72934

'""“""Himi

э«к

СОВЕТСКИЙ ВОИН

I
г^вбвЁгскйй войн

№ 21(692)
1968 год

Виктор ТЕРЕХОВ

НЕЛЕТНАЯ ПОГОДА

Рассказы

Главное политическое управление Советской Армии
и Военно-Морского Флота 

Виктор Гаврилович Терехов родился в крестьянской семье в
Тюменской области. Осенью 1944 года добровольцем ушел на
фронт. Был курсантом военного летного училища, в 1954 году
сдал экстерном за полный курс военного авиатехнического учи-
лища. Добрую половину службы в армии, более десяти лет, про-
летал в качестве бортмеханика.

Литературная биография Виктора Терехова только начи-
нается. «Нелетная погода» — первая книжка молодого автора.
НЕЛЕТНАЯ ПОГОДА

Уже несколько дней подряд льет дождь, почти не
переставая. Снег только недавно сошел, и от непро-
гретой земли несет стужей. Невольно берет горькая
зависть: где-то давным-давно устоялись золотые
дни — май на исходе! — где-то солнце, голубое небо...
А мы здесь, на этом аэродроме, далеком от благодат-
ных мест, сидим в сумеречной кладовой. Лица вокруг
серые и угрюмые. Желчи у каждого на десятерых.
Ядреные слова так и вертятся на языке, но никто не
произносит ни звука. Изнывая от безделья, люди
каждый день, с утра до вечера, нетерпеливо ждут
одного — солнца, чтобы можно было расчехлить са-
молеты, вскрыть люки и начать полеты.

Капитан Федоров, начальник ТЭЧ эскадрильи, из-
водится больше всех. Он тут же, рядом с нами, в кла-
довой, за фанерной перегородкой. Сидит сейчас один,
как мы считаем, нервно слушает убаюкивающий шум
непогоды и мучительно решает, чем бы нас занять,
пока длится ненастье. Капитан хлопотливый, беспо-
2
койный человек, забот у него всегда хватает. Нако-
нец он подает голос:

— Формуляры у всех заполнены?

— У всех, — нестройным хором отвечаем мы.

Федоров тяжко вздыхает.

— Эх, пропадут посевы на полях...

Мы не видим, но знаем: сейчас капитан стоит у
окна и взгляд его устремлен на пологий склон ни-
зенькой сопки. Там черный, как деготь, массив пашни.

— Пора быть всходам, пора... — снова долетает
до нас.

Техник Маслаченко, обычно веселый и остроум-
ный человек, резко бросил:

— Слышите, капитана всходы волнуют. Агроном!
А что с нами будет, об этом молчит.

Капитан, видимо, не слышал этих слов. А может,
и слышал, да промолчал. Мы тоже на реплику Мас-
лаченко не отозвались. Никто вообще-то критически
не относится к нему. Он умный парень, но взбалмош-
ный какой-то. Капитан Федоров высоко ценит его ум
и изобретательность, хотя нередко упрекает за легко-
мысленное отношение к жизни — слишком уж просто
все достается Маслаченко. Инженер полка однажды
в присутствии всех обещал ему: «Сдаст Сатаев в ака-
демию, ты у меня первый претендент на выдвиже-
ние». Такая похвала нам, рядовым техникам, не сни-
лась да вряд ли когда-нибудь и приснится...

Тяжелый, сырой воздух хлынул в кладовую —
кто-то открыл дверь. Наверное, дежурный по стоянке
рядовой Кальцын. Мерзнет, бедолага, то и дело за-
ходит погреться. Кто-то сонно протянул: «Есть там
дровишки, Кальцын? Затопил бы, дружок, печку».

Вместо приятного тембра Кальцина в каптерке
раздался могучий бас комэска:
— Евгений Иванович здесь?

Это было так неожиданно, что все встрепенулись.
Из-за перегородки выскочил Федоров:

— Товарищи офицеры!..

— Сидите, сидите. Льет?

— Льет, чтоб ему провалиться!

От штаба до аэродрома комэск шел пешком. В та-
кую грязь два километра пешком! Вероятно, произош-
ло что-то весьма важное. Любопытство охватило всех.
Майор и капитан прошли в кабинет. Вначале они го-
ворили вполголоса, но затем голоса становились все
громче и громче.

— Знаю, что надо форсировать, знаю, что планы
трещат, — соглашался Федоров, — но у «пятерки»
большой расход масла. Не могу я ее на маршрут вы-
пустить.

— А раньше о чем думали? — голос комэска на-
тянут, еще немного, и он ему даст волю. — Рембаза-то
под боком!

— Не я владыка над всем... — в голосе капитана
чувствовалась беспомощность. — Заявки эти, пока
туда-сюда, а тут дождь еще шпарит...

— Сейчас нельзя отогнать?

— Какое там! Аэродром, сами знаете, грунтовый,
размыло небось.

— Можете хоть на собственном горбу по частям
на рембазу перетаскивать, но «пятерка» должна ле-
тать, как погода установится. Эскадрилью подни-
мать надо, все до единого самолета! Скоро учения,
Евгений Иванович!

Разговор назревал крупный. Бесшумно, один за
другим мы вышли на улицу. Жалко было Федорова:
непосильная возлагалась на него задача. И о коман-
дире думали. Комэск вообще-то простой человек: и
4
посмеется с нами, и накричит, когда есть за что. Всег-
да— будь во гневе ли, в веселье ли — все равно, если
уж он приказ отдавал, то лишнего не позволит. Что
сейчас стряслось с ним? Может, был все-таки выход
из создавшегося положения, и он даже знал его, но
ему хотелось, чтоб мы сами додумались? Майор лю-
бит иногда подкинуть нам головоломную штучку для
того, чтоб у нас, как говорит он, не ржавели шарики.
Перебрали разные варианты, так ничего и не смогли
придумать. В самом деле, не по частям же перетаски-
вать самолет за десятки километров!

А Маслаченко, казалось, был отрешен от окру-
жающего. Мимо нас прошел маслозаправщик. Все
шарахнулись в разные стороны: из-под колес далеко
разлетались брызги. Только Маслаченко не сошел со
своего места. И вдруг, вроде бы ни с того ни с сего,
кинулся вслед за машиной.

Маслозаправщик шел с небольшой скоростью, ос-
торожно объезжая рытвины, заполненные водой.
А Маслаченко бежал прямо по лужам, то и дело
спотыкаясь. Ему было тяжело. Он сбросил куртку,
фуражку. Помогло мало, и лейтенант начал отста-
вать. Теперь уже, не выдерживая бездорожья, зады-
хаясь, побежал точно по колее. А когда поскользнул-
ся, упал, мы подумали: не встанет, не хватит у него
сил. Но Маслаченко, поднявшись с величайшим тру-
дом, снова, уж совсем медленно, почти шагом, пошел
за машиной, которая все отдалялась и отдалялась.

Только в конце стоянки маслозаправщик остано-
вился. Маслаченко, отдышавшись, сел в кабину. Ма-
шина скрылась за самолетами.

Из каптерки вышел злой комэск, за ним, опустив
голову, — ссутулившийся капитан Федоров.

— Пойми, Евгений Иванович, не могу я изменить
своего решения, — сказал командир. Вдруг голос его
неожиданно высоко взвился: — Кто это там по летно-
му полю на машине ездит! Колдобин на взлетной на-
делает! Сейчас же остановите его и ко мне.

— Машина вроде и так сюда идет, — поднял голо-
ву Федоров.

В кабине заправщика сидел Маслаченко. Он улы-
бался чему-то и помахивал нам бумажкой. Промок-
ший до нитки, под холодным ветром он выглядел
так, будто только что выскочил из парной. Спрыгнув
на землю, обратился к командиру:

— Товарищ майор, разрешите... Лететь можно
сейчас! Вот я тут набросал. Видите, какая нагрузка
у бензозаправщика на один квадратный сантиметр?
У самолета даже чуточку меньше! Объехал всю
ВПП — машина нигде не вязнет, а о самолете и гово-
рить не стоит...

Комэск оживился.

— Так, так... Молодец, Маслаченко...

Погода час от часу становилась хуже. Тучи тяже-
лели, опускались ниже. Дождь не переставал. Но не-
смотря на это, работалось удивительно легко. Само-
лет подготовили к вылету в рекордно короткий срок,
как по тревоге.

...Приехали на аэродром командир полка и инже-
нер. Пришли «болельщики» из других эскадрилий.

Комэск рулил медленно. Все, кто был на стоянке,
шли рядом с «пятеркой», не спуская глаз с шасси:
а вдруг колеса по ось влезут в размягченный дождем
грунт.

Намертво схваченная тормозами, «пятерка» би-
лась как в лихорадке. Это комэск перед взлетом по-
очередно выводил то один, то другой двигатель на
максимальные обороты. Оглушительный гул — закла-
6

дывало уши — расколол небо. Сейчас отпустит коман-
дир тормоз, и... Федоров снял фуражку.

— Пошла?!

— Пошла!!!

Самолет отделился от земли. Но с аэродрома ни-
кто не ушел, все оставались на взлетной полосе, слов-
но предстояла еще работа, и люди поэтому не расхо-
дились, были наготове. От КП командирский «газик»
направлялся к нам.

— Молодцы вы у меня! — еще издали возбужден-
но шумел командир полка. Подъехав, лукаво щурясь,
незлобно упрекнул Федорова: — Евгений Иванович,
что они мокнут у тебя без дела? Веди их, пусть гре-
ются, обсыхают. Чего доброго, еще простынут здесь!

— А я их не держу, — ответил капитан. — У них
настроение боевое, что им эта погода. — Федоров был
недоволен нами и явно осуждал нас. Но за что? «Пя-
терка» ушла в рембазу. С такого аэродрома и в та-
кую погоду! А он в тот момент только улыбнулся.
Сейчас же его лицо снова стало сумрачным, чем-то
озабоченным.

— Ну, вот и разрядилась обстановочка, — весело
подмигнул нам Маслаченко и обратился к Федоро-
ву:— Товарищ капитан, а вы будто и не рады?

— Нет, почему же, я доволен. Мы неплохо пора-
ботали сегодня. А вы, Маслаченко, молодец. Вот
если бы еще одну задачу решили, вам вообще бы це-
ны не было, — капитан кивнул на черный массив паш-
ни, перевел взгляд на видневшуюся невдалеке темную
от дождя деревню.

— Какую задачу?— заинтересованно спросил Мас-
лаченко.
— Дождь и холод, холод и дождь... — казалось,
машинально повторял Федоров. Его голос был взвол-
нованным и невеселым. — Пора быть всходам, а их
до сих пор нет. Как он, хлеб, вырастет?

Нас тоже беспокоила судьба полей, но мы дога-
дывались, что капитану с его беспокойным харак-
тером несравненно тяжелей от этой мысли, чем нам.
Сейчас особенно была бы дорога наша поддержка,
но мы не успели сказать ни одного сочувствующего
слова, как всегда, опередил Маслаченко:

— Ах, вы снова о посевах!..—отозвался он и удив-
ленно пожал плечами. Потом, видимо, решив, что
Федоров не поймет его жеста, прищурившись, отче-
канил:— Там, в деревне, есть кому о хлебе думать!

Все почувствовали неловкость: только что был
рядом добрый человек, и вдруг его не стало, исчез.
А капитан Федоров ни слова не проронил. Какое-то
время тяжело смотрел на лейтенанта, а затем заша-
гал к каптерке. Он шел, не разбирая луж, как совсем
недавно Маслаченко; мы же преднамеренно обходили
их, чтоб быть подальше от капитана, пока он не в духе.

Кладовая, казалось, стала приземистей, мрачней.
Но печка дышала жаром. Не замечая нашей подав-
ленности, рядовой Кальцын бесхитростно спросил:

— Ну, как вам «Ташкент» нравится?

Но никто не отозвался. Все, даже Маслаченко,
молчали. И тут вдруг зазвонил телефон.

— Капитан Федоров слушает... Здравствуй, Иван
Александрович... Что-о? Зачислили Сатаева в акаде-
мию? Хорошо.

Мы поняли, что звонит помощник начальника шта-
ба Есипов.

— Мы Маслаченко?.. Положительную аттеста-
цию?.. Не могу! — одним духом выпалил Федоров.
Этот ответ, видимо, обезоружил Есипова. Он что-
то говорил, но Федоров оставался непреклонным.

— Я не шучу, к сожалению. Не могу дать такой
аттестации. Почему? Души в нем нет. Ду-ши! Коман-
дир приказал? Но он не может всего знать, я с ним
поговорю... Да, да, вот сейчас прямо и иду.

Федоров распалился не на шутку. Он почти выбе-
жал из каптерки. Мы подумали — в штаб.

Установилась невыносимо гнетущая тишина, из-
редка нарушаемая глухими шлепками крупных ка-
пель, стекавших с одежды. Кто знает, сколько бы мы
сидели молча и недвижимо, если бы Кальцыну не
понадобилось пройтись по стоянке. В открытую дверь
ворвался яркий свет.

— Солнце! — с порога вне себя от радости заорал
Кальцын.

Все, кроме Маслаченко, вышли на улицу. Ветер
по-прежнему неласково тянул стужей, но облачность
шла с разрывами. Она, должно быть, скоро кончит-
ся. Не сегодня-завтра щедро разольется по земле
летняя благодать, в радостном ритме закипит жизнь:
день и ночь будет гудеть аэродром, в буйный рост
пойдут хлеба и травы!

Федоров одиноко стоял под плоскостью крайнего
самолета. В штаб он не ходил, значит, теперь уж и
не пойдет. Как только он понял, что мы его заметили,
веселым вихрем налетел на нас:

— А этот где? — он не назвал фамилии, стараясь
взглядом отыскать Маслаченко. И быстро, не дожи-
даясь ответа, кивнул на каптерку: — Там? Один? —
Федоров было направился туда, но остановился и
решительно произнес: — Не буду мешать, пусть нем-
ного подумает, у него еще есть время...
ПЕТЮНЧИК

Кочевая судьба военного забросила меня в Сред-
нюю Азию. Память сохранила немного познаний об
этом крае: жара, унылая пустыня, скорпионы... И еще
помню картинку из учебника географии — в песчаных
барханах караван верблюдов. Вот, пожалуй, и все.
Но новое назначение меня обрадовало. Меня всегда
неудержимо влекли к себе места, в которых я не был,
и те люди, которые там живут.

И вот я приехал на новое место. Приехал в раз-
гар лета. Вышел из вагона и не поверил, что на ули-
це может стоять такой зной. Ощущение было такое,
будто нахожусь рядом с гигантской топкой, которая
дышит на меня огнем.

— А здесь и в самом деле тепло, — пошутил я.

— Сумасшедший, — устало проговорила Лариска,
моя жена. Она убеждена, что в это теплое местечко
я напросился сам.

В тот же день я сдал документы в штаб. Начстрой,
по всей видимости человек оперативный, тут же опре-
делил меня в эскадрилью.

— Идите, устраивайтесь, — сказал он, проща-
ясь.— Инженером там капитан Краскин Петр Алек-
сеевич.

«Неужели Петюнчик?» — подумал я и спросил
начстроя: — Где он раньше служил? Не дальневосточ-
ник?

— Знакомый?

— Да приятели, можно сказать...

— Тогда служба гладко пойдет, — засмеялся нач-
строй.

Из далекого прошлого память хранит только зна-
чительное. С Петюнчиком мы расстались десять лет
назад, служили в бомбардировочном полку... Был я
тогда техником звена. В подчинении у меня находи-
лись три техника-офицера, в том числе и Краскин.
Как мне тогда казалось, я неплохо знал своих людей.

К Суконцеву, технически грамотному и добросо-
вестному человеку, я почти никогда^ не имел серьез-
ных претензий. Замечания он выслушивал спокойно
и быстро устранял те недостатки, которые обнаружи-
вались при контрольных осмотрах. Работал Суконцев
увлеченно, красиво и был, пожалуй, самым опрятным
техником в полку.

Второй техник — Шабанов имел золотые руки, лю-
бую работу мог выполнить легко и споро, но только
после того, как досыта наговорится.

С этими двумя офицерами отношения у меня бы-
ли хорошие, но дальше служебных вопросов они не
распространялись.

С Краскиным — иное дело. Он вообще был совсем
другим.

Очень маленького роста, с тонким голоском, пух-
лыми румяными щечками, он больше походил на
мальчишку. Посмотришь на него и уже не назо-
вешь— ни Петром, ни Петей, а вот именно Петюн-
чиком. Меня он сперва избегал, стеснялся. При встре-
чах больше молчал. Зато в компании Шабанова и
Суконцева его голосок звенел неумолчно.

Если у Суконцева и Шабанова работа спорилась,
то о Краскине этого не скажешь. Работал он медлен-
но, тяжело, но, что называется, лез вон из кожи, чтобы
заслужить похвалу. Петюнчик с отчаянным упорст-
вом старался не отстать от товарищей. Возле его
самолета пройти было небезопасно: откуда-то сверху,
с мотора, на землю летели молотки, выколотки, клю-
чи. Это Петюнчик в бешенстве швырял их на землю.
А работал он больше других, потому что пока не
умел работать.

— Ничего, Петюнчик, — как можно спокойнее го-
ворил я ему. — Не получается — тебя никто не гонит.
Сходи покури, успокойся. И покажи, что у тебя не
клеится, может, сообща лучше сделаем.

Лицо Петюнчика зеленело:

— Получится, сам сделаю.

«Характер, — думал я, в душе радуясь за своего
подчиненного. — Со временем техник из него полу-
чится отменный».

Но как ни старался Петюнчик, на его самолете я
все-таки и бывал чаще, чем на других, и осторожно,
щадя самолюбие, советовал ему, как проще и быст-
рее выполнить работу, устранить неисправность. В та-
кие минуты Краскин стискивал зубы и свирепо смот-
рел немигающими глазами в одну точку: он, видимо,
презирал себя за неспособность постичь все сразу.
Мне было непонятно, как в человеке умещалось такое
огромное самолюбие. Но Петюнчик таким был лишь
в первый год службы в полку.

Потом, когда он несколько освоился и я стал бы-
вать у его самолета не чаще, чем у других, Петюнчик
очень верно истолковал это как высокую оценку,
данную ему старшим товарищем. Характер его изме-
нился, сам он как-то посветлел. Если раньше не
скрывал неприязни ко мне, то теперь, наоборот, ча-
стенько приглашал меня к себе, особенно когда само-
стоятельно решал какой-нибудь технический вопрос.
Начинал он примерно так: «Я думаю, эту штуку вот
таким образом сделать. Ну, как мысля? Пойдет?»
«Мыслю» свою он излагал с небрежностью гения.
Меня брала досада...

Петюнчик стал как-то сторониться своих преж-
них товарищей. Зато без меня он не мог прожить и
часа. Мы стали почти друзьями. На свадьбе Петюн-
чика я был желанным гостем, по крайней мере, мне
тогда так казалось. Живо вспомнились его смущение
и нескрываемое удовольствие, когда он принимал из
рук Лариски наш скромный подарок — будильник,
вмонтированный в Спасскую башню. Будильник, ко-
нечно, в магазине купили, а макет из плекса я изго-
товил сам.

— Любаша! — позвал он невесту. — Смотри! Вот
это да-а! Это на всю жизнь сохраним. Память от на-
чальства...

Мне было неловко. Подарок явно не заслуживал
столь высокой похвалы, да и не такое уж я началь-
ство... Но в искренности Петюнчика сомневаться не
приходилось.

После свадьбы Петюнчик перешел со мной на
«ты». Не знаю, зачем ему это было нужно, но среди
своих товарищей нашу дружбу он широко афиширо-
14
вал. Чистый и тонкий, как серебряный колокольчик,
голос Петюнчика теперь неустанно звенел в моих
ушах. Прошлую его жизнь я уже знал до мельчайшие
подробностей, знал его соображения по любому во-
просу, будь то политика, спорт или живопись. Что
там говорить, голова у Петюнчика работала. Больше
всего в нем я, пожалуй, ценил приятного собеседника.
В одном из откровенных разговоров я сказал ему о
своем заветном:

— Петюнчик, у меня мечта есть. Не знаю, как
она во мне зародилась, но... Впрочем, я уже написал
рапорт. О чем, пока не скажу, потом... А у тебя есть
мечта?

— Нет. Мечтать ныне старомодно. У меня есть
цель. Я на все смотрю реально. Генералом мне не
стать, технарь есть технарь, что уж тут говорить...
Но поскольку я офицер, буду стремиться к тому, что-
бы по службе у меня был прогресс.

Слова эти неприятно поразили меня. Я никогда
никакого «прогресса» себе целью не ставил, а просто
исполнял на совесть все, что от меня требовалось.

В полку Петюнчика вскоре стали ставить в при-
мер, о нем заговорили на собраниях, ему посвящали
бюллетени. У него появился благодушный смешок,
довольство, какая-то внутренняя облегченность. Пе-
тюнчик теперь снисходительно подтрунивал над то-
варищами-технарями. Особенно он донимал Шаба-
нова:

— Что, Шабанов (по имени-отчеству он звал
только меня, рядовых техников — по фамилии), агре-
гат твой мочится, что ли? Смотри на стоянке масла
сколько — скоро здесь откроют второе Баку! —
И зальется благодушным смешком.
А мне ничего не оставалось делать, как сказать
уж без всякого смеха: «Понял, Шабанов? Стояночку
приведи в божеский вид». Как-то само-собой получа-
лось, что моей правой рукой стал Краскин.

Незадолго до моего отъезда я сказал-таки ему
о своем сокровенном:

— Помнишь, про свою мечту тебе говорил? Уез-
жаю я, а ты, наверное, мое место займешь, ты сейчас
на виду. Да я и перед командиром за тебя слово
замолвлю.

— А ты куда?

— Перевожусь на борт.

— Бортмехаником? Так это же топтание на месте!

— Ну и что? Мне нравится, работа интересная.
Полетаю, белый свет посмотрю...

Я уехал в другой полк, а Петюнчик стал техником
звена.

С Краскиным я не переписывался и все эти годы
не имел о нем никаких сведений. Но вспоминал часто,
как и других прежних сослуживцев.

Я часто себя спрашивал: где Шабанов, Суконцев,
где Петюнчик? Как сложилась его судьба? Да, меня
по-прежнему больше всех занимал Петюнчик и тре-
вожили его вспыльчивость, самолюбие, его непонят-
ный мне подход к людям.

И вот: «Инженером там Краскин Петр Алексе-
евич...» По имени и отчеству представил, мне Петюн-
чика начстрой. Значит, его здесь уважают. Значит,
напрасно я о нем беспокоился.

Я был весь в ожидании встречи. А произошла
она неожиданно, на пути к гостинице. Передо мной
вдруг появился низкорослый, широкий в плечах, пол-
ный, с маленькими глазками капитан. Петюнчик! Мы
крепко обнялись.
— А ты все старлей? — кивнул он на мои погоны.

— Я же бортмеханик. Да и нравится мне это
звание. Старший, понимаешь, старший лейтенант!
Лейтенантов много, сотни, тысячи, а ты старше их
всех. Притом молодит это звание, мне все кажется,
что я только-только начал служить!..

Но Петюнчик не понял шутки, криво усмехнулся:

— Брось заливать, Иван. Неудачник, как никто,
ловко утешает и себя, и других.

И уже серьезно, озабоченно спросил:

— Ты где остановился?

— В гостинице, думаю...

— Тогда устраивайся, а потом забирай семейство
и — ко мне в гости!

Вечером мы сидели в уютной квартире Краски-
ных. Пили вино из маленьких рюмочек, закусывали.

— Знаешь, я в гарнизоне живу. Весь на виду.
Много нельзя, — зачем-то оправдывался Петюнчик.

А я был доволен. Лариска тоже. Жена Петюнчика
Люба ушла на кухню за очередным блюдом. Краскип.
откинувшись на спинку стула, прищурил глазки и
заговорил своим прежним голоском, чистым и тон-
ким, как колокольчик:

— Не верится, что когда-то ты был моим началь-
ником, а я сырой-сырой, зеленый технарь учился
у тебя, перенимал опыт. А вот сейчас я — твой на-
чальник. Интересно...

— Чего на свете не бывает, — отшутился я.

Люба принесла пирожки.

— Пробуйте, это манты — национальное узбекское
блюдо.

— Расскажи, Алексеич, как живешь? Как служба
идет? — спросила Лариса.

— Как и везде, — вяло отозвался Петюнчик. Лицо

2 Зак. 443	17

его вдруг сделалось озабоченным, набежали морщин-
ки.— Вот ты, — повернулся он ко мне, — да и осталь-
ные техники так думают: вот, мол, инженер... ходит,
указаньица дает. А я поработал и понял: тяжелое это
дело руководителем быть. Недавно Любаша заболе-
ла. Командир говорит: «Что ж, Краскин, не ходи по-
ка на работу». Комэск наш мужик умный, а вот ска-
жет же! Да не выйди я хоть один день, там черт
знает что натворят. Вам что, а меня давит ответст-
венность!

Петюнчик достал папиросу из моей коробки,
неумело задымил. Стыли горячие манты, но я так и
не притронулся к ним. У меня пропал аппетит. Бе-
долага! Он один, святой и праведный, тянет лямку
за всех. С трудом, правда, но я все-таки смолчал.
А мне очень хотелось встать, надеть фуражку и взять
под козырек: «Разрешите быть свободным, товарищ
капитан?»

Я не сделал этого, а если бы я поступил именно
так, Петюнчик, наверное, ничего бы не понял и вос-
принял это как должное.

Он взял со стола массивную, из чистого хрусталя,
пепельницу, и морщины озабоченности мигом преоб-
разились в веселые лучики.

— Вот это подарок! На всю жизнь... От Николая
Павловича, инженера полка. Сейчас я с одним под-
полковником дружу. А комэск наш, Вася Смирнов,
тот вообще... Я с ним запросто, на «ты»...

Петюнчик по-своему понимал жизнь, по-своему о
ней рассказывал.

Ушли мы от него рано. Я расстроился. «Вот тебе
и поговорили», — думал я с горечью. А тут еще Ла-
риска по дороге в гостиницу хватилась: «Ой, сумочку
забыла. Сбегай, пожалуйста». Пришлось возвра-
щаться. Петюнчик сидел за письменным столом
и что-то выписывал в тетрадь из книги, которая ле-
жала перед ним. Он был так увлечен и занят, что не
заметил меня. И только, когда Люба окликнула меня,
он поднял голову:

— Кочетов? — И снова погрузился в бумаги.—
Понимаешь, сижу над заданием, я же в академии...
Слава богу, на четвертом. Да, а ты, собственно, чего
вернулся?

На следующий день Петюнчик при встрече про-
тянул мне руку, не останавливаясь, и на ходу бурк-
нул:

— Готовься, Кочетов, к зачетам. Сдавать будешь
мне.

Зачеты так зачеты. Прежде чем доверить самолет,
должен же инженер выяснить, что знает новичок.

Зачеты я сдал. Принял самолет, и жизнь вошла
в привычную колею. Через три дня Петюнчик, смотрю,
подходит к моему самолету. А я на самой верхотуре.
Сижу, помогаю радисту антенну установить. Снизу
слышу раздраженный голос:

— Кочетов, готовьте самолет к осмотру.

Осматривал Петюнчик легко, играючи, с непости-
жимым проворством. Однако не бегло, а с той до-
тошной внимательностью, от которой не ускользнет
никакая мелочь. Я восхищенно следил за его руками.
Короткие и толстые пальцы, неуклюжие от природы,
сейчас ловко сновали меж ребристыми цилиндрами,
агрегатами и разноцветными трубками, ощупывали
каждый винтик, каждый болтик. Много и трудно тре-
нированные, они проникали в места, недоступные гла-
зу и всегда безошибочно определяли состояние тяг
или дюритов. Золотые руки! Я задумчиво улыбался.
И не просто так, не без причины. Я улыбался в рав-
20
ной степени прошлому и настоящему. Правда, мне
было смешно. Давно ли эти же руки, грубые и непо-
слушные, злобно швыряли инструмент в разные сто-
роны!

— Вы, Кочетов, не улыбайтесь. Рано еще...—
строго сказал Петюнчик. — Кстати, вы почему мне
не докладываете? В следующий раз «дыню» получи-
те. Поняли?

Я был сражен наповал.

— Товарищ капитан, я же наверху был и..-
Петюнчик гневно перебил меня:

— А если бы генерал подходил? Вы б его, небось,
из-под земли увидели и доложили. А разницы ника-
кой нет. Старший есть старший. Давай рабочую тет-
радь.

Я метнулся в самолет. Спускаясь по стремянке,
на ходу развернул тетрадь, отыскивая место для за-
писей об осмотрах.

Но Петюнчика уже не было у машины. Вместо
него тут стоял молодой техник соседнего самолета.

— Вон капитан, с инженером полка беседует,—
кивнул он в сторону. — А он вас милостиво разно-
сил... Строго, но не грубо. Новость! На партсобра-
нии, что ли, продраили? Нет, право-слово, удиви-
тельно! Вы ведь его еще не знаете... Сейчас вот уйдет
подполковник и понесется по стоянке: «Лодыри! Ша-
ромыжники! Разговорчики! «Дыню» воткну — во ка-
кую!» И втыкает он «дыни», взыскания то есть, нале-
во и направо. Все ему чудится, что он один за дело
болеет, а остальные свинью стараются ему подложить.
Ну и дает нам понять, по поводу и без повода, что
он самый умный...

— Кто без недостатков... — Я пытался как-то оп-
равдать Петюнчика. — Он требовательный, любит
технику...

— Технику любит? — перебил меня новый знако-
мый. Откуда вам знать это? Как бы не так! Матчасть
для него — это просто ломовая лошадь, которая пока
благополучно везет его вперед...

Заметив возвращавшегося Петюнчика, техник ис-
чез так же быстро, как и появился.

Я отдал Петюнчику рапорт.

— Вот так, — чуть усмехнувшись, похвалил он ме-
ня.— Видел инженера полка? Молодой, верно? Вот
что значит вовремя академию закончить! Ну, ниче-
го... Эй, рядовой, — окликнул Петюнчик механика,
проходившего мимо. — Что топаешь, как вареный?
Бегом!

Потом снова заговорил со мной:

— Самолет мне ваш понравился. Смотрите, Коче-
тов, не запускайте. А то у меня «дыню» живо схло-
почете. И ша! Никаких дебатов. Знайте свое место.
Смотрите у меня, Кочетов! — И он погрозил хорошо
и давно знакомым мне толстым, коротким указатель-
ным пальцем.

На какой-то миг мне показалось, что по мне про-
шелся бульдозер. Но только на какой-то миг. Я опом-
нился, взял инструмент, ветошь и привычно вернулся
в мир милых мне приборов и приборчиков, агрегатов
и агрегатиков, труб и трубочек, из которых в общем-
то и состоит мой чудесный самолет, изумительное
создание рук человеческих. А Петюнчик ушел. И сей-
час, и потом, когда он уходил, я никогда не смотрел
ему вслед, но я знал, чувствовал, что он удаляется,
и на душе у меня становилось от этого легко и спо-
койно.
КОМБАТ

В деревне из моих родственников сейчас никто не
живет, но я часто навещаю родную Березовку: здесь
я родился, вырос, учился в школе, отсюда пошел в
армию. Предотпускная пора, как хмель, кружит го-
лову. Билетов еще и в помине нет, а уж я мысленно
весь там, с односельчанами. Письма Евсеича волну-
ют, будоражат память. Перед самым отъездом я их
перечитываю снова, а последнее помню почти на-
изусть. Евсеич писал решительно обо всем: «Иван
Матвеевич, лесничий наш, ехал на днях на лошади
пьяненький и уснул. Подвозит его лошадь к дому,
а уж он готов, долго жить приказал. Когда вскрыли,
в дыхательных путях кусочек огурца нашли... Петр
Бондарец развелся-таки с Валентиной. Троих детей,
сукин сын, бросил... На Центральной усадьбе совхоза
поставили памятник героям, погибшим в Великую
Отечественную войну. Есть там фамилия и твоего
отца... Мишка еще не женился...»
За добрую сотню километров до Людино, неболь-
шого разъезда, от которого люблю добираться до
Березовки на лошади, я выхожу в тамбур, стою у
открытой двери... Свежезеленые колки и между ними
сплошные поля; мелкие степные озера; побеленные
домики, крытые дерном или соломой, под огромным
сибирским небом и воздух, чистый и свежий, как
ключевая вода, — все это чудным образом вмещается
в мою душу, и уж я не могу насмотреться, не могу
надышаться...

Волнение нарастает, когда подъезжаю к Людино...
Бывало, за десять километров мы, любопытная детво-
ра, прибегали сюда посмотреть на проходящие мимо
поезда.

Я хотел, чтоб на Людино меня встретил Мишка
Дубинин. Необъяснимым обаянием привлекал он к
себе, и мы с Евсеичем откровенно симпатизировали
ему. Это был шустрый, с быстро бегающими глазка-
ми, высокий, худой паренек. Словоохотливый не по
возрасту, он мог интересно занять собеседника. То,
о чем писал мне Евсеич в течение года, Мишка изла-
гал за какой-нибудь час, но куда подробнее. Прошлой
осенью Дубинина должны были призвать в армию,
но, к удивлению односельчан, он, ни разу не болев-
ший, не прошел врачебную комиссию. «Врожденный
порок сердца, а он не знал, не ведал, да и сейчас
докторам не верит», — писал тогда Евсеич. В послед-
нем письме меня насторожили строчки о Дубинине:
«На поверку выходит, бедовый он парень. Учетчиком
работает. С Ленкой моей дружит. А он мне, Михаил,
не стал нравиться». Вот тебе на! Но письмо это я
получил месяца три назад. С тех пор Евсеич почему-
то молчал. Может, заболел?

...Вот и Людино. Бегут к вагонам женщины с вед-
рами, мисками, прикрытыми белыми полотенцами.
Это торговки помидорами, огурцами, яйцами. Я тщет-
но ищу знакомых. Неужели комбат не получил те-
леграммы? Нет и Мишки. Он так ловко прыгал на
быстром ходу в вагон, через головы пассажиров тя-
нул руки за моими вещами...

Я вышел на привокзальную площадь — в тупике
ее была коновязь — узнать, есть ли подводы. Но ни-
кого не было. Где-то далеко пылила машина.

— Здравия желаем! — приветствовал меня незна-
комый шофер по-военному, хотя я и был в граждан-
ском. Он, наверно, был наслышан о моем приезде.—
Хочешь, садись в кабину, или обождешь, там Мишка
за тобой едет. Я его за Людинским колком обогнал.

— Спасибо! Обожду, — отказался я, обрадовав-
шись. Меня растрогало, что Евсеич помнил мои при-
вычки... Незабываемо парной запах лошади, ее до-
бродушное пофыркивание; я уж слышал, как, убаюки-
вая, скрипит плетеный коробок ходка, и только
неумолчный голос Мишки не даст мне уснуть.

А Мишка чуть не загнал лошадь. Вздрагивая,
она стряхивала мыльную пену так, что брызги дости-
гали возницы. Я бы не узнал Мишку, встретив его
в другом месте. Это был крупный мужчина, высокий
и полный. — Ну ты, брат, верзила! — сказал я весело.

Мишка, дохнув на меня винным перегаром, за-
смеялся:

— По-крестьянски живем... В армии под ремнем
не позволяет он вширь раздаться, а у нас, выходит,
как бы никакого ограничителя нет. Ну, двинули? —
спросил он, когда я сел в коробок.

— Поехали, только не гони лошадь, — попросил
я, — рассказывай, как тут у вас... Что это мне Евсеич
давно писем не пишет? Здоров он?
— Здоров, — неохотно отозвался Мишка, взмахнув
кнутом.

— Я же просил тебя: не гони. Пусть передохнет,
нам не к спеху.

— Ох, уж эта мне интеллигенция! — сказал Миш-
ка. Видно было, что он не в духе. Разговор не кле-
ился.

— Есть новости? Выкладывай! — располагающим
к беседе тоном сказал я и положил на плечи руку,
как бы обнял его.

— Как без новостей... женился я, — неприятно по-
морщился Мишка.

— Вот как! И что же, неудачно?

— Оно так бы все ничего: жена как жена, теща
жизнь понимает, но тесть... — Дубинин со свистом
протянул кнутом по спине лошади, — тесть плохой.
Сам жить не умеет, а других учит. Через то и выпил,
и опоздал... Он доведет!

— Жена из нашенских или из приезжих? — про-
должал я выпытывать.

— Своих хватает, — небрежно обронил Мипрка,—
Ленка комбата, то-есть, Евсеича, дочь. Вот кто!

— Ленка твоя жена? И это ты про Евсеича-то,
что он плохой тесть? Выходит, Евсеич плохой чело-
век? Да? Отвечай же! — наступал я на Мишку. Я от-
странился от него, убрал с плеч руку.

— Поживешь — увидишь, — невозмутимо ответил
Мишка и замолк. Больше уж за всю дорогу я не смог
вытянуть из него ни единого слова. Более того, кило-
метра за два до Березовки, когда Мишка, обезумев,
хлестал усталую лошадь, срывая зло на ней, я не
вытерпел, выпрыгнул из коробка, пошел пешком.
Мишка не стал обгонять, ехал сзади.
Евсеич не выходил у меня из головы. Как Мишка
мог очернить его? За что? Сколько себя помню —
столько знаю Евсеича. До войны шофером работал.
Мимо, бывало, не проедет, если где ватажку ребяти-
шек заприметит. Любимчиков не было: в кабину са-
жал по очереди, за которой следил строго. Мы тогда
еще не могли ценить, как наглядно и щедро давал
нам комбат уроки справедливости. Воевал Евсеич тя-
жело. Его и ранило, и танк утюжил в окопе, и землей
засыпало, и тонул он, и замерзал, все беды, какие
есть, обрушивались на него, но он выжил. Выжить-
выжил, перенес все, а работать, как прежде, не мог.
Руки были изувечены, не мог цигарки свернуть. Мы
были подростками, когда вернулся Евсеич с фронта.
Популярность его возросла еще больше. Появится,
бывало, в военном, стар и млад не сводили глаз с
его груди — золотом горели ордена, медали. Ни у кого
в Березовке не было столько наград! Еще до поступ-
ления в училище я не однажды спрашивал Евсеича:

— Вот орден Красной Звезды за что дали? Люди
болтают разное...

— Вот дали.. — без воодушевления начинал Евсе-
ич.— Под Сталинградом. Бой шел — жарко было, а
от орудийной прислуги я один остался. Смотрю, танк
прямо на меня, и деться мне некуда. Прямой навод-
кой в него! Подбил, стало быть, вот и все...

Оказывается, это совсем несложно — подбить танк!
Но я не унимался:

— А орден Красного Знамени?

— Знамя-то? — переспрашивал Евсеич, словно бы
припоминая, затем простодушно рассказывал: — Ког-
да награждали, я и не знал, за что. А это уж мы к
Днепру подходили... Нас было немного, а напоролись
на одну высотку — так всего несколько человек и

осталось. Видно, судьба жить мне... Приказано было
высоту взять. Куда же денешься — приказ. Я отделен-
ным был, передохнули малость, думаю, тут только
по-русски, напролом... Поднимаю ребят: «За мной!»
Колыхнулось «ура!» и пошли... Вышло, что я баталь-
он возглавил, так потом в газете писали... С тех пор
и пристало ко мне: комбат да комбат.

Из-за колка показалась Березовка. Сердце мое
забилось: встреча с детством! Я никогда не пойму
людей, которые, однажды выпорхнув из родных мест,
больше туда не возвращаются. Подъехал Мишка:

— Хватит ерундить, подсаживайся. К&мбат узна-
ет, будет пилить...

Чтоб развеять неловкость, я спросил его:

— Ты так учетчиком и работаешь?

— Я? Нет. Я теперь в кладовщиках! — похвалился
Дубинин.

А вот и дом Евсеича, обычный, непримет-
ный. Во время отпусков я кое-что подправляю в до-
ме. Но Евсеич не тужит:

— Идти к управляющему, ей-право, совестно. Лю-
дей от работы оторвешь. Да и хватит на мой век!

— Тпру! — трубно загудел Мишка, натягивая вож-
жи. Евсеич торопливо распахивал ворота.

— Приехал, ах ты! Человечина ты! Вот здоро-
во!— радостно восклицал он, обнимая меня. Евсеич
бестолково суетился, то и дело спрашивал: «Где ста-
рая? Где старая?»

«Старая», крепкая, лет сорока пяти женщина, Ма-
рина, несла в подоле фартука, видимо, только что
сорванные огурцы.

— Гостенек заявился! — радушно просияла она.

Мишку за стол приглашали, но он отказался, чего
не бывало раньше. В небольшом дворике развернул
ходок, да так круто, что передок резко заскрежетал,
послышался треск, будто что надломилось в нем.
Дубинин искусно щелкнул кнутом, затем с холодным
спокойствием жестоко стеганул лошадь. Повозка чу-
дом не зацепила за ворота, понеслась, как ветер, по
улице. Марина, глядя вслед, восхитилась:

— Зять-то у нас, любо-дорого. Орел!

Чуть не до утра просидели мы с Евсеичем. Я слу-
шал, не перебивая:

— ...Расторопный он, смекалистый, с любым чело-
веком поговорить может. За это ты уважал Мишку.
Поэтому я и не писал тебе, чтоб не расстраивать...
А кладовщиком-то он лишь два месяца. И теперь
каждый день: то мешок кукурузы тащит, то муки, то
бидон молока свиньям привезет. Я ему с первого дня:
«Не пакости, Михаил! Не твое добро — не бери!»
Куда там! И вот надумал он строиться. Привозит
машину шифера. Вчера это, в обед. Я как раз у них
был. И Михаилу ультиматум: отвези туда, говорю,
где брал. Скандалили до поздней ночи. И что страш-
но: Марина и Ленка на его стороне. Марина одно
напевает: Мишка-де неглупый, пробивной, с таким
мужем жить да радоваться. Ах, Мишка, Мишка! Как
у меня душа болит, что в армию его не взяли, а тут
он сам по себе-то газетку в руки не возьмет...

Евсеич говорил неторопливо, не мигая смотрел
куда-то мимо меня. Он сидел на крылечке, а я то
устраивался рядом с ним, то на корточках, напротив,
и* тогда даже в темноте видел тоску в глазах его.
И еще мне показалось, что они влажно блестели. Но
не стояли же в них слезы, нет, голос комбата был
тверд, как всегда, и к жалости не взывал.

Целый день ходил я по двору, выискивая себе де-
ла. В сарае дверь не закрывалась, висела на одной
зо
петле; двор замусорен, не убран; в огороде свиньи
без вылазу, изгородь нуждалась в ремонте... Куда уж
там Евсеичу с его здоровьем управиться! А он ходил
вслед за мной, смущенно отговаривал: «Брось ты это
дело к дьяволу, потерпит. Так и не отдохнешь».

С непривычки я устал и заснул рано. Поднялся
на рассвете от тяжелого, глухого удара о землю...
Раз... два... три... — считал я невольно. Чуть погодя
послышалось, как что-то знакомо заскрежетало, по-
том раздался характерный треск. Мишка! Зачем он
пожаловал? Я вышел на двор. У сеней по-хозяйски
были приставлены три больших мешка. «Пшеница,—
определил я на ощупь и подумал о Мишке: — Хитер!
Налаживает с комбатом дипломатические отноше-
ния...» Евсеич, наверно, спал. Я долго ворочался по-
том с боку на бок, не мог уснуть: как воспримет это
Евсеич? И все-таки заснул. Когда проснулся, стояла
тишина, сквозь окна, занавешенные с вечера старыми
одеялами, слабо пробивался дневной свет. Вошла
Марина. Она была расстроена, хотя старалась не по-
дать виду.

— Где ж Евсеич? — спросил я.

— Сказывают, ушел на Центральное, — Марина
натянуто улыбнулась.

...Раньше, когда я ходил на Центральное в деся-
тый класс, между колками небольшие елани пусто-
вали, можно было ходить напрямую, сейчас все пере-
пахали, я только диву давался: «Где нынче скот па-
сут?» Я шел по обочине дороги и, не останавливаясь,
на ходу рвал неяркие от пыли цветы. Набрал целую
охапку. Любил ли отец цветы, я не знал. И если
любил, то какие? Пожалуй, эти. Они росли сами по
себе, никто за ними не ухаживал, они выросли таки-
ми, какими могли вырасти только на нашей земле...
Я стоял у памятника, может быть, час, может, два.
Довоенную давность бережно хранила память. Думал
ли тогда отец, что недолгую жизнь отмерила ему
судьба?

Меня кто-то окликнул. Оказывается, Евсеич. Вы-
глядел он плохо. А может быть, я только сейчас рас-
смотрел его? Некогда белое, не крестьянское лицо
отдавало теперь желтизной, щеки обвисли, молодые
глаза гневно сверкали. Он не стал распространяться,
по какому делу приходил в дирекцию, коротко бро-
сил мне:

— Сказали, разберутся, сказали, примут меры.

В Березовку пришли засветло. Евсеич на ноги
был крепкий, я еле успевал за его спорым, солдат-
ским шагом. Шел и думал: «Руки бы тебе, комбат!»
А они у него, когда понервничает, отказывали сов-
сем. В таком неловком положении он оказался сей-
час. Перед Березовкой стеснительно попросил меня:
«Ты мне цигарку того... пальцы, будь они неладны,
не слушаются».

...В этот приезд Ленку я видел впервые. Она, за-
плаканная, сидела за столом с матерью. При виде
ее мне стало вдруг легче.

— Здравствуй, коза! — шутливым тоном мне хо-
телось разрядить обстановку, которая, я почувство-
вал сразу, сгустилась до предела. Я думал, что Лен-
ка, завидев меня, как это бывало раньше, сейчас же
преобразится, сверкнет улыбкой.

— Здравствуйте! — с холодной вежливостью отоз-
валась она.

Видать, в неурочный час приехал. Гнетущая ти-
шина стояла в доме. Я был уверен: не будь меня,
Марина бы сейчас метала громы и молнии. Она то
и дело откашливалась, шмыгала носом, скрестив ру-
32
ки, недвижимо сидела на лавке, крепилась, видать,
из последних сил.

— Радуйся, отец, — наконец заговорила она
сквозь слезы. — Дочь к нам вернулась. Выпроводил
зятек... Из Центрального звонили, можешь успокоить-
ся: от нас хлеб увезли, а от Михаила шифер. Все те-
перь на своих местах. Михаил тебе ба-альшой привет
передавал!

Мы сели за стол. Я проголодался, целый день не
ел. Евсеич тоже, но он не притрагивался к еде. Ленка
прошла в горницу и оттуда вскоре послышалось при-
глушенное рыдание.

На следующий день я работал, не зная устали,
и успел сделать почти все, что планировал на неде-
лю. А вечером объявил Евсеичу: завтра еду.

Мишка так и не пришел, хотя я и передавал через
людей, чтоб он обязательно повидал меня. Но в душе
я радовался: «Стыдно на глаза показываться. Со-
весть-то, оказывается, еще есть! Значит, непропащий
человек!»

На Людино меня вез Евсеич. Я наставлял его всю
дорогу: «...нельзя тебе расстраиваться, ведь совсем без
рук останешься. Повоевал ты в своей жизни доста-
точно». Евсеич всю дорогу молчал, разговорился
только на перроне, сокрушался о том, что отпуск у
меня не удался.

Мне было тяжело прощаться с Евсеичем, щемило
сердце.

— Ты только о нас не думай плохо. Все образует-
ся, перемелется, — невесело улыбнулся Евсеич в по-
следнюю минуту. Живые глаза его задорно блестели;
нет, показалось мне тогда ночью, не могут в таких
глазах стоять слезы, да и голос комбата звучал бодро.

3 Зак. 443
ИСПОРЧЕННЫЙ ДЕНЬ

Темнота безлунной ночи как бы приблизила небо:
яркие звезды не казались бесконечно далекими, не-
исчислимым множеством они неутомимо мигали, каж-
дая ласково манила к себе. А внизу> под летящими
самолетами, — ни огонька, ни просвета: эскадрилья
шла над черным безмолвием высоких гор...

Это, пожалуй, внушающее зрелище, когда в не-
проглядную темень таинственно и грозно с могучим
гулом несется бог весть куда девять пар красно-зе-
леных огней, восемнадцать летящих звездочек! Да,
это вот и все, что можно увидеть с земли. Но каж-
дый, приметивший полет этот, будь он в ночном поле
или поздней дороге, наверняка приостановится и за-
любуется, невольно расправит плечи.

Старший лейтенант Курасов был счастлив: он ле-
тит в боевом строю эскадрильи ночью. Их подняли по
тревоге, и летят они по сложной трассе, даже горы
вон прихватили, с посадкой на запасном аэродроме.
3*1
Риск и смелость — налицо, но командующий знал, на
что способны летчики майора Дегтяря.

Курасов был на седьмом небе, выше ласковых
звезд... Впрочем, так он себя почувствовал не сейчас,
а чуть раньше, когда шли над равниной. Маршрут
Курасов знал хорошо. Под ними голые, скалистые
горы. Даже нога альпиниста вряд ли ступала по этим
недоступным, безжизненным кручам. Если трезво
прикинуть, чем может кончиться приземление на па-
рашюте, случись нужда такая, на удачу бы никто не
стал рассчитывать. Летчики об этом знали. Комэск
Дегтярь поучал и успокаивал молодежь неизменной
фразой: «Я никогда ни о чем лишнем не думаю и
вам пе советую».

Командир не рисовался, он был смелым челове-
ком. Курасов тоже себе цену знал. Правда, до силь-
ного и мужественного комэска пока еще далековато,
но кое-что он от него перенял, безусловно. В самом
деле, хоть и жутковато сейчас Курасову, но он не
хуже других держит место в строю, сосредоточенный,
следит за показаниями приборов, одним словом, пило-
тирует по всем правилам. И, удивительно, несмотря
на то, что он всецело поглощен полетом, тем не ме-
нее не отрешен от земли, невидимыми нитями связан
с ней, чувствует ее.

...Его техник Ветлугин где-то, летчику кажется за
тридевять земель, на родном аэродроме в одном из
эскадрильских домиков, уединившись, осваивает раз-
ные там синусы-тангенсы, решает головоломные за-
дачи. Готовится человек в академию. Человек... Вет-
лугин, Ветлугин... Как его? Вася? Петя? Степа? За-
был! Хочется потянуться к планшету, в нем есть дан-
ные о подчиненных. Коля? Ваня? Курасов перебира-
ем, как ему кажется, все имена.

з*
Он не верит ни в бога, ни в черта, и это, навер-
ное, от перенапряжения ему кажется, что если уж он
забыл, как техника зовут, то и кара за неблагодар-
ность должна быть неминуемой. Нет... полет во что
бы то ни стало завершится успешно, иначе он,
Курасов, навсегда уронит свое летное достоин-
ство в глазах командира полка и комэска. А коман-
диры переживают сейчас: как там Курасов? — они
сочли нужным поставить генерала в известность, что,
по их мнению, для такого ответственного полета
старший лейтенант Курасов еще зеленовато выгля-
дит.

Откуда-то пришла и к нему слепая уверенность:
попытка уговорить генерала — это своего рода дурное
предзнаменование. Командир полка, предусмотри-
тельнейший человек, ежели доведется оправдываться,
может потом резонно заявить: «Я командующего пре-
дупреждал...» Именно в этот момент в глазах летчика
полоснула короткая огненная вспышка. Это мигну-
ла, должно быть, сигнальная лампочка. Которая!
В какой системе неисправность? Еще немножко и
лампочка загорится устойчиво, должна загореться,
тогда... Курасов стиснул зубы, ожидая...

А горы еще не прошли, они внизу, такие бесконеч-
ные! Эскадрилья все также легко и неумолимо идет
к своей цели. Ее порыв каждой клеточкой своего те-
ла ощущает Курасов. Самолет послушно повинуется.
Приборы бесстрастно свидетельствуют, что все систе-
мы и агрегаты работают нормально. Странно... Он
ждет неотвратимо страшного, еще тверже держит
штурвал, собранный, ко всему готовый. В чем же
неисправность?.. Двигатели поставлены новые. Ветлу-
гин их все доводит. Он и вчера приехал поздно с
аэродрома, уже гасли огни в гарнизоне. Жена его
36
ходила по квартирам, спрашивала, где ее благовер-
ный.

Курасов досадно вспоминает, что вчера он, может
быть, даже незаслуженно обидел ее, когда она потре-
вожила его: «Вы не знаете, где мой?» Курасов серди-
то буркнул: «Откуда я знаю?» и бесцеремонно за-
хлопнул дверь. Да, Ветлугин у него беззаветный тру-
дяга, надо — он и ночевать на аэродроме будет. Но
как же звать его? Миша? Андрей? Олег? Память, как
назло, работает четко. Оказывается, Курасов помнит
по именам каждого, кто с ним учился еще чуть ли не
в начальной школе. Отменная у него память! Ветлу-
гин... Игорь? Нет! Что за чертовщина?

Самолет неожиданно сильно тряхнуло. Мозг про-
низало, как молнией: вот оно! Курасов безотчетно
водит шершавым языком по сухим губам. Перед гла-
зами— с немым укором горькая усмешка жены Вет-
лугина. И вдруг ему становится легко. Часто и силь-
но бьется сердце. Да это на развороте самолет попал
в струю, болтнуло... Горячий стыд заливает лицо.
Руки ощутили прохладу влажных перчаток...

Мигала ли лампочка? Он не уверен. И Курасов
успокаивается. На него благотворно действует знако-
мая мелодия однотонно звенящих двигателей. Двига-
тели и в самом деле поют. Ветлугин перед вылетом,
такой уж он беспокойный, говорил: «Еще немного,
командир, и наш лайнер можно будет иностранцам
показывать. Времени было в обрез, сроки при мон-
таже рекордные всегда. Ничего, потихонечку до такой
кондиции доведем — вся инженерия ахнет!» Правда,
золотой человек этот Ветлугин! Как же его!.. Яша?
Карп? Антон? Да, у него русское, очень русское имя,
но вышедшее из моды.

На земле, подобно звездам, мерцали огоньки. Они
уже шли над равниной! Через несколько минут пока-
жется запасной аэродром. Теперь Курасов уверен:
полет закончится благополучно...

От самолета к самолету по незнакомой бетонке
бегал майор Дегтярь. В темноте никто не видел его
юркой, совсем не командирской фигуры. А голос слы-
шался то здесь, то там: «Матчасть внимательно ос-
матривайте— полет ответственный! Всем дозапра-
виться!»

Курасов в первую очередь достал планшет, ему
не терпелось. «Ветлугин... Сидор Платонович! — чи-
тает он и удивляется, — Сидор... Нет, его как-то по-
другому зовут». К Курасову подъехал топливозаправ-
щик. Летчик хорошо знает, где заправочные горлови-
ны топливной системы, он к тому же как-никак тех-
ник третьего класса! Курасов кается за вчерашнее.
Что допоздна делал на аэродроме Ветлугин? На что
он должен обратить внимание при осмотре? Какая
мигнула в полете лампочка? И мигнула ли? Может,
то был всполох или галлюцинация?

Курасов бегло осмотрел самолет и ничего подо-
зрительного не нашел. «Все нормально», — сказал бы
уверенно Ветлугин.

— Черт знает, что делать! Хоть бы какого-нибудь
механичка! — ворчит Курасов.—Но как-нибудь он до-
летит. Ему бы только сегодня долететь...

Курасов никогда не чувствовал себя таким счаст-
ливым и гордым! Подробности полета вспоминать не
хотелось. Конечно же, зря за него переживали и
командир полка и комэск. Еще генерала предостере-
гали! Он знал: его похвалят. Правда, не очень гром-
ко. Его командиры, как это принято в авиации, на
такое событие отзовутся скромно: «А Курасов, — ска-
жут,— слетал нормально». И все.
Длинная какая ночь! Ветлугину повезло — столько
у него свободного времени, можно заниматься. Тол-
ковый он, в академию поступит запросто. Технарь в
науку ударился! — снисходительно усмехается Кура-
сов. Акакий? Мефодий? Сидор! Сидор Платонович...

Не верилось, что совсем недавно он испытывал
страх. Наверное, никакая лампочка не мигала.
И вспоминал ли Курасов генерала и имя этого само-
го Ветлугина...

Голубой рассвет стоял над аэродромом. Усталые,
серые от бессоницы лица. Ветлугин вяло улыбается:

— Какие есть замечания, командир?

— Есть замечания, — неторопливо отстегивая
ремни парашюта, говорит летчик, — лампочка мига-
ет...— Курасов осекся: «Какая?» Но было уже поздно.
И он наугад, но уверенно ткнул пальцем в прибор-
ную доску. — Надо посмотреть, где-нибудь не конта-
чит.

— Спецы-ы! — сильный голос оглашает и будора-
жит притихшую стоянку. Ветлугин зовет механиков.

— В чем дело, Сеня? — кто-то спрашивает Ветлу-
гина. Курасов слышит, сразу вспоминает: «Точно,
Сеня... А по документам — Сидор...»

Автобус набит до отказа.

— Все сели? — громко спрашивает комэск, — Вет-
лугин со спецами остался? А мой инженер где? Пан-
ков! Федя!

— Здесь я, товарищ майор, можно ехать...

— Иди сюда, я тебе место держу. Трогай, шо-
фер!— Дегтярь усадил техника рядом. Тихо в авто-
бусе. Мягкая, убаюкивающая качка. Тянет на сон,
кое-кто прикрыл глаза. Неугомонный комэск спраши-
вает летчиков:—Устали, орлы? Да, полетик ничего...
Низкий поклон генералу. А горы ночью — прелесть!
Будто над неизвестной планетой летишь. Матчасть
как работала! Идешь над любой пропастью и уве-
рен... Сегодня, наверно, каждый своего техника доб-
рым словом поминал. А? Ты как там, Курасов?

Курасов съежился: комэска не проведешь, он зна-
ет, кто чем дышит; лучше промолчать, пусть думает,
что сплю... Чудаковатый этот Дегтярь, такому асу в
пору не меньше как с космонавтами обниматься, а он
по-настоящему дружит со своим техником, с Панко-
вым...

Разговор между тем оживился, расшевелил ко-
мэск.

— Когда полыхнула зарница, — вспоминал кто-го
весело, — я как-то аж... Потому что под напряженьи-
цем был, если говорить начистоту.

— А ты думал как, — просто сказал Дегтярь,—
чтоб к горам привыкнуть, надо над ними походить.

Курасов вскочил, как ужаленный:

— Стой! Стой! Остановись! — закричал он шоферу.

Машина притормозила, но комэск спокойно при-
казал:

— Погоняй, погоняй дальше! — и как ни в чем не
бывало, также спокойно подковырнул Курасова: —
Я знал, что ты не спишь... Этот же автобус сделает
еще рейс и привезет твоего Ветлугина.

...Курасов хотел слезть и идти обратно пешком,
идти на аэродром к Ветлугину. Он бы сказал покаян-
но: «Чехли, Сеня, самолет, все на нем исправно! Это
я, желторотый птенец, виновен, не окрепли еще у ме-
ня крылья...»

Взошло раннее солнце. Городок еще спал. Кура-
сову снится — в дверь постучали. «Кто там?» В ответ
дрожащий от волнения знакомый голос: «Вы не знае-
40
те, где мой?» Курасов хочет открыть, но руки не слу-
шаются. «Что вы о нем... никуда он не денется!»

Курасов проснулся. «Как же я так?! А Ветлугин
будет искать дефект, которого, по всей вероятности,
и не было...» Хмурая складка ложится между бровя-
ми. Глаза воспалены и словно набиты песком. Тяже-
ло гудит голова. Теперь не уснуть. Курасов быстро
одевается и идет на улицу. Надо извиниться перед
женой Ветлугина за вчерашнее. На дворе тишина,
городок еще не проснулся. Ветлугин жил недалеко,
Курасов знал дом. Но какой подъезд? На каком эта-
же? Впрочем, если он извинится, ей-то легче не ста-
нет. Самое важное — он должен сказать Ветлугину
правду. Курасов берет велосипед и едет на аэродром.
«Весь полк узнает. Дурак я. Может быть, уйти от
позора — повернуть сейчас, и обратно?» — мрачно раз-
мышлял Курасов, невольно замедляя движение. Чув-
ствовал он себя отвратительно. И это в такой торже-
ственный день! Разбор полетам сегодня сделает гене-
рал. Он отметит полет группы Дегтяря, похвалит
молодых летчиков, назовет его, Курасова, фамилию...

«За что?» — скрипит зубами Курасов и что есть
силы жмет на педали. Ему становится, наконец, лег-
че, и он весь оставшийся до аэродрома путь уважи-
тельно шепчет одно и тоже: «Ах ты, Сеня, Сеня, Си-
дор Платонович, елки-палки... Ах ты, Сеня, Сеня..»
письмо

Команда «разойдись» еще висела в морозном воз-
духе, а строй уже рассыпался. Машутин с трудом
пробирался сквозь праздничную толпу однополчан.
Как в калейдоскопе, перед ним мелькали сияющие
лица. Из веселой разноголосицы то и дело слыша-
лось:

— Следующее построение в будущем году...

— Все полеты отменены...

Дела Машутина под новый год складывались
удачно: он не в командировке, и в праздничный наряд
его не назначили. Для Аллы это такая радость, луч-
ше любого подарка... Сегодня она обязательно ска-
жет: «Виталька! Это чудесно, что ты дома. Значит,
весь год будем вместе».

И вдруг до него донесся торопливо-требователь-
ный голос:

— Капитана Машутина к командиру!

Через несколько минут комэск бесстрастно ставил
задачу. В дальнем гарнизоне по неизвестным причи-
нам вышла из строя электростанция. Машутин сразу
все понял.

— Тогда ни пуха, ни пера, — пожелал майор, и
смущенно улыбнувшись, добавил: — Понимаю, капи-
тан, все понимаю... Настроение вам испортил. Да ведь
по-другому нельзя. Гарнизон без света. Мы вас
ждем. По-моему, успеете вернуться.

Когда экипаж подошел к вертолету, электродвига-
тель уже стоял неподалеку.

— Главное, ребята, как можно быстрее этот чер-
тов движок в вертолет затащить, — настраивал под-
чиненных Машутин, — махина, не меньше тонны, и
хриплым от усталости голосом подбадривал солдат:

— Давай, братцы, поднажмем!

Наконец двигатель, скользнув по вагам, занял
свое место в вертолете.

В гарнизоне их ждали. Едва вертолет появился
над посадочной площадкой, в воздух полетели шапки.

— Как космонавтов встречают! — отметил поль-
щенный Евсеенко.

Солдаты окружили агрегат.

— Мы его мигом, — весело заверили они. И дей-
ствительно, через какие-нибудь четверть часа движок
уже стоял на месте.

— Теперь домой, скорее домой, — не скомандовал,
а как-то умоляюще заторопил Машутин.

Бросалин мигом очутился на месте, а Евсеенко
будто и не слышал. Он был явно чем-то встревожен.
Еще не веря в случившееся, борттехник чуть слышно
попросил командира:

— Товарищ капитан! Поработайте створками дви-
гателя.

Наконец он доложил упавшим голосом:
— Правую створку заело. Вот вам и ни пуха, ни
пера...

Все понимали, что дефект этот в состоянии устра-
нить только специалист другого профиля: техник или
механик по электрооборудованию. Летчики сразу уш-
ли в здешний полк просить электриков.

Машутин и Бросалин искали начальника ТЭЧ. Но
подвернулся старшина подразделения.

— Хорошего механика вам? — переспросил он и
тут же воскликнул: — Кутузов! Хотя нет, — и схватил-
ся почему-то за голову. — Кого же вам дать? Кого
же вам дать? — повторял старшина. — А впрочем, без
ведома майора я ничего сделать не смогу, — сознался
он простодушно.

Начальник ТЭЧ ходил по казарме между рядами
кроватей, придирчиво их осматривая. Внешне он
казался неприступным, но, узнав, в чем дело, тут же
распорядился:

— Что ж, старшина, пошлем Кутузова. Хотя нет...

Машутин и Бросалин переглянулись. Что у них
происходит? Едва упомянут фамилию Кутузова и тут
же на попятную.

— Кого же послать? — продолжал майор, потом
скомандовал: — Постройте группу электриков.

Летчики с любопытством и затаенной надеждой
рассматривали шеренгу авиаторов. В строю стояло
шесть механиков. По внешнему виду солдат можно
было определить, что в подразделении предстоит
предпраздничная уборка. И лишь один, левофланго-
вый, выделялся новеньким, тщательно отутюженным
обмундированием, блеском начищенных сапог и пуго-
виц.

— На вертолете отказала створка охлаждения
двигателя. Такая вот неисправность, а товарищам се-
44
годня надо быть дома. Сами понимаете... праздник.—
Майор пробежал глазами по шеренге и остановился
на стоящем рядом с левофланговым солдате.

— Рядовой Колготин, на аэродром! — решительно
приказал он.

Левофланговый стал что-то торопливо нашепты-
вать товарищу. Конечно, консультировал! Машутин
был в этом уверен. Дорога каждая секунда, а им
дают зеленого механика, которому предварительно
растолковать надо, что и как он должен делать!

— Товарищ майор! — взмолился Машутин, — дай-
те нам Кутузова! Вы прекрасно понимаете, что он
быстро может...

Начальник ТЭЧ насупил брови, словно бы ему
не понравилась настойчивость капитана. Летчики не
знали, почему майор не захотел дать опытного меха-
ника. Кутузов предстал перед офицером совершенно
неожиданно:

— Товарищ майор! Разрешите мне на аэродром?

Старшина удивленно глянул на солдата, а майор
обеспокоенно спросил:

— Не опоздаете?

— Успею! — заверил механик и направился к вы-
ходу, торопливо набросив куртку.

— А отпускной взяли?

— Нет еще! Да я успею...

«Диагноз» Кутузов установил быстро: правый мо-
торчик не работал из-за обрыва проводника. Но где?
В каком месте? Нужен тестер. Тестер! Он в кладовой,
но ключи у начальника группы, нужно идти к нему...

Кутузов вернулся раньше, чем его ждали. Летчи-
ки теперь с восхищением следили за каждым движе-
нием механика. Как он работал! Отвертка, ключик,
45

пассатижи так и мелькали в его руках, словно все
операции давно и до мелочей были продуманы.

— Можете лететь! — вздохнул он, наконец, облег-
ченно, вытер испарину на лбу и, уклонившись от бла-
годарностей, побежал к диспетчерской.

Вертолет уже должен был оторваться от земли,
когда по радио попросили задержаться. Скрипнув
зубами, Машутин словно от нестерпимой боли, прик-
рыл глаза. Будто бы в насмешку, в голове пронес-
лось: «Виталька, это чудесно! Значит, мы весь год
будем вместе!» Время заявки на вылет подходило
к концу. Бросалин не спускал глаз с секундной
стрелки...

Размахивая рукой, в которой было зажато что-то
наподобие конверта, от диспетчерской бежал Кутузов.
Он что-то крикнул. Из-за шума Машутин слов не
расслышал, но понял вдруг: механик не мог бросить
работу, он довел ее до конца, а в штаб за отпускны-
ми документами сбегать не успел, времени хватило
только вот на это письмо, которое он просит сегодня
же опустить в почтовый ящик.

...На свой аэродром сели в сумерках.

Машутин заторопился домой, но тут вспомнил про
письмо. Пробежав глазами адрес, он как-то удивлен-
но и горестно охнул:

— Ребята, да это же наш город, здесь живут его
родители... Значит, не опоздай Кутузов получить до-
кументы, он смог бы полететь с нами...

С тех пор прошло немало времени. В который раз
встречает Машутин Новый год и в кругу друзей, и
на дежурстве, но едва пробьет двенадцать, он обяза-
тельно вспоминает тот суматошный день, письмо и
мысленно произносит: «Где ты сейчас, солдат Куту-
зов? С Новым годом тебя, доброй души человек!»
СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

Нелетная погода .................................... 2

Петюнчик........................................... 11

Комбат............................................. 23

Испорченный день................................... 34

Письмо............................................. 42

Виктор Гаврилович ТЕРЕХОВ

НЕЛЕТНАЯ ПОГОДА
Рассказы

Художник Ю. КОРОЛЕВ

Главный редактор Ф. Царев
Литературный редактор Н. Логинова
Художественный редактор В. Науменков
Технический редактор Ю. Гончаренко
Корректор К. Петнева

Адрес редакции: Москва, Д-7, Хорошевское шоссе, 38/40
Г-52754. Сдано в набор 20.9.68 г. Подп. к печ. 17.10.68 г. В печ. л. 55 000 тип. зн.
Бумага 70 X Ю81/» — 1,5 печ. л. = 2,08 усл. печ. л. Цена 5 коп.

Изд. № П/988	Зак. 443

Ордена Трудового Красного Знамени
Военное издательство Министерства обороны СССР. Москва, К-160
1-я типография Воениздата
Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3