоришь? — перебил его секретарь нашей ком-
сомольской организации Олег Жуков.— Мы все сделаем по
закону: сначала исключим Радия из комсомола, затем потребуем
удаления со стройки. Его просто уволят.

— А не уволят, сами с ним расправимся! Так просим тебя,
Зиновий, как друзья твои: соглашайся!

Зиновий вздохнул и покачал головой.

— Не просите, ребята. Не могу. Я рабочий человек, а рабо-
чему без рук никак нельзя. Что бы я теперь ни делал, за что бы
ни взялся — без рук мне нет хода.

Тогда заговорил знатный монтажник Николай Симонов,
волгарь, чубатый, широкоплечий, высокий парень — горячий и
вспыльчивый, но справедливый. Голубые глаза его покраснели,
будто он плакал.

— Мы все будем твоими руками, Зинка. Подумай, сколько
у тебя будет рук? Вместо двух — сотни! Вот наше честное слово!
Охотно будем все за тебя делать, только живи!

— Спасибо, братцы! Это год, два, три... а мне жить, может,
долго. Не могу я жить бесполезно. Уж вы простите меня, ребята!
Поймите, по человечеству... по нужде ведь пойти... и то просить
кого-нибудь надо. Не могу!!!

Зиновий вдруг всхлипнул, крупные слезы потекли по его
словно обожженному лицу. Он приподнял одну из своих отяжелев-
ших забинтованных рук и, слегка прикасаясь — больно ведь
тронуть,— отер слезы.

— Может, и вправду лучше ему умереть, ребята? — дрожа-
щим голосом сказал кто-то из стоявших сзади.

Произошло легкое движение, и убежденного Зиновием
вытолкали из палаты.

— Ты не прав, Зинка,— сурово возразил Николай Симонов.—
На фронте мой отец потерял обе ноги. Так что ему было делать —
с собой кончать? Мать-то обрадовалась ему и безногому. Все
твердила: «хоть жив, слава богу!» И сейчас живет батька и на
пенсию еще не хочет выходить. В типографии работает.

— Руки-то у твоего отца остались для работы?

На место изгнанного, надев его халат, осторожно проник в
палату цыган Мору, бригадир арматурщиков. За свои двадцать
пять лет двадцать он кочевал вместе с табором, а потом раз-
думал и решил жить иначе. На гидрострой он пришел в числе
первых. Растолкав всех, он приблизился к кровати.
— Зиновий Гусач, отдаю тебе бригадирство! Ты будешь
бригадиром, я — звеньевым. Кому что руками показать надо,
я покажу. Немой буду! Ты один будешь приказывать. Твой
авторитет наивысший! Велишь в воду идти—пойдем. Не будет
во всем мире бригадира лучше тебя! Был король трассы, будешь
король бригадиров!!! А всякие наряды выписывать — любой в
конторе напишет под твою диктовку. Не умирай, Зиновий, живи,
прошу тебя, как человека! Умрешь — клянусь, обратно в табор
уйду!

Никогда я не забуду этот час, когда его уговаривали парни.
Я не выдержал и тоже стал его уговаривать.

— Ты работал руками, будешь работать головой! — умолял
я его.— Будем с тобой учиться, заочно! Столько интересных
профессий, где нужны только способности, ум и доброе к людям
сердце. Ты можешь стать инженером, историком, воспитателем,
литературоведом... Можешь заведовать Домом культуры — мало
ли что еще можешь сделать! А потом тебя полюбит хорошая
девушка, и ты еще будешь счастлив.

Последнее я, кажется, сказал зря, потому что Зиновий-оконча-
тельно помрачнел. Все подумали о Тане, которая ни разу не
пришла к нему в палату... Я сконфузился. Очевидно, я не так
убеждал. А я с готовностью отдал бы ему свою руку. Одна у
Зиновия, одна у меня. Я уже спрашивал Александру Прокофь-
евну, можно ли так сделать, но она сказала, что медицина еще
не может приставить человеку чужую руку...

Наступило тягостное молчание: парни истощили свои доводы.
Странное ощущение, будто все это уже было, возникло у меня.
Была эта полупустая палата, больничный запах, воспаленное
обмороженное лицо Зиновия на подушке, тяжело дышащие, на
грани слез, мужественные обветренные парни в грубых сапогах
и белых халатах. И я уже был — его друг, беспомощный, расте-
рянный, не знающий, что делать, навсегда раненный жалостью.

— Подумай, Зиновий,— вполголоса сказал Костя.— Мы
пойдем... докторша долго не велела быть... ты — подумай!

Они ушли, ступая на цыпочках, зная, что все уговоры бес-
полезны. Опять приходили врачи, сестры и что-то делали с Зино-
вием — новокаиновую блокаду, уколы, накладывали повязки с
антисептиками и антибиотиками, но все это был паллиатив,
как сказала Александра Прокофьевна, потому что руки уже были
мертвы. И, если мертвое не удалить, оно убьет живое.

...Это была какая-то пытка: люди шли и шли, и все угова-
ривали Зиновия, чтоб он согласился дать отрезать руки. Наконец
Зиновий не выдержал.

— Миша, скажи им, что я сплю, не могу больше!

Я вышел в коридор и попросил сестру не пускать к нему
посетителей.

— Как там Клоун? — спросил Зиновий, когда я вернулся.

— Шок проходит, а ноге нужен покой.
— Навести его.

— Так я утром был у него.

— То ж утром... сходи сейчас!

Я пошел в палату, где лежал Клоун. С ним было еще трое
больных. Разговор шел о Зиновии. Клоун лежал лицом к стене.
Я присел к нему на койку.

— Спит,— сказал один из больных. Но Клоун не спал. Он
плакал.

— Нога болит? — спросил я вполголоса.

— Разве я о ноге! — с отчаянием сказал бедняга.— Как мне
теперь жить, если он умрет... из-за меня!

— Ты ни в чем не виноват, Петя. Если бы Глухов не сбежал...
Врач так и сказала: кровообращение было нарушено, а тут
мокрый снег и ветер.

— Потому что нес меня!!! Я не смею к нему зайти. Хотел
давеча и не посмел.

— Заходи, он о тебе спрашивает.

— Не смею!

Я успокоил Клоуна, как мог, и вернулся к Зиновию. Он стоял
у окна. Опять вечерело. Окна палаты выходили на тайгу. Кача-
лись от ветра сосны, с них сыпался снег.

— Ну, что? — спросил он, обернувшись.

— Ты ляг,— посоветовал я. Зиновий сел и пытливо посмотрел
на меня.

— Миша! Дай мне слово... Дай слово, что, если я впаду
в беспамятство, ты не дашь мне отрезать руки!

— Без твоего согласия не имеют права!

— Но ты дай слово. Дай слово! — Он начал волноваться,
и я был вынужден дать слово.

Николай Симонов, Костя Танаисов, цыган Мору и остальные,
выйдя из больницы, не успокоились. Они долго советовались,
спорили, а потом решили, что только один человек сумеет убедить
Зиновия — это Таня Эйсмонт. И всей гурьбой отправились к ней
на квартиру. Костя рассказал мне подробно, как было дело.
Таня сама открыла им дверь и как будто испугалась. Она при-
гласила всех в комнату, предложила сесть, но никто не сел, даже
она сама. Симонов объяснил ей, чего от нее хотят.

— Я не могу...— прошептала она.

— Почему?

Таня совсем растерялась и лишь пожала плечами.

— Я не могу видеть... мне страшно...

В ее глазах застыл ужас. Ребята в недоумении смотрели на
нее. Симонов, решив, что Таня просто его не поняла, снова
попытался ей растолковать.

— Он же умрет, если не сделать ампутации. Вас он послу-
шает...
— Меня? Но почему?

Тогда Симонов брякнул:

— Потому что он вас любит!

Таня прижала ладони ко рту и даже попятилась. Она вся
дрожала.

— Нет, нет. Я не могу. Оставьте меня, пожалуйста!

— Почему нет? — закричал вне себя цыган Мору и бросил
оземь свою шапку.— Такой человек пропадает! Разве тебе не
жалко? Скажи ему: замуж за него пойдешь — и Зинка жить
захочет. Уговори его. А еще образованная!

Тут загалдели все, кто во что горазд. Только Симонов молчал.
Он все понял.

— Тебя одну послушает!

— Почему не невеста? Невеста!

— Поправится — и поженитесь.

— Все на свадьбу придем.

— Как его одного оставишь?

— Парня спасать надо.

Эту дикую сцену прекратил Костя.

— Пошли отсюда! — заорал он. Строители сразу замолчали
и, теснясь, стали выходить в дверь. Симонов выходил последним
и обернулся:

— Дешевка!

Ночью начался бред. Зиновию казалось, что он в своей
деревне, на Рязанщине, будто они с отчимом идут ловить рыбу.

— Хорошо-то как! — твердил он, улыбаясь запекшимся
ртом.— Какая заря! Смотри, рыба играет...

Но вскоре его начали мучить кошмары. Будто он должен
был пройти каким-то огненным коридором и доказывал посылав-
шим его, что сгорит.

— Какой длинный...— в ужасе шептал он, мечась по подуш-
ке.— Как долго! Сколько еще идти?

Возле его постели собрался консилиум. Вызвали хирурга из
Красноярска, но он не мог прибыть из-за нелетной погоды: снова
пуржило.

— Ампутировать надо немедленно, или будет поздно,— решил
консилиум. Вызвали Сперанского.

— Надо делать ампутацию! — заявил он.

— Но больной категорически возражал! — несмело сказала
молодой врач. На гидрострое все врачи были женщины.

Я никому не сказал, что дал слово Зиновию не допустить
ампутацию. Какое это имело значение, что я не сдержу слово,
перед лицом такой беды! Речь шла о его жизни. Я вдруг подумал,
что жить все-таки надо. Умереть успеешь. И он не может умереть
вот так нелепо...

Врачи нерешительно молчали. Мой отец — он сидел в стороне
на табурете, согнувшись, опершись локтями на колени,— выпря-
мился и взглянул на Александру Прокофьевну.

— Делайте ампутацию под мою ответственность. Он мой сын.

— Это ответственность хирурга, и я беру ее на себя,— ре-
шительно возразила Александра Прокофьевна. Она обернулась
к сестре:

— Готовьте все к операции.

Зиновий пришел в себя утром. Хмурое и холодное было утро.
Я сидел у его постели. В кабинете главврача дожидались Сперан-
ский и мой отец. Мне было велено тотчас их позвать, как только
Зиновий откроет глаза. Но я решил, что еще успею.

— Зиновий, дружище, ты будешь жить! — сказал я твердо,
встретив его взгляд. Зиновий был укрыт одеялом до самого
подбородка. Жар прошел, и глаза у него были ясны и чисты,
как всегда, только в них появилось нечто новое и осталось
навсегда — след перенесенного.

— Уже отрезали,— проговорил он без всякого выражения.
Ни тогда, ни потом не упрекнул он меня за нарушенное слово.
Наверное, понял мое состояние. Может, мысленно поставил себя
на мое место.

— Пойду позову отца и Сергея Николаевича, они ведь ждут! —
вспомнил я строгий наказ.

— Ладно. Только, Миша... скажи им, чтоб не утешали!

Я пошел и объяснил, что Зиновий пришел в себя и просит
не утешать. Мне никто не ответил.

Сперанский первым подошел к кровати и осторожно обнял
Зиновия и трижды поцеловал в губы, будто тот возвратился
издалека. Поцеловал его и мой отец.

— Здравствуй, сынок,— сказал он, и у него перехватило горло.
Зиновий посмотрел на отца, на взволнованного Сперанского,
на бледную Александру Прокофьевну, стоявшую в дверях, и,
должно быть, понял, что мы все пережили за него.

— Ладно, Сергей Николаевич! — успокаивающе сказал он.—
Чего уж там... Раз надо — буду жить.

— Поправляйся скорее да выходи на работу,— торжественно
произнес Сперанский,— С нынешнего числа ты назначен началь-
ником котлована.

Я невольно ахнул, Зиновий усмехнулся.

— Где уж мне, Сергей Николаевич, великодушный вы че-
ловек... разве я справлюсь! Курам на смех.

— Должен справиться! Тебе помогут, Зиновий Александро-
вич. Там нужен энергичный организатор. Прокопенко не справлял-
ся и давно просил меня заменить его.

— Благотворительностью занимаетесь, товарищ начальник! —
грустно улыбнулся Зиновий.

— Не имею права! Потом ты поймешь.— Сперанский поднял-
ся.— Поправляйся. Насчет котлована не волнуйся — справишь-
ся! Дадим тебе в помощь молодого инженера, как раз вчера
прибыл на Вечный Порог. Эх, Зиновий, на тебя вся стройка
теперь смотрит. Я верю в тебя! Нелегко тебе будет, да вон
сколько друзей — помогут. Хоть бы ты скорее поправлялся:
паводок-то на носу! Скажу откровенно, Зиновий Александрович,
беспокоюсь!

С того дня Зиновий стал быстро поправляться. Когда я
приступил к работе, Клоун один ухаживал за Зиновием. Ни
одну санитарку к нему не подпускал, за что Зиновий был ему
очень благодарен. Он стыдился своей беспомощности, не любил,
когда его кормили с ложечки, и только для меня, отца и Клоуна
делал исключение.

Клоун стал ухаживать и за другими больными. Когда его
выписывали из больницы (в один день с Зиновием), Александра
Прокофьевна предложила ему место санитара. Все нашли, что
это для Клоуна подходяще, но, ко всеобщему удивлению, он
наотрез отказался.

— Я уж пойду работать в котлован, к Зиновию,— пояснил он.

Зиновий вышел из больницы в солнечный апрельский день,
когда бормотали ручейки под тающим снегом и пахло хвоей
от нагретых сосен.

Строители организовали в его честь целый митинг и даже
хотели его качать, но кто-то надоумил их, что Зиновия можно
зашибить. Ребята подняли его на плечи и пронесли через весь
поселок и по тракту до самого дома.

Там ждали его полный дом друзей, накрытый стол (женщины
двое суток готовились к торжеству) и вино, чтоб выпить за
здоровье, дружбу и мир.

Я заметил, что Зиновий, приветливо улыбаясь каждому, бес-
покойно искал глазами, и понял, к о г о он ищет. Мы ему еще не
говорили...

— Таня уехала навсегда,— тихонько сообщил я ему.— Не
с Глуховым, нет! В разные стороны. Уже после того, как его
исключили из комсомола и изгнали с гидростроя.

На мгновение мне показалось, что у Зиновия шок, как тогда
у Клоуна, но он овладел собою.

— Не с ним...— повторил я Зиновию в самое ухо, потому что
было очень шумно: гости как раз размещались за столом.—
В разные стороны. Все же они — одно. Недаром столько лет
дружили. Дружба с такими не проходит безнаказанно для
души. Забудь о ней, ты еще встретишь единственную, и она
будет настоящей.

— Таня настоящая,— возразил он упрямо и так невнятно,
будто у него была каша во рту.

— Если настоящая, то вернется! — сказал я.
6

«Здравствуй, Таня!

Это письмо я диктую в магнитофон, потому что это лучше,
чем диктовать человеку хорошему, но не понимающему тебя.

Таня. Мне хочется поговорить с тобой наедине.

Ты получишь маленькую посылочку — ленту с моим голосом...
и услышишь все, что я давно хочу тебе сказать. Так что каждую
фразу уже выносил и обдумал заранее. Как сочиняют стихи.

Твой адрес мне дала Александра Прокофьевна. Мы теперь
с ней друзья. Она славная женщина. Жаль, что у нее нет детей.

Вот уже месяц, как я понял: нам необходимо поговорить.
Мне кажется, ты очень переживаешь свой отъезд с гидростроя.
Быть может, называешь его бегством.

Когда совесть упрекает человека и он с трудом, после душев-
ной борьбы и страданий, справится с совестью — это всегда
нехорошо. Вредно. Потому что в другой раз он справится с этим
быстрее и легче, а потом еще легче, и, глядишь,— человек уже
не тот: пет той чистоты и принципиальности.

Но ты ни в чем не виновата, Таня! Тебе не в чем упрекнуть
себя. Вот это я и хотел тебе разъяснить. Ведь я, честное слово,
понимаю Таню Эйсмонт лучше, чем она сама себя понимает,
лучше, чем ее «поняли» другие.

Пусть ты инженер, знающий и толковый, не побоявшийся
работы на Севере, но ты д е в у ш к а.

И вот эта девушка, впечатлительная и нежная, испугалась
стать женой безрукого... Ничего здесь нет плохого. Если бы ко
мне полгода назад пришла орава добрых, прямых, грубоватых
парней и потребовала, чтоб я женился на безрукой женщине, ко-
торую я едва знал,— я бы тоже испугался. Это естественно!

Другое дело, если бы этой безрукой женщиной оказалась
ты. Тогда я был бы только счастлив. Но это потому, что я люблю
тебя. Ты же меня не любишь и потому испугалась.

Когда человек не отвечает другому взаимностью, нельзя ему
ставить это в вину. Потому ты ни в чем не виновата. Что ж
тебе было делать, как не уехать, если вся стройка ждала, что
ты, как в кинофильме, вознаградишь пострадавшего героя, то
есть меня.

Возможно, если бы не случилось несчастья, ты и полюбила
бы меня. Иногда мне это казалось... Но любовь не успела расцве-
сти в твоем сердце, подул ветер и занес ее снегом.

Теперь все это в прошлом.

И еще, дорогая Таня, мне хотелось сказать, чтоб ты не жа-
лела меня. Как это ни странно, но я чувствую себя счастливым.
Кто поверит этому? Я бы сам не поверил. Оттого и отказывался
от ампутации.

Как объяснить, почему я, несмотря ни на что, чувствую
себя счастливым?
Конечно, мне очень нелегко обходиться без рук и порой
становится так горько, что хоть плачь. Но вместе с тем моя
жизнь приобрела ту полноту, которой мне не хватало прежде.
Только теперь я понял, что жил и работал вполсилы. Вот
почему на меня часто нападала тоска, причину которой я не мог
себе объяснить. Когда какая-то часть ума, сил, способностей
человека лежит под спудом — это действует угнетающе. Я не
знал, что способен на большее, чем быть хотя бы и «королем
трассы»!

Там были свои трудности — утомительные рейсы, бессонные
ночи, слякоть, дождь, снег, гололедица. Но если ты молод и
крепок, это не требует напряжения всех сил — духовных и
физических.

Когда человек легко справляется с трудностями, надо ему
призадуматься: так ли он живет, полной ли грудью дышит?

Когда меня назначили начальником котлована, я подумал, что
не справлюсь. Ведь Прокопенко — инженер, и то у него шло ни
шатко ни валко, а я всего шофер и плотник.

Сергей Николаевич понял мои сомнения и сказал: «Сначала
присмотрись, потом примешь котлован». Но «присмотреться» не
пришлось: едва я появился в котловане, меня приняли как началь-
ника. Вот и пришлось напрячь все силы и стать им. Собственно,
я присмотрелся за те четыре года, что работал на гидрострое
шофером. Меня всегда возмущали толчея и неразбериха, царив-
шие в котловане и так мешавшие людям трудиться. Как инженеру,
тебе известно, что трудность возведения сооружений на Ыйдыге в
том и состоит, что работы сосредоточены на небольших пло-
щадках и ведутся не вширь, как было на Волге, а в высоту.
Теснота — вот бич нашей стройки. С этого я и начал: попы-
тался организовать труд людей так, чтоб не было этой толчеи,
чтоб людям и машинам было просторно работать. Все с полу-
слова поняли меня, каждый сделал, как лучше не только ему,
но и другому.

Через неделю котлован было не узнать. Руководство в востор-
ге, на каждом собрании твердят: «У Гусача какое-то самой
природой данное организаторское искусство».

Даже Михаил Харитонович в это поверил. Но я-то знаю:
просто народ захотел и сделал! Людям так от души хотелось,
чтоб я справился с должностью начальника котлована. Под
влиянием этого доброго желания и в них пробудилась та энер-
гия, способности, ум и силы, что не использовались сполна
и тоже находились под спудом. Наверное, есть такой запас скры-
тых сил в каждом человеке. И лестно, и радостно мне было, что
именно я это вызвал! Так и старались друг перед другом — они
для меня, я — для них. Если бы ты видела, Таня, какие
лица были у людей: растроганные, торжественные и праздничные.
Как они вдохновенно трудятся! Поистине у меня теперь тысячи
рук вместо двух потерянных!!!
А если бы ты видела Клоуна! Он теперь работает инструмен-
тальщиком. Его узнать нельзя. Просто переродился человек.
Мое слово для него — закон. В таких случаях всего труднее...

Теперь ты поняла, почему я счастлив?

Сегодня воскресенье, и с утра мы втроем — Михаил Хари-
тонович, Мишка ия — ходили далеко в тайгу. На лыжах!!! Хотя
веселый месяц май.

Накануне были метель и снегопад, а сегодня воздух чист и
прозрачен. Сосны ломились под тяжестью снега. Снег так и свер-
кал на солнце, что слепило глаза.

И вдруг мы увидели среди снегов яркие, розовые, прекрас-
ные цветы! Цвел какой-то невзрачный кустарник — приземи-
стый, покалеченный ветром и бурями. Мы остановились как вко- .
панные и долго-долго не могли отвести глаз.

— Рододендрон! — сказал Михаил Харитонович. Он все знает.

Этот рододендрон цвел потому, что был май! Пусть снегопады,
пусть метели, но был май, и он цвел... Таким, по-моему, должен
быть человек!»

Когда я была маленькой

।

Это произошло весной 1919 года. В городе шла спешная эва-
куация. Белогвардейцы, подойдя с юга, уже поливали шрапнелью
окраинные улицы.

Должна была эвакуироваться и тетя Леля. Она была комму-
нистка.

Мама лежала вся красная и бредила: она болела сыпным
тифом. Тетя Леля молча смотрела то на нее, то на детей. Нас
было трое: самая старшая я, шестилетняя Лика и трехлетний
братишка Вовка. От страха нам хотелось плакать, но мы крепились
и только сопели.

— Не бойтесь, я вас не оставлю,— со вздохом сказала тетя
Леля и стала снимать с себя демисезонное пальто, надетое в до-
рогу, а старательно упакованный чемодан небрежно сунула под
кровать.

Леля была смелая, веселая и талантливая. Она писала рево-
люционные стихи, которые заучивались наизусть молодежью
всего города. Ее поэму «Маскарады» отпечатали в местной типо-
графии на рулонах обойной бумаги, разрезанной вдоль. Когда
Леля читала ее со сцены в Народном доме, то специально вы-
деляли товарищей поддерживать поэму, как шлейф. Она и пела
хорошо, у нее было драматическое сопрано.

Тетя Леля — папина сестра. Отец был очень способный, ра-
бочий-самоучка. Его познаниям все удивлялись, а ведь он никогда
не ходил в школу, разве что в церковноприходскую, где его
научили лишь читать, писать и считать. Зато сестре он помог
получить образование. Леля закончила местную гимназию.

Отец ушел на гражданскую войну. Вот почему мы остались
на тетю Лелю в этот час.

— Милая, милая тетечка, что же ты теперь будешь делать? —
спросила я, дрожа.

— Идем разогревать обед,— спокойно ответила тетя Леля и,
поправив перед зеркалом волосы, ушла на кухню. Волосы у нее
были чудесные: густые, волнистые, самого чистого золотистого
оттенка, хотя она никогда их не мыла ромашкой, как другие
девушки. Она заплетала их в две толстые косы, которые спу-
скались ниже пояса.

Только мы сели в коридоре обедать, как в крыше что-то
засвистело, завыло и грохнуло: шрапнель вывернула целый желез-
ный лист.

— Не пообедаешь по-человечески,— буркнула тетя Леля и,
схватив тарелку с супом, перешла докапчивать обед на большой
сундук в прихожей, а мы бегом за ней, каждый со своей тарелкой.
Помню, как я удивилась, заметив, что тетя побледнела. Совсем
не похоже было, что она испугалась.

После обеда, когда мы перемыли посуду, тетя Леля села
возле мамы и попыталась напоить ее молоком. Мне она велела
занимать ребят. Но я дала им игрушки, а сама выскользнула
на улицу.

Мы жили на площади Революции (прежде она называлась
Дворянской), угловой кирпичный дом направо. Еще два года
назад он принадлежал купцу Шемякину. У него было много та-
ких домов, он их сдавал внаем, теперь ему оставили только
один, остальные национализировали. Площадь была красивая,
много света, цветущих акаций и старых тенистых лип. В конце
ее за Шемякиным взвозом сверкала на солнце Волга. По ней
обычно шли пароходы, баржи и парусные лодки. Но в тот
час река выглядела пустынной. На улицах тоже ни души, даже
собаки куда-то попрятались. Меня поразила эта тишина. Что-то
гнетущее чудилось в ней. Только теперь я заметила, что стрельба
уже прекратилась.

Вдруг я увидела, что по Красной улице, впадающей в пло-
щадь, двигались солдаты. Опи шли молча, словно вырастая
из земли, в облаках пыли.

Впереди развевалось трехцветное знамя...

Я вскрикнула и опрометью бросилась домой, крича: «Белые,
белые!» Ребята заревели, но тетя Леля успокоила нас:

— Не быть им здесь долго, наши их выгонят, не бойтесь.
Красная Армия недалеко. Это лишь временное отступление.

Нахмурив лоб, она озабоченно добавила:

— У Маруси сорок один и три десятых...
Мама тихо бредила: «Колокольчики, ох, как же, как хорошо
звенят колокольчики». От нее так и пышет жаром.

— Какое несчастье, что она сейчас заболела,— прошептала те-
тя Леля.

Когда стемнело, мы тщательно завесили окна и зажгли лам-
пу — электростанция в полном составе эвакуировалась.

Лика и Вовка не хотели больше играть, но и не капризни-
чали, присмирели и все жались к тете Леле. Они боялись.

Вечером зашел Шемякин, принаряженный, как на пасху. От
него разило спиртом, глаза были мутны. Не спрашивая разре-
шения, он прошел по комнатам, топоча сапогами.

— Запустили дом-то мне,— проворчал он,— известное дело, не
привыкли в таких хоромах жить. Придется вам перебраться в
прежнюю.

Заметив, что тетя Леля морщится от запаха спирта, он объ-
яснил нагловатым тоном:

— Извините, барышня, выпил на радостях, по поводу благо-
получного вступления.

У Шемякина была очень странная манера раздвигать пальцы
рук, как веер.

— А вы, значит, не успели смыться, Елена Ефимовна,— под-
мигнул он тете Леле.

— Вам что угодно? — холодно осведомилась тетя Леля.

— Да ничего, зашел дом поглядеть. А вы... как бы вам беды
не было, барышня. Ведь все в городе про ваши подвиги знают.

Он медленно развернул свои «веера». С его красного, пористо-
го носа капал пот.

— Мне некогда, у меня больная...

Тетя Леля ушла. Я смотрела на объявившегося домовла-
дельца.

— Гордая,— прошипел он вслед тете,— а чем гордиться-то?
Из самой что ни на есть простой семьи — мастеровые. Тьфу!
Погордишься ты у меня! — Показав еще раз «веера», он быстро
скрылся.

Я уже хотела запереть калитку, когда во двор скорыми
шагами вошел, почти вбежал, высокий стройный офицер:'Золотые
погоны горели на его плечах. Я было попятилась, но офицер,
радостно смеясь, поднял меня на руки и расцеловал в обе щеки.
И я узнала Костю Танаисова.

2

Отец Кости был инженером по строительству маяков, а мать,
Софья Кондратьевна, преподавала французский язык в гимназии.
Там она и обратила внимание на Лелю. Софья Кондратьевна
восхищалась Лелиными способностями, красотой, волосами. Она
учила Лелю играть иа рояле, следила за ее успехами во фран-
цузском языке, давала читать книги из своей библиотеки.
Единственный сын Танаисовых с детства мечтал стать архитек-
тором. Он иногда шутил, что отец уже построил все маяки и
потому ему остается возводить здания. Но Косте не пришлось
строить. Только он закончил политехнический институт, как на-
чалась империалистическая война, и он пошел на фронт защищать
«веру, царя и отечество». Всю войну он прошел офицером, а в
январе семнадцатого года его ранили где-то в Галиции, очень
тяжело. После госпиталя он приехал домой на поправку. Уже
тогда, в ноябре, начались их споры с тетей Лелей.

Константин был старше Лели года на три. Они с детства
очень привязались друг к другу. Даже разность убеждений не
пошатнула этой детской любви, но теперь они при каждой встрече
спорили.

Костю угнетала «братоубийственная бойня». Он говорил, что
прежде всего надо сделать хорошими самих себя, а пока люди
плохие, при любом строе будет плохо. Тетя Леля пожимала пле-
чами: «Ты идеалист!»

Очень они разные были, Костя и Леля, и все же глубоко
любили друг друга. Мне это известно больше, чем кому-либо, по-
тому что они просто замучили меня, гоняя с записками друг к
другу.

Помню вечер осенью восемнадцатого года... Мы сидели в угло-
вой комнате просторного одноэтажного дома Танаисовых.

Софья Кондратьевна, постаревшая, обрюзгшая, седая, в
шелковом фиолетовом платье, сидела у раскрытого беккеров-
ского рояля, но не играла, а так — пробежит иногда по клави-
шам. Она настороженно прислушивалась к спору сына с Лелей.
Я прикорнула на стареньком диване рядом с тетей, и спать-то
мне хотелось, и страсть как было любопытно наблюдать за всеми.
Константин, в белой сорочке с отложным воротником «апаш»,
еще бледный после ранения, ходил, чуть прихрамывая, по ковру
(бедро у него все гноилось).

Костя был очень хорош собой: русый, черноглазый, со смелым
разлетом темных бровей на высоком выпуклом лбу. .

В тот вечер, впрочем, он выглядел неважно, уж очень рас-
строился днем. В городе была объявлена регистрация бывших
офицеров, и Костя боялся.

— Ведь я только случайно не сделался жертвой солдатского
самосуда,— рассказывал он, по привычке чуть морщась.— Ок-
тябрьская революция застала меня в госпитале. Товарищи по
полку рассказывали, как с них срывали погоны.

— А они бы предложили свой опыт и знания большевикам,
вот как генерал Бонч-Бруевич, никто бы им и слова плохого
не сказал,— запальчиво воскликнула Леля.— Я от брата знаю,
что многих царских офицеров принимали в Красную гвардию на
честное слово. И те верно служили народу.

— Только не в провинции,— махнул рукой Костя,— здесь
опасно нос высунуть из дома, того и гляди, тебя прикончат. А за
что? Меня-то за что? — И он продолжал удрученно: — Не думай,
что я за царя или за Временное правительство. Нет. Правя-
щие классы России допустили по отношению к народу слишком
много жестокого и несправедливого, за что они теперь и распла-
чиваются. Но я думаю, что вряд ли будет лучше, когда шагнут из
грязи да в князи. Купец сменил дворянина, стало еще хуже.

— Мы делаем революцию не для того, чтобы кто-то там шагал
из грязи в князи, а для того, чтобы князей не было,— твердо
отчеканила девушка.— Никакие вельможи народу не нужны. Не-
ужели так трудно запомнить эту истину? Народ есть единственный
создатель всех ценностей, так ему и быть хозяином на земле.
Так все просто!..

— Тебе все кажется таким простым? — удивился Костя и даже
остановился.

— А ты все непомерно усложняешь.

— Не знаю... Не знаю, за кем идти, за кого биться, но не
может мужчина в такие дни сидеть дома.

— Ты еще болен,— поспешно вставила Софья Кондратьевна.

Леля зябко куталась в пуховый платок.

Обычно их споры кончались тем, что тетя Леля хватала меня
за руку и уходила, не прощаясь. Но в тот вечер им не спорилось,
грустно было, надвигалась разлука... Костя попросил ее спеть.
Леля неохотно, но послушалась. Она сама себе аккомпанировала.
Софья Кондратьевна торопливо уступила ей место. Сначала Леля
пела несколько вяло, но потом разошлась и стала петь, как
только она это умела — с душевной проникновенностью и за-
дором. Спела несколько романсов Глинки, народные русские и
цыганские песни. Спела и любимую Костину «Ты все грустишь у
ниши голубой».

Я посмотрела на Константина. Он сидел в старинном низком
кожаном кресле возле окна, плотно завешенного тяжелой пыльной
шторой. Глаза он закрыл рукой, будто от света, но мне пока-
залось — в них сверкнули слезы.

И вдруг Леля, круто изменив аккомпанемент, запела громко
и торжествующе:

Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе.
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе.

Леля исполняла эту песню как гимн — с радостной и гордой
торжественностью. В комнату, полную старых вещей, словно
буйный ветер ворвался, словно все окна и двери настежь.

Леля пропела до конца и встала, выпрямившись, разрумянив-
шаяся, блестя глазами, грудь ее высоко поднималась, словно
она на бой кого-то вызывала. Костя молча смотрел на нее, глаза
их встретились, он первым отвел взгляд.

Это был последний вечер, который мы провели с Костей.
На другой день он исчез из города. Тетя Леля не хотела больше
и говорить о нем. Но Софью Кондратьевну она все же изредка
навещала. Помогала одинокой старухе, чем могла.

И вот теперь не кто иной, как Костя Танаисов, стоял перед
дверьми в форме деникинского офицера. Я всегда любила Костю,
хотя он часто дразнил меня, наделяя всякими непонятными
прозвищами, вроде «великий философ», «маленький стоик» и тому
подобное.

Меня потянуло прижаться к нему, как к родному, но вра-
жеский мундир, особенно погоны, пугали и отталкивали.

— Вы... у белых,— запинаясь, пролепетала я и отвернулась.

— О боже, дети и те занимаются политикой! Ты-то что по-
нимаешь? Где Леля? — нетерпеливо перебил он сам себя.

— Тетя Леля дома, но мама больна тифом, к нам никто не
ходит, боятся заразиться.

Не дослушав, он бросился в дом, а я опять вышла за ворота.
Любопытно было, вроде наш городок стал уже не тот, а какой-то
совсем иной, незнакомый. Шемякин еще не ушел, он шептался
с фельдфебелем, рябым и усатым, в мокрой от пота фуражке.
Мне показалось, что они несколько раз взглянули на нашу квар-
тиру. Затем они пошли, и до меня донесся голос Шемякина,
словно смазанный жиром.

— Наследника-то теперь к лику святых причислят, а?

— Погоди, дай вот большевиков прикончим,— пробасил снис-
ходительно фельдфебель.

Я постояла у калитки и побрела домой...

Лика с Вовкой спали, обнявшись, на Лелиной кровати одетые,
видно, уснули невзначай.

Тетя Леля, в простом домашнем платье горошком, стоя у стола,
плакала, а Костя сидел рядом, понурив голову. Оба не посмотрели
в мою сторону: не до меня им было, и я смущенно юркнула в
спальню. Несмотря на раскрытое окно, в комнате было душно и
пахло лекарствами. Мокрое скомканное полотенце валялось на
полу. Я подняла его и, намочив в полоскательнице, стоявшей
на письменном столе, положила маме на пылающий лоб. Полотен-
це сразу нагрелось, я снова намочила его. Мама тяжело дышала,
вся раскинулась.

Хотя я была еще мала, но уже многое понимала, я знала,
отчего плачет тетя Леля.

Она любила Костю, и ей было горько, что любимый чело-
век стал ее врагом, и надо бы выгнать его, а она не может.

— Совершенно я им чужой,— донесся до меня голос Кости,—
и они чувствуют это. Так и говорят: от Танаисова большевиз-
мом попахивает. А какой я большевик? То, что они называют этим
именем,— самая элементарная человечность.

— Большевизм — это и есть человечность,— горячо сказала
Леля, и голос ее так и зазвенел: — Слушай меня, Костя, ты все
равно уйдешь от них, ведь я тебя знаю. Я же заранее предвидела,
что тебе там будет нестерпимо. Но плохо, что ты мешаешь все
в одну кучу. Какие-то матросы били зеркала в вагонах первого
класса, где-то солдаты побросали из окон кадетов, и ты гово-
ришь: у вас тоже жестокость. Но ведь это побочный продукт
революции, ее шлак. Ты пойми: у народа накипело на сердце.
Сколько обид, унижений! Но скоро все войдет в норму, уже
ведь входит — дисциплина! Костя, милый, какая жизнь будет,
когда народ возьмет власть в свои руки!.. Свобода! Понимаешь,
человек наконец вздохнет полной грудью. Никто не будет хозяи-
ном другого, все равны. Возможность трудиться по призванию!
Ведь это самое большое на земле счастье! А до сих пор это
счастье выпадало на долю немногих. Подумай, тысячи людей
так и сходили в могилу, не проявив полностью ни своего ума, ни
способностей, ни отпущенных им природою сил. Это страшно,
Костя. Вот для чего мы боремся, а не для того, чтобы занять
чье-то место, а тех согнать. Не зависть к богачам, а священная
война за право быть человеком, в самом полном смысле этого
слова.— Тетя Леля разрумянилась, серые глаза словно стали
глубже и прозрачнее. Она закончила внезапно:

— За это не жалко и умереть!.. И вот, Костя, если ты
не хочешь счастья народного, свободы от всякой тирании, как
могу я тогда тебя уважать? А без уважения какая цена любви...

— Как бы я хотел верить в народ, как ты,— глухо прогово-
рил Костя,— а я вот даже в бога не могу верить, сомнения
замучили...

Они замолчали. С улицы доносились пьяные голоса. Где-то
кричали: «Караул!» А потом заиграл духовой оркестр, наверное
военный, в парке. Мама еще сильнее стала метаться и бредить.
Она все вспоминала отца и звала его, а потом ей слышались
какие-то колокольчики.

— Тетя Леля вошла в спальню и похвалила меня за то,
что я меняю маме компрессы. Она кое-как влила ей в рот лекар-
ство. Я оглянулась. Костя стоял в дверях и, морщась от состра-.
дания, смотрел на маму. Он ее знал с детства и очень уважал.

— Я могу помочь? — спросил он. Леля быстро обернулась.
— Как бы ты не заразился. Иди домой, уже поздно.

Он умоляюще посмотрел на тетю Лелю.

— Не гони меня, я не помешаю. Я буду сидеть возле Маруси,
а ты поспишь. Что-то я боюсь за вас. Ведь в доме ни одного
мужчины.

— Ничего не случится,— мягко возразила девушка,— иди до-
мой, ведь Софья Кондратьевна так по тебе соскучилась...

Мы обе проводили его до калитки. Ночь была ясная, прохлад-
ная, чудесная ночь! Костя поцеловал сначала меня, затем тетю
Лелю. Она, всхлипнув, обняла его за шею.

— Подумай еще хорошенько,— попросила она,— я боюсь, что
ты решишься окончательно только после того, как стрясется
беда.
— Какая беда?

— Разве я знаю... Видишь, в городе враг.

Они еще раз простились, и Костя медленно ушел. Мы верну-
лись к постели матери.

— Если меня арестуют,— вдруг сказала тетя Леля,— хотя
зачем им нужна такая девчонка, как я? Ну, в случае чего беги
прямо к Танаисовым.

— За Костей?

— Ну да... Ох, мы совсем одни, Машенька, все-все уехали!

з

Ее арестовали под утро, когда мы только что задремали.
Ночью два раза забегал Костя и наконец ушел, несколько успо-
коенный. За ней пришли офицер и два солдата с винтовками. После
я узнала, что аресты продолжались всю ночь.

Они хотели делать обыск, но, увидев тифозную больную,
передумали.

Разрешили тете Леле проститься со мной и спящими детьми.
Кажется, они были поражены ее молодостью и самообладанием.
Я приметила в их взглядах что-то похожее на сочувствие.

— Не плачь, Маша, ты уже не такая маленькая,— сказала
на прощание тетя Леля.— Если можешь, не отдавай маму в
больницу — понимаешь? И береги детей — ты старшая... В столе
есть немного денег.— Наклонившись, она поцеловала меня крепко
и нежно и шепнула в ухо: — Папа скоро вернется, продержитесь...

У нее был немножко сонный вид, она не испугалась, только
чуть побледнела.

Ее увели.

Бросившись прямо на пол, я долго плакала, затем не то
что успокоилась, но взяла себя в руки: некогда было горевать.
«Костя был офицером у них... Может, он сумеет помочь?» —
подумала я. Набросив на голову мамин ситцевый платок, я
побежала к Танаисовым.

Голубоватый, чуть туманный, поднимался над спящим город-
ком рассвет. Липы шелестели блестящей от росы листвой. Было
холодно. Над светлеющей Волгой, словно ковер-самолет, плыл
клочок тумана.

Где-то закричал петух, ему отозвался другой...

Танаисовы жили неподалеку. Я громко постучалась в окно, и
оно почти сразу распахнулось. Костя, в полотняной сорочке, вопро-
сительно смотрел на меня.

— Тетю Лелю сейчас арестовали,— срывающимся голосом
сообщила я.

Он продолжал смотреть, как будто не понимая, а меня все
сильнее била дрожь.

— Войди в дом,— сказал он коротко и пошел отпирать дверь.

Когда я стала вполголоса рассказывать, как взяли Лелю,
в комнату вошла Софья Кондратьевна в наброшенном на плечи
пеньюаре.

— Какой ужас! — протянула она, и ее дряблые щеки затряс-
лись.— Я говорила, что безумием было ей оставаться. Ну почему
она не эвакуировалась?

— Н-не могла она оставить детей и больную Марусю,—
резко бросил Константин.

— Надо ей передачу собрать,— заволновалась Софья Конд-
ратьевна. Костя как-то странно посмотрел на мать, лицо его
перекосилось.

— На беду, я в плохих отношениях с полковником,— глухо
произнес Костя,— он меня не терпит. Солдафон, к тому же ду-
рак, это хуже всего. Такого не убедишь!

Я заплакала и, уцепившись за Костю, стала умолять спасти
тетю Лелю. Он кое-как успокоил меня и, наскоро одевшись, про-
водил до дому.

Лика уже проснулась. Она стояла босиком в длинной руба-
шонке посреди комнаты и озиралась.

— А где тетя Леля? — спросила она.

— Уехала,— нашлась я.

— Эвакуировалась? — с запинкой переспросила Лика. Слово
это тогда было знакомо детям.

Весь этот день и следующий Костя бросался то в тюрьму к
Леле, то.к полковнику, который и до того подозревал Костю в
«красных симпатиях», а теперь окончательно в этом уверился. Так
мне объяснила Софья Кондратьевна.

— Полковник думает о Косте: готовый большевик. Его уже
подозревают. Ах, боже мой, бедная Лелечка! Военно-полевой
суд! Если дадут большой срок, вся молодость пройдет на ка-
торге.

— Пусть хоть сто лет ей дадут, скоро вернутся наши и ее
освободят,— воскликнула я.

Софья Кондратьевна тяжело вздохнула, чувства ее были проти-
воречивы. Она считала себя передовой женщиной, потому что
всегда мечтала об «очищающей грозе». Но когда революция
разразилась, она нашла ее слишком грязной и кровавой.

Кто-то из соседей позвал к нам доктора — маленького седень-
кого старичка с громадными испуганными глазами и строгим
лицом. Он стал приходить ежедневно и деловито, как взрослой,
втолковывал мне наставления по уходу за больной.

К вечеру четвертого дня, считая от вступления белых, при-
шел Костя, хотел что-то сказать, но тяжело задышал и отвер-
нулся. Я заметила, как он боролся с собой, тщетно призывая
твердость. Страшно было в молодом и сильном мужчине такое
отчаяние.

— Девочка моя родная,— застонал он и, к моему ужасу,
рухнул на колени,— молись, ты чистая, Машенька, бог тебя
услышит.
Я поняла, что случилось что-то нехорошее, какая-то беда.
Тетя Леля? Что с ней хотят сделать? Я не знала ни одной молитвы.
А Костя уже молился вслух: «Господи, спаси ее! Только об одном
прошу тебя, спаси ее! Спаси ее, и я никогда не усомнюсь в тебе.
Дай знамение: спаси ее!..»

Дрожа от страха, я тоже стала молиться: «Господи, если ты
есть, спаси тетю Лелю!»

Лика и Вовка стояли рядом, взявшись за руки, и смотрели на
нас во все глаза.

— Ты знаешь, где тюрьма? — спросил Костя, когда несколько
оправился от волнения.

— Знаю.

— Так возьми ребят и сходи туда. Леля в нижнем этаже,
угловое окно. Она хочет с вами... Хочет вас видеть.

Костя подробно рассказал, где ее окно, сам он остался возле
мамы.

Лелино окно мы разыскали без труда. Оно было без стекол,
одна решетка. Леля еще издали увидела нас и следила за тем, как
мы подходили. А мы шли медленно из-за Вовки, который все
время терял башмак и не говорил об этом: приходилось возвра-
щаться и искать его.

Из-за спины тети Лели выглядывали какие-то женщины, но,
увидев нас, они расплакались и отошли от окна.

Леля очень изменилась, будто долго болела. Ее серые яркие
глаза так и засветились улыбкой.

— Ну, как вы там? — спросила она, держась белыми, тонкими
пальцами за решетку. На ней была все та же черная юбка и се-
рая в полоску кофточка, в которых она ушла из дому. Косы тща-
тельно расчесаны и заплетены. Побледневшая, осунувшаяся, она
была все же очень красива. Я вдруг вспомнила любительскую
постановку «Потонувший колокол» в Народном доме. Леля играла
фею Раутенделейн. Как ей пристала эта роль!

— Ну, как вы там? — спросила она, улыбаясь. Мы наперебой
стали рассказывать новости, и про доктора Тихона Григорье-
вича тоже.

— Знаю его,—усмехнулась Леля.— Хороший человек. А как
мама? Все не приходит в себя?

Мама все бредит про разное, но больше про колокольчики,—
сказала я и похвалилась: —Теперь сама готовлю обед. Напекла
лепешек, их пока едим. Приходила какая-то тетечка и молока
приносила, а денег не взяла. А на другой день другая тетя
принесла картошки.

— Тетя Леля... тебя... повезут на каторгу? Ты не бойся, крас-
ные тебя освободят.

— Милая ты моя!..— дрогнувшим голосом протянула Леля.

Чем-то поразило меня выражение ее глаз. О том, что мы за
нее молились, я не сказала.

— Слушай, Машенька,— после некоторого молчания заго-
ворила тетя Леля,— контрреволюция будет подавлена. Светлая
тогда станет жизнь. Конечно, не сразу, придется много потру-
диться для этого. Ты учись хорошо, слышишь, и ты, Лика...
Так и запомните: это мое завещание вам — учитесь. Привет
передайте Марусе, когда она поправится. Когда придет в себя,
ей вы сразу не говорите про меня. Понятно? И брату привет,
когда он вернется... Пусть он не очень горюет... Надо бы сказать
вам что-то такое, чтобы вы на всю жизнь запомнили. А я не могу.
Должно быть, я не очень умная. Не думала я, что так обер-
нется дело. Но все равно, не могла же я вас бросить одних...
Если бы я хоть знала, что Костя явится...— Она заморгала часто
и по-детски прерывисто вздохнула. Что-то было в ее лице, что
причиняло почти физическую боль — ранило жалостью. Жажда
жизни — вот что. Это я поняла значительно позднее, лишь в зре-
лые годы. Но лицо Лели запомнилось мне навсегда таким,
каким я его видела в последний раз.

Подошел солдат с винтовкой (он давно уже наблюдал за
нами) и велел идти прочь.

— Можно, я только прощусь с ребятами? — попросила Леля.
— Прощайся,— угрюмо буркнул солдат и опять отошел.

— Куда же тебя увезут? Ты будешь писать оттуда нам? —
спросила я и заплакала.

— Не плачь, Маша, будь молодцом, на тебя остается целая
семья. Давай простимся...

Уцепившись за подоконник, я вскарабкалась на выступ стены.
Мы хотели поцеловаться, но решетка нам мешала. Мы только
поцеловали друг у друга руки. Потом я помогла подтянуться
сестренке. А Вовку мы не сумели поднять высоко: он был очень
тяжелый, только поставили так, чтобы тете было его хорошо
видно. И она долго смотрела на него.

— Тетя Ли, приходи скорее домой,— захныкал Вовка.

— Ну, хватит, хватит, идите домой,— стал прогонять нас
солдат,— того гляди, начальство заявится.

И мы побрели домой, то и дело оглядываясь назад. А Леля
все смотрела нам вслед...

К дому мы подошли, когда уже смеркалось.

Посреди площади какие-то люди врывали в землю столбы.
•— Чего делают дяденьки? — спросил Вовка.

— Качели,-— сказала Лика.

Костя ушел сразу, как только мы вернулись. Я не решилась
с ним заговорить. Мы остались одни.

И вдруг нам стало страшно, очень страшно. Мы сами не
знали почему. Поев холодной вареной картошки с луком и остат-
ками ржаной лепешки (для Вовки у нас было одно яйцо), мы
даже не убрали со стола и скорее залезли к маме на постель. Вовка
сейчас же уснул, а мы с Ликой долго шептались: что сделают с
тетей Лелей? Потом и мы уснули у мамы в ногах, одетые. Лампа
на столе погасла сама, когда выгорел керосин, изрядно накоптив.
Проснулись мы все трое почти одновременно от гула толпы
за окнами. Чтобы не тревожить больную мать, я перетащила
ребят на тетину постель в столовую.

«Почему так много народу?» — подумала я, распахивая окно.

Посреди площади на высоких столбах были повешены четверо
мужчин и с ними Леля. Я сразу узнала ее. Она висела неподвиж-
но, свесив голову набок; косы ее обрезали.

4

Мне было в тот день всего десять лет. Но как много значит
ответственность даже в детские годы. Первое, о чем я подумала
при виде чудовищного зрелища, это как бы уберечь от него детей.
Виселица стояла против нашего дома, чуть наискосок. Захлопнув
окно, я тщательно задернула занавески и присела на кровать: у
меня потемнело в глазах.

— Маша, ты заболела,— услышала я словно издалека испу-
ганный голос сестренки. Через несколько минут я опять стала
видеть, только дрожь била не переставая, так что я даже лязгала
зубами.

— Маша замерзла,— сказал Вовка. Не помню, сколько я так
сидела, но потом встала и тяжело, как старушка, поплелась в
кухню: надо же было кормить ребят.

В тот день ушло от меня детство. Много лет минуло, пока я
отогрелась...

Пришел доктор — раньше, чем всегда. Сегодня его сухонькое
лицо было еще строже, глаза еще испуганнее. Рука дрожала,
когда он гладил меня по голове.

— Изверги,— прошептал он бледными губами.— А-а!

А я вдруг всхлипнула впервые за это кошмарное утро и
уткнулась головой в его грудь.

— Та-та-тата! Давай-ка веди к больной. Как она у нас там?

Он внимательно выслушал мать, помог мне сменить ей рубашку
и простыню. Потом сел на стул и долго о чем-то думал.

— Сегодня часиков в десять вечера у Марии Кирилловны
кризис. Будем надеяться, что все пойдет на поправку. Дашь ей
лекарство... Надо заказать в аптеке. Впрочем, я сам принесу,—
Он продолжительно вздохнул, не то застонал и ушел, семеня
ногами, очень старый и слабый. После я узнала, что вместе с
Лелей был повешен лучший его друг — доктор Гольдман.

Через час Тихон Григорьевич принес лекарство. Он торопился:
его ждало еще много больных. Уходя, он сказал:

— Каждый час измеряй температуру больной. Если резкое
понижение, беги за мной. Ты знаешь, где я живу? Набережная,
двадцать... На двери медная дощечка: «Доктор Мальшет». Най-
дешь?

— Найду... Я знаю, где вы живете...
— Ты молодец, умная, энергичная девочка. Крепись.— И он
добавил шепотом, хотя вокруг никого не было: — Большевики
опять наступают... В пятнадцати километрах.

Я проводила доктора до калитки, но не вышла со двора. Когда
я медленно возвращалась назад, увидела на заборе мальчишек
из нашей школы. Они о чем-то перешептывались, поглядывая на
меня.. Неделей раньше я показала бы им язык. Но как давно это
было!

— Маш, а Маша, иди сюда! — позвали меня мальчишки. Я
степенно подошла. Саня Сенчик (он всегда заправлял у них)
покраснел и спросил вполголоса:

— Может, что сделать надо? Дров наколоть или чего достать,
а? Ты не стясняйся, скажи.

Я не знала, что надо делать. Тогда они достали метлу и
старательно вымели весь двор. Приходили в тот же день какие-то
незнакомые женщины и приносили нам гостинцев: сушеных
яблок, ржаных ватрушек, картошки, настоящего сахару, молока.
Одна даже велела собрать все белье и постирала его во
дворе, предварительно прокипятив: видно, боялась заразиться
тифом. Боялась, но все же пришла и постирала, не взяв за это
ни копейки. И каждая из приходивших сообщала на ушко: крас-
ные близко. Вечером донеслась орудийная пальба — мне пока-
залось, что это гром, но небо было чистое и ясное. Я постояла
на заросшем лебедой дворе, прислушиваясь, потом заперла калит-
ку и пошла в дом. В доме было темно. Электростанция опять
не работала, а керосин весь выгорел. Уложив ребят, я открыла
в спальне окно — оно выходило во двор — и села при свете звезд
дежурить возле матери.

Я не знала, сколько сейчас времени. Я еще не умела заводить
часы. Последний раз их заводила тетя Леля, и теперь они стоя-
ли. Ее уже не было и не будет — красивой, веселой, любящей
тети Лели. А похолодевшее тело ее еще висело на площади в
десяти шагах от дома. И зачем она только осталась? Что скажет
папа, когда вернется и не застанет ее в живых? Может, он
рассердится на меня? Ах, почему я не уверила тетю Лелю, что
на меня можно положиться! Со стыдом я вспоминала, как не
хотела ее отъезда — боялась остаться одна.

От нестерпимой тоски мне хотелось закричать. А мама не-
разборчиво рассказывала кому-то:

— Вы слышите, как они звенят? Где это? Как хорошо!

В комнате вдруг стало светло. Горело что-то на Волге. Выстре-
лы слышались ближе. Кто-то очень тихо стукнул в окно. Я пере-
гнулась через подоконник — во дворе стоял Костя.

Войдя в дом, он крепко схватил меня за руку и зашептал,
обдавая горячим дыханием:

— Тише!.. У вас что-нибудь осталось от отца, самое ста-
ренькое, штаны, рубаха? Я, Машенька, хорошо рассчитался с ни-
ми... Теперь надо переждать, пока придут большевики. Если
примут, простят — буду служить верой и правдой. Эх, Маша,
как они умирали — те пятеро! Хватит ли всей моей жизни, чтоб
искупить их смерть! Ох, Леля... Огнем будут жечь ее слова...
последние... Там, на площади, у виселицы. Как жила, так и умер-
ла — верная, мужественная, хорошая.

Я достала из сундука старый папин костюм, несколько рубах,
бараний полушубок. Костя взял брюки и полушубок и быстро
переоделся.

— Все равно узнают,— заметила я.— А что, если бороду на-
лепить?

— Черт побери, где я возьму бороду? — проворчал Костя.

— У нас ведь есть, есть!..— Задыхаясь от поспешности, я бро-
силась к комоду и достала бороду, парики, грим. Все это было
нардомовское и хранилось у тети Лели. До сих пор подозреваю,
что дала Косте ту бороду, в которой красовался водяной в
«Потонувшем колоколе». Спутанный, завалявшийся парик, во вся-
ком случае, подошел бы лешему.

— Ничего, сойдет,— сквозь зубы процедил Костя.

— К кому же вы пойдете? — смело спросила я.

— Некуда, Машенька, идти... буду ходить по улицам. К Вол-
ге спущусь.

— А днем? Всякий ведь увидит, что парик. Может, в погребе
у нас? — И тогда у меня в голове мелькнула мысль, которой
я до сих пор горжусь: — Доктор Мальшет. Набережная. Он
спрячет. Я попрошу. Идемте, я сама вас отведу. Скажут, дедушка
с внучкой!..

Никогда не забуду этот ночной путь.

Пылали дома, дым стлался по черным улицам, освещаемым
лишь неровным, багровым отсветом пожарищ. По каменным
мостовым стремительно катился обоз, орудия. Пехота уходила
так же молча, как и вступала в город. Извозчичьи экипажи,
собственные дрожки, телеги, двуколки скучивались на пере-
крестках. Это уходили с белогвардейцами те, кто связал с ними
свою судьбу.

На углу Никольской и Спаса я видела, как ругался и рыдал
Шемякин: у его брички отскочило колесо. Я ничего не сказала
об этой встрече Косте, наоборот, ускорила шаг, свернув в другую,
пустынную улицу. Я была уверена, что Шемякин от возмездия
не уйдет.

Чувствовалось приближение конца в этом дымном ночном
шествии, бегстве от наступающей народной армии. После я узнала,
что в тот вечер был убит полковник у себя в штабе, а штаб подож-
жен. Это сделал Костя. Тетя Леля была бы довольна им. Никем не
замеченные, дошли мы до набережной. На звонок вышел сам
доктор. Костя отступил в тень большого дерева.

— Машенька! — воскликнул доктор и засуетился: — Я сей-
час, сейчас.— Он подумал, что маме сделалось худо и я пришла
за ним. Я объяснила, в чем дело. Тихон Григорьевич недолго
колебался.

— Пусть войдет,— сказал он.

У доктора Костя скрывался до прихода большевиков. А когда
они вошли в город, он пошел и объявился. Его приняли на
честное слово и даже назначили командиром одного из отрядов
Красной Армии.

Тетю Лелю и четырех коммунистов хоронили с большой тор-
жественностью, при огромном скоплении народа.

— Кого это так хоронят? — все спрашивала мама. Но я не
сказала ей, пока она не поправилась. Она бы не перенесла
тогда: слишком была слаба.

Белогвардейцев мама так и не видела — все время находилась
без сознания — и потом удивилась, что они были.

Костя ушел на фронт и бился вместе с большевиками до
конца гражданской войны. Ему посчастливилось сражаться под
командованием Ворошилова. По окончании войны он оставался
некоторое время в армии, а затем стал работать архитектором.
Ведь это было его призвание. Видели Дворец культуры в Ленин-
ском районе? Это по его проекту строили. Да, из него вышел
незаурядный архитектор. Когда-нибудь в другой раз я расскажу,
как мы с ним встретились много лет спустя...

Что касается меня, я выполнила завещание Лели. Я много и
долго училась и теперь веду исследовательскую работу.

Каждый делает, что может, для того общества, ради постро-
ения которого жила и умерла Леля.
содержание

ПОЗЫВНЫЕ ЗУРБЛГАНА (роман)

Глава первая. Я принимаю решение.................. 7

Глава в т о р а я. Мой друг Алеша................ 18

Глава третья. Путешествие начинается ......	27

Глава четвертая. Байкал священный.................40

Глава пятая. Позывные Зурбагана...................52

Глава шестая. Алешин хлеб.........................62

Глава седьмая. Христина Даль......................79

Глава восьмая. Мама ставит фильм по своему сценарию .	90

Глава девятая. Удар..............................100

Глава д е с я т а я. Звездная трасса.............118

Глава одиннадцатая. Вечером напала тоска.........129

Глава двенадцатая. Время взрывается н исчезает . .	.	141

Глава тринадцатая. Выбор.........................154

Глава четырнадцатая, неожиданная. Свет и цвет
(Обретение себя) ................................166

ПЛАНЕТА ХАРИС (роман)

1.	Пришла еще раз...........................................173

2.	Первая жизнь Ренаты......................................184

3.	Залив Радуги......................................... .	192

4.	Этого не было, потому что не могло быть ....	202

5.	Се творю все новое.......................................216

6.	Век уходит, век приходит ......................... .	.	224

7.	День Всепланетного Объединения.......................... 233

8.	Кто вы?................................................. 240

9.	Странная цивилизация Харис...............................250

10.	Это я....................................................257

11.	Бессмертные несчастны....................................264

12.	Никто не поверит.........................................274

13.	Через сто, через триста лет .	 282

14.	Уилки Саути, клоун и мнм.................................289

15.	От Кирилла Мальшета Андрею	Филипповичу Мальшету .	.	.	297

РАССКАЗЫ

На Вечном Пороге.......................................301

Король трассы....................................... •	318

Когда я была маленькой.................................352
Валентина Михайловна Мухина-Петринская

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
В ДВУХ ТОМАХ

Том 2

Редактор О. Казакова

Художник Б. Лавров

Художественный редактор В. Иванов

Технический редактор Л. Андронова

Корректоры И. Д у д у е в а, Е. Феклнстова

ИБ № 1413

Сдано а набор 24.06.86. Подписано к печати 18.12.87. НГ 21462.
Формат 60 X 90'/16- Бумага книжно-журнальная. Гарнитура «Ли-
тературная». Печать высокая. Усл. печ. л. 23. Усл. кр.-отт. 23.
Уч.-нзд. л. 24,817. Тираж 100 000. Цена 1 р. 80 к. Заказ 2883.

Приволжское книжное издательство. Саратов, пл. Революции, 15.

Саратовский ордена Трудового Красного Знамени полиграфический
комбинат Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Саратов,
ул. Чернышевского, 59.