/
Автор: Аполлинер Г.
Теги: стихотворения художественная литература французская литература переводная литература
Год: 1999
Текст
Digitized by the Internet Archive
in 2023 with funding from
Kahle/Austin Foundation
https://archive.org/details/steticheskaiakhi0000apol_g6u4
‘СИМПОЗИУМ*
Санкт-Петербург 1999
6
Михаил Ясное
от всех предшествующих художественных и литературных дви-
жений <...>
Новое сознание — это сознание той самой эпохи, в которой
мы живем. Эпохи, изобилующей неожиданностями »~.
Новая эстетика, которую предлагает Аполлинер, лежит в рус-
ле объединительной идеи: это эстетика всего здравого в клас-
сической традиции и всего необходимого, чтобы отступить
от нормы.
Аполлинер вошел в наше сознание прежде всего как поэт-
новатор.
Осенью 1901 года появляются первые публикации — сначала
стихи, потом статья, и с этого времени начинается его существо-
вание в литературе.
Полное собрание сочинений поэта насчитывает четыре уве-
систых тома в самом весомом французском издании — «Библио-
теке Плеяды». Лирика занимает лишь один из них — великий
поэт был и блестящим прозаиком, автором книг «Гниющий ча-
родей» (1909), «Ересиарх и К°» (1910), «Конец Вавилона» (1914),
«Убиенный поэт» (1916), «Сидящая женщина» (опубликована
посмертно в 1920 году), многочисленных рассказов, сказок и ис-
торий, оставшихся в рукописях или разбросанных по журналам.
Аполлинер проявил себя мастером самых разных жанров — от
элитарных до ставших массовыми в нашем столетии.
f1роза Аполлинера была собрана через много десятилетий
после его смерти. Читатели традиционно предпочитали стихи,
исследователи — биографию, и только он сам — во множестве
намеков, пассажей, оброненных фраз — настаивал на собствен-
ной оценке своего творчества, в которой проза нередко занима-
ла приоритетное положение. От первых набросков «Гниющего
чародея», относящихся к 1899 году, до фрагментов незакончен-
ного романа 1918 года «Привидение рода Гогенцоллернов», опуб-
ликованных только в 1977 году, были написаны десятки новелл
и эссе, несколько романов, в которых пережитое автором, про-
читанное и услышанное сливаются в единую и уникальную ху-
дожественную вселенную.
Аполлинер Гийом. Новое сознание и поэты/ Писатели
Франции о литературе.— М., 1978. С. 53, 58, 62. Перевод В. Ко-
зового.
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
7
Говоря кратко, эксперимент Аполлинера-прозаика заклю-
чался в попытке продолжить, приблизить к современности,
максимально разнообразить виды и жанры литературы и худо-
жественно их обосновать; его прозаическое творчество — квин-
тэссенция грядущей беллетристики. Он оказался сродни Сезан-
ну, чьим полотнам посвятил многие страницы своих критических
изысканий и в искусстве которого усматривал ростки чуть ли не
всех течений новейшей живописи.
Он одним из первых во Франции начал осваивать жанр
фэнтези, попытавшись привнести в осмысление современности
художественный опыт средневековья. Он написал множество
новелл авантюрно-фантастического характера, выказав себя
наследником Эдгара По и Гофмана, предшественником Мар-
селя Эме и Пьера Буля. Он развил классическую традицию
атеистической литературы, доведя атеизм до абсурда, а рели-
гию — до чернокнижия. Он стал подробным бытописателем,
и его страсть к коллекционированию книг, редких слов, не-
обычных предметов, камней, кулинарных рецептов, раритетов
самого разного толка нашла отражение в его многочислен-
ных перечислениях, в создании каталогов — в том, что было
вскоре подхвачено сюрреалистами. Он увлекался этнографией
и оставил несколько великолепных этнографических зарисо-
вок. Он отдал дань мелодраме и философскому диалогу, самой
неожиданной фантастике и натурализму, детективу и памф-
лету.
Он сделал попытку создать и теоретически обосновать новый
театр и написал первую «сюрреалистическую» пьесу «Груди Ти-
ресия», поставленную в 1917 году, который был, как говорили
современники, «годом великих скандалов в искусстве». Он был
неутомимым исследователем фривольной и потаенной литерату-
ры прошлого, публикатором маркиза де Сада и Аретино, да и сам
написал несколько порнографических произведений, не столько
зарабатывая в трудную минуту деньги, сколько в очередной раз
пытаясь доказать — прежде всего себе,— что для него нет ниче-
го невозможного или запретного в литературе. Но главные
его силы, время, эрудиция, фантазия уходили на колоссальную
по интенсивности работу журналиста и критика искусства. Он
вел многочисленные хроники во всевозможных газетах и журна-
лах, не гнушаясь самыми мелкими событиями повседневности,
о которых писал столь же пылко, как о значительных событиях
художественной жизни. Он стал признанным авторитетом и зна-
током в области искусства и литературы. Это был гигантский
труд, который можно выразить всего двумя словами: Гийом
Аполлинер.
8
Михаил Ясное
Друзья Аполлинера любили его рисовать. Вламинк, Таможен-
ник Руссо, Матисс, особенно Пикассо. Макс Жакоб и Жан Кок-
то. Мари Лорансен.
Его античный профиль, его голова, по словам писательницы
Гертруды Стайн, «как у императора позднего Рима», притягива-
ли художников. Поэта сравнивали то с Цезарем, то с Вергилием.
Романские корни определили его внешность и южную жи-
вость характера; славянские — гордость и открытость. К тому же
почти всю жизнь он прожил французом без гражданства, кото-
рое с большим трудом смог получить всего за два года до смер-
ти. Достаточно взрывчатая генетическая смесь, умноженная
на повседневные обстоятельства, располагавшие к жесткости
и обидчивости,— из всего этого мог получиться сложный и труд-
ный характер.
Так — сложно и трудно — его и воспринимали: впечатлитель-
ный, наивный, немного суеверный; сангвиник, тиран, самодур;
внутренне чистый, простой, легко сходящийся с людьми; блес-
тящий и остроумный собеседник, постоянно готовый к шутке;
певец меланхолии, поэтике которого вовсе не присуща радость...
Польская писательница Юлия Хартвиг, автор превосходной кни-
ги об Аполлинере, свела воедино это удивительное разнообра-
зие его психологических портретов: «масштабы поэтического
Гаргантюа, с трудом приспособляющегося к человеческим кри-
териям». А чешский поэт Витезслав Незвал, один из самых по-
следовательных проповедников творчества Аполлинера, говорил
о нем как о лирике, в стихах которого «темный язык меланхо-
лии сплетен с розовым языком сладости и волшебства, весело-
сти и шуток».
В годы, когда Аполлинер только начинал сочинять, в далекой
России, притягательной для славянской частички его души,
первооткрыватель французских символистов Валерий Брюсов
писал о другом поэтическом гении — Поле Верлене — как о
«человеке двойственном», в котором уживались одновременно
«ангельское» и «свинское». В какой-то степени таким же двой-
ственным был и Аполлинер, всю жизнь метавшийся между
любовью и игрой, соединяющий с традицией высокого лиризма
страсть к низкой мистике, подкрепленную его изощренными
познаниями в культуре средневековья. Можно сказать, что и ли-
рику, и прозу Аполлинера питали два источника: любовь и мис-
тификация. Последнее свойство его натуры так сильно вошло
в сознание современников и породило столько легенд, что даже
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
9
солидные энциклопедические словари сопровождали имя поэта
пометой: «mystificateur».
Оба эти стремления — к любви и к игре — Аполлинер, очевид-
но, унаследовал от матери, Анжелики Костровицкой, женщины
азартной и в чувствах, и в жизни. В шестидесятые годы судьба
забросила ее из Польши в Италию, — когда родился Гийом,
Анжелике было двадцать два года, и уже несколько лет как она
была «похищена» итальянским офицером Франческо д’Эспер-
моном.
Мистификации преследовали Аполлинера со дня рождения:
через пять дней после этого знаменательного события, которое
произошло 26 августа 1880 года, он был зарегистрирован в рим-
ской мэрии под фамилией Дульчини — как ребенок от неназвав-
шихся родителей. Через два года та же судьба постигла его бра-
та Альбера, который при рождении был записан под фамилией
Зевини и чьи родители также были «не установлены». В дальней-
шем это дало Аполлинеру повод пестовать и поддерживать
самые фантастические россказни о своем происхождении —
вплоть до того, что предками его были то ли Наполеон, то ли
Папа Римский.
Таинственное происхождение бросило отсвет на всю жизнь
поэта. Пока юный Вильгельм Костровицкий ходит в школу —
сначала в коллеж в Монако и в Каннах, а затем в лицей в Ниц-
це,— его мать играет в казино и приобретает репутацию «кра-
сивой авантюристки». И когда в Ницце семнадцатилетний
начинающий поэт и его товарищ по лицею Анж Туссен-Люка
приступают к изданию рукописного журнала, сразу же при-
ходится думать о первой мистификации — о псевдониме. Как
сообщает друг и биограф поэта Андре Бийи, в журнале публи-
ковались стихи, статьи на политические темы и «театральная
болтовня». При этом Вильгельм подписывал свои произведения
именем «Гийом Макабр» («Гийом Мрачный»), а Анж— «Жеан
Лок» («Жеан Нищий»).
В дальнейшем Аполлинер не раз прибегал к литературным
мистификациям, псевдонимам; чего стоит одна история 1909 года,
когда стали появляться статьи и стихи некоей Луизы Лаланн,
сразу же привлекшие внимание читателей незаурядностью суж-
дений о современной женской литературе и большим лирическим
даром. Этот розыгрыш, устроенный Аполлинером, почти год
будоражил публику, пока не наскучил самому мистификатору.
10
Михаил Яснов
Карнавальность жизни и поэзии переплелись, чтобы уже ни-
когда не оставлять поэта.
1 ’ервая поэтическая любовь и первая серьезная авантюра
поджидали Аполлинера летом 1899 года, когда мать отправила
его с братом в пансионат бельгийского городка Ставло, на кани-
кулы. Здесь родился и первый серьезный поэтический цикл юного
Аполлинера — «Ставло».
Именно в таком виде — как цикл стихов — он будет напеча-
тан только через полвека, в сборнике «Меланхолический страж»
(его переводят также как «Печальный часовой», 1952). Стихи,
перевязанные ленточкой, сохранит юная и прелестная в те годы
валлонка Марей — Мария Дюбуа, дочка владельца ресторанчика
с Винавской площади в Ставло. Стихи эти были написаны в ос-
новном за три летних месяца, но, возможно, первое бурное
увлечение отразилось и в других ранних произведениях поэта,
заставляя его возвращаться к образу Марей и впоследствии. Соб-
ственно, уже в цикле «Ставло» Аполлинер становится изыскан-
ным любовным лириком — сладострастным и ранимым певцом
неразделенной любви; эти стихи пронизаны легкой эротикой,
слегка закамуфлированной туманными аллюзиями.
Любовь к Марей прервалась осенью, когда Анжелика Кост-
ровицкая, в очередной раз оставшись без гроша, повелела брать-
ям тайком ускользнуть из пансионата, не расплатившись с хозя-
ином. Братья бегут из Ставло — и побег надолго останется
в памяти Гийома, как и последовавшее за тем судебное разбира-
тельство, впрочем, ничем не кончившееся. Эта история, подобная
многим, в которых чувствовалась рука властной и взбалмошной
Анжелики, позволила позднее композитору Франсису Пуленку,
хорошо знавшему поэта, произнести сакраментальную фразу:
«Аполлинер провел свои первые пятнадцать лет у фривольных
юбок деспотичной мамаши». На самом деле «пятнадцать лет»
растянулись на всю жизнь Аполлинера: Анжелика Костровицкая
умерла спустя четыре месяца после кончины ее старшего сына,
и в старости донимая его ревностью и капризами.
Давно замечено, что притягательная парадоксальность юно-
сти заключена в ее счетах со временем. Прошло несколько меся-
цев, а у Аполлинера — уже пытающегося сотрудничать в лите-
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
11
ратурных журналах — очередное увлечение: шестнадцатилетняя
Линда Молина да Сильва, младшая сестра его нового друга Фер-
динанда.
Темноволосой Линде, томной и тихой красавице, немного
шепелявой, что, очевидно, придавало удивительное очарование ее
голосу, Аполлинер посвящает особый цикл лирических стихов —
особый, во-первых, потому, что каждое стихотворение написа-
но на обороте почтовой открытки, и открытки эти с апреля
по июнь регулярно посылались на юг, где все семейство Молина
да Сильва проводило весну и лето 1901 года; особый и потому,
что все эти «любовные диктовки» — не что иное, как проба сил
молодого Аполлинера. Будущий реформатор стиха, одержимый
поисками новой гармонии, обязан был пройти школу и понять,
что он может быть профессионалом, что ему доступна любая,
даже самая изощренная поэтическая форма. Так возникают
мадригал и акростих, «хвостатый сонет» и триолет, терцины
и элегия.
Но Линда не хочет — или еще не умеет — ответить на это
чувство. В письме к одному из общих приятелей она постоянно
так и повторяет: «это чувство». «Неужели он испытывает ко мне
это чувство?», «Я не могу разделить это чувство», «Я думаю, он
очень горд и много страдает, видя, что я не могу ему ответить
на это чувство...».
Линда, как и Марей, сохранила все любовные послания
молодого поэта и впоследствии передала их издателю и другу
своего незабытого поклонника Жану Руайеру, который опубли-
ковал их в 1925 году среди прочих стихов Аполлинера в его по-
смертной книге «Что есть».
На «это чувство» Аполлинера мало кто мог ответить. Не
смогла это сделать и очаровательная англичанка Анни Илей-
ден — его первая по-настоящему большая и по-настоящему тра-
гическая любовь. Во всяком случае, безответное чувство сделало
Аполлинера выдающимся лирическим поэтом.
Он познакомился с ней в Германии, в доме графини Элеоно-
ры Мильгау, куда был приглашен учителем французского языка
к малолетней дочери графини Габриэль и где Анни служила
гувернанткой. Впоследствии два этих имени — Элеонора
(Элинор) и Габриэль — станут сквозными символами в его про-
зе, всякий раз неся на себе отпечаток сопутствующих им лири-
ческих воспоминании.
12
Михаил Ясное
Об их бурном романе на берегах Рейна, Сены и Темзы, о по-
беге Анни Плейден в Америку от жарких домогательств не очень
ей понятного и пугающего страстью и эрудицией поэта уже на-
писаны сотни страниц; но куда важнее написанное самим Апол-
линером, и прежде всего «Рейнские стихи» — и те, что вошли
в его книгу «Алкоголи», и те, что он по разным причинам в нее
не включил. Сама по себе достаточно горькая и чуть ли не де-
тективная история этой несчастной любви превращается в сти-
хах из события личной жизни в явление поэтической культуры.
Обширный круг исторических, фольклорных, литературных,
живописных и просто бытовых ассоциаций растворяет любовь
в жизни, придавая последней неповторимые колорит, глубину
и напряженность.
Аполлинер хотел поначалу объединить все стихи этого цик-
ла в небольшой книге «Ветер Рейна». Замысел не осуществился:
значительную их часть поэт поместил в «Алкоголи», отдельный
цикл много позже был опубликован в «Меланхолическом стра-
же», другие стихи, связанные с Германией, так и остались раз-
бросанными по журналам и вошли в другие посмертные
издания. Сегодня мы можем лишь слегка реконструировать этот
замысел, помня о том, что чувством к Анни Плейден пронизаны
многие строки в самых разных стихах первого десятилетия
аполлинеровского творчества, да и большинство новелл того
периода.
Это десятилетие, совпавшее с началом нового века, оказалось
и началом новой эпохи во французской и мировой культуре. Все
было новым: живопись прошла путь от импрессионизма к кубиз-
му, музыка — от Оффенбаха к Сати; поэзия, поднявшаяся до суг-
гестивных высот символизма, вспомнила Рембо и «проклятых»
поэтов и попыталась сочетать их иронию и усложненную семан-
тику с последними открытиями живописи; театр был готов
к встрече с русским балетом; в журналистике царил дух острой
конкуренции, открывались многочисленные журналы, и толпы
соискателей жаждали стать обладателями множества литератур-
ных премий и наград. На смену салонам, которые были центром
художественной и артистической жизни Парижа конца века
(Аполлинер еще застал один из последних — салон принцессы
Матильды, просуществовавший до 1903 года), пришли литератур-
ные редакции с их духом свободолюбия и мужской солидарно-
сти. Во французском обществе создавался своеобразный, ни на
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
13
что прежнее не похожий интеллектуальный климат. Это было
время первых прорывов в поэтическое будущее — и их ознаме-
новал своим присутствием и своим активным соучастием Апол-
линер. Но прежде чем стать певцом новой эстетики и нового
лирического сознания, он станет великим завершителем эпохи
французского стиха — ив этом тоже скажется его «двойствен-
ность». Начиналась эпоха Монмартра, улицы Равиньян, знамени-
той «Прачечной на плоту», на долгие годы соединившая Апол-
линера, Пикассо и Макса Жакоба — «Триумвират», «Троицу»,
как их называли современники. Несколько позже началось зна-
менательное переселение художников с Монхмартра на Монпар-
нас, в не менее знаменитый «Улей»,— и все это войдет в историю
как «belle epoque», «прекрасная эпоха», время слома и смены
эстетических позиций. Начинались новые мифы: скорость, меха-
ника, симультанность, то есть осознание в искусстве одновремен-
ности самых разных процессов. Воинственно вступали в жизнь
католическое возрождение и мистические пророчества: Жакоб
«видит» на стене своей комнаты тень Христа и становится ярым
католиком; потом предсказывает литератору Рене Дализу первым
из их круга умереть, причем в молодом возрасте,— и Дализ пер-
вым, в 1917 году, гибнет на фронте; тот же Макс Жакоб пред-
сказывает Аполлинеру, что тот умрет, не дождавшись славы,
которая придет к нему только посмертно, а Джорджо де Кири-
ко рисует пророческий портрет Аполлинера под названием «Че-
ловек-ми
и
ень», за много лет до ранения поэта отмечая то место
на его виске, куда попадет осколок снаряда.
Многочисленные свидетельства дружбы Аполлинера и знаме-
нитых художников того времени остались не только в его стать-
ях: дружба с Андре Дереном привела к их общему труду —
первой книге Аполлинера «Гниющий чародей» (1909), дружба
с Раулем Дюфи — к созданию «Бестиария» (1911). Оба эти про-
изведения, по словам известного французского ученого Мишеля
Декодена, стали «центром воображения и всего творчества
Аполлинера». Оба они были результатом великого пристрастия
поэта к раритетам прошлого, реализацией его недюжинной
эрудиции, попыткой создать, используя традиционные жанры,
произведения современной литературы. Но главное, в этих,
казалось бы, отстраненных от его личности книгах он формули-
рует основной закон своего творчества: все, о чем бы он ни пи-
сал, он пишет про себя и только про себя. Практически все его
14
Михаил Яснов
произведения — это его жизнь, тысячью деталей, аллюзий, реми-
нисценций входящая в ткань лирического повествования. В ♦Гни-
ющем чародее» и «Бестиарии» с особенной силой выразилась его
страсть к забытым и редким словам, к повседневной жизни, фи-
лософии и литературным жанрам средневековья, но, повторим,
средневековье здесь — всего лишь карнавальная маска, не слиш-
ком-то и скрывающая его душу, которая никак не может насы-
тить свою жажду любви и мистификации.
Идя вслед за средневековой легендой о волшебнике Мер-
лине, тело которого, заточенное в могиле озерной девой,
коварной Вивианой, гнило, покуда душа оставалась живой, Апол-
линер вводит в литературный обиход основные образы своей
«лирической эстетики»: разверстая пропасть между мужчиной
и женщиной, одержимость временем и греза о вечном, поиск
собственной подлинности и идентификации своего «я», наконец,
одержимость творчеством вплоть до экзальтации поэтического
чувства.
Вивиана изменяет Мерлину (читай: Марей, Линда, Анни из-
меняют Гийому), используя против него магическое искусство,
которому он ее обучил в обмен на ложную клятву в любви. Од-
нако Мерлин — сын смертной женщины и дьявола (для Аполли-
нера это реализация мифов о его собственном происхождении).
Его душа бессмертна, у нее свой, «неслыханный» голос, голос
всесильного знания. Когда опускается ночь, на поиски чародея,
на этот голос приходят в лес многочисленные персонажи из ис-
тории человечества, не только олицетворяющие мифы, религию,
литературу, но и намекающие на конкретные обстоятельства
жизни, чувства и раздумья автора, вызвавшего их из небытия. И
в то время, как озерная дева не признает за любовью права по-
бедить смерть, поэт занимает место волшебника, чтобы востор-
жествовать над временем.
В «Гниющем чародее» Аполлинер использовал жанр средне-
вековых споров и диалогов — как правило, они не обладали на-
пряженной интригой, были лишены действия, да многие и писа-
лись, собственно, для чтения, а не для игры на сцене. Привнеся
сюда поэтику романов артуровского цикла, которые он любил
с юности, и собственные ощущения «злосчастного в любви», он
создает произведение на стыке прозы и поэзии, «философскую
драму», как ее называл друг Аполлинера поэт Андре Сальмон,
или «Библию наизнанку», по словам комментатора «Гниющего
чародея» Жана Бюрго.
Сам Аполлинер высоко ценил это произведение, отмечая, что
оно одновременно вписывается в «кельтские глубины нашей тра-
диции» и является прообразом будущей новой эстетики.
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
15
10
«Гниющий чародей» вышел тиражом в сто экземпляров и про-
давался плохо. Такая же судьба постигла и вторую книгу Апол-
линера — «Бестиарий, или Кортеж Орфея», тираж которой был
всего лишь сто двадцать экземпляров: книги были дороги, и чи-
тающая публика с трудом приноравливалась к новым поэтичес-
ким и художественным веяниям.
Идея «Бестиария» пришла к Аполлинеру в 1906 году, в мас-
терской Пикассо, когда он наблюдал за работой друга-худож-
ника, гравировавшего в то время изображения животных.
В 1908 году в журнале «Ла Фаланж» появился цикл из восемнад-
цати миниатюр — через шестьдесят лет, в первой книге Аполли-
нера на русском, Н. И. Балашов предложил точный и остроумный
перевод названия этой подборки: «Коробейница, или зверинец
для мирян». В названии были сопряжены две традиции, подхва-
ченные Аполлинером,— фольклорная и религиозно-нравствен-
ная, «бестиарийная». Собственно, эмблематика бестиариев,
видимо, и привлекла поэта: на микропространстве каждой мини-
атюры он вновь смог поговорить о самом себе, использовав об-
раз, «идею» каждого описываемого живого существа. Любовь,
иногда доведенная до нарциссизма,— и в то же время рифмен-
ная игра с читателем, розыгрыш. Отталкиваясь от точной линии
Пикассо, воссоздававшей форму каждого зверя, Аполлинер стре-
мился к обобщенному образу или к такой детали, которая вела
напрямую от животного к человеку, поэту. Это был путь от I Ги-
кассо к Раулю Дюфи, в котором Аполлинер нашел своего иллю-
стратора.
29 августа 1910 года в письме к Дюфи были уже перечислены
все тридцать миниатюр аполлинеровского «Бестиария». На сме-
ну Коробейнице пришел Орфей, и фольклорная традиция ока-
залась вписана в общекультурную: поэт, как легендарный
Орфей, зачаровал декламацией свой «кортеж» — диких, домаш-
них и просто выдуманных животных, рассыпая перед читателем
аллегорические приметы своего бытия, чувственного и духов-
ного.
Славянский «Физиолог» или средневековые европейские бе-
стиарии, из которых исходил Аполлинер, были произведениями
теологическими: в символической форме в них излагались посту-
латы христианского вероучения, и описание животных служило
только поводом для морализаторства. Аполлинер (опорой
которому были и знаменитые «бестиарии любви», и «пасту-
шеские календари» и стихотворные зарисовки средневековых
натуралистов) по-своему насыщает эту многовековую традицию,
16
Михаил Яснов
введя в нее столь свойственную ему как лирику печальную
иронию, а вместо проповедника предлагая читателям Орфея,
то есть поэта. Суть средневекового бестиария сводилась к фор-
муле: свойство животного — символически-религиозное толкова-
ние — назидание. Формула Аполлинера: свойство животного —
поэтическое толкование — ирония. Место теологии заступает
поэзия.
Книжный вариант «Бестиария» Аполлинер снабдил собствен-
ными примечаниями — дал волю и фантазии, и насмешке, блес-
нул эрудицией, «обрабатывая» любимые свои сюжеты, связанные
то с древним автором мистических книг Гермесом Трисмегистом
и его философским сочинением «Пимандр», то с Розамундой,
фавориткой английского короля Генриха II, и ее дворцом, «двор-
цом грез», который превратился у поэта в символ влекущего
и недостижимого искушения.
Посвятил Аполлинер свой «Бестиарий» Элемиру Буржу, пи-
сателю, чьи книги он читал еще на школьной скамье и который
со временем стал не только его старшим другом, но и почитате-
лем его таланта: именно Бурж выдвинул на соискание Гонкуров-
ской премии 1910 года книгу Аполлинера «Ересиарх и К°».
11
«Ересиарх и К’» поступил в продажу 26 октября 1910 года.
К новеллам, составившим эту книгу, Аполлинер относился с осо-
бым пристрастием. Большинство рассказов печатались начиная
с 1902 года в периодике, но, оказавшись под одной обложкой,
обрели ту архитектонику, которая придала всей композиции не-
ожиданное своеобразие.
Расположенные не по хронологии, а по тематическим гнез-
дам, все двадцать три рассказа были разделены на несколько
циклов, объединенных одной идеей — идеей отступления от ка-
нонов, будь то религиозные догматы, установления обществен-
ной жизни или нормы морали и нравственности. Фактически уже
в название книги, герои которой — отступники, еретики, оспа-
ривающие принятые истины, было вписано ее главное слово:
ересь.
В прозе Аполлинер, как правило, исследовал и описывал
прежде всего незаурядные движения души, неожиданные поступ-
ки, нередко приводящие к трагическим последствиям.
И здесь, в «Ересиархе и К°», автор ведет читателя по кругам
своего ада. Не случайно в прологе книги — в новелле «Праж-
ский прохожий» — возникает Вечный Жид, Исаак Лакедем: он
Эстетическая хирургил Гийома Аполлинера
17
дает автору свои уроки, показывая ему оборотную сторону
той жизни, которая затем становится предметом изучения само-
го прозаика. Теперь уже мы, читатели, идем за ним по этим
кругам в цикле рассказов, связанных с католической верой,
с экзотическими отклонениями от ее правил и обрядов («Свято-
татство», «Латинский еврей», «Ересиарх», «Непогрешимость»).
Проблемы крещения (которое волновало Аполлинера еще в
«Гниющем чародее), греха и покаяния сплетены здесь в один
узел, а в христианстве и иудаизме важны и привлекательны не
носители веры, а бунтовщики против постулатов церкви и иссле-
дователи религиозных парадоксов. Точно так же, как в цикле из
небольших новелл, объединенных одним названием «Три истории
о Божьей каре», и в примыкающем к ним рассказе «Симон волхв»
важна прежде всего «мораль наизнанку», которая оборачивает-
ся ядовитой пародией на само представление о грехе и искупле-
нии. Аполлинер рассматривает церковь как институт подавления
свободы воли, и в их столкновении явно отдает предпочтение
последней.
«Этнографические» новеллы («Отмыка», «Чево-вам», «Роза
Хильдесхайма, или Золото волхвов», «Пьемонтские пилигри-
мы»)— новый цикл, в котором представлены выразительные
и подчас трогательные сцены из современной автору европей-
ской жизни. И если в первом цикле был важен доведенный
до гротеска религиозный пафос, то здесь в не менее преувели-
ченном виде подаются бытовые истории, в которых, как говорил
Андре Бретон (имея в виду прежде всего «фантазию» из жизни
южной Бельгии «Чего-вам»), «сверхнатурализм нашел свою фор-
мулу». . .
Следующие четыре повествования (отметим эту двойную че-
тырехкратность: четыре цикла по четыре рассказа в каждом) —
«Исчезновение Оноре Сюбрака», «Матрос из Амстердама»,
«История одного добродетельного семейства» и «Салфетка по-
этов» — представляют нам Аполлинера как мастера детективной
фантастики; реальная жизнь, скрупулезно описанная в этих
рассказах, дается всего лишь как фон самых невероятных и за-
нимательных событий. Так же как и последний в книге цикл —
«Лжемессия Амфион, или История и приключения барона д’Ор-
мезана»,— они показывают нам сверхчеловека в обычных
обстоятельствах; именно в «Лжемессии Амфионе» впервые
разработаны темы «бытовой фантастики», укоренившиеся в ли-
тературе XX века, а одна из новелл — «Осязаемость на рас-
стоянии»— непосредственно предшествует, например, рассказу
Марселя Эме «Сабины», превратившего этот сюжет в явление
высокой литературы.
18
• Михаил Ясное
Таким образом, три мира — реальный, литературный и фан-
тастический — переплелись в прозе Аполлинера, который дей-
ствительно проявил себя в «Ересиархе и К » великолепным рас-
сказчиком, что и дало повод Элемиру Буржу представить эту
книгу на соискание Гонкуровской премии.
«Ересиарх» провалился. Премию получил прозаик Луи Пер-
го. Однако внимание Буржа к литературной судьбе Аполлинера
отразилось в посвящении, открывающем «Бестиарий»: Аполли-
нер всегда был чуток к дружескому участию — не случайно он
посвящал стихи только близким друзьям и любимым женщинам.
12
Если «Ересиарх и К » спустя годы отозвался в европей-
ской прозе, то «Бестиарий» породил множество подражаний
у поэтов (и не только французских), открывавших вслед за Апол-
линером «человеческую» метафорику своих собственных зверин-
цев, а Франсис Пуленк положил на музыку многие четверости-
шия из этой первой поэтической книги Аполлинера. Композитор
вспоминал голос поэта — «такой своеобразный, полуиронич-
ный, полумеланхоличный». Это был голос певца уходящей люб-
ви, уходящего времени. Это был «тот неизъяснимый оттенок
голоса, который заставляет трепетать наше сердце», как писал
Максимилиан Волошин о прямом предшественнике Аполлине-
ра — Поле Верлене.
«Голос чародея»,— говорила Мари Лорансен.
Они познакомились с легкой руки Пикассо в 1907 году.
Ей — двадцать два, ему — двадцать семь. Она художница и не-
много поэтесса, за его плечами крах сумасшедшей любви к анг-
личанке Анни Плейден, уже значительный опыт работы жур-
налистом и критиком, первые серьезные публикации стихов
и прозы. Они пробудут вместе пять лет, которые окажутся,
возможно, наиболее важным временем в жизни поэта, временем
подготовки самой значительной книги Аполлинера — «Алко-
голи».
«Алкоголи» вышли в апреле 1913 года. А за несколько меся-
цев до того — соответственно в декабре и ноябре 1912 года —
были опубликованы два его стихотворения, открывшие дорогу
новейшей поэзии: «Зона» и «Вандемьер». Работая над компози-
цией «Алкоголей», поэт именно этими стихами начинает и завер-
шает книгу, обрамляя будущим прошлое. Вслед за «Зоной» он
помещает «Мост Мирабо», увидевший свет в феврале 1912 года.
Это был знаменательный зачин. Первым шло грядущее, вторым —
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
19
прощание с ушедшим; шли «рука об руку, лицом к лицу», как
герои «Моста Мирабо».
Открывая «Алкоголи», Аполлинер использует прием обрат-
ной перспективы: за «Мостом Мирабо» он помещает «Песнь зло-
счастного в любви» (опубликованную в мае 1909 года), затем
«Безвременник» (ноябрь 1907), «Дворец» (ноябрь 1905) и снова
возвращается к настоящему, посвящая стихотворение «Сумерки»
«мадемуазель Мари Лорансен». Плавание по волнам времени
и памяти начинается именно с «Моста Мирабо», трагического
прощания с Мари, с чувства, растворившегося во всей книге
и вобравшего в себя горькую память о всех прошлых отверг-
нутых Любовях, о всех тех, кто подобно Линде, героине «Лю-
бовных диктовок», могли сказать: «Я думаю, он очень горд и
много страдает, видя, что я не могу ему ответить на это чув-
ство...»
Попыталась ответить Мари Лорансен.
В еще не опубликованной на русском языке «Автобиографии
Алисы Б. Токлас» Гертруда Стайн, рассказывая о знакомстве
с Мари, дает ее примечательный портрет:
«Пикассо все называли Пабло, а Фернанду — Фернанда,
и Гийома Аполлинера все называли Гийом, а Макса Жакоба —
Макс, но Мари Лорансен все называли Мари Лорансен... Она
была худая и угловатая, как средневековая француженка с фран-
цузского примитива. Она говорила высоким голосом с красивы-
ми модуляциями...
Ведя странную жизнь и создавая свои странные картины,
Мари Лорансен продолжала жить с матерью, очень спокойной,
очень приятной, исполненной достоинства женщиной, и их быт
напоминал монастырский. В их небольшой квартирке всюду ви-
сели вышивки матери по рисункам Мари Лорансен. Мари отно-
силась к матери в точности как молодая монашенка к более по-
чтенной. Все было очень странно...»1'
«Странное» пятилетие любви Гийома и Мари было восхити-
тельным и чудовищным. Непохожесть Мари на друзей Аполли-
нера, подмеченная Гертрудой Стайн, постоянное столкновение
жестких и самостоятельных характеров, чуждые друг другу се-
мейные традиции, вновь, как и в прежних любовных историях
Аполлинера, убивающие живое чувство, и все-таки, как прежде,
Перевод И. Ниновой.
20
Михаил Яснов
как всегда,— надежда, что все можно вернуть, повернуть вспять,
остановить мгновение...
Мари Лорансен тоже напишет прощальное стихотворение:
короткое, на одном дыхании, одной фразой, но не про него,
не про них — про себя. И назовет его «для себя»— «Успокои-
тельное»:
Не просто печальная
А скорбящая
Не просто скорбящая
А несчастная
Не просто несчастная
А страдающая
Не просто страдающая
А покинутая
Не просто покинутая
А сирая
Не просто сирая
А изгнанная
Не просто изгнанная
А мертвая
Не просто мертвая
А забытая
В стихах же Аполлинера как раз забвения и не было.
С публикацией «Моста Мирабо» он завоевал верленовскую
славу любовного лирика. Может быть, именно Верлена вновь
вспоминал он, когда десятки раз пересекал Сену по мосту Ми-
рабо, спеша в тихий и буржуазный, тогда еще почти пригород,
Отей, где жили мадам и мадемуазель Лорансен. Это был тот са-
мый Отей, который воспет Верленом в «Записках вдовца».
Для прощания с любовью и — подспудно — с классической
эпохой французской поэзии Аполлинер интуитивно выбрал та-
кой же традиционный, как «этот Отей», и такой же мало под-
верженный изменениям жанр: песню. Как за четверть века до
того Верлен и поэты его круга черпали вдохновение в салонном
музицировании, водевиле, музыкальном кабаре, так и в эпоху
Аполлинера художественный быт Монмартра и Латинского квар-
тала, отнюдь не чуждый серьезной музыке, больше тяготел
к домашней и народной песне. Музыкальная стихия Парижа
рождала «бардовскую» песню в современном толковании этого
слова.
Знаменитый папаша Фреде, владелец «Проворного кролика»,
играл на гитаре, а завсегдатаи этого монмартрского кабачка,
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
21
среди которых бывал и Аполлинер, всласть распевали за сто-
ликами все, что душе угодно. Мари Лорансен была по сердцу
подобная атмосфера: ее мать часами напевала за рукоделием,
и сама Мари осталась в памяти современников поющей красивым
высоким голосом старинные нормандские песни. Не это ли со-
четание домашнего шитья и народного пения вызвало в памяти
Аполлинера ритмику старинной ткацкой песни тринадцатого
века?
Все стихотворение пронизано удивительными эффектами
узнавания. Комментатор творчества Аполлинера Мишель Деко-
ден указал на связь второй строки рефрена — «Les jours s’en vont
je demeure»— co строчкой из «Большого Завещания» Франсуа
Вийона: «АПё s’en est, et je demeure» — «Оно <время юности>
ушло, а я продолжаю жить». Во французском «je demeure» —
«я остаюсь, живу, пребываю в настоящем» анаграммировано
«je meurs» — «я умираю, исчезаю, гибну». Эта игра на анти-
тезе, борьба жизни и смерти, воплощенная в одном слове, вдвой-
не важна и как жест высокой печали, и как символ высокой
поэзии.
Автор «Моста Мирабо» не просто созерцает, как река жиз-
ни уносит от него любовь, превращая судьбу в пересчет утрат
и несбывшихся надежд. Поэтическое мышление ищет аналогии
увиденному, и этот поиск роднит Аполлинера с Бодлером, непре-
ходящей мукой которого было чувство ускользающего времени.
Аполлинер в разные годы отмечал свое родство Бодлеру — и
в пристрастии к живописи, и в интересе к средневековым поэтам,
и в том «духе современного сознания», которое, по его словам,
впервые было воплощено именно в Бодлере. «Нас ежеминутно
гнетут идея и ощущение времени»,— записывал тот в дневнике;
«Изменился Париж мой, но грусть неизменна»,— говорил он
в стихах; Аполлинер развивает эту «психологическую симультан-
ность» и создает шедевр лирической поэзии.
При всей аритмичности позднего Аполлинера, Аполлинера
«Каллиграмм», песенные мотивы нет-нет да и возвращаются в его
поэзию: «В Ниме», «Времена года», «Прощание всадника», «Па-
раллели», наконец, «Поет пичуга» — с таким проникновенным
зачином:
Поет пичуга не видна
Или забыться не давая
Среди солдат чья грош цена
Зовет меня душа живая*
* Перевод Б. Дубина.
22
Михаил Яснов
Десятилетия спустя эту «птичью песню» подхватил венгер-
ский поэт из Румынии Йожеф Мелиус, посвятивший в своей
книге «Западное кафе» несколько поэтических страниц памяти
Аполлинера: вокруг памятника поэта работы Пикассо, что сто-
ит у церкви Сен-Жермен, растут, писал он, «деревья, названий
которых я не знаю, деревья в высшей степени странные; они
словно ждут, что из красных их крон выпорхнут странные, раз-
ноцветные птицы, свистящие, кричащие, вопящие, очарователь-
но поющие, влюбленные, но в конце концов изменяющие птицы,
одна — Анни, другая — Мари, третья — Лу, там — Мадлен, а вот
еще одна, с дивными рыжими локонами: Жаклин; но, может быть,
именно она, Жаклин,— не кто иная, как Анжелика Костровиц-
кая, мать. Они поют. Поют не песни, а нечто иное. Они выкри-
кивают слова любви, каких не писал в этом столетии ни один
поэт, только один он, открывший разговорную речь»*.
Французский писатель Даниэль Остер как-то заметил, что
в «Алкоголях» Аполлинер представляется Орфеем, спускающим-
ся в ад воспоминаний. Последние два года перед выходом «Ал-
коголей» особенно могли смахивать на «ад» — во всяком случае,
на ад душевный, в который нет-нет да и низвергался Аполлинер.
! 1о крайней мере три события этого времени определили душев-
ную напряженность, смятение и мучительный поиск поэтической
сублимации, которые привели его к созданию лирических шедев-
ров: разрыв с Мари Лорансен, история с похищением «Джокон-
ды» и встреча с Блезом Сандраром.
«Джоконда» была похищена из Лувра 21 августа 1911 года.
Аполлинер был арестован 7 сентября по подозрению в причаст-
ности к этому преступлению. Подозрение пало на Аполлинера
из-за его дружбы с неким Жери Пьере, одно время работавшим
секретарем поэта; Пьере оказался нечист на руку, он похищал
из Лувра всякие мелочи, которые затем продавал по дешевке
коллекционерам, втянув в это дело даже Пикассо. Арест Апол-
линера оказался непродолжительным, 12 сентября он уже был
на свободе, благо сбежавший от правосудия Пьере дал заочные,
но правдивые показания, а лицейский друг Аполлинера Анж
Гуссен-Люка, ставший к тому времени адвокатом, защитил свое-
* «Иностранная литература».— 1989.— № 4. Перевод Ю. Гу-
сева.
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
23
го старого товарища в суде. Однако дело было закрыто только
в феврале 1912 года, и весь этот период панических мучений, обу-
ревавших поэта, высветил то, что он порою скрывал от самого
себя: его гражданскую «неполноценность», которая легко при-
водила к националистическим нападкам со стороны тех, кто
видел в инородце опасность для общества и культуры.
Еще не стерлось из памяти современников дело Дрейфуса,
интерес же поэта к славянским и еврейским традициям только
подогревал лжепатриотизм его литературных недругов. Начав-
шаяся через три года война еще более усугубила эту очередную
двойственность его положения — понятно, с какой силой он
жаждал получения французского гражданства.
Пребывание в парижской тюрьме Санте стало поводом для
написания выдающегося цикла стихотворений, знаменательного
для «Алкоголей»: подхватывая традиции «тюремной лирики»,
прежде всего Верлена, Аполлинер создает шедевр в духе клас-
сической поэзии, за которым неизбежно следовали поиски но-
вой поэтической эстетики.
Этот шаг был сделан в 1912 году, когда Аполлинер опубли-
ковал «Зону» и «Вандемьер» (кстати, первое из аполлинеров-
ских стихотворений, которое появилось в печати без знаков пре-
пинания).
Известно, что написанию «Зоны» предшествовало чтение
Блэзом Сандраром в мастерской художника Робера Делоне сво-
ей поэмы «Пасха в Нью-Йорке», сочиненной в апреле 1912 года.
Эта поэма, написанная Сандраром на одном дыхании, впервые
открыла путь той ритмике, тому потоку поэтического сознания,
без которых сегодня уже немыслима французская поэзия. По
воспоминаниям бельгийского биографа Сандрара Робера Гоффе-
на, Аполлинер после чтения «Пасхи» якобы воскликнул: «Вели-
колепно! Что по сравнению с этим книжка стихов, которую я
сейчас готовлю!» Но именно в этой «книжке», в «Алкоголях»,
были напечатаны «Зона» и «Вандемьер», в которых, оттолкнув-
[ись от Сандрара, Аполлинер совершил переворот в поэзии
найдя для мощнейшего лирического чувства адекватную поэти-
ческую форму. В «Зоне» Аполлинер показал, как можно совме-
стить биографию, современность и поэзию, и это совмещение
оказалось настолько точным, новым и чувственным, что именно
«Зона», а не «Пасха в Нью-Йорке», стала, по словам Юлии Харт-
виг, «поэмой поколения».
Напомним, что все эти события разворачивались на фоне
мучительного разрыва Аполлинера с Мари Лорансен. История
с похищением «Джоконды» еще больше отдалила художницу
от поэта, так же как отдалила от него многих мимолетных
24
Михаил Яснов
друзей и знакомцев, так же как заставила его брата Альбера по-
кинуть Париж, где он работал банковским служащим, и, в опас-
ке за поруганную честь фамилии, уехать в Мексику. Америка уже
отторгла у него Анни и теперь забрала второго близкого ему
человека. Мать Аполлинера негодовала и презирала сына, мадам
Лорансен его явно недолюбливала. Ее смерть в пасхальную ночь
1913 года, буквально накануне выхода «Алкоголей», лишь на
короткое время снова сблизила Мари и Гийома. А через год все
пошло прахом: в июне 1914 года Мари выходит замуж за моло-
дого немецкого художника Отто Вайтьена, а еще через месяц
начинается Первая мировая война, поставившая крест на всей
прежней жизни Гийома Аполлинера.
Оставшиеся ему три года представляются сегодня какой-то
агонией: война, в которую он ринулся с головой, стараясь отнюдь
не показным патриотизмом «заслужить» столь желанное фран-
цузское гражданство; непрекращающееся бурное сотрудничество
с парижскими газетами; стихи и проза, которые пишутся, кажет-
ся, без оглядки на бои; наконец, новые Любови, столь же беспо-
рядочные, как вся эта военно-литературная жизнь,— сначала к
великосветской красавице Луизе де Колиньи-Шатийон (76 поэти-
ческих «Посланий к Лу», написанных с октября 1914-го по сен-
тябрь 1915 года, были опубликованы в 1947 году в книге «Тень
моей любви»); затем к юной жительнице Алжира Мадлен Пажес
(стихи и письма к ней появились в 1952 году в книге «Нежный,
как память»); наконец, женитьба на рыжекудрой красавице
Жаклин Кольб, с которой Аполлинеру удалось прожить всего
шесть месяцев до его внезапной смерти от «испанки» 9 ноября
1918 года...
5 декабря 1914 года он был зачислен в 38-й артиллерийский
полк, расквартированный на юге Франции, в Ниме, с апреля
1915 года почти год провел на передовой, был повышен в чине,
получил долгожданное гражданство, а через неделю после это-
го, 17 марта 1916 года, был ранен в голову осколком снаряда.
Хроника этой жизни легла в основу его книги «Каллиграм-
мы. Стихи Мира и Войны (1913-1916)», вышедшей в 1918 году.
«Шесть разделов книги — шесть кругов прожитого и пережито-
го Аполлинером за годы после «Алкоголей», а в своей совокуп-
ности автобиографический дневник-исповедь»,— отмечает иссле-
дователь французской поэзии С. И. Беликовский. И далее дает
своеобразный «хронометраж» этого дневника, соответствующий
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
25
названиям циклов оригинала: «Волны» — канун войны, дерзкий
поэтический эксперимент, прерванный военными действиями;
«Знамена» — от объявления войны до отправки на фронт в ап-
реле 1915 года; «Ящик на орудийном передке» — приобщение
новобранца к боевым действиям (лето 1915 г.); «Зарницы пере-
стрелки» — освоение ремесла бывалого солдата (осень 1915 г.);
«Лунный блеск снарядов» — добровольный переход в пехоту в
офицерском чине и удел окопного обывателя (зима 1915/16 гг.);
«Звездная голова» — канун ранения в голову, медленная поправ-
ка и включение заново в парижский круговорот*.
Еще в 1914 году Аполлинер увлекся каллиграммами (идео-
граммами, как тогда говорили) и даже собирался издать книжку
под названием «И я тоже живописец». Не случайно это был
именно четырнадцатый год: как раз в этом году вышло из печати
первое издание «Броска игральных костей» Стефана Малларме
(при жизни Малларме эта поэма была опубликована только
в журнале), в котором автор попытался — пожалуй, впервые в
новейшей поэзии — совместить методом монтажа разные шриф-
ты одного поэтического текста. Свой план Аполлинеру в какой-
то мере удалось осуществить в «Каллиграммах», где под одной
обложкой оказались стихи разной конфигурации, подчеркиваю-
щие живописные пристрастия автора. Эти пристрастия по-раз-
ному выражались не только в последовательной работе Аполли-
нера-критика, не только в его попытках привносить живопись
в поэзию, но даже в самом его почерке, графически «передавав-
шем» те или иные обстоятельства жизни: почти готика «Рейн-
ских стихов» с прямыми высокими линиями букв «f», «1» и «t»,
округлые буквы «Бестиария» с аккуратно выписанными «s» и
«х», и сглаженные, почти превращенные в одну линию, словно
хоронящиеся снарядов военные строки, как, например, в послед-
нем письме к Лу 18 января 1916 года, когда нет времени выписы-
вать буквы, разве что долгим прочерком перечеркивать двойное
«t» в слове «lettre» — «письмо»...
16
Вернувшись из госпиталя, Аполлинер лихорадочно окунулся
в возрождавшуюся культурную жизнь: он по-прежнему сотруд-
ничает со множеством журналов, готовит к изданию новые кни-
* Беликовский С. Книги лирики Аполлинера//Гийом Аполли-
нер. Избранная лирика.— М., 1985. С. 23—25.
26
Михаил Яснов
ги. Одна из них, над которой он начал работать еще в 1913 году
и которая вышла в 1916-м, «Убиенный поэт», обозначила возвра-
щение Аполлинера к литературе после его долгого и мучитель-
ного выздоровления. «Фантазмы», как их называл сам автор,
«Ересиарха и К» стали еще более насыщенными в новых новел-
лах, в которых особое место заняли исторические сюжеты. В их
разработке сказалась эрудиция Аполлинера — мастера ассоциа-
тивных связей, из которых, собственно, в широком смысле и со-
стоит культура.
В «Короле-Луне» на примере судьбы одного из своих люби-
мых исторических героев — Людовика Баварского — поэт вновь
создает фантастическую мифологию, подземный мир, где живет
«этот старый лжеутопленник, который был когда-то безумным
королем», ведущий себя как Король-Солнце в кругу своих вы-
морочных подданных. В «Орлиной охоте» возникает еще один
загадочный исторический персонаж — герцог Рейхштадтский,
и автор призывает нас в свидетели новой версии его гибели.
Здесь уместно вспомнить слова Е. Г. Эткинда, исследовавше-
го пьесу Э. Ростана «Орленок», посвященную тому же герою, что
и рассказ Аполлинера: «Сын Наполеона, умерший от чахотки
в Шенбрунне, стал центром национального мифа; французы на-
долго запомнили замечательный стих Гюго:
Орла взял Альбион, орленка взял австриец.
Среди историков и мемуаристов, увлеченных историей герцо-
га Рейхштадтского, не было единодушия: некоторые полагали,
что сын Наполеона стал настоящим австрийским офицером, за-
бывшим о своем происхождении и даже не говорившим по-фран-
цузски; другие видели в нем истинного патриота Франции, умер-
шего не столько от туберкулеза, сколько от тоски по величию
Империи...»* Аполлинер находит третий путь.
Фантазия поэта безудержна. Любимые его сюжеты — такие,
например, как тема пиров, книжности или человеческой судьбы
в экстремальных обстоятельствах — находят в «Убиенном поэте»,
равно как и в «Несобранных рассказах», всевозможное вопло-
щение.
В новелле «Исчезновение тени» старый знаток скиомантии
(гадания по теням) уверяет автора, что тень покидает человека
* Эткинд Е. Г. Эдмон Ростан, поэт театральных эффектов//
Эдмон Ростан. Сирано де Бержерак.— СПб., 1997 («Литератур-
ные памятники»). С. 318.
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
27
за тридцать дней до его смерти. «Мотив тени» пронизывает все
творчество Аполлинера, став для него символом прошлого —
и непреходящего настоящего. Как братья Лимбурги, впервые от-
крывшие тень в живописи, Аполлинер с энтузиазмом неофита
и первопроходца «открывает» (а вернее, подхватывает у немец-
ких романтиков) образ тени в литературе как смысловое худо-
жественное явление. «Мертвые не исчезают,— писал он в расска-
зе «Тень».— Та одинокая нетленная тень, что бродила по улицам
городка, не менее реальна, чем образы ушедших от нас, запечат-
ленные в нашей памяти,— голубоватые призраки, не покидающие
нас никогда». И в стихах он непременно обращается к этому
символу — от «Алкоголей»:
Мертвые повеселели
Увидев что их тела способны отбрасывать тени
Они так на тень смотрели
Как будто это была
Их прошлая жизнь в самом деле* —
до «Каллиграмм»:
Вот вы опять со мной
Воспоминанья о друзьях убитых на войне
И ваш неосязаемый и темный облик принял
Изменчивую форму моей тени
Тень многоликая да сохранит вас солнце
Я верно дорог вам коль вы всегда со мной
Пылинок нет в лучах от вашего балета
О тень чернила солнца
Буквы света
Патроны боли
Униженье бога**
Символика образа тени у Аполлинера многозначна — она в
равной степени близка Максу Жакобу, сказавшему в стихотво-
рении «Война»: «Уличные фонари отбрасывают на снег тень моей
смерти», и другому его приятелю, Пьеру Мак Орлану, позднее
написавшему: «Тень женщины на углу интереснее, чем сама
* Перевод Н. Стрижевской.
** Перевод И. Кузнецовой.
28
Михаил Яснов
женщина, которая отбрасывает эту фантазию на опущенные што-
ры... Ибо тень молодой женщины бесконечно фантастичнее, чем
сама молодая женщина»*.
17
Выйдя из тени, Аполлинер предпринимал все новые и новые
попытки вернуться к прежней интенсивной работе.
В июне 1917 года в театре Рене Мобеля на Монмартре, как
в давние добрые времена, вновь встретились многочисленные
друзья поэта на премьере его пьесы «Груди Тиресия», а в нояб-
ре, в знаменитом театре «Старая Голубятня», он прочитал текст,
который фактически стал его поэтическим завещанием,— «Новое
сознание и поэты».
«Поэзия и творчество тождественны,— говорил Аполлинер,—
поэтом должно называть лишь того, кто изобретает, того, кто
творит — поскольку вообще человек способен творить. Поэт —
это тот, кто находит новые радости, пусть даже мучительные»**.
Несколько ранее он почти о том же писал Мадлен Пажес:
«Конечно, жизнь поэта — жизнь незаурядная, но меня судьба
втягивала в такие переделки, которые, несмотря ни на что, мне
по душе — я умею радовать людей и сознаю это».
К Аполлинеру, к той радости, которую он умел создать и
выпестовать, снова устремились молодые поэты. Некогда они
отыскали Верлена, чтобы извлечь его из безвестности. Теперь
настал подходящий момент, чтобы сгруппироваться вокруг Апол-
линера. «В большей степени, чем кто-либо сегодня,— говорил
тогда Пьер Реверди,— он начертал новые пути, открыл новые
горизонты. Он заслуживает всего нашего увлечения, всего нашего
благоговения »***.
К концу своей недолгой жизни Аполлинер добился не толь-
ко признания; казалось, были удовлетворены и две его главные
страсти: он обрел наконец взаимную любовь, что же до мисти-
фикации, то даже с его смертью была сыграна достойная
утка.
13 ноября, когда из церкви Святого Фомы Аквинского выносили
гроб с телом поэта, толпа заполнила парижские улицы, но от-
нюдь не по случаю его похорон, а по поводу только что заклю-
* Мак Орлан Пьер. Огни Парижа.— Л., 1927. С. 31.
** Аполлинер Гийом. Новое сознание и поэты//Писатели
Франции о литературе.— М., 1978. С. 59.
*** Цит. по: Буачидзе Г. С. Аполлинер и пути развития фран-
цузской поэзии.—Тбилиси, 1989. С. 30.
Эстетическая хирургия Гийома Аполлинера
29
ченного перемирия,— и в сотню глоток кричала: «Долой Гийома!
Долой Гийома!..» Эти слова, обращенные к немецкому императо-
ру Вильгельму, были последним криком улицы, которым она не-
вольно провожала своего покойного певца.
Жан Кокто, пришедший в тот день проститься с другом, впо-
следствии записал: «Красота его была столь лучезарна, что ка-
залось, мы видим молодого Вергилия. Смерть в одеянии Данте
увела его за руку, как ребенка». Если вспомнить, что именно
Вергилий был певцом страстной любви, в которую безжалостно
вторгалась современная ему жизнь с ее авантюрами и войнами,
то эта метафора окажется не случайной и перекличка титанов,
как и случается в культуре, обретет весомый и закономерный
смысл.
А Макс Жакоб, вернувшись после похорон поэта, написал
знаменитое стихотворение его памяти, в котором — опять же не
случайно — тоже помянул античность и детство, ту «взрослость
с глазами ребенка», которая вскоре станет излюбленной темой
сюрреалистов, уже идущих открывать «своего» Аполлинера:
На прибрежных камнях, в белоснежных чертогах, вдвоем
У таинственных скал обожженного солнцем залива,
Вот два мальчика — их имена Купидон и Гийом —
На пустом берегу, заигравшись, смеются счастливо...
Божий дух за века ничего не измыслил светлей,
Чем огонь, что горел на челе этих дивных детей’’'.
Михаил Яснов
Перевод А. Смирновой.
АЛ КОГО Л И
КАЛЛИГРАММЫ
СТИХОТВОРЕН ИЯ
МИРА И ВОЙНЫ
1913-1916
РАННИЕ
СТИ ХОГВО Р Е Н ИЯ
СТИХИ
из посмертных сборников
БЕСТИАРИЙ,
КОРТЕЖ ОРФЕЯ
с примечаниями Гийома Аполлинера
Ранние стихотворения
(1896-1910)
Юношеские стихотворения
НЕБО
О небо, ветеран в одних обносках,
Ты служишь нам уже пять тысяч лет,
Лохмотья туч торчат из дыр сиротских,
Но солнце — орден, знак твоих побед.
Глядишь на земли — что, не скучен лоск их
Банальных декораций, пошлый свет?
О небо, ветеран в одних обносках,
Ты служишь нам уже пять тысяч лет.
Тебе, должно быть, весело вверху
От наших криков, жалоб, жестов броских:
Тщеславье и другую шелуху
Ты видишь в душах, низменных и плоских...
О небо, ветеран в одних обносках!
СМЕРТЬ ПАНА
С небес вернулся Феб; пора на отдых Флоре;
К Цитере ластилось раскатистое море,
И, белокурая пособница страстей,
Венера слушала, как гимн слагают ей.
Олимп наполнился. Но громовержец вскоре
Обеспокоенно возвысил голос в хоре —
Он перепуганных зовет своих детей:
Грозит бессмертным смерть, грядет исход их дней!
Из ЦИКЛА «Ставло*
33
И небо вздрогнуло от слухов непривычных,
И пробил смертный час для всех богов античных,
И чей-то крик взлетел до самых облаков:
«Родился Иисус! Его настало время!
Бессмертен только он, рожденный в Вифлееме!
Пан умер! Умер Пан! И больше нет богов!»
Из цикла «СТАВЛО»
* к к
Мы смотрели в тот теплый вечер
Как над озером наклонясь
Ивы робко горбили плечи
Плыли лебеди В этот час
Умирает день Он угас
Люблю ли я ее не знаю
Простит ли мне зима грехи
На небе шуба дождевая
Любови прячутся тихи
И гибнут от Любви сгорая
ОТЗВУК
Напев коротких слов призыв из тихой дали
Порой ловлю впотьмах
Он мне любовь дарит в сегодняшней печали
Надежду в завтрашних скорбях
Слова где «эль» в конце как отзвук небосвода
О простота
Трель вдумчивых небес хмель вожделенный меда
Как хмель душист как трель чиста
2 Г. Аполлинер
34
Ранние стихотворения
•к •& "it
О сердце я познал прекраснейшую боль
Магнит златых волос манит меня и губит
О сердце гордое я знаю я король
Которого увы любовь его не любит
Никто мне путь сквозь лес к ней спящей не прорубит
О сердце бедное горька твоя юдоль
! [ускай же хоть тебя фортуна приголубит
А я уж до конца свою сыграю роль
Король я но умру бродягой под забором
Сжав зубы я гляжу как мечутся мечты
Наивные мечты с печальным детским взором
Но Смело в путь кричит мне ветер с высоты
И указующе топорщатся персты
Еловых тощих рук над неподвижным бором
ЗВУК РОГА
Моя любовь больной чьи муки утоляет
Тот самый яд что жжет и разрушает плоть
Да страсть меня томит безумье оскорбляет
Но тщетной яростью обид не побороть
Я думал ты светла а ты черней провала
В геенну мрачную ты жуткий мрак ночной
Любовь томление мое околдовала
11 все опутала туманной пеленой
Быть может на тебе ни пятнышка а я-то
В своем безумии порок в тебе клеймил
Я как сама любовь глядел подслеповато
От слез бессонниц от волнения без сил
Из цикла «Ставло*
35
ic Л ☆
Я порой вспоминаю забавный куплет
1 (икуда от него не деться
Если сердце ищет другое сердце
Го это сердце и есть то сердце
Вот и я раздваиваюсь
Ибо я одинок
Я хотел бы уехать в город далекий
И жить-поживать Может чьи-то строки
Мне навеяли образ что в городе вечная ночь
Или мне это только метится
И я от себя самого убегаю прочь
Меня привлекает неведомость этой мглы
Мне бы стать орлом поскольку только орлы
Могут видеть солнце
В стране где оно не видно
Однако ночь безысходна луна больна
И только кричащим совам
Зо тьме не спится
Или мне это только метится
Ибо я раздвоен
Кто знает что будет
Величье вечно
Двуличье вечно
Смерть бесконечна
Вовсе не надо
Пытать грядущее
Даже если мы можем
Прозреть грядущее
Вовсе не надо пытать грядущее
Не лучше ли попросту жить наслаждаясь прохладой
вечерней
Дремать и мечтать что любой из надежд достоверней
Если что у меня и было так сердце из плоти
Я принес его к алтарю
Исполняя обет
Но увидел одно серебро
36
Ранние стихотворения
Серебро под тусклыми взглядами
Богородиц
А еще я увидел словно впервые
Золотые сердца Иисуса и Девы Марии
Святые сердца из мрамора
И из гипса
Которых так много в соборах
Я был пристыжен
И запрятал поглубже сердце из плоти
Сердце мое такое
Окровавленное живое
И потом я вышел со страхом глядя
Как сердца золотые пылали там в церкви
Сзади
Но сердце мое так меня стесняло
Что я закопал его в землю
Подальше
От монахов и от церквей
Принесите же черный ирис
Принесите туда где лежит оно утихомирясь
Черный ирис и розовый олеандр
ТЙГ тйг
Вечерней мгле вовек не одолеть рассвета
Нас тешат сумерки но жизнь дают утра
Смешна незыблемость Мошна и камень это
Те самые ключи что сякнут Мне пора
Ладони окунуть в источник счастья
Из цикла «ЛЮБОВНЫЕ ДИКТОВКИ ДЛЯ ЛИНДЫ»
□йг ТЙГ
У вас языческое имя и чуть-чуть
Претенциозное — ив этом ваша суть;
Оно как раз для вас и тайн своих не прячет:
В испанском языке «хорошенькая» значит
Из цикла «Любовные диктовки для Линды »
37
И дышит нежностью в немецком языке —
Оно готово на апрельском ветерке
Волшебной липою, певучей, обернуться,
В чьем легком шелесте ночные духи вьются.
Оно красивей всех известных мне имен!
Им в Древней Греции был город наречен:
Он некогда расцвел, подобный райским кущам,
Среди цветущих роз на Родосе поющем.
& *
Почти погост, вороний град,
Тоска и зной тебя томят.
Как ты, столь странно нареченный,
Соединен с моей Мадонной,
С моей Смиренницей, чей взгляд
Опущен долу, потаенный?
Ту, чьи уста всегда молчат,
Я увенчать готов короной.
Печальница, сама как тень,
Как сонный город в жаркий день,
Темноволосая Тихоня, —
Я видел, этот ротик ал,
Подобно свежей анемоне;
Жаль, что я сердца не видал
И вовсе не был в Каркассоне.
И я ее увидел въяве:
Еще по-детски шепелявя,
Всегда грустна, всегда в растраве —
Какой тоской? И с чем вразлад? —
Она так искренне скучала,
38
Ранние стихотворения
Ей все чего-то было мало,
Она «Люблю!» сказать мечтала,
Боясь, что скажет невпопад.
И вот мы в сумерках сидели,
И жабой кресло у постели
Во тьме казалось — в самом деле,
Был мир унынием объят.
Так тосковали неустанно
Когда-то фея Вивиана
И Розамунда, дочь тумана,
Но Линда краше во сто крат.
А мне, чья мысль всегда готова
Принять, взлелеять все, что ново,
Кто может вырастить из слова,
Как чародей, волшебный сад,
Кому подвластен, тайный, весь он,
Мне, знатоку баллад и песен
Сирен, чей голос так небесен,
Мне мрак и скука не грозят.
Тоска, сильны твои объятья,
Для сердца, что хотел познать я.
Тоска — безвластие, проклятье,
Ее приход бедой чреват.
Пусть эти руки расцветают,
Как незабудки, и сияют,
Глаза внезапно оживают,
И явит пробужденный взгляд
Принцессу, фею, чаровницу,
В душе которой смерть томится, —
В карету жаба превратится,
И жизнь случится наугад.
Вы уезжаете — о чем тут говорить?
Пересчитаю вновь по осени потери.
О шепелявая мадонна, к вашей двери
Приду, как верный пес, вас ожидать и выть.
Вы уезжаете — о чем тут говорить?
>f3 цикла «Любовные диктовки для Линды *
39
Здесь все о вас без вас напомнит мне до дрожи:
К торговцам золотом, как прежде, забреду,
Все их сокровища, все перлы на виду —
На ваши ноготки и зубки так похожи!
Здесь все о вас без вас напомнит мне до дрожи.
Я ваши локоны увижу вслед лучам
Луны, когда о вас вздохну безлунной ночью.
Вы уезжаете, но вижу я воочью
Мою звезду, мое светило по ночам
И ваши локоны увижу вслед лучам.
Опять по осени, листвою зашуршавшей,
Я платья вашего припомню шорох — и
Опять почувствую, как вы близки, легки,
И свежестью цветов запахнет лист опавший
По осени, опять листвою зашуршавшей.
Мадонна томная, когда не будет вас,
Осыпавшийся лист и тот о вас расскажет,
Но вы забудете меня, и нас не свяжет
Уже ничто — ни ночь, ни отзвучавший вальс,
Мадонна томная, когда не будет вас.
ТЕРЦИНЫ ДЛЯ ВАШЕЙ ДУШИ
У вас душа — дитя: ее бы укачать,
[ слишком во плоти для этого фантома,
Чуть что готового исчезнуть, замолчать;
Я был бы рад воспеть с искусством Хризостома
Всю вашу красоту, чья видимая часть
И то загадочна, и то полузнакома.
Она как монастырь, в котором дремлет страсть,—
Нужна особенная хитрость, непростая,
Чтобы открыть врата и в монастырь попасть.
• •
Один предложит вам сокровища, желая
Вас ими приманить и внутрь войти скорей;
Потом другой вскричит с коварством: «Обожаю
40
РлННИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Закаты, вечера, покой монастырей,
Где отзвук слышится, как память, протяженный...»
Но будет попусту стучаться у дверей.
У вас душа нежна и пахнет анемоной,
У вас душа хмельна, как поцелуй в огне,
У вас душа — лазурь воды незамутненной;
Я знаю, аромат растает, как во сне,
Похитят поцелуй, что драгоценней клада,
И зачерпнут воды,— я знаю, в глубине
Таятся, скрытые, и нежность, и прохлада.
О, быть на берегу, склоняясь, как цветок,
Над этим озером,— ну что еще мне надо?
Дитя, у вас душа — инфанта: видит Бог,
Ей тяжела парча, ей сон глаза туманит,
Ей хочется поспать, малышке, под шумок.
Дитя, у вас душа — инфанта: так и тянет
Ее под сень ветвей, где отдыхает знать;
Дитя, у вас душа властительницей станет.
У вас душа — дитя: ее бы укачать.
ПРОЩАНИЕ
Когда весна пройдет, а осень уничтожит
Всю вашу красоту, когда в матроне злой
И раздражительной никто признать не сможет
Инфанту, девочку, прославленную мной,
Пусть в сердце ледяном, любовью не согретом,
Я оживу опять — иной, чем в наши дни:
Года приносят блеск и красоту поэтам,
Все то, что в юности так жаждали они.
С годами женский взор становится туманным,
Морщины на висках плетут за нитью нить
И если осень лет дано прикрыть румянам,
То облик старческий от зорких глаз не скрыть.
Ранние стихотворения
41
И усмехнетесь вы — ну что на ум пришли вам
За бредни! — «В девятьсот каком-то там году
Меня любил поэт — и был он молчаливым,
И некрасивым был в каком-то там году...»
Увы, я некрасив, а вы всех смертных краше
И ждете рыцаря, обещанного вам,
Который оживит желанные миражи,
Где счастье быть вдвоем под стать волшебным снам.
Сеньоры знатные склонятся перед вами,
За ласку посулят алмаз и изумруд, —
Потом, от вас вдали, с разбитыми сердцами,
Как тени бедные и бледные умрут...
АКВАРЕЛИСТКА
Мадемуазель Ивонне М.
Сосредоточенна и несколько бледна,
Ивонна с кисточкой садится у окна
И краски в чашечках рассеянно мешает.
Она художница сейчас. Она решает,
Что выбрать мастеру семи неполных лет.
Не сделать ли портрет сегодня? Но портрет
И долго рисовать, и надо, чтоб похоже.
Зверенка, может быть? Но с ним морока тоже.
И все, что движется, оставив на потом,
Ивонна думает и выбирает дом —
И час разумница колдует над картоном.
Картина кончена — вот домик на зеленом,
И безмятежнее, чем ясный детский взор,
Его окрестности, но там, над охрой гор
И кровью черепиц, такие в небе страсти,
Сплошная киноварь и вечное ненастье.
Мне тоже, глупенькая, не было семи,
Я тоже в локонах, как ты, играл с детьми
И, ветер вызвездив воздушными шарами,
Изображал дома в зеленой панораме,
Но небо, милая, когда мне было шесть,
Я синим-синим рисовал — таким как есть.
42
Ранние стихотворения
ГОРОД И СЕРДЦЕ
Бесстрастье города, где цепенеют крыши,
А флюгера кружат в поспешности слепой, —
Как сходно с сердцем ты, чье краткое затишье
Причуды новые мутят наперебой.
Живете оба вы причудою случайной,
И под рукой стучат как целое одно
Мой город, и маня и оставаясь тайной,
И сердце, всем живым до слез потрясено.
В САДУ АННЫ
Право же если бы мы жили в тысяча семьсот
шестидесятом
Это та самая дата Анна которую вы разобрали
на каменной лавке
И если б к несчастью я оказался немцем
Но к счастью я оказался бы рядом с вами
Мы бы тогда о любви болтали
Двусмысленно и что ни слово по-французски
И на моей руке повисая
Вы бы страстно слушали как развешиваю словеса я
Рассуждая о Пифагоре а думая о кофе
О том что до него еще полчаса
И осень была бы такой же как наша точно такою
Увенчанная барбарисом и виноградной лозою
И порой я склонялся бы взор потупя при виде
Знатных тучных и томных дам
В одиночестве по вечерам
Я сидел бы подолгу смакуя
Рюмку мальвазии или токая
1 [ надевал бы испанский наряд выбегая
Навстречу старой карете в которой
Из «Рейнских стихов «, не вошедших в книгу «Алкоголи »
43
Приезжала бы меня навещать
Моя испанская бабка отказавшаяся понимать
немецкую речь
Я писал бы вирши напичканные мифологией
G ваших грудках о сельской жизни
О местных дамах
И поколачивал бы крестьян упрямых
О спины их трость ломая
И любил бы слушать музыку ее заедая
Ветчиной
И на чистом немецком я клялся бы вам утверждая
Что невиновен когда бы меня вы застали
С рыжей служанкой
И на прогулке в черничном лесу заслужил бы прощенье
И тогда замурлыкал бы тихий припев
А потом бы мы слушали с вами как между дерев
с тихим шорохом в лес опускаются тени
Из «РЕЙНСКИХ СТИХОВ»,
не вошедших в книгу «АЛКОГОЛИ»
СТРАСТИ ХРИСТОВЫ
У придорожного Христа стою опять я
Крест почернел коза пасется у распятья
А хутора вокруг томятся от страстей
Того кто вымышлен но мне всего милей
Лачуги вразнобой видны на заднем плане
Коза глядит с тоской как пбд вечер крестьяне
Покинув бедный лес оставив нищий сад
Бредут усталые уставясь на закат
Пропахший скошенной травой сухой и пряной
Как бог языческий округлый и багряный
Под стать моей душе уходит солнце в ночь
Пи людям ни Христу ее не превозмочь
44
Ранние стихотворения
СУМЕРКИ
Руины Рейна-старика
Здесь тень здесь мы нежны и кротки
Но открывает нас река
И поцелуи шлют нам с лодки
Внезапно как любовь на нас
Нисходит вечер на руины
И нам являются тотчас
То нибелунги то ундины
По виноградникам ночным
Разносятся хмельные пени
Там гномы пьют Все мало им
Не бойся слушай Рейна пенье
КЕЛЬНСКАЯ БОГОРОДИЦА
С ЦВЕТКОМ ФАСОЛИ В РУКАХ
Владычица с цветком фасоли белокура
И крошка Иисус как мать русоволос
В глазах ее лазурь и столь нежна фигура
Как будто Параклет сюда ее занес
На триптихе с боков две мученицы млеют
Восторженно грустя о принятых страстях
И внемлют ангелам которые белеют
На тесных небесах набившись как в гостях
Три дамы и малыш У них в предместье Кельна
Фасоль росла в саду как там заведено
Летели журавли и мастер их невольно
Занес в небесный причт к себе на полотно
Прелестней в том краю не сыщется виденья
Живя у рейнских
вод она молилась всласть
Портрету своему где в набожное рвенье
Достойный мэтр Гийом вложил земную страсть
Из «Рейнских стихов», не вошедших в книгу «Алкоголи»
45
ПАРОМЫ
По Рейну движутся паромы
Весной и летом там и тут
На них паромщики как дома
И тянут лямку и живут
За годом год снуют паромы
Покуда не уснут на дне
Влекут их цепи в глубине
Невидимы и невесомы
Паромщик в будке день-деньской
Проводит на лежанке сгорбясь
Святого Христофора образ
Да перед ним цветы весной
Да четки да его услада
Две-три бутылки под столом
С прозрачным золотым вином
Иного старику не надо
Когда же колокол зовет
С ночного берега порою
Под ливнем или под луною
Паромщик крестится и вот
Встает обувку надевает
Гремит цепями гонит сон
Святого Христофора он
Себе на помощь призывает
Входите все И ты Христос
И вы ребята и красотки
Здесь места больше чем на лодке
Вам для любви молитв и слез
А все ж ему милей картина
Карет погруженных на борт
Все вдоль реки плывут Он горд
Что правит поперек стремнины
До смерти кружат по волне
Паромщики снуют паромы
В воде их цепи невесомы
И не видны на глубине
46
Ранние стихотворения
До изнуренья до истомы
Тяни паром тяни паром
Туда оттуда чередом
Но Рейну движутся паромы
ПРАЗДНИК
В сумрачной чаще сердца рог протрубил
Там шла охота на ланей воспоминаний
И тогда я унес этот лес трубящий лес во мне растущий
В гущу рощи
БУДУЩЕЕ
Когда охватит страх всевластных всемогущих
Когда им не унять озноб воздетых рук
То выйдя из руин спокойны в самой гуще
Нагих покойников наваленных вокруг
Мы медленно пойдем светясь счастливым взором
Мы будем созерцать улыбки мертвецов
("пустясь под эшафот пройдем по мандрагорам
Кто ранен кто убит пустяк в конце концов
Повсюду будет кровь и мы в багровых лужах
Склонясь найдем свои спокойные черты
А в красных зеркалах неистовствует ужас
Любовники мертвы и здания пусты
И все-таки мы рук ничем не замараем
Лишь будем созерцать как некогда Нерон
Все рушится горит округа вымирает
И тихо запоем как пел когда-то он
Мы будем петь огонь и чистоту горнила
Могучесть силачей увертливость шпаны
Героев на одре и факелы-светила
Чьи нимбы как венцы на нас водружены
Ранние стихотворения
47
Мы будем петь весну напор телесной тяги
Врачующее глаз обилие смертей
Предчувствие зари ночную свежесть влаги
Извечность бытия счастливый мир детей
Нам больше не нужны ни вымысел о вдовах
Ни почести ярма ни пушечный набат
Ни прошлое И впредь в лучах восходов новых
Махины Мемнона уже не зазвучат
В жару от мертвецов потянет душным смрадом
А уцелевшим смерть на воле суждена
Тела да солнцепек Земле того и надо
Для русой красоты и тучного зерна
Чума земную твердь очистит от позора
Кто выжил заживут без горести и мук
В добре и чистоте А море и озера
Помогут им отмыть следы с кровавых рук
ЛА ГРЕНУЙЕР
1 [од берегом острова друг о дружку
Бьются бортами пустые лодки
Нынче не встретишь
Ни в будни ни по воскресным дням
Ни художников ни Мопассана
Что засучив рукава катали вдоль острова дам
Пышногрудых и тупоголовых
Ах лодочки-лодки как много печали там
Под берегом острова
БЕГСТВО
В ладье с возлюбленным сбежала королева.
Король на берегу смятением объят,
И в такт его шагам, неистовым от гнева,
На пышной мантии жемчужины дрожат.
48
Ранние стихотворения
Гребцы запели в лад — о волшебство напева!
И в лодке беглецы, закрыв глаза, молчат;
Пусть будет справа риф, призыв сирены слева,—
Король могуч и стар, и нет пути назад.
А мерзости кругом — останков да скелетов!
Как будто их сюда нарочно принесло —
Всплывают из глубин то склизкое весло,
То рыжий клок, то бок медузы, фиолетов.
Ужасно бегство, и неведом эпилог.
И с мантии летят жемчужины в песок.
ДЕТСТВО
(Из стихов Луизы Лаланн)
Я в кипарисовом саду пряла, одна,
Следя за пряжею,— ее с веретена
Вздымал и уносил полдневный бриз игривый;
А после шла к пруду, оплаканному ивой,
Ступая медленно, пока меня жасмин
Не останавливал, и ирис рядом с ним,
Волшебный ирис цвел под лягушачьей стражей.
Мне каждый кипарис казался прялкой с пряжей
И мирозданьем — сад, в котором боль и страсть
Даны мне, чтобы жизнь из этой пряжи прясть.
Мне жить у ваших ног, Мари, пока я жив,
Твердить — люблю, люблю! — другой не знаю темы.
О, слабый голос ваш, о, как он, слабый, лжив,
Я начисто забыл, как строятся поэмы.
А прежде томные нанизывал слова,
В зеленых зарослях ответный вздох рождая,
Но эти горькие, как мертвая трава,
Они мне смерть сулят, тебя освобождая.
Бестиарий, или Кортеж Орфея
с примечаниями Гийома Аполлинера
(1911)
Э ле миру Буржу
ОРФЕЙ
Что может быть сильней, глубинней
И благородней этих линий?
Как будто свет зовет на свет из тени мглистой,
Как мы читаем у Гермеса Трисмегиста.
ЧЕРЕПАХА
Из Фракии волшебной миру
Как волшебство явил я лиру.
Спешит зверье, оставив страхи,
На зов струны — и черепахи!
КОНЬ
Хочу тебя взнуздать! И мне так часто снится,
Что триумфальная грохочет колесница
И что в мои стихи вцепился хваткий Рок,
Как в вожжи, свитые из лучших в мире строк.
ТИБЕТСКАЯ КОЗА
Шерсть этих коз и то руно, мой друг,
Что стоило Язону стольких мук,
Поверь, не стоят даже завитка
Тех кос, к которым льнет моя рука.
50
Бестиарий
ЗМЕЙ
Красоту не ценишь ты нимало.
Сколько же прелестных женщин стало
Жертвами безжалостного жала!
Ева, Клеопатра... Видит Бог,
Я еще прибавил бы двух-трех.
КОШКА
Хочу, чтобы со мной жила
Благоразумная жена
В уюте, с книжками и киской,
И чтоб душа была жива
Теплом души — живой и близкой.
ЛЕВ
О лев! Не лев — одно название:
Монарх, бессильный воцариться.
Теперь ты в Гамбурге, в Германии,
Царишь — за прутьями зверинца.
ЗАЯЦ
У зайцев и влюбленных две напасти:
Они дрожат — от страха и от страсти.
С них не бери пример. Его бери
С зайчихи — и твори, твори, твори!
КРОЛИК
Вот братец-кролик в закутке —
Он от меня бежит
поспешности.
Живет он в кроличьем садке —
В саду Любви и в царстве Нежности.
Бестиарий
51
ВЕРБЛЮД
Дон Педро, принц, на четырех
Верблюдах в дальний путь пустился,
Мир осмотрел — и восхитился.
И я бы мог... А чем я плох?
Еще б верблюдов. Четырех!
МЫШЬ
Мелькают дни друг другу вслед,
Как мыши времени,— и что же?
Я прожил двадцать восемь лет.
До крошки сглодан я, о Боже!
СЛОН
Мои слова — иным забава:
Они как бивни у слона.
О мертвый пурпур!.. Бремя славы
Лишь вы окупите, слова.
ОРФЕЙ
Взгляните на тысячи ножек
И глазок — кого ни возьми:
Клещей, коловраток и блошек —
Все будут чудесней семи
Чудес на земле и чудесней
Дворца Розамунды из песни!
ГУСЕНИЦА
Трудись, поэт, не поддавайся сплину —
Дорога к процветанью нелегка?
Так над цветком гнет гусеница спину,
Пока не превратится в мотылька.
52
Бестиарий
МУХА
На севере есть мухи-божества,
И с ними наши, местные, поладили
И часто распевают вслух слова,
Которые услышали в Лапландии.
БЛОХА
Блоха, возлюбленная, друг —
Все любят нас. Жестокий круг!
Вся наша кровь до капли — им!
Несчастен тот, кто так любим.
АКРИДА
Была акрида неспроста
Едой святого Иоанна.
Будто так же, лирика, проста
И только избранным желанна!
ОРФЕЙ
Пусть будут небеса — водой, приманкой — сердце.
В речную ли волну, в морскую ли всмотреться —
Кто сыщется среди кувшинок иль медуз
Божественный, как Ты, Спаситель, ИИСУС?
ДЕЛЬФИН
Дельфин резвится — но волна
Всегда горька и солона.
Где радость? Встречусь ли я с нею?
Все горше жизнь, все солонее.
СПРУТ
Чернила выпустит — и вот
Со смаком кровь друзей сосет.
Такого лакомку видали?
Кто се чудовище? Не я ли?
Бестиарий
53
МЕДУЗА
О бедные медузы, с бурой
Растрепанною шевелюрой,
Вы ждете не дождетесь бури —
А это и в моей натуре!
РАК
Сомнение, моя отрада,
С тобой, как раки, мы вдвоем,
Идя вперед, ползем назад, а
Назад идя, вперед ползем.
КАРП
Живете вы в садке, в запруде,
Подоле, чем иные люди.
Вы так печальны, что, поверьте,
Вас, карпы, жаль — и нам, и смерти.
ОРФЕИ
Зимородок, Купидон
И Сирены — как споют нам,
Отзовется сладкий звон
Стоном смертным, страхом смутным.
Нет, не слушай пенье их —
Слушай ангелов благих.
СИРЕНЫ
Откуда эта грусть, Сирены, и печаль,
Когда ваш нежный плач плывет в ночную даль?
Я полон отзвуков, я схож с морскою тьмою.
О эхо, мой корабль, зовущийся Судьбою!
54
Бестиарий
ГОЛУБЬ
О голубь, нежность, дух святой,—
Был сам Христос рожден тобой.
И я люблю Марию — с ней
Дай обручиться мне скорей.
ПАВЛИН
Хвост распуская, эта птица
Всем демонстрирует наряд:
Своей красой она кичится,
При этом обнажая зад.
ФИЛИН
Как филин, сердце ухает в груди —
Все ух да ух... Так в крест вбивают гвозд!
Все пыл, все кровь — хоть душу изгвозди.
Любимые, лишь вы меня не бросьте!
ИБИС
И я сойду, в тумане зыблясь,
В подземный мир — да будет так!
И на латыни мертвой ибис
Укажет мне мой путь во мрак.
БЫК
!$от херувим, рожденный бездной:
Друзья, он славит рай небесный,
Где мы сойдемся наконец,
Когда позволит нам Творец.
Бестиарий
55
ПРИМЕЧАНИЯ
Что может быть сильней, глубинней
И благородней этих линий?
Похвала относится к линиям, из которых созданы
иллюстрации — превосходный орнамент этого поэти-
ческого дивертисмента.
Как будто свет зовет на свет из тени мглистой,
Как мы читаем у Гермеса Трисмегиста.
«Вскоре,— читаем мы в «Пимандре» Гермеса Трис-
мегиста,— сгустилась тьма... и он пошел на невнятный
возглас, казавшийся голосом света». Рисунок, то есть
линия,— вот он, «голос света», не правда ли? Стоит све-
ту выразить себя полностью — и все обретает свет.
В сущности, живопись — это речь света.
Из Фракии волшебной...
Орфей был уроженцем Фракии. Этот возвышенный
поэт играл на лире, которую ему вручил Меркурий.
Лира состояла из панциря черепахи, обклеенного в виде
мембраны бычьей кожей, из двух рогов антилопы, под-
ставки и струн, свитых из овечьих кишок. Такие же
лиры Меркурий подарил Аполлону и Амфиону. Когда
Орфей играл, напевая, даже дикие звери приходили
послушать его гимны. Орфей стал родоначальником
всех наук, всех искусств. Созданный волшебством, он
мог прорицать будущее и, словно христианин, предска-
зал пришествие СПАСИТЕЛЯ.
Хочу тебя взнуздать! И мне так часто снится,
Что триумфальная грохочет колесница...
Первым, кто оседлал Пегаса, был Беллерофонт, ког-
да он отправился на бой с Химерой. И в наши дни их
немало, этих химер, но, прежде чем сразиться с той из
них, кто самая большая ненавистница поэзии, следует
взнуздать и даже запрячь Пегаса. Весьма ясно, что я
хочу сказать.
...Его бери
С зайчихи — и твори, твори, твори!
Известно, что самки зайцев отличаются излишней
плодовитостью.
56
Бестиарий
Дон Педро, принц, на четырех
Верблюдах в дальний путь пустился,
Мир осмотрел — и восхитился.
В знаменитом описании путешествия, озаглавленном
«Historia del Infante D. Pedro de Portugal, en la que se
refiere lo que le sucedio en le viaje que hizo cuando andivo
las siete partes del mundo, compuesto por Gomez de
Santistevan, uno de los doce que llevo en su compania el
infante»1, говорится, что Португальский принц дон
Педро д’Альфарубейра посетил с двенадцатью спутни-
ками семь частей мира. На четырех верблюдах путе-
шественники проехали по Испании, добрались до Нор-
вегии, а оттуда отправились в Вавилон и на Святую
Землю. Португальский принц посетил также родину
первосвященника Иоанна и через три года и четыре
месяца вернулся домой.
...Дворца Розамунды из песни.
Об этом дворце упоминается в грустной народной
песенке, автора которой я, естественно, не знаю и ко-
торая рассказывает о нечастной любви английского
короля. Вот ее куплет:
У королевы была не в чести
Его Розамунда, и чтобы спасти
Ее от беды, построил король
Дворец, не виданный в мире дотоль.
На севере есть мухи-божества...
Речь идет не о снежных хлопьях, но о тех мухах,
многие из которых приручены финскими и лапланд-
скими колдунами и повинуются им. Колдуны передают
этих мух из поколения в поколение и держат заперты-
ми в особом ящике, где они невидимы, но готовы це-
лым роем вылететь на свет, чтобы изводить воров, на-
певая магические слова; к тому же эти мухи бессмертны.
«История принца дона Педро Португальского, в которой
повествуется о том, что произошло во время путешествия, како-
вое он предпринял, обойдя семь частей света, изложенная Гоме-
сом де Сантистеваном, одни.м из тех двенадцати, кто сопровож-
дал принца» (исп.). Прим, переводчика.
Примечания
57
Была акрида неспроста
Едой святого Иоанна.
«Et erat Joannes vestitus pilis cameli, et zona pellicea,
circa lumbos ejus, et locustas, et mel silvestre edebat».
S. Marc. L 6.1
Зимородок, Купидон
И Сирены — как споют нам,
Отзовется сладкий звон
Стоном смертным, страхом смутным.
Мореплаватели, услышав пение зимородка, готови-
лись к смерти, за исключением разве что середины де-
кабря, когда эти птицы вьют гнезда, и было принято
считать, что в ту пору море спокойно. А Купидон и
Сирены, волшебные крылатые существа, поют столь
божественно, что те, кто их слушает, готовы даже це-
ною жизни заплатить за их песни.
Вот херувим, рожденный бездной...
В небесной иерархии существуют те, кто обречен
служить божеству и восславлять его, а среди них встре-
чаются создания невиданных форм и удивительной кра-
соты. Херувимы — это крылатые быки, но вовсе не чу-
довища.
...Когда позволит нам Творец.
Те, кто занимается поэзией, не ищут и не любят ни-
чего другого, кроме совершенства, которое само по
себе есть Бог. Неужели же эта божественная красота,
это высшее совершенство могут покинуть тех, целью
жизни которых именно было их открыть и прославить?
Такое представляется мне невозможным, и, по-моему,
поэты имеют право надеяться на то, что после смерти
обретут счастье, высшую красоту, к которой ведет лишь
признание Бога.
1 «Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс
кожаный на чреслах своих и ел акриды и дикий мед». Марк. 1, 6
(лат.). Прим, переводчика.
Алкоголи
(1913)
ЗОНА
Тебе в обрюзгшем мире стало душно
Пастушка Эйфелева башня о послушай стада мостов
мычат послушно
Гебе постыл и Древний Рим и древняя Эллада
Здесь и автомобиль старей чем Илиада
И лишь религия не устарела до сих пор
Прямолинейна как аэропорт
В Европе только христианство современно
Моложе Папа Лий любого супермена
А ты сгораешь от стыда под строгим взглядом окон
И в церковь не войдешь под их бессонным оком
Читаешь натощак каталоги проспекты
горластые афиши и буклеты
Вот вся поэзия с утра до тех кто любит прозу
есть газеты
Журнальчики за 25 сантимов и выпуски дешевых
детективов
И похожденья звезд и прочее чтиво
Я видел утром улочку не помню точно где
На ней играло солнце как на новенькой трубе
Там с понедельника до вечера субботы идут трудяги '
на работу и с работы
Алкоголи
59
Директора рабочие конторские красотки
Тр
спешат туда-сюда четыре раза в сутки
и раза стонет по утрам гудок со сна
И злобно рявкает ревун в двенадцать дня
Пестрят на стенах объявленья и призывы
Как попугаи ярки и крикливы
Мне дорог этот заводской тупик затерянный в I Гариже
У Авеню де Терн к Омон-Тьевиль поближе
Вот крошка-улица и ты еще подросток
За ручку с мамой ходишь в курточке матросской
Ты очень набожен с Рене Дализом в пылкой дружбе
Вы оба влюблены в обряд церковной службы
Тайком поднявшись в девять в спальне газ чуть брезжит
Вы молитесь всю ночь в часовенке коллежа
Покуда в сумрак аметистового неба
Плывет сияние Христова нимба
Живая лилия людской премудрости
Неугасимый факел рыжекудрый
Тщедушный сын страдалицы Мадонны
Людских молений куст вечнозеленый
Бессмертия и жертвы воплощение
Шестиконечная звезда священная
Бог снятый в пятницу с креста воскресший в воскресенье
Взмывает в небо Иисус Христос на зависть всем пилотам
И побивает мировой рекорд по скоростным полетам
Зеница века зрак Христов
Взгляд двадцати веков воздетый вверх
И птицей как Христос взмывает в небо век
Глазеют черти рот раскрыв из преисподней
Они еще волхвов из Иудеи помнят
Кричат не летчик он налетчик он и баста
И вьются ангелы вокруг воздушного гимнаста
Какой на небесах переполох Икар Илья-Пророк Енох
В почетном карауле сбились с ног
Но расступаются с почтеньем надлежащим
Пред иереем со святым причастьем
Сел самолет и по земле бежит раскинув крылья
И сотни ласточек как тучи небо скрыли
60
Алкоголи
Орлы и ястребы стрелой несутся мимо
Из Африки летят за марабу фламинго
А птица Рок любимица пиитов
Играет черепом Адама и парит с ним
Мчат из Америки гурьбой колибри-крошки
И камнем падает с ужасным криком коршун
Изящные пи-и из дальнего Китая
Обнявшись кружат парами летая
И Голубь Дух Святой скользит в струе эфира
А рядом радужный павлин и птица-лира
Бессмертный Феникс возродясь из пекла
Все осыпает раскаленным пеплом
И три сирены реют с дивным пеньем
Покинув остров в смертоносной пене
И хором Феникс и пи-и чья родина в Китае
Приветствуют железного собрата в стае
Теперь в Париже ты бредешь в толпе один сам-друг
Стада автобусов мычат и мчат вокруг
Тоска тебя кольцом сжимает ледяным
Как будто никогда не будешь ты любим
Ты б в прошлом веке мог в монастыре укрыться
Теперь неловко нам и совестно молиться
Смеешься над собой и смех твой адский пламень
И жизнь твоя в огне как в золоченой раме
Висит картина в сумрачном музее
И ты стоишь и на нее глазеешь
Ты вновь в Париже не забыть заката кровь
на женских лицах
Агонию любви и красоты я видел сам
на площадях столицы
Взгляд Богоматери меня испепелил в соборе Шартра
Кровь Сердца Иисусова меня ожгла лиясь с холма
Монмартра
Я болен парой слов обмолвкой в нежном вздоре
Страдаю от любви как от постыдной хвори
В бреду и бдении твой лик отводит гибель
Как боль с тобой он неразлучен где б ты ни был
Алкоголи
61
Вот ты на Средиземноморском побережье
В тени цветущего лимона нежишься
Тебя катают в лодке парни с юга
Приятель из Ментоны друг из Ниццы и из Ла Турби
два друга
Ты на гигантских спрутов смотришь с дрожью
На крабов на иконописных рыб и прочих тварей Божьих
Ты на террасе кабачка в предместье Праги
Ты счастлив роза пред тобой и лист бумаги
И ты следишь забыв продолжить строчку прозы
Как дремлет пьяный шмель пробравшись в сердце розы
Ты умер от тоски но ожил вновь в камнях Святого Витта
Как Лазарь ты ослеп от солнечного света
И стрелки на часах еврейского квартала
Вспять поползли и прошлое настало
В свое былое ты забрел нечаянно
Под вечер поднимаясь на Градчаны
В корчме поют по-чешски под сурдинку
В Марселе средь арбузов ты идешь по рынку
Ты в Кобленце в Отеле дю Жеан известном во всем мире
Ты под японской мушмулой сидишь в тенечке в Риме
Ты в Амстердаме от девицы без ума хотя она
страшна как черт
Какой-то лейденский студент с ней обручен
За комнату почасовая такса
Я так провел три дня и в Гауда смотался
В Париже ты под следствием один
Сидишь в тюрьме как жалкий вор картин
Ты ездил видел свет успех и горе знал
Но лжи не замечал и годы не считал
Как в двадцать в тридцать лет ты от любви страдал
Я как безумец жил и время промотал
62
Алкоголи
С испугом взгляд от рук отводишь ты незряче
Над этим страхом над тобой любимая я плачу
Ты на несчастных эмигрантов смотришь с грустью
Мужчины молятся а матери младенцев кормят грудью
Во все углы вокзала Сен-Лазар впитался кислый дух
Но как волхвы вслед за своей звездой они идут
Мечтая в Аргентине отыскать златые горы
И наскоро разбогатев домой вернуться гордо
Над красным тюфяком хлопочет все семейство
вы так не бережете ваше сердце
i Ге расстаются с бурою периной как со своей мечтой
наивной
Иные так и проживут свой век короткий
Ютясь на Рю Декуф Рю де Розье в каморках
Бродя по вечерам я их частенько вижу
Стоящих на углах как пешки неподвижно
В убогих лавочках за приоткрытой дверью
Сидят безмолвно в париках еврейки
Ты в грязном баре перед стойкою немытой
Пьешь кофе за два су с каким-то горемыкой
Ты в шумном ресторане поздней ночью
Здесь женщины не злы их всех заботы точат
И каждая подзаработать хочет а та что всех страшней
любовника морочит
Ее отец сержант на островочке Джерси
А руки в цыпках длинные как жерди
Живот бедняжки искорежен шрамом грубым
Я содрогаюсь и ее целую в губы
Гы вновь один уже светло на площади
На улицах гремят бидонами молочницы
Алкоголи
63
Ночь удаляется гулящей негритянкой
Фердиной шалой Леа оторванкой
Ты водку пьешь и жгуч как годы алкоголь
Жизнь залпом пьешь как спирт и жжет тебя огонь
В Отей шатаясь ты бредешь по городу
Упасть уснуть среди своих божков топорных
Ты собирал их долго год за годом божков Гвинеи или
Океании
Богов чужих надежд и чаяний
Прощай Прощайте
Солнцу перерезали горло
МОСТ МИРАБО
Мост Мирабо минуют волны Сены
И дни любви
Но помню я смиренно
Что радость горю шла всегда на смену
Пусть бьют часы приходит ночь
Я остаюсь дни мчатся прочь
Лицом к лицу постой еще со мною
Мост наших рук
Простерся над рекою
От глаз людских не знающей покою
Пусть бьют часы приходит ночь
Я остаюсь дни мчатся прочь
Любовь уходит как вода разлива
Любовь уходит
Жизнь нетороплива
О как Надежда вдруг нетерпелива
Пусть бьют часы приходит ночь
Я остаюсь дни мчатся прочь
64
Алкоголи
Так день за днем текут без перемены
Их не вернуть
Плывут как клочья пены
Мост Мирабо минуют волны Сены
Пусть бьют часы приходит ночь
Я остаюсь дни мчатся прочь
ДВОРЕЦ
Максу Жакобу
Рои вечерних дум беспечно-босоноги
К ее владениям бредут порою грез
Ей подарил король высокие чертоги
Нагие как король над взбитой пеной роз
А мыслей-то моих по саду разбрелось
Слоняются трунят над лягушачьим хором
Пленяют кипарис торчащий семафором
И солнце в цветники с небес оборвалось
Стигмат кровавых рук прилип к стеклу как пленка
Что за стрелок упав стрелой пронзил закат
Я выпив кипрских вин под белого ягненка
Запомнил что они камедью чуть горчат
Взобравшись королю на тощие коленки
Разряжена пышна ей-богу самый смак
Розмонда ждет гостей и крошечные зенки
Как изумленный гунн таращит на зевак
Прелестница моя с жемчужно-нежным задом
Ваш жемчуг на глазок признаться тускловат
Кого вам ждать из грез
Что на Восток спешат
Ну а по мне милей попутчиц и не надо
Тук-тук Войдите Свет в прихожей чуть сочится
Ночник блестит во тьме как золотая брошь
Вы гбловы вот здесь повесьте за косицы
Вечерний блеск небес на блеск иглы похож
Алкоголя
65
В столовой не вздохнуть Нещадное зловонье
Объедки сальных туш прожаренных в печи
Король сегодня сыт от двух яиц
бульоне
Из двадцати супов у трех был цвет мочи
Потом мясную снедь втащили поварята
Филе из мыслей сгнивших у меня в мозгу
Ломти бесплодных грез являвшихся когда-то
Дела минувших дней в подпорченном рагу
А мысли мертвые уже тысячелетья
На вкус пресней чем плоть из мамонтовых туш
По складкам мозжечка в немыслимым балете
Неслись скелеты грез наяривая туш
От блюд вздымался визг мучительный для слуха
Но черт бы их подрал!
Пустое брюхо глухо
И каждый лишь скорей в тарелке добирал
Ах черт возьми! но как вопили антрекоты
Как верещал паштет хрящи стонали в стон
Где ж Языки огня небесной знак заботы
Что я обрел язык всех стран и всех времен
СУМЕРКИ
Посвящается
мадемуазель Мари Лорансен
В саду где привиденья ждут
Чтоб день угас изнемогая
Раздевшись догола нагая
Глядится Арлекина в пруд
Молочно-белые светила
Мерцают в небе сквозь туман
И сумеречный шарлатан
Здесь вертит всем как заправила
Подмостков бледный властелин
Явившимся из Гарца феям
3 Г. Аполлинер
66
Алкоголи
Волшебникам и чародеям
Поклон отвесил арлекин
И между тем как ловкий малый
Играет сорванной звездой
Повешенный под хриплый вой
Ногами мерно бьет в цимбалы
Слепой баюкает дитя
Проходит лань тропой росистой
И наблюдает карл грустя
Рост арлекина трисмегиста
КЛОТИЛЬДА
Анемоны с водосбором
Расцвели в саду где спит
Меж любовью и раздором
Грусть без горечи и обид
Там блуждают наши тени
Скоро их рассеет ночь
День с игрою светотени
Вслед за ними исчезнет прочь
Родниковые наяды
Расплели за прядью прядь
Но спеши тебе же надо
Тень прекрасную догонять
ШЕСТВИЕ
Г-ну Леону Бельби
Тихая птица летящая спинкою вниз
Вьющая в небе вверху гнездо без опоры
Там на пределе откуда заметно сверканье земли
Веко прикрой второе свое земля начинает сверкать
Когда поднимаешь голову ты
Алкоголи
67
Так вот и я бесцветен вблизи и уныл
Словно туман что горящие лампы затмил
Словно рука что внезапно прикрыла глаза
Словно стена что меж вами и светом дневным
Я озарясь улечу в тень в глубину
К сонмам возлюбленных глаз к их созвездьям
Тихая птица летящая спинкою вниз
Вьющая в небе вверху гнездо без опоры
Там на пределе где память моя начинает сверкать
Веко прикрой второе свое
11е из-за солнца не из-за почвы о нет
Но из-за протуберанца который все ярче горит
Так что однажды он сам превратится
в единственный свет
Как-то однажды ждал я себя самого
Я говорил Пора бы явиться Гийом
Чтоб наконец я узнал бы кто я такой
Я познавший других
Чувствами всеми пятью я познал их и кое-какими еще
Ноги их только увижу и сразу же я целиком
воссоздать их могу
Ноги дрожащие только увижу или единственный волос
Или язык посмотреть если быть захочу я врачом
Или детей если быть захочу я пророкогд
Судна купцов или перья поэтов-коллег
Грош побирушки-слепца и руки немых
Или письмо сочиненное тем кому минуло двадцать
Мне его суть интересна а вовсе не почерк
Запах церквей их довольно вдохнуть мне
Запаха рек их довольно с меня
Запаха клумб на дорогах и скверах
Слушай Корнелий Агриппа Я мог бы по запаху псины
Описать безупречно всех кельнских сограждан твоих
Их волхвов описать огромную свиту Урсулы
Гу что внушила ошибку тебе заблужденье
о женщинах всех
Лавр мне отведать довольно чтоб выбрать хвалу иль
• насмешку
68
Алкоголи
Тронуть одежду чтоб знать
Страшен иль нет человеку мороз
Люди я их узнал мне довольно
Шум их шагов услыхать чтобы мог я
Путь их и впредь указать
Этих мне хватит чтоб я ощущал свое право
Дать воскрешенье другим
Как-то
Однажды ждал я себя самого
Я говорил Пора бы явиться Гийом
И приближались лирическим шагом любимые среди
которых
Не было вовсе меня
Шли в городах подводных гиганты водорослями
оплетены
Где только башни подобно утесам вздымались
из глубины
И это светлое море прозрачное как стекло
Стучать заставляло сердце мое и кровь по венам вело
Потом явились на земле тысячи белых племен
Шли они каждый мужчина розу держал в руке
И говорили на выдуманном за время пути языке
Я понял его и доныне знаю только его
Шествие плыло и в нем я искал себя самого
Все кто там появлялся все кто не были мной
Несущие по кусочку по малой крохе меня
Сложили меня понемногу как башню меня возвели
Народы вокруг толпились и появился я
Создан из всех человеческих тел и вещей людских
Боги меня создавшие и минувшие времена
Мне как и вам мимолетная краткая жизнь дана
И отводя мои взоры от этих грядущих пустот
В самом себе замечаю как прошлое ввысь растет
Ничто не сгинуло кроме того чего еще нет
С мерцающим прошлым рядом бесцветен грядущий
рассвет
Он с совершенством рядом бесформен ибо оно
То в чем итог и усилье прочно сопряжено
Алкоголи
69
МАРИЗИБИЛЬ
Брела по кельнским тротуарам
Жалка и все-таки мила
Согласна чуть ли не задаром
И под конец в пивную шла
1 Передохнуть перед кошмаром
А сутенер был полон сил
Еврей с Формозы рыж и розов
Он ел чеснок и крепко пил
И в заведенье для матросов
Ее в Шанхае подцепил
Я судьбы знал еще похуже
И по судьбе людей не мерь
Их жизнь листва в осенней луже
Но взгляды тлеют и как дверь
То наглухо то настежь души
МАРИ
С годами всплывет ли опять
Тур вальса поры твоей школьной
И танец вернет тебя вспять
Какой был бы звон колокольный
Когда же Мари тебя ждать
Сменяется бал тишиною
И музыка так далека
Что стала почти неземною
Любилось бы легче влюбись я слегка
И боль моя в мире со мною
Укрыла овечьи стада
Зима в серебристую пряжу
Бьют зорю а я никогда
С изменчивым сердцем не слажу
И как я узнаю куда
70
Алкоголи
Куда уплывут твои пряди
Барашков морских кружева
Куда уплывут твои пряди
И канет ладоней листва
Мой след хороня в листопаде
Бреду сам не зная куда
Со старою книгой над Сеной
А боль как речная вода
С ее бесконечною сменой
И дни мои словно года
СТИХИ, ПРОЧИТАННЫЕ НА СВАДЬБЕ
АНДРЕ САЛЬМОНА
13 июля 1909 г.
Увидев с утра многоцветные флаги я не был ничуть
удивлен
И себе не сказал мол опять нищету драпируют
богатством
Мол под ложным стыдом демократия язвы скрывает
Мол хотят чтоб свобода листве подражала
О свобода природы последняя в мире свобода
Мол пылают дома потому что уходят из них навсегда
Мол взволнованно машут нам руки что завтра вернутся
к станкам
Мол повесили тех чья проиграна жизнь
Мол опять обновляется мир и Бастилия пала
Нет его обновляют лишь те кто в поэзию страстно
влюблен
И
11ариж оживлен многоцветьем знамен ибо женится
друг мой Андре Сальмон
Встретились мы в дрянном погребке
Оба юнцами были
Она курили обноски носили рассвет поджидали
А как мы слова любили чью суть изменить предстояло
Алкоголи
71
И как мы обмануты были бедные бедные дети
не умевшие улыбаться
Стол и два стакана на нем вдруг привиделись нам лицом
умирающего Орфея
Стаканы скатились стаканы разбились
И мы научились смеяться
И тогда мы пошли разбрелись кто куда пилигримы
сомненья изгнанья
По дорогам земли по глухим перепутьям сознанья
А потом я увидел его у реки где качалась Офелия
1 {ежно белея в кувшинках как сон
Гамлеты бледной безумной толпою его окружали и он
Флейтой озвучивал странное это веселие
i Госле я видел как он с мужиком умиравшим сидел
размышляя о благодати
Видел как он восхищался снегом подобным нагому
'. женскому телу
Видел как делал он то и другое вспоминая слова
что мы так любили
Слова изменившие детские лица и я говорю это все
наделен
Памятью и Предвидением ибо сегодня женится
друг мой Андре Сальмон
Будем же радоваться но вовсе не потому
что наша дружба была изобильной рекой
И плодородьем прибрежных почв которые могут
вскормить любого
Не потому что наши стаканы снова смотрят на нас
подобно умирающему Орфею
Не потому что мы так повзрослели что можно
принять одно за другое наши глаза и звезды
Не потому что знамен многоцветье плещется в окнах
довольных граждан которые вот уже больше
столетья гордятся каждой мелочью быта и готовы
живот положить за нее
Не потому что мы научились плакать и не казаться
смешными не потому что умеем смеяться
Не потому что мы пьем и курим как прежде когда мы
; : были юнцами
72
Алкоголи
Будем же радоваться потому что силой внушенной
огню и поэтам
Любовью наполняющей светом
Все Вселенную испокон
Любовью приказано чтобы сегодня женился
друг мой Андре Сальмон
МЕРЛИН И СТАРУХА
Светило в этот день лоснилось точно брюхо
Роженицы к тому ж кровоточа слегка
Кровавый свет заря ты мать моя по духу
Как менструальный сток сочились облака
На перекрестке где зимой цветет лишь роза
Ветров но без шипов Мерлин все сторожил
Теченье бытия его метаморфозы
В которых гибнул мир и воскресая жил
Старуха на осле под мантией зеленой
Спускалась вдоль реки развалистой рысцой
Меж тем Мерлин среди равнины оголенной
Бил в грудь себя крича Гляди соперник мой
О ледяной двойник чьей долей я встревожен
Чью солнечную плоть знобит при свете дня
Я Памятью любим Смотри мы с ней похожи
И нежно-жалкий сын родится у меня
Тут крик его сломил гордыню катаклизмов
Светило на плясу задрыгало пупком
Внезапная весна любви и героизма
Апрельский юный день влекла почти силком
На запад путь петлял равниной захламленной
Чернели кости тра
торчал судьбы скелет
Под хмарью пирамид над падалью зеленой
Ветра носили шерсть и предсказанья бед
Влюбленная спеша вела осла шажками
И ветер ей легко оглаживал наряд
Алкоголи
73
Любовники сплелись безумными руками
В касанье их перстов таился страстный яд
Она
пустилась
пляс под ритм существованья
Крича Я жду века но ты не звал робел
Меня твоих светил смущали волхвованья
Моргана слушала взобравшись на Гибел
Как сладко танцевать К тому же вот потеха
Мираж дрожит поет а злобные ветра
Слышней чем хрип луны зашедшейся от смеха
И робких упырей пугает их игра
Я ткала пустоту сплетеньем белых жестов
Лемуры мчались вскачь в неведомый кошмар
А я кружилась чтоб продлить свое блаженство
Которое всего итог искусных чар
Что доставалось мне от весен изможденных
Боярышник в цвету когда кругом галдят
Стервятники деля ягнят мертворожденных
И дышащих уже на ладан боженят
Ты жил а я меж тем кружилась да старела
Еще б немного и апрель на этот раз
В боярышнике б скрыл измученное тело
Старухи что вконец от боли извелась
И руки их неслись как голуби в полете
Как день в который ночь орлицей вонзена
И уходя Мерлин вскричал Пусть будет плотью
Сын Памяти моей что лишь Любви равна
Будь он суглинком будь подобьем человечьим
Он все равно мой сын бессмертия росток
Он глянет в небеса и пламенем увенчан
Отыщет путь на Рим и выйдет одинок
А та что ждет меня зовется Вивиана
Мне новая весна пророчит маету
Я в мать-и-мачехе и в стеблях майорана
Усну прилягу под боярышник в цвету
74
Алкоголи
БРОДЯЧИЕ АКРОБАТЫ
Луи Дюмюру
Вдоль по равнине мимо садов
Минуя кров постоялых дворов
По нищим селеньям с зари до заката
Идут бродячие акробаты
К нем детвора пристает на ходу
За ними она бредет как в бреду
И каждая ветка подносит плод им
За их работу политую потом
Обручи вертят гири несут
Бьют в барабан созывая люд
Их мудрые звери мартышка с медведем
Обходят круг собирая медь им
ЦЫГАНКА
Был наперед цыганке ведом
Двух наших жизней темный бор
Мы с ней простились и с тех пор
Надежда шла за нами следом
В медвежий пляс пускали мы
Свою любовь ручного зверя
У синей птицы крали перья
И нищим путали псалмы
И час расплаты неминуем
Но мы в надежде на любовь
Вполуобнимку вновь и вновь
Слова гадания толкуем
ОСЕНЬ
I ’летется сквозь туман крестьянин колченогий
И вол медлительный бредет за ним вослед
В туман где ежится и стынет кров убогий
Алкоголи
75
Крестьянин затянул вполголоса куплет
Все про любовь поет измены да наветы
Про бедный перстенек про боль сердечных ран
Ах осень осень вот и ты убила лето
Две тени серые плетутся сквозь туман
ПЕРЕСЕЛЕНЕЦ С ЛЕНДОР-РОУДА
Андре Бийи
В витрине увидав последней моды крик
Вошел он с улицы к портному Поставщик
Двора лишь только что в порыве вдохновенном
Отрезал головы нарядным манекенам
Толпа людских теней смесь равнодушных лиц
Влачилась по земле любовью не согрета
Лишь руки к небесам к озерам горним света
Взмывали иногда как стая белых птиц
В Америку меня увозит завтра стимер
Я никогда
не возвращусь
Нажившись в прериях лирических чтоб мимо
Любимых мест тащить слепую тень как груз
Пусть возвращаются из Индии солдаты
На бирже распродав златых плевков слюну
Одетый щеголем я наконец усну
Под деревом где спят в ветвях арагуаты
Примерив тщательно сюртук жилет штаны
(Невытребованный за смертью неким пэром
Заказ) он приобрел костюм за полцены
И облачась в него стал впрямь миллионером
А на улице годы
Проходили степенно
Глядя на манекены
Жертвы ветреной моды
76
Алкоголи
Дни втиснутые в год тянулись вереницей
Кровавых пятниц и унылых похорон
Дождливые когда избитый дьяволицей
Любовник слезы льет на серый небосклон
Прибыв в осенний порт с листвой неверно-тусклой
Когда листвою рук там вечер шелестел
Он вынес чемодан на палубу и грустно
Присел
Дул океанский ветр и в каждом резком звуке
Угрозы слал ему играя в волосах
Переселенцы вдаль протягивали руки
И новой родины склонясь лобзали прах
Он всматривался в порт уже совсем безмолвный
И в горизонт где стыл над пароходом дым
Чуть видимый букет одолевая волны
Покрыл весь океан цветением своим
Ему хотелось бы в ином дельфиньем море
Как славу разыграть разросшийся букет
Но память ткала ткань и вскоре
Прожитой жизни горький след
Он в каждом узнавал узоре
Желая утопить как вшей
Ткачих пытающих нас и на смертном ложе
Он обручил себя как дожи
При выкриках сирен взыскующих мужей
Вздувайся же в ночи о море где акулы
До утренней зари завистливо глядят
На трупы дней что жрет вся свора звезд под гулы
Сшибающихся волн и всплеск последних клятв
Алкоголи
77
РОЗАМУНДА
Андре Дерену
Я долго ждал у двери за
Которой скрылась эта дама
Я шел за нею два часа
По набережным Амстердама
И поцелуи слал вослед
Но был безлюден белый свет
И пуст канал и не видал
Никто как эти поцелуи
Летели к той за кем с тоской
Я шел их тщетно посылая
Я Розамундой называл
Ту что цвела голландской розой
Запоминал как был он ал
Цвет губ ее и шел за грезой
И Розу Мира я искал
КОСТЕР
Полю-Наполеону Руанару
В благородный и чистый огонь
Что несу я повсюду меж вами
Я швырнул опаляя ладонь
Все Былое с его головами
Я тебе повинуюсь огонь
В небе звезды пустились в галоп
Возвещая земле обновленье
Им в ответ вскинув выпуклый лоб
Ржут кентавры в весеннем томленье
Вторят жалобам трав из чащоб
Прах голов я сгребу не спеша
Где же бог моей юности ранней
И любовь уж не так хороша
Пусть утроится жар возгораний
Обнажится пред солнцем душа
7В
Алкоголи
Вся равнина в цветах из огня
А сердца на ветвях как лимоны
У голов прославлявших меня
И у звезд что в крови как пионы
Лица женщин минувшего дня
Город лентой стянула река
Он сомкнулся как полы порфиры
И тебя словно чья-то рука
В прекрасном пламени горю я не сгорая
Я вездесущ и верующих круг в костер швыряет вновь :
и вновь меня
А расчлененные тела пылают рядом
Ах уберите же скелеты от огня
Меня так много я неиссякаем и пищей пламени могу
. . служить века
Крылом орлы от жара заслоняют мое лицо и солнце
О ! 1амять Сколько же родов пришло в упадок
Нет Тиндаридов есть лишь жар горящих змей
ГГ для меня он бесконечно сладок ’
Выть может змеи это просто шеи бессмертных
непоющих лебедей
Мне жизнь моя явилась обновленной
Большие корабли снуют туда-сюда
И снова руки в Океан я окунаю
I
Вот пакетбот и жизнь явилась обновленной
О как безудержно высок се огонь
Теперь ничто меня не связывает с теми
Кому страшны ожоги
Алкоголи
79
Спускаясь с тех высот где мыслит свет
Где над вращеньем сфер есть горние сады
Огнем проносится лик будущего в маске
Подай нам знак о светлая подруга
Страшусь божественный увидеть маскарад
Когда вдали заголубеет Дезирад
Над нашей атмосферой есть театр
Который червь Замир построил без гвоздей
И снова солнце осветило закоулки
Морского города и камни площадей
Где спят под крышами усталые голубки
Вот стадо сфинксов тянется по склону
И вечный их пастух поет бредя к загону
А сверху у театра трещин нет Из прочного огня
его стропила
Как пожираемые пустотой светила
А вот и представленье
В кресле сидя я вижу занавеса огненные кисти
Мои колени локти голова пяти лучей нелепое сцепленье
А языки огня на мне растут как листья
Актеры дивные светящиеся звери
И им послушен прирученный человек
Земля
О рваный Холст зашитый нитью рек
Ах лучше день и ночь у сфинксов в клетке
Искать ответ и ждать пока тебя сожрут
80
АЛЛ'ОГСЫИ
РЕЙНСКИЕ СТИХИ
РЕЙНСКАЯ НОЧЬ
Как огонек дрожит вино в моем бокале
А лодочник поет что в час когда все спят
Он видел будто бы как в Рейне полоскали
Семь женщин волосы зеленые до пят
Вставайте же скорей танцуйте пойте хором
Чтоб песню заглушить про ведьминский обряд
Пусть окружат меня блондинки с ясным взором
С тугими косами уложенными в ряд
О Рейн ты опьянел дыханье лоз вбирая
Все золото ночей дрожит в реке хмельной
А голос все поет хрипя и замирая
Про чары фей нагих завороживших зной
И зазвенев как смех бокал разбился мой
МАЙ
Красивый месяц май по Рейну плыл в челне
И дамы со скалы оглядывали дали
Красивы были вы но почему рыдали
Так горько ветви ив клонясь к речной волне
Цвели кругом сады и проплывали мимо
Вишневый цвет как снег кружил а лепестки
Мерцали как руки любимой ноготки
Дро
жали лепестки как
еки у любимой
Гурьбой унылою вдоль берега брели
Собака и медведь и с ними обезьяна
Вслед за медлительной повозкою цыгана
Влекомою ослом и вспыхивал нежданно
Военной флейты зо
и угасал вдали
Рейнские стихи
81
Красивый месяц май окрестные руины
Цветами украшал травою и плющом
И рейнский ветерок размахивал плащом
И у плакучих ив подрагивали спины
СИНАГОГА
Оттомар Шолем и Авраам Леверейн
Надвинув зеленые шляпы в субботу спешат
С утра в синагогу а рядом полощется Рейн
И склоны внизу рыжиною оплел виноград
Они по дороге бранятся вопят да такое
что не для перевода
Ублюдок зачатый средь месячных чёрт бы отцу твоему
вспучил чрево
А Рейн-старина отвернулся и мокрым лицом
ухмыляется в воду
Оттомар Шолем и Авраам Леверейн преисполнены
гнева
Поскольку в субботу на курево строгий запрет
А тут христиане гуляют в дыму сигарет
Поскольку Шолем с Авраамом влюбились и оба притом
В овцеокую Лию с чуть выпяченным животом
Но в синагоге они подойдут друг за другом
Чинно приложатся к торе роскошные шляпы подняв
И среди пальмовых веток во славу суккот распевая
Аврааму улыбку пошлет Оттомар
Оба не в лад запоют и разбужен мужским
оглушительным пеньем
Точно от окрика осени Левиафан из реки отзовется
кряхтеньем
А в синагоге заполненной шляпами каждый колышет
лувавом своим
Ханотейн нэ Капот багоим толахот балэумим
82
Алкоголи
КОЛОКОЛА
Цыган-красавец милый друг
Уже трезвонит вся округа
Казалось ни души вокруг
И так любили мы друг друга
Но спрячься хоть на дно реки
Колоколам все сверху видно
Теперь их злые языки
Гудят и треплются бесстыдно
Катрины их в деревне три
И булочница с толстым мужем
Урсула Сиприен Мари
Хотя мы с ней как будто дружим
Начнут смеяться поутру
Куда глаза от них я спрячу
А ты уедешь Я заплачу
И может быть умру
ЛОРЕЛЕЯ
Жану Сэву
Мужчины не снеся любовного искуса
Ломились в Бухарах к одной колдунье русой
Епископ приказал призвать ее на суд
Взглянул и все простил бесовке за красу
О Лорелея глаз бесценные каменья
Кто обучил тебя искусству обольщенья
Мне жить невмоготу беду сулит мой взгляд
Кто глянет на меня судьбе не будет рад
В моих глазах огонь а вовсе не каменья
В костер меня Лишь он развеет наважденье
Рейнские стихи
О Лорелея жжет меня твой взгляд-пожар
Я не судья тебе и сам во власти чар
Да оградит вас Бог Моя погибель близко
Молитесь за меня заступнице епископ
Мой милый далеко его со мною нет
Уж лучше помереть постыл мне белый свет
От горя извелась с тоскою нету сладу
Как гляну на себя так лютой смерти рада
А сердце все болит с тех пор как он ушел
Ох сердце все болит весь мир уныл и гол
Трем рыцарям дает епископ приказанье
Доставить в монастырь заблудшее созданье
• •
Прощайся с миром Лор твой взгляд безумен Лор
Отныне твой удел монашеский убор
Они пустились в путь несчастную жалея
И рыцарям в слезах взмолилась Лорелея
Мне б только на утес подняться над рекой
Мне замку моему хотя б махнуть рукой
Мне только бы в реке прощально отразиться
А там и в монастырь к старухам да вдовицам
Ей ветер кудри рвет и тучи мимо мчат
Скорей спускайся вниз три рыцаря кричат
Ах там вдали челнок по Рейну проплывает
В нем суженый сидит увидел призывает
На сердце так легко и милый все зовет
И в тот же миг она шагнула в темень вод
Плененная собой скользнувшей под утесом
Шагнула к сини глаз и золотистым косам
84
Алкоголя
ШИНДЕРХАННЕС
Мариюсу-Ари. Аеблону
Лесной разбойник Шиндерханнес
В тени спасительных ветвей
Ржет от восторга женихаясь
Кутит с разбойницей своей
Корпит над Библией упорно
Грабитель Венцель целый день
А шляпа друга служит Борну
Тот превратил ее в мишень
Жюльетта Блезиус щебечет
Икает и рыгает враз
А Шиндерханнес кукоречит
И Шульц вино несет тотчас
Слезу притворную роняя
Кричит разбойник Да пускай
Придут жандармы дорогая
Ковша из рук не выпускай
Пей дорогуша сердце просит
Ковш до краев наполнен пей
Что лучше мозельского Прозит
А ну бандиты в пляс живей
Пьяна лесная одалиска
И валит Ханнеса в траву
А тот Еще не время киска
Неси-ка лучше нам жратву
Смолите факелы ребята
Нам спать сегодня недосуг
Жидовская мошна богата
Набит флоринами сундук
Все пьют и жрут гогочут зычно
Поди веселье удержи
И по-немецки педантично
Готовят ружья и ножи
85
Рейнские стихи
* 4
РЕЙНСКАЯ ОСЕНЬ
Туссену Люка
Дети мертвых идут
На кладбище играть
Мартин и Гертруда Ганс и Анри
Сегодня молчат петухи
И не поют кикирики
Старухи бредут
И горькие слезы роняют
Ослики рядом шагают
Кричат и-го-го ни с того ни с сего и потихоньку
срывают
Розы с венков погребальных
Сегодня день поминальный
Старухи и дети печальные
Зажигают тонкие свечи
Над каждой могилой
Вуали вдов
И гряду облаков
Как козлиные бороды треплет ветер
Воздух дрожит от огней и молитв еле-еле
Кладбищенский сад тенист и широк
Здесь ивы растут розмарин и дрок
Друзей хоронить приносят под ели
Ах! как хорошо вам здесь в самом деле
От пива погибшие пустомели
Глубокие старцы слепые как рок
Малютки умершие в колыбели
Ах! как хорошо вам здесь в самом деле
Вам бургомистрам чей скор был суд
Возчикам и цыганам бездомным
И вам чиновникам времени смут
Жизнь переварит вас в чреве огромном
Кресты под ногами у вас растут
86
Алкоголи
Ветер с Рейна приносит уханье сов
Гасит свечи и дети их вновь зажигают
И ворох листьев мертвых
Укутывает мертвых
И мертвые дети порою с матерью говорят
И хочется девушкам мертвым порой вернуться назад
О не уходи от моих рук простертых
Осень уносит кисти отрубленных рук
Пет нет это ворох листьев мертвых
Это руки любимых мертвых
Это твои узкие кисти
Мы нынче плакали долго
И плакали мертвые плакали вдовы и дети
Иод небом без солнца
На кладбище теплились свечи
Мы уходим и дул в спину ветер
И под ноги нам летели каштаны
Скорлупки зияли как раны
На сердце мадонны чье тело
Согласно преданьям подобно
Осенним каштанам спелым
ЕЛИ
Заострены их колпаки
I 'аряды длинны и легки
Как платье звездочета
И лодкам ели вдоль реки
Как сестрам шепчут что-то
Семи искусствам учат их
Шеренги елей пожилых
Известные поэты
У них удел славней иных
Блистать затмив планеты
Рейнские стихи
87
Под Тождество на холоду
У всей округи на виду
Блаженными ночами
Справляя праздник раз в году
И ветками качая
А знобкой осенью в бору
То запевают на ветру
Старинные ноэли
То гроз гремучую игру
Смиряют маги-ели
Потом к зиме сменив наряд
Они как ангелы парят
Раскинув крылья-кроны
А летом как раввинов ряд
Иль тощие матроны
А то в знахарок обрядясь
Они целительную мазь
Несут горе на роды
И стонут в бурю подломясь
От старости-невзгоды
ЖЕНЩИНЫ
Дом виноградаря за кройкой и беседой
— Елена милочка похлопочи дружок
С кофейником — Уснул пригревшийся Пушок
— Гертруда наконец выходит за соседа
Незрячий соловей в попытке засвистать
Проклокотал и смолк напуганный немало
— Смотрите до чего похож на кардинала
Тот кипарис в саду — Вон встали поболтать
У школы почтальон и наш учитель новый
— Быть доброму вину когда мороз такой
— Оглохший ризничий в гробу одной ногой
— Дочь бургомистрова расшила к дню святого
88
Алкоголи
Оплечье для кюре Под ветром у реки
Заледеневший бор взревел басовой нотой
Пришел герр Траум Сон а с ним сестра Забота
— А ну-ка почини как следует чулки
— Неси кофейник хлеб да тот горшочек сала
Молочник мармелад и масло не забудь
— Елена милочка подлей еще чуть-чуть
— Не ветер за окном латинские хоралы
— Елена милочка подлей еще чуть-чуть
— Взгрустнулось душенька — Влюбилась наша Лотта
— Храни Господь — По мне что право за охота
— Тсс бабушке пора усопших помянуть
— Накапай сахару я простудилась Лени
— Георг отправился на кроликов с хорьком
Метель пустилась в пляс крутнув сосну волчком
— Любовь приносит боль — А время исцеленье
Стемнело Изломив обглоданный скелет
Застывшая лоза под заметью ночною
Чернеет Снег лежит могильной пеленою
И долго воют псы прохожему вослед
— Скончался слышите Потусторонней лаской
Над мертвым ризничим звучат колокола
— Как тянет по ногам Лиз ты бы печь зажгла
Притихли женщины и крестятся с опаской
ЗНАК
Знак Осени мой герб он страж мой и вожатый
И не цветок а плод всегда я изберу
И каждый поцелуй мне кажется растратой
Я как обобранный орешник на ветру
Ах Осень для меня ты вечный климат духа
Былых возлюбленных ладони твой ковер
Супругой роковой тень вслед ступает глухо
Взлетают стаи птиц в последний раз с озер
Алкоголи
89
ВЕЧЕР
Орел слетел с небес где ангелы белеют
Подайте руку мне
Не трогайте огней пускай дрожат и тлеют
Молитесь обо мне
Всего одна звезда льет свет на город медный
Сквозь тень твоих ресниц
Да уличный трамвай бросает отсвет бледный
На грязных жалких птиц
А блики грез твоих в моих глазах дрожали
И кто-то пил зрачки
Как рыжие грибы горелки освещали
Изгиб твоей руки
Вон высунул язык фигляр дразня лентяя
И мертвый умер вновь
Апостол на суку висит слюну роняя
Сыграем на любовь
Пел колокольный звон о Рождестве и жертве
О погляди
Цветами устлан путь и пальмовые ветви
Ждут впереди
В ТЮРЬМЕ САНТЕ
Раздели отобрали вещи
Тюремный двор тюремный дом
А за спиною смех зловещий
Что сделали с тобой Гийом
Не скажут Лазарю Воскресни
Прикажут В гроб живым ступай
О девушки мои о песни
Моя весна прощай прощай
90
Алкоголи
II
Я здесь забыл кто я такой
Кем был когда-то
Я номер я двадцать второй
Из двадцать пятой
Струится солнце сквозь окно
Как сквозь рогожу
И на моих стихах оно
Мне корчит рожу
Скользит светящийся пучок
А надо мною
Упрямо кто-то в потолок
Стучит ногою
III
Нас по утрам выводят гулять
Я как медведь топчусь в этой яме
11о кругу по кругу опять и опять
А небо кандально-сине над нами
Нас по утрам выводят гулять
Я как медведь топчусь в этой яме
В камере рядом кран заурчал
Льется вода то громче то глуше
Лучше б тюремщик ключами бренчал
Лучше бы мне шаги его слушать
В камере рядом кран заурчал
Льется вода то громче то глуше
IV
Как я измучился Тюремный этот вид
Все тускло серо глухо
Вдоль строк моих кривых неспешно семенит
На тонких ножках муха
Алкоголи
91
Что станется со мной О Боже снизойди
Твоя да будет воля
Прикован стул к стене и ком застрял в груди
Я слаб и обездолен
О снизойди ко всем кто заключен в тюрьму
К любви моей тревожной
И Боже к разуму больному моему
К его тоске острожной
V
Так медленно проходят дни
хак будто дроги на кладбйще
• •
Пройдут ты крикнешь Где они
Но не отыщешь и не взыщешь
Пройдут как все другие дни
VI
Шумы города внятно слышу
Но в моем тюремном окне
Вижу только покатую крышу
И враждебное небо над ней
День прошел Наступает вечер
Отблеск лампы в тюремном окне
Добрый разум мой тихий свете
Мы с тобою наедине
Сентябрь 1911
БОЛЬНАЯ ОСЕНЬ
Осень милая осень больная
Ты умрешь когда ветры взовьются стеная
Когда на сады и луга
Лягут снега
92
Алкоголи
Бедная осень
Умирай в белизне и роскошестве
Снега и спелых плодов
Ястребы в небе
Ходят кругами
Высматривая малюток-русалок зеленокосых простушек
Которые никогда еще не любили
У дальних опушек
Олени уже протрубили
Как я люблю золотая пора о как я люблю твои звуки
Когда падают яблоки с веток в безлюдье глухом
А ветер и роща сплетая доверчиво руки
Безутешные слезы роняют листок за листком
Лист
Облетает
Поезд
Версты считает
Жизнь
Тает
ГОСТИНИЦЫ
Комнаты вдовые
Всяк в себе живет
Постояльцы новые
Плата вперед
Требует хозяин
Деньги в срок
Маюсь как Каин
Верчусь как волчок
За окном тучи
Мой сосед-чудак
Курит вонючий
Английский табак
Алкоголи
93
Просьбам не внимает
Ночной изувер
Мой столик хромает
Точь-в-точь Лавальер
В гостиничном лоне
Ночью и днем
Как в Вавилоне
Все мы живем
Дверь на запоре
Зови не зови
Порознь в горе
Порознь в любви
ОХОТНИЧИЙ РОГ
Главы повести нашей просты
И трагичны как маска тирана
Ни единой случайной черты
Ни одна безрассудная драма
Не лишила любовь высоты
Цедит Томас де Квинси дурмана
Целомудренный гибельный сок
Нежен опиум Бедная Анна
Все не вечно все только на срок
Возвращаться я буду нежданно
Память память охотничий рог
Замирающий в дебрях тумана
ВАНДЕМЬЕР
Потомки вспомните меня в дали своей
Я жил в тот век что был концом для королей
В небытие чреда их шла путем тернистым
И трижды дерзостный стал новым трисмегистом
94
Алкоголя
К исходу сентября Париж был так прекрасен
Ночь виноградною лозой простерлась Ясен
Струился свет ее ветвей Она слилась
В созвездья спелые поклеванные всласть
Моим хмельным стихом Зрел урожай рассвета
Раз по пути в Отей на набережной где-то
Я услыхал в ночной тиши далекий звук
Как будто голос пел и откликались вдруг
Другие голоса над берегами Сены
Вступая в разговор во тьме попеременно
И долго слышалась их перекличка мне
I
зудя ночную песнь
Парижа в тишине
О Франция Европа мир со всеми городами
Вливайтесь в горло мне пьянящими глотками
Я видел как средь лоз уже хмельной Париж
Срывал за гроздью гроздь и становились песней
Те виноградины которых нет чудесней
Я слышал голоса Кемпера Ванна Ренна
Мы пред тобой Париж И жители и стены
Все гроздья наших чувств их золотистый ток
Мы отдаем тебе наш ненасытный бог
И все умы и кладбища и сонмища домов
Плач колыбелей хоть его ты не услышишь
И наши мысли вдаль текущие как реки
Слух классных комнат Наши вскинутые ввысь
бесчисленные колокольни-руки
Свою двойную суть тебе передаем
Что тайной замкнута как комната ключом
И тайну куртуазности даруя
И мистицизма тайну роковую
! 1ам внятно то о чем постигнув красоту
Не знала Греция сама Восток не знал
Двойная суть Бретани где из века в век
Шлифуя континент бежит за валом вал
Алкоголи
95
И города на севере сказали
Париж Мы с упоением впивали
Предместья где поет не умолкая вечно
Хор металлических святых в раю фабричном
Где наши трубы мы вгоняем в облака
Как механический могучий Иксион
Неисчислимы наши руки
Заводы фабрики мануфактуры
Без устали снуют рабочие как пальцы
По грану в час производя реальность
И это все тебе мы отдаем
И говорил Лион где ангелы Фурвьера
В молитвах небеса заткали шелком веры
Впивай же о Париж звук этих слов святых
Твердимых Роною и Соной губ моих
Здесь издавна один и тот же культ бессмертья
Разъединял святых и вел к кровопролитью
О благодатный дождь и капли и печаль
Все окна настежь и ребенок замер созерцая
Над гроздьями голов хмельную птичью стаю
На юге города заговорили разом
Блистательный Париж чей самый зоркий разум
Стал пульсом нашего стремительного нрава
И Средиземных волн отхлынувшая слава
Вы поделили нас на вашем алтаре
И эта вечная любовь с ее сиротством
Как лучшее вино в твои мехи вольется
С Сицилии придя глухой томящий стон
В биенье крыльев до тебя слова донес
И значили они что собран виноград
И гроздья мертвых тел вокруг лежат
И лозы обрели вкус крови пепла пыли
Когда к твоим губам Париж они припали
Свет ненасытной тучей заслонен
И впав в обман ее ласкает Иксион
%
Алкоголи
И вот она рождает над волнами воронье
О виноград Глаза тусклы Таков предел
Грядущее и жизнь здесь не у дел
Но где же взор сирен сиявший властно нежно
Манивший призрачной любовью моряков
Нет к Сцилле никому уже не плыть на зов
Трех чистых голосов звучавших безмятежно
Лицо пролива изменилось вдруг
Земля вода и плоть и все кругом
Все то что может наяву явиться
Вы лишь личины на безликих лицах
А молодой пловец меж новыми волнами
Утопленников влек с улыбкой за собой
И трех певиц Они застывшими губами
Прощались горестно с пучиною родной
И со своими бледными мужьями
Лежащими средь скал и мчались прочь вперед
За солнцем вслед чтоб с ним исчезнуть в бездне вод
От глаз открытых ночь в тиши укрыта
Она блуждает там где задыхалась гидра
Во тьме твой властный голос различим
О Рим
Проклясть все мысли что владели мною
И небо где любовь руководит судьбою
Сплетение ветвей на дереве распятья
И слава лилии увядшей в Ватикане
На них настояно вино Испей его
В нем привкус крови тех кто знает торжество
Иной растительной свободы Ты о ней
Не ведаешь но благодати нет сильней
На плиты пала папская тиара
И попрана стопой тяжелой иерарха
Блеск демократии тускнеет и близка
Ночь самовластия и будут убивать
Голубку и орла Ягненка и волчицу
Алкоголи
97
Грядет жестоких королей апофеоз
Томимы жаждой как и ты средь вечных лоз
Они из-под земли стремятся в вышину
Чтоб к двухтысячелетнему припасть вину
Сошлись обнявшись Рейн и Мозель молча
За Кобленц молится Европа днем и ночью
На набережной я стоял в Отее
Минуты падали как листья облетая
С лозы И слушал я застыв о чем поет
Слиянье голосов в слиянье ясных вод
Париж прекраснее стократ твое вино
Того что в северных долинах взращено
Но здесь увы от жажды гибнет виноград
Под прессом гроздья лучших из людей кровоточат
Ты выпьешь по глотку до капли кровь Европы
Ведь так прекрасен ты один и благороден
И лишь в тебе одном явиться может Бог
Средь белоснежных стен на наших берегах
Все виноградари в своих домах
Дарящих блеск огней во мраке нашим водам
Тебе хвалу поют хотя ты им неведом
А мы сложив в мольбе струящиеся руки
Стремимся соль вкусить в неудержимом беге
Как в перекрестье ножниц между нами
Спит город не тревожа нас огнями
И наши струи песнь слагают в тишине
О девах Кобленца волнуя их во сне
А дальше различить не мог уже я слов
Я слышал голоса бессчетных городов
И посреди их хора
Плыл звучный голос Трира
Вселенная была сокрыта в том вине
Все города моря животные растенья
И судьбы и светил небесных пенье
И люди перед небом на коленях
Податливая сталь наш друг старинный
Огонь который любим как себя
4 Г. Аполлинер
98
Алкоголи
И слава всех веков единая в моем сознанье
И молния блеснувшая как мысль
Бесчисленность имен Все числа как одно
И вороха исписанных листов неровные как пламя
Все то что выбелит потом нам кости
Бессмертные стихи скучающие скромно
Построенное в боевой порядок войско
Леса распятий и озерный мой приют
На берегу любимых глаз
Цветы раскрывшие уста для крика
И все чего мне не сказать словами
И то чего я не узнаю никогда
Все это ставшее твоим вином чистейшим
О мой Париж
Предстало предо мной
Поступки Солнечные дни Дурные сны
Растительность Совокупленье Вечные созвучья
Движенья Обожание Печаль
Миры которые напоминаем мы
Я выпил вас и жажды не избыл
Но я отныне знаю вкус вселенной
Я пьян от выпитой до дна вселенной
На набережной где я вижу как бежит вода
и баржи спят
Париж я горло жадное твое
Я снова жадно припаду к вселенной
Внимайте как во мне вселенский хмель поет
К исходу близилась сентябрьская ночь
1! красные огни мостов гасила Сена
Ночь умирала День рождался постепенно
Каллиграммы
Стихотворения Мира и Войны
1913-1916
(1918)
ОКНА
Меж зеленым и красным все желтое медленно меркнет
Когда попугаи в родных своих чащах поют
Гфуды убитых пи-и
Необходимо стихи написать про птицу с одним
одиноким крылом
II отправить телефонограммой
От увечья великого
Становится больно глазам
Вот прелестная девушка в окружении юных туринок
Бедный юноша робко сморкается в белый свой галстук
Занавес приподними
И окно пред тобою раскроется
Руки как пауки ткали нити тончайшего света
Бледность и красота фиолетовы непостижимы
Тщетны наши попытки хоть немного передохнуть
Всё в полночь начнется
Когда никто не спешит и люди вкушают свободу
Улитки Налим огромное множество Солнц
и Медвежья шкура заката
1еред окном пара стоптанных желтых ботинок
Башни
Башни да это ведь улицы
Колодцы
Колодцы да это ведь площади
Колодцы
Деревья дуплистые дающие кров бесприютным мулаткам
Длинношерстный баран тоскливую песню поет
Одичалой овце
100
Каллиграммы
Гусь трубит на севере дальнем
Где охотники на енотов
Пушнину выделывают
Бриллиант чистейшей воды
Ванкувер
Где белый заснеженный поезд в мерцанье огней бежит
от зимы
О Париж
Меж зеленым и красным все желтое медленно меркнет
Париж Ванкувер Гийер Ментенон Нью-Йорк
и Антильские острова
Окно раскрывается как апельсин
Спелый плод на дереве света
ДЕРЕВО
Фредерику Бутэ
Ты поешь с остальными под бешеный ритм граммофонов
Но где же слепцы куда же исчезли они
А единственный сорванный мною листок обернулся
цепочкой видений
Не бросайте меня одного среди рыночной женской
толпы
Изразцовое небо покрыл Исфахан
ослепительно синеи эмалью
Мы в лионском предместье идем и беседуем с вами
Я помню как в детстве звучал колокольчик торговца
лакричной настойкой
И слышу как будет надтреснутый голос звучать
Того человека который гуляя с тобой по Европе
Будет сам в то же время в Америке
Ребенок
Кровавая туша телячья висит над прилавком
Ребенок
И этот в песке утопающий пригород далеко на востоке
в глуши
Каллиграммы
101
1ам стоял на перроне таможенник словно архангел
Привратник убогого рая
И был зал ожидания первого класса где бился
в припадке один пассажир эпилептик
Барсук Козодой
И Крот-Ариадна
Мы ехали рядом в купе в транссибирском экспрессе
И спали по очереди я и тот ювелир-коммерсант
Одному приходилось дежурить с заряженным
револьвером
С тобою гуляла по Лейпцигу хрупкая дама
переодетая юношей
Воплощенье ума ибо вот что такое действительно
женщина с головой
Как жаль что забыты легенды
Фея едет в трамвае по темной пустой мостовой
Я видел охоту пока я наверх поднимался
И лифт останавливался у каждого этажа
Меж камней
Меж нарядов цветных на витрине
Меж пылающих углей в жаровне торговца каштанами
Меж норвежских судов у причала в Руане
Проступает твой образ
Он распускается меж финляндских берез
Как красив этот негр из стали
Самый печальный был день
Когда ты достал из почтового ящика открытку
из Ла-Коруньи
Ветер дует с заката
Цератоний металл раскален
Грусть приходит все чаще за данью
Это старость земных богов
Твоим голосом жалуется мирозданье
Входят по трое к нам под кров
Невиданные созданья
102
Каллиграммы
ПОНЕДЕЛЬНИК УЛИЦА КРИСТИНЫ
Ни консьержка ни мать ее ничего не заметят
Будь со мной этим вечером если ты мужчина
На стреме хватит и одного
Пока второй заберется
Зажжены три газовых фонаря
У хозяйки туберкулез
Кончишь с делами перекинемся в кости
И вот дирижер который с ангиной
Приедешь в Тунис научу как курить гашиш
Вроде так
Стопка блюдец цветы календарь
Бом бум бам
Эта грымза требует триста франков
Я бы лучше зарезался чем отдавать
Поезд в 20 часов 27 минут
Шесть зеркал друг на друга глядят в упор
Этак мы еще больше собьемся с толку
Дорогой мой
Вы просто ничтожество
Нос у этой особы длинней солитера
Луиза оставила шубку
Я же хоть и без шубки но не мерзлячка
Датчанин глядит в расписанье пуская колечки дыма
1Гивную пересекает черный котяра
Блины удались
Журчит вода
Платье черное цвета ее ногтей
А вот это исключено
Пожалуйста сударь
Малахитовый перстень
[Гол посыпан опилками
Ну конечно
Рыженькую официантку умыкнул книготорговец
Один журналист кажется мы с ним знакомы
Каллиграммы
103
ж послушай-ка все что скажу это очень серьезно
Мореходная компания смешанного типа
Сударь он мне говорит не хотите ли посмотреть
на мои офорты и живопись
У меня всего лишь одна служанка
Утром в кафе Люксембург
Он тут же представил мне толстого малого
А тот говорит
Вы слышите что за прелесть
Смирна Неаполь Тунис
Да где ж это черт подери
В последний раз что я был в Китае
Лет восемь назад или девять
Честь достаточно часто зависит от часа
обозначенного на часах
Ваши биты
МУЗЫКАНТ ИЗ СЕН-МЕРРИ
Наконец у меня есть полное право приветствовать тех
кого я не знаю
Идут предо мною они и толпятся в тумане
далеко впереди
А все что меня окружает мне бесконечно чуждо
Но у меня и у них надежда пылает в груди
Я не воспеваю ни землю ни другие планеты
Я воспеваю силу свою над коей не властна земля
и другие планеты
Я воспеваю радость бродить по свету
и счастье внезапной смерти
21 мая 1913 года
Прохожий мертвые и смертоносные
Мух полуденных миллионы собирались в сияние
104
Каллиграммы
Когда человек без глаз без ушей без носа
Свернул с Севастопольского бульвара на улицу
Обри-ле-Буше
Был юным он темноволосым а на щеках земляничный
румянец
И Ах! Ариадна! он
На флейте играл и был его шаг музыке подчинен
Он встал на углу улицы Сен-Мартен
И заиграл придуманный мной напев
Женщины замедляли возле него шаги
Со всех сторон к нему шли
Когда зазвонили вдруг колокола Сен-Мерри
Прервал музыкант игру и пил подставив лицо под струю
Фонтана что на углу улицы Симон-ле-Франк
Потом замолчали колокола Сен-Мерри
И заиграл незнакомец опять все тот же мотив
И повернув назад вернулся тем же путем на улицу
Веррери
Женщины шли за ним по пятам
Из всех домов и дворов выбегали
На перекрестках его обступали руки к нему простирали
От сладкоголосой флейты не отводили глаз
Он уходил невозмутимо и тот же мотив играя
Он уходил неумолимо
А где-то в тот же час
Могу я узнать у вас когда уходит сегодня поезд в Париж
А на другом конце света
Роняли голуби катышки мускатных орехов
на островах Молуккских
А где-то
В католической миссии Бомы что сделали вы
со скульптором
В эту минуту как раз
Она переходит мост между Бейелем и Бонном
и исчезает вдали пересекая Путцхен
А также сейчас
Красотка в постели с мэром
Каллиграммы
105
А рядом в соседнем квартале
Состязайся поэт с рекламой продукции парфюмерной
Ей-богу насмешники вы получали от людей
очень немного
Ли]
Но
:ь самая малость от их
нищеты вам перепала
мы умираем живя друг от друга вдали
Протянем руки и по этим рельсам длинный товарный
состав проедет
Во тьме фиакра рядом со мной ты горько плакала
И теперь к несчастью
Ты на меня ты на меня похожа печально
Неотличимы мы друг от друга как в домах прошлого века
Все высокие трубы похожи на башни
Мы все выше и выше идем не касаясь ногами земли
И пока мир менялся и жил
Шествие женщин тянулось длинное словно голодные дни
За музыкантом счастливым по улице Веррери
О шествие шествие
Так когда-то ехал король в свой замок в Венсене
Так в Париж прибывали послы
Так щуплый Сюжер пробивался к Сене
Так умирал мятеж в Сен-Мерри
О шествие шествие
Женщин было уже так много что они запрудили
Все соседние улицы
Но непреклонные словно пули
Они устремлялись все дальше за музыкантом упрямо
Ах Ариадна Амина Пакетта
Ты Миа ты Симона Колетта
Ты Мавиза и ты Женевьева красотка
Они шли суетные и дрожащие все дальше и дальше
Танцующей легкой походкой и в такт попадали
Музыки пасторальной они ей внимали жадно
106
Каллиграммы
Незнакомец помедлил перед заброшенным домом
Дом продавался наверно
Разбитые окна чернели
Построен в шестнадцатом веке
Во дворе стояли телеги
И музыкант вошел в этот дом
И музыка затихая звучала нежней и нежней
И женщины в старый дом входили следом за ней
Все все до одной вошли нестройной толпой
Все до единой вошли в эту дверь
Не оглянувшись назад не пожалев о том
Что они бросили за спиной оставили за собой
Ни жизнь ни память ни свет их уже не влекли
И никого не осталось на улице Веррери
Кроме меня и священника из церкви Сен-Мерри
Мы в старый дом вошли
Но там никого не нашли
Вечер настал уже
Колокола Сен-Мерри звонят Анжелюс
О шествие шествие
Гак из Венсена король возвращался когда-то
’.Или шляпники и разносчики рядом
Шли продавцы бананов
Шли четко печатая шаг солдаты
О ночь
1 [есчетные женские взгляды
О ночь
Ты моя боль и напрасное мое ожиданье
Я умирающей флейты слышу вдали рыданье
ОБЛАЧНОЕ ВИДЕНИЕ
I1омнится накануне четырнадцатого июля
Во второй половине дня часам к четырем поближе
Я из дому вышел в надежде увидеть уличных акробатов
Каллигрлммы
107
Смуглолицые от работы на свежем воздухе
Они попадаются ныне куда как реже
Чем когда-то в дни моей юности в прежнем I гариже
Теперь почти все они бродят где-то в провинции
Я прошел до конца бульвара Сен-Жермен
И на маленькой площади между церковью
Сен-Жермен-де-Пре и памятником Дантону
Я увидел толпой окруженную труппу уличных акробатов
Толпа молчаливо стояла и безропотно выжидала
Я нашел местечко откуда было все видно
Две огромные тяжести
Как бельгийские города которые русский рабочий
из Лонгви приподнял над головой
Две черные полые гири соединенные неподвижной
рекой
Пальцы скатывающие сигарету что как жизнь
и горька и сладка
Засаленные коврики лежали на мостовой в беспорядке
Коврики чьи складки уже не разгладить
Коврики все сплошь цвета пыли
На которых застыли грязные желто-зеленые пятна
Как мотив неотвязный
Погляди-ка на этого типа он выглядит жалко и дико
Пепел предков покрыл его бороду пробивающейся
сединой
И в чертах вся наследственность явлена как улика
Он застыл он о будущем грезит наивно
Машинально вращая шарманку что дивно
И неспешно бормочет и глухо вздыхает порою
И захлебывается поддельной слезою
Акробаты не шевелились
I Га старшем было трико надето того розовато-лилового
цвета который на щечках юницы свидетельствует
о скорой чахотке
108
Каллиграммы
Это цвет который таится в складках рта
Или возле ноздрей
Это цвет измены
У человека в трико на спине проступал
Гнусный цвет его легких лилов и ал
Руки руки повсюду несли караул
А второй акробат
Только тенью своей был прикрыт
Я глядел на него опять и опять
Но лица его так и не смог увидать
Потому что был он без головы
Ну а третий с видом головореза
Хулигана и негодяя
В пышных штанах и носках на резинках по всем
приметам
Напоминал сутенера за своим туалетом
Шарманка умолкла и началась перебранка
Поскольку на коврик из публики бросили только
два франка да несколько су
Хотя оговорено было что их выступление стоит
три франка
Когда же стало понятно что больше никто ничего
на коврик не кинет
Старший решил начать представление
Из-под шарманки вынырнул мальчик крошечный
акробат одетый в трико все того же розоватого
легочного цвета
С меховой опушкой на запястьях и лодыжках
Он приветствовал публику резкими криками
Бесподобно взмахивая руками
Словно всех был готов заключить в объятья
Потом он отставил ногу назад и почти преклонил колено
И четырежды всем поклонился
Каллиграммы
109
А когда он поднялся на шар
Его тонкое тело превратилось в мотив столь нежный
что в толпе не осталось ни одной души равнодушной
Вот маленький дух вне плоти
Подумал каждый
И эта музыка пластики
Заглушила фальшивые лязги шарманки
Которые множил и множил субъект с лицом
усеянным пеплом предков
А мальчик стал кувыркаться
Да так изящно
Что шарманка совсем умолкла
И шарманщик спрятал лицо в ладонях
И пальцы его превратились в его потомков
В завязь в зародышей из его бороды растущих
Новый крик алокожего
Ангельский хор деревьев
Исчезновение ребенка
А бродячие акробаты над головами гири крутили
Словно из ваты гири их были
Но зрители их застыли и каждый искал в душе у себя
ребенка
О эпоха о век облаков
ДОЖДЬ
Дождь женских голосов льет в памяти моей
как из небытия
То каплями летишь из прошлого ты волшебство
далеких встреч
И вздыбленные облака стыдят вселенную всех
раковин ушных
110
Каллиграммы
Прислушайся к дождю быть может это
старой музыкою плачет презрение и скорбь
Прислушайся то рвутся узы что тебя удерживают
на земле и небесах
ДЫМЫ
И покуда война
Кровью обагрена
Вкус описав и цвет
Запах поет поэт
И ку-
рит
та-
бак
души- J
стЫИ
Как букли запахов ерошит вихрь цветы
И эти локоны расчесываешь ты
Но знаю я один благоуханный кров
Под ним клубится синь невиданных дымов
Под ним нежней чем ночь светлей чем день бездонный
Ты возлежишь как бог любовью истомленный
Тебе покорно пламя-пленница
И ветреные как блудницы
К ногам твоим ползут и стелются
Твои бумажные страницы
В НИМЕ
Эмилю Леонару
Добровольцем явился на пункт городской
Я в прославленной Ницце столице Морской
Девятьсот новобранцев утративших имя
К перевозке со мною готовятся в Ниме
Каллиграммы
in
Мне Любовь говорит Оставайся Но там
15,ель снаряды целуют как юноши дам
Пусть весна поскорее на север в атаку
Шлет юнцов необстрелянных рвущихся в драку
Сонных три канонира без дела сидят
Словно шпор моих пара глаза их блестят
На конюшне дежуря я слышал впервые
Как трубят под окном трубачи полковые
Я пленен их веселостью ибо вот-вот
С нашим бравым полком они выйдут в поход.
Рядовой за тарелкой салата с соседом
Про больную жену говорит за обедом
Выверяют наводчики уровни впрок
И как глаз лошадиный скользит пузырек
Свои арии тенор Жиро вечерами
Нам поет и ты слушаешь их со слезами
Я сжимаю в руке гладкий ствол-коротыш
Темно-серый как Сена и вижу Париж
Но рассказывал раненый мне из отряда
Как волшебно во тьме серебрятся снаряды
Я жую свой бифштекс и в свободные дни
Выхожу погулять от пяти до восьми
Оседлаю коня обернусь невзначай
Башня Мань о прекрасная роза прощай
ЗАРЕЗАННАЯ ГОЛУБКА И ФОНТАН
Зарезаны нежные образы
Эти губы что так цвели
Миа Марей
Иетта Лори
Анни и Мари
112
Каллиграммы
где вы
о юные девы
но
возле фонтана
что бьет из земли
и плачет и стонет смотри
голубка трепещет до самой зари
Воспоминанья боль моя
Где вы теперь мои друзья
Взлетает память в небосвод
А ваши взоры здесь и вот
С печалью тают в дреме вод
Где Брак Жакоб а где твой след
Дерен с глазами как рассвет
Где вы Дализ Бийи Рейналь
О звук имен плывущий вдаль
Как эхо в церкви как печаль
Кремниц был добровольцем он
Исчез как все о звук имен
Полна душа моя тоской
Фонтан рыдает надо мной
Все те что призваны пожалуй ушли на север воевать
Все ближе ночь О море крови
И олеандр цветет опять цветок войны кроваво-алый
НАВОДКА
Мадам Репе Берпгье
Зеландия перевод квиток вишневого цвета
Легенды новых времен выквакивают пулеметы
Свобода люблю тебя ты бодрствуешь в подземельях
Серебрянострунная арфа о моя музыка дождь
Деньги мой тайный враг раны монет под солнцем
Ракета как ясновидица грядущее разъясняет
Клали граммы
113
Слышишь плещется Слово неуловимой рыбой
И города сдаются каждый в свой черед
Бог примеряет небо как голубую маску
Война аскеза и кротость отвлечение отстраненье
Ребенок с обрубками рук среди орифламм и роз
14 ИЮНЯ 1915 ГОДА
Не положено говорить
О том что у нас происходит
Но теперь мы сменили участок
Ах заблудившийся путник
Писем нет
Но осталась надежда
И осталась газета
Древний меч с Марсельезы Рюда
Созвездием обернулся
Он в небе за нас дерется
А это простите значит
Что жить надо в нашей эпохе
И нужен не Меч
А Надежда
ПРАЗДНИК
Андре Руверу
Огонь взметенный в облака
Невиданной иллюминацией
О порыв подрывника
Отвага смешанная с грацией
Мрак обагрив
Двух роз разрыв
Две груди вдруг увидел въяве я
Два дерзкие соска узрев
УМЕЛ ЛЮБИТЬ
вот эпитафия
114
Калам граммы
Поэт в лесу он одинок
Глядит без страха и угрозы
На взведенный свой курок
С надеждой умирают розы
О сад Саади сколько грез
И роз Поэт стоит в унынии
Напоминает абрис роз
Двух бедер бархатные линии
Настойка воздуха полна
Сквозь марлю сцеженными звездами
В ночи снарядам не до сна
Ласкают мглу где спишь бы в роздыми
Плоть роз умерщвлена
ВРЕМЕНА ГОДА
Святые времена Прозрачным утром ранним
Простоволосые босые наугад
Мы шли под кваканье снарядов и гранат
Глупец или мудрец любовью всякий ранен
Ты помнишь Ги как на коне
Он мчался в орудийных громах
Ты помнишь Ги как на коне
Таскал он пушку на войне
Вот был не промах
Святые времена Конверт солдатской почты
Грудь сдавливал сильней чем в давке городской
Снаряд сгорал вдали падучею звездой
Гром конных батарей перемогал всю ночь ты
Ты помнишь Ги как на коне
Он мчался в орудийных громах
Ты помнишь Ги как на коне
Таскал он пушку на войне
Вот был не промах
Каллиграммы
115
Святые врвхмена В землянке спозаранку
Из алюминиевой ручки котелка
Сгибал и шлифовал колечко ты пока
Вновь наступала ночь и мрак вползал в землянку
Гы помнишь Ги как на коне
Он мчался в орудийных громах
Ты помнишь Ги как на коне
Таскал он пушку на войне
Вот был не промах
Святые времена Война все длится длится
Солдат свое кольцо шлифует день за днем
И слышит командир как в сумраке лесном
Спешит простой напев с ночной звездою слиться
Ты помнишь Ги как на коне
Он мчался в орудийных громах
Гы помнишь Ги как на коне
Таскал он пушку на войне
Вот был не промах
АПРЕЛЬСКАЯ НОЧЬ 1915
Посвящается Л. де К.-Ш.
Созвездьем расцвели немецкие гранаты
В лесу волшебном где живем теперь мы бал
Зашелся пулемет неистовым стаккато
Вот к танцам наконец и подают сигнал
Тревога
По местам
А ну бросай лопаты
Свергаясь тысячью осколков с высоты
Сердца с орбит своих сошедшие светила
Уже как ящики зарядные пусты
Хоть память с вечера их доверху набила
Тебя мы дразним жизнь как ни мила нам ты
116
Каллиграммы
Мурлыча о любви снаряды нижут твердь
Любить вот все о чем еще мечтаешь жадно
Как в реку в красную ныряя круговерть
Любовь прислушайся Мурлыканьем снарядным
Приветствуют тебя идущие на смерть
Весна распутица копилка ночь атака
Дождь у меня в душе льет кровь из мертвых глаз
В грязь на солому ляг Улисс и об Итаке
Печалься и во сне да станет в сотый раз
Виденьем чувственным окопная клоака
Органы батарей слагают в этот час
Гимн раю будущему сквозь завесу мрака
ИЗГНАННАЯ БЛАГОДАТЬ
Оставь покинь свои края
Исчезни радуга запретная
Изгнанье вот судьба твоя
Моя инфанта семицветная
Ты изгнана как изгнан тот
Кто украшал тебя бывало
И лишь трехцветный флаг встает
Под ветром там где ты вставала
РУСАЯ ПРЯДЬ
Колечко пряди темно-русой
Случилось в памяти найти
Почти не веря вспомни грустно
Два неразгаданных пути
Монмартра утренние дали
Бульвар Шапель и твой квартал
А помнишь волосы шептали
Как нас впервые расплетал
Клали г рам мы
117
Упала прядь воспоминаний
Сгорев как осень на лету
И странный путь еще туманней
Лег на закат и в темноту
БИВАЧНЫЕ ОГНИ
Зыбкий свет бивачных огней
Озаряет мои виденья
Греза медленно меж теней
Вверх плывет сквозь ветвей сплетенье
Кровенеют как плоть клубник
Сожалений моих усмешки
Память с тайною через миг
Превращаются в головешки
НЕТЕРПЕНИЕ СЕРДЕЦ
Там всадник скачет по равнине
А дева думает о нем
Весь мир опутан и поныне
Античным пламенным дождем
Они сорвали розу сердца
И расцвели глаза в ответ
И никуда губам не деться
От жарких губ Да будет свет
ПРОЩАНИЕ ВСАДНИКА
Простите! на войне бывают
Свои досуги песни смех
Под ветром ваши вздохи тают
Ваш перстень мне милей утех
118
Каллиграммы
Прощайте! снова раздается
Приказ в седло во тьме ночной
Он умер а она смеется
Над переменчивой судьбой
В ОКОПЕ
Я бросаюсь к тебе ощущая что ты метнулась навстречу
ко мне
Нас бросает друг к другу сила огня сплавляя
тебя и меня
И тут вырастает меж нами то отчего ты не можешь
увидеть меня а я тебя
Я лицом утыкаюсь в излом стены
Осыпается известняк
На котором остались следы лопат эти гладкие ровные
срезы лопат будто не в глине а в стеарине
А движенья солдат моего расчета сбили скруглили углы
У меня в этот вечер душа подобна пустому окопу
Бездонная яма в которую падаешь падаешь падаешь
без конца
И не за что уцепиться
И в бездонном паденье меня окружают чудовища
бог весть откуда и рвущие сердце
Эти монстры я думаю детища жизни особого рода
жизни исторгнутой будущим тем черновым все еще
не возделанным низким и пошлым грядущим
Там в бездонном окопе души нет ни солнца ни искорки
света
Это только сегодня этим вечером только сегодня
К счастью только сегодня
Ибо 1
прочие дни я с тобой ты со мной
Ибо в прочие дни я могу в одиночестве в этих кошмарах
Утешаться твоей красотой
Представляя ее предъявляя ее восхищенной вселенной
А потом я опять начинаю твердить себе все мол впустую
Для твоей красоты не хватает мне чувства
И слов
Оттого и бесплоден мой вкус мой порыв к красоте
Каллиграммы
119
Существуешь ли ты
Или просто я выдумал нечто и вот называю любовью
То чем я населяю свое одиночество
Может так же ты мною придумана как те богини
которых себе в утешенье придумали греки
О богиня моя обожаю тебя даже если твой образ
всего лишь придумал и я
ФЕЙЕРВЕРК
Мое сокровище черный локон твоих волос
Моя мысль спешит за тобой а твоя навстречу моей
Единственные снаряды которые я люблю это груди твои
Память твоя сигнальный огонь чтобы выследить цель
в ночи
Глядя на круп моей лошади я вспоминаю бедра твои
Пехота откатывается назад читает газету солдат
Возвращается пес-санитар и в пасти чью-то трубку несет
Лесная сова рыжеватые крылья тусклые глазки
кошачья головка и лапки кошки
Зеленая мышь пробегает во мху
Привал в котелке подгорает рис
Это значит в присмотре нуждается многое в мире
Орет мегафон
Продолжайте огонь
Продолжайте любовь батарей огонь
Батареи тяжелых орудий
Безумные херувимы любви
Бьют в литавры во славу Армейского Бога
На холме одинокое дерево с ободранною корой
В долине буксуют в глине ревущие тягачи
120
Каллигрлммы
О старина XIX век мир полный высоких каминных
труб столь прекрасных и столь безупречных
Возмужалость нашего века
1 1'ушки
Сверкающие гильзы снарядов 75-го калибра
Звоните в колокола
НА УЧЕНИИ
Навстречу кухням и подводам
Четыре пыльных пушкаря
Призыв шестнадцатого года
Шли в тыл о прошлом говоря
Они в простор полей смотрели
И равнодушья полный взгляд
Через плечо бросали еле
Когда кряхтел им вслед снаряд
И говоря под свист железа
О днях не будущих былых
Солдаты длили ту аскезу
Что умирать учила их
МОРСКОЙ ПЕРЕХОД
Твои глаза как два матроса
Волна была нежна светла
Так из Пор-Вандра до Палоса
На быстром судне ты плыла
И охраняла субмариной
Моя душа его полет
И слышала как над пучиной
Твой взгляд ликующий поет
Каллиграммы
121
ЕСТЬ
Есть корабль который мою ненаглядную увез от меня
Есть в небе шесть толстых сосисок а к ночи они
превратятся в личинки из которых рождаются
звезды
Есть подводная лодка врага которая злобы полна
к любимой моей
Есть много вокруг молоденьких елок сраженных
снарядами
Есть пехотинец который ослеп от удушливых газов
Есть превращенные нами в кровавое месиво траншеи
I ’ицше Гете и Кельна
Есть в моем сердце томленье когда долго нету письма
Есть у меня в бумажнике фотографии милой моей
Есть пленные немцы проходящие мимо с тревожными
лицами
Есть батарея где вокруг пушек прислуга снует
Есть почтарь он бежит к нам рысцой по дороге
где стоит одинокое дерево
Есть в округе по слухам шпион невидимый как горизонт
с которым подлец этот слился коварно
Есть взметнувшийся вверх словно лилия бюст любимой
моей
Есть капитан который с Атлантики ждет в безумной
тревоге вестей по беспроволочному телеграфу
Есть в полночь солдаты которые пилят доски а доски
пойдут на гробы
Есть в Мехико женщины которые с громкими воплями
просят маиса у окровавленного Христа
Есть Гольфстрим благотворный и теплый
Есть кладбище километрах отсюда в пяти
все уставленное крестами
Есть повсюду кресты здесь и там
Есть на кактусах гроздья инжира под пылающим небом
Алжира
Есть длинные гибкие руки моей ненаглядной
Есть чернильница которую я смастерил
из 15-сантиметровой ракеты и которую мне
увозить запретили
122
Каллиграммы
Есть седло мое мокнущее под дождем
Есть реки они к истокам своим не текут
Есть любовь которая ласково затягивает меня в свой
омут
Был пленный бош который тащил на спине пулемет
Есть в мире люди которые никогда не были на войне
Есть индусы которые с удивлением смотрят
на европейский пейзаж
Они думают с грустью о близких своих потому что
не знают доведется ль им снова когда-нибудь
свидеться с ними
Ибо за время этой войны искусство невидимости очень
сильно шагнуло вперед
ПАРАЛЛЕЛИ
Орудия гремят в ночи
Их отдаленное рычанье
Как будто в сердце что мрачит
Тоска которой нет скончанья
Конвой отводит пленных в тыл
И тишина такая будто
Мне уши ватой заложил
Свист с неба падающий круто
Честь каску сняв я отдаю
Воспоминаньям о жасмине
И розах Францию мою
Выстеливающих и ныне
Дождь плащ-накидку как картечь
Сечет и думаю я снова
О черных кудрях той с кем встреч
Ждал в гавани где тень лилова
Каллиграммы
123
Живой орешек мой шестом
Тебя не сбить безумью с ветки
Синица на плече твоем
Ты слышишь цвинькает брюнетка
Любовь меж нами луч сквозь мрак
Прожектором души вонзенный
В другую душу как в маяк
Ответным пламенем зажженный
О память мой маяк-цветок
Черноволосая Мадлена
I [ронизан вспышками восток
И слит разрывов свет мгновенный
С сияньем глаз твоих Мадлена
ПОЕТ ПИЧУГА
Поет пичуга не видна
Или забыться не давая
Среди солдат чья грош цена
Зовет меня душа живая
Я вслушиваюсь как поет
И хоть не знаю где таится
Но дни и ночи напролет
Звенит звенит мне эта птица
Не рассказать о ней всего
Не передать метаморфозы
В напев тот сердца моего
Души в лазурь лазури в розы
Любовь как песня для солдат
По всех возлюбленных прелестней
Моя И день и ночь подряд
Мне одному колдует песня
Стихи 1914-1918 гг.
из посмертных сборников
ВОСПОМИНАНИЕ О ТАМОЖЕННИКЕ
Два вестника из рая
Птенец и херувим
Склоняются над ним
Хвалу провозглашая
Вращение земли
И тонет прожитое
Как паруса вдали
А боли под водою
Ты душа простая
Не причтен ли к ним
Сам птенец из рая
Божий херувим
Всегда рука в руке вдвоем они грустили
Цветы качаются как встарь на их могиле
Она красива не спорю
Только нельзя мне ее любить
Я должен остаться здесь
Где мертвым сплетают такие чудесные венчики
Непременно тебе покажу
в жемчугах
Девушка из Неля
Покоряя мир
Через две недели
Отплывет в Каир
Стихи 1914-1918 ГГ. ИЗ ПОСМЕРТНЫХ сборников
127
Трублю надрывно
Маяк шальной
Корабль мой дивный
I Закрыт волной
Твои ноги в крови
Я увидел сплошные открытые раны
Когда мы заказали хинной
В баре «Маркизские Острова» на улице Гэтэ
Ясным зеленым утром
Взгляд сверлит над рябью
Ъризонт пустой
Где зевают рыбьи
Стайки над водой
Трублю надрывно
Маяк шальной
Корабль мой дивный
Накрыт волной
Я помню ту любовь что голос твой разбила
Качались негры в такт Не наливай мне милый
Девушка из Неля
Покоряя мир
Через две недели
Отплывет в Каир
Парижем ты бредешь оглохнувший от гама
У ветерка вуаль сиреневая Мама
Трублю надрывно
Маяк шальной
Корабль мой дивный
Накрыт волной
Не было ей в штате
Равных говорят
Но в парижском платье
Лучше ей стократ
128
Стихи 1914-1918 гг. из посмертных сборников
Трублю надрывно
Маяк шальной
Корабль мой дивный
Накрыт волной
Остались на скамье у площади Дофина
Два милых имени Клемане и Жозефина
И две розовые ветви сплелись над его душой
Чудесное трио
Он улыбается кляче прудящей на Павэ-де-Гард
Управляет хором детей
Мадемуазель Мадлен
Ах! Мадемуазель Мадлен
Ах!
Или мне в округе
Не найти иной
Ласковой подруги
Без дружка одной
Трублю надрывно
Маяк шальной
Корабль мой дивный
Накрыт волной
Тристану Дерему — воскресший
Милый друг я пишу вам в армейской столовой
Воет ветер а небо иссиня-лилово
И враждебно Ни строчки от вас целый год
Вы на смерть шлете ваших героев и вот
Я беря с них пример ездовой при расчете
Орудийном Здесь лучше служить чем в пехоте
Девяносто сто двадцать и семьдесят пять
Моих пушек калибр Кони дивная стать
Друг мой ваши стихи мне прислали сегодня
Как они хороши Ничего благородней
Стихи 1914-1918 гг. из посмертных сборников
129
Я не знаю Я каждую строчку люблю
Их прочел весь расчет и мои пуалю
Прослезились Мы едем на фронт Что там дома
Напишите и не забывайте
Гийома
ЧТО ПРОИСХОДИТ
Я охраняю склад пороховой
Есть в будке милый прелюбезный пес
Есть кролики что скачут через пустошь
Есть раненые в нашей караулке
Есть ревностный капрал который будит
Хватая за нос бедных храпунов
Есть горная уступами дорога
Идущая над красотой долин
С деревьями цветущими которым
Расцвечивать назначено весну
Есть старики бубнящие в кафе
Есть медсестра которая склоняясь
Над раненым мечтает обо мне
Есть корабли-гиганты в бурном море
Есть сердце у меня есть сердце
Мятущееся словно дирижер
Есть цеппелины что проходят низко
Над мирным домом матери моей
Есть женщина садящаяся в поезд
Идущий в Баккара есть батарейцы
Сосущие как дети леденцы
Есть лагерь где в раскинутых палатках альпийские
стрелки
Есть пушки девяностого калиЬра гремящие вдали
Есть столько близких все время умирающих вокруг
5 Г. Аполлинер
130
Стихи 1914-1918 гг. из посмертных сборников
ПОСЛАНИЯ К ЛУ
VI
Дым над столовой сливается в воздухе
с наползающей темнотой
Нестройный гул голосов кровавые пятна вина
Я трубку посасываю мне хорошо с фронтовыми
друзьями
Они вместе со мной пойдут на поля сражений
Они будут спать под открытым небом под дождем
и под звездами
Они вместе со мной будут мотаться в седле
и возить в своих вьюках победу
Они будут вместе со мной выполнять приказы
начальства
Они будут как я чутко вслушиваться в возвышенный
голос фанфар
Они будут рядом со мной умирать или может быть
буду я умирать с ними рядом
Они будут вместе со мной изнывать от холода
и от жары
Потому что люди они те кто пьет сейчас вместе
со мной
Люди они и живут повинуясь людским законам
И смотрят на женщин если женщины встретятся им
на пути
С вожделением смотрят на женщин а я одержим
более пылкой любовью
Она целиком поглотила чувства и мысли мои
Она и семью и надежду и родину мне заменила
Мне солдату влюбленному солдату Франции милой
XI
ГИРЛЯНДА ЛУ
! Гарасконе я кофе смакую сигару курю
Здесь «Отель Императоров» скачут за окнами
всадники в красных накидках
Послания к Лу
131
Вот унес меня поезд тебя обернул он гирляндой
горькой памяти грусти моей
Твои розовы груди как розовы груды мечтаний моих
И желанье мое словно радостный утренний свет
Как душа моя лужа мутнеет а поезд
Уносился шумя как тяжелый снаряд на излете
Обоняю зажмурясь я вен твоих гелиотропы
На ногах твоих схожих с наполненным мрамором садом
Запах гелиотропов и распятой Бельгии стон
Ты глазами своими резедой этой нежной взгляни
Я моими глазами услышу как пахнут они
Это пахнут постыдно и сильно Дев Святых
оскверненных тела
Тех семи округов кровь которых потоком текла
Руки руки свои подними это лилии чести моей
В их венцах исчезает вся скверна порочности всей
Руки лилии храмов в тех северных землях в которых
Стоны башен дозорных предсмертные звоны в соборах
О цветы мои лилии Франции руки любви вы со мной
Вы прозрачно сияете свет украшая дневной
Ноги ноги твои золотые мимозы пучки
Свет на финише тяжких солдатских дорог
— Это я дверь открой я вернулся к тебе наконец
— Это ты ну садись между тенью и грустью вот здесь
— Я дрожу от невзгод я в грязи и в отчаянье весь
О ногах золотых твоих так я мечтал без конца
— Прикоснись к ним потрогай они холодней мертвеца
Твои волосы это сирень это голос весны
В них агонии вопли и стон и рыданья слышны
Ветер как поцелуи сквозь все проникает и вот
Возвратится весна а сирень отцветет отойдет
Голос твой голос твой туберозой цветет
Милый голос как хмель будоражит неистово жизнь
Прикажи прикажи чтобы время летело быстрей
132
Стихи 1914-1918 гг. из посмертных сборников
Твое тело букет оно радость и счастье времен
И надежды цветы обвивают гирляндой твой лоб
Беды рядом с тобой свою суть изменяют и ход
Крах любовей кончины и кровью сочащийся пот
Все в пучок все в букет где Чудесная Роза цветет
XII
ЕСЛИ Я ПОГИБНУ...
О Лу если я погибну там на передовой
Любовь моя будет кратким плач похоронный твой
И память угаснет как гаснет рушится в темноту
Снаряд ослепительно вспыхнувший там на передовой
Дивный снаряд красивый словно мимоза в цвету
И это воспоминанье взорванное в небесах
Кровью моей омоет брызнувшей вверх и вниз
Море долины звезды горы в пустых лесах
Сотни солнц прекрасных зреющих в небесах
Как зреет золото фруктов в лоне тенистых мыз
Воспоминанье это во всем что ни есть живет
Я бы окрасил красным кудри твои и рот
Я бы окрасил красным нежных грудей соски
И цвет красоты который во всем что ни есть живет
Рыцарски спас тебя бы от старости и тоски
Выплеск горячей крови выльет ее вовне
Силы добавит солнцу чтоб яростней свет блистал
Цвета цветам добавит даст быстроту волне
Чудо-любовь пришла бы и разлилась вовне
И в теле твоем простертом любовник сильней бы стал
Если я сгину вспомни о том что была со мной
Вспомни когда охватит безумия жгучий зной
Юность и жар желанья бьющегося в крови
Кровь моя это вечный горячий фонтан любви
Так пусть красота и счастье сольются в тебе одной
<) страсть моя исступленный безумия жгучий звон
30 янв. 1915
Ним
Послания к Лу
133
j> уна ночь пришла нас торопит она
<< кровавой судьбы дорога длинна
XXIII
Четвертый день мой свет нет от тебя письма
День солнце утопив клянет свою судьбу
Казарма это дом где все сошли с ума
Я грустен словно конь привязанный к столбу
Ты плачешь что с тобой грустишь Дай знать скорей
Ты поклялась писать Я в страхе как в огне
Письмо снаряд твоих далеких батарей
Метни сюда и жизнь опять подаришь мне
Мне восемь раз на дню ответил почтальон
«Нет писем вам» Хоть плачь что делать нет и нет
И я бродягу пса нашел скитался он
Там где бродили мы с тобой вдвоем мой свет
И в память о тебе и в честь былого дня
Ласкаю я его я неразлучен с ним
И с нежностью глядит и лижет он меня
Единственный мой друг кого послал мне Ним
Без писем от тебя мир кажется пустым
И завтра буду ждать я в страхе и в тоске
Тускнеет день венцом склоняясь золотым
Так умереть бы Лу припав к твоей руке
LXII
ВЫСОТА 146
Нигде ни цветка но какие-то странные знаки
Глухонемой разговор голубыми ночами
Милая Лу как молитвенно милая Лу все мое существо
словно низкое жаркое облако стелется перед тобой
Твой образ как гипсовый слепок неистово белый
вблизи золотого колечка
А надежды уходят пытаясь вернуться назад
134
Стихи 1914-1918 гг. из посмертных сборников
Та же музыка дни напролет
И мое одиночество в отблесках далей
Высвеченных любовью
Рокочут басы дальнобойных германских орудий
Там по ходу траншей на кладбищенском поле
В землю брошено сорок шесть тысяч солдат
Сев удался и можно рассчитывать на урожай
Перед этой горчайшей землей
Я пишу прижимая бумагу к бетонной плите
И смотрю на твою фотографию где ты в берете
Кое-кто из полка ее видел
И спрашивал
Как о знакомой
Кто же она такая
И я не сумел ответить
Внезапно поняв
Что тебя и теперь я не знаю
А снимок бездонный как свет неизменно смеется
LXXVI
ВОИНСКИЕ РОЗЫ
Стальные свечи на ветру
! 1 фейерверк под канонаду
Мрачней не выдумать игру
Зато играют до упаду
Круглится розовый огонь
Вспухает жаром полуголых
Грудей впечатанных в ладонь
Умел любить Неплох некролог
И долго не взводя курка
Не изменив бесстрастной позы
Глядит поэт из лозняка
Как тихо умирают розы
Те что срывает он в саду
В журчаньях серебра и черни
Послания к Лу
135
Куда на первую звезду
Ведет тропа ежевечерне
О где вы розы Саади
И вновь он никнет головою
Пока огонь изгиб груди
Выводит мягкою кривою
Сквозь звезды в обморочный чад
Сочится одурь спиртовая
И плачет на лету снаряд
Любовь и розы отпевая
Л ☆
Та ради которой поэт уходил волонтером
Та чьих уверений хватило на первые дни
О вечно душистая вечно открытая взорам
Тебе моя роза дарю этот запах резни
Не в силах увянуть не в силах стоять под напором
Ты вечно душиста как ветер тебя ни клони
Овей своих рыцарей в масках залегших по норам
На полузадушенных газом надеждой дохни
Клубится в нас гиблый туман до костей бередя
А дождь этой ночью как нежное тихое море
Оглохший скрипач я играю на струнах дождя
Я песни любви вспоминаю и памяти вторя
Стеклянные струны привычно баюкают горе
На землю сырую далекое небо сводя
и и
УБИЕННЫЙ ПОЭТ
I