Автор: Бушмин А.С.  

Теги: русская литература   история литературы   сатира   литературоведение   русская филология  

Год: 1984

Похожие

Наследие революционных демократов и русская литература

Смех Щедрина: Очерки сатирической поэтики

Иванов-Разумник (1878-1946). Личность. Творчество. Роль в культуре. Выпуск 1

Сатира Щедрина и реалистический гротеск

Текст 
                    
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
(ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

А. С. БУШМИН

ЭВОЛЮЦИЯ САТИРЫ
САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
Ответственный редактор
С. А. МАКАШИН

ЛЕНИНГРАД

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

1984


Книга рассматривает художественное наследие великого русского сатирика,
прослеживаются важнейшие закономерности творчества писателя, рассматри­
ваются генезис, развитие и обогащение художественных форм в зависимости от
объекта и задач сатиры на разных этапах литературной деятельности писателя.
Книга предназначена для филологов, студентов и преподавателей вузов и сред­
ней школы.

Рецензенты:
л: Ф. ЕРШОВ, В. А. МЫСЛЯКОВ

4603010101—740
,
Б ----------------------- 269-85-1
042(02)—84

© Издательство «Наука», 1984 г.


ВВЕДЕНИЕ

Литература о великом русском сатирике М. Е. Салтыкове-Щед­
рине весьма обширна, она захватывает разнообразный круг воп­
росов, связанных с его многосторонней — общественной, худо­
жественной, литературно-критической и публицистической дея­
тельностью. Наследие Салтыкова привлекало и продолжает при­
влекать к себе внимание не только литературоведов и писателей,
но и политических деятелей, историков общественного движения,
философов, экономистов, правоведов и представителей других
гуманитарных наук.
Но хотя Салтыков-Щедрин уже с момента появления «Губерн­
ских очерков» стал объектом пристального внимания критики, все
же научная ценность прижизненной литературы о нем в целом
незначительна. Исключение составляют лишь статьи Чернышев­
ского и Добролюбова о «Губернских очерках», имеющие непрехо­
дящее научное значение, и отчасти статьи Н. К. Михайловского о
произведениях, созданных писателем в 70-е и- 80-е годы.
Либерально-народническая критика, господствовавшая в годы
расцвета литературной деятельности Салтыкова, естественно, не
могла выдвинуть из своих рядов таких представителей, которые
были бы способны дать глубокое и верное истолкование произве­
дений революционно-демократического сатирика. В позитивном
плане эта критическая литература может служить в наше время
преимущественно как источник некоторых, порой весьма ценных,
фактических сведений для характеристики писателя.
Начало современному научному изучению наследия сатирика
положено марксистским щедриноведением, основанием для кото­
рого послужили прежде всего ленинские оценки Салтыкова-Щед­
рина и первым ранним представителем которого был М. С. Оль­
минский, много сделавший для выяснения мировоззрения
писателя и общественного значения его литературной деятель­
ности.
Систематическое и все углубляющееся изучение щедринского
наследия развертывается после Октябрьской революции. Совет­
ское щедриноведение достигло значительных результатов, что
нашло свое выражение в собирании, восстановлении и комменти­
рованном издании сочинений писателя, в посвящении ему ряда
крупных научных монографий (работы Я. Е. Эльсберга, В. Я. Кирпотина, С. А. Макашина, Е. И. Покусаева) и множества книг и ста­
тей. Круг вопросов, затрагиваемых исследователями творчества
3


Салтыкова, становится все более широким и разнообразным,
вместе с тем преимущественное место пока отводится анализу
мировоззрения сатирика, разъяснению идейного содержания его
произведений и роли их в общественной борьбе своего времени.
Конечно, эта сторона дела имеет значение первостепенное. Но
поскольку научная мысль продвинулась в этом направлении до­
вольно далеко, назрела необходимость, не ослабляя интереса к
идейной проблематике, серьезно заняться изучением эстетики и
поэтики одного из крупнейших и оригинальных мастеров русского
классического реализма.
Конечно, тема о Салтыкове-художнике получает то или иное
освещение и в общих монографиях, и в работах, специально трак­
тующих вопросы творческого метода и стиля писателя. Однако все
это пока лишь первые подступы к характеристике многогранной и
сложной художественной индивидуальности сатирика.
Отставание в изучении художественного метода Салтыкова
выражается не только в недостаточности внимания, уделяемого
именно этой проблеме, но и в самой методологии ее исследования.
«Губернские очерки» и «История одного города», «Господа Голов­
левы» и «Современная идиллия», «Сказки» и «Мелочи жизни» —
в каждом из этих произведений стиль писателя, сохраняя свои
характерные щедринские черты, вместе с тем выступает все новыми
и новыми своими сторонами, характеризуется своеобразием жан­
ровой структуры, приемов, тональности, изобразительных средств.
А между тем, быть может, ни один из крупных русских художников
слова XIX века не страдает столько от затверженных узких пред­
ставлений о его литературно-художественной системе, как Сал­
тыков. Общепринятые оценки, распространяемые на все творчест­
во писателя, в большинстве случаев основываются на весьма
ограниченном круге его произведений. Наиболее часто исходным
образцом для суждений относительно художественных особен­
ностей щедринского творчества служит «История одного го­
рода» — произведение выдающееся, но отнюдь не выражающее
всех основных особенностей реалистического метода Салтыкова.
Великий сатирик был превосходным мастером художественной
гиперболы, реалистической фантастики, сатирического иносказа­
ния. Но чрезмерное и порой прямо назойливое подчеркивание
именно этих специфических особенностей литературной манеры
Салтыкова создает одностороннее представление о тонком худож­
нике слова, нивелирует сложный рельеф щедринской художествен­
ности, обедняет форму, а следовательно, и содержание произведе­
ний сатирика, творческая сила которого блестяще проявлялась не
только в развитии традиционных приемов сатирической поэтики.
Салтыков был глубоким психологом и стоял в этом отношении на
уровне психологической культуры своих великих литературных
современников. Он в совершенстве владел главным оружием са­
тиры — юмором, но он же проникновенно постигал и совершенно
воплощал сложные трагические коллизии своего века.
4


Литературоведение, не замыкаясь в узкий круг специфических
вопросов, подходя к явлениям искусства слова с широким общест­
венным критерием, все же не должно забывать своего основного
предмета, той специфики, которая выделяет художественную ли­
тературу из других областей человеческого творчества.
По самой своей природе художественная литература открывает
возможности для социологических, исторических, идеологических,
философских, эстетических и других обобщений, суждений и
выводов. Эта возможность широкого выбора дорог в разных
направлениях нередко порождает в литературоведении разного
рода односторонние тенденции, ведущие к умалению или утрате
основного предмета литературоведческого анализа. Некоторые
литературоведы более охотно совершают набеги в «чужие» сферы,
нежели занимаются тем делом, которое им определено системой
наук. Исследования, в которых аналитический подход не противо­
речит синтетической природе произведений искусства слова, встре­
чаются реже и менее удаются. Однобокость или эклектичность
трактовки сложных художественных явлений — распространен­
ных грех, от которого наибольший ущерб терпит изучение проб­
лемы единства содержания и формы. Формалисты своим мертвя­
щим. схематизмом и догматизмом отпугнули многих и надолго от
такой важной области литературоведения, как поэтика. А между
тем поэтика, понимаемая не узко формально, а как сложное произ­
водное многих (социально-исторических, историко-литературных,
идейно-эстетических) факторов, восходящих в творческом акте
к тому единому, что можно обобщить в понятие «философия жиз­
ни» писателя,— такакя поэтика, ставшая ныне «дефицитным»
жанром, должна занять свое законное положение в литературо­
ведческих работах.
Таковы общие соображения, определившие характер исследо­
вания, посвященного преимущественно вопросам художественной
формы щедринского творчества.
Художественная система писателя может быть охарактеризо­
вана, во-первых, на основании конечных результатов мастерства,
во-вторых, в процессе ее возннковения, развития и высшего твор­
ческого претворения. Предлагаемая вниманию читателя работа по
замыслу относится ко второму типу исследований. Автор ставил
своей задачей проследить развитие и обогащение творческого ме­
тода сатирика, генеалогию его основных типов, образов, мотивов,
жанровых форм и на этой основе охарактеризовать некоторые
существенные моменты художественной эволюции реализма Сал­
тыкова, своеобразие отдельных этапов творческого пути писателя
и важнейшие, стилеобразующие принципы щедринской сатиры.
«Имярек, по самой природе своей, по всему складу своей жиз­
ненной деятельности, не мог не остаться верным той музе, кото­
рая, однажды озарив его существование, уже не оставляла его».
Что же касается самого процесса формирования идеалов, которые
Имярек лелеял в течение своей жизни,— то, говорит писатель,
5


«в этом отношении он развивался очень медленно и трудно» (XVI,
кн. 2, 320). 1 Эти строки, написанные Салтыковым в конце жизни
и имеющие несомненно автобиографическое значение, верно ха­
рактеризуют как постоянство общего идейного направления всей
его литературной деятельности, так и трудность процесса станов­
ления его идеалов от момента ранней молодости, когда они явились
лишь в неясных очертаниях, и до того времени, когда они оформи­
лись в целую систему революционно-демократических воззрений.
Первая черта идейного облика Салтыкова (верность писателя
однажды озарившей его музе) более очевидна. Среди великих
своих современников, если не считать Чернышевского и Добролю­
бова, он выделяется наибольшей устойчивостью и последователь­
ностью убеждений. Первыми повестями — «Противоречия» и «За­
путанное дело» — он приобщился к демократическим и социалис­
тическим идеалам и остался верен им до конца жизни. Вторая
черта (трудность выработки идеалов) менее поддается непосред­
ственному наблюдению, она характеризует сложный процесс со­
вершенствования взглядов, внутренних исканий мысли писателя
в границах самого демократического мировоззрения.
По своему содержанию демократическое направление общест­
венной мысли было явлением многогранным, заключавшим в себе
разные идейные оттенки. За годы литературной деятельности Сал­
тыкова это направление переживало сложную историю: в 40—50-е
годы оно еще только размежевывалось с либерализмом; в 60-е
годы, в деятельности Чернышевского и Добролюбова, достигло
высшей точки идейно-политического самоопределения, а в даль­
нейшем, с одной стороны, вырождалось в либерально-народ­
ническое течение, с другой — подготовляло почву для русского
марксизма. Эти исторические процессы и стадии в развитии демо­
кратического миросозерцания не могли не сказаться на Салтыкове
и явились одной из причин эволюции его творчества. Поэтому
мнение, что Салтыков не искал дороги, что она была найдена с
первого раза, что он шел «одним неизменным путем»,2 можно при­
нять лишь в качестве общего указания на субъективную верность
писателя демократическим идеалам. Что же касается содержания
этих последних, то оно в мировоззрении писателя претерпевало из­
менения, критически переосмысливалось и обогащалось в ходе раз­
вития общественной борьбы и мысли.
До середины 60-х годов идейный путь Салтыкова отмечен неко­
торыми либеральными иллюзиями и временными заблуждениями,
хотя и никогда не отрывавшими его от демократии. С середины
60-х годов, когда он окончательно определил линию своего обще­
ственного поведения как революционный демократ, процесс идей­
1 Цитаты из произведений Салтыкова-Щедрина приводятся по изданию:
Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20-ти т. М., 1965—1977. Т. 1 —20.
Указания на источник цитаты даются в тексте (том обозначается римскими, стра­
ницы — арабскими цифрами).
2 П ы п и н А. Н. М. Е. Салтыков. СПб., 1899, с. 15—16.
6


ного развития приобрел более последовательный характер, но не
прекращался до последних дней жизни писателя. Более того, 80-е
годы в жизни Салтыкова — это годы особенно интенсивных раз­
думий и своеобразного идейного кризиса, выражавшегося в не­
удовлетворенности прежними идеалами и предчувствии возмож­
ности других, более действенных.
Следовательно, эволюция идейно-теоретических взглядов Сал­
тыкова представляет собою прежде всего процесс уточнения и обо­
гащения тех начал, с которыми он вступил на поприще литератур­
ной деятельности. И этот процесс уточнения и обогащения, со­
вершавшийся в области идеологии, отразился как на эстетических
воззрениях сатирика, так и непосредственно на характере его про­
изведений.
Но дело, конечно, не только в идейной эволюции писателя, ока­
зывавшей влияние и на эволюцию его как художника. Сама идей­
ная эволюция определялась не только мыслительным материалом,
теми или другими идейно-теоретическими источниками. Изменя­
лось содержание социально-политической жизни, сменялись
формы общественно-идеологической борьбы, а в связи с этим из­
менялась и сатира Салтыкова-Щедрина, всегда с исключительной
чуткостью отражавшая последовательные этапы жизни, все более
широко и глубоко охватывавшая ее.
Справедливо утверждение, что уровень идейного развития и
жизненного опыта писателя является важнейшей предпосылкой
для творчества. Вместе с тем для человека, посвятившего себя
литературной деятельности, преследующей важные общественные
цели, сам процесс творчества служит могучим и едва ли не
решающим фактором идейного и эстетического развития, богатой
школой жизненного, идейного и художественного опыта. Подходя
к вопросу с этой точки зрения, мы пытаемся рассмотреть каждое
новое крупное произведение как своего рода восходящий творчес­
кий этап в художественном познании жизни писателем и в даль­
нейшем самоопределении его внутреннего мира, как итог в реше­
нии тех или иных задач, позволявший художнику двигаться даль­
ше, ставить новые задачи или по-новому решать прежние задачи.
Мировоззрение и жизненный опыт писателя, содержание обще­
ственной жизни, отражавшейся в его произведениях, цензурные
и биографические условия литературной деятельности, опыт мас­
терства — все это были величины, изменявшиеся во времени,.
Взятые в совокупности и взаимной их обусловленности, они по-раз­
ному сказывались на разных этапах творчества Салтыкова и тем
самым определяли эволюцию его реализма. Не упуская, по воз­
можности, из виду ни одного из тех факторов, которые опре­
деляли движение реализма Салтыкова-Щедрина, мы ставили
основной целью изучение важнейших закономерностей эволюции
творчества сатирика, исследование в его произведениях связей
последующего с предыдущим, подготовку более позднего в более
раннем, генезис, развитие и обогащение художественных форм в
7


зависимости от объекта и задач сатиры на разных этапах
литературной деятельности писателя. Обнаружить внутреннюю
логику смены и взаимодействия творческих концепций Салтыкова,
найти причины этой эволюции как в общественной жизни, так
и в специфике идейно-творческого развития писателя, опреде­
лить, какие общественные проблемы интересовали сатирика
преимущественно на том или ином этапе его творческого пути,
какие задачи преследовал он прежде всего в трактовке этих
проблем и какие изменения претерпевала в связи с этими и другими
условиями его художественная манера — таковы главные во­
просы, определившие основное содержание и направление разыс­
каний в области эволюции творчества Салтыкова-Щедрина.
Учитывая всю сложность этой задачи и вполне сознавая невоз­
можность дать в своей работе сколько-нибудь исчерпывающую
картину эволюции литературной деятельности Салтыкова, мы
вынуждены пойти на серьезные ограничения и сразу же сказать
здесь о них. В наши намерения входит не полнота охвата много­
стороннего процесса изменений и подробность его освещения, а
выяснение основных закономерностей эволюции щедринского
реализма. Для этой цели мы считали не только возможным, но и
необходимым ограничить анализ кругом таких произведений,
которые на разных этапах творческого пути писателя наиболее
наглядно определяли собою основные особенности его реализма.
Отдельные произведения рассматриваются с точки зрения их роли,
места и значения в общем движении творческой мысли писателя.
В связи с поставленной задачей нас интересовал не столько анализ
произведения самого по себе и во всей совокупности его сторон,
сколько установление генетических связей данного произведения
с предыдущими и последующими и выявление того нового эле­
мента, который вносился данным произведением в развитие проб­
лематики, типологии и поэтики сатирика. Другими словами, мы
« стремились уловить господствующую ноту каждого значительного
произведения (или группы произведений) и найти причины (объек­
тивного или субъективно-творческого порядка), вызвавшие имен­
но эту, а не иную ноту.
1959 г.


Глава первая

«ГУБЕРНСКИЕ ОЧЕРКИ». — «САТИРЫ В ПРОЗЕ». — «НАША
ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ»

1

Сатирическое творчество Салтыкова-Щедрина открывается
«Губернскими очерками» (1856—1857), которые принесли автору
шумный успех и сделали его имя известным всей читающей России.
Работе Салтыкова над первой его сатирической книгой пред­
шествовала почти восьмилетняя служба в Вятке, куда он был
сослан за повесть «Запутанное дело» (1848), в которой идеологи
крепостничества усмотрели проповедь «гильотины для богатых».
Период вятской ссылки глубоко сказался на идейно-творческом
развитии Салтыкова, имел свои временные отрицательные и не­
преходящие положительные последствия. Подводя итоги вятской
ссылки в плане идейного развития писателя, С. А. Макашин делает
такой вывод: «Арест и ссылка — в лично-биографическом плане,
реакция пятидесятых годов — в плане общеисторических условий
затормозили и осложнили, но отнюдь не остановили дальнейшее
идейное развитие Салтыкова и не заставили его сойти с пути, на
который он вступил в сороковые годы». 1
Положительные итоги вятского изгнания сказались, как спра­
ведливо заключает тот же исследователь, прежде всего «в виде
школы жизни» 2 и в том, что сатирик в Салтыкове «по-настоящему
родился в Вятке», в процессе непосредственного столкновения с
административно-политической практикой самодержавия.3
Сам Салтыков говорил: «Вятка имела на меня и благодетельное
влияние: она меня сблизила с действительной жизнью и дала много
материалов для „Губернских очерков“, а ранее я писал вздор».4
«Губернские очерки» — результат, с одной стороны, богатых
жизненных впечатлений и идейных раздумий, которые пережил
Салтыков в годы вятского пленения, а с другой — общественных
настроений, которые были вызваны концом царствования Нико­
лая I и поражением самодержавия в Крымской войне.
Тяжелое реакционное семилетие (1848—1855), ознамено­
вавшее последние годы свирепого николаевского деспотизма, усу­
гублялось в сознании Салтыкова тем, что оно было проведено им
1
2
3
4

Макашин С. Салтыков-Щедрин: Биография. 2-е изд. М., 1951, т. 1, с. 478.
Там же, с. 472.
Там же, с. 481.
См.: Пантелеев Л. Воспоминания. М., 1958, с. 448.
9


в глухой провинции, где самодержавно-полицейский произвол
выступал в своей наиболее варварской форме. Тем разительнее
предстал перед Салтыковым, только что. вернувшимся в столицу,
контраст между виденным в ссылке и исподволь исторически на­
зревавшим и по-весеннему бурно наступившим общественным
оживлением в стране. Все «ринулись навстречу проглянувшему
лучу света» (XVI, кн. 2, 323),— вспоминая это время, писал
впоследствии Салтыков в рассказе «Имярек».
В озарении проглянувшего луча света мрачная действитель­
ность феодально-монархической России, превосходно познанная
писателем в вятской школе жизни, ярко выступила в его сознании
во всех своих уродливых и зловещих очертаниях, и хотя она еще
пока оставалась в полной силе, тем не менее казалась противоесте­
ственным анахронизмом, проклятым «прошлым», исторически
обреченным на скорое и неизбежное умирание. Серией «Прошлые
времена» Салтыков, принявший литературный псевдоним Н. Щед­
рина, и открыл свои «Губернские очерки», а закончил их симво­
лической картиной похорон «прошлых времен». Первая книга
Щедрина писалась, таким образом, как гневное и веселое сати­
рическое прощание с отжившей эпохой и была вдохновлена свет­
лой надеждой на близкое осуществление тех демократических
идеалов, к которым писатель приобщился еще в ранней юности.
Огромный запас наблюдений над жизнью провинциальной
России вылился в «Губернских очерках» в широкую, разветвлен­
ную картину, которая по количеству и разнообразию типов и по
широте общественного диапазона может быть сближена в твор­
честве сатирика только с теми картинами, которые позднее пред­
ставлены им в «Благонамеренных речах», «Сказках» и «Мело­
чах жизни».
Перед читателем «Губернских очерков» проходят все слои
населения дореформенной России, начиная от губернского города
и кончая захолустными уголками провинции,— чиновники, дво­
ряне, купцы, крестьяне и т. д. Типы чиновников, помещиков, купе­
чества выступают в книге объектом сатирического обличения. Все
симпатии автора на стороне простого народа, крестьянства. Од­
нако — в соответствии с основной сатирической установкой
автора — изображение широкой народной массы заняло в книге
значительно меньше места, нежели правящих слоев общества,
а в числе последних всего полнее представлена бюрократия. Быт
и нравы, психология и идеология чиновничества, публичные и
закулисные бюрократические мерзости показаны в зеркале первой
книги Щедрина в таком множестве картин и типов и с таким зна­
нием изображаемой среды, каких еще не было в русской сатире.
Разоблачение бюрократической системы самодержавия состав­
ляет главный идейный фокус первого сатирического выступления
Салтыкова-Щедрина.
Салтыков-Щедрин обнажил тайные пружины бюрократичес­
кого устройства монархической России, раскрыл антинародную
10


сущность всей чиновничьей корпорации, показал всевластие
администрации и полное бесправие народных масс. Народ и власть
представлены в «Губернских очерках» как две противоположности.
Из нарисованных сатириком картин и типов со всей очевидностью
следовал вывод об антинародном, сословно-классовом характере
административного аппарата царизма.
Кровная заинтересованность в судьбах родины, свобода от
всякого чинопочитания и сословно-классовых предрассудков,
смелые и сильные нападки на дворянство и бюрократию, глубокие
симпатии к угнетенной народной массе — все это характеризовало
«Губернские очерки» как книгу антикрепостническую и антимонар­
хическую, а ее автора — как передового гуманиста и демократа,
непримиримого врага всех форм порабощения личности.
Чернышевский писал об авторе «Губернских очерков»: «Ни­
кто... не карал наших общественных пороков словом, более горь­
ким, не выставлял перед нами наших общественных язв с большею
беспощадностью... Он писатель, по преимуществу скорбный и
негодующий».5
«Губернские очерки» — выдающееся явление не только в ли­
тературе, но и в общественно-политической борьбе своего времени.
По определению Чернышевского, «эта благородная и превосходная
книга принадлежит к числу исторических фактов русской жизни».6
«Губернские очерки» в момент своего появления нашли в чи­
тающей публике едва ли не более широкое признание, нежели
какое-либо другое произведение сатирика за все время его литера­
турной деятельности. Сильное впечатление, произведенное ими,
объясняется прежде всего тем, что «Губернские очерки» появились
в разгар кратковременной предрефо.рменной «весны» и оказались
в русской литературе после Гоголя самым ярким выражением
настроений общественного протеста против самодержавно-кре­
постнических порядков в стране. «Губернские очерки» действовали
на читателя не только силою своего покоряющего реализма в об­
рисовке фактов, находившихся в противоречии с запросами об­
щественного развития, но и, так сказать, длительностью действия,
многократностью картин, метко бьющих в одну точку — в анти­
народное существо бюрократии. Читатель книги как бы проходил
вдоль длинной портретной галереи, все более расширяющей и
углубляющей гнетущее впечатление от абсолютистского режима
и возбуждающей чувство деятельного протеста. Смелой критикой
всевластия царской бюрократии, глубоким, последовательным,
беспощадным разоблачением враждебности всего государствен­
ного аппарата интересам народа первая щедринская книга глубоко
импонировала русским демократам, была сразу же принята ими
на политическое вооружение и давала им убедительный материал
для революционных выводов.
5 Чернышевский Н. Г. Поли. соор. соч. М., 1948, т. 4, с. 266—267.
6 Там же, с. 302.

11


Общественное и литературное значение «Губернских очерков»
было раскрыто и объяснено в посвященных им статьях Черны­
шевского и Добролюбова, сыгравших исключительно важную
роль в дальнейшем идейно-творческом развитии сатирика. Черны­
шевский и Добролюбов, превосходно использовав основные идей­
ные тенденции «Губернских очерков», своим анализом углубляли
и развивали объективно революционный смысл книги и подводили
читателей к таким политическим выводам относительно непри­
годности всего государственного монархического строя, которых
сам сатирик еще не был в состоянии сделать.
Чернышевский и Добролюбов освещали факты жизни и искус­
ства с одинаковых идейных позиций и принципиально ни в чем не
расходились в оценке «Губернских очерков». Но в поле зрения
обоих критиков находились разные произведения этой книги, а в
связи с этим и статьи приобрели различную конкретную целе­
устремленность.
Статья Чернышевского появилась в июньском номере «Совре­
менника» за 1857 год и имела в виду вышедшие к этому времени
два первых тома «Губернских очерков», где речь шла- преиму­
щественно о чиновничестве.
Основная идея статьи Чернышевского заключается в доказа­
тельстве, что причины всех общественных неурядиц, злоупотреб­
лений, взяточничества и т. д. следует искать не в личном характере,
не в нравственных слабостях или пороках отдельных лиц, а в
общих пагубных обстоятельствах. Выведенные Щедриным типы
обобщают черты не извергов, а обыкновенных людей, их дурные
поступки и привычки порождены средой, в которой они развились
и живут. Люди поступают в соответствии с общими условиями
жизни и в этих условиях не могут поступать иначе. Борьба с от­
дельными носителями зла или пример жизни отдельного добро­
детельного героя не могут исправить все общество, потому что это
не устраняет «действие закона причинности, по которому нравы
народа сообразуются с обстановкою народной жизни».' Следо­
вательно, положительный результат может принести не борьба с
отдельными порочными людьми, а устранение пагубных обстоя­
тельств общественной жизни, т. е. коренное изменение социаль­
ного строя. «Отстраните пагубные обстоятельства, и быстро
просветлеет ум человека и облагородится его характер».8
Чернышевский не имел возможности в легальной печати прямо
формулировать свой призыв к свержению самодерЖавно-крепостнического режима. Он сделал это посредством мастерского пси­
хологического анализа щедринских типов, показав на их примере
обусловленность человеческого сознания формами социального
бытия.
Статья Добролюбова появилась полгода спустя после статьи
7 Там же, с. 289.
8 Там же, с. 288.
12


Чернышевского, в последней книге «Современника» за 1857 год,
в связи с выходом третьего тома «Губернских очерков». Добро?
любов, подобно Чернышевскому, также разъясняет зависимость
свойств личности от свойств окружающей среды, но уже не на
образах взяточников из «крапивного семени», а на тех типах «про­
свещенного» паразитирующего дворянства, которые представлены
Щедриным в серии «Талантливые натуры». Главная цель добро­
любовского выступления по поводу «Губернских очерков» заклю­
чалась в развитии одной из постоянных идей критика: в дока­
зательстве полной несостоятельности дворянства как обществен­
ного класса.
В «Талантливых натурах» Щедрин направил огонь своей са­
тиры на дворянскую усадебную интеллигенцию, на культурную,
мыслящую верхушку господствующего общества, разоблачив и
беспощадно высмеяв апатичное бездействие, нравственное бес­
силие, леность и паразитизм этого социального слоя философ­
ствующих тунеядцев. В данном случае щедринская сатира приобре­
тала особую силу убедительности, оттого что приговор дворян­
ству выносился не на основании каких-либо фактов превышения
помещичьей власти или грубых последствий помещичьего произ­
вола, а на основании наиболее культурных, «гуманных», мягких,
кротких проявлений самого принципа крепостнических отношений.
В типах «талантливых натур» Щедрин со всей силой художествен­
ной аргументации высмеял именно ту цивилизованную прослойку
дворянского класса, на которую возглагал свои надежды либе­
рализм в поисках передовых общественных деятелей.
Добролюбов не преминул воспользоваться прекрасным слу­
чаем, предоставляемым ему щедринской сатирой, для критики
дворянского либерализма, пустого фразерства «талантливых
натур». Статья Добролюбова внушала читателю мысль, что от
дворянской интеллигенции и от дворянства вообще русскому
обществу ждать нечего и что, следовательно, надежды всех тех
людей, которые стремятся спасти Россию от терзающих ее зол,
должны быть обращены на простой народ, который не любит много
говорить, не щеголяет своими страданиями и печалями и часто
даже не вполне понимает их. «Но уж зато если поймет что-нибудь
этот „мир“, толковый и дельный, если скажет свое простое, из
жизни вышедшее слово, то крепко будет его слово, и сделает он,
что обещал. На него можно надеяться». 9
Таким образом, Чернышевский и Добролюбов, касаясь разных
аспектов «Губернских очерков», блестяще использовали щедрин­
скую книгу для пропаганды революционных идей.
Книга Щедрина была не без сочувствия встречена и деятелями
либерального направления. Можно даже сказать, что «Губерн­
ские очерки» обозначают во всем творчестве сатирика момент его
наибольшего сближения с широким оппозиционным движением
9 Добролюбов Н. А. Собр. соч. М.; Л., 1962, т. 2, с. 146.
13


русской интеллигенции, еще не успевшим резко дифференциро­
ваться в идейном отношении. Основанием такого сближения слу­
жило, во-первых, то обстоятельство, что само либеральное рефор­
мистское движение в это время поднималось до такой точки, до ка­
кой оно уже не могло подняться никогда впоследствии. Достаточно
сказать, что в период борьбы за реформы лучшие из' либералов,
как например тверские либералы во главе с А. М. Унковским, вре­
менно выступали союзниками демократов. Во-вторых, «Губернские
очерки» не были вполне свободны от реформистских политических
иллюзий автора и тем самым импонировали либеральным на­
строениям. Наконец, в-третьих (и это главное), щедринская книга
воспринималась и принималась либералами не в полном ее объек­
тивно революционном значении, а применительно к уровню рефор­
мистских требований. Положительные отзывы либеральных кри­
тиков обычно сопровождались ограничивающими оговорками или
же обращенными к автору пожеланиями в духе либеральной
программы. Такова, например, была статья А. В. Дружинина. Кри­
тик хвалил сатирика за хорошее знание изображаемой жизни, за
то, что он глядит на служебные интересы «глазом полезного и
практического чиновника», который сумеет взять за ворот винова­
того и предать его «в руки правосудия». 10 Сатирику давался совет
не увлекаться «односторонностью» — мрачным изображением
отрицательных сторон жизни. Дружининская критика, несмотря на
ее внешнюю доброжелательность, принижала идейный смысл
«Губернских очерков», пыталась втиснуть щедринскую сатиру в
тесные рамки обличительной литературы, которая была призвана
служить либерализму.
А между тем «Губернские очерки» и по намерениям автора,
и по основному своему идейному содержанию принципиально
отличались от современной им обличительной литературы.
2

Нападки на взяточничество чиновников — исконная, постоян­
ная и основная тема либеральных литературных обличений.
Согласно либеральной концепции, взяточничество было порожде­
нием злой воли отдельных представителей административного
аппарата, нарушающих, в силу своей нравственной испор­
ченности, требования законности. В соответствии с таким пони­
манием природы взяточничества искоренение последнего ожида­
лось от самого же правительства, юридическим мероприятиям
которого должны были содействовать широкие публичные обли­
чения.
Таким образом, обличительная литература либерального
направления все свое негодование направляла на взяточников,
10 Дружинин А. «Губернские очерки» Н. Щедрина.— Библиотека для
чтения, 1856, № 12, отд. 6, с. 41, 42.
14


видя в них людей низкой нравственности и главных виновников
«ненормальностей» бюрократической системы. Критика эта не
затрагивала основ самодержавного режима и тем самым
реабилитировала действительный первоисточник всех тех бед­
ствий, терзавших общество, среди которых взяточничество было
далеко не самым главным.
В «Губернских очерках» тема взяточничества не является ос­
новной, но все же занимает значительное место. В этом, между
прочим, состоит одна из отличительных особенностей первой
сатирической книги Салтыкова-Щедрина, впоследствии почти не
касавшегося этой традиционной темы. Поэтому именно на примере
«Губернских очерков» уместно показать принципиальное отличие
щедринской трактовки темы, которая внешне сближала сатирика с
широким потоком либерально-обличительной литературы.
Задача облегчается тем, что сам Щедрин в одном из «Губерн­
ских очерков» («Приятное семейство») ядовито высмеял ад­
министративно-юридическую концепцию обличений взяточничест­
ва, изложив ее в виде поучений губернатора князя Льва Михай­
ловича Чебылкина. Его сиятельство признает, что «не хорошо
взятки брать», и не возражает против обличений, но рекомендует
литератору делать это так, «чтоб читателю приятно было; ну,
представь взяточника и изобрази там... да в конце-то, в конце-то
приготовь ему возмездие, чтобы знал читатель, как это не хорошо
быть взяточником... а то так на распутии и бросит — ведь этак и
понять, пожалуй, нельзя, потому что, если возмездия нет, стало
быть, и факта самого нет, и все это одна клевета» (II, 100). «Вот,
например,— продолжает развивать князь свою концепцию лите­
ратурных обличений взяточничества,— я составил проект комедии,
выслушайте и скажите свое мнение. На сцене взяточник, он там
обирает, в карманы лезет — можно обрисовать его даже самыми
черными красками, чтобы, знаете, впечатление произвесть... зри­
тель увлечен; он уже думает, что личность его небезопасна, он
ощупывает свои собственные карманы... Но тут-то, в эту самую
минуту, и должна проявиться благонамеренность автора... В то
самое время, как взяточник снимает с бедняка последний кафтан,
из задней декорации вдруг является рука, которая берет взяточ­
ника за волосы и поднимает наверх... В этом месте занавес опуска­
ется, и зритель выходит из театра успокоенный и не застегивает
даже своего пальто...» (II, 100—101).
Если главной заботой либеральных обличителей взяточни­
чества было содействие «правосудию», призыв к официальному
возмездию и в этих целях идеализировались строгие блюстители
законопорядка, то в «Губернских очерках» взяточничество изо­
бражается прежде всего как массовое явление и как один из
неизбежных спутников социально-политического строя. Другими
словами: «Губернские очерки» дают глубокое объяснение истори­
ческих причин, порождающих взяточников, раскрывают социаль­
но-политический генезис взяточничества.
15


Сам характер либеральных обличений был проникнут сословно­
классовыми предрассудками, определялся той барской идеоло­
гией, согласно которой простые люди из народа рассматриваются
как низшие, неполноценные и испорченные существа. Дело пред­
ставлялось таким образом, что чем выше звание и должностное
положение административного деятеля, тем полнее представлены
в нем добродетели. Высших чиновников, бюрократов-законодате­
лей эти обличители касались осторожно, а чаще вообще не каса­
лись. Это была сатира, щадящая высокие ранги не по тактическим,
а по идеологическим соображениям, сатира, руководствовав­
шаяся принципом официального либерализма: «Законы святы, да
исполнители — лихие супостаты». Соответственно такому убеж­
дению основным гнездилищем взяточничества и других пороков и
злоупотреблений представлялось мелкое чиновничество, «кра­
пивное семя». Сюда, в эти бюрократические низы, на головы
заурядных чиновников-исполнителей и были направлены в первую
очередь удары обличителей, здесь обличители позволяли себе
самые крайние резкости и давали полную волю своему «граждан­
скому» негодованию.
Иная картина наблюдается в «Губернских очерках». Степень
негодования сатирика изменяется здесь в явной зависимости от
различного отношения писателя-демократа к разным классам и
группам общества: она не убывает, а нарастает, по мере того как
сатира восходит до представителей привилегированной господ­
ствующей верхушки общества. Чтобы почувствовать это, доста­
точно вспомнить, как изменяется сатирическая тональность рас­
сказов Щедрина при переходе от типов губернских аристократов,
процветающих на «безгрешные доходы», к типам бедных, забитых
чиновников, преследуемых за мелкие прегрешения, на которые они
вынуждены идти, чтобы не умереть с голоду. Нескрываемое пре­
зрение к первым выражается сатириком в ядовитых насмешках
и разного рода зоологических уподоблениях («свиное выражение»,
«зверообразная лютость», «величие, свойственное индейскому
петуху», и т. д.). Искалеченный обстоятельствами, человеческий
образ вторых, давая повод для сатирических характеристик,
все же склонял сатирика прежде всего к анализу психоло­
гических мотивов поступков этих «без вины виноватых» греш­
ников.
Низшее и забитейшее чиновничество выступает в «Губернских
очерках» то в собирательном образе «бедного труженика, кроткой
жертвы свирепой бюрократии» («Христос воскрес!»), то в образе
«из мелких мельчайшего канцеляриста Техоцкого («Княжна Анна
Львовна»), то в образе представителя «крапивного семени» Дер­
нова, пытающегося поправить свое бедственное положение выгод­
ной женитьбой («Выгодная женитьба»). Наиболее показателен в
этом отношении рассказ «Первый шаг», рисующий картину страш­
ной нищеты в среде приказных и горькую судьбу чиновника, для
которого проблема сапог была столь же трудной, как и проблема
16


шинели для гоголевского Акакия Акакиевича, и который, будучи
однажды вовлечен в историю с вымогательством взятки, попал
под арест.
Добролюбов обратил особое внимание на гуманистическое
изображение Щедриным мелкого бедного чиновничества и высоко
оценил эту черту сатирика, выделяющую его из массы вульгарных
обличителей. Он писал: «Никто, кажется, исключая г. Щедрина,
не вздумал заглянуть в душу этих чиновников — злодеев и взя­
точников — да посмотреть на те отношения, в каких проходит их
жизнь. Никто не приступил к рассказу об их подвигах с простою
мыслью: „Бедный человек! Зачем же ты крадешь и грабишь? Ведь
не родился же ты вором и грабителем, ведь не из особого же пле­
мени вышло, в самом деле, это так называемое крапивное семя?“
Только у г. Щедрина и находим мы по местам подобные запросы,
и зато он до сих пор остается не только выше всех своих сверстни­
ков по обличительной литературе, но и вообще выше многих из
литераторов наших, увлекавших нашу публику рассказами с
претензиею на широкое понимание жизни». 11 В свою очередь и
Чернышевский отмечал, что Щедрин обнаружил «редкое знание
жизни и уменье ценить людей», 12 что его «Губернские очерки»
вовсе не задаются целью обличать дурных чиновников и являются
правдивой художественной картиной среды, в которой заклеймен­
ные сатириком отношения не только возможны, но и необходимы.
В новейших исследованиях о сатирике нередко утрачивается
тот широкий и проницательный взгляд на идейно-нравственную
многогранность щедринского творчества, который был присущ
Чернышевскому и Добролюбову. Забывается, что отрицательное
отношение Салтыкова-Щедрина к бюрократии вообще вовсе не
исключало его сочувственного отношения к низшему, бедному
чиновничеству, влачившему жалкое зависимое существование.
Очень часто в характеристиках, даваемых «гневному сатирику»,,
исчезает отзывчивый гуманист. Получается так, будто бы за ис­
ключением крестьянства все остальное население служило сплошь
объектом бичевания. В действительности же, конечно, глубоким
гуманистическим чувством было проникнуто отношение Щедрина
ко всему угнетенному человечеству, представители которого были
не только в крестьянской массе, но и в чиновничестве, среди интеллиге'нции и городского мещанства.
Для Салтыкова-Щедрина вовсе не была характерна идеализа­
ция официального правосудия. Сатира «Губернских очерков»,
даже тогда, когда она, тематически сближаясь с обличительной
литературой, имела в предмете чиновничьи злоупотребления и
плутовство, осуждала факты не за противоречие законности, а
интересам народа, т. е. с точки зрения демократа. Сатира «Губерн­
ских очерков» всем своим основным смыслом била не по служеб­
" Добролюбов ы. А. Собр. соч., т. 7, с. 244.
12 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 290.
2

62

17


ным злоупотреблениям, а по самым антинародным принципам всей
системы узаконенного государственного грабежа.
Но если «Губернские очерки», взятые как целое, по объектив­
ному смыслу своему и по субъективной позиции автора резко воз­
вышались над всей литературой либеральных обличений, то не­
которые щедринские рассказы еще не окончательно размежева­
лись с ней. Добролюбов, со всей определенностью противопоставив
«Губернские очерки» обличительному направлению, вместе с тем
отметил, что и у Щедрина «„обличение“ перетягивает». 13 Это
справедливое замечание критика как-то обходится исследовате­
лями, а между тем оно очень существенно в плане изучения эво­
люции политических воззрений сатирика.
Салтыков-Щедрин в годы проведения реформ, отрицательно
относясь к бюрократии в целом, был все же склонен признавать
прогрессивную роль некоторой ее части. Ему казалось, что в недрах
самой бюрократии найдутся такие элементы, которые будут слу­
жить интересам не монархии, а народа. Представление, что старые
социальные типы и общественные отношения отмирают, что они
уже исторически пережили себя, что само правительство вы­
нуждено идти на уступки, что новое время требует новых деятелей,
которые бы в самих рядах бюрократии могли выполнять роль про­
свещенных агентов общества,— это ошибочное представление са­
тирика, на каждом шагу побиваемое его же собственными произве­
дениями, породило некоторые элементы юридического обличительства в «Губернских очерках» и продолжало, как увидим,
удерживаться в течение нескольких последующих лет.
«Губернские очерки» дают основание сделать вывод, что автор
их еще не вполне свободен от иллюзии о преобразующей роли
честного просвещенного чиновничества. С. А. Макашин, уде­
ливший этому вопросу много внимания, не выработал определен­
ного взгляда. В одних местах своей книги он указывает, что такого
рода просветительские иллюзии сохранились у Салтыкова вплоть
до 60-х годов, 14 в других случаях заявляет, что в «Губернских
очерках» уже нет речи ни о концепции «идейного чиновника», ни
о «теории вождения влиятельного человека за нос». 15 На наш
взгляд, верным является первое из этих заключений.
Прежде всего необходимо уточнить, что могло означать у Щед­
рина понятие «идейный чиновник». Рецензии и повести Салтыкова
40-х годов не оставляют сомнения в его демократических и социа­
листических симпатиях. Служба его в Вятке полна свидетельств
о том, что он действовал в пользу народа с предельной чест­
ностью, какая только возможна на чиновничьем поприще. Он имел
полное основание заявить о своей деятельности в вятский период:
«... на моей совести нет ни единой пакости» (XVIII, кн. 1, 205). И,
13 Добролюбов Н. А. Собр. соч., т. 7, с. 244.
и Макашин С. Салтыков-Щедрин: Биография, т. 1, с. 309, 423—424.
10 Там же, с. 482.
18


конечно, для автора «Губернских очерков» идейный чиновник от­
нюдь не отождествлялся с типом монархически идейного чинов­
ника, бескорыстного образцового законослужителя.
В многочисленной галерее типов, представляющих в «Губерн­
ских очерках» бюрократию, мы не находим ни одного лица, которое
прямо выдвигалось бы автором в качестве примера положитель­
ного деятеля, отвечающего требованиям гуманизма и демократи­
ческой идейности. Однако вера в возможность появления таких
деятелей, которые руководствовались бы передовыми воззрениями
и оказывали свое благотворное воздействие как на административ­
ную практику, так и на самое законодательство, в это время, в об­
становке всеобщего общественного подъема, не была чужда Сал­
тыкову. Эта вера вдохновляла и лично его на дальнейшую (уже не
подневольную) бюрократическую деятельность и оставила неко­
торый след в его произведениях.
Напомним, что в некоторых из «Губернских очерков» автор
неоднократно останавливает внимание на случаях административ­
ного преследования взяточничества и других служебных злоупо­
треблений, хотя непосредственно и не выводит на сцену тех, кто в
данном случае выступает в роли честных деятелей. Имеем в виду
ряд рассказов, в которых воспроизведены случаи административ­
ного пресечения преступлений по службе, показана карающая роль
властей по отношению к отдельным чиновникам. Так, например,
подьячий Прокофий Николаевич за мздоимство отстранен губерна­
тором от должности и отдан под суд («Первый рассказ подья­
чего»). Такая же участь постигла отставного подпоручика Живновского, промышлявшего полицейским разбоем («Обманутый
подпоручик», «Просители»). Попадает в тюрьму чиновник Пересечкин, уличенный в грубом вымогательстве взяток («В остроге.
Посещение второе»), и т. д. Все это свидетельствовало о том, что
автор «Губернских очерков» не был вполне свободен от иллюзии о
возможности борьбы с «язвами бюрократизма» на почве самого же
бюрократизма, некоторыми рассказами своей первой сатирической
книги он давал повод к такого рода иллюзии и тем самым в из­
вестной мере сближался с либеральными обличителями. Но глав­
ное не в этой борьбе с противозакониями, которая в принципе не
меняла положения, а в том, что Салтыков возлагал и более дале­
ко идущие надежды на просвещенное и гуманное чиновничество,
очевидно, полагая, что оно может оказать прогрессивное воз­
действие и на самое законодательство. Такое заключение можно
вывести прежде всего на основании той роли, какая отведена в
«Губернских очерках» надворному советнику Николаю Ивановичу
Щедрину, выступающему в качестве рассказчика. Образ этого
культурного чиновника противопоставлен и сонмищу ретивых псов
бюрократии, и просвещенным дворянским паразитам из породы
«талантливых натур», занимающихся либеральным словоблудием.
Вот характерный отрывок из диалога рассказчика с Буеракиным:
19


«— Ну, а признайтесь, вы, верно, на ловлю собрались?
«Я сознался.
«— То-то же! я на это имею уж взгляд... А знаете ли, ведь вы
отличнейший человек... Это я вам говорю без комплиментов...
«Я поблагодарил.
«— Только жаль, что донкихотствуете,— прибавил он.
«— Это почему?
«— Да потому, что вот задумали в'сех блох переловить...
Сами согласитесь, что ведь на это порошок такой нужен и что с
одними пальцами, как бы они ни были прытки, тут не уедешь да­
леко... А ну, покажите-ка мне ваш порошок!
«— Я делаю, что могу,— возразил я.
«— То-то, что могу! вот вы одну какую-нибудь крохотную блошинку изловите, да и кричите, что мочи есть, что вот, дескать,
одной блошищей меньше, а того и не видите, что на то самое место
сотни других блох из нечистоты выскакивают... такое уж, батюшка,
удобное для этой твари место...
«— Согласитесь, однако ж, что если бы все смотрели на это
так же равнодушно, как вы смотрите; если б никто не начинал, а все
ограничивались только разговорцем, то куда ж бы деваться
от блох?
«— Так вы серьёзно верите в злодеев, верите в злоупотреб­
ления? — спросил он, останавливаясь передо мной.
«— Как нельзя более серьёзно.
«— И думаете, что все эти действия, которые вы называете
злодействами и злоупотреблениями, что вся эта галиматья, одним
словом, приникнута какою-нибудь идеей, что к ней можно приме­
нить принципы „вменения“?
«— Да» (II, 302—303).
Для самого Буеракина его филиппика против «ловцов блох»
служит оправданием его полного самоустранения от какой-либо
деятельности. Но согласимся, что сама по себе, независимо от си­
баритских намерений говорящего, она вполне справедлива и
может служить высоким целям, т. е. не оправданию бездеятель­
ности, а призывом к деятельности, не замыкающейся в рамки
крохоборческого реформизма.
Напомним еще следующее место из разговора чиновника-рас­
сказчика с Корепановым, разыгрывающим роль крутогорского
Мефистофеля:
«— А мне кажется, вы все это напустили на себя,— отвечал
я,— а в сущности, если захотите, можете сделать и вы много полез­
ного в той маленькой сфере, которая назначена для нашей дея­
тельности.
«— Если вы поживете в провинции, то поймете и убедитесь в
совершенстве, что самая большая польза, которую можно здесь
сделать, заключается в том, чтобы делать ее как можно меньше.
С первого раза вам это покажется парадоксом, но это действитель­
но так» (II, 283).
20


Обратим внимание на то, что либеральная концепция борьбы
с общественным злом путем бескорыстной чиновничьей деятель­
ности разоблачается в речах «талантливых натур» довольно по­
дробно и убедительно, в то время как возражения рассказчика,
защищающего эту концепцию, оказываются довольно слабыми,
неразвитыми и малоубедительными. Для позднейшего Салтыкова
станет характерным прием высказывания собственных убеждений
устами тут же обличаемых персонажей. Возможно, что и в рас­
суждения «талантливых натур», воспользовавшись их оппозицион­
ностью по отношению к бюрократии, сатирик вложил нечто от
своих собственных убеждений. Не забудем также, что и надворный
советник, от лица которого ведется рассказ, не тождествен писа­
телю М. Е. Салтыкову. При всем том приходится признать, что в
спорах об общественной полезности чиновничьей службы сам Сал­
тыков держится стороны рассказчика, стоит ближе к нему, а не к
«талантливым натурам».
Во всяком случае в «Губернских очерках» Салтыков еще не
пришел к окончательному отрицательному выводу относительно
проблемы бюрократической службы. Диалоги в «Талантливых
натурах» вокруг этой проблемы в известной мере отражают внут­
ренние борения писателя. Он внимательно выслушивает речи про­
тивников воззрений надворного советника Н. И. Щедрина, но пока
склоняется на сторону этого образцового губернского чиновника,
не оставляет надежд на роль просвещенного чиновничества, на
пользу, ожидаемую от бескорыстной и нелицеприятной службы.
Весь период вятской принудительной службы Салтыкова сопро­
вождается, как о том свидетельствуют автобиографические источ­
ники, постоянными рефлексиями, то уверенностью, то сомнением
в общественной полезности собственной бюрократической дея­
тельности. Хотя в эти годы у Салтыкова выбора дорог не было и он
был вынужден служить как пленник царизма, все же служил он
с такой активностью, которая могла вдохновляться только переве­
сом уверенности над сомнениями. После ссылки, когда у Салты­
кова явилась возможность выбора общественного поприща и когда
он как автор «Губернских очерков» уже определил свое литератур­
ное призвание, он все же продолжал служить. Реформистские
мероприятия правительства на некоторое время даже укрепляли
уверенность в пользе честной службы. Сочетание литературной
деятельности гневного обличителя бюрократии с бюрократической
службой было союзом противоестественным, внутренне антагонис­
тичным и сопровождалось опять-таки постоянными рефлексиями.
В связи с этим выскажем предположение, что и само литератур­
ное рождение рассказчика «надворного советника Н. Щедрина»
произошло в «Губернских очерках» не без участия психологичес­
кого фактора. Салтыков-литератор и Салтыков-чиновник не очень
уживались, между ними шел внутренний спор. Первый шел даль­
ше, вдохновлялся высокими идеалами, второй сковывал, ограни­
чивал идейные порывы в меру требований бюрократической служ­
21


бы. Критерий первого был выше и с сопротивлением подчинялся
критерию второго, раздвоение не преодолевалось. Еще не свобод­
ный от иллюзорных надежд на бюрократическую службу, но уже
все более сомневающийся в состоятельности этих надежд, Салты­
ков как бы объективировал в фигуре Н. Щедрина свои иллюзии,
тем самым обеспечив себе как художнику-сатирику большую сво­
боду критического взгляда на действительность.
М. Е. Салтыков не равен Н. И. Щедрину, но последний является
представителем первого в той мере и тогда, в какой и когда в «Гу­
бернских очерках» выражаются позитивные взгляды на роль идей­
ного чиновничества и просвещенной бюрократии. И именно в этих
случаях позиция Салтыкова-сатирика ослабляется сближением
его с носителем реформистских просветительских иллюзий
Н. Щедриным. Так было, в частности, в споре «надворного совет­
ника» с его «талантливыми» знакомцами о значении бескорыстной
чиновничьей службы. Беспощадно обнажив все ничтожество и
социальный паразитизм «талантливых натур», Салтыков проти­
вопоставил им в позитивном плане всего лишь программу чиновни­
ка, хотя и просвещенного, гуманного. Это не означало, что такова
была программа общественной деятельности самого Салтыкова,
но в то же время это означало, что в поисках путей «обмирщения»
идеала он склонялся к компромиссам с реформистской тактикой.
Таким образом, рассказчик — либеральный надворный совет­
ник Николай Иванович Щедрин — появляется не как .полный
выразитель взглядов автора, но как его единомышленник в трак­
товке ряда вопросов, касающихся роли передовых представителей
бюрократии.
Во многих последующих произведениях Салтыков сохраняет за
надворным советником, остающимся при своих первоначальных
реформистских убеждениях, роль рассказчика. Но в соответствии
с дальнейшей идейной эволюцией Салтыкова этот рассказчик
будет выполнять иные, более сложные функции и окажется, как
либерал, под постоянным обстрелом сатирика. Воззрения рас­
сказчика будут неоднократно высмеяны в репликах Глумова, ко­
торый возродит в позднейшей сатире Салтыкова роль «крутогор­
ского Мефистофеля» Корепанова. Сатирик поручит Глумову выска­
зывать такого же рода филиппики по адресу либерального «ловца
блох», которые были адресованы последнему Корепановым, Буеракиным, Лузгиным. Только сатирик сделает это во имя других,
высоких целей, прямо противоположных соображениям «талант­
ливых натур», и сделает без малейших следов того сочувствия,
которое он выказывал позиции надворного советника в «Губерн­
ских очерках».
Итак, мы не находим, что автор «Губернских очерков» отказал­
ся от концепции идейного в демократическом смысле чиновника,
способного приносить общественную пользу своею деятельностью
в лагере царской бюрократии. Забегая несколько вперед, скажем,
что окончательное прощание с этой концепцией произойдет зна­
22


чительно позднее, не ранее 1868 года, когда Салтыков навсегда
оставит чиновничью службу.
«Губернские очерки» писались в течение года (с середины 1856
до середины 1857 года). Отражение в них эволюции воззрений
автора и характера его сатиры не останавливало на себе присталь­
ного внимания исследователей, а между тем год работы над
книгой — время интенсивного идейно-творческого и политического
развития писателя. В процессе этого развития уточнялась общест­
венная позиция сатирика в направлении все большего, хотя еще и
не окончательного, преодоления реформистских иллюзий и элемен­
тов обличительства.
Когда Добролюбов называл направление, начало которому
в литературе положил Салтыков-Щедрин своими «Губернскими
очерками», «юридической беллетристикой» 16 и когда он, положи­
тельно выделяя Щедрина из всей массы обличителей, в то же время
отмечал, что и у Щедрина «обличение перетягивает», то не указал
конкретно, какие именно рассказы он имел в виду, делая это свое за­
ключение. Нам представляется, что упрек Добролюбова относится
в первую очередь и главным образом к более ранним по времени
появления рассказам книги, написанным до 1857 года, в особен­
ности к тем, которые собраны в серии «Прошлые времена». Именно
в наиболее ранних рассказах всего заметнее «юридическая»
точка зрения в подходе сатирика к фактам чиновничьего произво­
ла. Если эти рассказы, в которых преобладают типы взяточников и
находит место мотив административного наказания виновникам
злоупотреблений, идут по тематике и отчасти по ее трактовке в
общем русле обличительной литературы, то дальнейшие рассказы
все более возвышаются над уровнем либеральных обличений.
Последним в 1856 году, если не считать «Эпилога», был рассказ
«Приятное семейство», он явился переломным в процессе преодо­
ления Щедриным элементов обличительства. Как уже отмечалось
выше, этот рассказ издевательски высмеивал официальную кон­
цепцию обличений взяточничества и идеализацию правосудия
высшей администрации.
Происшедший перелом становится вполне очевидным, если
сопоставить некоторые из первых рассказов 1856 года («Пер­
вый рассказ подьячего», «Обманутый подпоручик») с первыми рас­
сказами 1857 года («Озорники», «Надорванные»). Вышколенный
администратор, чиновник-озорник аристократически презирает
всех, кто стоит по своему положению ниже его, взяток не берет,
а берет только «положенное по должности», ревниво оберегает
безупречность своего служебного формуляра, предоставляя
обделывать грязные делишки подчиненной ему мелкой чинов­
ничьей сошке. Чиновник из типа «надорванных» Филоверитов
является бескорыстным исполнителем служебного долга, он го­
тов по мановению начальственного перста перервать горло кому
16 Добролюбов Н. А. Собр. соч., т. 4, с. 84.
23


угодно. И «озорник» и «надорванный» служат, с точки зрения
юридической, безупречно, но фанатизм, «неподкупность» этих
ретивых стражей закона делает их особенно опасными и вредными
для тех, кто оказывается в их власти и на кого они смотрят с
высоты своего мнимого величия.
Чернышевский недаром снисходительно отнесся к мелким плу­
там типа подьячего прошлых времен, дурные поступки и привыч­
ки которых «извиняются обстоятельствами их жизни», 17 и со всей
резкостью, без смягчающих ссылок на вину обстоятельств, осудил
элегантного и просвещенного бюрократа, выведенного в «Озор­
никах», сказав, что «гнуснее этого человека читатель не находит во
всей книге Щедрина».18 Такая акцентировка в оценке различных
типов чиновничества в статье Чернышевского находилась в соот­
ветствии со взглядом сатирика на изображаемые им личности.
Нельзя, однако, не заметить, что Чернышевский, не сделав в своей
статье каких-либо прямых критических замечаний по адресу ав­
тора «Губернских очерков», все же имел намерение повлиять на
сатирика в определенном направлении. На плутни мелкого, зави­
симого чиновничества критик взглянул с более широкой социаль­
но-исторической точки зрения 'и потому судил о них более снис­
ходительно, нежели сам Щедрин в первых рассказах своей книги.
Чернышевский своей трактовкой усиливал и договаривал сатири­
ческую тенденцию Щедрина и тем самым без видимых критических
замечаний, незаметно, в тактичной форме поправлял и наставлял
писателя,- подсказывал ему путь дальнейшего развития сатиры,
предостерегая от излишнего сосредоточения на изображении зло­
употреблений перед законом и типов мелких взяточников, над
обрисовкой которых яростно работали перья либеральных обличи­
телей, и поощряя разоблачение тех социальных бедствий, которые
причиняла народным массам бюрократия, действовавшая на за­
конном основании, опиравшаяся на’свое дворянское родопроисхождение и привилегированное положение в государстве.
Таким образом, последовательность написания рассказов,
составивших «Губернские очерки», являлась вместе с тем и после­
довательным идейным восхождением щедринской сатиры. В са­
мом процессе работы над книгой Щедрин, преодолевая элементы
юридического обличительства в обрисовке типов чиновников, по­
степенно ослаблял внимание к изображению взяточничества и
других злоупотреблений против закона и все больше углублялся в
анализ психологии и идеологии бюрократов, действующих на за­
конном основании и в полном соответствии с общим порядком
вещей. Если первые рассказы книги, особенно те, которые соста­
вили серию «Прошлые времена», шли еще как бы в общем тема­
тическом русле обличительной литературы и отчасти сближались
с ней в трактовке темы о взяточничестве, то дальнейшие рас­
17 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., т. 4, с. 267.
18 Там же.
24


сказы все более и более отдалялись от «юридической беллетрис­
тики», а самые поздние серии обрушивались своей сатирой на
такие явления и с таких позиций, которые были вовсе не характер­
ны для либеральных обличителей. Развиваясь от начала к концу
книги, щедринская сатира становилась все более политически
острой, все более идейно дальнозоркой, все более проникающей в
корень социального зла. Демократические воззрения Салтыкова,
углубляясь и раскрываясь в ходе писания «Губернских очерков»,
вполне проявились не в тех рассказах, где выводились типы взя­
точников, казнокрадов, лихоимцев (здесь сатирик выступал лишь
продолжателем, хотя и самым смелым, самым последовательным
и самым талантливым продолжателем исконной темы литератур­
ных обличений), а там, где сатирик казнил образцовых служителей
самодержавия, «идейных» бюрократов и «бескорыстных» фанати­
ков долга, вроде «озорника» или Филоверитова, где разоблачалась
никчемность культурных усадебных паразитов, вроде Лузгина и
Буеракина, где, наконец, с чувством огромной симпатии изобра­
жались представители простого народа.
«Юродивые», «Талантливые натуры», «Богомольцы...» — эти
три последние по времени написания серии «Губернских очерков»
являются вместе с тем и наиболее сильными по глубине, мет­
кости, доказательности разоблачения антинародной сущности
царской бюрократии и всего самодержавно-крепостнического
режима. «Юродивые» беспощадно клеймили образцовых, с точки
зрения официальных требований, чиновников; «Талантливые на­
туры» высмеивали общественный индифферентизм, идейно-нрав­
ственную опустошенность и байбачество так называемых культур­
ных владельцев дворянских гнезд; «Богомольцы», продолжая
разоблачение господствующих слоев общества, противопостав­
ляли им в качестве положительного полюса простых людей народ­
ной массы.
«Все отрицание г. Щедрина — писал Добролюбов,— относится
к ничтожному меньшинству нашего народа, которое будет все ни­
чтожнее с.распространением народной образованности. А упре­
ки, Делаемые г. Щедрину, раздаются только в- отдаленных,
едва заметных кружках этого меньшинства. В массе же народа имя
г. Щедрина, когда оно сделается нам известным, будет всегда
произносимо с уважением и благодарностью: он любит этот народ,
он видит много добрых, благородных, хотя и неразвитых или
неверно направленных инстинктов в этих смиренных, простодуш­
ных тружениках. Их-то защищает он от разного рода талантливых
натур и бесталанных скромников, к ним-то относится он без вся­
кого отрицания. В „Богомольцах“ его великолепен контраст
между простодушной верой, живыми, свежими чувствами просто­
людинов и надменной пустотой генеральши Дарьи Михайловны
или гадостным фанфаронством откупщика Хрептюгина».19
19 Добролюбов Н. А. Соор, соч., т. 2, с. 144.
25


Народ в первой книге Щедрина представлен прежде всего в
качестве морально здорового начала, противостоящего всему при­
вилегированному миру, миру, погрязшему в праздности и любо­
стяжании. В типах простонародья, как это было замечено еще
Добролюбовым, Щедрин открывал под наносным слоем предрас­
судков и следов духовного и материального рабства прекрасные
человеческие черты, которые давно утрачены людьми правящих
классов. Нищая, забитая, опутанная религиозными предрас­
судками народная масса была вместе с тем единственным здоро­
вым организмом в прогнившем феодально-монархическом госу­
дарстве и пленяла автора своими нравственными качествами,
своим умом, трудолюбием и простодушием.
По силе выражения и искренности этой симпатии мы безоши­
бочно заключаем, что и в пору «Губернских очерков» Щедрин свя­
зывал свои социальные преобразовательные чаяния с трудовой
народной массой, но пока он еще не ставил вопроса о той роли,
которую призван сыграть народ в этой преобразовательной дея­
тельности в ближайшем будущем, и ограничился лишь социально­
нравственной характеристикой народных типов. Никаких призна­
ков активного протеста против своего подневольного положения
народная масса, показанная в «Губернских очерках», не прояв­
ляет, вернее сказать — этой стороны народной жизни писатель
почти не касается. Нет здесь и того чувства негодования по поводу
пассивности массы, которое станет постоянным мотивом дальней­
шего творчества сатирика. Во всем этом сказался как сам характер
народной массы, находившейся в поле зрения автора «Губернских
очерков», так и уровень идейного развития писателя в этот период.
Нельзя не заметить, что и сам тон повествования о народе у Щед­
рина еще не определился. Справедливо писал Добролюбов, что
Щедрин, говоря о народе, не скрывал его теневых сторон. Но сле­
дует, однако, добавить, что Щедрин в своей первой сатиричес­
кой книге воздержался от критической оценки этих теневых сто­
рон. Он не оправдывал их, но и не -осуждал.
3

«Губернские очерки» шли в основном русле гоголевской сати­
рической традиции. Салтыков-Щедрин высоко поднял знамя Гого­
ля, непосредственно воспринял и продолжил в новых исторических
условиях и на новых идейных основаниях его эстетические прин­
ципы. Гоголевская сатира оказалась глубоко созвучна характеру
дарования Салтыкова-Щедрина и сознательно поставленным им
целям литературной деятельности. Поэтому из всего созданного
последователями Гоголя до появления «Губернских очерков»
ничто так близко не напоминало «Ревизора» и «Мертвых душ», как
именно первая щедринская книга. Близость выразилась и в род­
ственности сатирического пафоса, и в содержании, и в художест­
венном методе.
26


Салтыков-Щедрин был самостоятелен и не повторял своего ве­
ликого предшественника, хотя элементы вольного или невольного
прямого подражания Гоголю в «Губернских очерках» встречаются.
Зависимость от манеры Гоголя наиболее явно чувствуется при
чтении «Введения» и «Порфирия Петровича».
«Введение» Салтыков начинает в тоне, близком тому тону,
каким Гоголь открывает «Старосветских помещиков». Тот же за­
душевный лиризм рассказа, то же добродушно-ироническое вос­
хваление патриархальной жизни обитателей скромных провин­
циальных уголков и — в довершение сходства — одна и та же у
обоих писателей поэтическая ассоциация с преданием о «буколи­
ческой» жизни Филемона и Бавкиды. В рассказе «Порфирий
Петрович» обрисован плут чичиковской генерации с употребле­
нием знакомых гоголевских ядовито-иронических интонаций.
Встречаются в «Губернских очерках» и другие гоголевские реми­
нисценции.
Однако, следуя порой сознательно и открыто Гоголю как учи­
телю-художнику, автор «Губернских очерков» не только остается
вполне самостоятельным исполнителем своих творческих заданий,
но и превосходит великого предшественника в идейном отно­
шении. Щедринская сатира возникла на более высоком идейном
уровне нового исторического этапа общественной жизни. Сал­
тыков-Щедрин сознательно руководствовался передовыми идеа­
лами своего времени, и вследствие этого «Губернские очерки» зна­
меновали новые крупные завоевания в области художественной
критики социальной действительности, явились этапным произве­
дением, открывшим собою новый и самый блестящий период в
истории русской политической сатиры, сатиры революционной,
вдохновлявшейся демократическими и социалистическими идеа­
лами.
Вместе с тем автор «Губернских очерков» как художник слова
находился еще в стадии бурного роста и, конечно, не достигал
уровня своего ближайшего предшественника в сатире. В свое
время Чернышевский отмечал, что в отличие от Гоголя, от внимания
которого ускользала связь фактов взяточничества со всею обста­
новкою жизни, Щедрин «очень хорошо понимает, откуда возникает
взяточничество,' какими фактами оно поддерживается, какими
фактами оно могло бы быть истреблено». 20 С другой стороны, по
мнению Добролюбова, большая часть щедринских рассказов в
художественном отношении «составляет шаг назад от Гоголя».21
«Губернские очерки» — важнейший этап в литературной био­
графии сатирика. Не умаляя значения юношеских стихотворений
Салтыкова, ранних его рецензий и первых повестей 40-х годов, все
эти литературные опыты следует, однако, рассматривать не как
факты истории большой литературы, а прежде всего и главным
20 Чернышевский Н; Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 633.
21 Добролюбов Н. А. Собр. соч., т. 7, с. 351.
27


образом как явление внутренней писательской биографии. В от­
личие от этого «Губернские очерки» положили начало собственно
сатирической деятельности Салтыкова, той деятельности, которая
утвердила за ним его особую роль и значение в русской литературе.
Проницательность в понимании психологии разных слоев
общества, высокий гражданский пафос и темперамент борца, ори­
гинальность художественного почерка, выставляющего типы в
резких очертаниях, богатая юмористическая одаренность — все
это было налицо в «Губернских очерках» и красноречиво сви­
детельствовало о вхождении в большую литературу нового и ярко
своеобразного художника первой величины.
В работе над «Губернскими очерками» Салтыков осознал свое
призвание сатирика, и это сознание нашло себе прочное подкрепле­
ние в литературных кругах и в широком общественном мнении. С
этого времени Щедрина стали называть основателем и главою об­
личительного направления, с этого времени вошли в оборот выра­
жения: «щедринская школа», «щедринское направление», «в щед­
ринском духе» и т. п. Другое дело, конечно, что либеральная или
реакционная критика нередко вкладывала в эти понятия неверное
содержание.
В «Губернских очерках» определились важнейшие черты ху­
дожественного метода Салтыкова-Щедрина. Произведения, со­
ставившие книгу, в основной своей массе относятся к жанру рас­
сказа. Но рядом с ним идут драматические сцены, монологи, пу­
тевые заметки. В книге, таким образом, представлены опыты в
нескольких жанрах, предвещающие характерное для всего после­
дующего творчества сатирика свободное отношение к литератур­
ным формам, переходы от одного жанра к другому в пределах
одного и того же цикла или даже внутри отдельного произведения.
Первая щедринская книга—-сборник многих отдельных рас­
сказов. Но уже и здесь заметно проявилась и такая творческая
особенность художественного метода сатирика, как принцип цик­
лизации: построение портретных галерей, объединение персонажей
и рассказов в типологические группы, ветвление первоначального
тематического замысла на ряд относительно самостоятельных
произведений. Задумывался рассказ, в процессе работы над ним
рождался замысел другого типологически сходного рассказа, и в
конце концов возникала целая серия произведений, объединен­
ных каким-либо заглавием («Прошлые времена», «Мои зна­
комцы», «Юродивые», «Талантливые натуры» и т. д.), общностью
персонажей, типов или образа повествователя («статский советник
И. Щедрин»). Так, в сентябре 1856 года Щедрин печатает рассказ
«В остроге», который затем разветвляется в целую серию рас­
сказов под этим общим заглавием. В июне 1857 года появляется
рассказ «Талантливая натура», а затем создается серия рассказов,
для которых это заглавие становится объединяющим.
В «Губернских очерках» мы встречаемся и с приемами зоологи­
ческих уподоблений в сатирической обрисовке социальных типов,
28


и с образцами «саморазоблачающего» сатирического диалога, и с
характерными щедринскими словечками и оборотами речи, метко
и быстро обнажающими сущность явления, и с целым рядом дру­
гих особенностей, ставших обязательными для литератур­
ного стиля Салтыкова-Щедрина.
Вместе с тем «Губернские очерки», обозначив ярко художест­
венную индивидуальность Салтыкова-Щедрина как сатирика,
ставят нас только у начала большого и богатого художественными
открытиями и достижениями идейно-творческого пути писателя.
Многое, характерное для зрелого творческого метода Щедрина, в
первой сатирической книге его только намечено, представлено
только в зародыше или же является приобретением более поздних
этапов литературной деятельности писателя. Иносказательная
манера повествования, реалистическая фантастика, художествен­
ная гипербола, острота типологических сатирических наименова­
ний, формул, оборотов, эпитетов, своеобразный синтез элементов
публицистики и художественной образности — все это сложится в
многообразную и единую систему щедринского реализма в последущие годы творчества сатирика.
4

Выше уже было отмечено, как в процессе самой работы над
«Губернскими очерками» углублялась идейно-творческая мысль
сатирика, преодолевались элементы обличительства в его твор­
честве, слабели его просветительские политические иллюзии. Од­
нако процесс освобождения сатирика от некоторых такого рода
иллюзий на стадии «Губернских очерков» еще не завершился. Наи­
более прочно удерживалось ошибочное представление Щедрина о
возможности достижения демократических побед мирным путем,
нашедшее свое художественное выражение в той символической
картине похорон «прошлых времен», которой заканчиваются «Гу­
бернские очерки».
Вопросы идейно-творческого развития и общественно-литера ­
турной деятельности Салтыкова-Щедрина в 50-е и 60-е годы оста­
навливали на себе внимание многих исследователей и побывали
под перекрестным освещением с разных точек зрения. Позднейший
опыт принадлежит Е. И. Покусаеву, который в своей книге «Сал­
тыков-Щедрин в шестидесятые годы» критически пересматривает
целый ряд положений, выводов и концепций, выдвинутых его пред­
шественниками. Основной смысл исследования Е. И. Покусаева
сводится к доказательству того, что идейно-творческое развитие
Салтыкова-Щедрина в 50-е и 60-е годы было значительно богаче,
сложнее, противоречивее, чем это изображалось прежними иссле-.
дователями. И несомненно, что тот сложный рисунок, который,
предложен исследователем, дает более верную и более полную
характеристику пережитых Салтыковым фазисов идейного разви­
тия и эволюции его общественных взглядов. Присоединяясь к
29


основным выводам Е. И. Покусаева, мы, однако, не можем согла­
ситься с той трактовкой, которую он дал символической картине
«похорон прошлых времен», заключающей «Губернские очерки»,
и считаем, что в данном случае исследователь отступил от своего
строго объективного анализа «практицистских тенденций» и про­
светительских иллюзий во взглядах и общественно-литературной
деятельности писателя. Исследователь полагает, что это «ирони­
ческая» картина, что автор «Губернских очерков» «ничуть не
склонен был по-либеральному хоронить „прошлые времена“,
возлагать все свои надежды на реформистскую деятельность
царя».22
В этих утверждениях верно лишь то, что автор «Губернских
очерков» не был склонен хоронить «прошлые времена» по-либера'льному и возглагать все свои надежды на правительственные
реформы. Но автор «Губернских очерков» все же был склонен хо­
ронить «прошлые времена», исходя не из либеральной, а из своей
концепции хода общественного развития.
Щедрин и в это время не либерал, а демократ по своим про­
граммным требованиям, он хотел хоронить прошлое глубоко и окон­
чательно. Реформизм Щедрина в том его виде, как он проявился в
«Губернских очерках» и в ряде последовавших за ними произве­
дений, не был в своих субъективных истоках либерально-буржуаз­
ным реформизмом, он не означал отказа от демократических и со­
циалистических идеалов, а лишь выражал своеобразную и,
конечно, ошибочную концепцию общественного движения к этим
идеалам. Но независимо от этих субъективных намерений смысл
картины «похорон» в «Губернских очерках» объективно сближался
с реформистскими чаяниями либералов. Это и дало законный
повод Чернышевскому высказать сатирику следующий упрек:
«Итак, мы кончаем порицанием, даже по внушению нашей совести,
строгим порицанием одной очень важной ошибки, или недостатка,
или заблуждения Щедрина. Его прекрасные очерки кончаются
похоронами. На каком основании эти похороны явились в вашей
книге, господин надворный советник Щедрин? Не слишком ли вы
поторопились со своими похоронными желаниями? Мы решитель­
но не понимаем: к чему, зачем и на каком основании устроили вы
эти похороны? У вас, милостивый государь, слишком мрачный
взгляд на вещи; вы находитесь в желчном расположении духа, вы
принимаете мечты своего воображения за действительность. По­
старайтесь быть хладнокровнее, господин надворный советник
Щедрин. Взгляните на дело вашим спокойным и проницательным
взглядом, и вы вместе с нами от души весело посмеетесь над вашим
странным заблуждением. К чему воображать, будто мы живем в
холерное время? К чему ж и отчего ж будут у нас с вами мысли о
смерти? Слава богу, все наши добрые знакомые находятся в доб­
22 Покусаев Е. Салтыков-Щедрин в шестидесятые годы. Саратов, 1957,
с. 81.
30


ром здоровье и совершенном благоденствии, никто из них и не ду­
мал умирать».23
Полемическое замечание было вычеркнуто Чернышевским -в
корректуре его статьи о «Губернских очерках». Критик отказался
печатно заявить об этом, очевидно, по соображениям тактическим,
т. е. потому, что не хотел ослаблять революционно-демократичес­
кое звучание щедринской книги, а не потому, что он будто бы
воспринял картину «похорон» в том же смысле, что и Е. И. Покусаев.
Сценой «похорон» Щедрин закончил «Губернские очерки» в
1856 году. Продолжение очерков в 1857 году дало повод Добро­
любову в декабре того же года сделать следующее ироническое
замечание: «Не дальше как в прошлом году сам господин Щед­
рин похоронил прошлые времена. Но вот опять все покойники ока­
зались живехоньки и зычным голосом отозвались в третьей части
„Очерков“ и в других литературных произведениях последнего
времени». 24
Если Щедрин и прислушался к голосу Добролюбова, то далеко
не сразу осознал глубокий смысл его предостережения. После «Гу­
бернских очерков» мотив «смерти» прошлых времен проходит через
целый ряд произведений, предназначавшихся первоначально для
«Книги об умирающих» (1857—1859) и для книги о Глупове и глуповцах (1861 —1862), а затем вошедших в состав сборников
«Сатиры в прозе» и «Невинные рассказы» или же оставших­
ся при жизни сатирика неопубликованными.
Эпилог с похоронами «прошлых времен» ослаблял цельность
основного впечатления от революционной по существу своему кни­
ги привнесением в нее просветительских иллюзий о возможности
легкого и мирного осуществления коренных общественных пре­
образований.
Освобождение от этой иллюзии, стоившее сатирику немалых
внутренних усилий, заняло целое пятилетие— 1857—1862 годы.
Это сложный период идейных и литературных исканий, дальней­
шего самоопределения общественной позиции писателя.
Содержание произведений Салтыкова-Щедрина этих лет вра­
щается вокруг вопроса о крестьянской реформе. Сатирик глубоко
и последовательно, как бы с календарной точностью, прослеживает
настроения и действия различных социальных слоев общества и
царской администрации, преимущественно провинциальной. Все
явления социально-политической жизни общества он оценивает с
точки зрения интересов крестьянства.
В произведениях Салтыкова этого времени народная масса
появляется уже не в виде тех кротких жертв, покорно переносящих
гнет, с которыми читатель знакомился в «Губернских очерках», а
то в образе непокорного Иванушки, отказывающегося повино23 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 929.
24 Добролюбов Н. А. Собр. соч., т. 2, с. 140.
31


ваться хозяевам, то в символическом образе Буянова, готового,
как порой казалось Салтыкову, восстать против своего векового
рабства. Однако к концу рассматриваемого пятилетия Салтыков
убеждается, что народ еще не готов для активных выступлений.
Вообще воззрения Щедрина на судьбы классов, на ход истори­
ческих событий, на реформы в этот короткий промежуток времени
претерпели сложную и противоречивую эволюцию. В плане идей­
ного развития и политической тактики писатель пережил целую
полосу колебаний и исканий. Но все это были колебания убежден­
ного крестьянского демократа, искавшего путей и способов
общественной борьбы с крепостничеством и самодержавием в
сложной обстановке «эпохи возрождения». Характеризуя эту
эпоху и свои настроения этого периода, Щедрин в «Имярек» писал:
«Эпоха возрождения была довольно продолжительна, но она шла
так неровно, что трудно было формулировать сколько-нибудь
определенно сущность ее. Возрождение — и рядом несомненные
шаги в сторону и назад. Движение — и рядом застой. Надежды —
и рядом отсутствие всяких перспектив. Ни положительные, ни от­
рицательные элементы не выяснялись настолько, чтобы можно бы­
ло сказать, какие из них имели преобладающее значение в обще­
стве. Мало этого: представлялось достаточно признаков для подо­
зрения, что отрицательные элементы восторжествуют, что на их
стороне и соблазн, и выгода. К чести Имярека должно сказать, что
он не уступил соблазнам, а остался верен возрождению, движению
и надеждам.
Это было самое кипучее время его жизни, время страстной
полемики, усиленной литературной деятельности, переходов от
расцветания к увяданию и проч.» (XVI, кн. 2, 323—324).
Все отмеченные здесь признаки как эпохи, так и настроения
Имярека удается проследить в произведениях Щедрина 1857—
1862 годов. При этом обратим особенное внимание на слова: «на­
дежда — и рядом отсутствие всяких перспектив», «переходы от
расцветания к увяданию и проч.»; они находят достаточное под­
тверждение в рассказах и очерках.
Общественный подъем в конце 50-х и начале 60-х годов,
впервые в истории России сложившаяся революционная ситуа­
ция, высокая активность молодой революционной демократии,
возглавленной Чернышевским,— все это внушало Щедрину на­
дежды на скорое осуществление коренных демократических
преобразований в стране. На короткое время Щедрину пока­
залось, что помещики-крепостники и реакционная бюрократия
бессильны противостоять ходу событий, дело их безвозвратно
проиграно. История, расчищая дорогу для новой жизни народным
массам, обрекает крепостников и весь связанный с ними деспоти­
ческий режим на «умирание», неизбежно и неумолимо отбросит их
как обветшалый хлам. В соответствии с таким пониманием Щед­
рин собирался пропеть сатирическую отходную «прошлым вре­
менам» в «Книге об умирающих», которая была начата в 1857 году,
32


вслед за «Губернскими очерками» и в развитие идеи, выражен­
ной в их заключительной сцене.
О работе над книгой, ее содержании и идее, положенной
в ее основание, Щедрин в письме к И. С. Аксакову от 17 декабря
1857 года сообщал следующее: «Между прочим, я кончаю теперь
ряд очерков для одного альманаха, которого направление, без со­
мнения, будет Вам родственно. Издают его друзья покойного
П. В. Киреевского, а именно: Якушкин (продолжатель начатого
Киреевским дела), Стахович и И. В. Павлов. Дело это затеялось в
Орле, а где будет печататься сборник — мне неизвестно (...) Очер­
ки, которые я готовлю для этого сборника, носят заглавие „Уми­
рающие“. Дело начинается запевкой, в которой, в песенном складе,
объясняется, как проснулся дурак-Иванушка, пошел на дорогу и
встречает ветхих людей. Затем следует четыре рассказа о ветхих
людях: старый приказный, старый забулдыга, генерал-админи­
стратор и идеалист. В заключение: эпилог, в котором Иванушкадурачок снова выступает на сцену: судит и рядит, сначала робко, а
потом все лучше и лучше. Эпилог мною еще не написан, а он-то и
будет в особенности труден, потому что я предположил употребить
в дело сказочный тон, требующий очень много работы (...) Ска­
жите, как Вы находите мою мысль относительно „умирающих“?
Разумеется, эти умирающие еще совершенно живы и здоровы, но
я предположил себе постоянно проводить мысль о необходимости
их смерти и о том, что возрождение наше не может быть достигнуто
иначе, как посредством Иванушки-дурака. Мысль эта высказы­
вается во всех моих сочинениях (...) но здесь она выступит еще
яснее» (XVIII, кн. Г, 190—191).
Как видно из письма, Щедрин сознавал, что его «умирающие
еще совершенно живы и здоровы», но сознавать это и в то же время
«постоянно проводить мысль о необходимости их смерти» можно
было, конечно, лишь руководствуясь верой в возможность скорого
крушения владычества героев старого порядка.
Из письма следует также, что за исключением эпилога об Ива­
нушке, принявшемся решать государственные дела, все «четыре
рассказа о ветхих людях» были к декабрю 1857 года уже написаны.
Издание альманаха, для которого предназначались эти рассказы,
не состоялось, и они появились в разных периодических изданиях
в 1858—1859 годах, с обозначением «Из книги об умирающих».
Это — «Два отрывка...» (из которых первый — «Смерть Живновского» — посвящен «старому забулдыге», второй — «Из неиздан­
ной переписки» — «идеалисту»), «Зубатов» (о «генерале-адми­
нистраторе») и «Гегемониев» (о «старом приказном»).
Очевидно, уже к началу публикации цикла об «умирающих»
Щедрин решил не останавливаться на первоначально задуманных
и написанных четырех рассказах. Два отрывка из книги об уми­
рающих появились в марте 1858 года со следующим примечанием:
«Под названием „книги об умирающих“ автор предположил на­
писать целый ряд рассказов, сцен, переписок и т. д., в которых
3

62

33


действуют люди, ставшие, вследствие известных причин, в разлад
с общим строем воззрения и убеждений. Здесь предлагаются два
отрывка, представляющие крайние границы этой галереи: начало
и конец ее. Авт.» (IV, 180).
Развивая тему о ветхих людях, Щедрин прежде всего заметил
самый существенный пробел в задуманной книге об умирающих..
Первые четыре рассказа изображали чиновников разных степеней
и не затрагивали помещиков, которые прежде всего и определили
собою сущность «прошлых времен». Пробел восполняется появле­
нием в июле 1859 года пятого рассказа «Из книги об умирающих.
Госпожа Падейкова», рисующего предреформенное смятение
заскорузлой помещицы из типа гоголевских Коробочек.
После этого не появлялись рассказы с обозначением «Из книги
об умирающих». Но на основании содержания и времени написа­
ния можно заключить, что для этой же книги предназначались
повесть о смерти никчемного помещичьего сынка «Яшенька» и
сцена об отстраненных от дела за ненадобностью чиновников
«Погребенные заживо» (более позднее название «Недовольные»).
Если, далее, принять во внимание, что к тем же годам относится
комедия «Смерть Пазухина» (1857, первоначальные заглавия
«Смерть», «Царство смерти») и ряд рассказов и очерков, где сати­
рик рисует умирающие типы, то становится ясным, что Щедрин в
это время (1857—1859 годы) с увлечением разрабатывал тему
«смерти». На эту тему написанные и опубликованные произведения
вполне могли бы составить запланированную книгу. Был готов и
«эпилог», представляющий Иванушку в роли государственного
деятеля.
Однако Щедрин не собрал этих произведений в’единый цикл,
как он обычно делал это в книжных изданиях своих сочинений,
и позднее включил их в произвольном порядке в разные сборники
(«Невинные рассказы», «Сатиры в прозе») или же вовсе не переиз­
давал после журнальной публикации.
«Книга об умирающих», широко задуманная и почти завершен­
ная, все же как единое произведение не состоялась, Щедрин отка­
зался от нее в 1859 году. Какими причинами это вызвано?
Н. В. Яковлев, более других исследователей Щедрина уделив­
ший внимание данному вопросу и располагавший для этого
новыми материалами, полагает, что главной причиной были цен­
зурные опасения. Он пишет, что вещь, задуманная в плане сопо­
ставления «мрачных фигур обреченных на „необходимое“ умира­
ние представителей высших классов и светлого образа народного
героя... вызвала бы целую бурю в царской цензуре» и поэтому
Щедрину «пришлось расстаться со своим замечательным замыс­
лом в его целом виде».25
25 Яковлев Н. В. Щедрин и Аксаковы в пятидесятых годах.— В кн.:
Труды Отдела новой русской литературы Пушкинского Дома. М.; Л., 1948, вып. 1,
с. 91.
34


Возможно, конечно, что цензура не оставила бы без внимания
произведение Щедрина, если бы оно было осуществлено в том виде,
как это изложено сатириком в письме к Ивану Аксакову. Но из это­
го же письма видно, что Щедрин испытывал творческие затрудне­
ния (нелегко давался «сказочный тон»), а о цензурных он не го­
ворит. В цензурном смысле это время было для Щедрина относи­
тельно благоприятным для осуществления творческих замыслов.
Во всяком случае, прямых поводов для опасений такого рода не
было. Что цикл расстроился не из-за цензуры, окончательно до­
казывается фактом нежелания сгруппировать воедино, в одном
месте (таким местом мог бы быть сборник «Сатиры в прозе») уже
опубликованные рассказы, почти исчерпывающие замысел автора.
Щедрин этого не сделал, и не сделал, как мы убеждаемся, по той
причине, что перед самым завершением цикла признал несостоя­
тельной идею, положенную в основание замысла.
Ветхие люди оказались не настолько слабы, чтобы отступить
без боя, а Иванушки, без посредства которых Щедрин справедливо
не мыслил возможность успешного возрождения, не настолько
сильны, чтобы восторжествовать. Представители старого доре­
форменного режима, которым была запроектирована «необходи­
мая» гибель в «Книге об умирающих»,— помещики-крепостники
Падейковы, деспотические бюрократы-администраторы Зубатовы,
чиновники-забулдыги и вымогатели Живновские и Гегемониевы —
все они не умерли и не примирились, а продолжали здравствовать
и активно бороться за сохранение господствующего положения как
накануне реформ, так и в период их проведения, а затем продол­
жали — и весьма успешно — пользоваться самими этими рефор­
мами, нимало не изменив своей дореформенной сущности и в луч­
шем случае лишь слегка внешне приспособив себя к духу времени.
Итак, уже на последней стадии работы Щедрин отказался от
завершения «Книги об умирающих», потому что признал свой
замысел ошибочным. По этой же причине он не захотел собрать
написанные и опубликованные рассказы в единый цикл. В сгруп­
пированном виде они производили бы впечатление некоей широкой
социально-политической концепции, тогда как автор уже отверг­
нул ее ввиду идейной и исторической несостоятельности.
Взятые в отдельности «умирающие» герои каждого из этих рас­
сказов сохраняют известное типическое значение, но характеризу­
ют уже не весь класс «ветхих людей», а только отдельные его слои.
Поэтому Щедрин, переиздавая рассказы об «умирающих», не толь­
ко не попытался свести их в нечто цельное, а, напротив, намеренно
перетасовал с рассказами и очерками другого идейного содержа­
ния и при этом отбросил все указания на «Книгу об умирающих»,
служившие в журнальных публикациях путеводной нитью для
читателя. Все, кроме одного («Смерть Пазухина»), заглавия, свя­
занные так или иначе с некогда увлекшей Щедрина идеей «похорон
прошлых времен» («Смерть», «Царство смерти», «Отходящее»,
«Умирающие», «Из книги об умирающих», «Оставшиеся за шта­
35


том», «Погребенные заживо»), не пошли дальше рукописей или
журнальных публикаций.
Однако, отказавшись в 1859 году от завершения «Книги об
умирающих», Щедрин еще не сразу и не легко отказался от мысли
о близком и неизбежном «умирании» представителей старого
порядка.
Тема рассказов об «умирающих» переросла в тему рассказов
о «глуповцах» (1861 —1862). Первые и вторые объединяются
общей идеей «умирания», с той разницей, что в первом случае
ветхие люди, по мысли автора, должны были умирать пассивно,
а во втором — по принципу «Умрем, но напакостим!» (III, 276),
в отчаянных предсмертных судорогах, заключавших в себе страш­
ную и опасную конвульсивную силу. Считая, однако, это сопротив­
ление обреченным на скорый и неминуемый провал, тщетным и
потому глупым, сатирик присваивает теперь «ветхим людям»
наименование «глуповцы». Соответственно этому на смену преж­
нему вымышленному городу Крутогорску, в наименовании кото­
рого не было иного смысла, кроме условного географического поня­
тия, пришел в 1861 году город Глупое как уже определение сатири­
ческое, клеймившее самодержавно-крепостнический режим.
В рассказах «глуповского» цикла («Литераторы-обыватели»,
«Клевета», «Наши глуповские дела», «К читателю», «Глупов и
глуповцы», «Глуповское распутство») Щедрин настойчиво про­
водит мысль об обреченности и умирании старого, крепостническо­
го мира. Здесь то и дело встречаемся с утверждениями следующего
рода: глуповское мировоззрение «окончательно заявляет миру о
своей несостоятельности» (III, 516); «позволительно нынче окон­
чательно рассчитаться с прежнею жизнью» (III, 274); «для вас,—
обращается Щедрин к командующим глуповцам,— остается одно
только приличное убежище: смерть» (III, 276); «вы находитесь
накануне смерти» (III, 277); для старого Глупова «времена... ве­
личия окончились» (IV, 244) и т. д. Оптимистические прогнозы
о конце господства крепостников-помещиков и бюрократов дела­
лись Щедриным не в смысле далекой перспективы, а в смысле
ближайшего, конкретного исхода освободительной борьбы, развер­
нувшейся во второй половине 50-х и в начале 60-х годов.
В двух последних очерках о глуповцах (запрещенные цензу­
рой в апреле 1862 года «Каплуны» и опубликованные в конце того
же года «Наш губернский день») Салтыков распрощался со
своими иллюзорными надеждами похоронить в скором времени
ветхих людей — глуповцев.
Итак, в 1856—1862 годах Салтыков был увлечен пусть оши­
бочной, но тем не менее властно овладевшей им идеей немедлен­
ных демократических преобразований, которые, по его мнению,
могли быть по подъеме освободительной волны завоеваны демо­
кратической интеллигенцией путем пропагандистской и админи­
стративной деятельности. При всех испытанных Салтыковым коле­
баниях до начала 1862 года мотив гибели старого мира остается
36


преобладающим мотивом его произведений, и вера в близкое тор­
жество крестьянской демократии одерживает верх над сомнениями
в настроениях сатирика.
На чем основывалась эта вера? Источником ее в обстановке
общего подъема освободительного движения служило глубокое
понимание исторической несостоятельности крепостнических форм
жизни и крепостнического миросозерцания, с одной стороны, а с
другой,— убежденность в покоряющей силе передовых обществен­
ных идеалов.
Выдвинув образное понятие о трех способах общественного
возрождения — глуповского, буяновского и умновского,— озна­
чающих соответственно путь дворянских реформ, путь крестьян­
ского восстания и путь мирной пропагандистской победы крестьян­
ских демократов, Щедрин резко отрицательно относится к первому,
сомневается в возможности второго, хотя и не возражает против
него, и основные надежды возлагает на третий. Представителей
«умновского возрождения» немного, но сила их не в числе, а в.
могуществе передового миросозерцания, время торжества кото­
рого исторически назрело. Придавленные массы стали пробуж­
даться, хотя и не в состоянии еще быть инициаторами возрожде­
ния. Напротив, глуповцы, стоявшие до сего времени в центре
жизни, испытывают чувство страха, агонизируют: глуповский
фасон реформ не может остановить наступление новых форм
жизни и лишь свидетельствует о тщетных попытках старого мира
удержаться на прежней прогнившей почве.
Если для либералов реформы «сверху» были конечной целью
желаний, то для Щедрина они — лишь свидетельство вынужден­
ной уступки старого мира перед лицом стихийного напора угнетен­
ных народных масс и сознательной борьбы демократической
интеллигенции. Реформы — это лишь начало процесса, первый
предвестник наступления нового на старое, наступления, которого
уже ничто не остановит. Таким образом, оптимистические надеж­
ды на мирную победу демократии внушали Щедрину не реформы
как таковые, а своеобразное понимание их как свидетельства капи­
туляции господствующего меньшинства и начавшейся неизбеж­
ной и бесповоротной победы передовых идеалов.
На первое место в ряду причин, диктующих исторический при­
говор господству приверженцев крепостнического строя, сатирик
ставит ветхость их миросозерцания, несоответствие их образа мыс­
лей запросам общественного развития. Глуповец все еще хочет, но
уже не может оставаться господином жизни. И в этом смысле глуповское «тупоумие даже утешительно» (IV, 210). Глупов нельзя
переродить, но его можно отстранить как неспособного, отстранить
энергией Умнова, угрозами со стороны Буянова, наконец воз­
действием на «эмбрион стыдливости». Глуповцы неисправимы в
смысле полного перерождения, они должны уйти с командного
поста; но они частично исправимы, исправимы в смысле хоть сла­
бого сознания своей исторической обреченности, что может осла­
57


бить активность их сопротивления и побудит скорее оставить за­
нимаемые позиции. Именно в этом — и только в этом — смысле
Щедрин не отказывается от апелляции к командующим глуповцам. Он устрашает их напоминанием о Буянове, он пытается вну­
шить им представление о добре: «Сойди в трущобы своего собст­
венного сердца, о глуповец! и очисти их от наслоившегося веками
навоза! И там ты отыщешь зачатки некоторой застенчивости, и
там ты доскребешься до чего-то похожего на робкое признание
силы добра! Конечно, этот эмбрион стыдливости слишком слаб,
чтоб подействовать решительно на твое собственное нравственное
возрождение, но все же он достаточен, чтоб внести в твою душу
тот спасительный трепет, который не дозволяет ей надругаться над
тем, что, по общему, вселенскому сознанию, признается за добро»
(III, 476).
Щедрин был прав в своем убеждении, что время диктует необ­
ходимость коренных перемен в жизни общества и что, хороня
старый мир, он действует заодно с историческим ходом жизни. Но
конкретные причины этих перемен он понимал все-таки как про­
светитель-идеалист. Ветхость старого мира он видел прежде всего
в несостоятельности его миросозерцания, в том, что у глуповца два
желудка и только полголовы, да и эта половина головы обшита
плотной роговой оболочкой, которая не пропускает никаких новых
идей, отвечающих неотложным запросам времени. В воззрениях
Щедрина проявился историзм, но историзм на идеалистической
основе.
Убежденный, что «никакой организм не имеет права два века
жить» (IV, 241) и что век старого организма истек, и в то же
время поняв этот закон исторической сменяемости эпох прежде
всего применительно к миросозерцанию, Щедрин сделал вывод, что
наступило время, когда передовая, демократическая мысль, дове­
денная до энтузиазма, продолбит «камни невежества и предрас­
судков» (III, 273). Многие страницы произведений этих лет пред­
ставляют собою страстные, патетические монологи, проникнутые
глубокой верой автора в «волканическую силу» передовой мысли и
горячим убеждением, что уже началось «обмирщение» и неуклон­
ное торжество тех общественных идеалов, носителем которых пока
является «мыслящее меньшинство». Это была просветительская
мечта о возможности достижения больших и скорых практических
результатов без насильственного переворота, путем идеологичес­
кой войны; это была попытка просветительского штурма твердынь
крепостничества и самодержавия. Признавая, что будущие
социалистические преобразования могут быть осуществлены
только организованными и сознательными действиями самих на­
родных масс, Щедрин строил себе кратковременные иллюзии, что
уже теперь, в начале 60-х годов, при пассивной поддержке народа,
передовые интеллигенты, опираясь на свое идейное превосходство
над противником, могут достичь коренных демократических пере­
мен путем героической пропагандистской деятельности.
38


Позиция Щедрина была объективно революционна по тем ко­
нечным целям, к которым он стремился, по той социальной про­
грамме, которую он выдвигал. Но она была ошибочна, утопична,
не революционна в тактическом отношении. Как убежденный
крестьянский демократ, Щедрин в это время примыкает к Черны­
шевскому и Добролюбову. Однако в понимании практических пу­
тей осуществления общественного идеала Щедрин отстает от вож­
дей революционной демократии. Он заблуждался, считая возмож­
ным завоевание демократических побед мирным путем. Ситуация
начала 60-х годов была понята Щедриным, в отличие от Черны­
шевского, не в смысле возможности революционного переворота,
а в смысле наступления эпохи неуклонного практического тор­
жества передового миросозерцания.
Вскоре Щедрину станет вполне ясно, что идейное превосход­
ство над противником еще далеко не сразу обеспечивает победу
в области социальной и политической жизни, что передовые идеи
практически побеждают только тогда, когда они находят себе под­
крепление в политической сознательности и организованности
борющихся угнетенных масс. В очерке «Каплуны» (начало 1862 го­
да), который писался в качестве «последнего сказания» к циклу
о глуповцах, Щедрин, исправляя свою недавнюю ошибку, выра­
жавшуюся в излишне оптимистической оценке ближайших перс­
пектив, скажет: «Не будем ошибаться: насилие еще не упразднено,
хотя и подрыто; в предсмертной агонии оно еще простирает
искривленные судорогой руки» (IV, 247); «насилие не упразднено,
а идеалы далеко» (IV, 253).
Идея умирания «ветхих людей», крепостнического Глупова,
положенная в основание ряда произведений 1856—1862 годов,
оказалась преждевременной. Новоглуповец 1861 года не стал по­
следним из глуповцев. Глупов не умер, «похороны» его отодвига­
лись все дальше и дальше в неизвестное будущее. Борьба с ним в
действительности была значительно трудней, чем ее представлял
себе Щедрин, выводя его впервые в своей сатире. Первоначально,
в обстановке освободительного подъема, он переоценил роль идей
и недооценил реакционную роль политической системы, стоявшей
на страже интересов «умирающих». Осознав это, Щедрин заявит
в 1864 году: «... ведь бывает же, что положение вещей, наглядно
невыгодное для самого большинства, все-таки существует многие
десятки лет, искусственно защищаемое незначущим меньшин­
ством, успевшим сплотить и организовать себя» (VI, 369). Щедрин, предполагавший покончить с Глуповым в начале 60-х годов, был
вынужден вернуться к нему через десять лет во всеоружии своего
карающего гения («История одного города»). Последующий об­
щественно-политический опыт все более убеждал сатирика, как
трудна борьба с «незначущим меньшинством, успевшим сплотить
и организовать себя». В конце своей жизни, в пору работы над
«Пошехонской стариной», он с трагической силой почувствовал
и показал способность мертвого хватать живых.
39


Идейная позиция, которую занял Салтыков во второй половине
50-х и в начале 60-х годов, наложила свою печать на администра­
тивную и литературную деятельность сатирика.
Убеждение, что сам исторический ход жизни бесповоротно от­
тесняет «ветхих людей» — крепостников-помещиков и крепостни­
ков-бюрократов — с командных’ государственных постов и что
назрело время замещения освобождающихся постов передовыми,
просвещенными деятелями,— это убеждение порождало у Салты­
кова иллюзию о целесообразности сочетания в собственной дея­
тельности государственной службы с литературной работой и,
таким образом, по-новому, с опорой на своеобразно понятую им
«логику истории», обосновывало те теоретические блуждания,
первый фазис которых был пережит Салтыковым в вятской ссылке
и которые, по позднейшей формулировке самого писателя, сво­
дились к своеобразной теории «практиковать либерализм в самом
капище антилиберализма» (XVI, кн. 2, 322).
Сложные и противоречивые идейные искания писателя сказа­
лись в характере его творческих замыслов, в построении его сбор­
ников и в его художественных принципах, придав яркое своеобра­
зие первому пятилетию его сатирической деятельности.
5

Произведения, опубликованные Щедриным после «Губернских
очерков», были собраны в две книги — «Невинные рассказы» и
«Сатиры в прозе». Сюда вошли рассказы и очерки разных групп,
каждая из которых первоначально мыслилась как отдельный цикл,
впоследствии по тем или иным причинам распавшийся. Это рас­
сказы, задуманные, во-первых, в продолжение «Губернских очер­
ков», во-вторых, для несостоявшейся «Книги об умирающих»,
в-третьих, на тему о Глупове и глуповцах, и, наконец, три «невин­
ных рассказа» 1863 года («Для детского возраста», «Миша и
Ваня», «Деревенская тишь»). Все эти четыре группы рассказов и
очерков расположены и сборниках без соблюдения хронологичес­
кого или тематического принципа, в произвольном порядке, не под­
дающемся логическому обобщению. Можно только указать, что
рассказы, писавшиеся в продолжение «Губернских очерков», и рас­
сказы 1863 года вошли в сборник «Невинных рассказов», рассказы
и очерки «глуповской» серии — в «Сатиры в прозе», а рассказы из
«Книги об умирающих» распределены между обоими сборниками.
Из четырех перечисленных групп произведений только две проек­
тировались как развитие единой идеи: об умирающих и о глупов­
цах. Мы уже высказывали предположение о причинах, заставив­
ших сатирика разбросать рассказы об умирающих. Не признав
развиваемую в них концепцию о пассивном умирании ветхих людей
основательной, он решил расстроить ее. Что же касается глу­
повской серии, то единство ее нарушено цензурным запрещением
трех очерков, в числе которых было начало цикла («Глупов
40


и глуповцы. Общее обозрение») и конец его («Каплуны. Последнее
сказание»).
Однако и те очерки глуповской серии, которые Щедрину уда­
лось опубликовать, расположены в «Сатирах в прозе» не в том
порядке, как они печатались в журнале. Два очерка 1862 года
(«К читателю», «Наш губернский день») поставлены раньше трех
очерков 1861 года («Литераторы-обыватели», «Клевета», «Наши
глуповские дела»). В этом мы опять-таки усматриваем не простую
случайность, а определенное намерение автора. Отказавшись от
идеи о пассивном умирании ветхих людей, Щедрин еще не отказал­
ся от самой идеи о скорой гибели старого мира и преобразовал ее
в замысел об умирании активно сопротивляющихся глуповцев.
В очерках 1861 года («Литераторы-обыватели», «Клевета»,
«Наши глуповские дела») постепенно вырисовывались топография
и география Глупова, его история и социология, нравственность
и миросозерцание глуповцев. Становилось ясным, что начинал
складываться «глуповский» цикл сатир. Очерки 1862 года («К чи­
тателю», «Глупов и глуповцы», «Глуповское распутство», «Наш
губернский день», «Каплуны») завершали исследование жизни
глуповцев. Щедрин все более уточнял и углублял деление глупов­
цев на два сорта: старших, отборных, плавающих на поверхности
горшка, сладко кушающих и происходящих от коллежских асес­
соров Сидорычей, и младших, живущих на дне горшка, известных
под общим именем Иванушек. Социальный антагонизм между
Сидорычами и Иванушками доводится в «Глуповском распутстве»
до наибольшей остроты. Забегая несколько вперед, скажем, что,
вернувшись через десять лет к Глупову («История одного горо­
да»), Щедрин по ряду причин, о которых речь будет в своем месте,
значительно ослабил внимание к процессу классовой дифферен­
циации.
Щедрину казалось, что перед нарастающим стихийным протес­
том угнетенных народных масс и активностью демократической
интеллигенции, выражающей назревшие интересы обществен­
ной жизни, Глупов не устоит, что началось его бесповоротное от­
ступление, «умирание». Неоднократные замечания Щедрина о том,
что он не собирается писать «историю» Глупова, что эта история
невозможна или что она, будучи когда-то написанной, оказалась
съеденной крысами, надо понимать именно в том смысле, что сати­
рик считал историю Глупова исчерпанной. Пытаясь на основе уст­
ных преданий проникнуть «во мрак глуповской жизни» и видя в
ней царство «тупого испуга», автор восклицает: «О, вы, которые
еще верите в возможность истории Глупова, скажите мне: воз­
можна ли такая история, которой содержанием был бы непре­
рывный, бесконечный испуг?» (III, 495). Ответ на этот вопрос
Щедрин дал через десять лет в «Истории одного города». Можно
было бы указать немало и других мест очерка, получивших
потом блестящее развитие в «Истории одного города». Так, пуш­
кинская «История села Горюхина», не без основания признавае­
41


мая исследователями в качестве художественного прототипа щед­
ринской «Истории одного города», находит в рассказе «Наши глуповские дела» самое близкое соответствие в выдержках из «жур­
нала» глуповского обывателя Флора Лаврентьевича Ржанищева,
в котором он «изо дня в день описывал все законные и непротив­
ные правилам глуповского миросозерцания деяния свои» (III,
509). Страница о губернаторах добрых и злецах, повелевавших
в разное время судьбами глуповцев,— это, конечно, зерно будущей
«Описи градоначальникам», а фольклорный мотив о бабе-яге,
пожирающей Иванушек, будет дословно воспроизведен в «Исто­
рии одного города». Но если ретроспективно устанавливается, что
в очерках начала 60-х годов — в частности, в «Наших глуповских
делах» — уже были обильные материалы, намечающие «Историю
одного города», то мысль о возвращении к этому материалу
в большом произведении явилась у Щедрина не теперь, а позднее.
Пока же Щедрин верил в полную обреченность Глупова и решил
изобразить «конец» его истории, проводить его в «царство мерт­
вых» в цикле рассказов начала 60-х годов. Однако сатирическая
панихида расстроилась. Глуповцы оказали такое зверски ожесто­
ченное сопротивление смерти, «старое ехидство» проявило такую
изворотливость, что Щедрину стала в начале 1862 года ясна вся
невозможность похоронить Глупов. В очерке «К читателю» (фев­
раль 1862 года) Щедрин показывает трудности борьбы с Глуповым, а в последнем из опубликованных рассказов о глуповцах —
в «Нашем губернском дне» (сентябрь 1862 года) — вообще остав­
ляет надежду на скорую смерть Глупова. Эти два очерка, как вы­
ражающие более зрелый взгляд автора на изображаемые явле­
ния, Щедрин и предложил вниманию читателя прежде других,
более ранних рассказов о глуповцах.
Таким образом, нам представляется, что «хаотичность» ком­
позиции сборников «Невинные рассказы» и «Сатиры в прозе» имеет
все же свою логику, открываемую аналитическим проникновением
в историю идейных замыслов и их крушений. Композиция единого
концепционного цикла пока не давалась Щедрину, потому что
мысль, организующая замысел, претерпевала существенную ломку
в процессе творческого развития.
По жанру и стилю между «Невинными рассказами» и «Сати­
рами в прозе» есть заметная разница. Большая часть произведений
первого сборника примыкает по времени написания и манере к
«Губернским очеркам». Это художественные сюжетные рассказы,
в центре которых стоят личные образы. Приемы и стиль остаются
в пределах, обозначенных «Губернскими очерками». Одно приме­
чательное исключение — это рассказ «Развеселое житье», на­
писанный в манере народного сказа, связанного не с духовными
песнями, как в рассказах о простом народе в «Губернских очер­
ках», а с «разбойничьими».
Что же касается «Сатир в прозе», особенно входящих сюда
произведений о глуповцах, то они показывают весьма интересные
42


признаки эволюции художественного метода автора «Губернских
очерков» от сюжетно построенного «правильного» рассказа к ху­
дожественному очерку, свободно сочетающему образное повество­
вание с публицистичностью, от индивидуальных к «собиратель­
ным» образам, от обычных реалистических приемов к элементам
шаржа и художественной гиперболы, от спокойного к гневно-об­
личительному, страстно патетическому тону.
Первое заметное проявление этих новых свойств стиля находим
в «Скрежете зубовном» (1860). Очерк не имеет связного сюжета.
Первые страницы, посвященные рассуждению о «древе красноре­
чия», с экскурсом в историю, и иллюстрация к этим рассуждениям
в виде речей ораторов в общественном клубе — это первый опыт
того вольного по построению художественно-публицистического
жанра, который с течением времени утвердит свое господство в
творчестве сатирика. Последние страницы — ночные грезы и-сно­
видения автора — сильно разнятся по стилю с началом. Эти стра­
ницы распадаются на две части: сперва лирико-патетический моно­
лог о смерти, затем сказка «Сон», стилизованная под фольклорную
традицию.
В конечном счете очерк получился разностильным, написанные
в разной манере части не образуют сплава, мотивировка переходов
сном не сглаживает впечатления пестроты. Л'іожет быть это про­
изошло от того, что перед нами первый опыт свободного сочетания
элементов публицистики с художественным рассказом. Но, не от­
вергая возможность такого объяснения, выскажем вполне вероят­
ное предположение. Заключительный эпизод, изображающий Ива­
нушку, провожающего ветхих людей в преисподнюю, по признанию
автора, писался в качестве эпилога «Книги об умирающих». Раз­
рушив книгу, автор приобщил «эпилог» к «Скрежету зубовному».
Таким образом, вторая половина «Скрежета зубовного» как бы
возвращает нас к книге об умирающих, а первая — предвещает
стиль, форму и проблематику очерков о «глуповском возро­
ждении».
«Сатиры в прозе», как и «Невинные рассказы», дополнили
образную галерею «Губернских очерков», хотя и не оставили таких
типов, которые не были бы заслонены в памяти читателей более
яркими фигурами, созданными сатириком позднее. Обогащение
типологии выразилось прежде всего в появлении образов крепост­
ного крестьянства и деревенских крепостников. До этого конкрет­
ных картин крепостного быта в произведениях Салтыкова не было.
В повестях 40-х годов нет крестьянства, что же касается поме­
щичьих типов, то их Салтыков затрагивал бегло с чисто психоло­
гической стороны (Крошины в «Противоречиях», Прохор Макарыч
в «Брусине»). В «Губернских очерках» представлены преимущест­
венно крестьяне «недворянской» губернии, «казенные». В «Очер­
ках» Щедрин дважды переносил читателя в помещичьи усадьбы
(«Лузгин», «Буеракин»), но и в этом случае автора занимала лишь
социально-психологическая обрисовка владельцев усадеб. В «Не­
43


винных рассказах» и в «Сатирах в прозе» помещики и крестьяне
выступают в своих конкретных взаимоотношениях, здесь развер­
тываются картины крепостнического рабства и все обостряюще­
гося классового антагонизма, появляются рельефно и полно на­
писанные портреты крепостных крестьян и махровых усадебных
крепостников («Госпожа Падейкова», «Развеселое житье», «Глуповское распутство», «Миша и Ваня», «Деревенская тишь»).
Претерпевает изменения и основная тема «Губернских очер­
ков» — разоблачение чиновничества. Мелкое чиновничество от­
ступает теперь на задний план, а тема взяточничества остается
уже пройденным этапом — специально к ней Щедрин после «Гу­
бернских очерков» больше не возвращается. Рецензент «Сына
отечества» заметил, что рассказ «Приезд ревизора» (1857; «Невин­
ные рассказы») «имеет от всех других его произведений то отличие,
что в нем, от начала до конца, никто не берет денежной взятки:
чуть ли не первый пример в литературной деятельности автора
„Губернских очерков“».26 Правда, во всем дальнейшем творчестве
Салтыкова взяточничество затрагивается, но только как побочный
мотив или как прямое воспоминание Щедрина об «обличительном»
этапе своей деятельности (см., например: «Игрушечного дела лю­
дишки», 1880; «Пошехонские рассказы. Вечер второй», 1883).
В теме чиновничества теперь (в «Невинных рассказах» и в
«Сатирах в прозе») на первом плане — крупная губернская бюро­
кратия, наиболее яркими олицетворениями которой служат гене­
рал Зубатов, проходящий через ряд рассказов, и Удар-Ерыгин.
В связи с перемещением акцента на бюрократические верхи сами
приемы обрисовки относящихся сюда типов становятся более рез­
кими, бичующими. В развитии принципов сатирической типизации
«Сатиры в прозе», а отчасти и «Невинные рассказы» примечатель­
ны прежде всего началом процесса создания «собирательных обра­
зов», процесса, который привел на последующих стадиях к обоб­
щениям, ставшим одним из характерных признаков щедринской
сатиры.
Перед читателем очерка «Скрежет зубовный» (1860) проходит
ряд идеологически однородных фигур, особ высокого звания и по­
ложения. Крепостники и бюрократы старого, дореформенного
закала, ничем не поступись в своих убеждениях, маскируют их
пустой либеральной фразой и заканчивают свои речи призывом
к «неторопливости и постепенности». Один и тот же социальнополитический тип разыгрывается в ряде лиц, напрашивающихся
на единую для верх кличку, на единую сатирическую мерку. Это,
конечно, «историографы», хотя такое слово явится несколько
позднее.
Очерк того же года, но из сборника «Невинные рассказы» —
«Наш дружеский хлам» — вводит читателя в среду губернских
аристократов. Свободные от служебных занятий часы они запол­
26 Критическая литература о произведениях М. Е. Салтыкова-Щедрина,
М., 1905, вып. 1, с. 205.
44


няют водкой, картами, лакейским смакованием своих прошлых
встреч с «сиятельными» столичными вельможами и т. п. Перетря­
хивание этого традиционного «дружеского хлама» осложнилось
теперь тревожными ожиданиями реформ. Все они за издревле
установленную в отечестве «гармонию», не без того, конечно, чтоб
«фестончик какой-нибудь не поправить» (III, 108). Такого скоп­
ления губернских аристократов ни в одном из предыдущих произ­
ведений Щедрина встречать еще не приходилось. Называя в числе
действующих лиц генерала Голубчикова, статского советника Генералова, в шутку прозванного генералом аристократа Рылонова,
Щедрин как бы ищет для всех одно обобщающее определение,
подобающую всем им сатирическую кличку. Это, конечно, «пом­
падуры», хотя слово пока не найдено.
В очерке «Наши глуповские дела» (1861) губернская бюро­
кратия представлена в виде «плешивого синклита»: «губернатор
там был плешивый, вице-губернатор плешивый, прокурор плеши­
вый. У управляющего палатой государственных имуществ хотя и
были целы волосы, но такая была странная физиономия, что
с первого и даже с последнего взгляда он казался плешивым»
(III, 486).
Приведенные примеры показывают, как художественная мысль
сатирика влечется логикой изображаемых явлений к собиратель­
ным образам, коллективным портретам, подготовляя почву для
появления «историографов», «помпадуров», «глуповских градона­
чальников». Группируя в связи с каким-нибудь социально-поли­
тическим признаком множество однородных фигур, сатирик испы­
тывал необходимость в подыскании соответствующего сатиричес­
кого определения. «Сатиры в прозе» только намечают этот гене­
рализующий метод типизации, но уже и здесь на основе его достиг­
нуто одно из самых ярких обличительных и разоблачительных
обобщений сатирика: город Глупое и глуповцы.
Идейно-творческий генезис и функции щедринской художест­
венной системы остаются пока слабо изученными. В частности,
совершенно не изучен в этом аспекте и образ города Глупова,
прославленный «Историей одного города». А между тем конкрет­
ный анализ творчества писателя убеждает, что образ этот уже не
вполне соответствовал мировоззрению Салтыкова как автора
<<Истории». Недаром же Салтыков, любивший двигать свои образы
из произведения в произведение, ни единого раза не вспомнил о
Глупове после «Истории одного города», а сюда привлек его из ста­
рого сатирического арсенала скорее в качестве испытанного сим­
вола, нежели в значении того слова, которое семантически точно
выражало-.общественно-исторические воззрения писателя в начале
60-х годов.
Именно в это время начинает складываться особая система
«просветительской» поэтики Щедрина, система эпитетов, метафор,
зоологических уподоблений, гротескных образов и типологических
обобщений, призванных, так сказать, графически, портретно за45


клеймить варварское миросозерцание и «скотообразие душ» кре­
постников: «мохнатые чудища», «кремнистоголовые», «огнепо­
стоянные лбы» и т. д. Высшие в этом ряду сатирические обоб­
щения— Глупое и глуповцы— возникли в 1861 году в связи с
просветительской верой в победу ума над глупостью и, таким об­
разом, явились закономерным художественным выражением той
позиции, которую занял Салтыков-Щедрин в годы первой рево­
люционной ситуации в России.
Обаяние идеалов, воспринятых Салтыковым от западных уто­
пических мыслителей, от Белинского и Петрашевского, было так
велико, красота их так человечна, перспектива, открываемая ими
угнетенному народу, так светла, что одно это уже внушало глубо­
кую веру в их покоряющую силу; и с высоты этих же идеалов ярко
выступала перед взором сатирика вся первобытность, звериная
«мохнатость понятий» крепостника — человека в «дурацком кол­
паке» (III, 281).
Можно с полной основательностью сказать, что на всем протя­
жении своей литературной деятельности Щедрин никогда не высту­
пал таким убежденным просветителем, глубоко верящим в непо­
средственную, практическую победу передовой мысли, как именно
в период от 1857 до начала 1862 года. Останется он просветителем
и в дальнейшем, но уже в более высоком, в более революционном
смысле. Просветительство его будет иметь задачей не достижение
непосредственного практического результата, а подготовку со­
знания народных масс для организованной и сознательной борьбы.
6

Решив целиком отдаться литературной деятельности, Щедрин
в феврале 1862 года оставил службу. Однако условия для печат­
ных выступлений Щедрина сложились в этом году неудачно. На
издание своего собственного журнала «Русская правда» Щедрин
не получил правительственного разрешения, а «Современник»
в июне был приостановлен правительством на восемь месяцев. По
этим причинам произведения Щедрина в 1862 году появлялись
только три раза: в февральской книжке «Современника» был опуб­
ликован очерк «К читателю», а в апрельском и сентябрьском но­
мерах «Времени» — «Недавние комедии» и «Наш губернский
день».
Зато в 1863—1864 годах Щедрин развил на страницах «Совре­
менника» необычайную творческую активность, выступая как
художник-сатирик, литературный критик и особенно как публи­
цист. Опубликованная в это время хроника «Наша обществен­
ная жизнь» — это важнейшая за все годы его литературной дея­
тельности публицистическая работа.
«Наша общественная жизнь» занимает очень важное место
в идейно-творческой эволюции Салтыкова. Она воссоздает много­
стороннюю картину жизни России 1863—1864 годов и дает в рас46


поряжение читателей обширнейший материал для суждений об
особенностях публицистического метода Салтыкова, его общест­
венно-политических, социально-исторических и философско-эсте­
тических взглядов. Вместе с тем «Наша общественная жизнь» —
это публицистика художественная, она важна не только как глу­
бокий и многосторонний анализ общественной жизни и как сущест­
венный этап в развитии мировоззрения Салтыкова, но и как этап в
творческом движении его сатиры, этап, ведущий от «Сатир в про­
зе» и заключенного в них первоначального наброска города Глупова к совершенному воплощению этого знаменитого обобщения
в таком высоком образце щедринской политической сатиры, как
«История одного города».
«Наша общественная жизнь» имеет с глуповским циклом на­
чала 60-х годов непосредственную связь и перекличку. Так, в
главах второй, седьмой, десятой и одиннадцатой встречаются
упоминания о Глупове и глуповцах, а в главе третьей частично
использовано запрещенное цензурой «Глуповское распутство». Но
дело не в этих конкретно-образных, так сказать, номенклатурных
признаках сближения, а в том, что в «Нашей общественной жиз­
ни» Салтыков развивает, с учетом изменившихся общественных
условий, ряд тех проблем, которые уже были поставлены в рас­
сказах о глуповцах. Прежним наименованиям «староглуповцы»,
«новоглуповцы», «глуповское возрождение» в хронике соответ­
ствуют такие определения, как «благонамеренные» люди, люди,
упражняющиеся в «благородстве чувств», «молодое возрожде­
ние». С другой стороны, хроника вводит нас в круг новых проблем
или предлагает иную идейную трактовку прежних проблем. В этом
смысле «Каплуны», которым отводилась роль «последнего сказа­
ния» в глуповском цикле, являются переходным звеном к «Нашей
общественной жизни». В отличие от более ранних рассказов о глу­
повцах «Каплуны» и своей публицистической литературной фор­
мой, и своим содержанием, посвященным преимущественно
разъяснению вопросов мировоззрения передовой интеллигенции,
предвещали жанр и проблематику хроники «Наша общественная
жизнь». Недаром Салтыков в своей хронике неоднократно пользо­
вался неопубликованными «Каплунами».
С той же энергией, с какой в 1861 —1862 годах Салтыков долбил
«камни невежества и предрассудков» глуповцев, он обратился в
хронике к разработке проблем революционно-демократического
мировоззрения. Если пафос щедринской сатиры на предыдущем
этапе состоял в разоблачении несостоятельности реакционного,
крепостнического миросозерцания, то основной пафос «Нашей
общественной жизни» заключается в трактовке проблем просве­
тительской пропаганды, в критике слабых сторон и предрассудков
в- идеологии и тактике демократической интеллигенции. Теорети­
ческим характером проблематики и следует, по нашему мнению,
прежде всего объяснять тот факт, что именно в 1863—1864 годах,
как никогда прежде и никогда потом, Салтыков уходит в пу47


блицистику, хотя, конечно, и здесь не перестает быть худож­
ником.
Если очерки о глуповцах создавались на восходящем этапе
преобразовательной волны, то «Наша общественная жизнь» —
на спаде ее, резко обозначившемся реакционным правительствен­
ным курсом с середины 1862 года. В связи с этим Щедрин дает
итоговую оценку реформам и характеризует перемены в поведении
разных общественных групп, а также подвергает самокритике
свои собственные и своего лагеря недавние излишне оптимистичес­
кие надежды и извлекает из всего этого уроки для дальнейшей
борьбы. Остановимся кратко на каждом из этих моментов.
Щедрин не был удовлетворен правительственными реформами,
он назвал их «движением мелочей и подробностей», возней с мас­
сой «маленьких вопросцев» (VI, 80, 81), восхождением от «Дура­
кова Болота» к «Дураковой Плеши» (VI, 8). Щедрин отмечал, что
«в 1862 году в нашу общественную жизнь, равно как и в нашу ли­
тературу, проникла благонамеренность», «в этом году россияне
вступили в новое тысячелетие» (VI, 15). Горький смысл заключен­
ной в последних словах иронии, прикрытой ссылкой на праздно­
вание в 1862 году тысячелетия России, означал признание, что
наступил период правительственной реакции. Недавние мечтания
либералов «возродиться посредством искоренения чиновнических
злоупотреблений», шум, говор, суета,— все это была «работа жер­
нова, мелющего без мелева». Теперь жернова перестали стучать,
а вслед за жерновами «умолкли ручейки и улеглись стада»
(VI, 83).
Давая такую беспощадную и глубоко верную оценку реформа­
торской деятельности дворянских либералов, Щедрин, однако, не
отрицал известного положительного значения реформ. В крестьянскойреформе 19 февраля 1861 года он признавал «зерно даль­
нейшего развития и усовершенствования» (VI, 88) и связывал
наличие этого рационального зерна с тем, что сила народная,
несмотря на всю свою забитость и безвестность, «успела положить
на реформу неизгладимое клеймо свое, успела найти себе побор­
ников даже в сфере ей чуждой» (VI, 85).
С объявлением крестьянской реформы дворянский либерализм
исчерпал свою оппозиционность. Эта реформа удовлетворила и
успокоила либералов. «Чего же хотят еще нынешние безумцы? —
вопрошал Громека и, выражая настроения либералов, заявлял: —
Да если бы нам 20 лет тому назад дали хоть половину того, что
дают теперь, мы бы почли себя счастливейшими смертными».27
На подобные либеральные восторги Щедрин отвечал в своей хро­
нике встречным вопросом: «Куда стремились, чему рукоплескали?»
(VI, 29). Таковы две совершенно противоположные оценки рефор­
мы — либеральная и революционно-демократическая.
Либералы, вместе с правительством и реакционными помещи­
27 Отечественные записки, 1863, № 3, отд. «Современная хроника России»,
с. 12.
48


ками, объявляют поход против «безумцев», «мальчишек и ниги­
листов», т. е. против революционной демократии, переходившей
к все более решительным формам борьбы с правительством и дво­
рянством. Тот же Громека заявлял, что «бомба отрицания», т. е.
деятельность крестьянских демократов, расстраивала ряды побор­
ников реформ. Защита демократии от этой травли является одной
из центральных тем щедринской публицистической хроники. Щед­
рин рассматривает демократию как существенную сознательную
силу, боровшуюся в период реформ за «результаты весьма поло­
жительные» (VI, 94).
Чрезвычайно интересны и наиболее трудны для понимания как
раз те страницы «Нашей общественной жизни», где Щедрин вы­
ступает с самокритикой и критикой ошибок и слабостей своего ла­
геря, допущенных в борьбе, связанной с реформами. Трудность
понимания этих страниц обусловлена тем, что в легальной печати
Щедрин не мог по цензурным и тактическим соображениям ка­
саться этих вопросов сколько-нибудь подробно и откровенно.
Но основную тенденцию этой критики, обращенной к себе и своим,
уловить можно. Если либералы считали, что успешному проведе­
нию реформ мешали демократы своими чрезмерными претензиями
и резкостью требований, то Щедрин, напротив, считает, что сам он
и вообще демократы были излишне снисходительны к противни­
кам, слишком доверчивы к «старому ехидству», не были достаточно
решительны, а потому и не смогли добиться желательных резуль­
татов.
В произведениях, предшествующих «Нашей общественной жиз­
ни» — 1856—1861 годов — Щедрин чрезмерно акцентировал вни­
мание на исторической обреченности класса крепостников, пред­
сказывая их скорое и бесповоротное отступление без сопротив­
ления («Книга об умирающих») или с тщетным сопротивлением
(глуповский цикл). Во всем этом был элемент недооценки «жизне­
способности» врага. В 1862 году Щедрину стало ясно, что дело
закончилось именно «глуповским возрождением», первоначально
казавшимся лишь предсмертной судорогой старого мира, уже не
способного остановить подлинного возрождения. Сопоставим два
высказывания Щедрина, касающихся одного и того же вопроса
об отношении к противнику.
«Скрежет зубовный» (1860):
«Если древнее ехидство еще живо, то оно уже не поднимает
головы, не говорит во всеуслышание, что оно ехидство, но робко
извивается по земле и, заговаривая льстивыми голосами, просит
пожаловать ему ручку поцеловать» (III, 363).
«Наша общественная жизнь» (1863):
«Мы слишком мягкосердечны и доверчивы: когда уличенное
ехидство стушевывается перед нами и просит прощения, мы охот­
но верим его раскаянию, и вследствие ли презрения или, еще ско­
рее, вследствие преступной небрежности еще охотнее набрасыва­
ем покров забвения на прошлое. Но ехидство не умирает: таясь
4

62

49


под пеплом^ оно сильнее, нежели когда-нибудь, питает огни злобы
и ненависти и ждет только первой нашей оплошности или первой
несчастной случайности, чтоб выйти наружу. Теперь, искушенные
опытом, мы будем знать, что ехидство никогда не раскаивается,
что следовательно его необходимо преследовать до тех пор, пока
оно не испустит дух свой» (VI, 113).
Эти два отрывка дают замечательный пример самокритики.
То, на что раньше смотрел Щедрин как на невозвратное прошлое,
вновь встало в готовности к длительной и ожесточенной борьбе за
свое существование. И отсюда урок принципиальности и бдитель­
ности: «быть более строгим к старому ехидству» (VI, 113).
Самокритику своих «недавних очарований» (VI, 82) Щедрин
проводит через всю «Нашу общественную жизнь». И в десятой
главе хроники, т. е. в последней из опубликованных в «Современ­
нике», он еще раз говорит: «Да, я каюсь перед вами, старые, от­
живающие век драбанты! Я был близорук, я не предвидел, что
сквозь вас прорастут драбанты новые, и гораздо более ехидные,
нежели вы» (VI, 312).
По сравнению с тем, как думалось Щедрину в 1857—1861 го­
дах, противник оказался сильнее и изворотливее, борьба — суро­
вее и длительнее, путь к победе — тернистее и не свободным от
временных поражений. Однако вера Щедрина в победу народа не
поколебалась. Жизнь народных масс втихомолку пишет свою
историю, отличную от внешней, официальной, призрачной исто­
рии, на народную силу надо возлагать надежды, одна она может
спасти.
«Итак, не станем приходить в отчаянье, а будем верить. Жизнь
не останавливается и не иссякает» (VI, 88). «Уймутся дожди,
посветлеет хмурое небо» (VI, 144). Таким образом, разочаро­
вание в своих недавних надеждах на скорую победу, опыт 1862—
1863 годов, обнаруживший со всей горькой очевидностью перевес
сил реакции над демократией, побудил Щедрина к более глубо­
ким раздумьям и к более глубоким выводам. Эти выводы отодви­
гали момент победы, но не разрушали веры в победу.
Если уничтожение насилия - невозможно без народа и если
народ пока не готов к победоносной борьбе, то это выдвигает перед
демократической интеллигенцией задачу всемирного развития
пропагандистской деятельности по воспитанию сознательности в
широких массах.
В числе всех вопросов, волновавших Щедрина в первой поло­
вине 60-х годов, вопрос о путях и способах идейной пропаганды в
массах был сложнейшим.
Решению этого вопроса Щедрин посвятил ряд произведений
(очерки «К читателю» и «Каплуны», повесть «Тихое пристанище»,
отдельные главы хроники «Наша общественная жизнь»), связан­
ных общей идеей, которая, по определению самого Щедрина, за­
ключается в призыве «из тесных рамок сектаторства выйти на
почву практической деятельности» (XVIII, кн. 2, 78). Наиболее
50


подробный опыт развития-этой идеи представлен в статье 1864 го­
да, которая должна была составить одиннадцатую главу «Нашей
общественной жизни», но в свое время не увидела света.
Щедрин развивает в статье свое учение об организации передо­
вых деятелей. Прогресс человечества не может идти успешно, пока
не будет преодолен «глубокий антагонизм между толпою и людьми
мысли» (VI, 371). Для этого необходима организация, в которую
входили бы двоякого рода деятели: во-первых, «аристократы
мысли», инициаторы дела, учителя, и, во-вторых, «чернорабочие
мысли», строгие и точные исполнители чужих планов и намерений.
Инициаторы мысли — люди кабинетные, они разрабатывают
идеалы, хранят их в чистоте и задают тон жизни: они «могут
оставаться в полном отчуждении от дел мира сего» (VI, 347). Таких
людей никогда не бывает много. Роль пропагандистов, чернора­
бочих мысли заключается в том, чтобы низводить мысли с ее не­
досягаемых высот, служить проводниками истины в жизнь и делать
ее мирским достоянием. Если будет строго соблюдаться это разде­
ление труда и специализация его, если «простые нижние чины
мысли» не станут прикидываться аристократами мысли, то при
этом условии, по мнению Щедрина, не будет происходить «потем­
нения идеала» и будет обеспечена успешная его пропаганда.
Положение людей, пребывающих в сфере мысли, хотя оно и
остается ненормальным с точки зрения благоустроенного общест­
ва, признается Щедриным в данных условиях не только закономер­
ным, но и целесообразным. Совершенно очевидно, что здесь
Щедрин пересматривает, критикует и исправляет то, что было ска­
зано двумя годами ранее в очерке «Каплуны»: «инициаторы мыс­
ли», или «труженики будущего» (VI, 365) —• это те самые «кап­
луны будущего», против которых он так резко выступал прежде,
с той, однако, поправкой, что право оставаться в сфере мысли рас­
пространено на весьма узкий круг выдающихся мыслителей, при­
званных развивать идеалы и хранить их в чистоте. Вполне вероят­
но, что изменение взгляда Щедрина произошло не без влияния той
критики, с которой встретил Чернышевский «Каплунов».
Однако едва ли было бы верным признать, что в разбираемой
статье 1864 года Щедрин своим решением вопроса об организации
революционной пропаганды сомкнулся с Чернышевским. Деление
революционных деятелей на чистых мыслителей и чистых практи­
ков страдает искусственностью, исходит как бы из идеалистичес­
кого предположения о возможности чисто логического, кабинетно­
го развития идеалов, с одной стороны, а с другой,— из представле­
ния, что успех пропаганды может быть достигнут людьми, механи­
чески выполняющими чужие предначертания. Все это как-то не вя­
жется с общим строем мировоззрения Щедрина, с его требованием,
заявленным еще в «Противоречиях», выводить идеалы из действи­
тельной жизни и может быть объяснено только чрезвычайными
трудностями решения вопроса о путях революционно-просвети­
тельской деятельности в условиях этого времени. Сказались тут и
51


полемические увлечения в борьбе с претензиями публицистов
«Русского слова» на роль теоретиков, тогда как, по мнению Щед­
рина, место их в рядах чернорабочих. В этой борьбе Щедрин был
крупнее своих оппонентов как мыслитель, но не всегда выше их по
приемам борьбы и не избежал, как и они, грубых крайностей.
Извиняющим обстоятельством можеД служить и то, что обсуж­
дение такого рода вопросов в сколько-нибудь точных выражениях
было в печати невозможно. Прибегая по этой причине к условной
терминологии и вместе с тем стремясь к общедоступности, Щед­
рин самые наименования двоякого рода деятелей (аристократы
мысли и чернорабочие мысли) заимствовал из сословного лексико­
на. В данном случае сатирик, по его собственному замечанию,
«говорил с глуповцами языком им понятным» (VI, 348). Как бы то
ни было, а резкое деление революционных деятелей, исключающее
все переходы, на инициаторов и исполнителей, аристократов мысли
и чернорабочих мысли — это самое неудачное по терминологии
теоретическое построение Щедрина.
Разработанный Салтыковым проект пропагандистской орга­
низации мыслился им как наилучший способ ведения «войны»,
позволяющий, по мнению писателя, достичь победы без излишних
жертв. Тут мы подошли к вопросу о том, как относился Салтыков
к массовому насильственному перевороту.
Существует — и довольно распространенное — мнение, что
уже в начале 60-х годов Салтыков, подобно Чернышевскому и
Добролюбову и вслед за ними, пришел к признанию необходимости
массового вооруженного восстания, что такой выход он считал
единственно возможным.
В период «Сатир в прозе» Салтыков, как отмечалось выше, дер­
жался убеждения, что силы реакции, устрашенные призраком
Буянова и страстной политической борьбой демократической ин­
теллигенции, вынуждены будут капитулировать в сравнительно
короткий срок. Этого не случилось, и Салтыков в публицистических
статьях 1863—1864 годов специально возвращается к вопросу о
насильственной революции. Статьи Салтыкова, в которых он
ближе всего касался проблемы народной революции, хотя они
большей частью не могли в свое время увидеть света, предназнача­
лись для легальной печати. Мысль в них замаскирована настолько,
что путем отдельных цитат и соответствующей их расшифровки
можно, пожалуй, представить Салтыкова сторонником массового
вооруженного переворота. Но если стремиться не к этому выводу,
а к тому, который естественно, объективно вытекает из всего
смысла высказываний Салтыкова, то картина получится далеко не
такая прямолинейная. Если для Чернышевского и Добролюбова
был уже ясен вопрос о необходимости — рано или поздно — при­
бегнуть к вооруженной форме борьбы, то для Салтыкова он оста­
вался пока в полном смысле проблемой. В это время Салтыков
только приближался к решению, но еще к нему не пришел, он
испытывал явные сомнения и колебания в признании целесообраз­
52


ности революционного штурма как метода борьбы вообще, он еще
пытался в своих теоретических рассуждениях доказать возмож­
ность какого-то другого, менее жертвенного пути к окончательной
победе. В краткой формулировке основное направление суждений
Салтыкова по данному вопросу можно было бы выразить так:
вооруженная борьба может оказаться необходимой, но это со­
пряжено с великими жертвами; поэтому следует попытаться найти
другой путь, он не невозможен, приведет ли он к окончательной
победе или на последней стадии потребует вооруженной борьбы,
как горькой необходимости,— это будет зависеть от дальнейших
обстоятельств дела. В статье «Современные призраки» (апрель
1863 года) 28 Салтыков пишет:
«Когда цикл явлений истощается, когда содержание жизни
беднеет, история гневно протестует против всех увещаний. По­
добно горячей лаве проходит она по рядам измельчавшего, изве­
рившегося и исстрадавшегося человечества, захлестывая на пути
своем и правого и виноватого. И люди, и призраки поглощаются
мгновенно, оставляя вместо себя голое поле. Это голое поле пред­
ставляет истории прекрасный случай проложить для себя новое и
притом более удобное ложе.
Можно-ли предупредить подобные гневные движения истории,
можно ли, по крайней мере, приготовиться к ним? Вопросы эти
разрешить мудрено, потому что, если б было можно, то, само собой
разумеется, не было бы недостатка ни в предупреждениях, ни в
приготовлениях. Но во всяком случае, предупреждать и должно,
и совершенно естественно» (VI, 394, курсив мой.— А. Б.).
В десятой главе хроники «Наша общественная жизнь» (март
1864 года) Щедрин, по существу, повторяет эту мысль, а в главе
одиннадцатой, где он излагал свой план построения пропагандист­
ской организации, наиболее подробно развивает ее. Человеческая
нива представляется нам усеянною безвременно погибшими жерт­
вами, говорит здесь Салтыков — несомненно под впечатлением тех
тяжелых потерь, которые только что понесло русское освободи­
тельное движение в лице Чернышевского и других деятелей. Он
спрашивает, «не достаточно ли жертв?» (VI, 368). Конечно, Сал­
тыков был далек от мысли добиться победы без жертв. Он при­
знает, что «если, при известных условиях, жизнь представляется в
форме войны, то никто не изъемлется от необходимости вести ее»
(VI, 373). Вместе с тем он полагает, что можно обойтись без во­
оруженной борьбы.
Наилучшие способы к успешному ведению войны и достигают­
ся, по мнению Салтыкова, созданием именно такой организации,
чтобы вожди, инициаторы дела не покидали сферы мысли, не
ввязывались в войну, которая им претит, только разрабатывали
28 Статья сохранилась в гранках и была впервые опубликована в 1934 году.
Исследователи датируют написание статьи различно, колеблясь в пределах
1863—1865 годов. Считаем доказанным отнесение статьи к апрелю 1863 года,
как это предложено комментатором в издании 1965—1977 гг. (см. VI, 676).
53


идеалы и хранили их в чистоте, а рядовые исполнители дела зани­
мались бы непосредственным ведением войны, пропагандой в мас­
сах, упрощали мысль, делая ее мирским достоянием, доводили
мысль до большинства в доступной ему форме, чтобы «она за­
владела им незаметно для него самого и не оскорбляла его своею
высотою и величием» (VI, 378). Такое разделение труда, по мнению
Салтыкова, позволит избежать безвременной гибели вождей
движения, предохранит идеалы от извращения и в то же время
сделает их доступными широкой массе.
Таким образом, весь ход рассуждений Салтыкова приводит его
к признанию необходимости войны. Однако, говоря о «войне»,
Щедрин всюду подразумевает под ней не сам революционный пе­
реворот («гневные движения истории»), а некий длительный про­
цесс революционной пропаганды в массах, процесс, который дол­
жен постепенно сделать большинство «более ручным», незаметно
«привести его к мысли» (VI, 378). Салтыков предвидит, что его
могут обвинить «в постепеновщине и в стачке с действитель­
ностью...» (VI, 373), и решительно отвергает это обвинение. По­
степеновщина удовлетворяется тем, что жизнь дает без боя, сти­
хийными уступками и подачками правящих классов, «ничем не
жертвуя ни злобе, ни борьбе». Салтыков, напротив того, требует
широкой революционной пропаганды в массах, активной само­
отверженной борьбы, освещаемой и направляемой передовым
идеалом,— борьбы до полной победы. Салтыков признает «необхо­
димость войны» и предлагает «наилучшие способы» к ее успеш­
ному ведению. Во всем этом «постепеновщины» в либеральном
смысле слова, действительно, нет. Но есть просветительская на­
дежда на возможность достижения полной победы идеала путем
самоотверженной и широкой революционной пропаганды, минуя
этап «гневных движений истории», т. е. революционный переворот,
скачкообразный переход от мира насилия к миру свободы, сопря­
женный с массовыми жертвами. Конечно, революционная пропа­
ганда может явиться только подготовительным этапом к реши­
тельному вооруженному штурму, и перед необходимостью его Сал­
тыков, конечно, не остановился бы, но пока, в 1864 году, он считал,
что можно избежать роковой схватки, можно революционной про­
пагандистской деятельностью завоевать большинство, перед ко­
торым капитулируют без штурма отжившие формы жизни.
Салтыков — убежденный крестьянский демократ, его конечный
идеал — «общее духовное и материальное благосостояние» (IV,
328—329), т. е. социалистическое общество; путь движения к
идеалу — революционная пропаганда в массах; возросшая ак­
тивность и сознательность масс, возглавленных передовыми но­
сителями высокого идеала, на какой-то стадии планомерной борь­
бы заставит капитулировать имущие классы. Следовательно, и в
60-е годы Салтыкова не покидает надежда, что самоотверженная
идеологическая борьба способна привести к осуществлению
идеала.
54


Так ли думал Салтыков? По крайней мере, из разобранных
статей 1863—1864 годов, где он говорит о насильственных пере­
воротах, о революционной «войне», вывод пока можно сделать
только такой, если не пускаться в торопливые домыслы. Именно
к таким домыслам относится довольно распространенное утвер­
ждение о том, что в 60-х годах Салтыков будто бы уже не мыслил
себе другого пути общественного преобразования кроме массовой
революции, что революционную пропаганду в массах Салтыков
рассматривал как лишь подготовительный этап к вооруженному
восстанию, что, следовательно, в это время он уже окончательно,
безошибочно утвердился на позиции признания насильственного
вооруженного переворота.
В наших исследованиях по истории все еще слабо продемонст­
рирован глубоко обобщающий тезис В. И. Ленина о том, что рус­
ская общественная мысль выстрадала революционную теорию
цепью мучительных жертв, ошибок и исканий. Мы все еще слишком
торопимся с выводами, минуя всю сложность процесса выработки
революционных убеждений великими русскими деятелями прошло­
го века. Насколько сложен был этот путь, показывает хотя бы эво­
люция мировоззрения одного из самых блистательных револю­
ционных умов XIX века — М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Подведем итоги эволюции общественных воззрений Салтыко­
ва-Щедрина от «Губернских очерков» до «Нашей общественной
жизни». Первоначально Салтыков-Щедрин полагал, что «ветхий»
крепостнический мир настолько обречен историей на гибель, что
уже не является способным к сколько-нибудь значительному
сопротивлению и отступит бесповоротно с своих командных пози­
ций под напором передовых идей и свежих демократических сил.
Миновала революционная ситуация, мирная общественная борьба
закончилась куцыми реформами, правительственная реакция
перешла в наступление, и Салтыков убеждается, что срок победы
отодвигается в далекое будущее, что предстоит длительная и упор­
ная война, но надеется, что можно избежать бесплодного мас­
сового истребления сил и достигнуть будущей победы путем хоро­
шо организованной политической пропаганды в массах («Наша
общественная жизнь», 1863—1864). Таким образом, все более
сомневаясь в возможности «безжертвенного» пути к победе, Сал­
тыков, однако, пока не оставляет этой мысли, переживает трудную
стадию идейно-теоретических исканий, последний этап сомнений,
колебаний своих надежд. В этом настроении он возвращается
в 1865 году на службу, временно прекратив свою литературную
деятельность. Трехлетнее молчание сатирика в годы последней
службы (1865—1867), как заключает Е. И. Покусаев, было перио­
дом решительного пересмотра и преодоления Салтыковым тех
ошибочных представлений, которые проявились в его воззрениях
в 50-х и 60-х годах, внутренней идейной перестройкой писателя
на переходе его к высшему этапу литературной деятельности.29
29 П о к у с а е в Е. Салтыков-Щедрин в шестидесятые годы, с. 245— 248.


Глава вторая

«ПРИЗНАКИ ВРЕМЕНИ». — «ПИСЬМА О ПРОВИНЦИИ».—
«ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА»

1

В течение трех лет последней службы (1865—1867) Щедрин
лишь однажды появлялся в печати (очерк «Завещание моим де­
тям» в «Современнике» за 1866 год). За этим наступила, с января
1868 года, самая блестящая пора литературной деятельности Щед­
рина в только что арендованных Некрасовым «Отечественных за­
писках». На страницах этого журнала творчество Щедрина сразу
приобрело необычайный размах, который по идейному значению
и художественному уровню далеко превосходит весь предыдущий
этап.
В 1868—1870 годах Щедрин печатает в «Отечественных запис­
ках» в перемежающемся порядке самые разнохарактерные по
жанру, содержанию и стилю произведения: серию публицистичес­
ких и литературно-критических статей и рецензий и среди них такие
программного значения вещи, как «Напрасные опасения», «Улич­
ная философия» и «Насущные потребности литературы»; худо­
жественно-публицистические циклы «Признаки времени» и
«Письма о провинции»; насыщенные элементами фантастики и
гиперболы политические сатиры «Помпадуры и помпадурши» и
«Историю одного города»; первые сказки; психологические рас­
сказы «Годовщина» и «Добрая душа»; социально-психологическое
«исследование» нравов «Господа ташкентцы» и др.
Из всего этого видно, что сатирик переживает небывалый твор­
ческий подъем, проявляет неистощимое литературное изобрета­
тельство. Он как бы не поспевает за огромным наплывом впечат­
лений, идей и картин. Поэтому, продолжая ранее начатое, он не
форсирует его завершение, а торопится заглянуть в новые сферы,
открывающиеся его сознанию, коснуться новых пластов, на кото­
рые наталкивается его углубляющаяся мысль, зафиксировать но­
вые картины, рисующиеся его могучему воображению, положить
начало воплощению новых замыслов, возникающих в ходе работы
над прежними темами. И все это — старое и новое — выливается в
мощные параллельные тематические потоки. Временно приостано­
вив в конце 1868 года «Помпадуров и помпадурш», сатирик от­
дается «Истории одного города»; опубликовав в январе 1869 года
ее начало и достигнув в главах «Опись градоначальникам» и
«Органчик» границ исподволь назревавшего в его творчестве
56


сказочного жанра,— тотчас же, в феврале и марте того же года,
дает его первые блестящие образцы: «Повесть о том, как один
мужик двух генералов прокормил», «Пропала совесть», «Дикий
помещик».
С другой стороны, первые сказки в проблемно-тематическом
отношении генетически связаны с «Признаками времени» через
очерк «Хищники», появившийся в январе 1869 года, т. е. одновре­
менно с первыми главами «Истории одного города».
Характеризуя пореформенное хищничество как наследие кре­
постного права, сатирик говорит:
«Невольно спрашиваешь себя: что же будет, когда хищники
переедят всех слабых и ни одного из них не останется налицо,
чтобы ответить на мучительные и всеминутные запросы плотояд­
ности? как поступят они? начнут ли рвать за горло друг друга, или
же сочтут свою миссию оконченною и положат зубы на полку?
«Вопрос этот так заинтересовал меня, что я счел нелишним
предложить его на заключение глубокомысленному моему другу,
Феденьке Козелкову.
«— Как ты думаешь, друг мой,— спросил я его,— когда вы
переедите всех мирно удобряющих землю обывателей, как посту­
пите вы?
Феденька временно затруднился, однако ж не отказался от
разрешения вопроса.
«— Думаю,— отвечал он,— что тогда мы начнем есть друг
друга... потому что... ты понимаешь... без пищи...
«— Позволь однако, друг мой! Знаю я, что без пищи неловко,
но ведь вы и друг друга, в конце концов, поедите — что же тогда?»
(VII, 143—144).
Феденька Козелков, припертый вопросами, в конце концов
должен был признать «необходимость принятья мер к увеличению
народонаселения», найдя догадку автора о печальных по­
следствиях безудержного хищничества весьма остроумной и стоя­
щей того, «чтоб над ней поработать» (VII, 144).
Разработку «остроумной догадки» о логических последствиях
хищничества Щедрин начал тотчас же, и в следующем месяце
(февраль 1869 года) появляется сказка «Повесть о том, как один
мужик двух генералов прокормил», где хищники, по прихоти фан­
тазии сатирика оказавшиеся временно без мужика, начинают по­
едать друг друга. В марте появляется «Дикий помещик», где идея
человеконенавистничества ядовито высмеивается в картине,
рисующей последствия хищнического изгнания мужика и вынуж­
денного затем его водворения.
Прибавим к этому, что характеристика нравственной стороны
хищников, резюмированная в том же очерке «Хищники» словами
«пропал стыд» (VII, 133), намечает идею и заглавие третьей
сказки 1869 года — «Пропала совесть»,— и мы получим ясное
представление о линии, ведущей от «Признаков времени» к первым
сказкам.
57


Еще более сложны и многообразны связи и взаимоотношения
с предыдущим творчеством Щедрина его центрального, итогового
произведения конца 60-х годов — «Истории одного, города».
Таким образом, мы можем отметить как одну из характерней­
ших особенностей Щедрина-художника изумительный полет его
мысли, сложное переплетение, столкновение и взаимопроникнове­
ние творческих замыслов, их возникновение по методу почкования,
такое их разветвление, где каждая отдельная ветвь приобретает
относительную самостоятельность и в то же время восходит
к какому-то общему корню. В .основе этой особенности лежит
темперамент борца. Посвятивший весь свой талант современной
общественно-политической борьбе, он стремился как бы охватить
современность во всем многообразии ее сторон, отозваться немед­
ленно на всё вновь возникающее, тотчас же активно вмешаться
в битву и повлиять на ее желательный исход разными родами ору­
жия — художественной сатирой, публицистикой, литературной
критикой,— которыми он владел превосходно.
Ни для кого из русских писателей в такой мере не характерна
одновременная параллельная работа над несколькими произве­
дениями в различных жанрах, как для Щедрина. А так как в силу
этой особенности он должен был — и иногда надолго — отвлекать­
ся от одного произведения ради другого, то каждой очередной
главе он был обязан придавать известную самостоятельность
и завершенность. Так родились характерные для Щедрина циклы
очерков и романы-циклы.
В литературном отношении 1868—1870 годы — время кристал­
лизации ранее применявшихся сатириком жанров (социальнобытовой рассказ, сатирический очерк, политический фельетон) и
начало новых, в совокупности образующих почти все те формы,
в которых будет в дальнейшем двигаться сатира Щедрина. В эти
годы сложился тип проблемного цикла, прежде мало удававшийся
по причине неустойчивости организующей идеи, формируется
сатирический роман («Помпадуры и помпадурши» и «История
одного города»), появляется концепция нового социального ро­
мана («Что такое ташкентцы?»), возникают первые сказки.
Коллекция массовых сатирических портретов в конце 60-х го­
дов обогатилась новыми достижениями: к прежним «глуповцам»
(«Сатиры в прозе») и «шалунам» («Наша общественная жизнь»)
прибавились «сеятели», «легковесные», «хищники» («Признаки
времени»), «историографы», «пионеры» и «складные души»
(«Письма о провинции») и знаменитые «помпадуры», озаглавив­
шие начатую еще в 1863 году серию «губернаторских рассказов».
Конец 60-х годов богат крупными открытиями, неожиданными
находками и изобретениями в области творческого метода Щед­
рина, в сатирических приемах и художественной стилистике. Ги­
пербола и гротеск, фантастика и иносказание, пародия и ирония,
приемы сатирической «утопии» и «исторического» повествования,
народно-сказочная образность и мастерство раскрытия внутрен­
58


него комизма явлений — все это, хотя и намечалось ранее, теперь
выступило в «Истории одного города» в сложной системе худо­
жественного взаимодействия.
Начиная с этого времени, Щедрин располагает богатейшим
арсеналом гибких и многоцветных изобразительных средств,
позволяющих с равным успехом одновременно практиковать раз­
ные жанры, формы и приемы, свободно овладевать сложнейшими
объектами.
Основной работой Щедрина в первые два года сотрудничества
в «Отечественных записках» (1868—1869) были художественно­
публицистические циклы «Признаки времени» и «Письма о про­
винции».
2

Большая часть рассказов цикла «Признаки времени» (шесть
из одиннадцати) относится к 1868—1869 годам, к ним присоеди­
нены два беллетристических извлечения из публицистической
хроники «Наша общественная жизнь» за 1863 год («Сеничкин
яд» и «Русские гулящие люди за границей»), очерк 1866 года
«Завещание моим детям» и два очерка 1870—1871 годов («Сила
событий» и «Самодовольная современность»).
«Признаки времени», за отдельными исключениями («Новый
Нарциз», «Проект современного балета»), где идет речь о бюро­
кратах и либералах, о правительственных и земских учреждениях,
рисуют нравы «неофициальной» среды разных слоев и групп при­
вилегированного общества. Перед взором читателя проходит
пестрая картина «самодовольной современности», представленной
в массе лиц, которые чаще всего даны в виде собирательных сати­
рических обозначений («гуляющие люди», «легковесные», «хищ­
ники») , реже — в виде отдельных персонажей. Пореформенное
хищничество выступает в качестве важнейшего признака времени,
оно еще не утратило свои дореформенные свойства, но уже успеш­
но вырабатывает новый «savoir vivre», т. е. уменье вырвать
кусок изо рта ближнего с большей ловкостью, менее заметно, чем
это делалось при крепостном праве. Все это нравы нарождающейся
буржуазной среды, хотя новая сущность, верно подмеченная гла­
зом художника, еще не осознана им как сущность буржуазная.
Развернув картину хищничества,- Щедрин определял его как
наследие крепостного права и пока без ответа оставил свой воп­
рос: «А говорят, что крепостничество умерло и погребено. Каким
же именем следует назвать явления, только что нами описанные и
несомненно существующие?» (VII, 140).
В художественном стиле «Признаков времени» обращают на
себя наибольшее внимание две черты, которые не новы в сатире
Щедрина, но впервые здесь заявляют о себе с такой яркостью.
Первая — это обилие новых собирательных образов: «сеятели»,
«легковесные», «хищники» и т. д. Вторая выразилась (особенно
59


сильно в очерках «Литературное положение» и «Легковесные»)
в обилии зоологических уподоблений. Та и другая черта как бы
стихийно вытекали из свойств самого материала, с которым в дан­
ном случае имел дело сатирик, изображавший среду, где человек
вполне свободен от каких-либо общественных идеалов, где место
последних занял стадный классовый инстинкт плотоядности, где
человек счастлив, потому что на нем «отлично сидят панталоны»
(VII, 150).
Сосредоточившийся на раскрытии массового хищничества,
сатирик не захотел в «Признаках времени» сколько-нибудь по­
дробно разрабатывать отдельные фигуры, и если они появляются,
то или как знакомые по прежним произведениям персонажи, или
же просто как эпизодические, быстро сменяющиеся образы с «при­
знаком времени», но без признаков личной биографии. Вследствие
этого в очерках цикла, как правило, нет сюжета, организован­
ного вокруг персонажей; поводом к окончанию очерка служит
достаточная обрисовка не персонажа, а исследуемого «признака
времени».
Из всех очерков цикла «Признаки времени» «Новый Нарциз»
и «Проект современного балета» по своему содержанию ближе
всего стоят к «Письмам о провинции». Недаром после этих двух
очерков Щедрин на целых полгода приостановил работу над
«Признаками времени», отдавшись писанию «Писем о про­
винции».
«Новый Нарциз или влюбленный в себя», опубликованный в
январе 1868 года, является из всего, созданного к тому времени
Щедриным, самым ярким его выступлением против либерализма.
Уже само заглавие очерка больно било по земскому либерализму.
Либералы чрезвычайно гордились земскими учреждениями как
своим огромным завоеванием. Они рекламировали их как подлин­
ные органы местного самоуправления, демагогически противо­
поставляли себя бюрократии. Вся эта шумиха сеяла в доверчивых
и политически неразвитых людях напрасную иллюзию о прогрес­
сивном характере земских учреждений. На самом же деле земские
учреждения с самого начала приобрели явно сословный характер;
представители крестьянства, к тому же из числа зажиточных и
должностных лиц, не играли в них никакой самостоятельной роли.
Всеми делами вершили дворяне; одни из них были явными реак­
ционерами, либерализм других не шел дальше мелких, крохобор­
ческих хозяйственных мероприятий. Те и другие смотрели на свою
деятельность в земских учреждениях прежде всего как на источник
наживы, те и другие были выразителями своих классовых интере­
сов и слугами самодержавия. В своем очерке Щедрин заклеймил
деятельность земских либералов формулой «лужение рукомойни­
ков», обнажил их классовую природу и тождество их политической
позиции с позицией бюрократии.
Естественно, что «Новый Нарциз» вызвал в среде земских ли­
бералов целую бурю негодования. Одни из них выступили в печати
60


с резкими нападками на Щедрина,1 другие попытались отвести
удар от себя, изображая дело таким образом, что будто бы Щедрин
имеет в виду не вообще земские учреждения, а лишь частные не­
достатки в их работе.2
История мнимой вражды между бюрократией и земством,
сплочение их сил в борьбе с передовыми прогрессивными тенден­
циями подробно разоблачены в «Письмах о провинции».
«Письма о провинции», также написанные большей частью в
1868—1869 годах, родственны «Признакам времени» изображе­
нием явлении одного и того же времени, но имеют свои отличи­
тельные особенности как в жанре и стиле, так и в отборе фактов
действительности. Если в «Признаках времени» элемент художест­
венный преобладает над публицистическим, то «Письма о провин­
ции» являются публицистическим произведением по преимущест­
ву. Художественно-образный элемент здесь служит иллюстрацией
публицистических рассуждений автора, составляющих основное
содержание цикла. Если основная тема «Признаков времени» —
пореформенное хищничество неофициальной среды, изобличаемое
прежде всего в нравственно-бытовом аспекте, то в центре «Писем
о провинции» стоят факты не нравственного, а идеологического
и социально-политического характера. С одной стороны, Щедрин
показывает и разоблачает то, что происходило в пореформенные
годы в области идеологии дворянства и в административно-бюро­
кратических сферах, с другой — изображает положение крестьян­
ства, продолжавшего оставаться в тисках бесправия, темноты и
жесточайшей эксплуатации.
Очерк «Новый Нарциз» и «Письма о провинции» имеют в поли­
тическом развитии Щедрина значение того последнего рубежа,
после которого отпадает вопрос о каких бы то ни было либераль­
ных иллюзиях сатирика.
Правда, существует и другое мнение,— в частности, оно было
высказано Н. Л. Мещеряковым, который писал, что в «Признаках
времени» и «Письмах о провинции» Щедрин «еще не вполне осво­
бодился от некоторых своих либеральных иллюзий».3 Основа­
нием для такого вывода послужили случаи положительных выска­
зываний Щедрина в «Письмах о провинции» о реформе 19 февраля
1861 года. Однако следует иметь в виду, что во всех этих слу­
чаях Щедрин полемизирует с крепостниками, негодовавшими на
упразднение крепостного права, в котором они видели выражение
своего идеала. Естественно, что в борьбе с этими реакционными
реставраторскими попытками Щедрин подчеркивал известное по­
ложительное значение реформы 19 февраля, указывал на нее как
на шаг вперед в общественном развитии. Это была положительная
1 Санкт-петербургские ведомости, 1868, 22 марта, № 80, с. 2; Вестник Ев­
ропы, 1869, № 4 (Лит. известия), с. 979—989.
2 Санктпетербургские ведомости, 1868, 25 апреля, № 111, с. 1.
3 Мещеряков Н. Радикальная демократия и Щедрин.— В кн.: Щед­
рин Н. (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч. Л., 1935, т. 7, с. 7.
61


оценка реформы по сравнению с крепостным строем. Когда же
Щедрин касался взглядов на реформы либералов (а это составляет
основное содержание рассказа «Новый Нарциз», всего цикла «Пи­
сем о провинции» и написанных вслед за ними «Итогов»), видев­
ших в них осуществление своего идеала, он резко критиковал и
ограниченный характер реформ, и еще более их ничтожные прак­
тические последствия.
Уже в начале 1863 года, в хронике «Наша общественная
жизнь», Щедрин охарактеризовал реформы как «движение мело­
чей и подробностей». В конце 60-х годов эта мысль получила по­
дробнейшее развитие в ряде произведений. Это была отрицатель­
ная оценка реформ с точки зрения тех требований, которые от лица
народных масс выдвигала революционная демократия.
И положительные, и отрицательные высказывания Щедрина о
реформе 19 февраля не противоречат друг другу, они отражают
существо реформы, а выдвижение на первый план той или другой
ее стороны вполне оправдывалось характером конкретной поле­
мики.
Щедрин не только понимал ограниченный характер законопо­
ложения от 19 февраля; в ходе времени он все более убеждался,
что реформа обещала формально больше, нежели давала практи­
чески; крепостники и самодержавие делали все от них зависящее
(а в этом отношении от них зависело многое), чтобы постепенно
уменьшить обещанное и вернуть уступленное. В соответствии с
этим Щедрин уточнял свои оценки в направлении усиления крити­
ки ограниченного характера реформ. В седьмом из «Писем о про­
винции» он дал следующую итоговую оценку пореформенному
десятилетию: «Нам тяжело жить — это правда; нам тяжелее, не­
жели отцам нашим,— и это опять правда, но не оттого совсем, что­
бы условия современной жизни изменились к худшему, а оттого,
что они мало изменились к лучшему. Отцам нашим много помогало
в жизни бессознательное отношение к ней; мы же хотя и не вышли
совершенно из положения бессознательности, но все-таки несколь­
ко порастлились» (VII, 268).
Таким образом, признание Щедриным известного положитель­
ного значения реформы 19 февраля не заключало в себе ничего
либерального. Несмотря на свой грабительский характер, рефор­
ма, как говорил Ленин, явилась шагом вперед по пути превраще­
ния России крепостнической в Россию буржуазную. Само собою
разумеется, что Щедрин не мог дать реформе, такую глубокую и
верную характеристику, которую дал впоследствии Ленин. Но для
своего времени щедринская оценка реформ 60-х годов — самая
принципиальная, революционно-демократическая, резко отличная
от либеральной оценки.
Следствием и показателем роста политической сатиры Щед­
рина в конце 60-х годов явилось резко обозначившееся недоволь­
ство произведениями сатирика со стороны либералов. «Губернские
очерки», «Невинные рассказы», «Сатиры в прозе» и примыкающие
62


к ним по времени произведения характером своих обличений были
еще более или менее приемлемы и для либерального читателя.
Правда, настороженное и недоброжелательное отношение либера­
лов к Щедрину нередко проявлялось и в те годы, особенно в связи
с очерком «Литераторы-обыватели» (1861). Но то было время,
когда лучшие из либералов еще не чуждались демократии.
В последующие годы либералы, удовлетворенные реформами
и в особенности положением о земских учреждениях, все более
уходили вправо, а Щедрин последовательно развивался по пути
революционной демократии. Расхождение между ними станови­
лось все более резким; либералы все более убеждались в тщет­
ности своих попыток «приручить» сатирика и приспособить его
произведения к уровню своих задач, охладевали к Щедрину и пе­
реходили к более активному выражению своей неудовлетворен­
ности им. Наиболее яркие вехи процесса расхождения между са­
тириком и его либеральными почитателями в 60-е годы — это «Ли­
тераторы-обыватели» (1861), «Новый Нарциз» (1868) и, наконец,
«История одного города».
3

На вершине достижений Щедрина в конце 60-х годов стоит
«История одного города» (1869—1870). По общему признанию,
это. вступление Щедрина в пору высшей зрелости его политической
сатиры, завершение пятнадцатилетнего этапа сатирического твор­
чества, блистательно начатого «Губернскими очерками».
«История одного города» вызывала и вызывает большой инте-.
рес и горячие споры исследователей, раскрывается их взору все
новыми и новыми сторонами. И все же можно сказать, что изучение
этого гениального творения сатирика остается далеким от завер­
шения. И это вполне естественно. Перед нами — чудесный сплав
результатов многолетнего развития творчества Щедрина, высшая
точка подъема его сатиры на самодержавие.
Среди проблем, возникающих в связи с «Историей одного горо­
да», наименее освещена проблема идейно-творческого генезиса
этого произведения, его отношения ко всему предыдущему твор­
честву писателя.
В каком же соотношении находится «История одного города»
с более ранними произведениями сатирика, какие общественные
и идейно-творческие факторы подвели писателя к этому произведе­
нию, в чем здесь выразилась логика преемственности?
«История одного города» в точном смысле слова — итоговое
произведение по отношению ко всему творчеству сатирика 50—
60-х годов. Нити к нему тянутся от очерков глуповского цикла
начала 60-х годов, хроники «Наша общественная жизнь» (1863—
1864), от «Признаков времени» и «Писем о провинции» (1868—
1869), наконец — от первых глав «Помпадуров и помпадурш». Во.
всех этих произведениях зрели и накапливались идеи и образы,
которые затем синтезировались в «Истории одного города».
63


С первого взгляда кажется, что Щедрин в 1869 году просто вер­
нулся к своему не завершенному в начале 60-х годов циклу очерков
о Глупове и глуповцах. На самом же деле замысел «Истории од­
ного города» вызревал в творческом сознании Щедрина постепен­
но, имел несколько подготовительных стадий, в процессе чего
мысль сатирика вернулась к прежнему Глупову, но уже на базе
нового общественного и творческого опыта.
«Строительство» нового сатирического города первоначально
было задумано независимо от ранних очерков о Глупове и под дру­
гим названием. В 1865 году Щедрин писал П. В..Анненкову со
службы из Пензы: «У меня начинаются складываться Очерки
города Брюхова» (XVIII, кн. 1, 299-). Город Брюхов у Щедрина
больше нигде не упоминается, но зато за год до опубликования
первых глав «Истории одного города» вновь, после длительного
перерыва, город Глупов появляется в «Признаках времени» (VII,
122). Можно предполагать, что «складывающиеся очерки города
Брюхова» с этого времени (март 1868 года) начинают в творческом
сознании сатирика связываться с уже ранее испытанным, цензурно
апробированным наименованием «город Глупов». Склониться к
такому решению было тем легче, что в ранних очерках глуповского
цикла было намечено немало отправных положений для развер­
нутой «истории» Глупова, которую, однако, сатирик в то время не
собирался писать. Таким образом, уже одно сопряжение нового
замысла с прежними рассказами о Глупове значительно подвигало
вперед тему «Истории одного города».
Однако, вобрав в себя некоторые признаки раннего Глупова,
поздний Глупов далеко превосходит свой первоначальный прото­
тип как масштабами и глубиной обобщения, так и выводами
относительно будущих судеб «города».
Глупов начала 60-х годов обобщал дореформенный крепостни­
ческий строй, все наиболее отжившее и варварское в психологии
дворянства, в формах социальной жизни и административно-бюро­
кратической системе. В годы революционной ситуации Щедрину
казалось, что такой крепостнический Глупов-начал уже беспово­
ротно разваливаться от собственной ветхости и, несмотря на по­
пытки сопротивления, вынужден отступать все дальше и дальше
под нажимом идейно-политической борьбы передовых людей и
растущего протеста в народных массах.
Глупов конца 60-х годов — это обобщение самодержавно­
крепостнической системы вообще, со всеми ее пореформенными
усовершенствованиями, а не только одних ее наиболее вар­
варских проявлений. Пореформенный Глупов, оправившись от
временных потрясений, вновь, после начавшейся в 1862 году и
обострившейся в 1866 году реакции, бодро поднял голову и уже не
оборонялся, но активно и яростно наступал.
Осуществление этой новой идейно-художественной концепции
истории Глупова было для политического сатирика — разоблачи­
теля самодержавия делом чрезвычайно трудным и. опасным. Тре64


бовалась сложная художественная маскировка, много творческой
изобретательности. Приемы эзоповского иносказания, ранее при­
менявшиеся сатириком, были уже недостаточны. Щедрин особен­
но остро почувствовал это во время работы над «губернаторскими
рассказами» (начало «Помпадуров и помпадурш), которые пред­
шествовали и были по тематике наиболее близки «Истории одного
города». Серия этих рассказов, озаглавленных словами из модных
романсов, была начата еще в «Современнике» 1863—1864 годов.
В конце 1867 года Щедрин возобновил работу над «губернатор­
скими рассказами», предназначавшимися теперь в «Отечественные
записки». Углубление сатирического замысла рассказов побуж­
дало писателя к усилению «фантастического колорита», о чем он
неоднократно говорил в своих письмах.
Как видно из писем Щедрина к Некрасову от 6 декабря 1867
года и 23 мая 1868 года, для помпадурского цикла был задуман
фантастический рассказ о «губернаторе с фаршированной голо­
вой» (XVIII, кн. 1, 323, 338), включенный позднее в «Историю од­
ного города». Таким образом, в «губернаторских рассказах, на­
чавших в 1868 году перерастать в «губернаторский» роман «Пом­
падуры и помпадурши», впервые сложился тот сказочно-фантас­
тический прием сатирического портретописания, который был
затем блестяще применен к глуповским градоначальникам.
Стиль «Истории одного города» подготовлялся не только в род­
ственных ей художественно и тематически очерках глуповского
цикла и «Помпадурах», но и в других произведениях сатирика.
Приведем.из них только один, но достаточно яркий пример. В очер­
ке «Наш „savoir vivre“» («Признаки времени»), появившемся
в ноябре 1868 года, неоднократно употребляются сатирические
метафоры — «соломенные головы»(ѴІІ, 105 и след.) и «пустые
головы» (VII, 112). Есть здесь и мнимо серьезное описание
«устройства соломенной головы» (VII, 106), реализующее мета­
фору в развернутом образе. В этом без труда угадывается дви­
жение художественной мысли сатирика к знаменитому образу гра­
доначальника-органчика, появившемуся в первых главах «Исто­
рии одного города» в январе 1869 года.
В «Историю одного города» Щедрин стягивал именно те
приемы и средства своего художественного метода (элементы
сказочности, народной фантастики, гиперболы, гротеска и т. д.),
которые наиболее резко клеймили самодержавие и в то же время
делали развиваемые сатириком идеи наименее уловимыми для
цензурного закона. Важнейшее место здесь принадлежит реали­
стической фантастике в ее народно-сказочных формах и образах.
Но если в очерках глуповского цикла начиналась, а в «Пом­
падурах»^ других художественных произведениях продолжалась
художественная подготовка «Истории одного города», то, с другой
стороны, ее идейная концепция не может быть вполне выяснена
без таких важнейших, публицистических работ, как «Наша об­
щественная жизнь» и «Письма о провинции», где Щедрин высту­
5

62

65


пает не только как сатирик, но и как историк, социолог, философ,
где запечатлены движение общественного опыта писателя и путь
его интенсивных идейных исканий в 60-е годы. Достаточно сказать,
что шестое, восьмое и двенадцатое из «Писем о провинции» явля­
ются как бы авторским публицистическим комментарием к тому
сложнейшему и наиболее дискуссионному в художественной про­
блематике «Истории одного города» вопросу, который связан с вы­
яснением взгляда Щедрина на народную революцию, на пути во­
влечения в нее и роль в ней крестьянских масс. Более конкретно
идейных связей «Истории одного города» с публицистикой Щедмы будем еще касаться в дальнейшем изложении, но уже и те крат­
кие указания, которые сделаны выше, позволяют сказать, что це­
лый ряд произведений сатирика, написанных в 60-е годы, тяготеет
в том или другом отношении — тематическом, стилистическом или
идейном — к «Истории одного города» как к своему центру.
4

Как уже говорилось выше, до 1862 года крушение крепост­
нических форм жизни рисовалось Щедрину в более или менее
близкой перспективе. Вера в близкий конец господства поме­
щичьего класса была внушена сатирику революционной ситуацией
1859—1861 годов, его преувеличенными надеждами на практичес­
кие результаты идеологической борьбы и недооценкой охранитель­
ных возможностей монархий. Ход общественной борьбы все более
убеждал Щедрина в том, что остатки ветхой крепостнической пло­
тины продержатся еще долго, что они находят себе поддержку в
хорошо организованной бюрократической системе самодержавия.
Вод почему Щедрин, не прекращавший со времени «Губернских
очерков» борьбы с бюрократией, к концу 60-х годов еще более убе­
дился в необходимости нанести концентрированный удар по само­
державию в целом, по всей его политической системе. Так вызрела
и определилась в сознании сатирика основная идея «Истории од­
ного города».
В .социологии «Истории одного города» есть особенность,
вызывающая самые разноречивые суждения и споры исследова­
телей. Она заключается в том, что государственный аппарат
представлен в произведении как бы надклассовым органом
насилия, подавляющим всех, хотя и в разной мере. Вследствие
этого бюрократия, деспотизм немногих лиц выступают в виде чу­
довищной, страшной силы, пришедшей извне. Глуповское населе­
ние оказалось расколотым на два крайних полюса, разделенных
огромным пустым пространством: деспотическая бюрократия, с
одной стороны, с другой — почти не дифференцированная, угне­
тенная и устрашенная произволом градоправителей масса. В про­
изведении в очень слабой степени показаны те социальные слои,
которые не за страх, а ради классовой выгоды поддерживали Бо­
родавкиных й Угрюм-Бурчеевых.
66


Правда, в «Истории одного города», особенно в первых ее гла­
вах, есть указания на социальные различия в среде глуповцев.
Так, дворянство, кроме этого прямого своего наименования, вы­
ступает в описаниях летописца-архивариуса под синонимами:
«лучшие» или «именитые» граждане, излюбленные или почетные
глуповцы, благонамеренные или охранительные люди, первых трех
классов особы или знатные особы, глуповский бомонд; упоми­
нается купечество, городские мещане, интеллигенция; крестьяне
называются «худородными людьми», «смердами», «мужиками».
«Излюбленные» глуповцы, предводительствуемые «именитым
гражданином» Силой Терентьевым Пузановым, активно действуют
во имя восстановления порядка и законности во время семиднев­
ного безначалия, на их поддержку опирается градоначальник
Фердыщенко в борьбе с худородными людьми, они устраивают
костюмированные балы и мистические радения и т. д. Однако все,
что касается жизни дворянского класса, не занимает в «Истории
одного города» значительного места и по мере движения к концу
все дальше отходит на задний план. В главе, посвященной описа­
нию градоначальничества Угрюм-Бурчеева, последний свиреп­
ствует как одинокий деспот перед лицом однородной массы
придавленных й перепуганных людей. Он осуществил «всеобщее
равенство перед шпицрутеном», «единолично сокрушил целую
массу мыслящих существ». Одержимый идиотской решимостью
победить реку, он всех загнал в пучину водоворота, даже предво­
дителя дворянства: «Наконец, привели и предводителя, который
один в целом городе считал себя свободным от работ, и стали тол­
кать его в реку. Однако, предводитель пошел не сразу, но протесто­
вал и сослался на какие-то права.— Гони! — скомандовал УгрюмБурчеев» (VIII, 413).
Здесь Щедрин как бы отказался от классовой трактовки са­
модержавия как государства помещиков. Напомним, что более
ранние образы, представлявшие самодержавное государство
в виде многослойной социальной пирамиды («Запутанное дело»)
или в виде господства целого класса помещиков Сидорычей над
рабами Иванушками («Глупов и глуповцы»), принципиально вер­
нее характеризовали классовую природу самодержавия, нежели
Угрюм-Бурчеев и безмолвно лежащее перед ним ниц все осталь­
ное население города Глупова. Нет тут Сидорычей, интересам
которых и были призваны служить Угрюм-Бурчеевы.
Что же произошло? Может быть, Щедрин утратил свой преж­
ний, более правильный взгляд на истинную природу самодержа­
вия? Конечно, нет; тут требуется другое объяснение.
Щедрин, если он и не вполне постигал классовую сущность
монархий, все же во многих произведениях, написанных до
«Истории одного города», великолепно разоблачал самодержавие
как такую политическую систему, которая держалась не деспо­
тизмом единиц, а опиралась на многочисленный класс помещиков
и была оружием в руках помещиков, имела в лице тех же помещи67


ков и чиновничества огромный аппарат преданных исполнителей.
Все это сатирик вывел за рамки картины, нарисованной в «Истории
одного города». Продиктовано это было той задачей, которую в
данном случае ставил перед собой Щедрин.
«Не забудем,— писал он,— что летописец преимущественно
ведет речь о так называемой черни, которая, и доселе считается
стоящею как бы вне пределов истории. С одной стороны, его ум­
ственному взору представляется сила, подкравшаяся издалека и
успевшая организоваться и окрепнуть, с другой — рассыпавшиеся
по углам и всегда застигаемые врасплох людишки и сироты. Воз­
можно ли какое-нибудь сомнение насчет характера отношений,
которые имеют возникнуть из сопоставления стихий столь про­
тивоположных?» (VIII, 371—372).
Из этого чрезвычайно важного авторского комментария,
как и из смысла всего произведения, совершенно очевидно,
что Щедрин преследовал прежде всего и главным образом одну
цель — обнажить со всей силой деспотическую природу самодер­
жавия — и ради достижения такой цели он показал деспотизм
предоставленным самому себе, представил его как бунтующую
на свободе стихию. Задача заключалась не в том, чтобы показать
выгоды, приносимые самодержавием эксплуатирующим классам,
а те бедствия, которые оно причиняло порабощенным массам. Са­
тирик показывал, до каких уродливых форм может простираться
монархический деспотизм в обстановке беспрекословного повино‘вения угнетенных масс.
Это был прием сатирической «утопии», которым Щедрин поль­
зовался неоднократно: впервые и особенно широко — именно
в «Истории одного города»; в это же время — в сказках «Повесть
о том, как один мужик двух генералов прокормил» и «Дикий
помещик»; несколько позднее — в «Помпадурах й помпадуршах»
(глава «Единственный. Утопия»). Разоблачаемое явление берется
в его основной сущности, освобожденной от осложняющих по­
дробностей, и доводится до всех логических последствий. В «Исто­
рии одного города» на основе этого приема исследуется принцип
самодержавного деспотизма и его последствия. Так появились
свирепствующие градоначальники и перепуганные глуповцы —
две полярности, разделенные как бы пустым пространством.
Вследствие этого высшая бюрократия, деспотизм немногих лиц
выступают в виде страшной, чудовищной силы, пришедшей
извне.
Эффект получился огромный, сатирическая цель достигнута,
но ценою некоторых неизбежных при данном методе изображения
издержек. Основная издержка состоит в отсутствии на художест­
венном полотне тех, кто не за страх, а ради выгоды поддерживал
Угрюм-Бурчеевых. Это не промах историка, а прием сатирика;
это сделано с расчетом на сатирический эффект, т. е. преднамерен­
но. Щедрин исходил из этого законного предположения, что его
«Историю одного города» будут читать как сатиру, а не как доку68


ментально-историческое сочинение. В рассказах начала 60-х годов
Щедрин вывел целую политическую расу Сидорычей, в про­
изведениях, одновременных с «Историей одного города», он по­
казал толпы преуспевающих «хищников» («Признаки времени»),
«историографов» («Письма о провинции»), «помпадуров» («Пом­
падуры и помпадурши»), «ташкентцев» («Господа ташкентцы»)
и т. д. — все эти социально-политические группы, составляющие
воинствующую армию дворянского класса, и были той силой,
по милости и при активной поддержке которой свирепствовало
самодержавие. Щедрин поэтому имел основание рассчитывать
на то, что пустыня, на.фоне которой свирепствует Угрюм-Бурчеев,
будет воспринята именно как сатирический прием.
Следовательно, «История одного города» рисует картину не
социологии общества, а административно-политической системы
самодержавия. Для уяснения социологических воззрений писателя
надо обращаться к другим произведениям. Вообще произведения
Щедрина настолько тесно взаимодействуют, что каждое из них
может быть надлежащим образом понято только в системе других.
Насколько пафос «Писем о провинции» и «Признаков времени»
сосредоточен на обличении хищнической практики и психологии
господствующих классов, настолько же пафос «Истории одного
города» — в обличении самодержавной системы политического
насилия, благодаря которой становится не только возможным,
но и неизбежным само хищничество.
Отрицательное отношение Щедрина к царской бюрократии,
к правящим сферам, к самодержавию вообще, достаточно опре­
делившееся уже в «Губернских очерках», последовательно
углублялось в дальнейших произведениях и в «Истории одного
города» выразилось в резких сатирических формах.
5

Несравненно более сложную задачу в анализе идейного со­
держания «Истории одного города» представляет выяснение во­
проса об отношении Щедрина к народным массам в этот период.
Трудность проблемы заключается, однако, вовсе не в том, с симпа­
тией или антипатией относится автор произведения к народным
массам. Волрос этот настолько ясен, что заниматься опроверже­
нием суждений Суворина и ему подобных критиков, обвинявших
Щедрина в глумлении над народом, значило бы в наше время за­
ниматься повторением задов. Щедрин имел полное право с негодо­
ванием отвергнуть этот упрек как злостную клевету из либераль­
но-консервативного лагеря. Трудность проблемы заключается в
другом, а именно — в выяснении вопроса о том, каким представ­
лялся автору «Истории одного города» народ в смысле его исто­
рической дееспособности.
В каком виде изображалась народная масса в произведениях
Щедрина до «Истории одного города»?
69


Крестьянство в «Губернских очерках» выступало только как
объект глубокого, искреннего авторского гуманизма. Жертвам
грубого бюрократического и крепостнического произвола Салты­
ков отдавал все свои симпатии, видел в народе много здоровых
нравственных сил, пребывающих в состоянии общественной пас­
сивности. Это было отражением той реальной картины народной
жизни, которая была характерна для периода глухой реакции
конца 40—начала 50-х годов и которую наблюдал Салтыков в
годы своей вятской ссылки. В обстановке подъема демократиче­
ского и стихийного крестьянского освободительного движения в
период первой революционной ситуации Салтыков отмечает в на­
родной массе признаки нарастающего протеста, сознательного поли­
тического пробуждения («Развеселое житье», «Скрежет зубовный»,
«Глуповское распутство»). Настроения социального протеста в
крестьянстве, вызванные как ожиданием реформы, так за­
тем и самой грабительской реформой, носили слишком раз­
розненный, стихийный характер, чтобы можно было смотреть на
крестьянство как на освободительную силу в ближайшем будущем.
Не разочаровавшись в своих надеждах на решающую роль масс
в длительной борьбе и далекой будущей победе, Щедрин разо­
чаровался в возможностях крестьянства оказать сколько-нибудь
активное и организованное воздействие на общественный процесс
в ближайшие годы. Это убеждение Щедрина с достаточной опре­
деленностью проявилось в очерке «Каплуны», написанном в на­
чале 1862 года.
Когда, вскоре после реформы 19 февраля, с середины 1862 года,
начался поворот правительства к открытой реакции, Щедрин окон­
чательно распрощался со своими оптимистическими иллюзиями от­
носительно близкой возможности коренных социальных перемен.
Именно потому, что не оправдались те надежды, которые возлагал
Салтыков до 1862 года на «мыслящее меньшинство», он стал сосре­
доточеннее размышлять о роли народа в исторических преобразо­
ваниях и делал в «Нашей общественной жизни» вывод, что только
одна сила народная «может спасти» (VI, 88).
Годы 1863—1864 — время глубоких раздумий и исканий Сал­
тыкова-Щедрина в области определения методов революционной
пропаганды, путей воспитания сознательности в массах, их подго­
товки к освободительной борьбе. В это время в своих публицисти­
ческих работах он неоднократно в тоне глубокого сострадания
говорит о положении крестьянства, о его нищете, бесправии,
темноте, забитости и покорности. Значительны в этом смысле две
главы хроники «Наша общественная жизнь» (апрельская за 1863
и февральская за 1864 год) и августовская статья 1863 года
«В деревне».
Годы последней службы в провинции (1865—1867) еще более
убедили Щедрина в том, что жизнь крестьянства изменилась не
к лучшему, а к худшему, что деревня полностью отдана в жертву
произволу чиновничества и пореформенному хищничеству. Наи70


более полное изложение своих воззрений на народную массу
в конце 60-х годов Салтыков дал в шестом из «Писем о провинции»
(1868). Салтык^ отмечает, что пока народная масса остается
«крайним полюсом» духовной бедности, она оказывается «слепым
орудием, при помощи которого могут свободно проявлять себя
в мире всевозможные темные силы» (VII, 251); она раболепно
тяготеет к силе и бессознательно равнодушно относится не только
к общим интересам, но даже и к тем, которые ближайшим образом
затрагивают ее собственную жизнь.
Вот этот именно вывод — о русском мужике как слепом орудии
всевозможных темных сил, о его пассивности как опоре деспо­
тизма — и нашел свое образное воплощение и углубленное раз­
витие в «Истории одного города».
Здесь впервые выступил Щедрин сатириком и по отношению
к народной массе. В этом, между прочим, своеобразие «Истории
одного города» в творчестве Щедрина. Правда, уже начиная с
«Губернских очерков», Щедрин не закрывал глаза на недостатки
народа. Он не страшился высказывать самые горькие истины
о крестьянской психологии, о рабской привычке масс к повинове­
нию. Позиция Щедрина относительно масс была позицией не пре­
краснодушного народолюбца, а учителя, наставника, идеолога,
проникнувшегося заботами об интересах народа и глубоко веряще­
го в его силы. Однако там, где Щедрин касался теневых сторон
характера, нравов, обычаев человека массы, он делал это, не при­
бегая к приемам сатиры, в тоне глубочайшего сочувствия.
Мотив гуманистического сострадания проходит и через «Ис­
торию одного города»; с небывалой еще в творчестве Салтыкова
силой он окрашивает драматические картины народных бедствий
в главах «Голодный город» и «Соломенный город». Но рядом
с этим появляется и сатира на мужика. Она появляется там, где
Щедрин говорит о массе, покорствующей бичам, безропотно
переносящей надругательства и издевательства над своей лич­
ностью, над самыми элементарными человеческими правами и
интересами. Никогда — ни до, ни после — щедринская критика
слабых сторон крестьянства как класса не достигала такой остро­
ты, такой силы негодования, как в «Истории одного города».
Сколько должно было накопиться в душе писателя горечи при
созерцании народного «долготерпенья», чтобы побудить его
коснуться своей сатирой самого священного для него имени —
русский мужик! Но как ни велико было негодование Щедрина
по поводу пассивности масс, его сатира по отношению к народу
имела утверждающий характер. Щедрин пояснял, что в данном
случае речь идет не о действительных свойствах народа, не о его
национальных и социальных достоинствах, а о «наносных ато­
мах» (VIII, 372), т. е. о чертах рабской психологии, выработанных
веками самодержавного деспотизма и крепостничества.
Таким образом, если в изображении, господствующей части
общества Щедрин сосредоточил внимание на деспотическом
71


характере политического режима, то в изображении народа он
поставил акцент на политической пассивности масс, открывающей
свободу для безнаказанных проявлений деспотизма. «История
одного города» — это двусторонняя сатира: на самодержавие
и на политическую пассивность народных масс. Первое находило
себе надежную опору во второй. Требовался удар, который разо­
блачал бы власть и одновременно указывал бы народу на те
слабости, которые мешают ему понять и осуществить свое гра­
жданское призвание. Само собою разумеется, что в том и другом
случае мера сатирического наказания была разной. Если по от­
ношению к самодержавию сатира носила характер беспощадного
и полного отрицания, то по отношению к народу целью ее было
исправление нравов, политическое просвещение.
6

Щедрин, конечно, хорошо знал, что масса далеко не вся сплошь
и всегда покорна своим поработителям, что ее терпение нередко
прорывается случаями одиночного или группового протеста против
насилия. Это было показано сатириком в ряде рассказов 50—
60-х годов («Развеселое житье», «Госпожа Падейкова», «Глуповское распутство», «Деревенская тишь»). Но эти случаи в ко­
нечном счете не изменяли общей картины народной пассивности.
В .«Истории одного города» Щедрин преимущественно останав­
ливается именно на этой общей картине, а не на исключениях
из нее. На упрек рецензента (Суворина), что он заставляет глуповцев слишком пассивно переносить лежащий на них гнет, Щед­
рин отвечал: «Я, впрочем, не спорю, что можно найти в истории
и примеры уклонения от этой пассивности, но на это я могу только
повторить, что г. рецензент совершенно напрасно видит в моем
сочинении опыт исторической сатиры. Притом же для меня важны
не подробности, а общие результаты; общий же результат, по
моему мнению, заключается в пассивности» (VIII, 454).
Итак, автора «Истории одного города» интересовала задача
не историка, стремящегося охватить сильные и слабые стороны
крестьянского движения, а задача сатирика, поставившего себе
целью показать губительные последствия пассивности народных
масс,— это во-первых. А во-вторых,— и это особенно важно,—
к оценке фактов народного протеста Щедрин подошел в «Истории
одного города» с более высоким критерием. В предшествующих
произведениях, за исключением небольшого эпизода в очерке
«К читателю», изображавшего столкновение обывателя с пред­
ставителем власти, Щедрин касался только явлений классового
антагонизма между крестьянами и помещиками. В отличие от этого
в «Истории одного города» Щедрина интересует отношение народа
не к помещикам, а к власти, интересует не просто социальный
протест против помещиков, а политический протест против само­
державия. Излишне доказывать, что до этого второго рода про72


теста крестьянство почти не поднималось. Бунтуя против
отдельных помещиков .и местных начальников, мужицкая масса
выдвигала правдоискателей-ходоков и посылала прошения, пы­
таясь найти правду в правительственных верхах. Вера в царя и
добрых начальников продолжала жить долго после утраты веры
в добродетельного помещика. Царистские иллюзии наложили
свою печать даже на самые крупные крестьянские движения. Рас­
стояние от стихийного социального протеста против помещиков,
и буржуазии до сознательного политического протеста против
самодержавия крестьянство преодолело лишь в начале XX века.
Как вытекает непосредственно из контекста, под «наносными
атомами», облепившими своей массой природные свойства глуповцев, Щедрин подразумевал именно эту, веками рабства воспитан­
ную, наивную веру мужика в разумных начальников, которые
защитят его от начальников неразумных и помогут выйти из стес­
ненных обстоятельств. Щедрин показывает, как в недрах масс зре­
ет протест и как этот протест все еще не может прорваться сквозь
кору «наносных атомов», т. е. рабской привычки к повиновению.
Градоначальники свирепствовали. «Но глуповцы тоже были себе
на уме. Энергии действия они с большою находчивостью проти­
вопоставили энергию бездействия» (VIII, 338). Они не соглаша­
лись. «И упорно стояли при этом на коленах. Очевидно, что когда
эти две энергии встречаются, то из этого всегда происходит нечто
весьма любопытное. Нет бунта, но и покорности настоящей нет.
Есть что-то среднее... глуповцы стояли на коленах и ждали. Знали
они, что бунтуют, но не стоять на коленах не могли» (VIII,.338).
Но бывали минуты, когда «бунт на коленах» готов был пе­
рерасти в настоящий бунт. Об этом рассказывается в потрясаю­
щей по своему трагизму главе «Голодный город», где рисуется
картина народного гнева, вызванного угрозой голодной смерти.
«Наступила такая минута, когда начинает говорить брюхо, про­
тив которого всякие резоны и ухищрения оказываются бессиль­
ными» (VIII, 312). Сердца обывателей ожесточились, «глуповцы
взялись за ум» (VIII, 313).
Собрались глуповцы около колокольни, «стали судить да ря­
дить, и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока — самого
древнего в целом городе человека, Евсеича» (VIII, 313). Евсеич
трижды ходил к градоначальнику Фердыщенко добиваться От
него правды для мужиков, а добился всего лишь кандалов
и ссылки для себя. «С этой минуты исчез старый Евсеич, как
будто его на свете не было, исчез без остатка, как умеют исчезать
только „старатели“ русской земли» (VIII, 315).
Казалось бы, это событие могло послужить достаточным уро­
ком, чтобы поколебать веру глуповцев в свое начальство. Однако,
собравшись опять, они ничего другого не могли придумать, как
снова выбрать ходока.
Новый ходок, Пахомыч, не желая повторять судьбу своего
несчастного предшественника, решил, что «теперь самое верное
73


средство — это начать во все места просьбы писать» (VIII, 315).
Всем полегчало при мысли, что есть где-то человек, который го­
тов за всех стараться. «Что без „старанья“ не обойдешься —
это одинаково сознавалось всеми; но всякому казалось не в пример
удобнее, чтоб за него „старался“ кто-нибудь другой» (VIII, 315).
Послав прошение «в неведомую даль», очевидно к самому царю,
глуповцы решили, что «теперь, атаманы-молодцы, терпеть нам не
долго!» (VIII, 317), «сидели на заваленках и ждали» (VIII, 317).
И дождались — прибытия вооруженной карательной команды.4
Так, смиренный «бунт на коленах» переходит в ожесточение,
ожесточение разрешается выбором ходока и посылкой прошения
к начальству, а начальство присылает усмирительную команду.
Все это очень верно воспроизводит историческую драму полити­
ческой несознательности и неорганизованности масс, вследствие
чего мужицкая «громада» (VIII, 311, 312) оказывалась бессильной
перед кучкой своих притеснителей. Щедрин последовательно разо­
блачает несостоятельность наивной мужицкой веры в царя
и добрых начальников. Все держится на одной нитке «начальстволюбия», но «как оборвать эту нитку? — в этом-то весь и во­
прос» (VIII, 372). Что же, наконец, заставит «громадину» осо­
знать свою силу и прорваться сквозь «наносные атомы», пре­
вратить энергию бездействия в энергию действия, т. е. перейти
от пассивного сопротивления властям к активной массовой борьбе?
Другими словами: какая же сила освободит народ из-под ига де­
спотизма? Как и прежде, Щедрин остается при своем убеждении,
что освобождение может произойти только в результате борьбы
самих масс. Однако в анализе причин, которые толкнут народные
массы к решительной борьбе, Щедрин в «Истории одного города»
больше склоняется к признанию неизбежности стихийного взры­
ва народного протеста.
Помимо уже ранее охарактеризованных «минут» крайнего раз­
дражения, временно просветлявших ум глуповцев, но в конечном
счете не шедших дальше «бунта на коленах», Щедрин в «Истории
одного города» дает «мартиролог глуповского либерализма»,
трагической гибели лучших представителей дворянской интел­
лигенции, выступавших против самодержавия и сословности и
проповедовавших идеи политической свободы и социального ра­
венства. Это та линия идейной освободительной борьбы, которая
идет от Радищева, через декабристов к петрашевцам и революцион­
ным демократам. Несомненно, что петрашевцев имеет в виду Щед­
рин, когда он извлекает из «летописи» упоминание о тридцати трех
философах, рассеянных по лицу земли за то, что они говорили:
«трудящийся да яст; нетрудящийся же да вкусит от плодов безделия своего» (VIII, 420). К этой традиции, «переходившей преем­
4 В «Истории одного города» Щедрин художественно развил те «перипетии
бунтовской драмы», которые четырьмя месяцами раньше были описаны им в
восьмом из «Писем о провинции» (см. VII, 285—287).
74


ственно из поколения в поколение», принадлежит и сан Щедрин,
и его отношение к ней глубоко сочувственное.
Однако, придавая огромное значение передовой интеллигенции
как силе, вносящей сознание в массы, Щедрин не склонялся к
мысли, что демократическая интеллигенция может справиться
с самодержавием без участия самих народных масс. В ряде своих
работ начала 60-х годов («Каплуны», «Наша общественная
жизнь», «Современные призраки») Салтыков развивал идею тес­
ного союза между передовыми людьми и народными массами как
непременное предварительное условие победы над самодержавием.
В «Истории одного города» Салтыков сделал предположение,
что решительная схватка с самодержавием может произойти
до того, как две освободительные силы осознают друг друга, про­
никнутся взаимопониманием и соединятся воедино. Исторические
условия могут сложиться так, что эти две силы будут действовать
одновременно и в одном и том же направлении, как союзники,
выступающие более или менее самостоятельно, .но без предвари­
тельной договоренности.
Общественно-политическая обстановка конца 60-х ' годов
давала поводы для такого предположения. Революционное дви­
жение развивалось вширь и продвигалось вперед слишком мед­
ленно. Перспективы в этом отношении не представлялись скольконибудь отрадными в ближайшем будущем, особенно в связи
с обострением политической реакции после покушения Каракозова.
«Обозначились признаки народнического отступления от револю­
ционно-демократических идей. Часть революционно настроенной
интеллигенции начинала уже склоняться к признанию решающей
роли в истории «критически мыслящей личности», умаляя роль
масс в освободительном движении. Эта субъективно-идеалисти ­
ческая теория получила программное обоснование в «Истори­
ческих письмах»'П. Л. Лаврова, которые стали печататься в «Не­
деле» в 1869 году.
Если интеллигенция слабо продвигалась навстречу народной
массе, то, с другой стороны, народная масса имела еще меньше
шансов, чтобы двигаться успешно навстречу передовой интел­
лигенции. Крестьянство по-прежнему оставалось в тисках полити­
ческого бесправия и эксплуатации,страдало от бедности, пассивно
переносило гнет и служило слепым орудием в руках самодер­
жавия. В шестом из «Писем о провинции», появившемся в октяб­
ре 1868 года, т. е. тогда, когда уже начиналась работа над «Исто­
рией одного города», Щедрин делал неутешительные, но глубоко
справедливые выводы об отсутствии в народе сознания своей
бедности; народ пассивен, потому что он беден сознанием. Приди
русский мужик к этому сознанию, его дело было бы уже наполо­
вину выиграно. Но он беден сознанием потому, что не имеет ма­
териальных возможностей для своего духовного развития. Однако
«едва ли даже возможно ожидать,— заключает Щедрин,— чтобы
бедность духовная была побеждена прежде, нежели будет побе­
75


ждена бедность материальная» (VII, 249). Круг оказывается
замкнутым. Как же будет разорвана эта цепь, сковывающая массы
в плену материального и духовного рабства? Чему будет принад­
лежать приоритет: сознание поднимет на борьбу и разбудит по­
тенциальную мощь народа, или же, наоборот, народное негодо­
вание, доведенное гнетом до высшей точки, стихийно взорвется,
сметет притеснителей и явится прологом для дальнейшего духов­
ного и материального развития народа? Таковы основные вопросы,
волновавшие Щедрина в то время, когда он приступил к работе
над «Историей одного города».
Одновременно с той главой «Истории одного города», где
речь идет о революционной расправе с Угрюм-Бурчеевым (сен­
тябрь 1870 года), появилось последнее из «Писем о провинции».
Здесь Щедрин говорит, что «и для масс возможны минуты про­
зрения», но это пока еще не предвидится. «В громаде убиенных,
которую представляет собой масса и для которой, по-видимому,
нет в настоящем никакого просвета, существует какое-то неиспо­
ведимое тяготение к обседающему ее со всех сторон злу, какой-то
непреодолимый страх ко всему, что не разом, не по манию вол­
шебства устраняет его. Сбитая с пути разумных отношений к окру­
жающей природе, загнанная в мир чудес, эта громада от чуда
ждет избавления своего из земли египетской, и никакие пророки
в мире не убедят ее, что это избавление зависит от нее самой»
(VII, 335; курсив мой.— А. Б.) - Это место превосходно комменти­
рует то настроение, в котором находился Щедрин, когда он за­
канчивал историю Глупова картиной внезапно налетевшего
смерча.
В самом деле, если рост политической сознательности в народ­
ной массе крайне затруднен отсутствием соответствующих усло­
вий, а гнет, тяготеющий над массой, становится все менее терпи­
мым, если преодоление разрыва между передовой интеллигенци­
ей и народной массой будет и в дальнейшем протекать с такой
же медлительностью, то естественно ожидать, что наступление
«минуты . прозрения» масс произойдет ди момента достижения
взаимопонимания двух сил — в виде стихийного возмущения
и бунта. Именно это предположение, как свидетельствует анализ
произведений сатирика, и нашло свое образное выражение в за­
ключительной символической сцене «Истории одного города»,
рисующей внезапное крушение градоначальничества Угрюм-Бурчеева. Здесь Салтыков попытался художественно реализовать
свое раздумье о той революции, идея которой могла проникнуть
в массу глуповцев не через сознание, а через «брюхо» (VIII, 311),
о тех «гневных движениях истории», которые, подобно горячей
лаве, проходят по рядам исстрадавшегося человечества, захлесты­
вая на пути своем и правого и виноватого, и прокладывают новое
ложе для более совершенных форм жизни.
Крах деспотизма наступает вследствие взрыва народного
возмущения, открывшего массам глаза на меру их собственного
76


падения и на ничтожество их властелина, который незадолго
перед тем казался страшным и всесильным. В сжатых и энергич­
ных выражениях, всего лишь на двух страницах, Щедрин рисует
признаки именно внезапного, стихийного массового негодо­
вания.
Изнуренные деспотизмом Угрюм-Бурчеева, обруганные и уни­
чтоженные, глуповцы «взглянули друг на друга — и вдруг усты­
дились. Они не понимали, что именно произошло вокруг них, но
чувствовали, что воздух наполнен сквернословием и что далее ды­
шать в этом воздухе невозможно... Груди захлёстывало кровью,
дыхание занимало, лица судорожно искривляло гневом при вос­
поминании о бесславном идиоте, который, с топором в руке, пришел
неведомо отколь и с неисповедимою наглостью изрек смертный
приговор прошедшему, настоящему и будущему» (VIII, 421).
Потребность освободить душу была настолько сильна, что изме­
нила и самый взгляд на значение Угрюм-Бурчеева. Он раз­
дражал, но уже не пугал. Само предположение, что идиот может
успокоиться или обратиться к лучшим чувствам, что он позволит
быть счастливыми, казалось всем позорным. Раздражение росло,
стали происходить беспрерывные совещания по ночам; приказ
Угрюм-Бурчеева о назначении шпионов по всем поселенным еди­
ницам был «каплей, переполнившей чашу».
Глуповцы вдруг устыдились, они не понимали, что произошло,
но чувствовали, что дышать далее невозможно; груди захлесты­
вало кровью, лица судорожно искривляло гневом, раздражение
росло и т. д. — все это, несомненно, свидетельствует, что Щедрин
говорит о народной революции, наступающей не в порядке созна­
тельной революционной зрелости масс, а как внезапный взрыв
долго • сдерживаемого негодования против самодержавного де­
спотизма.
Вполне понятно, что сатирик был вынужден воздержаться от
развития темы о революционном восстании, но и то, что ему уда­
лось прочитать на случайно уцелевшем листке летописи относи­
тельно кульминационного пункта роковой развязки, достаточно
красноречиво говорит само за себя.
«Через неделю (после чего?),— пишет летописец,— глуповцев поразило неслыханное зрелище. Север потемнел и покрылся
тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то
смерч. Полное гнева, оно неслось, буровя землю, грохоча, гудя
и стеня и по временам изрыгая из себя какие-то глухие, каркаю­
щие звуки. Хотя оно было еще не близко, но воздух в городе
заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъероши­
лись, животные обезумели и метались по полю, не находя до­
роги в город. Оно близилось, и по мере того, как близилось, время
останавливало бег с?ой. Наконец, земля затряслась, солнце по­
меркло... глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на
всех лицах, охватил все сердца.
«Оно пришло...
77


...Раздался треск, и бывший прохвост моментально исчез,
словно растаял в воздухе.
История прекратила течение свое» (VIII, 423).
Картина народной революции передана символически. Не все
можно было сказать так, как хотел бы сатирик. По этой причине
«тетрадки, которые заключали в себе подробности этого дела,
неизвестно куда утратились» (VIII, 423). По этой же причине в
«Описи градоначальникам» Угрюм-Бурчеева сменяет ПерехватЗалихватский: в случае цензурных придирок можно было ска­
зать, что Угрюм-Бурчеев отстранен не революцией, а новым гра­
доначальником. Несомненно также, что «эсхатологическая»
окраска картины это как бы всеразрушающее и прекращающее
течение истории, мистическое оно есть не более как необходимая
уступка стилю «летописца-архивариуса».
Но помимо всей этой условной символичности, в описании
картины народной революции есть и символичность, продикто­
ванная характером трактуемой проблемы. Дело в том, что глава
об Угрюм-Бурчееве, хотя в ней можно найти и немало намеков
на реальную действительность, в целом является сатирической
утопией. Она рассказывает не о том, что было и есть, а что может
произойти. Вопрос о том, в какой мере народные массы «мо­
гут претерпеть», остается в «Истории одного города» открытым,
реальная обстановка 60-х годов не предвещала близкого конца,
она лишь давала достаточные основания считать, что терпение
народных масс не бессрочно. В .соответствии с этим Щедрин
рисовал картину народной революции независимо от сроков, в ко­
торые она может произойти. Это прозрение в будущее, а не ожи­
дание революции, имеющей быть скоро. Поэтому и конкретный
ход русской революции не мог еще представляться Щедрину до­
статочно ясным. Что же касается гаданий относительно подроб­
ностей будущего дела, то Щедрин всегда относился к этому от­
рицательно.
Однако, при всей своей символичности, вызванной разными
причинами, картина народной революции в «Истории одного
города» дает, как было показано выше, основание судить о том,
как эволюционировал в 60-х годах взгляд Щедрина на освобо­
дительное движение и русскую революцию, какие изменения
претерпевала у него трактовка проблемы народной революции
в зависимости от изменяющейся конкретно-исторической обста­
новки.
Картина стихийного народного восстания в «Истории одного
города» говорит не больше, как то, что Щедрин находил такой
поворот дела вероятным и что на крайний случай он не возра­
жал против него. И было бы неправильным делать отсюда более
далеко идущие выводы и придавать этой картине значение тео­
ретической концепции, разделяемой Щедриным. Это значило бы
считать Щедрина сторонником стихийной революции и сбли­
жать его с анархистами, для чего нет ни малейших оснований.
78


Щедрин был скорее склонен преувеличивать, нежели преумень­
шать, отрицательные стороны стихийного крестьянского движе­
ния. В этом отношении он не отличался той смелостью револю­
ционного дерзания, которая была характерна, например, для
Чернышевского. Более того, Щедрин и в конце 60-х годов не
оставлял мысли о возможности бескровной революции, искал
«тех драгоценных рамок, в которых хорошее могло бы упразд­
нять дурное без заушений, без возгласов, обещающих 'зада­
вить» («Господа ташкентцы», 1869; X, 29). 5 Вообще относи­
тельно теории революции Щедрин до конца дней своих оста­
вался в движении и незавершенных поисках. '
7

В «Истории одного города» образная система служит разви­
тию мысли о том, что самодержавие бесконечно деспотично, но
оно не так сильно, как это кажется устрашенному обывателю,
что обывательское представление смешивает свирепость с могу­
ществом.
Щедрин последовательно, без единого отступления развен­
чивает деспотизм правящих верхов, с одной стороны, а с дру­
гой — наивную веру масс в возможность разумных и добрых
начальников при данном политическом режиме. Сатирик мобили­
зовал все средства и способы обличения, чтобы сделать рыцарей
самодержавия противными человеческому чувству. Одни были
свирепее, поганее дугих, но не было таких, которые могли бы
вызвать хоть малейшее чувство симпатии. Это достигнуто уже
в «Описи градоначальникам», предваряющей более подробное
описание подвигов правителей города Глупова. В .кратких био­
графических справках градоначальников есть один повторяю­
щийся мотив, с исключительной эффективностью подготовляю­
щий необходимое настроение читателя. Мотив этот касается
причин смерти, упоминаемых почти в каждой справке и как бы
одним махом обнажающих весь отвратительный внутренний
облик персонажей. Все градоначальники умирают по принципу
«собаке и собачья смерть», от причин ничтожных, неестествен­
ных или курьезных, достойным и закономерным образом увен­
чивающих пройденный жизненный путь. Один был растерзан
собаками, другой заеден клопами, третий умер от обжорства,
четвертый от любострастного истощения, пятый погиб оттого,
что превысил дозволенную законом меру паскудства, шестой —
от порчи головного инструмента; был и такой, который умер от
натуги, усиливаясь постичь некоторый сенатский указ, и т. д.
5 На эти позднейшие колебания Щедрина по вопросу о насильственной
революции впервые обратил внимание и дал им обстоятельное объяснение
Е. И. Покусаев в статье «„Господа ташкентцы“ Салтыкова-Щедрина» (Русская
литература. Труды отдела новой русской литературы. М.; Л., 1957,. с. 242—244).
79


Только один Двоекуров, как бы подтверждая, что нет правила без
исключения, умер «своею смертью» (VIII, 278).
«Опись градоначальникам» — это как бы революционный при­
говор, за которым следуют главы с разъяснением всех обсто­
ятельств преступления.
В .«Истории одного города» Щедрин наносит удар по прин­
ципам самодержавия вообще, а не по отдельным его пред­
ставителям. Это же был удар и по рабской психологии «начальстволюбия», по наивной вере обывателя в добрых и разумных
начальников, которые придут и защитят его от начальников злых
и неразумных. Разоблачение царистских иллюзий, прочно укоре­
нившихся в психике темных забитых масс,— едва ли не самое
главное в идейном содержании «Истории одного города».
Щедрин ставил перед собою задачу разоблачить отврати­
тельную, варварскую,
противочеловеческую, зоологическую
сущность самодержавия. Но вместе с тем сатирик не только хо­
тел заклеймить его как силу отрицательную, но и показать, что,
несмотря на всю свою сплоченность, организованность и воору­
женность, эта сила, в сущности, является слабой, ничтожной
в сравнении с народной «громадиной». «Вообще во всей истории
Глупова,— говорит сатирик,— поражает один факт: сегодня
расточат глуповцев и уничтожат их всех до единого, а завтра,
смотришь, опять появятся глуповцы...» (VIII, 337). «Уже один
тот факт, что, несмотря на смертный бой, глуповцы все-таки
продолжают жить, достаточно свидетельствует в пользу их устой­
чивости...» (VIII, 371).
Своеобразным соотношением образов Щедрин раскрывает
резкое противоречие между потенциальными возможностями и
действительной ролью народных масс в общественно-политиче­
ской жизни. Насколько велика мощь народная в своей потенции,
Щедрин остроумно показал в сказке «Повесть о том, как один
мужик двух генералов прокормил», созданной в период работы
над «Историей одного города». Один мужик двух прожорливых
паразитов прокормил.— Так вы сильны,— говорил Щедрин
массам. И тут же рядом: один градоначальник Угрюм-Бурчеев
на какое-то время все население придавил тяжелым казенным
сапогом.— Так вы покорны,— говорил Щедрин массам.
Отбросьте покорность и страх, тогда вы обнаружите, что
ошибочно принимали свирепость деспота за его силу, и увидите
все ничтожество вашего притеснителя, тогда вы «убедитесь, что
это подлинный идиот и ничего более», что всепокоряющая сила
его, поражавшая ваше воображение, есть «не что иное, как иди­
отство, не нашедшее себе границ» (VIII, 422).
Таков революционно-пропагандистский смысл «Истории од­
ного города».
Этим произведением, как и первыми сказками того же вре­
мени («Повесть о том, как один мужик двух генералов прокор­
мил», «Дикий помещик»), сатирик рассчитывал непосредственно
80


воздействовать на народную массу, стремясь разбудить дрем­
лющую народную силу к активной борьбе.
Отсюда — погружение в фольклор, пронизывающий своими
образами, легендами, фантастикой всю поэтику произведения,
отсюда же и манера наивного летописца, раскрывающего «исто­
рию» в бесхитростных по смыслу и причудливых по форме кар­
тинах повседневного народного быта.
Обращение автора «Истории одного города» к фольклору
было продиктовано и еще одним принципиальным соображе­
нием. Как уже отмечалось выше, в «Истории одного города»
Щедрин впервые коснулся оружием сатиры непосредственно
народной массы. Однако обратим внимание на то, как это сде­
лано. Если презрение Щедрина к деспотической власти не знает
границ, если здесь его кипящее негодование отлилось в самые
резкие и беспощадные формы, то относительно народа он строго
удерживается в границах той сатиры, которую сам народ создал
на себя. Чтобы сказать горькие слова обличения о народе, он
взял эти слова у самого же народа. Написанию «Истории од­
ного города» предшествовали кропотливые разыскания автора
в области народной словесности. Здесь Щедрин как бы нашел
свое право быть сатириком народной жизни, и это право было
санкционировано самим же народом. В народном говоре он под­
слушал слова и образы, которые внес в свою сатиру. Когда
в псевдонимной рецензии Суворин обвинил автора «Истории
одного города» в глумлении над народом и назвал «вздором»
наименования головотяпы,, моржееды и проч., то Щедрин на это
отвечал: «... утверждаю, что ни одно из этих названий не вы­
мышлено мною, и ссылаюсь в этом случае на Даля, Сахарова
и других любителей русской народности. Они засвидетельствуют,
что этот „вздор“ сочинен самим народом, я же с своей стороны
рассуждал так: если подобные названия существуют в народ­
ном представлении, то я, конечно, имею полнейшее право вос­
пользоваться ими и допустить их в мою книгу» (VIII, 453).
В «Истории одного города» Щедрин довел до высокого со­
вершенства наиболее яркие черты своей сатирической манеры,
дал итог художественных исканий за весь предшествующий
этап своего творчества и сделал многие новые художнические
открытия, которые могли родиться только теперь, непосред­
ственно в процессе работы над воплощением одного из своих са­
мых сложных по идее и самых острых по политической направ­
ленности замыслов. Трудность воплощения объяснялась не только
сложностью замысла и его крайней «нецензурностью», но и
стремлением сатирика высказаться в формах, рассчитанных
на восприятие более широкого круга читателей, нежели тот,
к которому он адресовался прежде. Это соображение несом­
ненно сыграло свою роль в творческом генезисе сказочно-фан­
тастических образов «органчика», «фаршированной колбасы»,
«оловянных солдатиков» и т. д., а также в выборе фигуры рас­
6

62

81


сказчика-летописца. Маска летописца-обывателя позволила
Щедрину провести свои идеи в самой их наивной и потому наи­
более популярной и убедительной форме; эта же маска позволила
свободно и щедро включить в реалистический рассказ ле­
гендарно-сказочный фольклорный элемент и тем самым разбить
«плотно скучившийся навоз», о котором Щедрин, задумав свое
произведение, говорил, что его «ничем не разобьешь», и потому
боялся потерпеть неудачу (XVIII, кн. 1, 299). Вопреки этим автор­
ским сомнениям, «навоз» был возведен в «перл создания» без
утраты своих природных свойств.
Творческая сила Щедрина в «Истории одного города» про­
явилась настолько ярко, что имя его впервые было названо
в ряду мировых сатириков. Как известно, это было сделано
И. С. Тургеневым, в то время в Западной Европе известней­
шим из русских писателей, в его рецензии на «Историю одного
города», помещенной в английском журнале «The Academy» от
1 марта 1871 года.
Сам Щедрин осознавал «Историю одного города» как шаг
вперед в своем творческом развитии и отмечал связанное с этим
охлаждение к нему либеральной читающей публики. «Я должен
вам сознаться,— е присущей ему скромностью писал он
А. М. Жемчужникову в ноябре 1870 года,— что публика не­
сколько охладела ко мне, хотя я никак не могу сказать, чтоб
я попятился назад после „Губернских очерков“. Не считая
себя ни руководителем, ни первоклассным писателем, я все-таки
пошел несколько вперед против „Губернских очерков“» (XVIII,
кг. 2, 58).
Итак, «История одного города», во-первых, важный этап
в идейно-политической биографии Щедрина. Главное здесь —
окончательный приговор абсолютизму. Развиваемая ранее са­
тириком идея отрицания самодержавного государства выразилась
теперь в своих крайних, революционных выводах. Последнее
слово было сказано. Сатирик окончательно и бесповоротно хо­
ронил теорию «насаждения либерализма в капище антилибера­
лизма», которая до середины 60-х годов все еще сказывалась и
ослабляла в известной мере силу его сатирического удара. Ни­
когда прежде проблема народной революции не волновала Щед­
рина так, как теперь. Вполне и окончательно определилась
огромная дистанция между позицией Щедрина и позицией либе­
ралов. Последние ответили на появление «Истории одного го­
рода» или выражением прямого недовольства, или же молчанием.
Достаточно вспомнить рецензию А. С. Суворина в «Вестнике
Европы», увидевшего в «Истории одного города» сатиру на
прошлое России и глумление над народом. Такое же отношение
либералов к данному произведению продолжалось и впослед­
ствии. Так, например, К. К. Арсеньев писал: «При всем мастер­
стве формы, «История одного города» стоит, в наших глазах, не
82


на одном уровне с лучшими произведениями Салтыкова». 6
Неудовлетворенность либеральных публицистов вполне понятна:
выводы Щедрина в «Истории одного города» относительно са­
модержавия не оставляли места для либерализма.
«История одного города», во-вторых, важный итог в литера­
турной эволюции сатирика. Главное здесь — полное овладение
той свободной сатирической формой, которая органически охва­
тывала и современный и исторический материал, сочетала с обыч­
ными приемами реалистического письма гиперболу, фантастику,
сарказм, пародию и т. д.
«История одного города», явившись итогом идейно-творче­
ского развития сатирика за все предыдущие годы, знаменовала
вступление его сатиры в высший фазис зрелости, открывающий
длинный ряд новых блестящих завоеваний его таланта.

6 Арсеньев К. К- Салтыков-Щедрин, СПб., І906, с. 192.


Глава третья

«ГОСПОДА ТАШКЕНТЦЫ».—«ГОСПОДА МОЛЧАЛИНЫ»,—
«СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ»

1

В 70-е годы еще ярче проявилась такая особенность творче­
ской деятельности Салтыкова, как одновременное движение в не­
скольких идейно-тематических и жанровых направлениях. В на­
чале десятилетия сатирик дописывает «Помпадуров и помпа­
дурш» и «Господ ташкентцев», публикует «Итоги» и «Дневник
провинциала в Петербурге», начинает крупнейший свой цикл
«Благонамеренные речи» и параллельно — «Господ Головлевых»,
«Господ Молчаливых» и т. д. Творческая активность неизменно
удерживалась на высоком уровне и ознаменовалась крупными
сдвигами как в плане идейно-проблемном, так и художественном.
В отличие от предыдущего десятилетия, когда сатира
Салтыкова была направлена преимущественно против помещи­
ков-крепостников и царской бюрократии, в 70-е годы на первый
план выдвигается пореформенная буржуазия. Историческая об­
реченность столпов феодально-поместного хозяйства и вы­
ступление на экономической арене новых столпов, хищников
буржуазной формации — такова основная тема, объединяющая
большинство произведений сатирика этого времени.
Самое раннее высказывание Салтыкова о капитализме, идущем
на смену умирающему крепостному хозяйству, содержится в хро­
нике «Наша общественная жизнь» (1864). Заглохнут старин­
ные помещичьи усадьбы, писал здесь сатирик, ветхая крепост­
ническая плотина, кой-как поддерживаемая остатками хвороста,
окончательно прорвется, и река жизни неудержимым потоком
снесет зазевавшуюся старину. Но это еще не будет концом
эпохи хищничества: придут откупщики, менялы, предпринима­
тели разных сортов. Капитализм в это время представлялся са­
тирику в виде недолговечной полосы существования тех пред­
принимательских элементов, которые зародились еще в недрах
крепостничества, и потому всем им он предвещает скорую «общую
могилу» (VI, 286).
В конце 60-х годов Салтыков зорко подметил бурное нара­
стание «хищничества» в городе и деревне. Анализу этого про­
цесса были посвящены очерки «Легковесные» и «Хищники» в
цикле «Признаки времени». Однако и в это время пореформен­
ное хищничество представлялось Щедрину только как «наследие,
84


завещанное нам крепостным правом» (VII, 135). Обобщению
наблюдений над первым пореформенным десятилетием были
посвящены «Итоги» (1871). Основной вывод писателя в этом
публицистическом цикле заключается в признании, что «„старое“
совсем не упразднилось, но стоит совершенно бодро» (VII, 433);
что «крепостной фаланстеризм продолжает проникать собой все
явления общественной жизни; ...он только лишился прежнего
плотного центра, но в разлитом виде едва ли не представляет еще
больше угроз» (VII, 457). В этих словах с большой глубиной
и точностью раскрыт «куцый» характер реформ, оставивших во
всех сферах жизни массу пережитков крепостничества. Но есть в
этих «итогах» и слабая сторона. Она заключается в том, что
Щедрин, признавая за реформами, при всей их ограниченности,
шаг в общественном развитии России, однако до начала 70-х годов
еще не осознал, что это был шаг именно по пути капиталистичес­
кого развития.
Крепостнические остатки на первое время загораживали от
взора сатирика новое буржуазное содержание пореформенной
эпохи,— хотя, конечно, ветви капитализма, прораставшие сквозь
обломки значительно разрушенной крепостнической плотины,
было пока нелегко и распознать. Так или иначе, но остается фак­
том, что в произведениях первого пореформенного десятилетия
Щедрин не столько наблюдал за новыми процессами в сфере
экономической жизни, сколько анализировал и разоблачал по­
литические маневры старого «ветхого человека» — крепостника,
направленные к сохранению его прежних привилегий и позиций.
Шли годы, и, хотя ветхая крепостническая плотина все еще
держалась искусственными подпорками, буржуазное развитие
России продвигалось вперед. Началось бурное вырастание ка­
питалистических элементов из мещанской и крестьянской среды.
Щедрину становилось все более ясным, что это не кратковре­
менный период, а целая эпоха.
Процесс распада крепостнических форм хозяйства й роста
буржуазных отношений, основанных на эксплуатации «вольного
труда», к 70-м годам все шире и глубже захватывал экономику
России. Этот характернейший признак времени и останавливает
теперь на себе внимание сатирика в первую очередь. Примеча­
тельно следующее. В 1869 году сатирик начал цикл «Господа
ташкентцы», имевший целью воспроизвести типологию и психо­
логию массового пореформенного хищничества как прямого про­
должения хищничества дореформенного, дворянского. Здесь са­
тирик продолжал разрабатывать типы хищников-администрато­
ров, как он сам определял, «дворянского родопроисхождения».
Но последняя глава «Господ ташкентцев» («Параллель четвер­
тая», сентябрь 1872 года), в отличие от предыдущих глав, рисовав­
ших формирующихся деятелей бюрократии, выводила на сцену
финансиста новой формации Порфирия Велентьева, а рядом с
ним и в качестве его равноправного соучастника по осуществле­
85


нию «идеи о всеобщем ограблении» России — предтечу будущих
щедринских «чумазых», первостатейного купца Василия Поротоухова, в недавнем прошлом кабацкого сидельца Ваську Поро­
тое ухо. Точно так же и последняя по времени появления глава
«Помпадуров и помпадурш» («Зиждитель», 1874), в отличие от
предшествующих глав, посвященных помпадурам-администрато­
рам, рисовала в образе Быстрицына тип помпадура-хозяина,
задавшегося целью «положить начало новой сельскохозяйствен­
ной эре» (VIII, 216). Таким образом, произведения, начатые
в 60-х годах как сатиры на бюрократию, в 70-х годах переклю­
чались в план сатиры на буржуазных экономических дельцов
пореформенного образца.
Поротоухов в «Господах ташкентцах» — лицо эпизодическое,
но знаменательное: это первое появление типа «чумазого» (хотя
это слово пока не произнесено), которому отныне, под разными
характеристическими именами, суждено разыграть в сатире
Щедрина значительную роль. Поротоухову пока отведено для
первого с ним ознакомления читателя всего две странички, с обе­
щанием поговорить о нем особо «при случае» (X, 215).1
Ближайшее продолжение разговора о новом буржуазном типе
«хищника» находим в заключительной главе «Дневника провин­
циала в Петербурге» (декабрь, 1872). «Как бы то ни было, новый
тип народился. Это тип, продолжающий дело ветхого чело­
века, но старающийся организовать его, приводящий к одному
знаменателю яичницу, которую наделал его предшественник.
Старый „ветхий человек“ умирает или в тоске влачит свои дни,
сознавая и в теории, и в особенности на практике, что предмет
его жизни... фью! Новый „ветхий человек“ выступает на сцену
и, сохраняя смысл традиций, набрасывается на подробности и
выказывает неслыханную, лихорадочную деятельность...» (X,
550—551). «„Хищник“ — вот истинный представитель нашего вре­
мени, вот высшее выражение типа нового ветхого человека.
„Хищник“ проникает всюду, захватывает все места, захватывает
все куски, интригует, сгорает завистью, подставляет ногу, стре­
мится, спотыкается, встает и опять стремится...» (X, 551).
Буржуазное хищничество вызвало к жизни буржуазную ли­
беральную публицистику, которой сатирик дает клеймящее на­
именование «пенкоснимательства». За хищником смиренно вы­
ступает чистенький «пенкосниматель». «Это почтительный пролаз,
в котором „сладкая привычка жить“ заслонила все прочие мотивы
существования. Это тихо курлыкающий панегирист хищниче­
ства, признающий в нем единственную законную форму жизни и
трепетно простирающий руку для получения подачки» (X, 552).
1 Для развития образа Поротоухова была задумана особая глава («Параллель
пятая»), от завершения которой Щедрин отказался, очевидно, потому, что к этому
времени данная тема перерастала в самостоятельный замысел «Благонамеренных
речей».
86


Буржуазный хищник и пенкосниматель, возводящий прин­
цип хищничества в догмат и сочиняющий правила на предмет
наилучшего производства хищничества,— вот что осознает Щед­
рин в 1872 году как главную опасность времени и поэтому
в разоблачении этой опасности видит теперь свою основную за­
дачу. Буржуазия не только сама по себе несет огромные бедст­
вия массам, она вступает в союз со старым «ветхим человеком»,
предохраняет его от окончательной гибели и затрудняет оконча­
тельную победу над ним.
Борьба передовых общественных сил была бы слишком
легка, говорит Щедрин, если бы им противостоял только «вет­
хий человек», стремящийся остановить исторический ход жизни.
«На деле, между двумя борющимися сторонами есть третий
член (курсив мой.— А. Б.), играющий роль проводника. Через
этот проводник проходят все стрелы, и смотря по его свойствам,
а равно и смотря по умению пользоваться этими свойствами
они для одной борющейся стороны делаются более, а для дру­
гой менее удручающими. Прокопы, Нескладины и проч, именно
и составляют этот проводник, и с ним-то я и желал познакомить
моего читателя» (X, 531). Так пояснил Щедрин главную мысль
«Дневника провинциала».
Таким образом, конец 1872 года — время прекращения ра­
боты над «Господами ташкентцами», окончания «Дневника про­
винциала в Петербурге» и начала работы над циклом «Благо­
намеренные речи» — значительная дата в эволюции сатиры Щед­
рина, дата открытия третьего члена в социальной структуре
русского общества — класса буржуазии. Художественное иссле­
дование и сатирическое разоблачение его и составляет первое и
самое крупное, в идейно-проблемном и типологическом плане,
завоевание сатиры Щедрина в 70-е годы по сравнению с пред­
шествующим этапом. Этому прежде всего посвящены такие важ­
нейшие произведения 70-годов, как «Благонамеренные речи» и
«Убежище Монрепо». Здесь Щедрин исследует и разоблачает
принцип собственности в дворянско-буржуазном обществе, глу­
боко раскрывает процессы сложного, противоречивого и мучи­
тельного для масс превращения России помещичьей в Россию
капиталистическую, делает окончательные социологические вы­
воды относительно пореформенного хищника как нового социаль­
ного класса — буржуазии — и создает целую галерею образов
буржуазных дельцов во главе с Деруновым.
Итак, исследование принципа буржуазной1 собственности вы­
ступило в 70-е годы на первый план щедринской сатиры. Но
разоблачение принципа государственности, бюрократизма не ис­
чезло, а отошло, во-первых, на второй план, а во-вторых, в осве­
щении этой темы теперь сменился акцент.
Прежде, в 50—60-е годы, Щедрина занимала преимущест­
венно политическая сторона вопроса, самый, так сказать, меха­
низм государственной машины, самая система аппарата угнете­
87


ния. В ряде произведений 60-х годов Салтыков давал представ­
ление и о социальной опоре монархии в лице дворянства, о союзе
бюрократии и помещиков. Но все же главное антимонархическое
произведение — «История одного • города» — раскрывало пре­
имущественно один, административно-политический аспект са­
модержавия. В этом сатирическом нападении собственно на
царскую бюрократию Салтыков достиг огромного эффекта. Однако
концентрация силы удара по высшей администрации несколько
ослабляла разоблачение классового характера государственного
режима.
Теперь, в 70-е годы, касаясь государственного аппарата са­
модержавия, бюрократии, Салтыков исследует прежде всего
классовые основы государства, связь политики с экономикой,
союз бюрократии и помещиков, осложнившийся нарождением
новой социальной силы в лице пореформенной буржуазии. Дру­
гими словами, внимание сатирика сосредоточивается теперь не
на административном, а на социальном аспекте государственной
системы, на экономических столпах господствующего общества
и самодержавия, на той материальной силе, которая поддержи­
вала собою всю государственную машину. Тем самым углубля­
лось представление о классовой природе монархии, и сатира
Щедрина, не переставая быть сатирой политической и социаль­
ной, все более становилась сатирой социологической. Тема
о бюрократии перерастала в тему о социологии государства.
В этом плане идут отчасти опять-таки «Благонамеренные речи»,
«Убежище Монрепо», «Круглый год». Не терялся из виду и не­
посредственно бюрократический аспект, но теперь Щедрин откры­
вает в бюрократической машине такую чрезвычайно существенную
сторону, которой он не касался сколько-нибудь значительно
прежде. Это — молчалинство («Господа Молчалины»).
Сам Щедрин, характеризуя свою литературную деятельность
70-х годов, указывал, что она посвящена разоблачению трех
основных принципов современного общественного строя: прин­
ципа собственности, принципа государственности и принципа
семейственности. О том, в каком плане шло в 70-е годы
освещение принципов собственности и государственности, мы уже
говорили выше. Что же касается принципа семейственности, то
эта тема затрагивается в целом ряде произведений 70-х годов.
Прежде Щедрин сравнительно редко останавливался на изобра­
жении семейных отношений. В начале 60-х годов он заявил, что
его интересует не домашнее устройство привилегированных со­
словий, а прежде всего их политика. Выдвинутому условию
Щедрин в 60-х годах оставался в общем верен. Он слишком
редко и ненадолго уводил читателя в семью. Иное дело произ­
ведения 70-х годов. Распад семьи в обществе, основанном на
принципе частной буржуазно-дворянской собственности; разла-'
гающее влияние реакционной политики на семейный быт и нрав
ственность; конфликты, порождаемые проникновением передо­
88


вых идей в семейную сферу; проблема семейного воспитания —
эти вопросы заняли теперь в творчестве сатирика очень замет­
ное место. Ряд заключительных глав «Господ ташкентцев», не­
сколько очерков из «Благонамеренных речей», «Господа Молчалины», повесть «Больное место», «Господа Головлевы» — все
эти произведения в значительной степени развертываются
в сфере семьи. При этом Щедрина привлекал не собственно се­
мейный быт в его повседневном течении, а прежде всего про­
блема воспитания молодого поколения, столкновение принци­
пов семейственности и собственнности и вырастающие на этой
почве драмы и трагедии, как отражение, продолжение или заро­
дыш драм и трагедий социальных и политических. Отмеченные
перемены в содержании сатиры Салтыкова сказались и на ху­
дожественной форме его произведений 70-х годов.
2

«Господа ташкентцы» (1869—1872) являются тем произведе­
нием, которое и хронологически, и по существу своего содержа­
ния наиболее наглядно выражает движение сатиры Салтыкова
от разоблачения крепостнического хищничества в 60-х годах
к разоблачению хищничества буржуазного в 70-х годах.
Сатирическое обобщение ташкентцы изобретено фантазией пи­
сателя по ассоциации с колониальными сатрапами царизма, от­
личившимися своими варварскими подвигами при завоевании
Средней Азии в 60-х годах. Под пером сатирика условное поня­
тие приобрело значение яркого символа, обобщающего нрав­
ственные черты широкого круга лиц, принадлежавших к правя­
щей части общества. Если типы градоначальников и помпадуров
собрали в себе прежде всего признаки представителей опреде­
ленных родов деятельности, то ташкентец в щедринской кон­
цепции выражает особый психологический тип, проявляющий
свои характерные свойства в любой сфере действия. Свойства
эти — алчность и наглость, не ограничиваемые никакими по­
ложительными нравственными нормами. Ташкентцы — воин­
ствующий социальный хищник, наиболее бесшабашный носитель
эксплуататорской морали.
К типу ташкентца, как, впрочем, и к ряду других своих зна­
менитых собирательных образов, Щедрин подошел через ряд
предварительных этюдов, касавшихся одного и того же идейно­
нравственного и социально-политического явления. Но генеало­
гия ташкентца в сатире Салтыкова особенно интересна тем,
что этот символ, с одной стороны, фиксировал итог длитель­
ных наблюдений писателя над хищным типом, а с другой —
явился началом новых открытий в области художественного
воплощения типа. Ташкентство как явление социально-психо­
логическое совмещает в себе признаки феодального и буржуаз­
ного хищничества в период их начавшегося исторического раз89


межевания. Поэтому «Господа ташкентцы» дают естественный
повод остановить внимание на генезисе и эволюции психологи­
ческого типа хищника в щедринской сатире и тем самым кон­
кретнее представить как изменения в проблематике творче­
ства Салтыкова на переходе к 70-м годам, так и особенности
его метода в области создания художественных образов широ­
кого нарицательного значения.
Сатирика давно занимал вопрос о той наиболее количественно
значительной части дворянства, которая, не оседая в поместьях,
но и не всегда поднимаясь до верхов бюрократии, проявляла
исключительную изворотливость и проникала во все поры об­
щественного организма, где только можно было без особого
труда и поскорее урвать кусок. Это именно то многочисленное
воинство, которое по первому зову высшей дирижирующей
касты — историографов, помпадуров, градоначальников —
всегда готово было ринуться в любом направлении, не утру­
ждая себя размышлениями и не стесняясь в выборе средств.
Конечно, Щедрин, начиная с «Губернских очерков», много­
кратно останавливал внимание на таких типах исполнителей
начальственных предначертаний, у которых представление
о «долге» было тождественно представлению о «куске». Но
в 60-е годы сатирик все чаще возвращается к мысли показать
верноподданное воинство самодержавия не в разрозненных ти­
пах, а в виде «проклятой касты» (VI, 170), в виде «компактной
толпы», которая скопляется около крупного хищника и служит
ему «орудием для уловления простодушных и слабых»
(VII, 146).
Впервые об этом многочисленном типе заговорил Щедрин
в ноябрьской хронике «Нашей общественной жизни» за
1863 год, присвоив ему здесь наименование шалунов. Тип
«шалуна», заполонивший человеческую ниву, не новый, говорит
сатирик; он представляет собою порождение упраздненной
мысли и пламенного чужеядства, произведение общественных
нечистот, равно возможных во всех странах и во все времена.
Для этих господ нет в природе ничего сокровенного и недоступ­
ного, они способны проникнуть в любое место и в любую про­
фессию, потому что уж очень скользки. Где бы ни происходила
печальная история разложения, везде она найдет своих органи­
заторов, философов, поэтов, панегиристов в лице шалунов —
охотников до развеселого житья «без тоски, без думы роковой».
Для них характерно прежде всего представление, что «право
плотоядности есть высшее право в жизни, что нет на свете
средств гнусных, коль скоро они ведут к утверждению этого
права» (VI, 166). «Это целая проклятая система, это целая про­
клятая каста, в которой трепещет и бьется один принцип,— это
неимение никаких принципов» (VI, 170).
Социальный тип, охарактеризованный в «Нашей общественной
жизни» под именем шалуна, через пять лет получил даль90


нейшее развитие в очерке 1868 года «Легковесные» (из «При­
знаков времени»). Легковесный — это «герой современности»,
он свергнул с себя тягостное иго мысли и на этой победе осно­
вал свое величие. «Одна из самых замечательнейших способно­
стей „легковесного“ — это способность проникновения. Он не
изобретателен, не глубокомыслен, не обладает познаниями, и,
при всем том, нет профессии, в которую не забрался бы этот
духовный недоросль и в которой не оставил бы он легкой по­
гадки. Готовность и развязность заменяют ему всевозможные
качества; он ни над чем не задумывается, ни перед чем не оста­
навливается и неуклонною стопой шествует в храм славы с един­
ственною целью сневежничать в нем. Существуют легковесные
публицисты, легковесные романисты, легковесные администра­
торы, легковесные экономисты, моралисты, финансисты и т. д.
Сколь разнообразны вольные художества в Российской империи,
столь же разнообразны и профессии легковесных» (VII, 52).
Легковесный может по заказу написать и эротический роман, и
курс астрономии, где докажет, что «солнце восходит и заходит
по усмотрению околоточных надзирателей» (VII, 53). Нет для него
недоступного, нет той трудной задачи, которую бы он растлил
легковесностью. Легковесных наготовлено так много, они так легко
зарождаются, они так равнозначны друг другу в своем внутреннем
ничтожестве, что сатирик считает даже излишним интересоваться
тем, «как называются они по имени и отчеству» (VII, 54).
Легковесный находит своего восприемника в другом очерке
«Признаков времени» — в «Хищниках» (1869),— непосредственно
подводящем нас к «Господам ташкентцам», первая глава которых
появилась в том же году и открывала широкое художественное
исследование нравов паразитической среды, ранее представленной
сатириком в образах шалунов, легковесных, хищников.
Для всех последовательно предложенных сатириком обобще­
ний массового хищничества — вплоть до ташкентцев — характер­
ны одни и те же общие черты: во-первых, отсутствие убеждений и
враждебное отношение к мысли: во-вторых, жадное стремление
к лакомому куску, ради которого они готовы быть кем угодно и чем
угодно, ради которого они подличают, подставляют ножку другим,
страстно вгрызаются зубами в свою жертву, пока окончательно
не выпьют из нее кровь. Единственным регулятором их поведения
является инстинкт плотоядности, под влиянием которого они
охотно поедают друг друга, проявляют бесстыдство, сноровку,
ловкость, наглость и угодливость в одно и то же время.
Устойчивость основных признаков родственных типологиче­
ских групп позволяет рассматривать очерки о шалунах, легко­
весных и хищниках как этюды к большой картине нравов ташкентства. Однако эти общие признаки в каждом новом произве­
дении не просто повторяются, а, повторяясь, развиваются и до­
полняются новыми чертами, существенно видоизменяя и углубляя
характеристику типа социального хищника.
91


«Господа ташкентцы» отделены от своего самого раннего
прообраза — шалунов — шестилетним периодом, в течение ко­
торого художественная трактовка собирательного образа эво­
люционировала и углублялась как вследствие крупных сдвигов
в мастерстве сатирической обрисовки, так и потому, что реально
изменялся сам исследуемый тип. Происходили изменения и
в творческих замыслах. Эволюция может быть прослежена и
в содержании типа, и в методе его изображения.
Прежде всего отметим, что эволюция нашла свое выражение
в сатирических наименованиях типа, фиксирующих последо­
вательное нарастание сатирического удара,— шалуны, легковес­
ные, хищники, ташкентцы. Смысл последней метафоры раскры­
вается, конечно, не сразу и не так непосредственно, как в пер­
вых случаях.
Сатирическое обозначение «шалуны» родилось у Щедрина
в полемике-с И. С. Аксаковым. Последний в своей статье (в
№ 79 и 80 «Дня» за 1863 год) заявлял, что русское общество в
такой степени низко пало, что не может «выставить даже несколько
сотен честных чиновников». При этом Аксаков особо подчеркивал
низкий нравственный уровень молодежи, отсутствие у нее серьез­
ных интересов. Говоря о молодежи вообще, Аксаков, конечно,
имел в виду прежде всего демократическую и революционную
молодежь. С замечательным полемическим искусством подхватив
обвинения Аксакова, Щедрин переадресовал их по справедливому
назначению — той «молодежи», которая занята «панталонными
вопросами» и составляет паразитическое общество «шалунов».
Такое общество, замечал Щедрин, не только не может выставить
несколько сот честных чиновников, оно «не в состоянии выставить
даже ни одного честного человека» (VI, 170). Дав в ходе этой
полемики набросок типа молодого шалуна, Щедрин отчасти
коснулся, не без намека на самого Ивана Аксакова, и «древнего,
промозглого шалунища», примешивающего к прочим своим инте­
ресам «некоторые гражданские соображения», но преимущест­
венно он говорил о молодых шалунах, имеющих в виду «исключи­
тельно лореток и шикарный костюм» (VI, 163).
Однако и разговор собственно о молодых шалунах Щедрин
заключил мастерским нападением на дворянскую реакцию во­
обще. После того как он достаточно разъяснил, кого следует
подразумевать под молодыми шалунами, Щедрин заявил своим
противникам, что если иметь в виду именно эту молодежь, то он
согласен с их утверждением, что «нет прекрасных молодых лю­
дей» и что «положение, действительно, „трагическое“» (VI, 171).
И тут последовал убийственный удар уже не по молодым ша­
лунам только, а по самым «промозглым» идеологам реакции:
«Но если это положение полно безнадежности относительно мо­
лодого поколения, то еще больше трагизма представляет оно
относительно поколения угасающего, сходящего со сцены. Ведь
это просто-напросто значит, что целый мир одно время был
92


сплошь населен скопцами! Ведь это значит, что все эти созрев­
шие и перезревшие „старички“ ничего и никого, в течение своей
долгой, многострадальной жизни, не обсеменили! Не хорошо»
(VI, 171). Заключительное «не хорошо», произнесенное спокойно,
без восклицательного знака, хотя казалось бы, что тут он
требуется, звучит особенно уничтожающе по адресу идеологов
реакции, типа Каткова и Ивана Аксакова.
И. С. Аксаков и вообще идеологи реакции обвиняли молодежь
в том, что она, увлекшись дурной политикой, перестала интере­
соваться науками. В данном случае имелась в виду, конечно,
прогрессивно настроенная молодежь 60-х годов, проявлявшая ин­
терес к идеям демократии и революции и пренебрегавшая той
наукой, которую пропагандировали реакционеры на университет­
ских кафедрах. Щедрин не оставил без внимания и этого выпада,
обратив его опять-таки против той молодежи, которая подвиза­
лась в области реакционной политики. Однако, говорит сатирик,
чтобы разобраться в сущности политической деятельности именно
этой молодежи, нужен тут «целый роман» (VI, 172). Пока же
Щедрин замечает, что «эта политика совсем не политика, что тут
и помина нет ни о чем возвышенном (что, собствено, и составляет
сферу политики), а просто идет речь о тех обыкновенных, житей­
ских делах, о которых доныне было принято говорить и писать так
называемым низким слогом. Что это за дела такие, об этом я когданибудь сообщу читателю на прохладе» (VI, 172). Было бы натяж­
кой в словах о «целом романе», который обещает в будущем по­
святить сатирик изображению подвигов дворянской молодежи на
поприще реакционной политики, усматривать непосредственно
замысел позднее осуществленного «романа» о подвигах ташкент­
цев («Господа ташкентцы»), но остается несомненным, что здесь
высказано именно такого рода намерение.
Поскольку в разбираемой статье 1863 года шла речь прежде
всего о растленных нравах дворянской молодежи, о поведении
последней в быту, кличка «шалун», родившаяся в полемике, была
меткой и ядовитой.
Метафора «легковесные» уже не имела возрастной приурочен­
ности, но и она, подобно обозначению «шалуны», была под­
сказана стремлением сатирика подчеркнуть в изображаемом типе
прежде всего полную свободу от мысли, беззаботно-варварское
отношение «духовных недорослей» ко всему окружающему.
Появившееся вслед за тем наименование «хищники» усиливало
разоблачение нравственного ничтожества типа уподоблением его
зоологическому организму и было обусловлено тем, что внимание
сатирика в данном случае сосредоточивалось на раскрытии ин­
стинкта «плотоядности». При некоторых различиях, во всех этих
трех случаях сатирическая кличка не носит непосредственно
политической окраски, она характеризует низкий нравственный
и интеллектуальный уровень типа, независимо от сферы деятель­
ности, в которой он себя проявляет. Шалуны, легковесные, хищ­
93


ники проникают повсюду, во все профессии и на любые поприща,
но дальше общей характеристики этой пронырливости типа са­
тирик пока не шел. Говорилось, что такого рода люди за все берут­
ся и всюду оставляют свою «погадку», но еще не была пока­
зана их практическая деятельность в какой-либо конкретной
области.
Как это явствует из самого наименования, характернейшими
чертами шалунов, легковесных, хищников сатирик считает прежде
всего отсутствие каких-либо идейно-нравственных принципов и
торжество инстинкта плотоядности. Сохраняя полностью и углуб­
ляя эти черты в ташкентцах, Щедрин вводит в характеристику
последних новый элемент. Сатирической кличке «ташкентец»
он придает остро политический смысл. В этом качестве «ташкент­
цы» пополнили собою ряд замечательных коллективных портретов,
которые были созданы Щедриным в конце 60-х годов под наимено­
ванием сеятелей, историографов, помпадуров, градоначальников и
вводили читателя непосредственно в сферу политической деятель­
ности самодержавия.
Как термин отвлеченный, пишет сатирик, Ташкент есть страна,
лежащая всюду, где нет училищ и библиотек, но есть церкви и
остроги, «где дерутся и бьют» (X, 27). Ташкент существует еще
и за границей. Таким образом, в широком смысле слова сатири­
ческий псевдоним охватывает режим политического деспотизма
вообще. Ближайшим же образом Щедрин имеет в виду само­
державную Россию.
Ташкент в сатире Щедрина выступает преемником города
Глупова. Но если в последнем прослеживались прежде всего
те черты, которые были завещаны современности древней истори­
ей, то в изображении Ташкента Щедрин показывает, как это древ­
нее наследие уживается рядом с последними завоеваниями цивили­
зации. «Ташкент удобно мирится с железными дорогами, с устностью, гласностью, одним словом, со всеми выгодами, которыми,
по всей справедливости, гордится так называемая цивилизация.
Прибавьте только к этим выгодам самое маленькое слово:
фю-ить! — и вы получите такой Ташкент, лучше которого желать
не надо» (X, 28).
Если так позволено будет выразиться, щедринский Ташкент —
это город новейшей архитектуры, город с усовершенствованным
фасадом, но сохранивший в политическом укладе прежние, глуповские черты.. Недаром для сатирического обобщения Щедрин
воспользовался названием того реального города, где со второй
половины XIX века можно было наблюдать в наиболее обнаженном
виде смешение цивилизации и деспотического варварства само­
державия.
Продолжим сравнение. Если в «Помпадурах и помпадуршах»’
и «Истории одного города» Щедрин наносил удар по дирижирую­
щей касте самодержавия, то в «Господах ташкентцах» — по более
многочисленной касте лихих исполнителей, непосредственных
94


«кровопускателей», присвоивших себе имя просветителей, цивили­
заторов.
«„Ташкентец“,— пишет Щедрин,— это просветитель. Просве­
титель вообще, просветитель на всяком месте и во что бы то ни
стало; и.притом просветитель, свободный от наук, но не смущаю­
щийся этим, ибо наука, по мнению его, создана не для распростра­
нения, а для стеснения просвещения» (X, 23).
«Ташкентец» в большинстве случаев дворянский сын, он
«непременно получил так называемое классическое образование,
т. е. такое, которое имело свойством испарятья немедленно по
оставлении пациентом школьной скамьи» (X, 35). Получив диплом
и отпраздновавши как следует освобождение от наук, ташкентец
отдается особому роду просветительской деятельности — просве­
щению безазбучному, которое не обогащает просвещаемого
знаниями, а должно «водворить в мире порядок и всеобщее без­
молвие» (X, 38). Просвещение, свободное от наук, просвещение,
служащее водворению «всеобщего безмолвия»,— это самодержав­
ная политика насилия над массами.
Таким образом, ташкентцы относятся к своим более ранним
сатирическим родственникам — шалунам, легковесным, хищни­
кам — как часть к целому; ташкентец — это хищник, подви­
зающийся прежде всего, в области реакционной политики и
являющийся массовым орудием в руках высшей администрации.
Шалуны, легковесные, хищники — это та нравственная среда, из
которой вербуются ташкентцы, в которой последние имеют свой
постоянный и неиссякаемый источник. Ташкентцы также мас­
совый тип хищника, но круг их несколько уже, а размеры
покрупнее, причем это такой тип, который нашел для себя более
выгодным осуществлять хищничество в политике, усмотрел в борь­
бе с «нигилизмом» дело, выгодное для наживы и карьеры.
Углубление политического аспекта в нравственной характе­
ристике типа хищника нашло свое отражение и в выборе зооло­
гических уподоблений, которые диктовались свойствами объекта
и к которым Щедрин здесь прибегает очень часто. Если относи­
тельно «шалуна» Щедрин считал возможным сказать, что он
«порхаёт по дороге жизни, как мотылек, срывает цветы подлости
шутя» (VI, 160), а-легковесного уподоблял слепорожденному
паразиту клопу или топчущему отечественные поля жеребчику, то
ташкентец выступил в образе гориллы.
«Однажды,— пишет сатирик в главе «Что такое „таш­
кентцы“?»,— я собственными ушами слышал следующий раз­
говор:
«— Дайте срок! — говорил некто,— вот там-то (имярек)
должны произойти на днях серьезные замешательста — без нас
дело не обойдется!
«— Шагу без нас не сделают! — ораторствовал другой, только зевать в этом деле не следует, не то как раз перебьют
дорогу!
95


«Я полюбопытствовал взглянуть: мимо меня проходили не
люди, а нечто вроде горилл, способных раздробить зубами дуло
ружья. У каждого из них, наверное, восприемницей была управа
благочиния — не та, которая имеет местопребывание на Садовой
улице, а та, которая издревле подстерегает рождение охочего
русского человека и тотчас же принимает его в свои недра, чтоб
не выпустить оттуда никогда.
«В другой раз я слышал другой разговор:
«— Слышали? нигилисты-то!., ведь это, батюшка, клад!
«— Клад-то клад; только зевать в этом деле не нужно, а следует
раз-раз-раз... вашему превосходительству имею честь явиться!
«Я взглянул: передо мною были те же гориллы.
«В третий раз:
«— Взял и ухватил! Потому, сударь, что в этом деле глав­
ное — ухватить! Даже ума не требуется! Кому следует вручил,
с кого следует получил! Ухватил — и баста!
«— Ухватить-то ухватил; только зевать тоже не следует,
потому что нашего брата нонче ой-ой как расплодилось!
«Опять гориллы...
«Чего хотели эти человекообразные? чему они радовались?»
(X, 24).
Человекообразные хотели расправы с демократической ин­
теллигенцией, они радовались возможности поживиться и сделать
карьеру в борьбе с «нигилистами».
Движение от шалунов через легковесных и хищников к таш­
кентцам отражает не только творческое углубление типа массо­
вого хищника, но и его реальную эволюцию. Сам жизненный
тип наглел, усиливал свои первоначальные черты и прибавлял
к ним новые.
Сгнившая крепостническая система хозяйства поддерживалась
только насилием. После реформы 19 февраля 1861 года она
стала быстро расползаться по всем швам. Разоряющиеся по­
мещики выползали из своих дворянских гнезд и пополняли массу
бродячих хищников в городских центрах. Еще далеко не изжитое
.крепостное хищничество усиливалось за счет быстро нараставшего
в пореформенные годы хищничества буржуазного.
«Всю общественную ниву,— писал Щедрин в 1869 году в
очерке «Хищники» — заполонило хищничество, всю ее, вдоль и
поперек, избороздило оно своим проклятым плутом. Нет уголка
в целом мире, где не раздавались бы жалобы на упадок жиз­
ненного уровня, где не слышалось бы вопля: нет убежища от
хищничества! некуда скрыться от него!» (VII, 143).
О том особом роде хищничества, которое вносил в эту об­
щую массу хищничества нарождающийся преимущественно
в низах буржуа, Щедрин скажет свое слово после «Господ таш­
кентцев». В этом же произведении Щедрин с исключительной
зоркостью схватил сущность именно того хищничества, которое
влекло к себе «прогоревших до тла» (X, 50) помещиков. Неда­
96


ром в приведенном выше диалоге «гориллы», усмотревшие клад
в «нигилистах», признаются, что «нашего брата нонче ой-ой как
расплодилось!» (X, 24). Не способные ни к какой производи­
тельной деятельности, озлобленные и жадные, они особенно охотно
шли туда, где не требовалось других качеств, кроме «плотояд­
ности», а именно специализировались на борьбе с «нигилиз­
мом» и с «инородцами», являясь надежным оружием правитель­
ственной реакции. Воспоминание о потерянных благах дворянской
жизни раздражает, преследует, жжет ташкентца; его по-прежнему
влечет к себе вино, игра, женщины, и ради достижения всего
этого он не остановится перед тем, чтобы переплыть «небольшой
океан грязи» (X, 50).
Голодное и жадное воронье, как неоднократно называет Щед­
рин питомцев разорившихся помещичьих гнезд, прошло свою
«кровопускательную» школу и во время правительственного
похода на демократию в 1862 году, и при усмирении Поль­
ского восстания в 1863 году, и особенно во время правитель­
ственного террора после каракозовского выстрела в 1866 году.
Все эти моменты Щедрин включил в политическую биографию
«ташкентца». Последний — это «шаловливый» или «легковес­
ный» хищник, с которым мы познакомились в сатире Щедринаранее, но только укрупнивший свой вес и свое официальное зна­
чение на поприще «кровопускательных»’шалостей.
Главный двигатель по части ташкентской цивилизации, Пьер
Накатников, вводя своего соратника в курс дела, дает следующее
знаменательное разъяснение: «Да, mon cher, и у нас, ташкент­
цев, есть свои чернорабочие и свои гвардейцы! Que veux-tu!
Первые — это так называемые les pionniers de la civilisation, они
идут вперед, прорубают просеки, пускают кровь и так далее.
Все эти люди, которых ты сейчас у меня видел,— всё это крово­
пускатели. Если они погибают, то, в общем ходе дела, это почти
остается незамеченным. Этих кровопускателей каждую минуту
нарождается такое множество, что они так и лезут из всех щелей
на смену друг другу. Совсем другое дело — наша цивилизацион­
ная гвардия. Люди гвардии не прорубают сами просек, а только
указывают и дирижируют работами. Им не позволяется погибать,
потому что им ведется подробный счет. Сверх того, они получают
двойные прогонные и порционные деньги!» (X, 57).
Ташкентец, напутствуемый этой речью Пьера Накатнпкова,
является «кадровым», т. е. испытанным цивилизатором. Фигура
его (а через него и вообще политическая мораль ташкентцев)
раскрыта в самых существенных своих чертах в главах «Таш­
кентцы-цивилизаторы» и «Они же...», где он выступает в качестве
рассказчика.
Что же это за фигура?
Он прошел огни и воды; был некогда либералом, юлил около
Грановского, потом отряхнул с себя прах «заблуждений» и сде­
лался воинствующим сподвижником реакции. Свою деятель7

62

97


ноетъ на новом поприще, отвечавшем его истинному призванию,
он ознаменовал сначала подвигами в армии усмирителей Польши,
а в 1866 году в ночных походах против демократической интел­
лигенции. Здесь он даже переусердствовал: высек, по ошибке,
одного действительного статского советника, за что получил вы­
говор от «генерала», но был прощен и зачислен, как заслуженный
и опытный кровопускатель, в «кадровую» армию ташкентцев.
На первый взгляд кажутся неожиданными те откровения,
в которые пускается этот ташкентец относительно своих свойств
и своих подвигов. Но эти «откровения» суть выражение край­
ней наглости и цинизма ташкентца из числа ренегатов либера­
лизма. Воспользовавшись свойствами персонажа, Щедрин заста­
вил его высказать слова, раскрывающие основные черты соци­
ально-политической биографии и внутренний облик «ташкент­
цев».
«Я,— говорит это персонифицированное воплощение морали
ташкентства,— никогда не изобрету пороха’ (даже если мне фор­
мально прикажут изобрести — я и тогда как-нибудь отшучусь),
но если его изобретут другие — я очень рад. Палить я тоже
готов во всякое время, и ежели не встречу слишком серьезных
препятствий, то могу выказать храбрость несомненную» (X, 48).
«Зная, что я ничего не знаю, я обязываюсь чем-нибудь заменить
эту пустоту, и заменяю ее готовностью. Поэтому я переимчив,
вертляв, дерзок на услугу и ни перед какой профессией не
задумываюсь <...> Сколь разнообразны вольные художества в
Российской империи, столь же разнообразны и роды моей готов­
кой деятельности. Над всеми ими парит одно: моя всегдашняя,
непоколебимая готовность следовать указанию всякого одаренного
способностью указывать перста, хотя бы этот перст был и за­
пачкан» (X, 49). «Я могу сколько угодно бить, давить, неистов­
ствовать, ходить колесом — и никто не имеет права вменить мне
это ни в злодеяние, ни даже в озорство. Помилуйте! я сам к своим
деяниям отношусь совершенно объективно, то есть исключительно
с точки зрения чистоты отделки. Я лечу, стремлюсь, хватаю,
ловлю; мало того: я радуюсь, трепещу, страдаю, скрежещу зу­
бами...» (X, 50). Таков морально-политический облик ташкентца,
раскрытый от первого лица.
Готовность палить во всякое время, всегдашняя, непоколе­
бимая готовность следовать указанию перста делает из таш­
кентца «во всякое время и на всяком месте лихого исполнителя»
(X, 48). Указующий перст — это историографы, помпадуры,
градоначальники, т. е, высшие, дирижирующие чины царской
бюрократии. Ташкентцы — только исполнители, но исполнители
высшего разряда, нагло воинствующая армия самодержавия.
Наблюдение за развитием темы хищников от «Нашей об­
щественной жизни» через «Признаки времени» к «Господам
ташкентцам» открывает еще одну сторону в эволюции метода са­
тирического изображения. Она выражается в последовательном
98


усилении художественного элемента за счет публицистического.
Шалуны легковесные, хищники охарактеризованы главным,
образом публицистическими приемами, представлены в автор­
ских описаниях. 'Здесь мы почти не встречаемся с индивидуа­
лизированными портретами. Типологическое обобщение «ша­
луны» иллюстрировано только одним персонифицированным
образом в лице Свербилло-Замбржицкого. Из толпы «легковес­
ных»' лишь на мгновение выделяется безымянная личность,
чтобы заявить: «... мы не страдаем так-называемыми убежде­
ниями» (VII, 49),— и образ изукрашенного алмазами барона
Швахкопфа, самодовольно изрекающего: «... мой „мизль“ —
нет „мизль!“» (VII, 49). За этим исключением, легковесные про­
ходят в очерке «плотной массой», как «целые табуны молодых
жеребят» (VII, 43), как «победоносное комариное воинство»
(VII, 50), как играющая на солнце «разноцветная мошкара»
(VII, 53).
В «изображении ташкентства усиливается роль типического
персонажа. Наиболее отвратительные проявления сословно-монархического режима получили в «Господах ташкентцах» не
только глубокое философско-публицистическое освещение, но и
яркое воплощение в художественных образах, олицетворяющих
психологию хищничества, неизбежно порождаемую всей совокуп­
ностью общественных условий. По мере развития повествования
все чаще появляются, наряду с характеристикой группового
портрета ташкентцев, индивидуальные портреты, и роль их ста­
новится к концу произведения преобладающей. Портретная га­
лерея ташкентства, открываемая образами Митрофана, Пьера
Накатникова и того ташкентца, от имени которого идет рассказ
в главах «Ташкентцы-цивилизаторы» и «Они же...», завер­
шается блестяще нарисованными фигурами «ташкентцев пригото­
вительного класса» — администратора высшей школы Коли
Персианова, неусыпного служителя Фемиды Миши Нагорнова и
финансиста самоновейшего фасона Порфиши Велентьева. В изо­
бражении процесса морального формирования этих «государ­
ственных птенцов» «приготовительного класса», их домашнего и
школьного воспитания, предваряющего вступление на поприще
практических действий, Щедрин достиг еще не встречавшихся
ранее в его творчестве полноты, глубины и тонкости психологи­
ческого анализа.
Так, разработка типа хищника, начатая сатириком в начале
60-х годов преимущественно приемами публицистики, очерчи­
вавшими тип главным образом в его статических социально-бы­
товых проявлениях, доведена в «Господах ташкентцах»'(1869—
1872) до тончайшего микроскопического анализа интимных сто­
рон хищнической психологии и всех условий, ее порождающих.
Движение темы от публицистической к художественной ее
трактовке, прослеженное нами на примере обрисовки типа хищ­
ника, вообще является одной из характерных особенностей
99


творческого метода Щедрина. Очень часто публицистическое
исследование типа или явления служит у него подготовительным
этапом к созданию глубоких художественных обобщений. Так,
например, не составило бы большого труда показать генетиче­
скую связь многих художественных произведений СалтыковаЩедрина, написанных во второй половине 60-х годов, с пред­
шествующей им публицистической хроникой «Наша обществен­
ная жизнь» или связь «Истории одного города» с публицисти­
ческим циклом «Письма о провинции».
Точно так же изучение «Господ ташкентцев» в их идейно­
художественных взаимоотношениях с предшествующим творчест­
вом сатирика закономерно ведет нас к публицистике начала
60-х годов. Здесь началось исследование и разоблачение типа
хищника, здесь уже была сделана автором заявка — написать
когда-нибудь «целый роман» (VI, 172), посвященный изображе­
нию подвигов нравственно растленных людей на поприще поли­
тики. Эта идея и была осуществлена в «Господах ташкентцах».
Итак, собирательные образы шалунов, легковесных, хищни­
ков и ташкентцев выступают в сатире Щедрина как творческое
развитие определенного социально-политического типа — типа
хищника, эволюционирующего в направлении все более глубокой
и все более политически острой художественной трактовки.
Эта эволюция была обусловлена как изменениями, претерпе­
ваемыми реальным типом во времени, так и причинами творче­
ского характера — растущим мастерством писателя, углублением
идейного замысла и характером тех конкретных задач, которые
ставил перед собой писатель в каждом отдельном случае.
Первые главы «Господ ташкентцев» давали общий социаль­
но-политический и нравственный очерк ташкентства, последующие
рисовали типы ташкентцев «приготовительного класса», из
которых одни готовили себя к хищничеству на бюрократическом
поприще, другие — на буржуазно-финансовом. Буржуазное от­
ветвление ташкентства, которого касается сатирик в «параллели
четвертой», найдет свое продолжение в «Дневнике провинциала
в Петербурге» и в «Благонамеренных речах», бюрократиче­
ское— соприкасается с «Господами Молчалиными». К анализу
последних мы и перейдем, допуская в данном случае некоторое
отступление от принятого нами хронологического принципа рас­
смотрения. Отступление находит свое оправдание в том, что
«Господа Молчалины» продолжают и довершают основную са­
тирическую тему Щедрина 50—60-х годов — разоблачение бю­
рократии.
3

До «Господ Молчалиных»' (1874 —1878) Щедрин дал много­
численную галерею типов чиновничества. Можно сказать, что
в своей сатире 50—60-х годов Щедрин отвел чиновничеству
самое большое место, затронув всю табель о рангах. В этом шиюо


рочайшем обозрении административно-бюрократических сфер
самодержавия найдем мы
и отдельных представителей типа
Молчалиных, но они заслонены другими типами, а именно теми,
которые в конце 60-х й начале 70-х годов получили обобщение
под наименованием «помпадуров», «градоначальников» и «таш­
кентцев». Если помпадуры и градоначальники олицетворяли
высшую, дирижирующую часть царской бюрократии, то таш­
кентцы — наиболее приближенный к ним слой исполнителей,
отличавшихся безграничным цинизмом и наглостью. Еще ниже
стояла самая многочисленная масса исполнителей, преимуще­
ственно разночинного происхождения, отличавшаяся безответ­
ной покорностью, послушанием и услужливостью, т. е. теми
чертами, которые были впервые гениально воплощены Грибо­
едовым в образе Молчалина. В «Господах Молчалиных»'сатирик
говорит, что, вынужденный несколько лет прожить в провинции,
он там «познакомился с Сквозником-Дмухановским и Держи­
мордою, Молчалина же совершенно утерял из вида» (XII, 28).
Если это признание и не следует понимать буквально, то во вся­
ком случае оно верно в том смысле, что чиновник-послушник
молчалинского типа еще не стал в 50-х й 60-х годах центральной
фигурой какого-либо значительного произведения Щедрина, он
уступал первое место чиновнику-хищнику. Таким образом, «Гос­
подами Молчалиными» Щедрин вносил новый значительный
вклад прежде всего в сатирическую разработку темы о чинов­
ничестве. Молчалины принадлежат к числу самых блестящих
собирательных, коллективных образов, созданных Щедриным.
В .социально-психологической иерархии типов и характеров
Молчалины — самое полное выражение безличности, утраты
самостоятельности мышления. В .этом типе человеческая инди­
видуальность настолько попрана, в такой степени стерта бюро­
кратической централизацией, что, казалось бы, вполне исчерпы­
вается теми скупыми художественными характеристиками, с ко­
торыми мы познакомились в комедии Грибоедова. Отсюда ясно,
как велики были художнические трудности Щедрина, поставив­
шего себе целью написать специально об этом безликом, исто­
рически непродуктивном и художественно неблагодарном типе
большое произведение. Поэтому заслуга сатирика не умень­
шается от того, что для своего обобщения он воспользо­
вался персонажем грибоедовской комедии.
Что же нового, по сравнению с Грибоедовым, находит Щед­
рин в Молчалиных? ’ Прежде всего своей глубокой и оригиналь­
ной художественной интерпретацией Щедрин придал ранее
известному литературному образу новый масштаб, показав молчалинство как широкое социально-политическое явление, законо­
мерно порождаемое условиями деспотического режима. Щедрин­
ский Молчалин отличается от своего литературного прототипа
глубиной и многосторонностью психологической обрисовки, рас­
крытием присущей типу внутренней противоречивости, перепле­
ту


тения в его судьбах комических й трагических моментов социаль­
ного бытия. Недаром Достоевский признавался, что только
с появлением «Господ Молчалиных»'он понял как следует один
из самых ярких типов комедии Грибоедова. 2
Молчалины, как и ташкентцы,— это исполнители предначер­
таний высшего начальства, но при этой общей черте они
во многом отличаются друг от друга и составляют две катего­
рии исполнителей, услужливых по-разному. Ташкентцы в боль­
шей своей части люди дворянского родопроисхождения. Они
шумно, цинично наглы, «дерзки на услуги» (X, 49), они прут
вперед, как жестокие хищники, с сознанием своих дворянских
прав на хищничество и с убеждением, что им все позволено.
Они практические проводники самых реакционных мероприятий
самодержавия, действующие непосредственно там, где требуются
сила, наглость и жестокость. Они всегда в движении и, так ска­
зать, в служебных командировках, они всюду жадно разнюхи­
вают жертву и лезут во все щели, порхают и резвятся и скре­
жещут зубами. Неотъемлемая и наиболее отвратительная черта
ташкентца — это его палаческая роль по отношению к демокра­
тической интеллигенции. Ташкентец — хищный тип исполни­
теля, палач, кровопускатель. Молчалины преимущественно люди
разночинного происхождения. Если среди них й есть дворяне,
то самые захудалые, «горевые» (XII, 32). Недостаток фор­
мальных и фактических прав гнетет их, делает робкими и без­
гласными перед лицом привилегированных и начальствующих
особ. До хорошего местечка они ползут ужом, умеренно и акку­
ратно, оглядываясь и крадучись. Они не дерзко услужливы, как
ташкентцы, а смиренно услужливы. Они — послушники.
Как указывает Щедрин, Молчалины отнюдь не представ­
ляют исключительной особенности чиновничества, они кишат
везде,- где существует забитость, во всех профессиях составляют
преобладающий элемент. Однако недаром, подводя в «Пестрых
письмах» последний итог своих наблюдений над Молчалиными,
Щедрин отмечал, что именно они «сплошной массой наполняют
канцелярии» (XVI, кн. 1, 386). Недаром также и в «Господах
Молчалиных» сатирик останавливает внимание прежде -всего и
главным образом на фигурах Молчалиных, служащих в департа­
ментах. Главное оружие Молчалиных — перо, излюбленная
сфера их деятельности — канцелярия. Здесь они выступают вир­
туозами крючкотворства и исполнительности, здесь они неза­
метно, как кроты, прокладывают свои ходы к «нужному человечку»
и под его покровительством порой достигают видного положения.
Если ташкентцев влекут к себе вино, женщины, карты, если
их алчность не знает пределов, то Молчалины не мечтают
о роскоши и наслаждениях, они «довольствуются малым» (XII,
12—13), сытость и тепло в скромной и уютной домашней обста­
2 Достоевский Ф: М. Поли. собр. соч. Л., 1981, т. 23, с. 144.


новке вполне их удовлетворяют. Добиваясь этого растительного
идеала путем покорности и беспрекословной исполнительности,
Молчалины неизбежно становятся участниками свыше вдохнов­
ляемых преступлений. Однако если и Молчалины кого-нибудь
вздернули на дыбу, то «не сами собой» (XII, 9), если и их можно
видеть «с обагренными бессознательным преступлением руками»
(XII, 12), то все же их нельзя считать отпетыми и закорене­
лыми преступниками. Идеал умеренности и аккуратности по­
буждает их сторониться всяких крайностей, в том числе и роли
палачей-кровопускателей. Тайком Молчалины способны даже
устроить «обстановочку» в пользу лица, гонимого властями.
Руководствуются при этом они не какими-либо высокими идей­
ными соображениями, а просто чувством вечно зависимых людей,
испытавших лично пользу принципа «услуга за услугу».
Мы указали лишь на некоторые черты различия между таш­
кентцами и Молчалиными, но и эти черты достаточно опреде­
ленны, чтобы взглянуть на Молчалиных как на общественное
явление более сложного и противоречивого характера, нежели
ташкентцы. Отсюда и своеобразное, сложное, далеко не сразу
и не легко формулируемое отношение Щедрина к Молчалиным.
Если помпадуры и ташкентцы не вызывают у сатирика иного
чувства, кроме антипатии, если их отрицательная сущность
была настолько очевидной, что оказывались излишними всякие
поиски положительных изъятий, то в типе Молчалина Щедрин
постоянно отделяет вицмундирные черты, разоблачаемые сатири­
чески, от черт человеческих, внушающих симпатию и сочувствие.
Переплетение в Молчалиных отрицательного и положительного,
«двоегласное», неясное существование их для сатирика «мучи­
тельнее самой суровой ясности» (XII, 106).
Е . И. Покусаев совершенно справедливо критикует тех иссле­
дователей, которые оставляют в забвении «гуманистическую на­
правленность концепции молчалинского типа» 3 и не замечают
существенной разницы в отношении сатирика к Молчалиным,
с одной стороны, к помпадурам и ташкентцам — с другой.
В трактовке В. Я. Кирпотина идеал Молчалиных сводится
к «жирному куску пирога». Исследователь говорит о «кощун­
ственном лжепатриотизме Молчалиных» и полагает, что именно
они «слепо доводили до конца самые бессовестные, самые кро­
вавые мероприятия царского правительства».4 Такая трактовка
не отличает Молчалиных от ташкентцев и не вытекает из
смысла щедринского произведения. Я. Е. Эльсберг в свою оче­
редь полагает, что целью сатирика было «внушить презрение»
к Молчалиным, показать, что «изобличаемый им тип лишен
3 Покусаев Е. И. Идейно-творческий путь Салтыкова-Щедрина в шести­
десятые и семидесятые годы. Автореф. дис. ... д-ра филол. наук. Л., 1957, с. 36—
37.
4КирпотинВ. М. Е. Салтыков-Щедрин: Жизнь и творчество. М., 1955.
с. 396, 398.
103


подлинно человеческих черт», что «Молчалин, в сущности, уже
не человек, это лакей, холоп реакции». 5 Придерживаясь такой
точки зрения, Я. Е. Эльсберг, конечно, решительно не согласен
с замечанием Н. К. Михайловского о том, что «сатирик по-человеческому сочувствует его (Молчалина.— А. Б.) горестям и
трудным положениям», 6 а между тем это замечание вполне
справедливо.
Отношение Щедрина к Молчалиным отнюдь не сводится
к обвинениям их в стремлении «к жирному куску пирога», сати­
рик не приписывает им роли исполнителей «самых бессовестных,
самых кровавых мероприятий царского правительства», не пре­
следует одной лишь цели «внушения презрения» к ним и вовсе
не лишает их каких-либо подлинно человеческих черт. Двой­
ственная социально-нравственная природа Молчалиных давала
повод и для сатирических обличений и для гуманистического
сочувствия, комедия и трагедия их существования идут рядом,
переплетаются и переходят друг в друга. Единство комического
и трагического определяет идейно-эмоциональную специфику
«Господ Молчалиных». Комическое более очевидно, оно состав­
ляет бытовую поверхность Молчалиных, с него и начинается
произведение. Трагическое в жизни Молчалиных обнаруживается
только пытливому и пристальному взору гуманиста, недаром
оно окрашивает именно последние главы повествования о Молча­
линых.
«Господа Молчалины» открываются общей характеристикой
молчалинства как социально-психологического и исторического
явления, закономерно порождаемого деспотическим строем.
Молчалины «бесшумно, но торопясь, переползают из одного пе­
риода истории в другой» (XII, 9), история отмечает, что они
«ни в чем не замечены» (XII, 10). Общественное значение
ЛАолчалиных исчерпывается носимою ими фамилией. Но это
вовсе не значит, что роль их в общем строе жизни ничтожна.
Они деятельнейшие, хотя, быть может, и не вполне сознатель­
ные созидатели гнетущих «сумерек». Деятели, прославившиеся
в истории блестящим злом, «ничего не могли бы, если бы у них
под руками не существовало бесчисленных легионов Молчали­
ных» (XII, 12). Молчалины — «составные и притом, очень де­
ятельные части того громадного собирательного, которое, под
разными формами и наименованиями, оказывает очень решитель­
ное тяготение над общим строем жизни» (XII, 13).
Вслед за социально-политической характеристикой Щедрин
с присущей ему сатирической силой раскрывает обывательскую
философию и психологию Молчалиных, разоблачает ничтожество
их жизненного идеала и рисует тот путь, по которому они бес­
шумно ползут к своему идеалу. «„Изба моя с краю, ничего не
5 Эльсберг Я. Салтыков-Щедрин. М., 1953, с. 339, 335.
° М и х а й л о в с к й й Н. К. Сочинения. СПб., 1897, т. 5, с. 225—226.
104


знаю“ — вот девиз каждого Молчалина» (XII, 13). Их идеал —
умеренность и аккуратность во всем, прочное благополучие,
уютный домашний очаг, верный кусок пирога, послеобеденный
сон. Эта «идиллия счастливым образом совпадает с правилами
устава о пресечении и предупреждении проступков и преступле­
ний» (XII, 10). Отсутствие каких-либо других интересов, выходя­
щих за узкие рамки удовлетворения своих личных материальных
потребностей, беспрекословная готовность ради этого служить
командующей силе и деятельно участвовать в созидании гнету­
щих «сумерек» — все это Щедрин резко клеймит в Молчаливых.
Однако сатирик не останавливается на этом. Он с большой
подробностью рисует путь Молчалиных к достижению личного
благополучия, определяя этот путь как «страдальческую эпопею»
(XII, 15), как «путь скорбей и тревог» (XII, 19). Скромная пре­
тензия Молчалиных достигнуть области умеренности и аккурат­
ности не обходится без усилий и жертв. Поэтому, говорит писа­
тель, видя благополучного Молчалина, устраивающегося своим
домком, «мы не должны забывать, что этот человек имел свой
мартиролог, разоблачение которого может заставить вздрогнуть
даже заправского героя» (XII, 15). На пути к скромному бла­
гополучию громадное большинство Молчалиных погибает на­
всегда, «и вот, быть может, почему чаще случается встречать
Молчалиных, малодушно сбившихся с крута, небритых, влачащих
существование в вонючих, обшарпанных одеждах, нежели Мол­
чалиных солидных, с тщательно выбритыми, лоснящимися щеками
и в чистеньких вицмундирах, пиджаках и поддевках» (XII,
16—17).
Молчалин — забитый, заурядный человек толпы. «В нем нет
ничего выдающегося, самоопределяющегося, что давало бы ему
право на место в жизненном пире, на что он мог бы опереться,
как на исходный пункт для дальнейшего существования. Понятно,
что он должен искать этой недостающей опоры вне своего лич­
ного я» (XII, 15). Начинаются длительные и мучительные поиски
«опоры» в виде «нужного человека». В этих поисках, ради тарелки
щей и куска пирога, Молчалин терпит массу надругательств.
«В .нем видят безответное существо, на котором можно вполне
безопасно срывать какую угодно дурость» (XII, 24). По мере
углубления в «страдальческую эпопею» безответного существа
сатирический мотив произведения все более осложняется мотивом
гуманистическим. В .итоге Молчалины в своей преобладающей
массе выступают не столько как виновники, сколько как «жертвы
общественного темперамента».
Дав в крупных и резких очертаниях коллективный портрет
Молчалиных, Щедрин затем показывает их с разных сторон, на
разных этапах жизненного пути, в разных типологических видо­
изменениях, обусловленных свойствами темперамента, возраста,
профессии и т. д. Мы видим Молчалиных в вицмундирах на
службе, когда они выступают послушными исполнителями чужой
105


воли, и Молчалиных в домашнем быту, когда начинают говорить
человеческие струны их сердца; знакомимся с Молчалиным счаст­
ливым, уже завершившим тернистый путь к идеалу и благоду­
шествующим в семейном кругу, и Молчалиным несчастным, пере­
живающим крушение своего домашнего благополучия; сатирик
показывает нам Молчалина-жуира и Молчалина-аскета; Молчалина — редактора либеральной газеты «Чего изволите?», кото­
рый «впал, грешным делом, в либерализм, да и сам не рад»
(XII, 69), и Молчалина — консерватора, которого навещает
«тень Булгарина» (XII, 124). Молчалиных, при всем их раз­
нообразии, объединяет одна общая черта — послушание началь­
ству, доведенное до автоматизма. Эта черта решительно доми­
нирует над всеми остальными, в отдельных случах, как напри­
мер у Молчалина-аскета, она подавляет собою даже стремление
к «куску пирога» и тогда выступает в своей первозданной чи­
стоте — как бескорыстная рабская покорность хозяину.
В галерее молчалинства центральное место отведено Щедри­
ным Алексею Степанычу Молчалину, которого сатирик, как это
прямо им заявлено, воспринял от Грибоедова и провел через
все этапы дальнейшего развития, показав его на скорбном пути
к благополучию, в зените благополучия и, наконец, в состоянии
обрушившейся на него семейной драмы. На образе Алексея
Степаныча, на этом, так сказать, литературном родоначальнике
молчалинства, всего нагляднее выступает как сходство, так и раз­
личие грибоедовской и щедринской трактовки одного и того же
типа. Отметим прежде всего моменты сближения.
Две наиболее капитальные черты грибоедовского Молча­
лина — умеренность и аккуратность — в полной мере сохранены
и в щедринском персонаже и поставлены в заглавии цикла, объ­
единяющего «Господ Молчалиных»'и серию к ним примыкающих
очерков под названием «Отголоски». Эти черты определяют
собою общий психологический облик типа, образ его мышления
и поведения.
Молчалин в комедии Грибоедова говорит: «В ,мои лета не
должно сметь свои суждения иметь». Заявляя, что «надобно ж
зависеть от других»,' он мотивирует это сознанием своего скром­
ного места в бюрократической иерархий: «в чинах, мы неболь­
ших». В этих признаниях героя, выражающих основную сущность
молчалинской философии, нерассуждающая покорность высту­
пает в качестве необходимого условия чиновничьей карьеры
для человека, стремящегося пробиться из низов к бюрократиче­
ским верхам и завоевать себе, тепло и сытость.
Щедрин, отправляясь непосредственно от грибоедовских
формул как готовых заданий, образно развивает их й показы­
вает, что молчалинский принцип нерассуждающей покорности
становится органическим свойством данного человеческого ха:
рактера уже независимо от возраста и чина. Щедринский Мол­
чалин — человек преклонных лет и с немалым чином, он на
106


вершине возможной для него карьеры, но он остался при той же
своей философии, с которой нас познакомила комедия Грибо­
едова. Только теперь эта философия закреплена опытом всей
жизни. «Откровенно тебе скажу,— признается щедринский
Молчалин своему собеседнику,— теперь хоть озолоти меня, я
все тем же Молчалиным останусь, каким до сих пор был. По­
тому что для меня всякая перемена — мат!» (XII, 37). И еще:
«Я, мой друг, всю жизнь без рассуждения прожил» (XII, 64).
Устами Чацкого Грибоедов заявлял, что Молчалин «дойдет
до степеней известных, ведь нынче любят бессловесных». Под­
хватывая эту идею, Щедрин рисует картину продвижения Молчалина, достигающего, наконец, известных степеней. Приведем
две выразительные характеристики, раскрывающие логику, за­
ложенную еще в грибоедовском персонаже.
Вот Молчалин, пробивающий в должности помощника экзе­
кутора путь к теплу и сытости: «Его должность именно в том
и состояла, чтоб всегда находиться на самом скорбном пути и, так
сказать, налету уловлять малейшую судорогу восторженного дер­
виша. Красный как рак, он мелькал в пространстве, выполняя
сыплющиеся дождем на его голову приказания, перелетая из
комнаты в комнату, рассылая сторожей, курьеров, кого-то отыс­
кивая, нюхая, роясь, взывая и т. д.» (XII, 28).
Вот Молчалин, усердием и послушанием пробившийся в
«действующую бюрократию» и достигший возможной для него
высоты благополучия: «Он уже не мелькал, как прежде, а как-то
неслышно и ловко устремлялся, скользя на камергерский манер
по паркету канцелярии. Ему не кричали из-за тридевять земель:
Молчалин! но называли Алексеем Степанычем. В самой внешности
его произошла выгодная перемена: прежде он был поджар, суту­
ловат и глядел понурившись; теперь — он нагулял себе изрядное
брюшко и голову держал не только прямо, но почти наоборот.
Даже в присутствии начальства он не сгибался в три погибели,
а только почтительно вытягивал шею, как бы прислушиваясь
и не желая проронить. Прежде жест у него был беспокойный,
угловатый, разорванный; теперь — это был жест спокойный, плав­
ный, круглый» (XII, 29).
Таким образом, Щедрин реализовал предвидение Грибоедова
о том, что Молчалин дойдет до степеней известных, усвоил
и развил для своего Молчалина многое из того, что заключали
в себе афористические грибоедовские характеристики. Полнота
щедринской разработки персонажа в направлении, заданном ко­
медией «Горе от ума», обусловлена, конечно, не только тем, что
сатирик посвятил Молчалину специальное художественное ис­
следование, но и дальнейшей, так сказать, реальной кристалли­
зацией типа в период между комедией Грибоедова и «Господами
Молчалиными» Щедрина. Грибоедовский Молчалин и щедрин­
ский Молчалин — люди разных эпох. Отсюда неизбежно вы­
текает и известное различие в их художественном отражении.
107


Однако можно отметить и такого рода отклонения щедринского
Молчалина от грибоедовского, которые, по нашему убеждению,
обусловлены различным отношением двух писателей к изображае­
мому ими типу. Удержав и развив те основные свойства типа,
которые были с скульптурной рельефностью обрисованы в «Горе от
ума», Щедрин дополнил их такими новыми чертами, которые
сделали Алексея Стапаныча Молчалина фигурой психологически
более сложной — более человечной и отчасти даже симпатичной,
внушающей чувство некоторой снисходительности, чего нельзя
сказать о грибоедовском герое. Последний был фигурой холодной,
слишком примитивной по своему внутреннему складу, ничем не
располагающей к себе читателя. Грибоедовский Молчалин пред­
ставлен скорее как изначально дурной и ограниченный характер,
он, так сказать, несет в самом себе вину за свои поступки. Щедрин­
ский Молчалин — в основе своей положительный человеческий
характер, испорченный, однако, условиями своего зависимого
положения в обществе. Глубокая и всесторонняя социальная
детерминированность психологии щедринского персонажа
объясняет, а следовательно — и во многом оправдывает его, пере­
нося ответственность на условия, порождающие молчалинство.
Осуждение молчалинства как порождения деспотического строя
при снисходительном отношении к Молчалиным как бессозна­
тельным жертвам своего времени составляет специфическую
особенность щедринской трактовки данной проблемы. В стремлен
нии ярче выделить эту тенденцию творческого замысла «Господ
Молчалиных» Щедрин наделяет своего Алексея Степаныча такими
человеческими чертами, относительно которых одноименный герой
«Горя от ума» не внушал никаких предположений. Имеем
в виду прежде всего «ту изумительную самоотверженность», с
которою Алексей Степаныч спасал своих сослуживцев «от на­
чальственного натиска, первый подставляя свою грудь под удары»
(XII, 28).
Так было, когда Алексей Степаныч служил еще помощни­
ком экзекутора. Но и потом, став «счастливым Молчалиным»,
он сохранил в обращении с людьми то «приветливое, почти со­
страдательное благодушие, которое характеризует человека, вы­
страдавшего свое право быть сытым, и которого вы никогда не
встретите у ликующего холопа, сознавшего себя силою» (XII,
29). Ему постылы такие люди, как Катков, ему неприятно иметь
дело с наглыми адвокатами Балалайкиным и ПодковырникомКлещем, и в то же время он отзывчиво относится к своим
добрым знакомым, готов в необходимых случаях дать им совет,
оказать услугу, проявить заступничество, как это сделал он, вы­
ручая из беды знакомого литератора, попавшего под подозрение
властей.
Чем продиктовано сочувственное отношение Молчалина к го­
нимому властями литератору или его неприязнь к Каткову?
Конечно, не идейными соображениями, а просто житейским чув­
108


ством человечности, внушенным ему опасением за судьбу детей,
старший из которых, студент, «знай себе твердит: пострадать
хочу!» (XII, 31). Хотя доброта Алексея Степаныча имеет огра­
ниченный характер и распространяется только на узкий круг его
знакомых, она все же свидетельствует о свойственной ему человеч­
ности. И когда рассказчик называет Алексея Степаныча «хоро­
шим человеком», то эти слова, несмотря на их ироническую
окраску в контексте, следует принимать в прямом значении.
Мы обратили внимание на некоторые положительные свойства
щедринского Алексея Степаныча Молчалина с той целью, чтобы,
во-первых, показать несостоятельность тех исследователей, ко­
торые не видят принципиальной разницы между сатирой Щедри­
на на помпадуров и ташкентцев, с одной стороны, и сатирой
на Молчалиных — с другой, а во-вторых, чтобы указать на су­
щественные различия в трактовке Молчалина у Щедрина и у Гри­
боедова. В «Господах Молчалиных» есть элементы прямой поле­
мики с последним, выраженные как в виде замечания о том,
что Чацкий в своей резкой оценке Молчалина «погорячился не­
много» (XII, 33), так и в своеобразном истолковании Чац­
кого.
О нем сказано, что он десять лет провел в роли директора де­
партамента Государственных Умопомрачений, где в должности
помощника экзекутора служил у него и Молчалин. Дистанция
между грибоедовскими антиподами полемически сокращена.
Чацкий, как представитель «старинного московского вольнодум­
ства», снижен. В этом сказались присущее Щедрину недоверие
к дворянскому либерализму, его принципиально отрицательное
отношение к дворянству вообще и его симпатии к людям низших
социальных категорий. Можно сказать, что Чацкий незаслужен­
но стал жертвой принципа; как бы то ни было, но этот принцип
Щедрина верен, и его защита была важнее, нежели защита от­
клонений от принципа.
Быть может, следует рассматривать как завуалированную по­
лемику с грибоедовской трактовкой Молчалина и замечание
Щедрина о том, что при взгляде на Молчалина было смешно и ве­
село только тому, кто не понимал «трагизма его положения»
(XII, 28). Если в комедии Грибоедова говорилось, что Молчалины блаженствуют на свете, то Щедрин, едва ли не полемизи­
руя, говорит о «значительной дозе горечи», которая примеши­
вается в их «чашу блаженства» (XII, 13), и указывает на все
более растущую трещину в этом примитивном блаженстве. Други­
ми словами: там, где Щедрин сатирически обличает Молчалиных,
он продолжает и развивает связанные с этим типом мотивы коме­
дии Грибоедова; когда же Щедрин раскрывает драму существо­
вания Молчалиных, он вводит элемент, которого не было у его
предшественника. Щедрин дополнил комедию молчалинства тра­
гедией молчалинства.
109


Таким образом, идея, развиваемая Щедриным в «Господах
Молчалиных», глубока и многогранна. Она отнюдь не сводится
только к обличению Молчалиных. Щедрин, вслед за Грибоедовым,
признает их подлежащими ведению сатиры. Такими преиму­
щественно и выступают они в первых главах «Господ Молча­
линых». Но Щедрин идет дальше Грибоедова в трактовке Мол­
чалиных и открывает в них новые стороны. И чем ближе конец
повествования, тем рельефнее выявляет Щедрин в «молчалинской
поэме» первые очертания «целого трагического сценария» (XII,
133). Единство комического и трагического — вот главная от­
личительная особенность щедринской концепции молчалинства.
В ходе «эпопеи молчалинства» сатирический тон все более
ослабевал, а нота гуманистического сочувствия звучала все
громче. Вслед за Молчалиным-счастливым и Молчалинымлибералом, редактирующим газету «Чего изволите?», каждый из
которых вызывал то смешные, то скорбные впечатления, Щедрин
рисует Молчалина-аскета. В его образе основная родовая черта
молчалинства — безропотная покорность господствующей силе —
представлена в наиболее чистом, идеальном виде. Вот портрет это­
го идеального чиновника-послушника.
«Передо мной,— говорит рассказчик,— стоял небольшого
роста человек, еще не старый, но уже поблекший и как будто
надорванный. Голос у него был мягкий, слегка надтреснутый,
грудь почти совсем пропала, большие карие глаза отливали ка­
кою-то грустною ласковостью. Болезненная потребность „послу­
шания“ виднелась в них — потребность, не обусловленная ни­
каким корыстным побуждением и не отступающая даже перед
загнанностью. Наверное, этот человек и побежит куда следует,
и. дело в одну минуту разыщет, и в отсутствие других делопро­
изводителей бумажку (разумеется, не очень сложную) напишет.
Его и из-за обеда внезапно вытащить можно, и ночью разбудить,
и он никогда даже внутренно не поропщет. Это — тоже Молчалин, но Молчалин-аскет, Молчалин, окончательно освободив­
шийся и от всяких расчетов преднамеренной угодливости и пла­
менеющий наголо и беззаветно. Казалось, в нем где-то далеко
теплится какое-то очень отвлеченное убеждение, не имеющее ни­
чего общего с его ежедневною деятельностью, но дающее ему
силу усмирять в себе всякий позыв на протест. Убеждение
вроде того, например, что земля есть юдоль скорбей, в которой
люди должны „терпеть“. Оно подкралось к нему, по-видимому,
очень давно, когда он еще не понимал себя, и оттого не получило
даже ясной формулы, а просто являлось естественным законом
его жизни» (XII, 114).
Перед нами проникновенно написанный и, при всей своей ла­
коничности, исчерпывающий психологический портрет личности,
человеческие качества которой находятся в полном противоречии
с той низкой целью, которая поработила их, подчинила себе и
извратила их человеческое естество. Трудно назвать этот образ
110


Молчалина-аскета сатирическим. Он возбуждает не негодование,
не неприязнь, а чувство жалости, сострадания и глубокого сожа­
ления по поводу того, что его беззаветное самоотвержение в ра­
боте силою обстоятельств поставлено на службу дурному делу.
Поэтому все негодование читателя переносится с Молчалинааскета на поработившие его личность условия жизни. Измените
последние, приведите их в соответствие с естественными наклон­
ностями личности — и человек, подобный Молчалину-аскету,
предстанет перед нами в образе замечательного труженика на
пользу общую. Именно такого рода мысли внушил Щедрин чи­
тателю своими поисками человечности, прячущейся под «корой
молчалинства». Именно потому, что Щедрин так глубоко про­
ник в истоки психологии и трагедии молчалинства, раскрыл их
как неизбежное следствие целого строя жизни,— именно поэтому
он не мог отнестись к Молчалиным только отрицательно и, на­
чав с обличений, все более углублялся в психологичские разъ­
яснения.
Как видим, отношение Щедрина к Молчалину выражается
далеко не в одном лишь сатирическом обличении. Оно значи­
тельно сложнее. Очень часто голос обличителя умолкает и вместо
него начинает говорить непосредственно гуманист, глубоко рас­
крывающий социальную трагедию Молчалива и искренно сочув­
ствующий его положению. Вот на этот счет чрезвычайно важное
признание автора:
«Когда я по временам раздумываю о моих отношениях
к Алексею Степанычу Молчалину, то невольно прихожу к за­
ключению, что в них есть что-то ненормальное, и это довольно
больно щекочет мою совесть. Или, выражаясь точнее, я должен
сознаться перед самим собою, что отношения эти ставят меня
в какой-то нелепый тупик, род порочного крута, из которого,
по-видимому, нет ничего легче вывернуться, да вот поди-ка, вы­
вернись.
«Профессия Алексея Степаныча не внушает мне особенной
симпатии, но в то же время личное его добродушие является для
меня фактом, стоящим вне всякого сомнения. По-видимому, два
существования — казенное и свое собственное — идут рядом
в этом человеке; но идут особняком, не сливаясь, а ежели по
временам и влияют друг на друга, то скорее в ущерб первому,
нежели последнему. Вот это-то хроническое двоегласие жизни
и сбивает с толку, делая возможными самые невозможные отно­
шения» (XII, 104).
Щедрин далек от того, чтобы видеть причину «двоегласного»
существования Молчалиных в них же самих. «Насколько ответ­
ствен в этом тот или другой человек персонально,— пишет он,—
этот вопрос всегда казался для меня сомнительным; но, во вся­
ком случае, нельзя объяснить его одною приверженностью инте­
ресам собственного мамона или чересчур исключительным пре­
обладанием чувства самосохранения. Скорее всего тут кроется
іи


целая тина мелочей, очень цепких, которая извращает все мо­
тивы человеческой деятельности, да и самой потребности само­
защиты сообщает характер изнурительной изворотливости»
(XII, 106).
Молчалиных опутала «тина мелочей», извратившая все мо­
тивы их человеческой деятельности, но мотивы эти не изгибли
окончательно. Щедрин говорит: «...я тем охотнее обращаюсь
к Алексею Степанычу, что сквозь наносную кору молчалинства
мне удается угадывать в нем черты подлинного человеческого
образа» (XII, 106). Заметим, что во всем своем творчестве
Щедрин только дважды специально предупреждает, читателя
о необходимости в сатирически изображаемых социальных типах
отделять «наносное» от человеческого. В «Истории одного го­
рода» он говорит, что его сатира на крестьянство имеет в виду
«наносные атомы» (VIII, 372), т. е. рабские черты психологии, и
не затрагивает достоинства «природных свойств» мужика. По­
добно этому, в Молчалиных он разграничивает «наносную кору
молчалинства» и черты подлинно человеческого образа. Это
указание чрезвычайно важно. Оно свидетельствует, что в понима­
нии Щедрина проблема Молчалиных стоит ближе к проблеме на­
родных масс, нежели к проблеме помпадуров, градоначальников
и ташкентцев.
В галерее социальных типов, представленных в произведе­
ниях Щедрина, с Молчалиных начинается та масса которой
писатель выражает свое сочувствие. Объединенная некоторыми
общими признаками, молчалинская среда не остается внутри
себя однородной. Не сочувствуя идеалам этой среды, Щедрин
сочувствует положению подавляющей части людей, составляю­
щих эту среду. Молчаливы пользуются неполной и условной
безвестностью, ниже их начинается среда «человека лебеды»,
пользующегося «полною и безусловною неизвестностью» (XII, 11).
Молчалины не так бедны материально, как мужик, но они так
же бедны, как этот последний, сознанием своей бедности; они
культурнее его, но только в вицмундирном отношении, а не в об­
щечеловеческом. В понятие «человека простеца», которого стре­
мился Щедрин просветить, включаются и Молчалины. .
Молчалины по своей численности и по своему положению
в буржуазно-дворянском обществе стоят сразу же за крестьян­
ством. Это огромная масса мелких и средних чиновников, добы­
вающих себе скромное благополучие исполнительностью и тру­
долюбием. В Молчалиных хорошее переплетено с плохим. Здесь
есть чему сочувствовать, но есть и то, что в человеке порядоч­
ном, способном взглянуть на дело шире, чем с точки зрения
узко личных интересов, вызывает чувство досады, огорчения и
негодования. Это смешение негодования и сочувствия характерно
для автора «Господ Молчалиных».
Можно сказать, что сатирик обошелся с Молчаливыми в выс­
шей степени гуманно. Он со всей присущей ему беспощадностью
112


развенчал их идеал умеренно-аккуратного благополучия,.уни­
жающий человеческое достоинство, он осудил их рабскую пси­
хологию, их вицмундирные и шкурные поползновения и в то же
время не оставил в тени их лучших человеческих качеств — доб­
родушия, трудолюбия, скромности. «Двоегласие» типа обусло­
вило собою двойственное отношение к нему Щедрина. Писатель
как бы все время колеблется, то обличает, то сострадает, пере­
живает постоянно смену настроений, воздерживаясь от прямого
приговора и категорического осуждения.
В прямой связи с «двоегласием» типа и сложным к нему
отношением автора находится своеобразие художественного
метода Щедрина в «Господах Молчалиных». Когда сатирик опу­
стился в среду «умеренности и аккуратности», населенную пре­
имущественно разночинным людом, мелким и средним чиновни­
чеством, то прежние приемы резкого сатирического обличения,
выработанные в борьбе с дирижирующей верхушкой, оказались
не вполне уместными или достаточными. Враждебная человеч­
ности природа всей правящей касты заявляла о себе с такой
«суровой ясностью», что не требовала положительных изъятий
и подробных аналитических мотивировок приговора. Самим
объектом была вполне оправдана позиция полного и резкого
отрицания, позволявшая Щедрину выступать только сатириком.
Удар, по помпадурам и градоначальникам был непосредственно
ударом по самодержавию. Другое дело Молчалины. Щедрин не
считал их «людьми отпетыми и закоренелыми» (XII, 13);
изобличая их, он сочувствовал их зависимому положению и
переносил основной сатирический удар на обстоятельства, поро­
ждающие молчалинство. При описании Молчалиных Щедрин
вовсе не прибегает к гротеску в портретах, почти не встречаемся
мы здесь и с теми элементами шаржа, карикатуры, гиперболы,
зоологических уподоблений, которые так характерны для по­
этики произведений о градоначальниках, помпадурах и ташкент­
цах. Основной метод Щедрина в «Господах Молчалиных» —
психологический анализ. Это сатира, но сатира не столько ка­
рающая, сколько исследующая, разъясняющая тип, отличаю­
щийся противоречивым переплетением отрицательных и по­
ложительных элементов, вицмундирных и подлинно человеческих
струн сердца. .
Щедрин называл некоторые свои произведения «исследо­
ваниями». «Господа Молчалины» как раз и являются таким
художественным социально-психологическим исследованием, к
которому Щедрин приступал, еще не имея окончательно
определившегося и утвердившегося отношения к предмету иссле­
дования. Ответы приходили и отношение определялось по мере
аналитического углубления «в молчалинскую поэму», в про­
цессе чего для самого автора постепенно все более раскры­
вался мир молчалинства в своих комических и трагических сторо­
нах.
8

вг

ИЗ


Щедрин глубоко и подробно проанализировал социально-по­
литические корни молчалинства, показав, что оно проистекает
не от подлости натуры отдельных людей, а порождается зави­
симым положением многочисленного слоя разночинцев в деспо­
тическом государстве.
Если бы потребовалось назвать произведения, где наиболее
ярко проявился щедринский метод психологического анализа,
то среди этих произведений обязательно должны были бы найти
свое достойное место и «Господа Молчалины». Здесь ярко про­
демонстрирована существеннейшая черта психологизма Щед­
рина: раскрытие зависимости психики от социальных условий;
человеческого характера — от окружающей среды. Блестя­
щие достижения в области анализа социальной психологии вы­
деляют «Господ Молчалиных» в ряду других произведений
Щедрина, посвященных изображению чиновничества.
Вторая особенность «Господ Молчалиных» в плане творче­
ского метода, опять-таки связанная с установкой на раскрытие
«двоегласия» типа и в свою очередь также свидетельствующая
об усилении психологического анализа, выражается в том, что
в «Господах Молчалиных» сатирик прослеживает своего героя
в равной мере как в сфере служебно-административной, так и
в домашней. В 60-е годы Щедрин прямо декларировал свой от­
каз заниматься описанием домашнего жительства изображаемых
им типов из господствующих классов, заявляя, что эти типы
интересуют его как «раса, существующая политически». До
70-х годов Щедрин оставался в общем верен этому принципу и
отступления от него не были частыми и сколько-нибудь значи­
тельными. В начале 70-х годов, в «Господах ташкентцах» (главы
о «ташкентцах приготовительного класса»), Щедрин отвел зна­
чительное место проблеме семейного воспитания «государствен ­
ных птенцов». Однако никогда прежде в теме о чиновничестве
Щедрин не останавливался так подробно на описании личной,
интимной, семейно-бытовой обстановки, как это сделано в «Гос­
подах Молчалиных».
Что же повело Щедрина в домашний мирок Молчалиных,
какую цель преследовал он своими экскурсами в интимный быт
героя? На этот вопрос с достаточной ясностью ответил сам
автор следующими словами: «Познакомимся с ним в домашнем
его быту, в частной беседе о предметах, доступных его понима­
нию, в той интимной обстановке, в которой затрогиваются не
вицмундирные, а человеческие струны сердца, где он является
отцом семейства, мужем, преданным другом, гостеприимным и
заботливым хозяином и т. д.» (XII, 27). Стремление подслушать
в молчалинстве человеческое, «независимое от профессии» по­
будило сатирика совершить не совсем обычный для него экскурс
в домашний мир героя или, говоря образным языком рассказчика,
охотно : отозваться на приглашение Алексея Степаныча Молчалина. и посетить его деревянный одноэтажный домик на Песках.
114


Но помимо этого, так сказать, добровольного желания побывать
в «домике» Молчалина, было, на наш взгляд, одно обстоятель­
ство, которое приневолило писателя задержаться на изучении
частной жизни героя.
Дело в том, что время работы Щедрина над «Господами
Молчаливыми», ознаменовалось массовыми арестами народниче­
ской интеллигенции. Это была как раз та общественная драма
борьбы за освобождение народа, которую Щедрин назвал «за­
правской русской драмой» (XII, 134) и изображение которой
считал величайшим делом художника. Однако воспроизведе­
ние драмы, развернувшейся на арене политической борьбы, было
невозможно по цензурным условиям. Щедрин делает попытку
подойти к воссозданию этой драмы окольным путем, показать ее
в виде драмы семейной, дать хотя бы косвенное представление
о подлинных героях драмы — молодых революционерах — на
основании переживаний их отцов и матерей.
Подъем освободительного движения во второй половине 70-х
годов помог Щедрину уловить в молчалинском существовании
«зерно» зарождавшейся заправской драмы и показать начальный
акт этой драмы. В связи с этим социальная трагедия Молчалиных заглушила в конечном счете комедию молчалинства.
Семейный аспект общественно-революционной драмы занял вни­
мание Щедрина в последней главе «Господ Молчалиных», в не­
посредственно примыкающем к ним рассказе «Чужую беду —
руками разведу», откликавшемся на политические процессы
1877 года, и затем в повести 1879 года «Больное место», где
в качестве основного действующего лица выступает духовный
брат Молчалина, но под другим именем. Хотя обстоятельства
вынудили Щедрина ограничиться лишь семейным аспектом об­
щественной драмы, однако и в этих узких рамках он сумел сде­
лать глубокие прогнозы относительно грядущих социальных
судеб молчалинства и показать в свете этих прогнозов ближай­
шие перспективы, впрочем, со свойственным ему просветитель­
ским увлечением, несколько переоценив их.
В состоянии ли Молчалины самостоятельно бороться за из­
менение своего положения? На этот вопрос Щедрин дает отри­
цательный ответ, развиваемый на протяжении первых пяти
глав «Господ Молчалиных». Что же может положить конец молчалинству? Выяснению этого посвящена последняя глава, напи­
санная в конце 1877 года по следам политического процесса
«193-х».
Защищенные броней бессознательности и рабской привычки
послушания, Молчалины на служебной арене неуязвимы, здесь
они действуют как автоматы, покорные господствующей силе, и
остаются недоступными для всяких других влияний. Молча­
лины, как к устричной раковине, прикованы к своему узкому
мирку, за пределами которого они ничего не желают знать. Равно­
душные к гражданским интересам, неподвластные мысли о бу­
115


дущем, Молчалины, однако, очень болезненно реагируют на все,
что затрагивает семейный базис их растительного благополучия.
Поэтому из состояния духовной спячки может вывести Молчалиных только такая сила, которая коснется их самых чувстви­
тельных струн — личной семейной жизни. Такой силой, по мысли
Щедрина, является освободительная борьба, которая, помимо
желания Молчалиных, неизбежно вторгнется в лоно их умерен­
ной и аккуратной жизни и сделает их невольными участниками
великой социальной драмы.
В чем же, однако, сущность этой «настоящей, захватываю­
щей дух драмы» (XII, 134) применительно к молчалинству? Где
таится ее непосредственный реальный источник и кому принад­
лежит в ней первая роль? По концепции Щедрина, социальная
драма подкрадывается к молчалинству в виде драмы семей­
ной и только в этом виде растревожит их. Трагическую
развязку молчалинскому существованию принесут Молчалиныдети. С суровой неумолимостью бесповоротного убеждения они
откажутся следовать проторенной колеей, отвернутся от деятель­
ности своих отцов и осудят ее. Проникновение революционных
идей в замкнутую молчалинскую среду через подрастающее
поколение — вот источник драмы, настигающей Молчалиных не­
посредственно в семье и потрясающей их самым чувствительным
образом. Бессознательность, делавшая Молчалиных недоступ­
ными суду истории, придает обрушивающейся на них драме
характер полной неожиданности и потому — неизбывной мучи­
тельности.
Такова концепция социальной драмы молчалинства, которую
Щедрин развил в 1877 году в заключительной главе «Господ
Молчалиных». Она родилась под впечатлением реальных фактов
освободительного движения 70-х Тодов. Герои развернувшихся
в это время революционных схваток с самодержавием были
преимущественно выходцами из разночинной среды, т. е. именно
той среды, где болезнь молчалинства имела наибольшее распро­
странение в старших поколениях. 7 Газеты, были заполнены отче­
тами о политических процессах, следовавших один за другим
с нарастающей частотой. Количество жертв росло. Семья, гово­
рит Щедрин, «сделалась ареной какой-то сплошной трагедии»
(XII, 133). «Стенографические отчеты газет,— продолжает Щед­
рин,— знакомят нас с этими драмами довольно аккуратно, хотя
7 Отметим интересный факт влияния революционного движения моло­
дежи на работу Щедрина над «Господами Молчалиными». В журнальном
тексте первой главы было такое место о Молчалиных-детях: «Эти птен­
цы — их участь уже определена заранее. Это опять Молчалины, которым пред­
стоят те же камни преткновения, те же классификации и та же нечеловеческая
работа приручения, о которой сейчас ведем речь» (Отечественные записки,
1874, № 9, с. 221). События внесли поправку к суждениям сатирика, он выбросил
это место в отдельных изданиях. Вообще в «Господах Молчалиных» сатира
вовсе не касается молчалинских детей, напротив, о них говорится с большой
симпатией.
116


и нельзя сказать, чтобы вполне обстоятельно. А именно: не все
действующие лица выходят на сцену» (XII, 564—565). Мы видим
в этих отчетах только так называемых заблуждающихся, но
не видим их отцов и матерей, которые мечутся, истекают слезами
и кровью. «Поэтому, ежели читатель стенографических отчетов
хочет знать, где находится настоящий узел современных семейных
драм, то он должен перенестись мыслью к этим анонимным, без
речей изнемогающим лицам» (XII, 565).
Это была суровая и мучительная, но выпрямляющая, возвы­
шающая и очеловечивающая драма. Потому она так влекла и
волновала Щедрина, что он видел в ней то горнило испытаний,
проходя через которое Молчалины освобождались от наносной
коры молчалинства и восстанавливали попранный в них по­
длинно человеческий образ. Начало такого трагического, но оче­
ловечивающего процесса Щедрин показал в рассказе «Чужую
беду — руками разведу», 8 которым заканчивается цикл «В.среде
умеренности и аккуратности». Беда, которую тревожно предчув­
ствовал Алексей Степаныч Молчалин («а ну, как он, Павел-то
Алексеич мой, что ни на есть сболтнет?» — XII, 564), действи­
тельно стряслась: сына его Павла арестовали. Сила обрушив­
шейся на Молчалина-отца трагедии заставила его метаться в пу­
стоте и истекать сухими слезами, но вместе с тем она как бы и
поднимала его самого. «Теперь для него это было совсем ясно:
не сын должен был до него подняться, а он до сына» (XII, 566).
«Бывают такие минуты прозорливости, когда видимое челове­
ком пространство вдруг освещается каким-то совсем особенным
светом, и пред умственным его взором совершается что-то
вроде откровения. Вот одну из таких минут переживал и Мол­
чалин» (XII, 567). В данном случае «минута прозорливости»
была недолгой, история с Павлушей окончилась благополучно,
и Алексей Степаныч Молчалин остался таким, каким был прежде.
Семейная драма Молчалина «В среде умеренности и аккурат­
ности» не пошла дальше первого акта, но какова она может быть
в финале, об этом Щедрин рассказал в написанной годом позже
повести «Больное место» (1879).
Заглавие и тема повести были сформулированы в заключи­
тельных строках «Господ Молчалиных», где Щедрин называл
«больным местом» страх молчалинства за судьбу своих детей
и указывал на «суд детей» как грядущее возмездие молчалинству. Эта идея развита в образах «Больного места» до оконча­
тельной трагической развязки.
Центральный персонаж повести, Таврило Степаныч Разу­
мов,— фигура, во многом повторяющая историю Алексея Сте­
паныча Молчалина из «Господ Молчалиных». Перед нами
8 Рассказ, написанный в 1877 году, не был пропущен цензурой. Щедрин
вскоре частично использовал его в рассказах «Дворянские мелодии» (1878) и
«Чужой толк» (1880), вошедших в тот же цикл «В среде умеренности и аккурат­
ности».
7/7


вариация одного и того же типа. Разумов начал трудную жизнен­
ную карьеру с должности писца в провинциальном земском
суде, но благодаря беспрекословному послушанию, образцовой
исполнительности, замечательной деловой цепкости, выносли­
вости хребта и благоприятному случаю выбился из подьяческой
тьмы в излучины столичной воинствующей бюрократии, до­
стигнув чина действительного статского советника. Но в самую
цветущую пору своей бюрократической деятельности Разумов
неожиданно, по мановению тайного советника Губошлепова,
оказался в вынужденной отставке. Он воспринял это как тяже­
лый и незаслуженный удар, так как был убежден, что «мухи не
обидел» и что «служил „делу“ по сущей совести» (XII, 511).
Думая и говоря о себе так, Разумов смешивал две различные
вещи: свое личное добросовестное отношение к «делу» и сущность
«дела», которое в действительности было преступным, заклю­
чалось в политических преследованиях и для многих оканчи­
валось тяжелыми жертвами.
Отсутствие ясных определений помогало Разумову быть же­
стоким, «хоть жестокость не лежала в его природе; оно затем­
няло в нем представление о силе наносимых обид, хотя лично
никто так чутко и участливо не относился к слову „обида“, как
он. Все знали его за человека доброго, сердечного и притом без­
мерно осторожного в частных сношениях» (XII, 512). Эту харак­
теристику можно считать классическим определением психо­
логии образцового чиновника, который, при всей своей личной
порядочности, становится в виду ограниченности сознания усерд­
ным участником преступного дела. Таковы вообще Молчалины на
службе.
Поселившись после отставки в губернском городе, Разумов
заполнил свою жизнь воспоминаниями о своей прошлой служеб­
ной «добросовестности», сетованиями на незаслуженную от­
ставку и заботами о горячо любимом сыне Степе, студенте
Петербургского университета. Это был честный, трудолюбивый,
кроткий, любящий, сердечный юноша. Когда он стал студентом,
в нем проявилась небывалая прежде живость, пылкость, он го­
ворил порывисто, страстно, волнуясь; в голове его сложился
целый мир, сердце его раскрылось для всего честного и благо­
родного. И вдруг Степа Разумов узнает, что чиновничье подвиж­
ничество его отца, о котором тот любил рассказывать, было
преступным с точки зрения тех честных представлений, которые
успели запасть в юное создание. Он осудил прошлую служебную
деятельность отца.
Только теперь, под влиянием беды, его постигшей, старик
Разумов пытается критически взглянуть на свою служебную
деятельность и на все окружающее: «Атмосферу надо изменить,
всю атмосферу — зот тогда, может быть...» (XII, 529). Свет
просиял, но не тихий,-а зловещий: Разумов начал понимать, что
у него нет даже прошлого, которым он так гордился; однако
118


ни ропот, ни стоны уже ничего не могли поправить в его
судьбе.
Мучения пробудившегося сознания довершила трагическая
развязка. Разумов получил последнее, прощальное письмо от
сына из Петербурга. Юноша не нашел в себе сил порвать с от­
цом, которого любил, но и не мог остаться духовно близким
с ним, так как осудил его,— и увидел единственный выход в
добровольной смерти.
«Больное место» — это первое произведение Щедрина, изо­
бражающее трагедию человека, пришедшего через личные потря­
сения к сознанию, что вся его жизнь, казавшаяся прежде пра­
ведной, была, в сущности, преступлением против человечности.
«Просияние» к герою повести, крупному чиновнику Разумову,
пришло, но слишком поздно, пришло тогда, когда жизнь его ос­
талась уже позади и когда написать ее заново было невоз­
можно. Положение безвыходное и отчаянное, мучительное и
бесполезное для самого героя, катастрофа его неотвратима, но
она поучительна для других, ему подобных. Щедрин, конечно,
не думал, что таким поучением можно сколько-нибудь реши­
тельно подействовать на всю массу Разумовых и Молчалиных,
но достижение известного результата в этом роде считал воз­
можным. Повесть «Больное место» — это и художественный при­
говор над Разумовыми, картина заслуженного ими возмездия,
и гуманистическое воззвание к тем из них, которые еще не окон­
чательно утратили подлинно человеческий образ. Художник
как бы говорил своей повестью: вот судьба, вас ожидающая,
делайте выводы, пока не поздно и если вы способны на это.
Тема «Больного места» — трагедия личности вследствие
крушения преступного семейного благополучия и мучений пробу­
дившейся совести — нашла в дальнейшем своеобразное прелом­
ление в заключительной главе «Господ Головлевых» и рассказе
«Счастливец» (в «Мелочах жизни»). Справедливо отмечалось,
что по характеу реализма и проблематике повесть «Больное
место» близка повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича». 9
«Господа Молчалины», рассказ «Чужую беду — руками раз­
веду», повесть «Больное место», т. е. весь цикл произведений,
который можно с достаточным основанием назвать молчалинским, уточняют взгляд Щедрина на «семейный сюжет», объяс­
няют нам, в каких случаях и почему Щедрин отказывался от
такого сюжета и в каких случаях и с какой целью .прибегал
к нему. Последнее имело место там, где сатирик искал в сатири­
чески изображаемых типах элементы человечности или где он
прослеживал драму семейную как непосредственное продолже­
ние драмы общественно-политической. По нашим наблюдениям,
Щедрин в процессе воссоздания «молчалинской эпопеи» вообще
9Покусаев Е. И. Психологический анализ в рассказе СалтыковаЩедрина «Больное место».— Вопросы изучения русской литературы XIX—
XX веков. М.; 1958, с. 213—222.
119


пересмотрел и уточнил свое прежнее скептическое отношение
к «семейным сюжетам» — семейному роману и семейной
драме. Начиная с этого времени, его представление об идейно­
художественном значении «семейной темы» изменилось в поло­
жительном направлении. Недаром свой первый социально-семей­
ный роман «Господа Головлевы» Щедрин создавал одновременно
с «молчалинским циклом».
Сделаем последний вывод о «молчалинском цикле» в целом.
Начав повествование о Молчалиных сатирическим описанием
их растительного блаженства, их идиллии, счастливым образом
совпадающей с правилами устава о пресечении и предупрежде­
нии проступков и преступлений, Щедрин все более приближался
к уяснению их трагического положения и закончил размышле­
ниями о назревающей в среде Молчалиных социальной трагедии,
которая несет им страдание и в то же время является началом
их конца, открывает путь к исцелению. Последняя глава «Господ
Молчалиных» трактует проблему зреющей семейной драмы как
отражения общественной драмы. Рассказ «Чужую беду — ру­
ками разведу» рисует первый акт этой драмы, повесть «Больное
место» доводит ее до трагической развязки. Движение повест­
вования о молчалинстве от комедии к трагедии не было, на наш
взгляд, заранее предопределено замыслом, оно явилось следствием
все углубляющегося раздумья автора над сущностью и судьбами
изображаемого социального типа.
Щедрин разоблачил и сурово осудил молчалинство как соци­
ально-политическую болезнь, порожденную деспотизмом, и
вместе с тем сочувственно отнесся к той огромной массе людей,
которая стала жертвой этой хронической болезни.
Если бы потребовалось охарактеризовать Салтыкова-Щед­
рина не только как революционного сатирика, беспощадного об­
личителя господствующих классов и правящих, партий самодер­
жавия, не только как самоотверженного защитника и идеолога
трудящихся масс старой России, но и великого гуманиста, глу­
боко страдавшего за судьбы всего человечества, материально и
духовно угнетенного и искалеченного деспотизмом, то для такой
характеристики писателя «Господа Молчалины» могли бы по­
служить одним из самых ярких художественных документов
в его литературном наследстве.
4

Одновременно с «Господами Молчалиными» сатира на бюро­
кратию получила свое блестящее развитие в рассказе «Сон в
летнюю ночь» (1875), в котором изобличаемому чиновничеству
резко противопоставлена трудовая крестьянская масса.
Сам Салтыков считал «Сон в летнюю ночь» и вскоре после
него написанное «Больное место» лучшими своими рассказами.
Между тем «Сон в летнюю ночю», кроме обстоятельного, но
120


далеко не исчерпывающего анализа его в монографии Я- Е. Эльс­
берга о Салтыкове-Щедрине, не привлек того внимания, которо­
го он заслуживает. Без всякой натяжки можно сказать, что
«Сон в летнюю ночь» по своим идейно-художественным досто­
инствам, по силе, яркости и глубине освещения темы может быть
отнесен к лучшим страницам, посвященным Салтыковым
крестьянству. И потому это небольшое произведение заслуживает
большого внимания во многих отношениях.
Общественно-политическая и социально-экономическая об­
становка времени появления рассказа характеризуется разви­
тием буржуазных отношений в городе и деревне, пробивающих
себе путь сквозь густую сеть крепостнических пережитков, му­
чительным процессом «раскрестьянивания», 10 резким подъемом
активности революционной интеллигенции, началом массового
«хождения в народ» — яркого предвестника второго демократи­
ческого подъема. Оценивая политическую обстановку в стране,
Энгельс писал в 1875 году, что «Россия, несомненно, находится
накануне революции». 11
В связи с этой обстановкой и должно быть проанализиро­
вано одно из ярчайших произведений Щедрина о судьбах на­
рода — рассказ «Сон в летнюю ночь».
Добролюбов, характеризуя «Губернские очерки», назвал
великолепным представленный в них контраст между простым
народом и господствующими верхами общества. Еще более вели­
колепен контраст такого рода в рассказе «Сон в летнюю ночь».
Рассказ состоит из двух резко контрастных — как по содер­
жанию, так и по манере изложения — частей. В первой из них,
написанной в стиле самой ядовитой сатиры, изображается юби­
лей помощника экзекутора, который в течение пятидесяти лет
управлял клозетами в департаменте Препон, или, как выра­
жается сатирик, «вырос в уединении клозета» (XII, 336).
Содержание второй части, развертывающееся в форме фан­
тастического сновидения рассказчика, рисует юбилей бедного
крестьянина, во славу которого, как и во славу всего многостра­
дального русского крестьянства, произносит блестящую речь
сельский учитель. Здесь, во второй части рассказа, в соответствии
с иным предметом повествования и глубоко сочувственным
к нему отношением писателя, негодование уступает место со­
страданию, сатира — утверждающему пафосу.
Картина официального чествования чиновника написана
в духе веселой издевки над юбилейной манией, которая, как это
отмечалось газетами того времени, получила в 70-х годах боль­
шое распространение. Однако изображение юбилея чиновника,
хотя оно и само по себе явилось блестящей сатирой на бюро­
кратию вообще, все же служит в рассказе только отрицательным
10 Ленин В. И. Поли. соор, соч., т. 4, с. 431.
" 'Лар ке К., Энгельс Ф: Соч., т. 15, с. 548.
121


фоном для последующей картины, рисующей судьбы русского
крестьянства. В той же августовской книжке «Отечественных
записок» 1875 года, где был напечатан «Сон в летнюю ночь»,
появился цикл стихотворных сатир Некрасова «Юбиляры и
триумфаторы». И Щедрин и Некрасов воспользовались страстью
к юбилеям как эффектным поводом к написанию произведений,
преследующих более значительные цели, нежели осмеяние юби­
лейных торжеств.
Поэтому Щедрин в ряде своих писем резко возражал против
мнения критиков, сводивших смысл рассказа к протесту против
юбилеев. За такое истолкование «Сна в летнюю ночь» Щедрин
назвал подлецом Буренина, который сознательно извращал ос­
новной смысл рассказа, и глупцом — Скабичевского, который
не. понял основной идеи рассказа. «Он,— писал Щедрин о Ска­
бичевском в письме к Некрасову,— очень серьезно думает, что
я против страсти к юбилеям протестую — каков дурачина! Вторая
половина статьи так и осталась для него загадкой» (XVIII, кн. 2,
204).
Еще больнее было Щедрину услышать такой же ошибочный
отзыв о рассказе от Тургенева. «Тургенев,— писал сатирик
П. В. Анненкову,— до крови обидел меня, сказавши, что этот
рассказ забавный: едва ли он дочитал его. Из Петербурга тоже
пишут: прекрасная мысль — представить в смешном виде юбилеи.
Право, у меня не было намерения ни забавным быть, ни юбилеи
изобличать. А если мои вещи иногда страдают раздвоенностью,
то причина этого очень ясна: я Езоп и воспитанник цензурного
ведомства» (XVIII, кн. 2, 207—208).
Отметим, что Щедрин редко вступал в непосредственный спор
с критиками по поводу отдельных своих произведений. Вот
наиболее значительные случаи этого рода: письмо в редакцию
«Вестника Европы» в связи с рецензией А. С. Суворина на
«Историю одного города» (апрель 1871 г.); письмо Е. И. Утину
относительно его статьи «Сатира Щедрина» (январь 1881 г.);
письмо А. Н. Пыпину, связанное со статьей К. К. Арсеньева
«Новый Щедринский сборник. Современная идиллия» (ноябрь
1883 г.). Если пополнить этот ряд, то следует, конечно, в пер­
вую очередь назвать несколько писем, в которых Щедрин ка­
сается отзывов на рассказ «Сон в летнюю ночь».
Уже по тем горячим чувствам удовлетворения или негодова­
ния, какие высказывал Щедрин в своих письмах в течение до­
вольно длительного периода (с августа 1875 до февраля 1876 го­
да) по поводу верных или ошибочных оценок рассказа,— уже
по этой необычной для него реакции на критику видно, какое
большое значение придавал он своему небольшому произведе­
нию. И это не случайно.
Главная мысль рассказа, как это отмечал сам сатирик, за­
ключается во второй его части — сновидениях рассказчика, вы­
званных впечатлениями от юбилея чиновника. «Мне снилось,—
122


говорит он, приступая к изложению своих „сонных“ фантазий,—
что я присутствую на сходке в селе Бескормицыне и что мужики
обсуждают, не следует ли отпраздновать юбилей старика Мосеича, которому 15 июля имеет исполниться ровно пятьдесят
лет с тех пор, как он несет рабочее тягло» (XII, 345). Указывая,
что весь рассказ написан ради второй части, Щедрин уточнял:
«т. е. речи учителя» (XVIII, кн. 2, 214). Речь инициатора и органи­
затора юбилея — сельского учителя Крамольникова,— произне­
сенная на общественном обеде в честь крестьянина Ипполита
Моисеевича Голопятова, должна быть отнесена к числу самых
волнующих страниц, посвященных Щедриным изображению рус­
ского крестьянства.
В этой речи весь жизненный путь русского крестьянина ри­
суется как цепь беспрерывных опасностей, которые не известны
никакому другому сословию, и непосильных трудов, кото­
рые, однако, не приносят труженику никаких радостей, удобств и
льгот.
Крамольников говорит о печальной судьбе крестьянских ма­
люток, которых с колыбели стерегут все бичи человечества —
и голод, и холод, и бесчисленные болезни — и нередко похищают
у жизни целые поколения; он говорит о безотрадной судьбе
русской крестьянки, о ее скромном, беспримерном геройстве,
о школе материнских слез, которая внушает крестьянским детям
добрые нравственные чувства и веру в свои силы; он говорит
о повседневном «безмолвном героизме» русского крестьянина,
которому за весь его каторжный труд наградой служит одно
забвение. «Вся жизнь крестьянина,— заключает Крамольников
свою речь,— есть сплошная страда, хотя он сам почтил этим
наименованием только летнее время. Нет, не только летом
(лето — это крестный путь крестьянина), но круглый год, и зиму,
и осень, и весну,— никогда он не освобождался от ига страды. О,
господа! я — человек уже в летах, и мне стыдно плакать, но
я чувствую, что слезы неудержимо подступают к глазам моим!»
(XII, 369).
Пожалуй, из всех современников Щедрина только у Некра­
сова можно еще найти такие гуманные и поэтические страницы
о деревенском труженике, где суровая правда жизни и высокая
поэзия выступают в теснейшем союзе, где эпическая тема стра­
даний народа становится вместе с тем и лирической темой стра­
даний писателя.
Изображение жизни русского крестьянства в рассказе «Сон
в летнюю ночь» во многом близко типам и картинам из поэм
Некрасова «Мороз, Красный нос» и «Кому на Руси жить хоро­
шо». Целый ряд мотивов из произведений двух писателей прямо
напрашивается на сопоставление и дает основание говорить не
только об идейно-творческих совпадениях, но и о непо­
средственном воздействии поэзии Некрасова на Щедрина. На­
помним хотя бы некоторые параллели.
123


Много волнующих стихов посвятил Некрасов изображению
тяжкой доли русской крестьянки. Поэт горестно восклицал:
Доля ты! — русская долюшка женская!
Вряд ли труднее сыскать.
Не мудрено, что ты вянешь до времени,
Всевыносящего русского племени
Многострадальная мать! 12

Этой же теме и в ее, так сказать, некрасовской тональности
посвящена значительная часть речи • учителя Крамольникова
в рассказе Щедрина. «Нет ничего безотраднее,— читаем
здесь,—даже беспримернее существования русской крестьянки»
(XII, 364). «История отметила много видов геройства и само­
отверженности, но забыла об одном: о геройстве и самоотвер­
женности русской крестьянской женщины. Это — скромное бес­
примерное геройство, никогда не прекращающееся, не ослабеваю­
щее» (XII, 365). Как и в поэзии Некрасова, в рассказе Щедри­
на многострадальная судьба русской крестьянки выступает
во всей своей потрясающей и проникающей до сердца суровой
правдивости и вместе с тем в гуманистически опоэтизированном
виде. Подобно Некрасову, который, рисуя портрет героини
поэмы «Мороз, Красный нос» крестьянки Дарьи, уподобляет ее
красивые зубы «перлам», а ее слезы «жемчужинам», Щедрин
воссоздает обаятельный образ деревенской труженицы, «покры­
той перлами пота».
Тесная близость эстетического восприятия явлений крестьян­
ской жизни у Некрасова и Щедрина выражается, между про­
чим, и в использовании одних и тех же народных песен. Так,
Щедрин приводит в своем рассказе следующие стихи из народ­
ной песни о русской женщине: ■
День — денная ты печальница,
Ночь — ночная богомолица!
Вековечная сухотница.
(XI И, 355).

К этим же словам обращался и Некрасов в стихотворении
«Орина, мать солдатская» и в поэме «Кому на Руси жить хо­
рошо».
В творчестве Некрасова можно насчитать десятки поэтиче­
ских биографий русских крестьян. Наиболее яркие из них — это
жизнь Прокла в поэме «Мороз, Красный нос», жизнь Якима
Нагого и дедушки Савелия в поэме «Кому на Руси жить хо­
рошо». Щедрин, выступающий преимущественно в роли сати­
рика, не оставил нам столь обширной галереи образов русских
крестьян. Однако много внимания уделено этому в последнем
произведении Щедрина — «Пошехонской старине», а в предше­
ствующем ей творчестве — именно в рассказе «Сон в летнюю
ночь». Если бы внимательно отнестись к бесконечному муравей2 Некрасов Н. А. Поли. собр. соч. и писем. Л., 1981, т. 2, с. 141.
124


нику народной жизни, пишет Щедрин в этом рассказе, то «сколь­
ко узнали бы мы благороднейших биографий! скольких отлич­
нейших подвигов могли бы мы быть свидетелями!» (XII, 344).
Образец такой благороднейшей биографии представлен в лице
Ипполита Моисеева Голопятова. Его жизненный путь нарисован
скупыми, но настолько выразительными штрихами, что типич­
ный русский крестьянин пореформенных десятилетий выступает
перед нами с скульптурной рельефностью. Старик Мосеич,
как его называют односельчане, соединял в одной своей жизни
все проявления мучительной драмы подневольного бытия, всю
силу и слабость русского крестьянства. Он в течение пятидесяти
лет неутомимо трудился, не щадя ни сил, ни крови своей, был
истязуем властями и сидел в тюрьме, замерзал и тонул, страдал
от голода и пожаров, от непосильных податей и повинностей —
все претерпел, остался жив и сохранил невозмутимое природное
благодушие.
В образе Мосеича Щедрин запечатлел те же типические
черты бесправного русского крестьянина, что и Некрасов в об­
разах Прокла («Мороз, Красный нос») и Якима Нагого («Кому
на Руси жить хорошо»). Нагой из деревни Босово и Голопятое
из села Бескормицына — здесь, так сказать, в самой поэтике
собственных имен запечатлена родственность образов.
Сквозь грубые покровы Некрасов и Щедрин провидели в об­
разах тружеников деревни, в их безмолвном героизме человекабогатыря:
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!
(«Кому на Руси жить хороню»).13

За год до рассказа Щедрина «Сон в летнюю ночь», в стихо­
творении «Элегия» (1874), Некрасов вопрошал: «Народ освобож­
ден, но счастлив ли народ?». 14 Вместе с Некрасовым ставил
этот же вопрос и Щедрин. Крепостное право умерло, цепи раб­
ства спали, но, спрашивает Крамольников, обращаясь к кресть­
янам, «освободились ли вы от тех тягостей и опасностей, которые
на каждом шагу осаждают существование русского крестьянина?»
(XII, 367). И Некрасов, и Щедрин, рисуя картины порефор­
менного разорения крестьянства, отвечали на этот вопрос отри­
цательно.
В рассказе «Сон в летнюю ночь» Щедрин нарисовал картину
быта русской деревни в пореформенные десятилетия. Тут представ­
лен и мучительный процесс раскрестьянивания: «Тот на фабрику
ушел,— говорят крестьяне,— другой в извозчиках в Москве жи­
вет, третьего с подводой сотский выгнал (...) Свое-то дело и
упадает» (XII, 356). Тут показан и рост деревенской буржуазии,
13 Там же, т. 5, с. 149.
14 Там же, т. 3, с. 151.
125


представленной в лице кулака Бодрова, «не без гордости» хва­
стающего перед односельчанами своей силой и своими удачами
на экономическом поприще. Тут разоблачена и мнимая забота об
интересах крестьянства и о народной нравственности со стороны
церкви, олицетворенной в образе священника Воссияющего, кото­
рый в опасную минуту предает крестьянские интересы и справед­
ливо заслуживает от крестьян характеристику «самого неверного
человека» (XII, 356). Тут, наконец, изображено вызванное
революционным хождением в народ усиление шпионажа, персони­
фицированного в фигуре волостного писаря Дудочкина, строчаще­
го доносы о появлении в волости вольного «образа мыслей»
(XII, 353).
Этот союз властей, церкви и растущей сельской буржуазии
цепко держит в плену пореформенную деревню, к тому же еще
далеко не свободную от крепостнических пережитков.
Внимание писателей народников с умилением останавливалось
на таком явлении сельского общинного быта, как «помочь», т. е.
работа миром в помощь вдовам, сиротам, бедным крестьянам.
В небольшой сцене разговора Крамольникова с кулаком Бодро­
вым Щедрин показывает, что эта «помочь» начинает все более
служить богатым мужикам, так как к ним охотнее идут работать
за угощение.
Щедрин поэтизирует трудное подвижничество крестьян­
ства, ни в малой степени не прибегая к розовым краскам фаль­
шивой идеализации. Отдавая все свои симпатии мужику, он не
закрывает глаза на неприглядные стороны его инстинктов, при­
вычек, психики. Он всегда остается сурово правдивым, справед­
ливо считая, что» „народ“ — настолько сильная личность, что
может вынести всякую правду» (XIX, кн. 2, 158). Этому принци­
пу своего реализма остается верным Щедрин и в рассказе «Сон
в летнюю ночь», несмотря на то что пафос произведения заклю­
чается в утверждении, прославлении и поэтизации положитель­
ных черт русского крестьянства.
Так, на страницах «Сна в летнюю ночь» Щедрин в тоне
скорбного юмора говорит о пассивности крестьян, о их стремле­
нии уклониться от борьбы и ответственности. «Сходка опреде­
лила: предложение Крамольникова принять, но с тем чтоб
в трапезе он лично принял участие вместе с священником,
а в случае чего был за всех в ответе как смутитель и бунтов­
щик» (XII, 351).
Примечателен дальнейший диалог на эту тему:
«— Так ты уж сделай милость, Иона Васильич! просим
тебя: как ежели что, так ты и выходи вперед: я, мол, один
в ответе!
«Крамольникову делается грустно (...) Но он еще бодрится, и
даже самое негодование, возбуждаемое маловерием крестьян,
проливает какую-то храбрость в его сердце.
«— Сказал, что один за всех в ответе буду — и буду в от­
126


вете! — говорит он твердым и уверенным голосом,— и не боюсь!
никого я не боюсь, потому что и бояться мне нечего.
«— А если ты не боишься — так и слава богу! И мы не
боимся — нам что! Когда ты один в ответе — стало быть, мы
у тебя всё одно, как у Христа за пазушкой!» (XII, 358).
Все это горькая правда. Стремление найти человека, который
за всех старался бы и был за всех в ответе перед властью,—
глубоко верно подмеченная коренная черта патриархальной
крестьянской психики.
М. Ольминский сделал неосновательный вывод о том, что
в рассказе «Сон в летнюю ночь» «в отношении крестьян Щед­
рин не постеснялся дать картину массового предательства». 15
Указание на «предательство» здесь совершенно неуместно. Дело
тут не в предательстве, не просто в трусости или эгоизме,
а в несознательности, в выработанной веками привычке испол­
нять приказание «сверху», повиноваться «начальству».
Некоторые критики находили, что в рассказе Щедрин вы­
смеивает крестьянство. Мнение это или просто клеветническое,
или же, в лучшем случае, совершенно ошибочное. Сам сатирик
реагировал на него следующим замечанием: то, что в рассказе
«кажется отрицательным, есть не что иное, как уступка цензур­
ным требованиям» (XVIII, кн. 2, 214), Иногда эту уступку Щед­
рин делал в такой явно издевательской форме, что сама уступка
превращалась в выпад против цензуры. Приводим одно место та­
кого рода:
«Крамольников предложил устройство юбилейных торжеств
в пользу таких крестьян, которые отличились долголетнею твер­
достью в бедствиях, а дабы одна эта заслуга не показалась по­
дозрительною, то предполагалось присовокупить к ней еще: не­
поколебимость в уплате недоимок и неукоснительность в испол­
нении начальственных требований, хотя бы даже и лишенных
законного основания.
«— Чудесно! — воскликнул Воссияющий,— а ежели к сему
присовокупить прилежание к церкви божией, то, кажется, уже
ничего предосудительного не будет!» (XII, 346).
Самая характеристика заслуг почтеннейшего крестьянина
Ипполита Моисеевича великолепно совмещает в себе описание
великих достоинств юбиляра с острейшей критикой антинарод­
ной политики самодержавия. Очень часто эта вторая задача ре­
шалась остроумным включением в фразу одного-двух слов, кото­
рые придавали похвальной грамоте Мосеича одновременный
смысл обвинительного акта против властей.
В течение пятидесяти лет трудовой жизни Мосеич «ни разу
не отступил от правил истинной крестьянской жизни и беспре­
кословно принимал все ее невзгоды» (XII, 350; курсив мой.—
15 Ольминский М. В дискуссионном порядке о Салтыкове-Щедрине.—
Литературная газета, 1933, №1,5 января.
127


А. Б.). Правила, т. е. установленные правительством законы
крестьянской жизни, заключаются в том, чтобы беспрекословно
принимать невзгоды.
«Никогда не задерживал податей, три раза сидел в остроге
без законного повода, был истязуем и бит... одним словом,
в совершенстве исполнил то назначение, которое в совете судеб
предопределено для крестьянина...» (XII, 350). Сидеть в ост­
роге даже без законного повода, быть истязуемым и битым
и т. д.— вот назначение, предопределенное крстьянину самодер­
жавием.
Не отступая от основного сюжета и не нарушая плавного те­
чения рассказа, сатирик сделал целый ряд язвительных нападок
на идеологов социального неравенства, считавших мужика суще­
ством низшего сорта и вместилищем нравственных пороков. Вот,
например, стрела в адрес тех реакционеров, которые объяснили
низкий уровень жизни страстью мужиков к пьянству.
«Крамольников и Воссияющий шли со сходки по направле­
нию к поповской усадьбе. Первый был задумчив и как будто
даже недоволен.
«— Подгадили таки под конец! — сказал он печально — ну,
что бы, кажется, отнестись к почину великого дела крестьян­
ского самоуважения трезвенно, с достоинством, благородно?
Нет, нужно же ведь было об этой проклятой водке вспомнить!
«— Да, таки не забыли,— усмехнулся Воссияющий.
«— Так это горько! так это горько, батюшка! за прогресс
в отчаяние прийти можно!» (XII, 352).
В этом диалоге устами Крамольникова Щедрин высмеивает
тех мнимых поборников прогресса, которым было выгодно оправ­
дывать общественный застой ссылками на «пороки» крестьян­
ства.
Какие бы грустные, надрывающие сердце картины не вну­
шала Щедрину русская деревня, он никогда не впадал в безна­
дежность. В воображении писателя неоднократно представлялся
«достолюбезный русский мужик, тихо идущий за сохою, изну­
ренный, но не убитый трудом, утомленный, но все еще бодрый,
угнетенный, но все еще надеющийся» (IV, 262). Эти слова вы­
писаны нами из повести середины 60-х годов «Тихое приста­
нище» (1865). Этими же словами, спустя десть лет, открывается
речь Крамольникова на юбилее крестьянина.
Речь Крамольникова по своей направленности может быть
названа обвинительным актом против самодержавия. Это выте­
кает и из содержания речи, и из авторского пояснения к ней.
Прежде чем произнести свой тост «за здоровье почтенного, из­
нуренного, но, всё еще не забитого и бодрого русского крестьян­
ства!» (XII, 362), Крамольников задает юбиляру Мосеичу длин­
ный ряд вопросов о том, много ли и что именно он претер­
пел на своем веку.
Из ответов выясняется, что Мосеич несколько раз замерзал
128


и однажды чуть не утонул, что он много раз страдал от пожа­
ров, во время одного из которых сгорел его малолетний сын,
что он в молодости был бунтовщиком и за это сидел в тюрьме
и т. д.
Этот вопросо-ответный диалог между устроителем юбилея и
самим юбиляром Щедрин сопровождает ироническим, но не ли­
шенным серьезного намека замечанием, что Крамольников де­
лает Мосеичу «точь-в-точь такой же допрос, какой ловкий про­
курор обыкновенно делает на суде подсудимому, которого он,
в интересах казны, желает подкузьмить» (XII, 358). Этими
словами Щедрйн в иронической форме намекнул читателю о том,
какие намерения вкладывал автор в речь Крамольникова. По­
следний действительно выступил в роли ловкого прокурора, но
прокурора народного, обвиняющего самодержавие от имени и
в интересах крестьянства, а обычно подсудимый русский крстьянин Ипполит Моисеевич Голопятов выступил в данном случае
в роли много претерпевшего свидетеля обвиняющей стороны.
Ловкий замысел «подкузьмить» врагов крестьянства реализован
сатириком в речи Крамольникова блестяще.
Речь учителя Крамольникова — это и потрясающая своей
суровой правдивостью характеристика тяжкой доли русского
крестьянина, и гневный обвинительный акт против царского
правительства, доведшего своей тупой жестокостью миллионы
крестьянства до крайних пределов нищеты и бесправия, и вы­
ражение пламенной, до боли сердечной любви писателя к угне­
тенному народу, а также веры в конечное торжество его, и горь­
кий упрек массам за их пассивность и взаимную вражду, и
страстный призыв к сплочению для борьбы. «Господа! — гово­
рит Крамольников, обращаясь к крестьянам,— вас ожесточает
горе и вечно преследующая нужда, и, конечно, это в значитель­
ной степени облегчает вашу вину, но знайте, что, в кругу одина­
ково несчастных людей, горе и нужда должны быть сплачиваю­
щим звеном, а не семенем раздора. Иначе самое существование
сделается невозможным, и исчезнет всякая надежда на лучшее
будущее. Вникните пристальнее в слова мои, проверьте их судом
собственной совести...» (XII, 366). Щедрин сконцентрировал
в речи Крамольникова все самое существенное из того, что им
было ранее написано о положении русского крестьянства. Теперь
все это отлилось в сгусток любви и гнева, в краткий монолог,
художественно воплотивший идеи, чувства и факты большой
впечатляющей силы.
Заветной мечтой Щедрина было создать произведение, ге­
роем которого был бы революционер типа Чернышевского или
Петрашевского. В письмах и беседах с близкими людьми Щед­
рин высказывал эту волновавшую его идею неоднократно, но
она так и осталась неосуществленной. Причины понятны. Осу­
ществить замысел так, как хотел бы Щедрин, не позволяли
условия времени. Осуществить замысел так, как это было воз­
3

62

129


можно в легальной печати, значило бы обеднить и изуродовать
высокую идею. Однако, отказавшись от мысли писать о револю­
ционере — идейном вожде, Щедрин неоднократно касался рядо­
вых участников революционного движения, прежде всего из мо­
лодого поколения. Как правило, и в этих случаях мы не находим
у него,— по причинам, указанным выше,— сколько-нибудь по­
дробно разработанных образов, тем не менее читатель создает
себе представление и о глубоком сочувствии автора революцион­
ным деятелям, и об их идеалах, отчасти и о характере их дея­
тельности.
Участниками тайных революционных кружков являются
Крестников и Веригин из повести «Тихое пристанище»; с эскизно
очерченными и безымянными представителями революционной
демократии читатель знакомится при чтении «Господ ташкент­
цев»; в «Господах Молчалиных», повести «Больное место»,
в рассказе «Непочтительный Коронат» (из «Благонамеренных
речей») и некоторых других произведениях сатирика 70—80-х
годов выведены представители передовой молодежи, пока еще не
революционеры, но проявляющие интерес к передовым идеям
демократии. Все эти намеки на революционных деятелей в твор­
честве Щедрина исследователями довольно подробно учтены.
Не обходится тут дело и без исследовательских увлечений и
преувеличений. Так, по заключению Я. Эльсберга, в «Господах
ташкентцах» Щедрин «создает замечательный образ русского
революционера 60-х годов, в котором угадываются величествен­
ные черты Чернышевского и Добролюбова». 16 В свою очередь,
В. Кирпотин видит в Коронате («Непочтительный Коронат»)
«мужественный и деятельный тип революционного борца». 17
В том и другом случае у Щедрина намеки на революционеров
действительно имеются, образы их (в смысле идейно-политиче­
ской принадлежности) угадываются, но не больше. Дело было бы
слишком легким, если бы несколько художественных штрихов
уже воссоздали замечательный образ и тип деятельного револю­
ционера. Для этого по меньшей мере надо было показать рево­
люционера в непосредственном действии и раскрыть его слож­
ный внутренний идейно-нравственный мир. Так, не упрощая, и
понимал свою задачу Щедрин и справедливо считал, что ему не
удалось осуществить ее в своем творчесте в полной мере. Он
видел в революционере высший тип человека, сложный идейно­
нравственный организм, для художественного воспроизведения
которого требуется больше творческих усилий, нежели в любом
другом случае. Как бы то ни было, написанные Щедриным
силуэты революционных деятелей далеко не достигают по сте­
пени разработанности созданного Чернышевским образа Рахме­
това.
16 Эльсберг Я. Салтыков-Щедрин, с. 289.
17 Кирпотин В. М. Е. Салтыков-Щедрин, с. 353.
130


Однако при всей тщательности поисков типа революционера
в творчестве Щедрина исследователи, на наш взгляд, по ка­
кой-то непонятной случайности не заметили одного образа, в ко­
тором Щедрин всего ближе подошел к воплощению типа рядо­
вого революционного деятеля в том его понимании, какое наи­
более отвечало представлениям писателя на этот счет. Его
идеалом был общественный деятель, который «спешил туда, от­
куда раздавались стоны», который протестовал не издалека, а
становясь непосредственно «лицом к лицу с этими стонами»
(XVI, кн. 1, 205). В произведениях Щедрина мы не найдем другого
образа общественного деятеля, который так наглядно, так непо­
средственно отвечал бы этому условию, как Крамольников в рас­
сказе «Сон в летнюю ночь».
Крамольников по своему социальному положению — типич­
ная фигура общественного движения 70-х годов, разночинец, ни­
зовой интеллигент. Можно сказать, что Крамольников один из
тех, кто, родившись в смиренной молчалинской среде, отказался
идти проторенной дорогой отцов и стал на тернистый путь
борьбы за счастье народа. Сын мелкого канцелярского служи­
теля, сельский учитель по роду занятий, он сам в значительной
мере испытал на себе тяготы народной жизни. Крамольников
живет вместе с народом: общение с крестьянскими детьми до­
ставляет ему «сладчайшие минуты жизни», а народные стра­
дания стали болью его собственного сердца.
В оценке Крамольникова как революционного деятеля надо
исходить из его действий в рассказе, из существа его речи. Нас
не должно вводить в заблуждение замечание автора о нем как
о стороннике «умеренного либерализма», питающем «сладкую
уверенность, что слова „потихоньку да полегоньку“ должны быть
написаны на знамени истинно разумного русского прогресса»
(ХІІГ 345). Без этих «благонамеренных» вставок было невозмож­
но выдвинуть Крамольникова на трибуну. Точно так же и упо­
минание в речи Крамольникова о «державном освободителе»
(XII, 367), по манию которого спали цепи рабства, продикто­
вано исключительно цензурными соображениями. Сам Щедрин
относил рассказ к числу своих ниболее опасных в цензурном
отношении произведений. Можно только удивляться тому, как
удалось Щедрину, при сравнительно небольшом количестве
эзопизмов и притом довольно прозрачных, провести речь Кра­
мольникова через цензуру. Щедрин опасался за цензурную судьбу
рассказа, но дело обошлось благополучно, и революционная
речь в августе 1875 года прозвучала с трибуны «Отечественных
записок».
Крамольников произнес перед крестьянами не всю приготов­
ленную им речь; оставался «вопрос громадной важности (...) во­
прос о том, какие радости, какие удобства и льготы купил себе
русский крестьянин ценою стольких опасностей и непосильных тру­
дов?» (XII, 369). «К сожалению,— замечает автор, и в его со­
131


жалении заключена ядовитая и веселая ирония,— окончание речи
Крамольникова осталось для меня тайною, ибо с этой минуты
сновидения мои приняли резко хаотический характер» (XII, 369).
Нагрянула вооруженная команда усмирять «бунтовщиков» и по­
мешала Крамольникову осветить последний вопрос. Но в сущности
это был только риторический вопрос, не требующий ответа.
Ведь ответ-то на вопрос о том, какие радости купил себе
крестьянин непосильными трудами, был и без этого ясен. Из
произнесенной части речи Крамольникова, из самой формы по­
становки заключительного вопроса, наконец, из всех фактов
жизни, воспроизведенных в рассказе, вытекало, что никаких ра­
достей крестьянин не получил. Следовательно, все, что хотел
сказать Щедрин крестьянам в легальном выступлении, он сказал.
Вот почему, когда крик «едут! едут!» вызвал невообразимую па­
нику, то, замечает автор, «один Крамольников остался невозму­
тимым, и мне показалось даже, что на его губах играла улыбка»
(XII, 369). Это была улыбка художника, одержавшего заме­
чательную победу в результате удачно найденной формы, ко­
торая позволила в присутствии свирепой цензуры обратиться
к народу с воззванием. Вот почему и «сожаление» автора о том,
что ему не удалось услышать окончания речи Крамольникова,
звучит как ядовитая и веселая ирония художника-победителя.
Рассказ «Сон в летнюю ночь» дает основание рассматри­
вать его как сочувственный отклик Щедрина на хождение в на­
род, принявшее массовый характер летом 1874 года. Уже к концу
этого года начались аресты революционеров-народников, наи­
более видные из которых, после трехлетнего дознания, пред­
стали в 1877—1878 годах перед царским судом на процессе
«193-х». О связи «Сна в летнюю ночь» с революционным хожде­
нием в народ свидетельствует как содержание второй части рас­
сказа, так и прямое упоминание о привлечении учителя Крамоль­
никова к «делу о злоумышленниках» (XII, 354).
Щедрин был горячим сторонником идеи революционно-осво­
бодительной пропаганды в широких народных массах. Эту идею
он активно развивал в своих произведениях, начиная с 60-х
годов (очерк «Каплуны» и повесть «Тихое пристанище», статья
«Современные призраки» и заключительные главы хроники «На­
ша общественная жизнь»), В 1873 году, накануне массового
похода революционной интеллигенции, Щедрин писал в «Благона­
меренных речах»: «-...никто так не нуждается в свободе от при­
зраков, как простец, и ничье освобождение не может так благо­
творно отозваться на целом обществе, как освобождение про­
стеца» (XI, 20). Поэтому идея хождения в народ находилась в
полном согласии с постоянной заботой Щедрина о поднятии об­
щего уровня народного самосознания. В это время вопрос
о сметании остатков крепостничества приобрел общенациональ­
ное значение; задача состояла в том, чтобы неустанно расширять
кругозор крестьянина, вносить идею классовой борьбы в деревню.
132


В. И. Ленин, характеризуя реакционное и прогрессивное в на­
роднической программе, относил к прогрессивному, в частности,
требование свободного и широкого доступа знаний к народу. 18
Т Цедр ин не разделял доктрин народничества, в частности
утопических надежд на земельную общину как зародыш коллек­
тивизма и социализма. Но, не будучи народником, Щедрин глубоко
сочувствовал всем общедемократическим устремлениям народ­
ников, в особенности их опыту массовой пропаганды в деревне.
Впоследствии в «Пестрых письмах» сатирик писал: «Я живо
помню время, когда вперые народилась идея хождения в народ.
В основе этой идеи лежала отнюдь не пропаганда «науки пре­
ступлений», ка’к ябедничали тогда взбудораженные и еще полные
жизненности крепостники, ...а внесение луча света в омертвелые
массы, подъем народного духа». «Я не принимал в этом движе­
нии непосредственного участия,— у меня было и есть свое соб­
ственное дело,— но всегда относился к нему с сочувствием»
(XVI, кн. 1, 378).
Хождение в народ, начавшееся под преимущественным влия­
нием идей Бакунина, не дало и не могло дать тех результатов,
которых ожидали анархисты. Нелегко оказалось поднять кре­
стьян на бунт. С другой стороны, даже независимо от анархист­
ских планов, сближение интеллигенции с народом, вследствие
недостаточного взаимного понимания, протекало далеко не так
легко, как это рисовалось первоначально инициаторам движе­
ния. По этим причинам, а также потому, что уже к концу 1874
года хождение в народ вызвало сильные подозрения царского
правительства и массовые аресты революционеров-народников,
скоро проявились у части интеллигенции первые признаки
разочарования. Тем не менее было бы неправильным сделать
отсюда вывод о провале хождения в народ, о его полной безре­
зультатности. Такой вывод укоренился в исторической науке.
Сделалось общим местом и удержалось до наших дней утвержде­
ние, что хождение в народ не имело никакого успеха, закончилось
«полной неудачей». 19 Это утверждение можно было бы признать
верным только в том случае, если предъявлять к этому движе­
нию анархистское требование — добиться немедленного кре­
стьянского «бунта». Если же подходить к хождению в народ с иной
меркой и рассматривать его как революционно-просветительскую
деятельность, имевшую своей целью политическое воспитание
масс для будущей борьбы, то нельзя не признать известных его
результатов. Именно последнего взгляда придерживался Щедрин
и в этом смысле расходился с рядом своих современников, вос­
принявших хождение в народ только в отрицательном аспекте.
И. С. Тургенев, показывая тщетность попыток героя романа
«Новь» Нежданова сблизиться с крестьянами, писал: «Он
18 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 530.
19 История СССР. М., 1954, т. 2, с. 587.
133


почти всю свою жизнь провел в городе — и между ним и дере­
венским, людом существовал овраг или ров, через который он
никак не мог перескочить». 20 Имея в виду свои поступки (переряживание и коверканье речи, чтобы быть похожим на мужика),
Нежданов говорит, что все это «слегка на водевиль с переодевани­
ем смахивает». 21 Конечно, явления такого рода наблюдались
в практике хождения в народ, однако они не выражали основной
сущности движения, и потому картина, односторонне представ­
ленная в романе Тургенева, не могла не вызвать осуждения со
стороны революционной интеллигенции. По этой же причине
с резким неодобрением встретил роман Тургенева и Щедрин.
Ссылаясь на процесс 50 революционеров, обвинявшихся в про­
паганде среди крестьян и рабочих, и на речи подсудимых Петра
Алексеева и С. Бардиной, Щедрин писал П. В. Анненкову
15 марта 1877 года: «По-видимому, дело идет совсем не о воде­
виле с переодеваньем, как полагает Ив (ан) Сер(геевич) (...) Со­
знаюсь откровенно, что мысли мои на этот (счет) — совершенно
противоположные тому положению, которое избрал для себя
Тургенев» (XIX, кн. 1, 49).
Положительная оценка хождения в народ, высказанная Щед­
риным в начале 1877 года в связи с критикой романа Тургенева,
еще до этого времени нашла свое художественное выражение
в рассказе «Сон в летнюю ночь». Если в романе Тургенева кре­
стьяне с большим вниманием слушали речь Нежданова, «но
едва ли что-нибудь в толк взяли»,22 то в рассказе Щедрина
говорится, что речь Крамольникова была понята мужиками и
дошла до их сердца. Если роман Тургенева сеял разочарование
в успехе массовой агитации и пропаганды, то рассказ Щедрина
не только правдиво отражал первый опыт хождения в народ,
но и, показывая этот опыт в положительном свете, вдохновлял
на дальнейшее сближение демократической интеллигенций с на­
родом. Щедрин оценил массовый поход интеллигенции в де­
ревню как явление положительное и весьма значительное, если
не по своим немедленным результатам, то по дальнейшим по­
следствиям.
Художественная форма рассказа «Сон в летнюю ночь» отли­
чается оригинальностью и высоким совершенством. Выделим
три черты в поэтике рассказа. Прежде всего, рассказ проливает
яркий свет на щедринское понимание проблемы народности
стиля. Щедрин неоднократно выступал против псевдонародной
манеры в литературе, против всевозможных попыток подделаться
под русский народный толк, не имеющих другой цели, кроме
кокетничанья мужицкими словечками. «От всех этих попыток,—
писал он,— так и разит тлением и ветошью; авторы их, оче­
20 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. М., 1982, т. 9, с. 213—214.
21 Там же, с. 319.
22 Там же, с. 339.
134


видно, люди бывалые, обращавшиеся с народом, даже знако­
мые с его пословицами и прибаутками, но в то же время поло­
жительно чуждые и народной мысли, и кровной народной
нужде» (V, 391). В противоположность этим псевдонародным
сочинениям, Щедрин выдвигал требование: «Чтобы понять, что
именно нужно народу, чего ему недостает, необходимо поста­
вить себя на его точку зрения, а для этого не требуется ни на­
гибаться, ни кокетничать» (VII, 257). Этому требованию всегда
следовал Щедрин в своей публицистической и художественной
практике. Примером может служить формальная сторона речи
учителя Крамольникова.
Учитель Крамольников говорит с крестьянами, не нагибаясь
и не кокетничая. Ему не нужно внешне подделыватся под му­
жика, потому что всеми своими мыслями и чувствами он, как по­
длинный народный заступник, на стороне мужика. Он говорит,
пользуясь той лексикой и той фразеологией, которые свойствен­
ны человеку его положения, его образовния (очевидно, семи­
нарского) , наконец, его душевному состоянию в данный момент.
Лексика речи Крамольникова — это лексика интеллигентадемократа, выступающего перед народом в состоянии высокого
и благородного волнения, в минуты глубоких и искренних пере­
живаний. Сама форма обращения. Крамольникова к крестья-.
нам («Господа!», «Почтенный юбиляр!») звучит не официально,
а торжественно, служит свидетельством глубоких симпатий
оратора^^мократа к народу. Это обращение демонстративно
противопоставлено формуле официального хамства, беспрестанно
повторяемой волостным писарем Дудочкиным: «Неуи наш на­
род! свинья наш народ! не чествовать, а пороть его следует!»
(XII, 347).
Любовью и уважением проникнуто выражение оратора
«гражданин деревенской улицы», относящееся к характеристике
крестьянского малютки. Перечислив бедствия, которые сопут­
ствуют крестьянскому ребенку с самой колыбели, Крамольников
заключает: «Но крестьянский малютка живуч; он бодро идет
вперед по усеянной тернием жизненной тропе и посмеивается
над жалом смерти, везде его преследующим, везде готовым его
настигнуть» (XII, 363; курсив мой.— А. Б.).
Вот еще несколько слов и выражений из речи Крамольнико­
ва: согбенная; покрытая перлами пота; скудная трапеза; бичи
человечества; искупительная жертва, приносимая на алтарь оте­
чества; тяжелые вериги; школа материнских слез; как ничтожное
былие; древле пророк, и т. д. Все эти риторические, патетические,
поэтические, порой с церковно-книжным оттенком, обороты слу­
жат здесь поэтизации страдного жизненного пути русского кре­
стьянина.
Речь Крамольникова, с точки зрения стиля и построения, не
преследовала никакой иной цели, кроме наиболее полного выра­
жения мыслей и чувств. Она патетична, она произнесена в тор­
135


жественном высоком стиле, потому что высоко было мнение гово­
рящего о тех, к кому он обращался, глубока и искренна любовь
его к ним, неподдельно его волнение. Крамольников не хотел
приседать и сюсюкать, он даже не страшился интеллигентских
слов вроде «сферы». Это речь человека, которому органически
присуща вера в разум простого человека.
По стилю речь Крамольникова явно полемична всяким бар­
ским литературным попыткам подделаться под народную речь,
искусственно изобрести примитивный слог для разговора с «мень­
шим братом». Недаром Щедрин замечает, что, несмотря на не­
которую витиеватость речи Крамольникова, «крестьяне поняли
сущность ее» (XII, 366).
С точки зрения художественно-стилистической речь Кра­
мольникова представляет собою образец ораторского искусства,
не того, которое является результатом выучки и стремления
к внешнему эффекту, а идущего от глубины души, льющегося
естественно из взволнованного сердца человека, глубоко пере­
живающего то, о чем он в данную минуту говорит.
Второй весьма примечательной художественной особенностью
«Сна в летнюю ночь» является употребленный здесь прием сно­
видения. Этот прием художественной фантастики, к которому
Щедрин прибегал на всем протяжении своего творчества, связан
с традицией иносказательной пропаганды революционных идей.
К форме сновидений прибегал Радищев в «Путешествии из Пе­
тербурга в Москву», многократно практиковалась она в декаб­
ристской литературе, к ней обращался Чернышевский .в романе
«Что делать?» и одновременно с ним Щедрин в целом ряде
произведений. «От Радищева к декабристам, а от декабристов
к Салтыкову-Щедрину и Чернышевскому передается основная
идея политической утопии, часто выраженная в форме сновиде­
ния». 23
Впервые применив эту форму в «Запутанном деле», молодой
Салтыков с большой смелостью выразил в снах героя повести
Мичулина свои социалистические симпатии, свой революционный
гуманизм и свое враждебное отношение к помещичьему государ­
ству. Представить класс помещиков в образах голодных волков
и сословно-монархическое государство в виде гнетущей чело­
вечество социальной пирамиды, пропагандировать идею о их на­
сильственном уничтожении — все это было немыслимо осущест­
вить в легальной печати без аллегории, мотивированной в дан­
ном случае сном. Сновидения Мичулина — зародыш той эзопов­
ской фантастики, которая будет играть все более значительную
роль в дальнейшем творчестве писателя.
В ряде рассказов, созданных Щедриным в годы первой ре­
волюционной ситуации в России, форма сновидения применена
для выражения народных чаяний. Так, герой рассказа «Разве­
23 Базанов В. Очерки декабристской литературы. М., 1953, с. 121.
136


селое житье» (1859) беглый дворовый человек Иван видит во
сне то, что ему не удалось осуществить наяву: гибель деспотапомещика Семерикова. Другому крепостному Ивану — в рас­
сказе «Глуповское распутство» (1862) —во сне является мысль
прибегнуть к помощи «топорика вострого» (IV, 215). Если
в этих рассказах сны обоих Иванушек служили воплощению
идеи социального протеста и классовой мести, то в написанном
тогда же рассказе «Скрежет зубовный» (1860) заключительный
эпизод под заглавием «Сон» рисовал картину демократических
мечтаний авора. Этот эпизод исполнен в стиле народной сказки,
он явился самым ранним опытом сатирика в данном жанре. Если
появление сказочного эпизода в реалистическом рассказе моти­
вировано сном, то сама сказочная форма, здесь оказалась необ­
ходимой как выражение идеи автора, еще не имевшей реального
воплощения в действительности. Автору приснилось, что Ива­
нушка встал-встрепенулся и сел за стол «судить да рядить» дела
государственные (III, 381). Время написания рассказа характе­
ризуется заметным пробуждением активности в народных низах,
небывалым подъемом революционно-демократического движения,
возглавленного Чернышевским, общественным оживлением, свя­
занным с подготовкой крестьянской реформы. В этих условиях
Щедрину временно казалось, что срок осуществления демокра­
тических чаяний близок, что крестьянство скоро получит воз­
можность осуществления своего государственного права, что
счастливый сон станет счастливой явью. Написанная псд впечат­
лением таких настроений сказочка «Сон» осталась самым оп­
тимистическим произведением во всем творчестве сатирика.
И если он и впоследствии никогда не терял веры в конечное торже­
ство крестьянской демократии, то все же мыслил это лишь в
далекой перспективе, путь к которой пролегает через эпоху гос­
подства «чумазого». Сказочка «Сон» раскрывает нам, таким
образом, роль фантастики как формы выражения идеальных
мечтаний крестьянского демократа-социалиста. От «сонной» фан­
тазии «Скрежета зубовного» вполне закономерен переход к
рассказу «Сон в летнюю ночь», который был написан спустя
пятнадцать лет, но развивал — опять таки в форме сновиде­
ния — тему демократических мечтаний писателя о русском му­
жике.
Посылая рукопись рассказа из Баден-Бадена, Щедрин писал
Некрасову 6 августа 1875 года: «Меня заинтересовала собст­
венно идея. Пользуясь господствующею ныне манией праздно­
вать всякие юбилеи, я хотел сопоставить обыкновенному юби­
лею — юбилей русского мужика. Разумеется, во сне. Мне ка­
жется, что рассказ вышел удачен, особливо вторая половина.
Ежели название „Сон в летнюю ночь“ не понравится, то можете
вместо него поставить „Торжество ревизской души“, а не то
можно оба названия оставить: „Сон в летнюю ночь, или Торже­
ство ревизской душиа» (XVIII, кн. 2, 189).
137


Примечательно признание автора, что изобразить юбилей
русского мужика, торжество ревизской души можно было
«разумеется, во сне». Выбор формы диктовался самой идеей рас­
сказа, осуществление которой ограничивалось сферой мечтаний.
«Сон в летнюю ночь» — это не сон-аллегория, как в «Запу­
танном деле», и не сон-сказка, как в «Скрежете зубовном»; сон­
ные фантазии о «торжестве ревизской души» не заключают
в своем содержании и форме ничего фантастического или ино­
сказательного; это вполне реалистическая картина, но ее особен­
ность в том, что написана она была на основании идеи, которая
по условиям времени не могла стать действительностью. 24 Раз­
бросанные в ходе повествования о горьких мужицких судьбах
ремарки рассказчика («мне снилось», «новый полет моей сонной
фантазии», «сон продолжается», «сновидения мои приняли
резко-хаотический характер») призваны реалистически мотиви­
ровать невозможный в условиях дореволюционной России факт
чествования крестьянина-труженика.
Однако нам представляется, что Щедрин воспользовался
в данном рассказе формой сновидений не только ради внешней
мотивировки реально несбыточной в царской России картины
крестьянского юбилея. Ведь чествование мужика представлено
как мероприятие, которое организовал местный учитель украдкой
от властей и которое было последними встречено как «бунт».
Все это уже само по себе достаточно говорило о невозможности
чествовать тружеников в самодержавном государстве и потому
могло быть без ущерба для основной идеи рассказа и для худо­
жественной мотивировки передано просто как «достоверный слу­
чай». Но Щедрин облек этот вполне реалистический сюжет
в форму сновидений. И в этом заключена глубокая, грустная и
ядовитая ирония. Чиновнику, ведавшему департаментскими кло­
зетами, устраивают шумное чествование, шлют со всех концов
приветственные телеграммы, а заслуг мужика, который с «без­
молвным героизмом» несет на своих плечах все общество, никто
не признает. Каким жестоким и бесчеловечным должен быть тот
строй жизни, где официальное признание заслуг основного тру­
женика общества можно представить себе только в форме снови­
дений! Таким образом, форма сна служит не только внешней
рамкой рассказа, а является приемом убийственной социальной
иронии.
Наконец, обратим внимание на третью яркую художествен­
ную черту рассказа — мастерское применение в нем принципа
социального контраста. Все творчество Салтыкова-Щедрина
посвящено страстной защите интересов угнетенных масс и беспо­
щадным сатирическим нападкам на привилегированные парази­
24 В плане идейно-художественной традиции рассказа Щедрина «Сон в лет­
нюю ночь» написаны «Сон под новый год» Г. Успенского (1881) и «Сон Макара»
В. Короленко.
¡38


тические классы, на их принципы семьи, собственности и госу­
дарственности, на их идеологию, этику и эстетику. В этом про­
тивопоставлении бесправных народных масс господствующей
верхушке общества заключается один из важнейших эстетиче­
ских принципов Щедрина. Можно сказать, что в идейно-эсте­
тическом плане все творчество Щедрина основано на принципе
социальных контрастов. Рядом с величайшей драмой жизни тру­
дящихся он показывал позорнейшую комедию жизни дворянскобуржуазных слоев общества, отсюда постоянное переплетение
трагического и комического в его сатире, острота конфликтов,
беспрерывная смена чувства симпатии и чувства гнева.
Интересы народной жизни определяли направление и содер­
жание творчества Щедрина, служили исходной точкой и целью
его литературной деятельности, вооружали его критерием для
оценки всей окружающей действительности. Принцип социаль­
ного контраста в творчестве Щедрина выражен как в широких
идейных концепциях, так и в композиции, сюжете и стиле от­
дельных произведений.
В рассказе «Сон в летнюю ночь» принцип социального кон­
траста осуществлен, так сказать, в наиболее наглядной форме —
в самой композиции произведения. Две части рассказа — два
социальных полюса: паразиты и труженики, привилегированные
классы и бесправная народная масса, торжественные юбилеи для
департаментских чиновников и полное забвение для беспример­
ных героев крестьянского труда, всё для одних и ничего для
других — эта идея социального контраста обусловила как общую
структуру рассказа, так и развитие отдельных сцен, ситуаций,
мотивов.
В соответствии с различием объекта и задачи в первой
и второй частях рассказа коренным образом различна в них и
тональность повествования. Первая часть, где речь идет о шумно
торжествующей бюрократии, написана в стиле беспощадного
отрицания, злой и веселой издевки над ненавистной корпорацией
виновников народных бедствий. Во второй части, переносящей
нас в глубины народной жизни, писатель с симпатией и состра­
данием рисует безмолвный героизм и безысходную нужду тру­
жеников деревни. Вместо сатирического смеха (хотя и он нахо­
дит свое применение, например, в обрисовке шпиона и доносчика
волостного писаря Дудочкина, лицемера и предателя священ­
ника Воссияющего, кулака Бодрова) здесь выступает грустный
юмор, появляются то лирические, то патетические строки — в
зависимости от того какие явления народного быта и психики
изображает писатель.
И вместе с тем эти две столь контрастные части рассказа об­
разуют единство: в концепции произведения они связаны как
причина и следствие, как фон и картина. Чем отвратнее сцена
пошлой комедии, составившей содержание первой части рассказа,
тем ярче на этом фоне ощущается подлинный трагизм крестьян­
139


ской жизни, воспроизведенный с неподкупной правдивостью во
второй части, и тем сильнее наши симпатии, возбужденные этим
зрелищем. В итоге получилась замечательно верная, социально
острая и удивительно яркая по художественному исполнению
трактовка темы народных судеб в буржуазно-помещичьей России.
Предполагалось, что «Сон в летнюю ночь» явится началом
серии рассказов, построенных по тому же принципу противопо­
ставления мужика людям привилегированных сословий. Намек
на это содержится в последних строках рассказа: «Утром,— го­
ворит автор,— я встал с головною болью, и первою моею
мыслью было: а нет ли еще какого-нибудь помощника архива­
риуса или главноначальствующего над курьерскими лошадьми,
которого бы тоже можно было подкузьмить по части юбилейных
торжеств?» (XII, 369). Замыслом еще «подкузьмить» в духе
«Сна в летнюю ночь» Щедрин делился в письме к Некрасову от
28 августа 1875 года: «Я вообще задумал несколько параллелей
в этом роде и к декабрьской книжке пришлю одну из них» (XVIII,
кн. 2, 203). Менее уверенно о своем замысле говорил сатирик
в октябрьском письме к Плещееву: «Я думал написать ряд па­
раллелей: с одной стороны — культурные люди, с другой — му­
жики». «Сон» есть начало таких параллелей. Не знаю, скоро ли
буду продолжать, и даже буду ли, но, во всяком случае,— вот
моя мысль» (XVIII, кн. 2, 214)..
Мысль о написании нескольких параллелей в продолжение
«Сна в летнюю ночь» осталась нереализованной, но сам прин­
цип художественного противопоставления («с одной стороны —
культурные люди, с другой — мужики») осуществлен в ряде
эпизодов, относящихся к произведениям второй половины 70-х
годов. В первую очередь это те рассказы, которые вместе со
«Сном» составили «Сборник»: «Дворянская хандра», «Похо­
роны», «Старческое горе». Еще более широкое применение прин­
цип социального контраста нашел в произведениях 80-х годов —
«Сказках» и «Пошехонской старине».
Рассказ «Сон в летнюю ночь» принадлежит к числу тех про­
изведений Щедрина, где он, наряду с сатирой на господствующие
классы, с большой силой говорит непосредственно о своих поло­
жительных идеалах, пропагандирует в образной форме принципы
крестьянской демократии.

140


Глава четвертая
«БЛАГОНАМЕРЕННЫЕ РЕЧИ».— «ГОСПОДА ГОЛОВЛЕВЫ».—
«ЗА РУБЕЖОМ»

1

«Благонамеренные речи» (1872—1876) — крупнейший цикл
в творчестве Салтыкова 70-х годов и наиболее яркий показатель
расширения социальных горизонтов его сатиры в этом десяти­
летии.Салтыков говорил, что в этом произведении он «обра­
тился к семье, к собственности, к государству и дал понять, что
в наличности ничего этого уже нет. Что, стало быть, принципы,
во имя которых стесняется свобода, уже не суть принципы даже
для тех, которые ими пользуются» (XIX, кн. 1, 194). Сокровен­
ный смысл благонамеренных, речей, произносимых во имя этих
принципов, сатирик раскрывает как «наглый панегирик мошенни­
честву» (XI, 33), преследующему интересы капиталистиче­
ского накопления.
В «Благонамеренных речах», подводивших итог пятнадцати­
летнего пореформенного развития России, более ярко и обстоя­
тельно, чем в каком-либо другом произведении сатирика, показан
процесс превращения помещичьей России в Россию буржуазную,
переход экономической гегемонии от дворян-помещиков к бы­
стро выраставшему классу буржуазии.
Подступы к широкой картине смены эпох, представленной
в «Благонамеренных речах», можно наблюдать в произведениях
Салтыкова 60-х годов. Уже в то время он неоднократно останав­
ливал внимание на оживлении «вольного» хищничества, но
лишь в ходе времени пришел к окончательному уяснению его
новой классовой сущности. Так, «Признаки времени» рисовали
рост хищничества, трактуемого сатириком как продолжение ста­
рого крепостнического хищничества. «Господа ташкентцы» за­
вершали генеалогию старого крепостнического хищничества и
лишь в последней главе отчасти намекали на новое хищничество.
«Дневник провинциала в Петербурге» — первое произведение,
вводившее читателя непосредственно в социально-политическую
атмосферу 70-х годов,— Салтыков закончил знаменательным
открытием буржуазии как «третьего члена» в социальной струк­
туре общества. Сатирик делал вывод о том, что выдохшийся
«старый ветхий человек» отходит в вечность и что место его
заступает «новый ветхий человек», новый деятельный тип хищ­
ника и панегирист хищничества — пенкосниматель. «„Хищник“
проводит принцип хищничества в жизни; пенкосниматель возво141


дит его в догмат и- сочиняет правила на предмет наилучшего
производства хищничества» (X, 552). Этот тезис художественно
развит в тогда же начатых «Благонамеренных речах». Публици­
стически трактованная в последней главе «Дневника провин­
циала» тема о смене помещиков буржуазией становится основ­
ной темой «Благонамеренных речей», где новый тип хищника
предстанет в конкретных образах буржуазных «столпов» обще­
ства, а панегиристы хищничества — в образах представителей
буржуазно-либеральной бюрократии, выступающих в качестве
«охранителей» режима и возводящих хищничество, посредством
благонамеренных речей, в догмат.
Растущая буржуазия представлена в «Благонамеренных ре­
чах» в ее экономических столкновениях с разоряющимся помест­
ным дворянством. Рисуя картины запустения помещичьих уса­
деб, где еще недавно так привольно жилось старому барству,
Щедрин ничуть не склонен смягчать эти картины поэзией увя­
дания. В этом отношении он резко отличается от тех писателей,
под пером которых, несмотря даже на их антикрепостнические
настроения, закат «дворянских гнезд» приобретал поэтический
колорит. Салтыков показывает не только экономическое оскуде­
ние и полную неспособность к производительной деятельности,
но и нравственное одичание владельцев «дворянских гнезд».
Не допуская никаких смягчающих красок и примиряющих тонов,
он хоронит старого «ветхого человека» без тени сожаления, видя
в деградации дворянства проявление законов исторического раз­
вития.
От общей картины, воспроизводящей беглые путевые впечат­
ления рассказчика («В дороге» и «Опять в дороге»), Щедрин
переходит к подробным зарисовкам типов, буржуазии, растущей
из мещанских низов. Фокус цикла — рассказы «Столп» и «Пре­
вращение», показывающие в лице Осипа Дерунова народившийся
тип пореформенного буржуа. Дерунов — наиболее значительный
тип из всех выведенных в «Благонамеренных речах».
В художественном методе, которым разработан тип Деру­
нова, следует выделить три особенности.
Во-первых, Дерунов показан в эволюции, в разных фазисах
его хозяйственной деятельности и нравственного изменения,
в процессе последовательного продвижения от провинциального
мещанина-прасола до крупного предпринимателя-финансиста,
вокруг которого, как спутники вокруг планеты, вращаются, при­
влекаемые властью денег, представители разных слоев столич­
ного общества, вплоть до генералов и дипломатов.
Во-вторых, обращает на себя внимание подробность и тон­
кость разработки типа. Социальная биография, психология,
внешний портрет, речь, повадки — все это в Дерунове представ­
лено рельефно. Можно сказать, что тип отделан Салтыковым и
снаружи и изнутри до полного завершения. Даже в описании
одежды героя, на что обычно сатирик мало обращал внимания
142


при обрисовке своих персонажей, он не поскупился на подроб­
ности. В результате всего этого немногое по объему, сказанное
о Дерунове в рассказах «Столп» и «Превращение», воссоздает
законченную типическую индивидуальность буржуа, выросшего
из мещанских низов.
В-третьих, несмотря на резкую антипатию, вызываемую Де­
руновым в писателе, антипатию, не меньшую, чем та, которую
вызывали в нем крепостники-помещики и царские бюрократы,
сатирик в повествовании о Дерунове не прибегает для выраже­
ния своего негодования к приемам сатирического шаржа с эле­
ментами карикатуры, позволявшим Салтыкову в других случаях
достигать быстрого обличительного эффекта. Он рисует тип
в его, так сказать, натуральную величину, с соблюдением есте­
ственных пропорций.
Все эти особенности изображения Дерунова — последователь­
ное воспроизведение процесса его формирования, подробность
описания внешнего и внутреннего облика героя, строгая объектив­
ность форм художественного отображения — обусловлены, на
наш взгляд, тем, что данный тип был новым в жизни и еще бо­
лее новым в литературе.
«Какой необыкновенный мир — этот мир Деруновых! как
всё в нем перепутано, скомкано, захламощено всякого рода про­
тиворечивыми примесями!» (XI, 118).
«Какая загадочная, запутанная среда! И какое жалкое по­
ложение „дурака“ среди этих тоже не умных, но несомненно
сноровистых и хищных людей!» (XI, 126).
«Жестокие нравы! Загадочный, запутанный мир!» (XI, 130).
Подобные формулы, выражающие чувство недоумения, по­
вторяются с некоторыми вариациями многократно и свидетель­
ствуют о том, что «Благонамеренными речами» сатира Салтыкова
вступала в доселе ей не известную область. Сатирик не только
для русского читателя, но и для самого себя впервые открывал
социальный мир новых буржуазных отношений. И по мере того
как шла работа над произведением, предмет изображения все
более прояснялся сознанию сатирика. Именно потому, что хищ­
ник новой формации впервые стал в «Благонамеренных речах»
объектом специального художественного исследования, Салты­
ков, при всей своей ненависти к Деруновым, воздерживается
в изображении их от элементов карикатуры, стремится предста­
вить объект в его естественных, реальных формах, обследует
его природу в ее непосредственном выражении и в самом про­
цессе становления.
Дерунов, говорит сатирик, своего рода вампир, он готов
ободрать живого и мертвого, путь к миллионам он прокладывал
и терпением хозяина-приобретателя, и мелким торговым жульни­
чеством, и тайными уголовными преступлениями (на заре своей
карьеры он «проезжего купца обворовал»,— XI, 169). Однако
вампирская сущность нового буржуазного хищника менее оче­
143


видна для окружающих его «простецов», нежели хищничество
диких крепостников-помещиков или помпадуров-бюрократов. Ти­
пы последних, как правило, не требовали слишком подробных
разъяснений, они более напрашивались на обличение, нежели на
разоблачение. В этих случаях Щедрин быстро переходил от
мотивировки приговора к непосредственным сценам сатириче­
ской казни. В изображении Деруновых соотношение двух ука­
занных элементов сатиричекой характеристики изменяется
в пользу процесса разоблачения, мотивировки обличительных
оценок. Сатирик постепенно подводит читателя к выводам отно­
сительно подлинной сущности типа, не торопится комментиро­
вать действия героя, предоставляя условия и время, необходи­
мые для его саморазоблачения.
Особый подход художника к Дерунову диктовался как но­
визною данного типа, требовавшего поэтому подробного разъяс­
нения, так и особенностями экземпляра, избранного для вящей
убедительности в качестве представителя данного типа. Дело
в том, что в лице Дерунова Салтыков показал буржуазного
хищника, обладавшего обманчивой «приятной наружностью»,
«в личности Осипа Иваныча не было ничего такого, что бы
сразу претило. Посторонний человек редко проникает глубоко,
еще реже задается вопросом, каким образом из ничего пола­
гается основание миллионам и на что может быть способен че­
ловек, который создал себе как бы ремесло из выжимания пя­
таков и гривенников. Ему видятся в Дерунове какая-то искрен­
ность и простота, которые делают отношения к нему до
крайности легкими. Осип Иваныч мог прямо смотреть в глаза
своему собеседнику, рассказывая о гривенниках, пятаках, о ко­
лупании сала и о пользе «худого платья» в коммерческом деле.
Он был в этом случае только юмористом, добродушно подсмеи­
вающимся над самим собой и в то же время снисходительно
выдерживающим и чужую шутку. Другое дело, если б он рас­
сказал самую подноготную выжимательного процесса; но ведь
и то сказать: еще вопрос, понимал ли он сам, что тут существует
какая-то подноготная и что она может быть подвергаема нрав­
ственной оценке» (XI, 157).
В сатире Салтыкова мы часто встречаемся с типами, внешний
портрет которых служит наглядной вывеской их отвратительной
внутренней сущности. Но не менее часто рисует Щедрин и такие
типы, которые на первый взгляд производят обманчивое впечат­
ление и могут в известной мере вызвать к себе даже чувство
расположения. Именно таков Осип Иванович Дерунов. Он под­
купает своим добродушием, практическим умом и бывалостью.
Недаром сатирик неоднократно делает замечания относительно
загадочности Дерунова. Разоблачая вампира, скрывающегося
под маской добродушия, сатирик предпосылает резким обличи­
тельным оценкам тонкий психологический анализ, раскрывающий
противоречие между внешним и внутренним обликом персо­
144


нажа. Проследим некоторые портретные зарисовки, характери­
зующие Дерунова на разных стадиях его капиталистической
карьеры-и постепенно углубляющие процесс его художественного
разоблачения.
Вот Дерунов — мелкий прасол в пору крепостного права,
когда он только что начинал набирать силы. «Человек он был
средних лет (лет тридцати пяти или с небольшим) и чрезвы­
чайно приятной наружности. Из лица бел, румян и чист; глаза
голубые; на губах улыбка; зубы белые, ровные; волоса белоку­
рые, слегка вьющиеся; походка мягкая; голос — ясный и звучный
тенор» (XI, 94). Он располагал к себе не только внешностью,
но и тем, что был человек оборотливый, живой, умный, за кото­
рым «утвердилась навсегда кличка „министр“» (XI, 95).
Вот Дерунов спустя двадцать лет, страшно разбогатевший
после крестьянской реформы, ставший «столпом», почитаемый
властью и церковью: «Голубые глаза его слегка потускнели,
вследствие старческой слезы, но смотрели по-прежнему благо­
душно, как будто говорили: зачем тебе в душу мою забираться?
я и без того весь тут! Волоса побелели, но еще кудрявились,
обрамливая обнаженный череп и образуя вокруг головы род
облака. Та же приятная улыбка на губах, тот же мягкий, лишь
слегка надтреснутый тенор. Словом сказать, передо мной стоял
прежний Осип Иванов, но только посановитее и в то же время
поумытее и пощеголеватее» (XI, 100—101).
Вслед за этим в диалоге рассказчика и Дерунова раскры­
вается внутренний облик буржуа, контрастный его внешнему
благолепию и благодушию. «Стало быть, кроме благодушия,
в нем, с течением времени и под влиянием постоянной удачи
в делах, развилась еще и другая черта: претензия на непрере­
каемость» (XI, 112).
Дерунов, выдвинутый властью денег на положение офи­
циального «столпа», выработал соответствующую «столповую
мораль», философию наглого хищника, охраняемого законом.
Экономические и политические основания философии хищниче­
ства ярко раскрыты сатириком в непосредственных суждениях
самого героя капиталистического накопления. Дворяне «опло­
шали», народ «дешев», «нынче только мозгами шевелить не ле­
нись, а деньга сама к тебе привалит!» (XI, 106). Такова эконо­
мическая предпосылка процветания Деруновых. А вот и поли­
тическая: «Насчет вина свободно, а насчет чтениев строго. За
ум взялись» (XI, 111); «Чтениев для нас не полагается»
(XI, 111); «Бунтовать не позволено!» (XI, 109). Крестьянин
должен «дани платить», а не о приобретении думать: «Так ему
свыше прописано» (XI, 104); «...уши выше лба не растут,
а у кого ненароком и вырастут сверх меры — подрезать мале­
нечко можно!» (XI, 112).
Буржуа Дерунов достиг экономического могущества, остав­
шись духовно невежественным. Принципы буржуазной морали
10

6?.

145


он формулирует в их непосредственной грубой форме. Он еще не
прибегает к софизмам, которые свойственны цивилизованному
буржуа,— отчасти потому, что пока не испытывает в них
необходимости, а отчасти потому, что еще не овладел ими. Шли­
фовку такого рода пройдут будущие Деруновы. Но и родона­
чальник их уже делает первые небезуспешные попытки приоб­
щиться к искусству благонамеренных речей. Мужиков, не согла­
сившихся взять предлагаемую им за хлеб цену, он называет
«бунтовщиками» и выдвигает следующее доказательство: «Мне
для чего хлеб-то нужен? сам, что ли, экую махину съем! в ам­
баре, что ли, я гноить его буду? В казну, сударь, в казну я его
ставлю! Армию, сударь, хлебом продовольствую! А ну, как
у меня из-за них, курицыных сынов, хлеба не будет! Помирать,
что ли, армии-то! По-твоему, это не бунт!» (XI, 109—110). Это
соображение, замечает рассказчик, «полно современности, оно
свидетельствует о том, что хищник осваивает систему лицемер­
ной фразеологии, призванную ссылками на мнимое • радение
о государственных интересах маскировать своекорыстные инте­
ресы погони за капиталом.
Только после того как в процессе сложного и многосторон­
него художественного анализа было раскрыто обманчивое про­
тиворечие между внешним и внутренним обликом героя, сатирик
сформулировал вывод, вытекающий из всего анализа типа: «Де­
рунов — не столп! Он не столп относительно собственности,
ибо признает священною только лично ему принадлежащую
собственность. Он не столп относительно семейного союза, ибо
снохач. Наконец, он не может быть столпом относительно союза
государственного, ибо не знает даже географических границ
русского государства...» (XI, 121 —122). Этим выводом заканчивал
сатирик рассказ «Столп», где Дерунов представлен в эволюции от
мелкого прасола до «местного Ротшильда».
Дальнейшую карьеру Дерунова, вступление его в третий
этап победного капиталистического шествия рисует рассказ
«Превращение». Губернский воротила и столп, вполне почувст­
вовавший силу обретенной им власти денег, выходит на столич­
ную арену.
И прежде случалось, что Дерунов по временам наезжал в
Петербург по своим делам, но приезды эти всегда обставлялись
более чем скромно. Теперь он предстал совершенным франтом:
«На плечах накинута соболья шуба редчайшей воды, (...) на го­
лове надет самого новейшего фасона цилиндр, из-под которого
высыпались наружу серебряные кудри; борода расчесана, мяг­
кая, как пух, и разит духами; румянец на щеках даже приятнее
прежнего; глаза блестят...» (XI, 143). Отлично меблированный
аппартамент Европейской гостиницы, занятый Деруновым, стал
пунктом сбора столичного великосветского сброда. Тут и воро­
тилы финансового мира, и генерал, и дипломат, и офицеры раз­
ных родов оружия.
146


Дерунов превращается в финансового туза и замышляет
в компании с «генералом» крупные финансовые операции тем­
ного свойства. Все мелкие виды грабежа, производимые над
живым материалом и потому сопровождаемые протестом в форме
оханья и криков, он оставил и решил заняться «грабежом „от­
влеченным“, не сопряженным с оханьями и криками, но дающим
в несколько часов рубль на рубль» (XI, 158).
В карьере Дерунова Щедрин представил все стадии капи­
талистического обогащения — от первоначального накопления,
в котором участвовал и личный труд хозяина-приобретателя, и
до крупных финансовых операций чисто паразитического свой­
ства. И как закономерное следствие прогрессирующего парази­
тизма показано постепенное моральное разложение личности.
История роста капиталов Дерунова — это и история деградации
Дерунова как индивидуальности, постепенный процесс порчи и
утраты тех нравственных качеств, которые первоначально были
присущи ему как представителю социальных низов. Сначала он,
владелец небольшого хлебного лабаза, извозчиков овсом обмери­
вал и при этом боялся попасть за свои темные делишки в Сибирь;
впоследствии, сделавшись финансовым тузом, он оставил вся­
кую оглядку, понял, что Сибирь существует не для него, а для
«других-прочих», и дошел до наглого вожделения грабежа в мил­
лионных размерах.
Самой фамилией героя Дерунов, как и позднее (в «Убежище
Монрепо») фамилиями его классовых родственников — Разуваев
и Колупаев,— сатирик подчеркивал примитивно-варварский ха­
рактер русского капитализма 60—70-х годов. Слой буржуазии,
выросший из мещанской и крестьянской среды, отличавшийся
азиатскими методами эксплуатации, отсутствием каких-либо
культурных навыков предпринимательской деятельности,— этот
слой, составлявший основную массу русской буржуазии, Щед­
рин обобщил в «Убежище Монрепо» под характерной кличкой
«чумазый». Кличка характеризует и культурную отсталость
русской буржуазии, и антипатию писателя к последней.
Деруновы, Колупаевы, Разуваевы — это хищные типы, не
стесняющиеся в выборе средств эксплуатации. Они по-своему
умны, хитры, ловки, изворотливы, но именно только как хищ­
ники. Наличие этих качеств в сочетании с невежественностью,
при отсутствии каких-либо соображений культурного характера,
делает Деруновых по-своему цельными натурами, приверженными
одной страсти — страсти к накоплению, которая ни перед чем
не останавливается и не ослабляется никакими рефлексиями.
Бессердечие чистогана оказывается единственной действующей
силой психики буржуа, порабощающей себе все другие челове­
ческие проявления вплоть до семейно-нравственных отношений.
В «Пошехонских рассказах» Щедрин говорит, что шустрые
люди в лице Деруновых, Колупаевых и Разуваевых отлично
поняли, что «необходимо дать пошехонскому поту такое примене147


ние, благодаря которому он лился бы столько же изобильно,
как при крепостном праве, и в то же время назывался бы „воль­
ным“ пошехонским потом. Но замечательно, что предпринимая
осуществление этой задачи, Колупаевы не принесли с собой ни­
чего, что могло бы хотя отчасти оправдать их претензии: ни
усовершенствований, ни знаний, ни новых приемов, а озаботились
только об одном: чтобы абориген как можно аккуратнее уперся
лбом в стену» (XV, кн. 2, 110). Колупаевская невежественная
орда все устроила «на пагубу поильцу-кормильцу пошехонской
земли» (XV, кн. 2, ПО).
Однако, показывая зверообразную сущность психики рус­
ского буржуа, Щедрин ни в малой степени не разделяет той
субъективно-идеалистической концепции происхождения буржу­
азии, которая была свойственна народникам. Последние, не отри­
цая наличия и роста кулачества в деревне, считали, однако,
это явление чуждым природе крестьянства. Капитализм трак­
товался ими как нечто искусственное, насаждаемое «сверху», во­
лею правительства, а сама буржуазия — как слой таких людей,
которые вследствие своей нравственной развращенности оказы­
ваются восприимчивыми к искусственному насаждению буржу­
азности.
Картины развития русского капитализма, нарисованные
Щедриным в «Благонамеренных речах», в «Убежище Монрепо»
и других произведениях, ниспровергали народническое субъек­
тивно-психологическое понимание генезиса буржуазии. Щедрин
отнюдь не отрицает, более того — прямо подчеркивает амора­
лизм буржуазных дельцов, считая низкую и извращенную нрав­
ственность известной предпосылкой буржуазного карьеризма.
Капиталистическое накопление, как показывает Щедрин в со­
циальной биографии Дерунова, наряду с методами обогащения,
закономерно присущими этой форме эксплуатации, не останав­
ливается и перед уголовным преступлением, насилием, прямым
воровством. Однако сущность дела заключается не в этих со­
путствующих явлениях. Буржуазный аморализм не причина,
а следствие капиталистической погони за наживой, хотя и такое
следствие, которое в свою очередь — в известных случаях и
в известной мере — приобретает значение дополнительной при­
чины.
Капитализм, в изображении Щедрина, при определенных ис­
торических условиях закономерно вырастает из принципа част­
ной собственности. Это великолепно раскрыто в истории побед­
ного шествия Осипа Дерунова. Перед нами отнюдь не изверг,
не нравственный урод. Первоначально он выступает как дело­
витый и умный мещанин, мелкий собственник, терпеливый и
скромный хозяин-приобретатель. В его физическом и нрав­
ственном облике есть не лишенные обаяния черты человека, про­
бивающего себе путь из «низов». Отмена крепостного права
принесла свободу для проявления его предприимчивости.
148


Наступила пора, когда отжившие свой исторический срок «дво­
рянские гнезда» разорялись и потому деловитый человек,
имевший некоторые накопления, получил возможность прибрать
к рукам плохо лежавшую помещичью собственность, когда на­
род стал «дешев» и потому можно было открыть фабрику на
основе «вольного труда», когда стало «насчет вина свободно» и
потому можно было наживаться на спаивании мужиков,— одним
словом, наступила пора, когда, по выражению Дерунова, деньга
сама шла в руки, только не ленись мозгами шевелить. Вот это,
так сказать, историческое самодвижение жизни, совершающееся
независимо ни от каких нравственных соображений, и выдвинуло
Дерунова из небытия и возвело его в общество, где личность це­
нят по признаку богатства, в ранг государственного «столпа».
Таким образом, Щедрин блистательно показал, что не без­
нравственность сделала Дерунова буржуазным хищником, а бур­
жуазное хищничество сделала его безнравственным. Социальное,
классовое положение человека определяет его моральный облик.
Дерунов, помимо двух рассказов, специально ему посвящен­
ных («Столп», «Превращение»), упоминается в разговорах дей­
ствующих лиц в таких рассказах «Благонамеренных речей», как
«Отец и сын», «Кузина Машенька», «Непочтительный Коронат»,
а затем и в некоторых других циклах сатирика. Он является
центральной фигурой в ряду щедринских персонажей, олицетво­
ряющих буржуазию, своего рода литературным прототипом для
созданных Щедриным вслед за ним образов «чумазого». Таковы
в «Благонамеренных речах» Антон Стрелов («Отец и сын»)
и Хрисанф Полушкин («Опять в дороге»), в «Убежище Монрепо» — Колупаев и Разуваев, в «Современной идиллии» —
Вздошников. Все это вариации одного и того же социального
типа, впервые и наиболее монументально разработанного в обра­
зе Дерунова, типа «homo novus», выброшенного волнами совре­
менной русской цивилизации на поверхность житейского моря»
(XI, 170). Дав в рассказах о Дерунове всестороннее раскрытие
социально-исторической и психологической природы хищника
новой формации, Щедрин в дальнейшем уже не считал это не­
обходимым; всех других представителей деруновского типа, вы­
веденных как в «Благонамеренных речах», так и в последующих
произведениях («Убежище Монрегіо», «Пошехонские рассказы»,
«Пестрые письма», «Мелочи жизни»), сатирик рисует, не вда­
ваясь в подробные характеристики, приемами резких обличений.
Многочисленные оттиски Дерунова призваны в сатире Щедрина
показать массовость типа, нарождение целого класса «чумазых»
хищников.
Если деруновская генерация олицетворяет собою новую по­
реформенную буржуазию, вырастающую из низов — из третьего
городского сословия и крестьянства,— то особый тип буржуаз­
ного хищника представлен в «Благонамеренных речах» образом
Марии Промптовой («Кузина Машенька»). Мария Промптова —
149


представительница той части крепостников, которые после осво­
бождения крестьян сумели перестроить свое хозяйство на бур­
жуазный лад. Не отказываясь целиком от старых рутинных
форм крепостнической эксплуатации, они дополнили и подкре­
пили их формами эксплуатации капиталистической, предались
продаже и купле, округляли имения, заводили кабаки, пуска­
лись в финансовые операции. Наряду с Марией Промптовой из
«Благонамеренных речей» другой такой мастерски обрисован­
ный гибридный тип помещика-капиталиста представлен в «По­
шехонских рассказах» в образе Артемия Клубкова.
2

Рядом и в союзе с экономическими «столпами» идут в «Бла­
гонамеренных речах» реформированные «охранители» политиче­
ского режима, представители воинствующей царской бюрокра­
тии. Для них характерны, с одной стороны, готовность по пер­
вому трубному звуку устремляться на искоренение «превратных
толков» и «неблагонадежных» элементов, с другой — совершенно
приличная, «даже джентльменская» наружность, отработанные
манеры, либеральная фразеология, сдобренная французскими
оборотами, склонность поиронизировать в частной беседе над
своей должностной деятельностью. Одним словом это тип бюро­
крата самого новейшего закала. Но, несмотря на обновленную
внешность, в политическом существе своем это все тот же преж­
ний, старозаветный Держиморда, только «почищенный, пригла­
женный, выправленный» (XI, 45). Таков молодой исправник-Сер­
гей Иванович Колотов («Охранители»). Таков и другой молодой
человек, благовоспитанный и современный, «очень проворный,
ходкий и с чрезвычайными претензиями на деловитость и прони­
цательность» (XI, 396). Он легко пускается в разговоры о лите­
ратуре, красноречиво судит о пользе юридического образо­
вания и о необходимости защиты общества против «нетерпимых
теорий», доказывает благотворность доносов, именуя их «общест­
венной самозащитой», и имеет склонность покопаться в чужой
душе, чтобы «что-нибудь оттудова унести, ради иллюстрации в ис­
кренней беседе с начальством...» (XI, 396). Несмотря на свою
кратковременную практику, он уже успел открыть «целую органи­
зацию» нигилистов.— Перед нами один из птенцов той школы, ко­
торая снабжает всю Россию героями судоговорения,— Павел
Федорыч Добрецов, «уловляющий вселенную в качестве судеб­
ного следователя» («Непочтительный Коронат»).
Приведем, наконец, еще один образец «охранителя», обла­
давшего симпатичной наружностью, достойной героя любовного
романа, и любившего блеснуть своими ораторскими дарова­
ниями. «Он охотно говорил обо всем: и о народе, и о высших со­
ображениях, и о святости задачи, к выполнению которой он
призван. У него был всегда наготове целый словесный поток,
150


который плавно, и порой даже с одушевлением, сбегал с его
языка, но сущность которого определить было довольно трудно»
(XI, 461). А когда речь заходила о любви к отечеству, «он
был совершенно неистощим и даже поэтичен» (XI, 465). Он
не мог без слез слушать народную песню «Не белы снеги», не
мог без умиления видеть декорацию, изображающую русскую
деревню, и т. д. Во время войны «патриот», находившийся во
власти столь высоких чувств, выступил организатором губерн­
ского ополчения и... обокрал казну на огромную сумму. Это
управляющий палатою государственных имуществ Владимир
Онуфриевич Удодов («Тяжелый год»).
Так, в «Благонамеренных речах» сатирик выводит портрет­
ную галерею «охранителей порядка», которые, сохраняя благо­
намеренную наружность и прикрываясь благонамеренными ре­
чами об интересах государства и защите отечества от внутрен­
них и внешних врагов, казнокрадствовали и грабили народ,
превратив государство в пирог, жадно раздираемый на куски.
«Всякий спешил как-нибудь поближе приютиться около пирога,
чтоб нечто урвать, утаить, ушить, укроить, усчитать и вообще,
по силе возможности, накласть в загорбок любезному отече­
ству» (XI, 467).
Разоблачение самодержавно-монархического государства как
политической формы организованного господства эксплуататоров
начато Салтыковым-Щедриным уже в повестях 40-х годов и
стало в дальнейшем одной из основных тем его творчества. На
рубеже 70-х годов эта тема нашла свое завершение в «Истории
одного города».
«Благонамеренные речи» явились новым шагом в сатирическом
разоблачении принципов буржуазно-дворянского государства. Это
выразилось, во-первых, в углублении трактовки классовой сущ-,
ности государства, а во-вторых, в распространении этой кри­
тики и на республиканскую форму буржуазного государства.
Основной сатирический удар «Истории одного города» был
направлен на сам принцип монархического деспотизма, на его
диктаторов.
Щедрин бил по высшей администрации. Власть и народ
были представлены как два антипода. Чтобы резче изобразить
антагонизм этих двух сил, Щедрин почти не касался тех клас­
сов, интересам которых служило самодержавие. Во второй
главе мы уже говорили о том, какими творческими соображе­
ниями была продиктована своеобразная социология «Истории
одного города». Теперь следует прибавить к ранее сказанному,
что в 70-е годы Щедрин продвинулся вперед в своем понима­
нии классового характера государства.
В 60-е годы Щедрин, понимая общность интересов поме­
щиков и бюрократии, все же был склонен несколько преувели­
чивать самостоятельность последней. В то время ему не вполне
были чужды просветительские иллюзии относительно надклас­
151


совой роли наиболее просвещенной части бюрократического
аппарата. В 70-е годы он глубже познает, что сила классовых
интересов главенствует и над силой просвещения, просвещен­
ный пенкосниматель следует за невежественным хищником, про­
свещение верхов служит интересам верхов. Как показано выше,
через все содержание «Благонамеренных речей» проводится
идея о содружестве реформированного, просвещенного бю­
рократа, политического «джентльмена» самого новейшего образ­
ца, с экономическими «столпами» буржуазного толка, еще не ус­
певшими облагородить свою дикобразную внешность. Несмотря
на то, что бюрократия стала более цивилизованной, она, еще
не порвав своих старых уз с бывшим более культурным хозя­
ином-помещиком, уже начинает изменять ему, склоняясь в сто­
рону нового хозяина — чумазого.
Становой Грацианов, олицетворяющий в «Убежище Монрепо» новый курс государственной политики, так инструктирует
урядников: «Действительного и истинно плодотворного содей­
ствия вы можете ожидать, по преимуществу, от господ кабат­
чиков» (ХШ, 311); «Не особенно полезного, однако ж и не вред­
ного содействия вы можете ожидать от господ бывших помещиков,
ныне скромно именующих себя землевладельцами» (XIII, 311).
В том же «Убежище Монрепо» сатирик, характеризуя госу­
дарственную политику в связи с переходом экономического гос­
подства от помещиков к буржуазии, говорит, что бывшие стол­
пы, выслужив свой срок, подгнили, не было уже смысла при­
влекать их вновь к деятельному столпослужению. Была даже
минута (начало 60-х годов), когда казалось, что «вот-вот все
русское общество вступит на стезю абсолютного и беспово­
ротного бесстолпия» (XIII, 381). Напуганные «охранители»
сперва старались из всех сил пристроить «пропащих людей»,
а потом последние надоели первым и «подгнившие столпы были
немедленно заменены новыми» (XIII, 382). Требовались люди
более подходящие, которые зубами вцепились бы во врученные
им знамена. Такими людьми оказались новоявленные русские
буржуа, «чумазые»; их теперь приветствуют охранители и пу­
блицисты.
Экономика господствует над политикой и диктует ей свои
права и законы. Государственная политика служит экономи­
чески господствующим классам. К более глубокому уяснению этой
истины Щедрин пришел в 70-х годах, во-первых, под влиянием
фактов экономической эволюции России,— в связи с этой эво­
люцией монархия помещиков превращалась в монархию бур­
жуазии,— а во-вторых, в результате непосредственного зна­
комства с государственной политикой стран Западной Европы
во время годичного пребывания за границей, куда писатель
выехал весной 1875 года для прохождения курса лечения. Это
была первая заграничная поездка Щедрина. Впечатления, выне­
сенные из нее, как и из последующих поездок, значительно
152


обогатили творчество сатирика. В «Благонамеренных речах»
свидетельством этого служит прежде всего публицистический
очерк «В погоню за идеалами» (1876). Он посвящен специально
критике политических принципов эксплуататорского государ­
ственного строя и анализу отношения различных социальных слоев
общества к государству как в России, так и за рубежом. «От­
ношение масс к известной идее,— говорит Щедрин,— вот един­
ственное мерило, по которому можно судить о степени ее жиз­
ненности» (XI, 444). С этой точки зрения Щедрин дает бли­
стательную критику республиканской Франции, сближаясь
в своих оценках с марксистской критикой буржуазной демокра­
тии.
«Несмотря на несколько революций,— пишет Щедрин,— во
Франции, как и в других странах Европы, стоят лицом к лицу
два класса людей, совершенно отличных друг от друга и по
внешнему образу жизни, и по понятиям, и по темпераментам.
Во главе государства стоит так называемый правящий класс,
состоящий из уцелевших остатков феодальной аристократии, из
адвокатов, литераторов, банкиров, купцов и вообще всевозмож­
ных наименований буржуа. Внизу — кишит масса управляемых,
т. е. городских пролетариев и крестьян. И тот, и другой классы
относятся к государству совсем неодинаковым образом»
(XI, 448).
У буржуа государство не сходит с языка, так как оно огра­
ждает его собственность против притязаний масс, обильно из­
ливает на него все блага жизни. Разные буржуазные партии
враждуют из-за власти, но у всех у них одна цель: чтоб во
главе государства стоял буржуа, был сыт и благодушествовал.
«Таким образом, и государство, и всё, что до него относится,
находится во Франции, так сказать, на откупу у буржуазии»
(XI, 449).
Что же касается народных масс, то здесь, как и везде, от­
носительно их государство выступает исключительно «в виде
усмирителя и сборщика податей, а не в виде убежища» (XI,
449). Массы равнодушно относятся и к тем политическим пре­
реканиям, которые волнуют буржуазию, и к всеобщей подаче
голосов, так как на опыте убедились, что «формы правления без­
различны и что все они имеют в виду только вящее утучнение
и без того тучного буржуа» (XI, 450).
Эта замечательная по остроте анализа критика буржуазного
парламентаризма сохраняет свое значение и по настоящее время.
Она свидетельствует, что в 70-х годах Щедрин своей трактов­
кой проблемы государства в некоторых принципиальных отно­
шениях сближался с марксистским учением о классовой сущ­
ности государства.1
1 Существенные замечания по этому вопросу см. в монографии: К и р п отин В. М. Е. Салтыков-Щедрин: Жизнь и творчество. М., 1955, с. 345—351.
153


По масштабам социальной проблематики «Благонамеренные
речи», разоблачающие с позиций революционной демократии
принципы буржуазно-помещичьей собственности, семьи и го­
сударства, являются одним из самых выдающихся произведений
сатирика. Работа над «Благонамеренными речами» — это огром­
ной важности этап в идейно-творческом развитии Щедрина.
Пройдя через этот этап, Щедрин среди своих русских совре­
менников оказался самым прозорливым человеком в распозна­
вании капиталистических судеб России.
В «Благонамеренных речах» Щедрин нарисовал яркую кар­
тину формирования в 60—70-х годах класса русской буржуазии,
глубоко раскрыл социальную сущность этого класса и тем са­
мым ниспровергнул разного рода народнические предубеждения
относительно развития капитализма в России. В этом огром­
ное общественное и идейное значение произведения Щедрина.
В момент своего появления «Благонамеренные речи» были
самым ярким и самым глубоким художественным изображением
типов пореформенной буржуазии. И в этом их огромное исто­
рико-литературное значение.
Наконец, в творчестве самого Салтыкова-Щедрина «Благо­
намеренные речи» являются самым значительным произведе­
нием, разоблачающим буржуазию, подобно тому как «История
одного города» была крупнейшей сатирой на самодержав­
ный деспотизм, а «Господа Головлевы» — на дворян-помещи­
ков.
Типы рождающейся буржуазии с образом Дерунова
в центре — высшее идейно-художественное достижение «Благо­
намеренных речей». Вслед за градоначальниками, помпадурами,
ташкентцами — Деруновы явились дальнейшим гениальным ху­
дожественным обобщением Щедрина в области сатирического
изображения господствующих классов и партий самодержавной
России. Социально-психологический портрет Дерунова — это
портрет русской буржуазии, по крайней мере наиболее значи­
тельной ее части. В той социальной биографии русской буржуа­
зии, которую впоследствии создал М. Горький в романе «Дело
Артамоновых», много от щедринского Дерунова. Щедрин был
свидетелем и изобразителем жизнедеятельности первого по­
реформенного поколения буржуазии; Горький нарисовал историю
трех поколений, показав русский капитализм от его зарождения
и до гибели.
Тематически «Благонамеренные речи», как было показано
ранее, связаны с целым рядом предшествующих им произведе­
ний сатирика. С другой стороны, в тесной генетической связи
с «Благонамеренными речами» находится ряд последующих про­
изведений Щедрина второй половины 70-х и начала 80-х годов.
Так, непосредственным продолжением критики буржуазного
принципа собственности служит «Убежище Монрепо» (1878—
1879), где нарисована картина дальнейшего превращения по154


мещичьей России в Россию буржуазную, а галерея «чумазых»
хищников пополнена , двумя самыми яркими, после Дерунова,
образами — Колупаева и Разуваева. Дальнейшее разоблачение
классовых принципов буржуазно-дворянского государства дано
в «Круглом годе» (1879) и в цикле «За рубежом» (1880—
1881). Наконец, на тему принципа семейственности написаны
«Господа Головлевы» (1875—1880) —самое выдающееся произ­
ведение Щедрина в жанре социально-психологического романа.
3

«Господа Головлевы» выросли из «Благонамеренных речей».
Но зарождение темы «Господ Головлевых» восходит к более
раннему творчеству писателя. Как уже отмечалось, мотив «смерти»
помещичьего класса был основным в циклах об «умирающих» и о
«глуповцах». Салтыков отказался от завершениях этих циклов, так
как ход событий вскоре показал несостоятельность надежды на
скорое умирание «ветхого человека». Самодержавие сделало все,
чтобы осуществить крестьянскую реформу с наименьшим ущер­
бом для крепостников. Последние, надломленные, но не уби­
тые реформой, всемерно старались продлить срок своего сущест­
вования.
К идее о распаде дворянского класса Салтыков вернулся
после того, как вполне определился переход экономического
господства от помещиков к буржуазии. Не случайно, что первый
из «головлевских» рассказов («Семейный суд») появился в со­
ставе «Благонамеренных речей» после рассказов «Столп» и
«Превращение», где было изображено победное шествие хищ­
ника новой формации. Деруновы шли на смену Головлевым.
Класс крепостников сходил с исторической сцены, делая ярост­
ные попытки удержаться. Одним удавалось приспособиться
к новым условиям и перестроиться на буржуазный лаД, другие
(и таких было большинство) жадно цеплялись за остатки кре­
постничества и прилагали все усилия для того, чтобы укрепить
свое положение. Время благоприятствовало тому, чтобы пока­
зать помещиков в стадии крушения их хозяйственного могущест­
ва. «Господа Головлевы» ответили этой исторической задаче.
Таким образом, логика социально-экономического развития
России в пореформенные годы поставила вновь на очередь
в творчестве Щедрина ту тему об «умирании ветхого человека»,
которая возникла значительно раньше, но вполне основательно
была тогда признана писателем преждевременной.
Идеологи дворянско-буржуазного общества выдвигали в ка­
честве «краеугольных камней» принципы собственности, семьи
и государства. Прочность семейного союза рассматривалась как
условие прочности союза государственного. В «Благонамеренных
речах» Щедрин показывал, как принцип частной собственности
эксплуататоров подчиняет себе все другие принципы. Собствен­
155


ническая семья превращается в ожесточенную арену борьбы за
наследство и капитал. Государство служит орудием в руках
имущих классов для ограбления и эксплуатации народных масс.
Демагогические благонамеренные речи о неприкосновенности
частной собственности, о святости семейных уз, об интересах
государства, о патриотизме и отечестве — все это оказывается
лишь ширмой, прикрывающей аморализм и жадность хищ­
ников.
Проблемы буржуазно-дворянской семьи Щедрин касался во
многих рассказах «Благонамеренных речей», показывая глубокий
аморализм человеческих отношений, лицемерно именуемых
«святостью уз». Буржуа Дерунов делает своей любовницей
жену собственного сына («Столп», «Превращение»); сын ге­
нерала Утробина разоряет отца, подделывая его подпись на за­
емных обязательствах («Отец и сын»); родственные отношения
в помещичьих семьях Воловитиновых и Промптовых поражены
гангреной корыстолюбия («Семейное счастье», «Кузина Ма­
шенька», «Непочтительный Коронат»); представители велико­
светского общества, мать и сын Проказнины, довели до край­
него цинизма взаимные признания в своей эротической распу­
щенности («Еще переписка»).
Первые рассказы об Иудушке Головлеве служили продолже­
нием этого «семейного» ответвления «Благонамеренных речей».
Процесс работы все более убеждал сатирика в том, что тип
Иудушки требует сложного социально-психологического анализа.
История выморочного типа закономерно перерастала в историю
всего выморочного головлевского рода. После четырех рассказов
об Иудушке явилась мысль о выделении их из «Благонамерен ­
ных речей» в особое произведение: «Эпизоды из истории одного
семейства» (XVIII, кн. 2, 288). Дальнейшее исследование социаль­
ного генезиса и психологии паука-кровопивца и всей порожда­
емой им паутины привело от «эпизодов из истории одного се­
мейства» к целостному социально-психологическому роману
о распаде дворянской семьи.
Коснемся одного обстоятельства автобиографического харак­
тера, которое оказало свое влияние на созревание и осущест­
вление замысла головлевской хроники — ив частности на твор­
ческую кристаллизацию образа Иудушки.
Проникновение в содержание произведений Салтыкова-Щед­
рина фактов и портретных черт из рода Салтыковых неодно­
кратно отмечалось исследователями. 2 Так, некоторые черты
матери писателя угадываются в образе помещицы Крошиной
из первой повести Салтыкова «Противоречия». Еще более за­
метны фамильные отзвуки в той картине семейных отношений
помещицы Воловитиновой с ее тремя сыновьями, которая пред­
2 Наиболее полно исследовано это в книге:
Щедрин: Биография. 2-изд. М., 1951, т. 1.
156

Макашин

С. Салтыков-


ставлена в рассказе 1863 года «Семейное счастье», включенном
впоследствии в состав «Благонамеренных речей».
Салтыков-Щедрин в духовном смысле рано порвал со своей
семейной средой, но разного рода материальные столкновения
с ней долго еще преследовали писателя. Эти столкновения при­
няли в 1872—1874 годах, в связи со смертью в июле 1872 года
младшего брата — Сергея Евграфовича, характер запутанной
судебной тяжбы о наследстве. Вызванные этой фамильной тяж­
бой поездки в родные имения летом 1872 и летом 1873 года по­
служили Салтыкову-Щедрину источником впечатлений для ряда
очерков «Благонамеренных речей» («В дороге», «Опять в до­
роге» и др.).
Споры с родственниками о наследстве имеют еще более не­
посредственное отношение к истории создания «Господ Головлевых». Письма писателя 1872—1873 годов к матери —
О. М. Салтыковой, брату — И. Е. Салтыкову и юристу
Е. И. Якушкину с достаточной определенностью показывают,
что в возникшей тяжбе из-за наследства самую коварную роль
играл старший из братьев Салтыковых —1 Дмитрий Евграфович.
Он давал «иезуитские инструкции» (XVIII, кн. 2, 156), настраивая
всех родственников против Михаила Евграфовича.
В письмах к матери Салтыков-Щедрин называет брата,
в связи с низкой ролью последнего, «злым демоном» (XVIII,
кн. 2, 137), человеком, который «руководится только одною на­
клонностью к кляузам» (XVIII, кн. 2, 143) и у которого «одна
система: делать мелкие пакости» (XVIII, кн. 2, 144). Эпитеты и
выражения, употребляемые Салтыковым-Щедриным при харак­
теристике брата, порой близки и почти тождественны тем, которые
затем встречаются в описании образа Иудушки. Так, например,
в письме к О. М. Салтыковой от 22 апреля 1873 года читаем:
«Ужели, наконец, не противно это лицемерие, эта вечная маска,
надевши которую этот человек одною рукою богу молится,
а другою делает всякие кляузы» (XVIII, кн. 2, 144). Ряд подобных
суждений относительно старшего брата Салтыков-Щедрин закон­
чил симптоматичным обещанием: «Он может быть уверен, что я
попомню ему это» (XVIII, кн. 2, 163). Обещание было выпол­
нено. В гениальный художественный синтез лицемерия, ханже­
ства, пакостничества и кляузничества, осуществленный в фигуре
Иудушки Головлева, вошел основными своими чертами и
Д. Е. Салтыков. В этом, между прочим, тайна той художествен­
ной чуткости, которую проявил Щедрин в обрисовке типа, столь
далекого от писателя по своему идейно-нравственному облику.
Иудушка Головлев написан с таким тонким постижением
всей его внутренней мерзости, его лицемерных речей, интимных
повадок и блудливых жестов и с такой силой живого, личного
чувства презрения, которые не оставляют сомнения в том, что
автор овладел данным типом не только как художник: и как че­
ловек он имел с ним близкое и длительное непосредственное
157


соприкосновение в жизни, лично испытал внушаемое им отвра­
щение.
Таким образом, некоторые факты личной биографии писа­
теля помогают уяснить нам генезис Иудушки и объясняют, по­
чему в 70-х годах данный тип окончательно вызрел в творческом
сознании писателя.
До появления «Господ Головлевых» в творчестве Щедрина
еще не было такого исчерпывающего раскрытия психики стяжа­
теля-крепостника, какое представлено в этом произведении. Кар­
тина аморализма, полного отсутствия каких-либо подлинно чело­
веческих нравственных устоев предстала перед читателями ро­
мана во всей своей наготе и пошлости.
Деградация помещичьего класса показана в «Господах Го­
ловлевых» через призму семейно-бытовых отношений. В связи
с «ташкентцами» и Молчаливыми Щедрин ставил вопрос: мо­
жет ли преступник быть хорошим семьянином, примерным му­
жем и отцом? Такой возможности сатирик не отрицал. В «Гос­
подах Молчалиных» он точно раскрыл двоегласие людей молчалинского типа, наличие в них вицмундирных и человеческих
струн. Последние дают о себе знать прежде всего в домашней,
семейной обстановке.
В «Господах Головлевых» сатирик вывел типы другого
рода — типы, в которых чувство собственника-эксплуататора
окончательно извратило и уничтожило даже чувства родствен­
ной привязанности. Распад семейно-родственных отношений,
в которых всего естественнее ожидать проявлений человечности
даже у порочной личности, Щедрин избирает в качестве одного
из наиболее ярких свидетельств деградации, разложения пара­
зитического класса. Иудушка Головлев был «неспособен не толь­
ко на привязанность, но и на простое жаленье» (XIII, 187). Однако
эта черта относится не только к Иудушке. В нем лишь доведено
до предельного выражения то, что свойственно всему «головлевскому роду».
Когда Арина Петровна, воздвигнувшая своими неутомимыми
руками головлевскую «семейную твердыню» (XIII, 58), оказалась
свидетельницей того, как Иудушка своею скупостью обрекает
второго сына на верную гибель, то «перед умственным ее оком
предстали во всей полноте и наготе итоги ее собственной жизни»
(XIII, 134; курсив мой.— А. Б.). Прежде всего так и должно от­
ветить на вопрос, который возникал у Арины Петровны при взгля­
де на сыновей, пожирающих друг друга: в кого уродились такие
изверги?
Страсть к накоплению господствовала в Арине Петровне над
чувством материнской привязанности к детям. Она все внима­
ние свое устремила исключительно на округление Головлевского
имения. Дети «не затрогивали ни одной струны ее внутреннего
существа, всецело отдавшегося бесчисленным подробностям жиз­
нестроительства» (XIII, 11). Реакция Арины Петровны на
158


смерть дочери выразилась прежде всего в чувстве недовольства
тем, что покойница покинула ей на шею «своих двух щенков»
(XIII, 14), т. е. Анниньку и Любиньку. Известие о том, что
Степка-балбес прожил купленный ему матерью дом в Москве и
влачит жалкое существование, вызвало в душе стяжательницы
прежде всего опасение, что постылый сын «опять сядет ей на
шею» (XIII, 19). Барыня «гневалась» (XIII, 19), тогда как в по­
добных обстоятельствах для матери естественно состояние
скорби. Чувство собственности поработило чувство родительской
привязанности.
Но если чувство жалости к сыновьям и сиротам-внучкам вре­
менами все-таки посещало черствую душу Арины Петровны, то
нравственное одеревенение Иудушки было настолько велико, что
он без малейшего содрогания обрекал на гибель поочередно
каждого из троих своих сыновей — Владимира, Петра и мла­
денца Володьку.
Иудушка Головлев прежде всего хищник, эксплуататор, стя­
жатель, деспот. Однако его хищные вожделения, его кровопийственные махинации далеко не сразу бросаются в глаза и рас­
познаются не легко, они всегда глубоко спрятаны, замаскиро­
ваны сладеньким пустословием и выражением преданности и
почтительности к тем, кого он наметил в качестве своей жертвы.
Его внешнее поведение обманчиво. Мать, братья, сыновья, все,
кто соприкасался с Иудушкой, чувствовали, что его «добродуш­
ное» празднословие страшно своим неуловимым коварством.
Он бесконечно лжет и тут же клятвенно заявляет себя по­
борником правды. Забрасывая петлю, он тут же ласково лебезит
перед своей жертвой. Высасывая кровь из мужика, он прики­
дывается его благодетелем. Он самый отъявленный мошенник,
плут и сутяга, но в речах он бескорыстнейший правдолюбец. Он
разжигает междоусобицы в семье, но на словах он миротворец.
Он в самых почтительных выражениях изъявляет сыновнюю
преданность и тут же объегоривает и тиранит мать и обрекает
ее на заброшенность, одиночество и смерть. Он прикидывается
любящим братом и отцом и с садистским наслаждением спо­
спешествует гибели братьев и сыновей. Он ласково, «по-род­
ственному» лебезит и в то же в самое время предательствует. Од­
ним словом, это опаснейший словоточивый лицемер, у которого
расхождение между словом и скрытой мыслью, между речами и
поступками дошло до чудовищных размеров и стало неистре­
бимым, органическим свойством всего нравственного облика.
Иудушка в одно и то же время и хищник, и трус по природе.
Он не приступал к делу прямо, а начинал с околичностей, не
сразу набрасывался на облюбованную жертву, а подкрадывался
к ней исподтишка, постепенно затягивал петлю. Неоднократно
повторенное сатириком сравнение Иудушки с пауком, ловко
расставляющим сети и сосущим кровь попавших в них жертв,
чрезвычайно метко характеризует хищную иудушкину манеру.
159


Едва ли господство эксплуататоров порождало в нравствен­
ном отношении что-нибудь более мерзкое и более опасное, не­
жели психика и практика лицемеров, подобных. Иудушке Голов­
леву. Иудушка персднифицирует всякого рода предательство,
двурушничество, лицемерие, замаскированное злодейство.
Специфика Иудушки в том и состоит, что это лютый враг,
прикидывающийся ласковым другом. Такая природа типа требо­
вала для своего художественного раскрытия соответствующего
творческого метода и жанра.
Основная особенность психологического анализа Щедрина
при изображении Иудушки заключается в разоблачении обман­
чивых внешних форм поведения, маскирующих внутреннюю сущ­
ность кровопийцы, глаза которого «источали чарующий яд», а
голос, «словно змей, заползал в душу и парализовал волю че­
ловека» (XIII, 67).
Именно потому, что внутренняя лживость и подлость дан­
ного социального типа, маскируемая благонамеренными речами
и манерами, обнаруживается далеко не сразу и становится оче­
видной только при тесном и длительном с ним общении, здесь
оказался необходимым сложный психологический анализ и по­
требовался целый роман, а не рассказ, как было первоначально
задумано автором. И сама форма «семейного» романа, обычно
мало привлекавшая Щедрина, оказывалась в данном случае необ­
ходимой, во всяком случае — более благоприятной для выявле­
ния сущности типа лицемера. Интимная обстановка, наблюдение
за «героем» на близком расстоянии, в его повседневном быту,
в том затхлом углу, где паук появился на свет и свил свою пау­
тину, позволяли дать наиболее полное представление о постоян­
ном хамелеонстве Иудушки.
Эпизоды, рисующие детство Иудушки и основные черты его
личности в момент их зарождения и раннего формирования, рас­
крывают историю происхождения типа как психологическое вы­
ражение законов классового бытия. В варварски жестокой соб­
ственнической среде, неумолимо требовавшей почтительности
к родителям, наказание непослушных и поощрение почтительных
детей происходили в грубо материальной форме, в виде худших
и лучших кусков. Ласковая почтительность как способ получе­
ния лучшего куска — это и есть та элементарная истина, которая
впервые запала в детскую душу Порфиши и развилась в дальней­
шем в систему благонамеренного кровопийства, образовала
чудовищно отвратительного сентиментального злодея, слезно-мо­
литвенного хищника.
Лицемерные повадки Иудушки, служившие ему первона­
чально средством стяжания, стали его натурой. Он лицемерил,
лгал, пустословил в возрастающих масштабах, его уста исто­
чали гной на всё и всех, что вступало с ним в соприкосновение.
Нравственный садизм стал его страстью.
Иудушка с большим искусством пользуется прописными
160


истинами своей среды. Эти прописные истины — почитание семьи,
религии и закона. Он бесконечно, то с небольшими вариациями, то
с изнурительной тавтологией, апеллирует к родственным чувствам,
к богу и закону. Три формулы: «по-родственному», «по-божески»,
«по-закону», сопровождаемые соответствующими пословицами и
присловьями, не сходят с его языка. И именно потому, что Иудуш­
ка действует на основании формальных принципов собственни­
ческого общества, он остается в своих хищных намерениях фор­
мально неуловимым. Заметим, что Иудушка лишь иногда выходил
из себя, как это было в случае с Евпраксеюшкой, отказавшейся
ему повиноваться, или в самые последние дни встреч с Аннинькой, которая злила его напоминаниями о прошлых «умертвиях».
Вообще же Иудушка совершал свои кровопийства как самые
обыкновенные дела, потихонечку да полегонечку, не повышал
голоса, не грубил, усыпляя бдительность своих жертв «ласкаю­
щей интонацией» (XIII, 208). Одним словом, он изводил людей
тихим манером, «по-родственному».
Иудушка ведет бесконечные изнурительные разговоры о спа­
сении 'и бессмертии души, о принесении молений и благодарений
богу, об исполнении предписаний церкви и т. д. И чем подлее
замысел лицемера, тем чаще он припоминает догматы религии,
тем больше уповает на бога, религию и церковь. Он отлично
изучил технику молитвенного стояния и каждый день охотно
посвящал молитве несколько часов. Однако религиозность
Иудушки не имела характера убеждения, вся она сводилась
к внешнему обряду омовения нечистых рук — «помолился, да и
забыл» (XIII, 196). Сладострастные поползновения Иудушка на
племянницу Анниньку, якобы дозволенные ему самим божень­
кой,— великолепный штрих, довершающий нравственный облик
набожного пакостника.
Удар по Иудушке — это и удар по религии. Религия, как
основание морали эксплуататоров, дискредитирована в «Госпо­
дах Головлевых» уже тем фактом, что она выступает союзницей
столь безнравственных людей, какими являются крепостники
Иудушки, что она не мешает, а, напротив, способствует их су­
ществованию.
«Господ Головлевых» Щедрин начал писать вскоре после по­
явления «Бесов», а заканчивал в момент появления «Братьев
Карамазовых». Основная реакционная идея этих романов До­
стоевского заключалась в проповеди религиозного смирения как
основы общественной нравственности и как узды против рево­
люционного «бесовства». «Господа Головлевы» всем своим объ­
ективным смыслом направлены против достоевщины. Роман
Щедрина взрывал ту «почву» религиозного смирения и кро­
тости, опираться на которую призывал Достоевский. Щедрин
показывал, что именно на этой почве и произрастают всякого
рода подлинные бесовства, одним из проявления которых и слу­
жит головлевщина.
II

62

161


Карамазовщина и головлевщина как объективные социально­
психологические явления родственны между собой. Они — про­
дукт распада и неизбежный спутник эксплуататорского обще­
ства. Что же касается взглядов Достоевского и Щедрина на
сущность этих явлений и причины, их порождающие, то эти
взгляды диаметрально потивоположны друг другу. В то время
как Достоевский видел в карамазовщине проявление свойств
той человеческой психики, которая не повинуется требованиям
религии, Щедрин, напротив, трактовал головлевщину как одно
из неизбежных проявлений и следствий религии. Достоевский
выдвигал религиозность в качестве единственно надежной узды
против аморализма. Щедрин же, напротив, показывал религию
в качестве одного из тех источников, которые питают аморализм
паразитических классов, в качестве надежного оружия для вся­
кого обмана и лицемерия.
Иудушка как истый кляузник и сутяга, проведший тридцать
лет в недрах департамента, всегда старается подвести под свои
хищные действия юридическое основание. Он за каждый пустяк
мужиков «по судам таскал» (XIII, 86). Юридическое основание
было ему необходимо не только для того, чтобы оправдать
свои поступки перед другими, но и перед, самим собой. Обратим
внимание на одну деталь, проясняющую эту особенность Иудуш­
кина лицемерия. Собственное имущество Арины Петровны после
ее смерти осталось в сиротском имении Погорелке, которым она
управляла на правах опекунши. И вот Иудушка погрузился
весь в вычисления. «Он перечитывал бумаги покойной, усчиты­
вал всякий грош, отыскивал связь этого гроша с опекунскими
грошами, не желая, как он говорил, ни себе присвоить чужого,
ни своего упустить» (XIII, 141; курсив мой.— А. Б.). Казалось
бы, это противоречит представлению о лицемерии. В действи­
тельности же это служит одним из самых красноречивых сви­
детельств того въевшегося в плоть и кровь лицемерия, предста­
вителем которого является Иудушка Головлев.
Лицемер всегда ищет внешнего, формального оправдания
своих действий, заботится о том, чтобы придать им вид закон­
ности. Ради этого он цепляется за установившиеся традиции, ве­
рования, прописные истины, имеющие широкое хождение в об­
ществе. Это тем более характерно для Иудушки, который в мно­
голикой массе лицемеров представляет особый тип лгуна. Есть
лицемеры, которые сами сознают, что они лицемеры, и знают,
что и другие их считают лицемерами. Но есть и такие, которые
лицемерят бессознательно, считают себя поборниками правды;
они не сознают себя лицемерами и полагают, что и другие не
считают их таковыми. Иудушка принадлежит к лицемерам вто­
рого сорта. Его лганье не осложнено никакими рефлексиями, ни­
какими внутренними противоречиями. Оно так глубоко въелось
в его натуру, так пропитало все поры его внутреннего существа,
что всякие нравственные границы совершенно исчезли. Он по­
162


стоянно лжет и сам не знает, лжет он или говорит правду. Од­
ним словом, это лгун, убежденный в своей правоте, и потому он
вполне искренно верит, что любая его пакость имеет опрвдание в обычаях, в религии, в законе; сюда, к этим азбучным про­
писям, имеющим для него непререкаемое значение, он и обра­
щается всякий раз как к высшей инстанции.
Следовали одно за другим «родственные злодейства», совер­
шаемые Иудушкой, но он всегда выходил из воды сухим. Тиш­
ком да ладком, потихонечку да полегонечку, молитвенно вознося
очи горе и поминая закон, с лукавой ловкостью забрасывал он
петлю на шею очередной жертвы. Умерли братья, мать, сыновья,
став жертвой стяжательства и тирании Иудушки. «Панихиды,
сорокоусты, поминальные обеды и проч.— все это он, по обы­
чаю, отбыл как следует и всем этим, так сказать, оправдал себя
и перед людьми, и перед провидением» (XIII, 185). И хотя «его
разумели кляузником, положим даже — „кровопивцем“, но во
всей этой людской молви было так мало юридической под­
кладки, что он мог с полным основанием возразить: докажи!»
(XIII, 185). Одна только мерзость Иудушки временно поставила
его в затруднительное положение и не поддавалась оправданию
именем бога и именем закона. Это прелюбодеяние с Евпраксеюшкой. Но и тут он иезуитски вывернулся — «коли ежели человек
в силах и притом вдовый... по нужде и закону перемена бывает!»
(XIII, 113).
Так, показывая защищенность Иудушки-кровопивца непре­
рекаемостью законов высшего произволения и начальства, Щед­
рин разоблачил, вместе с лицемерной моралью крепостников,
власть и церковь.
Иудушка во всех отношениях — личность ничтожная, скудо­
умная, никчемная, мелкая даже в смысле своих отрицательных
качеств. И вместе с тем полное олицетворение ничтожества держит
в страхе окружающих, господствует над ними, побеждает их
и несет им гибель. Гнет идет из ничтожества, и происходит это
потому, что оно опирается на крепостническую мораль, на рели­
гию и закон. Иудушка — и бог, религия, церковь, Иудушка —
и царь, закон, начальство. Таковы союзники Иудушки. Разо­
блачая Иудушку Головлева, Щедрин тем самым наносил удар по
нравственности собственников-эксплуататоров вообще, именно
той зоологической нравственности, которая опирается на закон
и религию, на общепринятую ложь, на лицемерие, вошедшее
в каждодневный обиход привилегированных классов. Другими
словами, «Господа Головлевы» в границах семейного романа
разоблачали и отрицали социальные, политические и нравствен­
ные принципы дворянско-буржуазного общества.
Щедрин провел образ Иудушки через три стадии нравствен­
ного распада: запой празднословия, запой праздномыслия и
пьяный запой. Сначала Иудушка предавался безграничному пу­
стословию, отравляя ядом своих сладеньких речей окружающих.
163


Затем, когда вокруг него никого не осталось, пустословие пе­
решло в стадию пустомыслия. Прах, ранее имевший внешний
выход, оставался внутри, ускорив процесс саморазложения. За­
крывшись в кабинете, Иудушка погрузился в оргию фантасти­
ческих стяжаний. Это показано в предпоследней главе романа
«Выморочный».
Фантасмагории Иудушки были непосредственным продолже­
нием головлевской реальности. В бредовых мечтаниях он развер­
тывал свою эпопею стяжательства и тирании до ее предельного
завершения. Дикий мир породил еще более дикую фантастику,
так как в мире призраков кровопивец уже не встречал никаких
препятствий для осуществления своих желаний. Если ранее дей­
ствительность надо был покорять, подчинять желаниям, то
теперь желаемое превратилось в действительность.
Одним из обычных способов сатирического разоблачения
господствующих классов в произведениях Щедрина является
реалистическое отображение «фантасмагорий» самой жизни, на­
ходящейся под «игом безумия», разного рода реакционных уто­
пий и диких мечтаний, праздномыслия и пустомыслия мракобе­
сов, всего того мира призраков, который является спутником
паразитического существования. Фантастические бредни Иудуш­
ки Головлева относятся к этому роду «фантасмагории» и слу­
жат наиболее полным, ярким и как бы итоговым их выраже­
нием.
В одном из «Невинных рассказов» («Деревенская тишь»,
1863) выведен разоряющийся помещик Кондратий Трифоныч,
помешавшийся, в связи с крестьянской реформой, на «сослов­
ном антагонизме». Отдавшись праздным и злобным мечтаниям,
он то рисует в своем воображении картину внезапного обогаще­
ния от того, например, что его паршивый кустарник в одну ми­
нуту превратится в высокий и частый лес, за который он полу­
чит огромные деньги; то видит себя во сне превратившимся
в медведя, который торжествующе сминает непокорного слугу
Ваньку; то грезит о машине, которая совсем освободит его от
работников, и т. д. Изображение подобных бредней деградирую­
щего сознания крепостников находит свое продолжение и разви­
тие в сказке «Дикий помещик» (1869) и особенно в той главе
«Господ Головлевых», где рисуются «выморочные» фантазии
Иудушки.
Фантастические бредни Иудушки Головлева, показаны Щед­
риным как одно из закономерных и неизбежных проявлений
того нравственного маразма, который является следствием со­
циального паразитизма. Иудушка, мысль которого ничего не
заключает в себе, кроме жажды обладания, господства и пове­
ления, и в то же время практически бессильна, при первом же
столкновении с реальными препятствиями стремится убежать
«прочь от действительной жизни на мягкое ложе призраков, ко­
торые он мог бы перестанавливать с места на место, одни про­
164


пускать, другие выдвигать, словом, распоряжаться, как ему хо­
чется» (XIII, 209).
Праздномыслие, находившее сперва внешний выход в пусто­
словии, истязавшем других, в последнем фазисе нравственной
деградации обратилось внутрь себя. Если прежде сладко-ядовитыё речи Иудушки томили и тиранили окружающих его лю­
дей, преимущественно самых беззащитных, то теперь эти же
свойства всецело перенеслись на отвлеченную, фантастическую
почву, где «он мог свободно опутывать целый мир сетью кляуз,
притеснений и обид» (XIII, 216). Фантастическое было прямым
продолжением действительности. В мире призраков Иудушка
преследовал те же цели, что и в непосредственной жизни: искал
полного и беспрепятственного удовлетворения жажды стяжания
и жажды мщения. Он мстил мысленно всем, кто когда-либо и
чем-либо ущемил его самолюбие, и мстил с таким расчетом, что
сам оставался неуязвимым, всегда выходил победителем. Он
мстил живым и мертвым: своим однокашникам по школе и со­
служивцам по департаменту, соседям по имению и слугам, ма­
тери и брату, и т. д.
Еще более разыгрывалась его фантазия, когда он переходил
от объектов мщения к объектам стяжания. Иудушка «любил
мысленно вымучить, разорить, обездолить, пососать кровь»
(XIII, 216). Его фантастические расчеты по операциям стяжа­
ния, переходившие в «оргию цифр», выражали «целый запутан­
ный мир праздных помещичьих идеалов» (XIII, 216). Высчиты­
вая воображаемые доходы, Иудушка изобретает все новые и все
более дикие способы ограбления мужика.
«Все растущее и прозябающее на его земле, сеяное и несея­
ное, обращается в деньги по разноте и притом со штрафом. Все
люди вдруг сделались порубщиками и потравщиками, а Иудушка
не только не скорбит об этом, но, напротив, даже руки себе по­
тирает от удовольствия.
«— Травите, батюшки, рубите! мне же лучше,— повторяет
он, совершенно довольный.
«И тут же берет новый лист бумаги и принимается за вы­
кладки и вычисления.
«Сколько на десятине овса растет и сколько этот овес может
денег принести, ежели его куры мужицкие помнут и за все по­
мятое штраф уплатят?
«— А овес-то, хоть и помят, ан после дождичка и опять по­
правился!..» (XIII, 221—222).
Так, мысленно упиваясь своими бредовыми проектами обога­
щения, Иудушка стелет вокруг мужика свою «бесконечную пау­
тину, по временам переходя в какую-то неистовую фантастиче­
скую оргию» (XIII, 224).
Фантазируя таким образом, все более погружаясь в мир при­
зраков, порожденных запоем праздномыслия, он незаметно до­
ходил до опьянения; земля исчезала у него из-под ног, за спиной
165


словно вырастали крылья. «Существование его получило такую
полноту и независимость, что ему ничего не оставалось желать.
Весь мир был у его ног, разумеется, тот немудреный мир, кото­
рый был доступен его скудному миросозерцанию <...> Порфирий
Владимирович был счастлив» (XIII, 217).
Таков предел извращения человеческого естества. Иудушка
мог ощутить полное счастье только в призрачном мире безгра­
ничного стяжания и мщения. Он достиг последней стадии ум­
ственной и нравственной деградации, далее следовали пьяный
запой и окончательный крах.
В образе Иудушки Щедрин с исключительной силой психо­
логического проникновения обрисовал нравственные последствия
социального паразитизма, показал «умственное распутство» (XIII,
217) как неизбежное следствие распутства социального, рас­
крыл социальные корни и социальное содержание реакционных
фантастических бредней.
В последней главе романа («Расчет») Щедрин почти с не­
ожиданной смелостью ввел трагический элемент в повествование
о таком человекообразном, как Иудушка, показав в нем мучи­
тельное «пробуждение одичалой совести» (XIII, 257). Даже
И. А. Гончаров, высказывая в письме к Щедрину свои предпо­
ложения относительно финала «Господ Головлевых», реши­
тельно отвергал возможность того конца Иудушки, который
изображен в последней главе романа. На это далеко не всегда
отважился бы самый принципиальный моралист. Однако траги­
ческой развязкой судьбы Иудушки Щедрин не только не сбли­
жается с моралистическими концепциями перерождения чело­
века, а, напротив, прямо бросает им вызов, опровергает и отвер­
гает их. Щедрин в «Господах Головлевых» берет труднейший
из возможных случаев пробуждения совести. Тем самым Щед­
рин как бы говорит: да, совесть может проснуться даже в са­
мом закоренелом любостяжателе. Но что же из этого следует?
Практически, в общественном смысле — ничего! Совесть пробу­
дилась в Иудушке, но слишком поздно и потому бесплодно, про­
будилась тогда, когда кровопивец уже завершил круг своих
преступлений и стоял одной ногой в могиле.
Напомним, что еще задолго до наступления агонии Иудушка
однажды пережил кратковременное нравственное смятение. Это
случилось тогда, когда все его обычные приемы лицемерия ока­
зались недостаточными, чтобы скрыть последствия его прелю­
бодеяния с Евпраксеюшкой. Угроза обнаружения внутренней
лжи всей его жизни устрашила Иудушку, «делалось, наконец,
ясным, что он пойман — на него нападала тоска», в его внутрен­
нем состоянии «замечалось даже что-то похожее на пробуждение
совести». «Но представлялся вопрос: пойдет ли Иудушка дальше
по этому пути или же пустомыслие и тут сослужит ему обычную
службу и представит новую лазейку, благодаря которой он, как и
всегда, успеет выйти сухим из воды?» (XIII, 185—186).
166


На этот вопрос, поставленный в главе «Недозволенные се­
мейные радости», Щедрин всем дальнейшим повествованием
отвечал: по пути пробуждения совести Иудушка пойти не может,
он будет искать и находить новые лазейки, чтобы выходить су­
хим из воды, будет тиранить, лицемерить и лукавить до тех пор,
пока располагает для этого хоть какими-нибудь реальными воз­
можностями. А когда и этих реальных возможностей не ока­
жется, когда Иудушка останется в одиночестве, он от реального
кровопийства перейдет к кровопийству фантастическому, про­
должая в своих бредовых оргиях стяжать и лицемерить, мстить
живым и мертвым. Дело довершает пьяный запой, влекущий
вслед за нравственным распадом физическое - разрушение.
Только теперь, когда злодей увидел перед собой призрак неот­
вратимой смерти, когда наступил момент «расчета»,— только
теперь пробуждается «одичалая совесть», и это пробуждение
является лишь одним из симптомов агонии, физического умира­
ния.
Таким образом не отрицая случаев возможного пробужде­
ния совести в типах, подобных лицемеру Иудушке, Щедрин
с неопровержимой психологической убедительностью показал,
что -наступает это не раньше, чем их нравственное и физическое
разложение достигнет последней черты и сделает их неспособ­
ными к прежнему злодейству. Проблеск совести у Иудушек —
это лишь момент предсмертной агонии, это та форма личной
трагедии, которая проявляется только в связи со страхом
смерти, которая поэтому остается бесплодной и исключает вся­
кую возможность нравственного перерождения.
Следовательно, допуская возможность пробуждения «одича­
лой совести» в лицемерах Иудушках, Щедрин вместе с тем не
связывал с этим явлением каких-либо далеко идущих надежд и
показывал, что в идейно-нравственном и общественном смысле
это не ведет ни к каким существенным результатам. Смысл тра­
гического элемента в «Господах Головлевых» заключается не
в призыве к снисхождению и не в проповеди идеи морального
перерождения, а в том, чтобы довершить сатирическое разобла­
чение Господствующих классов картиной морального возмездия.
Подводя итоги истории вымирания головлевской семьи, Щед­
рин писал: «В течение нескольких поколений три характеристи­
ческие черты проходили через историю этого семейства: празд­
ность, непригодность к какому бы то ни было делу и запой.
Первые две приводили за собой пустословие, пустомыслие и
пустоутробие, последний — являлся как бы обязательным за­
ключением общей жизненной неурядицы» (XIII, 253).
Таким образом, в основании нравственного распада головлевщины лежат причины не биологические, а социальные. Празд­
ность, паразитизм — вот социальная наследственная болезнь,
передававшаяся из поколения в поколение, углублявшая процесс
оподления личности и приведшая к таким результатам, которые
167


выразились в судьбе Иудушки — последнего представителя вы­
морочного рода. Тем самым порочную наследственность Головлевых Щедрин рассматривает как явление прежде всего социо­
логическое. И в этом отношении «Господа Головлевы» принци­
пиально отличаются от «Ругон-Маккаров» Золя, с которыми
роман Щедрина нередко связывался еще современниками сати­
рика.
Головлевская усадьба во главе с ее владельцем Иудушкой —
образ символического значения по своей идейно-политической
направленности. В условиях феодально-монархического режима
конкретный образ приобретал всеобъемлющее значение, он ме­
тил своим обличительным пафосом во все дворянство и шире —
в самодержавную Россию.
«Головлево,— говорит Щедрин,— это сама смерть, злобная,
пустоутробная; это смерть, вечно подстерегающая новую жертву»
(XIII, 249). Ни один луч света не достигал этого сырого и мрачного,
погреба, населенного гадами. Жаждущему жизни и света здесь
давали «вместо хлеба — камень, вместо поучения — колотушку»
(XIII, 255). Молодые существа рвались прочь из этого обиталища
смерти. Но вырвавшись, они, не подготовленные ни к какой разум­
ной человеческой деятельности, спешили насладиться отравами
жизни и преждевременно гибли. Независимо от того, умирали ли
они где-то вдали от Головлева, как умерли сыновья Иудушки Вла­
димир и Петр и его племянница Любинька, или возвращались
умирать в Головлево, как Аннинька, во всех случаях Головлево
было источником смерти. Здесь проникал в молодые существо­
вания разрушительный яд. «Все смерти, все отравы, все язвы —
все идет отсюда» (XIII, 249). Головлевщина — это саморазложе­
ние жизни, основанной на паразитизме.
От главы к главе рисует Щедрин картины тирании, нрав­
ственных увечий, одичания, следующих одна за другой смертей,
все большего погружения головлевщины в сумерки. И на по­
следней странице: ночь, темно, в доме ни малейшего шороха, на
дворе мартовская мокрая метель, у дороги — закоченевший труп
головлевского барина. Ни одной смягчающей или примиряющей
ноты — таков расчёт Щедрина с головлевщиной.
Не только конкретным содержанием, но и всей своей удиви­
тельно последовательной тональностью, порождающей ощуще­
ние гнетущего мрака, роман «Господа Головлевы» вызывал в чи­
тателе чувство глубокого нравственного и физического отвраще­
ния к «дворянским гнездам» и ко всему, что с ними связано.
Всем смыслом своим роман Щедрина напрашивается на сбли­
жение с «Мертвыми душами» Гоголя. В русской литературе нет
другого произведения, которое бы так сильно перекликалось
с романом-хроникой Щедрина, как «Мертвые души». Тесная
близость двух гениальных творений критического реализма обу­
словлена родственностью выведенных в них социальных типов
и единством пафоса отрицания. «Господа Головлевы» воспитыва­
168


ли народ в той школе ненависти к дворянству, основание кото­
рой положено «Мертвыми душами».
В Иудушке Головлеве — в этом капище социальных поро­
ков — без труда угадываются и чудовищная скупость Плюш­
кина, и хищная хватка Собакевича, и жалкое скопидомство
Коробочки, и слащавое празднословие Манилова, и беспардон­
ное лганье Ноздрева, и даже плутовская изобретательность Чи­
чикова. Все это есть в Иудушке, и вместе с тем ни одна из этих
черт, отдельно взятая, и даже совокупность их не характеризуют
главного в Иудушке. Он не повторяет гоголевских героев, хотя
и соприкасается с ними многими точками как их младший собрат
по классу и как их законный «наследник» в сатире. Он является
в целом совершенно новым литературным типом. Его основное
оружие, его доминирующая черта — лицемерие, а в связи с этой
главной чертой и все другие черты выступают в новом сочета­
нии, в новом качестве.
Он скупец, усчитывающий гроши и лишающий собственных
детей средств существования. Плюшкин? Но человека, который
ему нужен для удовлетворения празднословия, он может уго­
стить «сладенько». Значит, не Плюшкин.
Он жадный хищник, готовый ближнего и дальнего обобрать
начисто. Собакевич? Но на свою жертву он наваливается не
медведем, а крадется к ней лисой. Значит, не Собакевич.
Он весь погружен в свои хозяйственные мелочи, он всегда
во власти пустяков. Коробочка? Но его интересуют мелочи
в виде квитанций, счетов, конторских документов. Он роется
в бумагах, как департаментская крыса, изыскивая поводы для
бесконечного сутяжничества. И никакой другой рачительности,
кроме конторской, он по хозяйству не проявляет. Значит, не
Коробочка.
Он лгун до мозга костей. Ноздрев? Но это не наглое лганье
кутилы и лихача, а лганье кляузника, уповающего на «бо­
женьку» и возносящего очи горе. Значит, не Ноздрев.
Он безгранично предается празднословию и праздномыслию.
Манилов? Но сладенькие речи и мечтания Иудушки вовсе не
похожи на отвлеченное паренье в розовой пустоте, а всегда пре­
следуют какую-нибудь очередную кровопийственную затею.
Значит, не Манилов.
Одним словом, это Иудушка-лицемер, кляузник, сутяга, пу­
стослов. Лицемерие — вот то средство, к которому все более и
более прибегают представители выморочного класса, чтобы от­
стоять свои позиции в жизни.
Процесс омертвения душ крепостников-эксплуататоров, изо­
браженный Гоголем, продолжал свою разрушительную работу,
он был ускорен крестьянской реформой, и его последствия
к 70-м годам стали особенно очевидны. Щедрин показывал
мертвые души дворянства на этой более поздней стадии их исто­
рического омертвения и отрицал их с высоты более высоких об­
169


щественных идеалов. В связи с этим все признаки социальной
гангрены представлены в Иудушке Головлеве в более сильной
степени и выводы автора относительно исторической обречен­
ности дворянства приняли характер окончательного, категори­
ческого приговора, не оставлявшего места для гоголевских ил­
люзий о нравственном перерождении паразитического класса.
В богатейшей щедринской типологии Иудушка Головлев за­
нимает исключительно важное место. Образ Иудушки — это
такое же аккордное слово сатирика о русских помещиках, как
и образ Угрюм-Бурчеева относительно царской бюрократии,
а образ Осипа Дерунова — относительно русской буржуазии.
При этом Угрюм-Бурчеев и Иудушка Головлев достойны стоять
рядом и по силе воплощения в них человеконенавистнической,
паразитической и деспотической сущности феодальной монар­
хии. Эти две зловещие фигуры вызывают в сознании читателя
ассоциации с народным представлением о «сатане» как безрас­
судно жестоком, неумолимом и отвратительном враге рода че­
ловеческого. Именно такое представление р «сатане», при неод­
нократном применении этого слова, и было реализовано Щедри­
ным в художественной трактовке Угрюм-Бурчеева и Иудушки.
О подобных типах, вскормленных на почве крепостного права,
Щедрин говорил, что это — люди необыкновенно злые, мсти­
тельные, снабженные вонючим самолюбием и злою, долго задер­
живающею памятью, и ежели при этом они «свою адскую огра­
ниченность возводят на степень адского убеждения — тогда это
уже совершенные исчадия сатаны» (XIII, 334).
4

«Господа Головлевы» не перестают быть в центре внимания
советских щедриноведов. В литературе о Щедрине на долю этого
романа, наряду с «Историей одного города» и «Сказками»,
приходится наибольшее количество специальных исследований,
в которых анализируются творческая история и идейное содер­
жание произведения, его жанр, композиция и стиль, а также
раскрывается его общественно-познавательное и историко-лите­
ратурное значение и устанавливается его соотношение с пред­
шествующей и последующей литературной традицией. В част­
ности, едва ли еще какой-либо другой щедринский персонаж
подвергался столь тщательному анализу, как Иудушка. Тем не
менее одна сторона данного типа пока остается слабо освещен­
ной. Иудушка рассматривается почти исключительно как сим­
вол морального и социального распада класса крепостников.
Действительно, это значение образа является основным. Иудуш­
ка Головлев олицетворяет помещичий класс в период его исто­
рического падения. Жизнь, основанная на паразитизме, стяжа­
тельстве и тирании, несет в себе неизбежное «возмездие». Люди
обесчеловечиваются, деградируют нравственно и физически.
170


Арина Петровна, ее дети и ее внуки — эти три поколения,
в ускоряющемся темпе покидающие арену жизни, отражают
три последовательные стадии истории вырождения помещичьего
класса. Головлевщина — мир, населенный гадами, пожирающими
.друг друга. Но примечательно, что самый гадкий из гадов головлевского мира — Иудушка — оказывается и самым живучим.
Представитель второго поколения вымирающего рода оказался
настолько живучим, что, прежде чем найти свой постыдный ко­
нец, он загнал в могилу всех, кто хоть в какой-то мере запу­
тывался в раскинутой им паутине, в том числе своих сыновей и
племянниц. Иудушка дольше всех умел выходить из воды су­
хим. Его нравственная одеревенелость, его полное, тупое, звери­
ное равнодушие к людям, его благонамеренное лганье служили
ему надежной защитой. Заметим, что именно Иудушка, послед­
ний представитель выморочного рода...» (XIII, 256, курсив
мой.— А. Б.),— именно он оказался «удивительно живучим»
(XIII, 258); когда все погибли, именно к нему «конец все не
приходил. Очевидно, требовалось насилие, чтобы ускорить его»
(XIII, 258).

Проводя в «Господах Головлевых» с неумолимой последо­
вательностью идею о разрушении паразитической личности,
Щедрин, таким образом, далек от мысли, что даже такие во всех
отношениях растленные и пустоутробные типы, как Иудушка,
отомрут сами собою и что можно предоставить самой истории
делать свою очистительную работу. Иудушка, умирая, источает
смертельный яд. Его предсмертные судороги опасны для окру­
жающих. Путь его к могиле усеян трупами многочисленных по­
верженных им жертв. Иудушки, шагая через трупы, заражаются
их смрадным тлением, но продолжают шествовать дальше
в своем душегубстве вплоть до момента своего окончательного
нравственного и физического распада. Поэтому вполне основа­
тельный тезис о том, что Щедрин показывал в образе Порфи­
рия. Головлева неизбежность гибели подобных типов, нуждается
в существенном дополнении и уточнении.
Однажды сатирик сказал, что смерть героя в художествен­
ном произведении является примерной смертью и что в действи­
тельности герой остается живым до тех пор, пока сохраняется
соответствующий ему порядок вещей. Так обстоит дело и
с Иудушкой Головлевым. Он умер в щедринском романе по­
стыдной смертью. По отношению к известной части дворян-по­
мещиков это было уже совершившимся фактом. В «Дворянской
хандре» и «Убежище Монрепо» Щедрин изобразил «непостыд­
ное» умирание культурных, либерально настроенных помещиков.
Это также служило отражением фактов реальной действитель­
ности. Но по отношению ко всему помещичьему классу нарисо­
ванные Щедриным картины «постыдного» и «непостыдного»
умирания — это всего лишь примерная смерть. Сатирик выно­
сил смертный приговор исторически обреченному и уже отми­
171


рающему, но все еще политически здравствующему классу по­
мещиков, предъявлявшему свои классовые претензии на гос­
подство. В реальной действительности приговоренные историей
крепостники-Иудушки продолжали существовать до тех пор, пока
сохранялся поддерживавший их монархический «порядок ве­
щей».
«Господа Головлевы» показывают не только то, как умирают
представители исторически обреченного класса, но и как они
пытаются продлить свое существование. Иудушка символизи­
рует и историческую обреченность эксплуататоров феодальнокрепостнической эпохи, и вместе с тем их змеиную, хищную из­
воротливость. Благодаря этой изворотливости, лживости, зооло­
гическому бессердечию они продолжают жить значительно
дольше того срока, который им отвела история. «Вообще,— го­
ворит Щедрин об Иудушке,— это был человек, который пуще
вего сторонился от всяких тревог, который по уши погряз в тину
мелочей самого паскудного самосохранения» (XIII, 140).
Иезуитское пустословие и коварная тактика Иудушки — это
не только симптом разложения класса, исторически отжившего
свой век, но также и свидетельство тех отчаянных попыток, тех
гнусных и коварных приемов, к которым прибегает паразитиче­
ское отребье человечества в интересах своего шкурного самосо­
хранения, в стремлении продлить свое существование и отстоять
свое пошатнувшееся господство в обществе.
Итак, образ Иудушки олицетворяет наиболее омерзительную
и вместе с тем наиболее живучую разновидность паразитиче­
ского класса феодальных собственников-эксплуататоров в пе­
риод исторического падения их господства. Поэтому в содержа­
нии образа Иудушки Головлева следует различать его узкое и
широкое историческое значение. Если первое заключается в том,
что он, как социальный тип русского дворянина, воплощает
в себё сущность феодального паразитизма, то второе состоит
в том, что он как психологический тип олицетворяет сущность
всякого лицемерия и предательства и в этом своем качестве вы­
ходит за рамки одной исторической эпохи, одного класса, одной
нации. 3
Иудушка Головлев орудует в помещичьей усадьбе. Здесь
он, как паук, раскинул свою паутину и подстерегает свои жертвы.
Он весь пропитан традициями феодального хищничества и до­
реформенной бюрократической кляузы, в. недрах которой он
провел тридцать лет. Помещичья усадьба — это колыбель Иуду­
шки и первоначальная арена его действий. Однако тип, олице­
творяемый Иудушкой, вполне мыслим в других сферах деятель­
3 См. об этом: Луначарский А. В. М. Е. Салтыков-Щедрин.—
В кн.: Луначарский А. В. Классики русской литературы. М., 1937, с. 293;
Эссен М. М. Мировой тип предателя и лицемера.— В кн.: СалтыковЩедрин М. Е. Поли. собр. соч. М., 1938, с. 19—25.
172


ности и на других этапах развития эксплуататорского общества.
Будучи как социальный тип представителем сходящего с арены
истории класса, Иудушка как психологический тип выходит да­
леко за рамки сформировавшей его социальной среды. Психоло­
гия живет значительно дольше породившего ее класса. Когда
последний сходит с исторической сцены, она в новых условиях
длительное время продолжает существовать в виде пережитков,
сохраняющих значение консервативной традиции. И если во
всем социально-экономическом укладе .России вплоть до рево­
люции были живучи остатки крепостничества, то еще более
прочно удерживались они в психике и идеологии известных
слоев господствующих классов. Поэтому и созданный Щедри­
ным тип Иудушки сохранял не только историческое, но и дейст­
венное значение.
Однако дело не только в этом. Иудушка как психологиче­
ский тип обращен не только к феодальному прошлому. Он нес
в себе и такие черты, которые являлись общими как для умирав­
шего крепостничества, так и для шедшего на смену послед­
нему капиталистического строя жизни. Недаром же Иудушка,
будучи весь порождением стихии феодального варварства, пред­
ставлен в романе прежде всего как лицо, действующее в по­
реформенных условиях.
Всякого рода лицемерие как способ обмана народных масс —
неотъемлемый атрибут морали господствующих эксплуататор­
ских классов вообще. Лицемерие присуще буржуазии даже
в большей мере, нежели дворянству. Господство дворянина-по­
мещика опиралось на юридическое право владения землей и
крепостными душами. Господство буржуа-предпринимателя
основано на экономической эксплуатации «вольного труда» в
условиях юридически отмененного рабства. Поэтому к лицемерию
как узде, удерживающей угнетенные народные массы в пови­
новении, буржуа вынужден прибегать чаще. Не случайно по­
этому, что произведение о начале победного шествия русской
буржуазии в пореформенные десятилетия Щедрин озаглавил
словами «Благонамеренные речи». Благонамеренные речи — это
прежде всего те лицемерные речи буржуазии об общем благе,
о священном праве собственности, об интересах отечества и го­
сударства, которые были призваны замаскировать торжество ка­
питалистического чистогана, облагородить своекорыстную по­
гоню за капиталом. Лганье молитвенно благочестивого сутяги,
мздоимца и лицемера Иудушки Головлева прямо включается
в этот хор благонамеренных речей. Недаром же он появился
в недрах цикла под таким заглавием. Иудушка лицемерит нудно,
патриархально, варварски грубо и до пошлости приторно, он
лицемерит в узких пределах своей вотчины, в семейном кругу, за
домашним обеденным столом. Но по существу своему, по своей
хищнической функции примитивное лганье Иудушки ничем не
отличается от более квалифицированного, более современного
173


лганья буржуазных дельцов. Последним Иудушка уступает не
в лживости, а лишь в искусстве лганья. В психологическом от­
ношении Иудушка представляет собою именно тот тип, в кото­
ром крепостнические замашки скрещивались с буржуазными
и в котором, так сказать, осуществлялось моральное братание
двух эксплуататорских классов — нисходящего дворянства и вос­
ходящей буржуазии. Поэтому разоблачение лицемерия крепост­
ника Порфирия Головлева объективно приобретало значение
приговора над моралью, собственников-эксплуататоров вообще,
над моралью хищников разных формаций и разных сфер дей­
ствия.
В очерке «В дороге», открывающем цикл «Благонамеренных
речей», Щедрин охарактеризовал две категории лгунов, выра­
жающих идеологию и психологию господствующих классов: лгу­
нов лицемерных и лгунов искренних. К последним должен быть
отнесен и Иудушка Головлев. Искренний лгун — это звучит как
бы парадоксально, но на самом деле это явление совершенно
естественное в том обществе, которое основывает свое господ­
ство на всякого рода формах лжи, обмана, освященных законами
отступлений от принципов человечности.
Лицемерный лгун выдает официальную ложь господствую­
щих классов за правду, хотя внутренне ему не чуждо представ­
ление о правде иного рода, о правде в собственном смысле. В таких
случаях просто черное выдается за белое, происходит сознатель­
ное извращение истины в интересах личных и классовых. В от­
личие от этого искренний лгун не знает никакой другой правды,
кроме той, которая под этим наименованием значится в азбуч­
ных прописях господствующего класса и которая в сущности
является узаконенной и освященной ложью. Лицемерие Иу­
душки Головлева и представляем собою именно это искреннее
лганье.
К вопросу о лицемерных и искренних лгунах, затронутому
в «Благонамеренных речах», Щедрин вернулся в «Господах Го­
ловлевых». Здесь Щедрин нашел необходимым специально об­
ратить внимание на различие между лицемерием Иудушки,
пустословящего в узких пределах затверженных понятий, и ли­
цемерием Тартюфа или любого французского буржуа, соловьем
рассыпающегося по части общественных основ. Иудушка Голов­
лев лицемерит бессознательно, он лишен всякого нравственного
мерила, он невежественный сутяга, лгун, пустослов. Француз­
ский буржуа лицемерит сознательно, т. е. и сам знает, что он
лицемер: его лицемерие составляет принадлежность «хороших
манер», имеет яркую политическую окраску, служит знаменем,
вокруг которого собираются люди, заинтересованные в том,
чтобы обманывать народные массы и держать их в узде.
Указываемое Щедриным различие помогает уяснению осо­
бенностей того лицемерия, олицетворением которого служит
Иудушка. Однако это различие касается не столько самой сущ­
174


ности лицемерия, сколько степени его развития и масштабов
применения. Невежественное лицемерие усадебного хищника
Иудушки и вышколенное лицемерие французского буржуазного
политика — это две ступени в искусстве лганья. Иудушка стоит
на низшей. Его лицемерие предопределено опытом хищничества
на ограниченной арене дворянской усадьбы. Это то лицемерие,
которое просто вырастает в паразитической среде, как крапива
растет у забора. Но переход от дикорастущего бессознательного
лганья Иудушки к сознательному лицемерию, классические об­
разцы которого давала французская буржуазия, являлся лишь
вопросом времени. Уже одновременно с Иудушкой Щедрин
представил в «Благонамеренных речах» целый ряд сознательных
лицемеров, не отличающихся в искусстве лганья от лицемеров
французского пошиба. Таковы, например, исправник Колотов,
судебный следователь Добрецов, председатель казенной палаты
Удодов, либерал Тебеньков.
Разграничивая два типа лицемерия — сознательное и бессо­
знательное,— Щедрин отказывается решать- вопрос о преиму­
ществе какого-либо из них. Оба они хуже. И то и другое —>
опаснейшее явление. Сознательные лицемеры — это лгуны бо­
лее вышколенные, прошедшие культурную выучку. Они под­
визаются преимущественно на общественно-политическом и го­
сударственном поприще, они идеологи и политики господствую­
щих, эксплуататорских классов и партий. Они опасны прежде
всего искусством лицемерия и масштабами своей деятельности.
Бессознательные лицемеры — это лгуны невежественные, дико­
растущие, формирующиеся стихийно в основных слоях эксплуа­
таторских классов. Они опасны своей дикой фанатичностью
и массовостью, а также тем, что являются постоянным резервом
для воспроизводства сознательных лицемеров.
В конечном
счете разница между теми и другими сводится к различию в вы­
учке, вышколенности.
Бессознательные лицемеры, подобные Иудушке, являются,
быть может, более красноречивым свидетельством социальной
порочности господствующего паразитического класса, так как
они совершенно естественно, стихийно вырастают на основании
общих социально-нравственных принципов своего класса, фор­
мируются в точном соответствии с этими последними без вме­
шательства какой-либо другой школы, кроме школы самой па­
разитической жизни.
Очевидно, отграничивая бессознательного лицемера Иудушку
от сознательных лицемеров, Щедрин имел в виду подчерк­
нуть широкую классовую значимость созданного им образа.
В обществе, которое порождает Иудушек, возможны всякие их
сорта. В этом смысле Иудушка Головлев оказался подлинным
прототипом для многих других Иудушек, он родоначальник
многих последующих представителей этого бессмертного рода,
он нес в себе черты разных Иудушек.
175


С течением времени сознательно и квалифицированно лгу­
щих Иудушек появлялось в господствующей части общества все
больше, а потому и предложенное Щедриным разграничение со­
знательных и бессознательных лицемеров теряло свой смысл.
Образ Иудушки все более становился той емкой художествен­
ной психологической формулой, которая обобщала все формы
и виды лицемерия правящих классов и партий эксплуататорского
общества. Иудушкины патриархальные принципы «по-родствен­
ному», «по-божески», «по-закону» — у позднейших буржуазных
лицемеров видоизменились, приобрели вполне современную
формулировку — «во имя порядка», «во имя свободы личности»,
«во имя общего блага», «во имя спасения цивилизации от ре­
волюционных варваров» и т. д.,— но классовая функция их
осталась прежней, иудушкиной: служить прикрытием для свое­
корыстных интересов эксплуататоров. Иудушки более позднего
времени сбросили свой старозаветный халат, выработали отлич­
ные культурные манеры и в таком обличье успешно подви­
зались на политической арене.
Использование образа Идушки Головлева в сочинениях
В. И. Ленина служит особо ярким доказательством огромной
художественной емкости созданного Щедриным типа. С образом
Иудушки Головлева В. И. Ленин сближает: царское правитель­
ство, которое «прикрывает соображениями высшей политики
свое иудушкино стремление — отнять кусок у голодающего»; 4
бюрократию, которая, подобно опаснейшему лицемеру Иудушке,
«искусно прячет свои аракчеевские вожделения под фиговые ли­
сточки народолюбивых фраз»; 5 буржуазного помещика, силь­
ного «умением прикрывать свое нутро Иудушки целой доктри­
ной романтизма и великодушия». 6 В сочинениях В. И. Ленина
представлены кадетский Иудушка и либеральный Иудушка,
предатели революции Иудушка Троцкий и Иудушка Каутский;
встречаются здесь и профессор Иудушка Головлев, и Иудушка
Головлев самой новейшей капиталистической формации, и дру­
гие разновидности лицемеров, речи которых «похожи, как две
капли воды, на бессмертные речи бессмертного Иудушки Голов­
лева». 7
Возводя всех этих позднейших дворянских и буржуазных
лицемеров, подвизавшихся в области политики, к бессмертному
Иудушке Головлеву, В. И. Ленин тем самым раскрывал широ­
чайший социально-политический диапазон гениального щедрин­
ского художественного обобщения. Ленинская интерпретация
красноречиво свидетельствует о том, что тип лицемера Иудушки
Головлева по своему значению выходит за рамки своей перво­
4
5
6
7
176

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 5, с. 284.
Там же, т. 1, с. 301.
Там же,т. 4, с. 420.
Там же, т. 5, с. 302.


начальной классовой принадлежности и за рамки своего истори­
ческого периода. Лицемерие, замаскированное благими намере­
ниями хищничество и есть та основная черта, которая обеспечи­
вает Иудушкам живучесть за пределами отведенного им историей
времени, их длительное существование в условиях борьбы классов.
До тех пор пока существует эксплуататорский строй, всегда
остается место для лицемеров, пустословов и предателей Иудушек;
они видоизменяются, но не исчезают. Источник их долговеч­
ности, их «бессмертия» — это «порядок вещей», основанный на
господстве эксплуататорских классов.
Художественным раскрытием лицемерия Иудушки Голов­
лева Щедрин дал гениальную формулу всякого лицемерия и
всякого предательства вообще, в каких бы масштабах, формах и
на каком бы поприще это не проявлялось. Отсюда огромная
потенциальная обличительная сила образа. Иудушка Головлев —
поистине общечеловеческое обобщение всей внутренней мер­
зости, порождаемой господством эксплуататоров, глубокая рас­
шифровка внутренней сущности буржуазно-дворянского лице­
мерия, психологии вражеских замыслов, прикрытых благона­
меренными речами. Как литературный тип Иудушка Головлев
служил и долго еще будет служить мерилом определенного рода
явлений и острым оружием общественой борьбы.
Итак, если огромное значение созданного Щедриным образа
Иудушки как уничтожающего приговора классу крепостников,
то еще более важно значение данного образа как психологиче­
ского ключа к распознаванию Иудушек вообще, независимо от
их конкретной классовой или политической принадлежности.
Лгуны, предатели, лицемеры, источающие яд, сдобренный сла­
денькими, медовыми речами и почтительным выражением лица,
враги, подстерегающие свою жертву исподтишка, ласковые кро­
вопийцы — это самые опаснейшие враги человеческого общества.
«Господа Головлевы» учат распознавать психологию такого сорта
людей, и в этом заключается великое и непреходящее значение
гениального творения Салтыкова-Щедрина.
5

70-е годы — время значительного идейно-художественного
обогащения реализма Салтыкова. Его сатира заметно расши­
рила свои проблемно-тематические границы. Не покидая преж­
них тем, касавшихся преимущественно политического режима
феодально-монархической России, она сосредоточилась теперь
главным образом на картинах капиталистического развития
России и связанных с этим развитием процессах экономиче­
ского и нравственного распада дворянства, превращения дво­
рянского либерализма в либерализм буржуазный, призванный
обосновать и оправдать соответствующими доктринами бурно
нарождавшуюся буржуазность в общественных отношениях.
12

62

177


Знаменательно также, что в 70-е годы сатира Щедрина вышла
на международную арену, подвергнув острому разоблачению
буржуазный парламентаризм.
Щедринские произведения этого времени, дорисовывая типы
более раннего происхождения в новом фазисе их исторического
существования, характеризуются такими новыми крупнейшими
типологическими обобщениями, как Молчалины, Головлевы, Де­
руновы, и множеством других ярчайших образов, среди которых
должны быть выделены бюрократы аракчеевской закваски
Удав и Дыба, либерал-приспособленец Глумов, развязно-наглый
адвокат Балалайкин, продажный публицист Подхалимов. Особо
примечательный факт — появление персонажа под характерной
фамилией Крамольникова («Сон в летнюю ночь»). В щедрин­
ском творчестве это — наиболее яркий образ массового про­
пагандиста, крестьянского заступника.
В это же время щедринская галерея типических образов по­
полняется включением в повествование и остроумной интер­
претацией литературных героев других писателей. Если в 60-е
годы можно было наблюдать этот прием лишь в отдельных
случаях, то начиная с «Дневника провинциала в Петербурге»
популярные в читательской массе персонажи русских класси­
ков почти не сходят со страниц произведений Салтыкова, порой
являются исходными для развития целых художественных кон­
цепций («Господа Молчалины») и вносят в манеру сатирика
новую оригинальную черту.
Наряду и в связи с расширением общественных горизонтов
и социологическим углублением сатиры сильно возросла изо­
бразительная сила щедринского реализма в области психологи­
ческого анализа. В 60-е годы складывалось представление, впро­
чем неосновательное, что психологическим анализом Салтыков
владеет в малой степени, что это является слабой стороной его
творческого метода, особенно заметной на фоне психологиче­
ского мастерства его крупных литературных современников.
Мнение это решительно опровергалось появлением «Господ
Молчалиных», «Господ Головлевых», рассказов, составивших
«Сборник», которые свидетельствовали о больших возможно­
стях писателя в области художественного психологизма.
Следствием творческого углубления писателя в социологию
и психологию классов и групп русского общества, еще не осво­
бодившегося от крепостнических пережитков, но уже все более
вовлекавшегося в процесс капиталистического развития, явилось
усиление трагического элемента в произведениях Салтыкова, от­
ражение в них разных форм социальной трагедии: трагедии
нравственного распада паразитической личности привилегирован­
ного класса («Господа Головлевы»), трагедия пробуждающегося
сознания в «среднем» соучастнике деспотического режима («Го­
спода Молчалины»), трагизма жизни подневольных крестьян­
ских масс («Сон в летнюю ночь») и революционного пленника
178


цариз1ма (неосуществленный замысел рассказа о ссыльном ре­
волюционере) .
Богатое юмористическое дарование Салтыкова в свою очередь
раскрылось в этом десятилетии с новой силой и в весело-издева­
тельском «Дневнике провинциала в Петербурге» или «Культурных
людях», и в лукаво-ироническом «Круглом годе», и в саркастичес­
ких сценах книги «За рубежом». Переплетение комического и
трагического, изначально присущее щедринскому творчеству и
впервые ярко проявившееся в 70-е годы, было результатом
дальнейшего развития реалистического мастерства писателя и
объективным выражением обострившихся противоречий общест­
венной жизни.
Произведения, написанные в 70-е годы, давали новые и но­
вые доказательства многогранности художественного метода
Салтыкова, эстетической чуткости писателя к свойствам того
жизненного материала, с которым он имел дело в каждом отдель­
ном случае. Тон, приемы, изобразительные средства, жанровая
структура — все это, оставаясь щедринским, сохраняя основные
черты творческой индивидуальности сатирика, в то же время из­
менялось и сменялось в зависимости от темы и соотвественно
теме. В течение десятилетия писатель далеко продвинулся вперед
от той резко впечатляющей, но все же несколько однообразной
по своей форме сатиры, с которой читатель познакомился в «Ис­
тории одного города».
Творчество Салтыкова в 70-е годы характеризуется круп­
ными сдвигами и в жанровом отношении. В «Благонамеренных
речах» и в «Сборнике» достигли высшей зрелости ранее уста­
новившиеся в творчестве Салтыкова жанры беллетристического
рассказа и художественно-публицистического очерка. В это же
время присущий Салтыкову прием построения серийных сатири­
ческих обозрений, обусловленный стремлением писателя широко
и многогранно отобразить действительность в самом процессе
ее исторической изменяемости, закономерно приводит к созда­
нию ряда стройных проблемно-тематических циклов, которые
в отдельных случаях приобретают жанровые признаки романа.
Таковы, например, «Дневник провинциала в Петербурге», «Го­
спода Молчалины», «Убежище Монрепо» и — как высший обра­
зец—«Господа Головлевы».
«История одного города» в 1870 году знаменовала собою выс­
ший итог развития щедринской сатиры за 60-е годы. Подобно
этому «Господа Головлевы», появившиеся в законченном виде
в 1880 году, обозначают рост щедринского реализма за 70-е
годы. Правда, по своей тематике и стилю «Господа Головлевы»
не могут претендовать на такое обобщающее значение относи­
тельно произведений этого десятилетия, какое имела «История
одного города» в предыдущем десятилетии. Щедринское твор­
чество 70-х годов стало настолько разветвленным, что любое
отдельно взятое произведение оказывается недостаточным, чтобы
179


служить в качестве центрального и демонстрировать основные
черты проблематики и поэтики творчества этого времени. Здесь
были произведения, которые писались в художественной манере
«Истории одного города» («Дневник провинциала в Петербурге»,
«Культурные люди»), но были и такие, в родственном ряду
которых «Господа Головлевы» выступают в качестве высшего
достижения и являются показательными именно для новых ху­
дожественных приобретений реализма Салтыкова за 70-е годы.
Недаром появление «Господ Головлевых» было воспринято
читателями, критикой и виднейшими писателями как обнаруже­
ние новых сторон могучего дарования Салтыкова. В «Господах
Головлевых» с большой силой проявились такие черты щедрин­
ского реализма, которые до этого еще не успели достаточно ярко
обозначиться. Прежде всего «Господа Головлевы» выделились на
фоне всего ранее созданного Салтыковым как крупное достижение,
во-первых, в области психологического мастерства, а во-вторых,
в жанре социально-психологического романа. В этих двух отно­
шениях «Господа Головлевы» сохраняют за собою первое место
во всем творчестве писателя.
Метод психологического анализа и до «Господ Головлевых»
играл в щедринской сатире значительную роль, но главным
оружием разоблачения служил смех. Теперь Салтыков пока­
зал, каких блистательных результатов он может достичь путем
психологического анализа, не прибегая к оружию смеха.
Если бы потребовалось для каждого отдельного десяти­
летия литературной деятельности Салтыкова назвать в ка­
честве высших художественных образцов по одному произведе­
нию, то это были бы для 60-х годов «История одного города»,
для 70-х годов «Господа Головлевы» и для 80-х годов «Сказки».
На переходе к 80-м годам стоит книга очерков «За рубежом»,
начатая в год окончания «Господ Головлевых». Произведение,
отразившее впечатления Салтыкова от европейского путешест­
вия 1880 года, примечательно в трех отношениях.
Во-первых, цикл очерков «За рубежом» является во всем
творчестве Салтыкова самым блестящим опытом сатирика на
зарубежную тематику. Эти очерки, продолжив родственный им
по содержанию очерк 1876 года «В погоню за идеалами» (из
«Благонамеренных речей»), подвергли глубокой, острой и гневной
критике западноевропейскую буржуазию и прославляемую ею
республиканскую форму буржуазного государства. По определе­
нию Ленина, Салтыков классически высмеял буржуазную Фран­
цию, расстрелявшую коммунаров, «как республику без респу­
бликанцев». 8
Во-вторых, в свом капитальном экскурсе в европейскую дей­
ствительность Салтыков блестяще совместил острое разоблаче­
8 Там же, т. 11, с. 384.
180


ние и международной и отечественной буржуазии, дав велико­
лепный образец сатиры «двойного удара».
В-третьих, книга «За рубежом», которая была начата в об­
становке второго демократического подъема конца 70-х годов,
а дописывалась в первые месяцы дикой правительственной реак­
ции, последовавшей за событиями «первого марта» 1881 года,
отразила в себе крутой перелом общественно-политической си­
туации. Исторический водораздел зафиксирован в шестой главе
книги знаменитой драматической сценой, заклеймившей монархи­
ческий террор образом «торжествующей свиньи», пожирающей
правду. Май 1881 года — время появления этой сцены на стра­
ницах «Отечественных записок» — датирует начало литератур­
ной деятельности Салтыкова в полосе мрачной реакции эпохи.
Последнее десятилетие многолетней борьбы Салтыкова за демо­
кратические и социалистические идеалы было не менее блиста­
тельным по творческим результатам и явилось весьма своеобраз­
ным этапом в эволюции щедринского реализма.


Глава пятая

«ПИСЬМА

К ТЕТЕНЬКЕ».—«СОВРЕМЕННАЯ

ИДИЛЛИЯ»

1

Вслед за очерками «За рубежом» Щедрин печатает «Письма
к тетеньке» (1881 —1882), касающиеся исключительно совре­
менности» (XIX, кн. 2, 11), т. е. общественно-политической обста­
новки начала 80-х годов.
Для произведений Щедрина характерна многопроблемность,
охват широкого и разнообразного круга вопросов, социальных
типов, общественных явлений. Вместе с тем каждое отдельное
произведение или цикл сатирика организованы какой-либо
центральной мыслью, имеют свой главный прицел, свой пафос.
Это можно сказать, в частности, и относительно «Писем к те­
теньке».
Основное содержание «Писем к тетеньке» — это «внутренняя
политика» самодержавия после «первого марта» и связанные
с этим общественные настроения. В искусно зашифрованной
форме, во всеоружии своего сатирико-мстафористического мастер­
ства Щедрин разоблачает в этом цикле все основные черты и
мероприятия правительственной реакционной политики, ее дема­
гогические приемы (призывы к «содействию» общества при
«диктатуре сердца» Лорис-Меликова, созыв «сведущих людей»
в дни «народной политики» Игнатьева и т. д.) и конспирируемые
террористические методы (деятельность «Священной дружины»)
борьбы с революцией.
Сатирик показывает, как в ответ на правительственный при­
зыв к «содействию общества» в борьбе с революционным дви­
жением выступают на арену активной деятельности наиболее
оголтелые представители господствующих классов в лице кре­
постников Дракиных, окопавшихся в земствах, растленных пуб­
лицистов Ноздревых, изготовляющих газетные «помои» для
отравления общественного сознания, и разного рода идеологов
реакции, сочинявших многочисленные брошюры с проектами по
«спасению» России от революции.
Однако «Письма к тетеньке» посвящены не только и даже
не столько изображению собственно правительственной реакции,
сколько общественной реакции и в особенности характеристике
настроения и поведения либеральной интеллигенции в начале
80-х годов' К этой интеллигенции адресованы «письма» сати­
рика, ее прежде всего имеют в виду.
182


Идейное содержание «Писем к тетеньке» как произведения,
многосторонне отразившего общественно-политическую ситуацию
начала 80-х годов, обстоятельно проанализировано и в специ­
альных работах В. В. Гиппиуса, 1 Д. О. Заславского,2 С. А. Ма­
кашина, и в общих монографиях В. Я. Кирпотина и Я. Е. Эльс­
берга. Что же касается анализа центрального образа произве­
дения — «тетеньки», персонифицирующего собою либеральную
интеллигенцию, то здесь дело обстоит наименее удовлетвори­
тельно: одни вопросы остаются невыясненными, другие решены
слишком поспешно, третьи вообще представлены в неверном
свете. Между тем можно с полным основанием сказать, что ни
в каком другом отдельно взятом произведении Щедрин не дал
столь исчерпывающего художественного освещения идеологии,
психологии и тактики либеральной интеллигенции и своего к ней
отношения, как в «Письмах к тетеньке». И это, конечно, не слу­
чайно: на крутом повороте реакции ярче обнажались все клас­
совые и идейные черты либерализма и все идейные оттенки в гра­
ницах этого политического течения.
Каково вообще было отношение Щедрина к либеральной
интеллигенции?
В самой общей и упрощенной форме ответить на этот воп­
рос не трудно. Щедрин достаточно хорошо понимал классовую
сущность либеральной интеллигенции, половинчатость и огра­
ниченность ее программных требований, трусливый характер ее
поведения, ее тенденции к ренегатству и предательству во все
те периоды, когда самодержавие усиливало свой реакционный
курс. Эти повадки и особенности либерализма имели в лице
Щедрина своего неутомимого и беспощадного преследователя.
В начале 70-х годов сатирик наделил либерализм ядовитой
кличкой «пенкосниматели» («Дневник провинциала в Петер­
бурге»), ставшей с тех пор крылатой, а в середине 80-х годов
заклеймил тактику либерализма формулой «применительно
к подлости» (сказка «Либерал»).
Итак, ответ на вопрос об отношении Щедрина к либерализму
в основном своем существе ясен. Однако ограничиться этим
ответом, с чем нередко приходится встречаться в щедриноведении, все же было бы неправильным. Прежде всего в творчестве
сатирика можно наблюдать разграничение, проводимое между
бюрократическим либерализмом и либерализмом интеллигенции,
1 Гиппиус В. 1) М. Е. Салтыков и реакция начала 80-х годов.—
Сборник общества исторических, философских и социальных наук при Пермском
университете. Пермь, 1929, вып. 3; 2) Неосуществленный сатирический цикл
Салтыкова-Щедрина: «Дополнительные письма к тетеньке».— Звенья, М.; Л.,
1934, т. 3—4.
2 Заславский Д. 1) Взволнованные лоботрясы. М., 1931; 2) В полосе
глубокой реакции.— В кн.: Салтыков-Щедрин М. Е. Поли. собр. соч.,
Л., 1936 т. 14, с. 47—57.
3 Макашин С. Комментарии к «Письмам к тетеньке».— В кн.: Салты­
ков-Щедрин М. Е. Собр. соч. М„ 1972, т. 14, с. 605—680.
183


находящейся вне официально-бюрократических сфер. Начиная
уже с «Сатир в прозе», Щедрин обычно пользовался приемом
стирания границ между бюрократами-либералами и бюрокра­
тами-ретроградами, именуя первых либеральной ретроградней,
а вторых — ретроградной либералией. Представители бюрокра­
тического либерализма были зло высмеяны Щедриным и в
«Помпадурах и помпадуршах», и в «Благонамеренных речах»,
ярким примером чего служат образы Тебенькова и Удодова, и
в «Современной идиллии», где выведены чины уездной админи­
страции, предпочитающие наказывать только «по закону», и
во многих других произведениях. Что же касается либеральной
интеллигенции, непосредственно не связанной с бюрократиче­
ской службой, то сатира на нее в творчесте Салтыкова отли­
чается от сатиры на бюрократию (в том числе и либеральную
бюрократию), дворянство и буржуазию. Если относительно по­
следних он занимал позицию отрицания и только отрицания, то
обличение первой не укладывается в эту формулу, не исключает
намерения воздействовать на нее в духе демократических идей.
Это во-первых. И во-вторых, Салтыков никогда не был тем уз­
ким политическим доктринером, каким он нередко оказывается
в трактовке некоторых современных исследователей его мировоз­
зрения. Делается это как бы невольно, из благих побуждений,
в стремлении показать идеологическое превосходство Щедрина
над другими представителями общественной мысли 70—80-х го­
дов. Для доказательства привлекаются многочисленные жалобы
писателя на одиночество; факты сочувствия либеральной интел­
лигенции к произведениям сатирика причисляются к проявле­
ниям буржуазно-дворянского лицемерия; журнальные соратники
Щедрина из лагеря народников объявляются идейно чуждыми
ему людьми, и т. д. Такие выводы основаны на непростительном
забвении того факта, что у Щедрина как социалиста была не
только своя программа-максимум; он как демократ имел и свою
программу-минимум, которая соответствовала воззрениям до­
вольно широкого круга русской интеллигенции.
Это различение совершенно необходимо предусматривать,
если мы хотим разобраться в вопросе отношения писателя к ли­
беральной интеллигенции. ,
Победу принципов демократии Щедрин считал предваритель­
ным условием дальнейшего осуществления социалистического
идеала. Так, например, идейная направленность «Писем к те­
теньке» заключается в призыве бороться за демократию, идеалы
которой реакция 80-х годов поставила под угрозу. В третьем
письме (вторая редакция) Щедрин писал: «„Бредни“ (т. е. про­
грессивные идеи.— А. Б.) слишком разнообразны по своим
целям, чтобы та или другая могла претендовать на непосред­
ственное и всецелое осуществление. Но важно то, что у всех у них
основной принцип один: человечность. Подробностями и даже
некоторыми существенными чертами можно и поступиться, но
184


если даже только одно общее представление о человечности най­
дет себе достаточно прозелитов, то и это уже значительный шаг
вперед. Человечность прольет в жизнь бальзам умиротворения,
сообщит ей смягчающие тоны, удалит трепеты и сделает ее спо­
собною развиваться» (XIV, 290). Поэтому за справедливым
тезисом о враждебности Щедрина либерализму и народничеству
не следует забывать, что сатирик в борьбе за достижение своих
идеалов не отказывался от союза с лучшими либералами и на­
родниками, не отступая в таких случаях от своих принципиаль­
ных убеждений.
Щедрин беспощадно обличал, зло высмеивал, разоблачал и
реакционеров всех мастей и либералов. Не требует разъяснения,
что, бичуя реакционеров, Щедрин не имел намерений повлиять
на них в положительном смысле, не преследовал цели их пере­
воспитания. В плане непосредственного воздействия он в луч­
шем случае мог рассчитывать лишь на их устрашение и обузда­
ние, главная же задача заключалась в их общественном разо­
блачении. Что же касается либеральной интеллигенции, то тут
дело обстоит значительно сложнее. Применительно к ней сатира
Щедрина имела и иную меру негодования и иную цель. Разо­
блачая непоследовательность, трусливость либеральной интел­
лигенции, Щедрин вместе с тем стремился повлиять на нее
в революционном духе, развить имеющийся у нее элемент оппо­
зиционности.
В том, что Щедрин, с одной стороны, беспощадно преследо­
вал и клеймил либерализм, а с другой — не оставлял намерений
идейно воздействовать на него,— нет никакого непримиримого
противоречия. Дело в том, что русский либерализм, как и вся­
кое другое общественное явление, не был застывшей категорией.
Бывает либерализм и либерализм. При наличии некоторых об­
щих идейно-политических признаков, его объединяющих, либера­
лизм имел внутри себя различные оттенки, переживал в‘о вре­
мени известную эволюцию, и к этим оттенкам и к этой эволю­
ции Щедрин был не безразличен; как общественный борец, он
должен был их учитывать в интересах того дела, которому слу­
жил.
Характеризуя классовую сущность русского либерализма,
В. И. Ленин отмечал, что «за либерализмом прячется плутокра­
тия», 4 что борьба крепостников и либералов «была борьбой
внутри господствующих классов, большей частью внутри поме­
щиков, борьбой исключительно из-за меры и формы уступок», 5
что «либералы 1860-х годов и Чернышевский суть представители
двух исторических тенденций, двух исторических сил»,6 что
в своем историческом развитии либерализм все дальше отходил
4 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 295.
5 Там же, т. 20, с. 174.
6 Там же.
185


от демократии, что «либерал сочувствовал демократии, пока де­
мократия не приводила в движение настоящих масс», 7 что «бес­
силие русского либерализма в 1861 —1904 годах» 8 делало его не­
способным самостоятельно вести борьбу за ниспровержение са­
модержавия.
Вместе с тем, отмечая, что столкновения между поместным
землевладением и либеральной буржуазией возможны только
в виде мелких раздоров и ничего не решают в судьбах России,
Ленин пояснял: «Из этого не следует, конечно, что либеральная
буржуазия составляет вместе с поместным землевладением „одну
реакционную массу“, что конфликты первой со вторым не играют
никакой роли в политике, что они не могут давать повода к де­
мократическому движению, что эти конфликты позволительно
игнорировать. Подобные выводы были бы доведением до абсурда
правильного положения, были бы непониманием того, в каких
границах верно это положение». 9
Либералы, не будучи способными вести самостоятельную
борьбу против самодержавия, представляли «легальную оппози­
цию самодержавию» и в какой-то мере могли «сочувствовать
революционерам и оказывать им поддержку». 10 Мера этого со­
чувствия и этой поддержки была различной, потому что неодно­
роден был сам буржуазный либерализм, он представлял собою,
по характеристике В. И. Ленина, «очень широкую струю». 11
Буржуазии разных слоев были «свойственны разные историче­
ские возможности». 12 В частности, Ленин отмечал, что «либе­
ральные течения выражают позицию наименее прогрессивных
политически слоев буржуазии, а либерально-демократические —
позицию наиболее прогрессивных слоев буржуазии и мелкой
буржуазии». 13
В то время как богатая либеральная верхушка, сознательно
противостоявшая революционности, тяготела к союзу с реак­
цией, более многочисленная интеллигенция стояла ближе к мас­
сам, была «полна, большей частью, неопределенных оппозици­
онных настроений» 14 и по мере своего освобождения из-под ли­
беральных предрассудков примыкала к демократии.
Мы привели высказывания В. И. Ленина, относящиеся
к характеристике либеральной интеллигенции эпохи Щедрина.
Из этих высказываний следует, что либерализм в своих наибо­
лее левых проявлениях не был отделен резкой чертой от мелко­
буржуазной демократии, мог служить и служил ей в качестве
одного из источников.
7
8
9
10
11
12
13
14
186

Там
Там
Там
Там
Там
Там
Там
Там

же,
же,
же,
же,
же,
же,
же.
же,

т.
т.
т.
т.
т.
т.
т.
т.

19, с. 170.
22, с. 64.
21, с. 86.
4, с. 257.
46, с. 19.
22, с. 302.
8, с. 316.
22, с. 303.


Наличие различных течений внутри либерализма обуслов­
ливает и наличие различных оттенков в оценках, даваемых Щед­
риным либерализму. Те, для кого либерализм служил лишь
лицемерной маской, скрывавшей консервативные убеждения и
предназначавшейся для обмана масс и передового обществен­
ного мнения, были идейными и принципиальными врагами Щед­
рина; к ним сатирик всегда относился с полным отрицанием и
нескрываемым презрением; в них прежде всего летят его разя­
щие антилиберальные сатирические формулы, их в «Письмах к те-теньке» Щедрин персонифицировал в образе земцев Дракиных
и заклеймил со всей беспощадностью как «главную опасность».
Что же касается либералов, которые были искренни в своих,
хотя бы и весьма умеренных, прогрессивных устремлениях, то
их III, р.п ри н не только высмеивал за классовую ограниченность,
но и пытался политически просветить, воздействовать на их луч­
шие стороны. Не возлагая на эту категорию никаких особых на­
дежд, Щедрин все же видел в ней некоторое подспорье в борьбе
против наиболее варварских проявлений деспотического режима,
рассматривал их как своих временных союзников в борьбе за
общедемократические преобразования. Наконец, не вполне пра­
вильным было бы распространять черты либерализма как офор­
мившегося политического течения внутри господствующих клас­
сов на всю интеллигенцию, охваченную настроениями легальной
оппозиционности к самодержавию. Среди этой либерально-демо­
кратической интеллигенции самую многочисленную категорию
составляли «неразмежевавшиеся, неопределившиеся элементы». 15
Либерализм был для них начальной ступенью движения к пере­
довым идеалам, первым проблеском подлинного, искреннего
протеста, перераставшего при благоприятных условиях в рево­
люционный демократизм. С демократизмом представители этой ка­
тегории связывали свою судьбу постольку, поскольку они, ис­
пытывая на себе революционизирующее воздействие, освобожда­
лись от либеральных предрассудков.
В образе «тетеньки» Щедрин персонифицировал именно две
последние из перечисленных выше категорий, т. е., во-первых,
всех более или менее последовательных либералов, способных вы­
полнять роль хотя бы временного союзника в борьбе с крайно­
стями реакции, а во-вторых, все «неопределившиеся» оппозицион­
ные элементы, колебавшиеся между либерализмом и демократией
и способные при определенных условиях влиться в ряды послед­
ней. Те и другие переживали в 80-е годы настроения растерян­
ности, паники, пассивности. Адресуясь к ним, Щедрин пресле­
довал цель их перевоспитания в революционно-демократическом
духе.
Итак, не только Щедрин не мог не сочувствовать некоторым
представителям либеральной интеллигенции, но и эта последняя
'° Там же, т. 10, с. 280.
187


не могла не сочувствовать той части общественной программы
сатирика, которая имела в виду достижение общедемократиче­
ских преобразований.
Все это необходимо учитывать, чтобы избежать односторон­
ности в трактовке вопроса об отношении Щедрина к либераль­
ной интеллигенции и, в частности, в анализе идейного содержа­
ния «Писем к тетеньке». А между тем, односторонний подход
к этому произведению наблюдается даже в работах признанных
знатоков щедринского наследия. Так, Д. О. Заславский, спра­
ведливо отмечая, что в «Письмах к тетеньке» Щедрин «зло из­
девается» над либеральной интеллигенцией, ничего, однако, не
говорит о том, во имя чего делает это сатирик. 16 Есть, ли, на­
пример, какая-нибудь разница между этим издевательством и тем,
которому сатирик подвергал помпадуров? Считал ли Щедрин, что
пассивная и колеблющаяся в своей оппозиционности интеллиген­
ция заслуживает только издевательства, и ограничивался ли
он в «Письмах к тетеньке» одним издевательством над этими ее
пороками? — вот вопросы, подлежащие выяснению.
Д. О. Заславский считает, что «тетенька» — это «только сти­
листический прием, дающий возможность пользоваться непри­
нужденной, интимной местами речью». 17 Но ради чего была необ­
ходима в данном случае «интимная речь»? Почему именно в
обращении к интеллигенции появилось это слово «тетенька»,
характеризующее родственность человеческих отношений? Щед­
рин, создавший три цикла в форме писем (два других — «Письма
о провинции» и «Пестрые письма»), только здесь указывает
определенный адресат, и этот адресат обозначен словом, взятым из
области родственно-бытовых отношений. Напомним также, что
Щедрин неоднократно озаглавливал свои произведения в форме
официального обращения: «Госпожа Музовкина», «Госпожа Падейкова», «Господа ташкентцы», «Господа Молчалины», «Гос­
пода Головлевы».
Господа и тетенька — разве уже сами эти слова не предпола­
гают различного отношения к изображаемым ими типам?
В трактовке Д. О. Заславского обобщающее значение образа
«тетеньки» ограничено той категорией либеральной интеллиген­
ции, которая фатально привязана к господствующим классам,
полностью капитулировала перед самодержавием и которая по­
этому заслуживает со стороны сатирика только злого издева­
тельства. Щедринская «тетенька», особенно в том обличье, кото­
рое раскрывается на заключительных страницах произведения,
упорно сопротивляется такому узкому истолкованию.
В том же смысле, что и Д. О. Заславский, трактует «те­
теньку» Я- Е. Эльсберг. Он полагает, что словами, которыми
заканчиваются «Письма, к тетеньке» («... прощайте. Заріепіі
Заславский Д. В полосе глубокой реакции, с. 57.
'' Там же, с. 56.
188


sat.18 Но знаете ли вы, милая тетенька, что означает „Sapienti
sat?”»,— XIV,
467), «ставится под сомнение
способность
те-1 Q
'
V
Q
теньки понять те уроки, которые преподал ей великии сатирик».
Однако догадка эта вполне опровергается самим Щедриным.
Выпустив в самом конце 1882 года отдельное издание «Писем
к тетеньке», Щедрин тогда же задумал, как он сообщил от этом
Г. 3. Елисееву 1 января 1883 года, в продолжение их создать
цикл «Дополнительных писем к тетеньке». Дело ограничилось
только написанием половины первого письма. Здесь речь идет,
главным образом, о положении и задачах литературы, но.прежде
чем приступить к этому, Щедрин кратко резюмировал и разъяс­
нил смысл и назначение ранее созданного цикла «Писем к те­
теньке». Относительно последних Щедрин прямо говорит, что
он ставил себе целью не только сообщить «тетеньке» (т. е. рус­
ской либеральной интеллигенции) все, что знал о текущей со­
временности, но и высказать несколько пожеланий. «Пожелания
эти заключались в том,— говорит Щедрин, обращаясь к „те­
теньке“,— чтоб вы более деятельным и сознательным, образом
отнеслись к народившейся действительности и отрешились от
той повадливости, благодаря которой вы так снисходительно
идете навстречу всякому паскудству <...> Формулируя эти по­
желания, я не сомневался, что они будут выслушаны вами с
благосклонностью» (XIV, 517; курсив мой.— А. Б.).
Вслед за этим Щедрин, мотивируя свой замысел «Дополни­
тельных писем к тетеньке», пишет: «Я не сомневаюсь в этом и
теперь, и если вновь прибегаю к эпистолярному общению с вами,
то, во-первых, потому, что переписка с вами сделалась для меня
потребностью, во-вторых, потому, что она, по-видимому, ни
мало на вас не подействовала, и в-третьих, потому, что я и за
всем тем не впадаю в безнадежность и даже считаю не лишним
войти в некоторые разъяснения» (XIV, 517).
Следовательно, недостаточно ограничиваться только указа­
нием, что сатирик обличал либеральную интеллигенцию: он и
поучал ее, он не только боролся с ней, но и боролся за нее, за
ее идейное перевоспитание, за ее отрыв от правящих классов.
В «Письмах к тетеньке» Щедрин высмеивает и осуждает либе­
ральную интеллигенцию за ее соглашательство, отступничество,
приспособление к реакции. Но вместе с тем здесь же он стре­
мится повлиять на эту интеллигенцию, удержать ее от «готов­
ности плыть по течению» (XIV, 274), вселить в нее уверенность,
что, несмотря на все реакционные неистовства самодержавия,
естественный рост жизни «восторжествует» (XIV, 274).
Ставя эти пропагандистские задачи, автор «Писем к те­
теньке» руководствовался верой в прогрессивные возможности

18 Умный поймет (лат.).
19 Э л ь с б е р г Я. Салтыков-Щедрин. М., 1953, с. 493 (курсив мой.— А. Б.)189


той подавляющей части русской интеллигенции, которая еще не
была устойчивой в своих искренних оппозиционных настроениях.
Признаем вполне основательной характеристику С. А. Мака­
шиным «Писем к тетеньке» как «произведения, задуманного
в плане прямого агитационного воздействия на „среднего чело­
века“ — „тетеньку“ с целью определенной идейно-политической
организации этой социальной группы, настойчивого стремления
возбудить ее активность в сфере политического и общественного
действия, перевоспитать ее в направлении революционно-демо­
кратической идеологии». 20
Но достиг ли Щедрин какого-нибудь положительного ре­
зультата своим замыслом, не ошибся ли он в своих надеждах
повлиять на современную ему интеллигенцию? Проявила ли по­
следняя ожидаемую от нее сатириком «благосклонность»?
Считаем, что на эти вопросы должен быть дан утвердитель­
ный ответ, и не находим возможным согласиться с С. А. Мака­
шиным, когда он, в противоречии со своим суждением, только
что цитированным нами, пишет: «Щедрин отчетливо сознавал,
что никаких объективных признаков, свидетельствовавших об
изменении „тетенькина“ обличья в направлении пропагандируе­
мых им идеалов, наличная действительность не давала. Наобо­
рот, в 1882 году сатирик мог наблюдать в социальном харак­
тере „тетеньки“ лишь усиление и дальнейший рост настроений
пассивноси, обывательства, „блудливой повадливости“».21
Неудачно здесь вставлено слово «наоборот», придающее
фразе тот смысл, что произведение Щедрина оказало как бы
даже отрицательное влияние на «тетеньку». Исследователь, ко­
нечно, так не думает, а потому и не станем придираться к сло­
вам. Основной смысл цитаты таков: Щедрин не повлиял на
«тетеньку» и сам будто бы «отчетливо сознавал» это. Если это
действительно так, то получается довольно странная и печаль­
ная история. В самом деле: если идеологов реакции сатира Щед­
рина не перевоспитала (а это было именно так, и никаких осо­
бых иллюзий на этот счет сатирик не питал), если народные
массы в силу своей забитости и неграмотности его почти не чи­
тали (а это было именно так и служило постоянным источником
глубокой скорби сатирика) и если, далее, на широкие слои ли­
беральной интеллигенции Щедрин не повлиял, то выходит, что
он работал непосредственно для своего времени почти впустую,
в лучшем случае — на весьма узкий круг своих верных едино­
мышленников и на будущего читателя.
Если при этом признать, что сам Щедрин «отчетливо созна­
вал» именно такой результат своей деятельности и тем не менее
продолжал неутомимо писать и писать, то выходит, что он в пол­
20 Салтыков-Щедрин М. Е. Поли. собр. соч. Л., 1936, т. 14, с. 618
(комментарий).
21 Там же.
190


ном сознании того, что творит, занимался «сизифовым трудом»,
сатирой ради сатиры. В действительности дело обстояло, ко­
нечно, не так. Щедрин нередко — и порой очень сильно (см., на­
пример, сказку-элегию «Приключение с Крамольниковым») —
сомневался относительно степени своего воздействия на совре­
менников, но в самом факте воздействия он никогда не сомне­
вался. Без этого он считал бы свою деятельность бессмысленной.
Он был принципиальным сторонником легальной трибуны и
именно с этой трибуны обращал свое слово к широкой читающей
публике, в надежде что найдет в последней ответный отклик.
Щедрин, конечно, понимал, как трудно поднять читающую пуб­
лику до высоты пропагандируемых им идеалов, но верил, что
многое в его проповеди соответствует интересам всех честных
людей, хотя и не достигших еще высокой степени гражданской
сознательности. «Я,— говорит Щедрин в „Письмах к те­
теньке“,— ничего не создаю, ничего лично мне одному принад­
лежащего не формулирую, а даю только то, чем болит в дан­
ную минуту всякое честное сердце. Я даже утверждаю, что вся­
кий честный человек, читая мои писания, непременно отожест­
вляет мои чувства и мысли с своими. Это он так чувствует и
мыслит, а мне только удалось сойтись с ним сердцами. И он до­
волен, когда ему напоминают об этих собственных его чувствах
и мыслях, когда их воплощают перед ним в горячем слове или
в живом образе — доволен, потому что это самое дорогое его
достояние. Эти речи, эти образы, быть может, не задерживаются
в его памяти в ярких и резко очерченных формах, но они не­
сомненно оставляют в его сознании общее впечатление сочув­
ственного, родственного» (XIV, 443).
Что же касается неоднократно высказанных Щедриным ко­
лебаний и сомнений в определении меры своего общественного
влияния, то для всякого великого писателя это вполне есте­
ственно как по свойственной таким людям скромности, так и
потому, что объективные результаты и масштабы влияния
трудно уловить сразу, немедленно. Все становится более ясным
и доступным для будущих поколений, опирающихся на опыт
времени и исторической науки. Исследователи нашего времени
располагают достаточными данными, чтобы утверждать, что
произведения Щедрина оказывали свое могучее влияние не
только на сравнительно узкий круг революционно-демократиче­
ски настроенного читателя, но и на разнообразные слои интел­
лигенции, а через нее — и на более широкие массы. Это в пол­
ной и, быть может, в большей мере относится и к «Письмам
к тетеньке», непосредственно адресованным к интеллигенции.
Свой вывод о том, что действительность не давала объектив­
ных свидетельств влияния произведения Щедрина, С. А. Мака­
шин обосновывал ссылкой на продолжающееся нарастание обы­
вательских настроений «тетеньки». Однако нарастание пассив­
ности среди интеллигенции, на наш взгляд, вовсе не означало
191


того, что произведение Щедрина не оказало своего затормажи­
вающего влияния на этот процесс. Было бы чрезмерным требо­
вать от «Писем к тетеньке» ликвидации или хотя бы приоста­
новки реакционных настроений, вызванных общей политиче­
ской ситуацией.
Что же касается «объективных признаков», свидетельство­
вавших о влиянии «Писем тетеньки» на либеральную интелли­
генцию, то как ни трудно уловить их проявление непосредственно
в момент появления произведения, судить о наличии их в дей­
ствительности все же можно на основании тех отзывов, кото­
рыми были встречены «Письма к тетеньке» в различных слоях
читающей публики.
Как и следовало ожидать, злобными нападками ответила на
произведение Щедрина реакционная пресса и прежде всего катковская партия. В это время И. Н. Павлов поносит автора
«Писем к тетеньке» в публичных лекциях, читанных в Москве;
М. Н. Катков на страницах «Московских ведомостей» обзывает
Щедрина «нечистоплотным сатириком»; П. К- Щебальский
с крайним озлоблением пишет о сатирике в «Русском вестнике».
В клеветническом походе против автора «Писем к тетеньке» ак­
тивно участвовал фельетонист «Нового времени» В. П. Буренин.
На эти и другие подобные выпады Щедрин ответил в апрель­
ском (1882 года) «Письме к тетеньке».
Иной характер носили отзывы органов буржуазно-либераль­
ной и либерально-народнической печати. В этих отзывах выска­
зано немало полемических возражений автору «Писем к те­
теньке», однако в большинстве отзывов было в той или иной
мере выражено сочувствие. Так, газета «Голос» писала:
«„Письма к тетеньке“ Щедрина — сатирическая хроника, где
наиболее чутко отражались все тревоги последнего времени, вся
глубина наших скорбей и радостей. Этим „Письмам“ вторили
многие и многие сердца. В них находили мы всем знакомые черты
современности».22 В связи с «Письмами к тетеньке» журнал
«Русское богатство» характеризовал Щедрина как «единствен­
ного человека в России, устами которого безбоязненно высказы­
вается наболевшая душа измученных и озлобленных россиян».
«Салтыков — это наша собственная исстрадавшаяся мысль, наше
собственное, истекающее кровью сердце».23
Множеством подобных сочувственных оценок встречалось
каждое из «Писем к тетеньке», что и дало непосредственный по­
вод Щедрину заявить в январе 1882 года следующее: «Публика
действительно как будто благоволит- ко мне, однако же не без
22 Голос, 1882, № 2, 7 января, с. 1. См. также аналогичные отзывы в пери­
одических органах: Сын отечества, 1882, № 91, 23 апреля, с. 1; Заря (Киев),
1882, № 95, 1 мая, с. 1; Неделя, 1882, № 21, 23 мая, с. 680—681; Устои, 1882,
№ 2, отдел второй, с. 128; Мысль, 1882, № 4, с. 139—140.
2о Гарусов М., Якубович
П. Ф. Литературная летопись.—
Русское богатство, 1882, № 5—6, отдел второй, с. 67.
192


осмотрительности» (XIX, кн. 2, 87—88). И хотя положительные
отзывы делались не без осмотрительности, нередко сопровожда­
лись разного рода оговорками и ограничениями, они все же сви­
детельствовали, что «письма» сатирика оказывают свое влияние на
адресата.
Сочувственное отношение «тетеньки» к «письмам» в свою
очередь определенным образом повлияло и на сатирика. Тон его
разговора с «тетенькой» стал к концу более мягким и почти
дружеским. На это сразу же было обращено внимание. Критик
«Недели» писал: «В только что вышедшей майской книжке
„Отечественных записок“ помещено девятое и вместе с тем по­
следнее „Письмо к тетеньке“ Щедрина. По своему характеру оно
резко отличается от всех предыдущих писем. В нем мало смеха,
мало желчи... Это просто дружески-откровенная беседа. Так
беседуют между собою близкие друзья после жизненных тревог
и волнений, укрепляя и ободряя друг друга на дальнейший путь.
Да и в самом деле, разве не друзья — русское общество и
Щедрин».24
Предвидя такого рода впечатление, Щедрин заключал про­
изведение следующим объяснением: «Быть может, тон настоя­
щего, последнего моего к вам письма, до известной степени, изу­
мит вас. Сравнивая его с первым, написанным почти год тому
назад, вы не без обоснования найдете, что тетенькино обличье,
с течением времени, несколько видоизменилось (...) В течение
года,, в моем мнении, вы настолько выросли, что первоначальные
приемы родственной любезности представляются мне уже недоста­
точными. Нужно ли прибавлять, что от этого вы не только не по­
дурнели на мой взгляд, но даже похорошели» (XIV, 466, 467).
Вывод сатирика о том, что «тетенька» в течение года «вы­
росла», «похорошела», основан на объективном факте — на по­
ложительных оценках «Писем к тетеньке» многими из тех чи­
тателей, к которым они были адресованы.
Что же касается курсивом выделенных Щедриным слов
«в моем мнении», то они, по нашему убеждению, выражают от­
нюдь не сомнение в объективном значении факта, как полагает
С. А. Макашин, а усиливают этот факт. «Тетенька» выросла и
похорошела с точки зрения тех требований, которые ей предъ­
являл Щедрин. Напомним также, что в это время интеллигенция
вообще подвергалась разнузданной реакционной травле. Высту­
пив защитником гонимой интеллигенции, Щедрин полемически
противопоставляет свое мнение об интеллигенции взглядам
мракобесов. Но об этом будет еще речь ниже.
Итак, как бы ни велика была идейная дистанция между
«тетенькой» и автором сатирических «писем» к ней и как бы ни
горьки были слова, обращенные вторым к первой, мы не можем
отрицать наличия определенного сочувствия между ними.
24 Неделя, 1882, № 21, 23 мая, с. 680—681.
13

62

193


На последней странице произведения Щедрин обратился
к «тетеньке» с такими словами: «Я твердо убежден, что в делах
современности от вас зависит многое, почти всё. И даже не от
деятельного участия вашего в жизненном круговороте, а просто
от характера ваших отношений к жизненным явлениям. По-ви­
димому, вы даже не подозреваете, что вы — сила, а между тем,
нет истины бесспорнее этой. Сознайте же свою силу, но не для
того, чтоб безразлично посылать поцелуи правде и неправде,
а для того, чтоб дать нравственную поддержку добросовестному
и честному убеждению. Право, без этой поддержки невозможно
сделать что-нибудь прочное» (XIV, 466).
Это место вызывало и продолжает вызывать разноречивые
суждения исследователей. Так, Я. Е. Эльсберг, в соответствии
со своим убеждением в том, что Щедрин сомневался в возмож­
ности повлиять на либеральную интеллигенцию, полагает, что
заключительное обращение Щедрина к «тетеньке» как «силе»
нельзя относить к либеральничавшей дворянской и буржуазной
интеллигенции, которую сатирик высмеивал на протяжении
всех своих писем, что неверно было бы утверждать, что Щед­
рин возлагал какие-то надежды на возрождение и обновление этой
интеллигенции. «В сущности,— продолжает Я. Е. Эльсберг,—
говоря о той силе, которую может представить собою тетенька,
если она придет к ясному сознанию своего общественного на­
значения, Щедрин имеет в виду уже не старую либеральную
дворянско-буржуазную интеллигенцию, а новую, растущую, ши­
рокую демократическую общественность, которая из темной
уличной толпы превратится в сознательных граждан». «Да и в
самих заключительных строках „Писем к тетеньке“ содержится
намек на то, что „комплименты“ тетеньке обладали, по сути,
ироническим оттенком и относились на деле не к ней... Выводы
из этого глубокого поучения сделает не она, а та прогрессивная
общественная сила, рост которой предвидел Щедрин».25
Таким образом, по мнению Я. Е. Эльсберга, в заключитель­
ных строках «Писем к тетеньке» речь идет уже не о современ­
ной сатирику либеральной «тетеньке», а о будущей, демократи­
ческой, которой предстоит еще вырасти. Получается целых две
«тетеньки», из которых последнюю, согласно образной логике,
следовало бы назвать уже не «тетенькой», а скорее «племян­
ницей». Далее. Если заключительные «комплименты» (компли­
менты ли? к этому вопросу мы еще вернемся) относятся не к той
старой «тетеньке», которой Щедрин адресовал свои письма и ко­
торая, по заключению Я. Е. Эльсберга, уже не внушала сати­
рику никаких надежд, а к «тетеньке» новой, будущей, свобод­
ной от л-иберальных изъянов и предрассудков, то почему же и
эту вторую, новую «тетеньку» Щедрин считает нужным (в той же
самой фразе, где выражены «комплименты») упрекнуть в «без20 Эльсберг Я. Салтыков-Щедрин, с. 492—493.
194


различном посылании поцелуев правде и неправде»? Этого
упрека демократическая «тетенька» не заслужила, он был бы
уместен только при условии, если вторая «тетенька» мало чем
отличалась от первой. Следовательно, вся история с приглаше­
нием второй «тетеньки» оказывается напрасной, искусственной, не
вытекающей из анализируемого текста и не помогающей делу.
Мы усматриваем в гипотезе о двух «тетеньках» уход от ре­
шения сложного вопроса и со своей стороны полагаем, что
в последнем «письме», как и во всех предыдущих, Щедрин гово­
рит об одной и той же «тетеньке», о современной ему интелли­
генции, неустойчивой в своей легальной оппозиционности само­
державию, путающейся и колеблющейся между либерализмом и
демократизмом.
С. А. Макашин в своем уже неоднократно нами упомянутом
комментарии к «Письмам к тетеньке» делает попытку объяснить
смысл последнего «письма»,, не прибегая к гипотезе о двух
«тетеньках». Слова «вы — сила», обращенные Щедриным к «те­
теньке», которые Я- Е. Эльсберг соглашается признать лишь
в значении иронического комплимента,— эти слова, по мнению
С. А. Макашина, являются преувеличением, продиктованным
агитационно-пропагандистскими соображениями.
При известном различии в подходе к решению вопроса, оба
исследователя исходят из предположения, что формула Щед­
рина относительно общественно-освободительной роли интелли­
генции объективно ошибочна, если брать ее в прямом значении.
А так как исследователи не решаются признать, что Щедрин
ошибался, то пытаются побороть затруднения путем ссылки или
на иронию (Я- Е. Эльсберг), или же на агитационно-пропаган­
дистские намерения автора (С. А. Макашин). Между тем, мы
готовы утверждать, что исследователи борются со своими соб­
ственными ошибками: формула Щедрина «тетенька — сила» не
нуждается в таких окольных оправданиях, она заключает в себе
прямой положительный смысл. И выдвинув эту формулу, Щедрин
никакой ошибки не совершил. Его оценка интеллигенции как
«силы» была продиктована не только субъективными агитационно ­
пропагандистскими намерениями. Она выражала его вполне ис­
креннее и верное убеждение, имеющее под собой достаточное
объективно-историческое основание.
Чтобы это стало достаточно ясным, не следует, во-первых,
ту интеллигенцию, которая персонифицирована в образе «те­
теньки», мыслить как нечно фатально обреченное на своекорыст­
ный либерализм, не оставляющее никаких надежд на возмож­
ность изменений в положительном смысле, а во-вторых, навя­
зывать в связи с этим Щедрину грубую, огульно отрицательную
точку зрения на эту интеллигенцию. Наконец, надо совершенно
конкретно учитывать, в каких исторических условиях и в каком
смысле высказал Щедрин свой тезис об интеллигенции как ре­
шающей общественной силе.
195


Защита принципов демократических свобод от полицейского
самодержавия импонировала в той или иной мере всей интелли­
генции вообще, ибо полное бесправие народа, дикий произвол
чиновничества, враждебное отношение самодержавия к какой бы
то ни было независимости убеждений возмущали, как отмечал
В. И. Ленин, «всех сколько-нибудь честных образованных лю­
дей».26 И Щедрин поэтому был прав в своей уверенности, что
его призывы к «тетеньке» и пожелания будут выслушаны «те­
тенькою» «с благосклонностью» (XIV, 517),— это во-первых.
Во-вторых, Щедрин в этот период глухой реакции не видел и
не мог видеть, кроме интеллигенции, другой сознательной силы,
которая могла бы хоть сколько-нибудь противостоять полицей­
скому нажиму, и потому сатирические упреки к «тетеньке» за
ее повадливость не исключали сочувственного к ней отношения,
как к источнику силы. Напомним слова Ленина, что «в старые
времена в России была революционной одна только интеллиген­
ция»,27 что и в освободительном движении 80-х годов, когда
«не было еще социал-демократической партии в России, когда
движение было „народническим“, преобладала интеллигенция:
она дает больше половины участников».28 И потому Щедрин был
’прав, без преувеличения говоря «тетеньке»: «Я твердо убежден,
что в делах современности от вас зависит многое, почти всё»
(XIV, 466).
В «Письмах к тетеньке» шла речь не о решающей роли ин­
теллигенции в общественном движении вообще, тем более не
о ее решающей роли в будущих социально-политических преобра­
зованиях. Щедрин много раз и с достаточной ясностью разви­
вал тот взгляд, что коренные преобразования в обществе до­
стигаются только участием масс, они решают судьбы истории,
без них интеллигенция бессильна. И этому взгляду нисколько не
противоречит заявление Щедрина в последнем из «Писем к те­
теньке», о том, что в делах современности от интеллигенции за­
висело «почти всё». Повторяем: речь в «Письмах к тетеньке»
шла не о революционном наступлении, не о будущих революцион­
ных битвах, а о предотвращении идейно-нравственной капиту­
ляции, о спасении элементарных свобод от наступления обна­
глевшей реакции, беспощадно истребляющей не только револю­
ционную народовольческую интеллигенцию, но и посягавшей на
всякую сколько-нибудь честную и независимую мысль. И именно
в этих делах современности роль интеллигенции, взятой в ши­
роких границах либерального течения, была действительно ре­
шающей.
Для окончательного суждения о том, какую интеллигенцию
Щедрин подразумевал под иносказанием «тетенька», на что он
26 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 4, с. 186.
27 Там же, т. 10, с. 281.
28 Там же, т. 25, с. 202.
196


считал способной ее в общественном смысле, какие задачи ста­
вил перед ней и в каком отношении считал ее силой,— для су­
ждения по всем этим вопросам важным подспорьем может слу­
жить начало «Дополнительных писем к тетеньке». В свое время
В. В. Гиппиус, подробно анализируя этот неосуществленный за­
мысел, подошел, как нам кажется, ближе других исследователей
к верной разгадке социально-политического эквивалента, «те­
теньки». Отметив, что при всем сатирическом отношении к адре­
сату у I Недр и ня нет «прямого приговора над тетенькой», что
вопрос о классовом эквиваленте «тетеньки» представляет «значи­
тельную сложность», В. В. Гиппиус нашел наиболее вероятным
из возможных предположений сближение «тетеньки» с теми не­
устойчивыми элементами интеллигенции, в перевоспитание ко­
торых Щедрин верит и на которых он «пытается воздействовать
убеждением, иронией, обличением, пытается понудить их поддер­
жать литературу и вместе с литературой — всю передовую демо­
кратическую общественность».29
Такой вывод вполне соответствует тому, что говорит о «те­
теньке» и о своем к ней отношении сам Щедрин в отрывке, ко­
торый должен был послужить началом «Дополнительных писем
к тетеньке». Из характеристики, развиваемой в этом отрывке,
вытекает, что в «тетеньке» сатирик персонифицировал тех пред­
ставителей интеллигенции, которые, одолеваемые сумятицей
жизни и классовыми традициями, «спутались», не могли разо­
браться в получаемых впечатлениях и не знали «как тут быть:
признать ли для себя обязательными новые течения и принять
в них непосредственное участие или же только как-нибудь пере­
жить их» (XIV, 518). Эти люди не считали себя свободными
от чувства ответственности, но старались довести свою ответ­
ственность «до минимума» (XIV, 522). В мнении этих людей,
говорит Щедрин, «необходимо утвердиться литературному дея­
телю», «найти доступ» к их убеждениям, развить имеющиеся
у них зачатки «ответной совести» и указать этим зачаткам «над­
лежащие просветы» (XIV, 522).
Однако, не оставляя надежду повлиять на «тетеньку», Щед­
рин вполне трезво соизмерял свои требования с уровнем раз­
вития и ограниченными возможностями «тетеньки» и не считал
в праве даже требовать, чтобы «тетенька» «сию же минуту от­
верзла объятия» (XIV, 522). Он не требовал от нее «ни герой­
ства, ни чрезмерных жертв», на которые она не была способна,
он указывал ей на «дела средние», какие ей были «свойственны»
(XIV, 517).
Свойственные и посильные «тетеньке» дела сатирик формули­
ровал в словах: «поддержите честную мысль, честное дело, чест­
ных людей» (XIV, 517), поддержите честных деятелей литера29 Гиппиус В. Неосуществленный сатирический цикл Салтыкова-Щед­
рина, с. 741 —742.
197


туры, хотя бы «простым выражением сочувствия» (XIV, 522).
Под «честными людьми» Щедрин, конечно, подразумевал рево­
люционно настроенную демократическую интеллигенцию, которая
идейно не капитулировала перед реакцией, и, как видим, он
четко проводил границу между активно действующей демокра­
тией и либеральной «тетенькой». В той борьбе, которую вели
«честные люди», он отводил либеральной «тетеньке» роль не
самостоятельной, а только поддерживающей силы.
Таким образом, формула «вы — сила», высказанная Щедри­
ным относительно «тетеньки», носила вполне определенный и.
ограниченный смысл, основанный на правильном понимании воз­
можностей либеральной интеллигенции и той роли, которую она
объективно могла сыграть в обстановке 80-х годов. Понятая
конкретно-исторически, эта формула верна в своем прямом зна­
чении и не дает повода к поискам в ней иронического смысла или
пропагандистского преувеличения.
Было и еще одно чрезвычайно важное обстоятельство, кото­
рое объясняет, почему при всей резкости сатирических нападок
на «тетеньку» тон обращения к ней .в рассматриваемом произве­
дении остается все же более мягким, чем в любом другом про­
изведении сатирика, где он касался пассивности и «повадли­
вости» российской интеллигенции.
Дело в том, что 1881 —1882 годы, когда создавались «Письма
к тетеньке», были ознаменованы не только полицейским террором
против революционной народнической интеллигенции, но и трав­
лей либеральной интеллигенции, травлей интеллигенции вообще,
кроме, конечно, той, которая сама участвовала в этой травле.
«Удивительное дело! — писал Щедрин в январе 1882 года о
М. М. Стасюлевиче в связи с временным запрещением его уме­
ренно-либеральной газеты «Порядок».— Этот поистине средний
человек прослыл чуть не за Робеспьера» (XIX, кн. 2, 81). В устра­
шенном и озлобленном воображении реакционеров все участники
оппозиционных течений — от умеренных либералов до револю­
ционеров-подпольщиков — предстали в виде сплошной массы
государственных преступников. Под подозрением оказались все
образованные люди, мысль, наука, вся печать, за исключе­
нием активно холопствующей. В них реакционеры увидели источ­
ник всего «зла» и «смуты». Злобные выступления на страни­
цах органов Каткова, Мещерского, Суворина, разнузданные
статьи Евгения Маркова, публичные речи генерала Скобелева,
романы Маркевича и т. д. и т. п.— все это было направ­
лено на разжигание зоологической ненависти к интеллигенции,
более или менее отличающейся независимостью и честностью по­
ведения.
Поход против интеллигенции, демагогически маскируемый за­
ботой о защите «самобытности народной», был подлейшим манев­
ром идеологов реакции, рассчитанным на то, чтобы отвлечь
внимание масс от подлинных виновников общественных бедствий
198


и поставить низменные инстинкты обывателей на службу инте­
ресам полицейского государства.
В этих условиях автор «Писем к тетеньке» протягивал гони­
мой и травимой интеллигенции руку, посылал ей слова своего
сочувствия, взывал к ее достоинствам, призывал к стойкости и
внушал ей веру в свои силы. В связи с травлей интеллигенции
и принятой Щедриным на себя ролью ее защитника раскры­
вается особый подтекст заключительных строк «Писем к те­
теньке», где автор признавался «тетеньке», что она в его мнении
выросла и похорошела, и где он призывал ее «сознать свою
силу» для того, чтоб «дать нравственную поддержку добросо­
вестному и честному убеждению» (XIV, 466).
В 1885 году в третьем «Пестром письме» Щедрин вспоминал:
«...когда года три тому назад изо всех щелей выползли кляуз­
ники, вооруженные проектами истребления интеллигенции, то
громадная масса интеллигентов даже протестовать не пыта­
лась, а только в недоумении спрашивала себя: за что?» (XVI,
кн. 1, 253).
К этому же вопросу возвращается Щедрин во введении к
«Мелочам жизни» (1886). «В последнее время,— читаем
здесь,— многие огульно обвиняли нашу интеллигенцию во всех
неурядицах и неустройствах и предлагали против нее поистине
неслыханные, по своей нелепости, меры. В числе их немалую роль
играл самосуд живорезов московского Охотного ряда, а неко­
торые не отступали даже перед топлением в Москве-реке. Ра­
зумеется, всё это было говорено на ветер, но все-таки дает по­
нятие о степени злопыхательства. И никому не пришло на мысль
сказать во всеуслышание хотя бы умеренное слово в защиту
интеллигенции. Хотя бы то, например, что единичные факты
следует судить единично же; что обобщения в подобных случаях
неуместны и вредны; что, наконец, если и можно забить интел­
лигенцию в грязь — что же тогда останется?
«Не будь интеллигенции, мы не имели бы ни понятия о чести,
ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом
образе. Остались бы „чумазые“ с их исконным стремлением рас­
щипать общественный карман до последней нитки.
«Идет чумазый, идет! (...)
«Интеллигенция наша ничего не противопоставит ему, ибо
она ниоткуда не защищена и гибнет беспомощно, как былие
в поле...» (XVI, кн. 2, 12—13).
Все это были отзвуки той мысли, которая волновала Щед­
рина в пору писания «Писем к тетеньке», нашла в них свое во­
площение и повлияла смягчающим образом на тональность са­
тирических характеристик либеральной интеллигенции.
Итак, «Письма к тетеньке» — это не только сатира на послепервомартовскую политическую и общественную реакцию, и
в частности на поведение либеральной интеллигенции, но и го­
рячее слово в защиту «громадной массы интеллигентов», людей
199


умственного труда, подвергнувшихся гонению и «гибнувших бес­
помощно, как былие в поле».
И как это ни покажется парадоксальным с точки зрения за­
тверженных оценок произведения, можно с полным основанием
утверждать, что, ввиду указанных общественно-политических
обстоятельств 1881 —1882 годов, в «Письмах к тетеньке» Щед­
рин проявил более снисходительное отношение к либеральной
интеллигенции, чем в каком-либо другом своем произведении,
касающемся той же темы.
Только в связи с конкретно-историческим пониманием идей­
ной направленности «Писем к тетеньке» становится ясным слож­
ный и противоречивый в своем единстве идейно-эмоциональный
смысл сатирического иносказания «тетенька».
Тетенька как средних лет дамочка, выросшая и развивав­
шаяся в обстановке обеспеченности, обладающая привлекатель­
ной наружностью и не чуждая духовных интересов, но в то же
время легкомысленная, неустойчивая в своих убеждениях, сна­
чала увлекавшаяся конституцией, затем обратившая свой взор
к жандарму,— эта «тетенька» служит удачным и остроумным
олицетворением свойств и общественного поведения русской ли­
беральной интеллигенции. Сам физический и психологический
портрет «тетеньки» — тонкая сатира на либерализм.
Использование формы «.писем к тетеньке»,— это, согласимся
с Д. О. Заславским, стилистический прием, который, придав
повествованию характер интимно-бытового разговора, позволил
сатирику оживить политический материал, сообщить последнему
оттенок «романической» увлекательности.
Наконец, адресование писем к тетеньке характеризует своеоб­
разное отношение автора к адресату, указывает на их известную
родственную близость и предполагает, при всей очевидной и зна­
чительной идейной дистанции, их разделяющей, возможность
определенной солидарности между ними. Вмешательство в сати­
рическую музыку лирического мотива — в этом, по нашему мне­
нию, заключается самая оригинальная черта, выделяющая сати­
рическое обобщение «тетенька» в ряду других щедринских кол­
лективных портретов.
2

В июне 1882 года Салтыков писал Н. А. Белоголовому:
«„Письма к тет(еньке)“ я кончил, и, как оказывается, совер­
шенно кстати (...) Теперь надо писать о светопреставлении. Вы
спрашиваете, что я готовлю дальше? Да вот хотелось бы „Совре­
менную идиллию“ кончить» (XIX, кн. 2, 115). Роман, начатый в
1877—1878 годах, был продолжен через четыре с лишним года,
в 1882—1883 годах, т. е. вслед за «Письмами к тетеньке». К по­
следним «Современная идиллия» примыкает непосредственно не
только по времени написания, но и по основной своей теме —
изобличение политической и общественной реакции и преда­
200


тельств либерализма. Как сатира на либеральную интеллигенцию
эти два произведения имеют, однако, и некоторые существенные
различия. Сатирическим обобщением «тетенька» Щедрин метил
прежде всего в дворянскую либеральную интеллигенцию, имея
в виду обличение ее трусливого поведения в годы реакции. Но
образ «тетеньки» в ходе развития .повествования расширял свое
содержание, захватывал и такие слои интеллигенции, которые
внушали сатирику известные надежды на их прогрессивные воз­
можности, на способность их идейного освобождения из плена
реакции. Все это достаточно ясно выражено Щедриным в послед­
нем «письме».
Что же касается либеральных героев «Современной идил­
лии», то в их образах сатирик олицетворил тот слой интеллиген­
ции, который в реакционные годы перешел от благонамеренно­
сти выжидательной к благонамеренности воинствующей, непо­
средственно включившись в реакционный правительственный
поход. Поскольку сатира «Современной идиллии» метила в бо­
лее узкий, чем в «Письмах к тетеньке», слой либералов, в либе­
ралов, докатившихся до предельного идейно-нравственного и
политического падения, постольку эта сатира носит более бес­
пощадный, более уничтожающий характер.
Центральными героями «Современной идиллии» являются
два умеренных либерала — Глумов и рассказчик. Стали они раз­
бирать свое прошлое—«и чуть не захлебнулись от ужаса. Го­
споди, чего только там не было! И восторг по поводу упраздне­
ния крепостного права, и признательность сердца по случаю
введения земских учреждений, и светлые надежды, возбужден­
ные опубликованием новых судебных уставов, и торжество, вы­
званное упразднением предварительной цензуры, с оставлением
ее лишь для тех, кто, по человеческой немощи, не может бес­
цензурности вместить. Одним словом, все опасности, все неблаго­
надежности и неблагонамеренности, все угрозы, все, что под­
рывает, потрясает, разрушает,— все тут было! И ничего такого,
что созидает, укрепляет и утверждает, наполняя трепетною ра­
достью сердца всех истинно любящих свое отчество кварталь­
ных надзирателей!» (XV, кн. 1, 32).
Эта язвительная характеристика совмещает в себе два удара.
Она высмеивает либералов, показывая мизерность их программы,
и реакционеров, которым невинные либеральные претензии
представляются чем-то в виде революционного «потрясения ос­
нов». Развертывая комедию, разыгрывающуюся между мни­
мыми врагами, Щедрин с равной беспощадностью наносит удары
как по подозреваемым, так и по подозревающим. В сущности, и
либералы, и реакционеры напуганы призраком революции, и те
и другие оказываются во власти инстинкта шкурного самосохра­
нения.
Заподозренные властями в том, что они, сидя в квартирах,
«распускают революцию», Глумов и рассказчик намечают про20/


грамму, осуществление которой вернуло бы им репутацию благо­
намеренности. Следуя первоначально совету своего друга Алек­
сея Степаныча Молчалина, рекомендовавшему им «умерить свой
пыл», «погодить», они прекращают рассуждения, предаются ис­
ключительно физическим удовольствиям и телесным упражне­
ниям. Однако этих доказательств благонадежности оказывается
недостаточно. Став однажды, в целях шкурного самосохранения,
на стезю благонамеренности, герои романа стремительно падают
все ниже и ниже. Движение по наклонной плоскости навстречу
реакции превращает их в активных участников той самой «шу­
товской трагедии», в стороне от которой они старались первона­
чально, удержаться. Они завязывают связи с полицейскими чи­
нами квартального участка, сыщиком, разного рода заведомыми
прохвостами, впутываются в грязную историю с мнимым двое­
женством, в махинацию с поддельными векселями и т. д. Одним
словом, они «делаются участниками преступлений, в надежде
что общий уголовный кодекс защитит их от притязаний кодекса
уголовно-политического» (XV, кн. 1, 141).И действительно, попав
под суд, они выходят обеленными и как люди, доказавшие свою
благонамеренность, удостаиваются чести работать сотрудниками
в газете «Словесное удобрение», издаваемой фабрикантом Кубышкиным. Оставаясь верными хозяину («Ибо Кубышкин был
знамя!»), они пропагандировали кубышкинские ситцы, изры­
гали хулу и клевету, проклинали человеческий разум и дошли,
наконец, до проповеди «всеобщего упразднения» (XV, кн. 1, 280).
Щедрин никогда не признавал за либеральной интеллиген­
цией значения ведущей освободительной силы в общественной
борьбе, более того — он видел и понимал всю опасность согла­
шательской политики либерализма. Но при всем своем огромном
и вполне основательном скептицизме Щедрин не оставлял мысли
о возможности выделения из рядов либеральной интеллигенции
лучших ее элементов, способных содействовать освободитель­
ному движению.
Это проявилось не только в «Письмах к тетеньке», но и
в «Современной идиллии». Эпопея реакционных похождений
двух либеральных интеллигентов заканчивается в романе про­
буждением в них чувства стыда.
Глумов и рассказчик — люди интеллектуального труда. Страх
перед реакцией заставил их предпринять унизительный «под­
виг» самосохранения. Но, добиваясь репутации политически бла­
гонамеренных людей, они сознавали, что творят именно подлости
и пошлости, а не что-либо другое, и внутренне оставались оп­
позиционно настроенными к реакции. Разлад между безнрав­
ственным поведением и критическим направлением мысли раз­
решился в конце концов тоской проснувшегося стыда. Щедрин
считал возможным и подсказывал такой исход для известной
части культурной и критически мыслящей, но опозорившейся
либеральной интеллигенции. И в этом нет ничего противоесте­
202


ственного или несбыточного. Когда старая, отжившая свой исто­
рический срок социально-политическая формация распадается,
то от правящих классов все чаще начинают отходить их наибо­
лее сознательные и честные представители.
При всем том, вводя в «Современную идиллию» мотив про­
снувшегося стыда, Щедрин вовсе не был склонен связывать
с фактором стыда какие-либо далеко идущие надежды в смысле
общественных преобразований. «Что было дальше? (...) — пусть
догадываются сами читатели. Говорят, что Стыд очищает людей,—
и я охотно этому верю. Но когда мне говорят, что действие
Стыда захватывает далеко, что Стыд воспитывает и побеждает,—
я оглядываюсь кругом, припоминаю те изолированные призывы
Стыда, которые, от времени до времени, прорывались среди
масс Бесстыжества, а затем все-таки канули в вечность... и
уклоняюсь от ответа» (XV, кн. 1, 283).
Таковы последние слова «Современной идиллии». Объективно
они полемичны по отношению ко всякого рода моралистическшм
концепциям преобразования общества и, в частности, по отно­
шению к становившемуся популярным в то время нравственному
учению Льва Толстого. И хотя Щедрин уклонился от оконча­
тельного ответа, все же мысль его относительно общественной
роли стыда достаточно ясна. Стыд помогает исправлению людей,
очищению отдельных представителей правящей части общества
от тяжкого груза классового наследства, стыд служит предпо­
сылкой для общественной освободительной борьбы, но действие
стыда не захватывает далеко и не отменяет необходимости ак­
тивной массовой борьбы.
3

Разоблачение либерального ренегатства в «Современной
идиллии» выросло в еще более широкую, нежели в «Письмах
к тетеньке», сатирическую картину политической и обществен­
ной реакции. В этом отношении «Современная идиллия» не пред­
ставляет в творчестве Щедрина чего-либо нового. Политическая
и общественная реакция была постоянным объектом его сатиры.
Однако «Современная идиллия», не будучи ни первым, ни послед­
ним ударом Щедрина по реакции, сохраняет за собою значение
произведения, наиболее яркого по силе, беспощадности и мас­
терству сатирического разоблачения и обличения как правитель­
ственной реакции, так и ее губительного влияния на широкие
слои русского общества. Роман в большей своей части написан
в то время, когда самодержавие раскрыло все свои реакционныё
потенции. Расправившись с народовольцами, оно требовало все
новых и новых жертв. В стране свирепствовали террор, шпио­
наж, эпидемия подозрительности, а в связи с этим в обществе
распространялись паника, массовое предательство со стороны ли­
беральной интеллигенции, холопское приспособленчество. На
203


правительственный призыв к содействию в борьбе с революцией
и социализмом отозвалось прежде всего разное человеческое от­
ребье; по меткому выражению автора «Современной идиллии»,
негодяй стал героем современности.
Все это нашло свое рельефное отражение на яркой поверх­
ности сатирического зеркала «Современной идиллии». Щедрин
издевательски высмеял обезумевшее в своем реакционном рве­
нии начальство, завершив это знаменитой «Сказкой о ретивом
начальнике». Сатирик заклеймил презрением нравственно рас­
тленных «героев» реакции, дав их обобщенный портрет в фелье­
тоне о негодяе «Властитель дум». Перепуганные либералы нашли
в романе достойное выражение в образах двух «идеально-благо­
намеренных скотин», разыгрывающих жалкую комедию шкурного
приспособления. И рядом с «героями» шутовской комедии, утра­
тившими человеческое естество, Щедрин показывает подлинно че­
ловеческую трагедию борцов, ставших жертвами свирепой реакции
(«Суд над злополучным пискарем»), и трагедию тружеников
деревни, ограбленных кулаками и начальством (статистическое
описание села Благовещенского в гл. XXVI).
Реакция 80-х годов ополчалась прежде всего против револю­
ционной интеллигенции. В соответствии с этим слова «револю­
ция» и «сицилисты» произносятся действующими лицами «Со­
временной идиллии» очень часто. В романе одни мечутся в страхе
быть принятыми за революционеров, другие занимаются высле­
живанием и ловлей революционеров. Однако любопытно то об­
стоятельство, что Щедрин нигде не показывает непосредствен­
ного столкновения реакционеров с действительно революционно
настроенными людьми. Он не имел легальной возможности пред­
ставить в романе революционеров и лишь отчасти коснулся их
в драматической сцене «Злополучный пискарь», в целом же вся
шутовская трагедия разыгрывается вокруг двух, в сущности
политически безопасных либералов из дворян, ошибочно прини­
маемых шпионами за революционеров. Такая ситуация была
вполне реалистична. Реакция взяла под подозрение широкие
культурные слои общества, открыла разнузданную кампанию
против интеллигенции вообще, мобилизуя на борьбу с нею, под
видом «общественного содействия», разного рода невежественных
проходимцев. «Нет,— говорит сатирик в «Современной идил­
лии»,— как хотите, а даже в сфере ябеды торжествующая
современность заявляет себя не только несостоятельною, но и
просто глупою». Пользование услугами заведомых прохвостов
в качестве сдерживающей силы относительно людей убежде­
ния — это совсем не система, а злодейство. «Из человека —
положим, заблуждающегося, но в идейном смысле все-таки возвы­
шающегося над общим уровнем — делают загадку, и угадывание
этой загадки предоставляют прохвосту... ужели это не злодейство?
Вы представьте только себе, как этот злополучный игнора нт, по­
водя носом в воздухе, приступает к человеческой душе и начинает
204


в ней по складам разбирать: буки-аз — ба, веди-аз — ва... Что
он поймет? (...) Разве невежественный прохвост может возвы­
ситься до постижения столь сложных и трудных явлений? Нет, он
только будет выкрикивать бессмысленное слово и под его защитою
станет сваливать в одну кучу все разнообразие аспираций
человеческой мысли» (XV, кн. 1, 188).
Политическая невежественность и моральная низость воин­
ствующих поборников реакции служат в «Современной идил­
лии» одним из основных объектов злой щедринской насмешки.
Злобствующих, но тупых охотников за «сицилистами» Щедрин
посрамляет, между прочим, тем, что то и дело ставит их в смеш­
ное положение людей, неожиданно , попадающих в сети их же
собственной саморазоблачающейся ограниченности. Так, -напри­
мер, все те, кто был ими пойман в качестве «сицилистов», на
проверке оказывались самыми заурядными обывателями. Пока­
зывая торжествующих подвижников реакции во всей их отвра­
тительной идейно-нравственной наготе и сближая их с уголов­
ным элементом, представляя врага низким, глупым, смешным,
Щедрин тем самым стремился рассеять страх перед реакцией,
пробудить в интеллигенции чувство стыда перед фактами мас­
сового пресмыкательства, ренегатства и предательства, помочь
делу освобождения общественного самосознания от нависших над
ним устрашающих призраков реакции, повысить способность об­
щества к коллективной самозащите. Была у Щедрина и другая,
затаенная мысль: высмеять самые поиски «сицилистов», создать
вокруг этого неприязненное общественное мнение и тем самым,
по возможности, обуздать полицейско-сыскной разгул.
Действительность, порожденная эпохой свирепой правитель­
ственной реакции, представлена в «Современной идиллии» как
трагедия жизни целого общества, трагедия, которая растянулась
на бесчисленное множество внезапных актов, захватила в тиски
огромную массу людей и притом осложнилась шутовством. От
такой «шутовской трагедии» деваться человеку некуда, потому
что источником ее является «несостоятельная форма» жизни,
присвоившая себе наименование «порядка» (XV, кн. 1, 142).
Общественный «порядок», где господствуют тунеядцы, на­
сильники, заведомые прохвосты, несомненно позорные люди, где
уголовные преступления являются мерилом политической благо­
надежности, где торжествующее невежество преследует всякое
честное проявление ума и проповедует упразднение человеческой
мысли, где закон стоит на страже насилия меньшинства над
большинством — этот «порядок» Щедрин называет жестоким
шутовством. Герои жестокого шутовства — полицейские чинов­
ники и шпионы (Иван Тимофеич, Прудентов, КшепшицюльсКий,
масса урядников и «гороховых пальто»), бюрократы-сановники
(Перекусихины), завоеватели-авантюристы (Редедя), капитали­
сты (Парамонов, Вздошников, Ошмянский), выжившие из ума
князья-помещики (Рукосуй-Пошехонский), заведомые прохвосты
205


(Гадюк-Очищенный, Балалайкин и др.), «идеально-благонамерен­
ные скотины» из числа либералов (Глумов и рассказчик),—
все эти комедианты старого, прогнившего, обонкротившегося по­
рядка выставлены в «Современной идиллии» на публичный по­
зор и осмеяние.
Щедрин писал: «Не могу я к таким явлениям относиться
с „надлежащей серьезностью“, ибо ничего кроме презрения
к ним чувствовать нельзя, да и не должно. Для меня еще боль­
шое счастье, что у меня большой запас юмору» (XIX, кн. 2,
246). Юмор презрения, злой и беспощадный юмор — вот то глав­
ное оружие, которое обрушил автор «Современной идиллии» на
типы и явления, олицетворяющие самодержавно-полицейское го­
сударство помещиков и капиталистов. Стремлению раскрыть же­
стокий комизм действительности, сорвать с врага «приличные»
покровы и представить его в смешном и отвратительном виде —
этому подчинена вся яркая, многоцветная, блещущая остро­
умием и беспощадными изобличениями поэтика романа.
Занятый в «Современной идиллии» преимущественно разоб­
лачением «шутовского» аспекта общественной трагедии, Щедрин
коснулся и непосредственно трагических коллизий. Трагическая
сторона реакционного шутовства — это страдания и гибель массы
людей честной мысли и честного труда. Щедрин говорит о тра­
гизме передовой русской интеллигенции, ставшей жертвой поли­
цейского террора,— «идет человек по улице, и вдруг — фюить!»
(XV, кн. 1, 104); «взвился занавес и тотчас же опустился над
убиенным» (XV, кн. 1, 142). И рядом с этими скоропостижными
трагическими актами, уносящими борцов, разыгрывается медлен­
ная, сплошная, «привычная» трагедия жизни народных масс, еще
не сознающих причин своего трагического положения. «Разве не
ужасно видеть эти легионы людей, которые всю жизнь ходят
„промежду трагедиев“ — и даже не понимают этого!». Это такая
трагедия, о которой «даже помыслить без содрогания трудно!»
(XV, кн. 1, 104).
Самая горчайшая трагедия нависла над обнищавшей, задав­
ленной деревней. «Небо кругом обложило свинцовыми облаками,
из которых сеялся тонкий и совершенно осенний дождь. Словно
сетью застилал перед нашими глазами и даль, в которую
Волга катила свои волны, и плоские берега реки, на которых, по
местам, чернели сиротливые, точно оголенные избушки» (XV,
кн. 1, 158). Здесь свила себе гнездо ужасающая бедность. Здесь
«только слезы льют да зубами щелкают» (XV, кн. 1, 166), пре­
жде «в слезах хлеб ели, а ноне слезы остались, а хлеба нет...»
(XV, кн. 1, 182). Вот 65-летняя старуха, которая помнит, что до
двадцати лет щи едала, а потом и щей не осталось. Вот старик,
при виде постороннего человека испуганно и торопливо прячущий
за пазуху ломоть черного хлеба. «Не было пяди земли, которая
не таила бы слова обличения в недрах своих...» (XV, кн. 1, 184).
Трагизм деревенской жизни углубляется тем, что рядом
206


с материальной бедностью идет духовная бедность.крестьянских
масс, их политическая отсталость, помогающая властям и кула­
честву использовать народ в качестве послушного орудия реак­
ции. Щедрин показывает в романе, как полицейская власть и
сельская буржуазия, устрашая призраком революции и развращая
обещанием денежных вознаграждений, подстрекали крестьян
на «ловлю сицилистов». Корчевский мещанин в романе расска­
зывает: «В прошлом годе Вздошников купец объявил: коли кто
сицилиста ему предоставит — двадцать пять рублей тому чело­
веку награды! Ну, и наловили. В ту пору у нас всякий друг друж­
ку ловил. Только он что же, мерзавец, изделал! Видит, что дело
к расплате,— сейчас и на попятный: это, говорит, сицилисты не­
настоящие! Так никто и не попользовался; только народу, человек
никак с тридцать, попортили» (XV, кн. 1, 163).
Заметим кстати, что в сценах «ловли сицилистов», как и
вообще во всех, даже в самых, казалось бы, фантастических
эпизодах «Современной идиллии», Щедрин остается верен ре­
альной действительности. В то же самое время, когда в «Оте­
чественных записках» печатались главы романа, рисующие «лов­
лю сицилистов», журнал в отделе публицистики сообщал следую­
щее. В расчетной книжке Казанской механическо-ткацкой фа­
брики Алафузова 26-параграфов заняты разного рода штрафами,
а 27-й, последний параграф обещает денежную награду за донос:
«За всякое открытие злоупотреблений, если в действительности
таковые подтвердятся, рабочий получает награду, смотря по важ­
ности открытий, от 5-ти до 15-ти рублей и более, и, кроме того,
услуга его будет вознаграждена прибавкой жалованья на буду­
щее время»/0 С горькой иронией и суровой правдивостью Щед­
рин отмечает, что желающих охотиться за «сицилистами» было
много. Весна в разгаре, говорят мужики, а сеять-то и не зачи­
нали.
«— Что так?
«— Всё сицилистов ловим. Намеднись, всем опчеством двое
суток в лесу ночевали, искали его — ан ощ каторжный, у всех
на глазах убёг!» (XV, кн. 1, 186).
Возбужденная властями «народная немезида» готова обру­
шиться на каждого человека, объявленного «сицилистом». Кре­
стьяне, вовлеченные в шутовскую трагедию реакционных неис­
товств, смешивали социалистов с изменниками. Скорбный рас­
сказ о «ловле сицилистов всем опчеством» — это и суровая правда
о несознательности, политической отсталости крестьянства, и ядо­
витая стрела, брошенная сатириком в лагерь народников, идил­
лически взиравших на крестьянскую общину как на «зародыш
социализма».
Деревня в «Современной идиллии» — это деревня начала
80-х годов. Она все еще во власти опутавших ее вековых пред30 Отечественные записки, 1882, № 11, отд. II, с. 139—140.
207


рассудков, она запугана властями, развращена реакцией, ее пред­
ставления о революции дики и превратны. Вместе с тем эта де­
ревня всего двумя десятилетиями отделена от той, которая при­
общится к опыту массового выступления в годы первой русской
революции. Проникновение новых идей в крестьянские массы и
признаки начавшегося под влиянием их брожения в традицион­
ном сознании масс нашли свое отражение в «Современной идил­
лии». Говорить об этом прямо Щедрин не имел возможности.
Он ограничился отдельными, но достаточно прозрачными наме­
ками. Слово «сицилисты», читаем в романе, «в деревне приобрело
право гражданственности и повторялось в самых разнообразных
смыслах» (XV, кн. 1, 208). Одни — и, конечно, таких было боль­
шинство — отождествляли социалистов с изменниками и каторж­
никами; другие, хотя и смутно, по чисто крестьянскому об­
разцу, но начинали вслушиваться и вдумыватся в смысл ре­
волюционной пропаганды. Представителем последних является
упоминаемый в романе солдат, приехавший на село в побывку.
Он говорил односельчанам, что скоро «и земля, и вода, и воз­
дух — все будет казенное, а казна уж от себя всем раздавать
будет» (XV, кн. 1, 185).
4

«Современная идиллия» дает яркое представление о мастер­
стве Щедрина. Изобразительный арсенал сатирика продемонстри­
рован здесь более широко и полно, чем в любом другом, отдельно
взятом произведении Щедрина. Недаром в связи с «Современной
идиллией» Тургенев писал Щедрину: «Сила вашего таланта дошла
теперь до „резвости“, как выражался покойный Писемский».31
Присущее сатирику «свободное отношение к форме» прояви­
лось в романе удивительно ярко, непринужденно и многосто­
ронне. Быстрота развертывания и движения сюжета, органическое
включение в повествование сказки, фельетона, драматиче­
ской сцены, пародии, памфлета, прозрачные намеки на конкрет­
ные политические явления, полемические стрелы, направленные
в адрес политических и литературных противников, разнообра­
зие эзоповских фигур иносказания и умолчания, переплетение
реального и фантастического, лаконизм и завершенность пор­
третных зарисовок, мастерские диалоги, обилие разящих сати­
рических формул, впервые именно здесь блестяще употреблен­
ный прием статистического разоблачения (жизнеописание купца
Парамонова в цифрах, статистическое описание села Благовещен­
ского) и т. д., и т. п.— все это многоцветное сочетание изобрази­
тельных приемов и средств живописания создает сложную сати­
рическую симфонию «Современной идиллии», образует ее ори­
гинальную, неподражаемую поэтику.
31 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем в 30-ти т. Письма. Л., 1968,
т. 13, кн. 2, с. 89.
208


В «Современной идиллии» Щедрин мастерски применяет уже
не однажды им испытанный прием переклички с литературными
предшественниками. Здесь мы встречаем цитаты, реминисценции
и образы из Державина, Крылова, Жуковского, Бенедиктова,
Грибоедова, Пушкина, Гоголя, Сухово-Кобылина, Гюго. Значи­
тельное место заняли в произведении споры на литературные
темы, блещущие остротой мысли суждения о романе и трагедии,
сатирические замечания о педантизме библиографов-пушкинистов
и о театральном репертуаре, пародии на любовный роман и на
псевдонародных собирателей фольклора и т. д.
В романе нашла яркое выражение также и такая характерная
черта творческого метода сатирика, как типологическая связь
данного произведения с предшествующим творчеством. Уже ра­
нее известные по ряду других произведений образы Глумова,
рассказчика, Балалайкина в «Современной идиллии» выступают
в качестве основных действующих лиц, и здесь изображение их
доводится до завершения.
Психологический анализ не мог найти значительного приме­
нения в «Современной идиллии». Объект изображения и замы­
сел пространственно широкого сатирического обозрения требо­
вали иных изобразительных средств и приемов. Но, показывая
действующих лиц в суматохе «шутовской» деятельности, Щед­
рин нашел такие краски для летучих портретных зарисовок, ко­
торые не оставляли сомнений относительно внутреннего, пси­
хологического содержания персонажей. Приведем два при­
мера.
Портрет первый. Лгун, ловкач и рвач, «подходящий чело­
век» для разного рода махинаций, по поводу которого возможен
был только один вопрос: сойдутся ли в цене? Он пишет проше­
ния, приносит кассационные и апелляционные жалобы, отыски­
вает, по поручениям, женихов и невест, следит по газетам за
объявлениями о пропавших собаках и принимает меры к отыска­
нию потерянного, занимается устройством предварительной об­
становки, необходимой для удовлетворительного разрешения
бракоразводных дел, и для этого содержит на жалованье лжесви­
детелей, в свободное от лжесвидетельств время сочиняет ку­
плеты для увеселительных заведений, азбуки и хрестоматии,
а также любовные письма (со стихами и без стихов) для лиц,
не кончивших курса в средних учебных заведениях. И внешне
выглядит он почти прилично, и штаны сидят на нем почти иде­
ально, и лицо его, отдохнувшее за ночь от вчерашних поврежде­
ний, дышит приветливостью и готовностью удовлетворить
клиента, но все кажется, что настоящее его место не тут, где вы
его видите, а в доме терпимости. Вот он явился во фраке, в бе­
лом галстуке, в белых нитяных перчатках, готовый вступить
в сделку о двоеженстве, «немедленно снял нитяные перчатки
и начал лгать» (XV, кн. 1, 114). Таков «беспроигрышный ад­
вокат» Балалайкин.
62.

209


Портрет второй. Он «был человек уже пожилой и имел фи­
зиономию благородного отца из дома терпимости. Чувство соб­
ственного достоинства несомненно было господствующею чертою
его лица, но в то же время представлялось столь же несомнен­
ным, что где:то, на этом самом лице, повешена подробная такса
(видимая, впрочем, только мысленному оку), объясняющая
цифру вознаграждения за каждое наносимое увечье, начиная от
самого тяжкого и кончая легкою оплеухой» (XV, кн. 1, 53). Перед
нами злокачественный старик, отпрыск старинного дворянского
рода Гадюков, некогда очистившихся предательством и получив­
ших фамилию Очищенных. Прежде Очищенный служил тапером
в публичном доме и дополнительно промышлял шпионством, за­
тем несколько лет существовал исключительно вознаграждениями
за наносимые ему увечья, наконец сделался «вольнонаемным ре­
дактором» ассенизационно-любострастной газеты «Краса Демидрона», выходящей в дни публичных драк.
Особого внимания заслуживают юмор, фантастика и эзопов­
ское иносказание, определяющие в совокупности художественное
своеобразие «Современной идиллии».
«Современная идиллия» относится к тем произведениям Щед­
рина, где остроумие сатирика проливается бурным потоком, где
его юмор блещет всеми красками, проявляется во всех града­
циях. Игривый, искрящийся шутками в сценах, изображающих
фиктивную женитьбу Балалайкина на купчихе Фаинушке, язви­
тельный, пропитанный ядовитой иронией на страницах, рисую­
щих героев за выработкой «Устава о благопристойности», он пе­
рерастает в громкий хохот, когда Щедрин рассказывает «Сказку
о ретивом начальнике», и в фельетоне о негодяе «Властитель
дум» выражается в презрительном сарказме.
Злой, бичующий, веселый щедринский юмор составляет гос­
подствующий тон всего произведения. Юмористическая стихия
пропитывает все элементы сюжета и поэтики романа. Она за­
хватывает даже пейзаж. И так как эта последняя особенность
является в русской литературе едва ли не свойством только од­
ного Щедрина, мы не находим неуместным провести некоторые
замечательные образцы щедринского сатирического пейзажа.
Герои романа, напутанные шпионами, бегут ночью из Корчева. Жестокая паника гнала их вперед и вперед. «А дождь сви­
репел больше и больше, и небо все гуще и гуще заволакивалось
тучами. Ни одного жилья мы не встретили, и как нас не съели
волки — этого я понять не могу. Наверное, они кое-что слышали
об нас от урядников и опасались отнять у нас жизнь, потому что
с нашим исчезновением могли затеряться корни и нити, кото­
рые имело в виду гороховое пальто. Как бы то ни было, но этим
чисто охранительным соображениям мы были обязаны жизнью»
(XV, кн. 1, 181); «...как только златоперстая Аврора брызнула
на крайнем востоке первыми снопами пламени, местный урядник
уже выполнял свою обязанность» (XV, кн. 1, 205).
210


Наступает осень. «Листья еще крепко держатся на ветках
деревьев и только чуть-чуть начинают буреть; георгины, шток­
розы, резеда, душистый горошек — все это слегка побледнело
под влиянием утренников, но еще в полном цвету; и везде жуж­
жат мириады пчел, которые, как чиновники перед реформой,
спешат добрать последние взятки» (XV, кн. 1, 161).
«Современная идиллия» произвела сильное впечатление на
Тургенева «полетом сумасшедше-юмористической фантазии».32
Щедрину он писал в 1882 году: «прирожденная вам vis cómica
никогда не проявлялась с большим блеском».33 В свою очередь
Гончаров, характеризуя впечатление, производимое щедринским
юмором, вспоминал: «читатель злобно хохочет с автором над
какой-нибудь „современной идиллией“» 34.
Юмор Щедрина имеет всегда социальную подкладку, он на­
правлен на осмеяние гоподствующих классов и в защиту тру­
женика. Вот характерные образцы такого юмора из первой главы
романа. Рассказчик и Глумов наложили на себя обет не рассуж­
дать и предаться исключительно еде и питью.
«-— Вот ветчина, а вот водка. Закусим! — сказал Глумов.
«— Гм... ветчина! Хорошо ветчиной на ночь закусить —
спаться лучше будет. А ты, Глумов, думал ли когда-нибудь об
том, k¿k эта самая ветчина ветчиной делается?
«— Была прежде свинья, потом ее зарезали, рассортировали,
окорока посолили, провесили — вот и ветчина сделалась.
«—• Нет, не это! А вот кому эта свинья принадлежала? Кто
ее выходил, выкормил? И почему он с нею расстался, а теперь
мы, которые ничего не выкармливали, окорока этой свиньи
едим...
«— И празднословием занимаемся... Будет! Сказано тебе,
погодить — ну, и жди!» (XV, кн. 1, 10).
«Подали кофей. Налили по стакану — выпили; по другому
налили — и опять выпили. Со сливками и с теплым калачом (...)
«— А что, Глумов, ты когда-нибудь думал, как этот самый
калач...
«— Что „калач“?
«— Ну вот родословную-то его... Как сначала эта самая
пшеница в закроме лежит, у кого лежит, как этот человек за со­
хой идет, напирая на нее всею грудью...» (XV, кн. 1, 11).
Программа восстановления репутации политической благона­
дежности, начертанная героями, предусматривала после еды те­
лесные упражнения. Во время прогулки по улицам столицы вид
Таврического дворца напоминал им годы царствования Екате­
рины, воспетые Державиным.
52 Там же, с. 50.
Там же, с. 49.
34 Гончаров И. А. Литературно-критические статьи и письма. Л., 1938.
с. 191.
211


«Под наплывом этих отрадных чувств начали мы припоми­
нать стихи Державина, но, к удивлению, ничего не припомнили,
кроме:
Запасшися крестьянин хлебом,
Ест добры щи и пиво пьет!

«— Да, брат, был такой крестьянин! был! — воскликнул я,
подавленный нарисованною Державиным картиной.
«Как ни сдержан был Глумов, но на этот раз и он счел не­
уместным охлаждать мой восторг.
«— Да, брат, был,— сказал он почти сочувственно.
«— Было! все было! — продолжал я восклицать в восхище­
нии,— и „добры щи“ были! представь себе: „добры щи“!» (XV,
кн. 1, 14).
Уже в этих отрывках диалога раскрывается сущность щед­
ринского сатирического анализа явлений обличаемой действи­
тельности. На все, что делается в привилегированных верхах,
он смотрит с точки зрения труженика-производителя, возводя
к нему родословную материальных и культурных благ, которыми
пользуются правящие классы общества.
Одна из постоянных мишеней злого щедринского юмора —
это разного рода официальные формулы, которыми идеологи
реакции устрашают массы. К ним относится прежде всего фор­
мула о том, что революционеры и социалисты «потрясают ос­
новы» и тем самым угрожают всему обществу гибелью. Щедрин
в «Современной идиллии» не упускает ни малейшего повода,
чтобы поиздеваться над этой злонамеренной выдумкой мракобе­
сов. Так, например, сатирик то ехидно замечает, что «унылый
вид» означает «недовольство существующими порядками и на­
клонность к потрясению основ» (XV, кн. 1, 30); то, как бы между
прочим, сообщает, что учителя Кубарева судили «за распростране­
ние в юношестве превратных понятий о супинах и герундиях, а
равно и за потрясение основ латинской грамматики» (XV, кн. 1,
50); то, характеризуя грабительский характер реформы 1861 года,
поясняет, что помещики «устраивали крестьянские наделы (вроде
как западни), имея при этом в расчете, чтоб мало-мальски легко­
мысленная крестьянская курица непременно по нескольку раз в
день была уличаема в безвозмездном пользовании господ­
скими угодьями, а следовательно, и в потрясении основ» (XV,
кн. 1, 250).
Смех Щедрина в «Современной идиллии» — это смех, выстав­
ляющий на позор «героев» политической и общественной реакции
и возбуждающий по отношению к ним энергию общественного
протеста; смех, выпрямляющий угнетенных и сковывающий угне­
тателей; смех, пробуждающий чувство стыда в людях, у которых
еще не все человеческое потеряно.
«Современная идиллия», несмотря на свой фантастический
колорит, опирается, даже во многих подробностях, на факты ре­
272


альной действительности. В целом роман представляет собою
убийственный памфлет на эпоху реакции. В нем Щедрин сделал
множество язвительных выпадов по адресу официальных прави­
тельственных лиц, титулованных и нетитулованных идеологов и
холопов реакции. В романе ядовито пародируются Свод Законов
(«Устав благопристойности») и придворная шпионско-террори­
стическая организация «Священная дружина» («Клуб взволно­
ванных лоботрясов»), высмеиваются царская бюрократия и суд,
официальная и официозная пресса, разоблачается вся полицей­
ская система самодержавия и т. д. Острополитическое содержа­
ние романа, печатавшегося в легальном журнале в годы свире­
пых цензурных преследований, обязывало сатирика прибегнуть
к сложной системе эзоповской конспирации. По мастерству эзо­
повского иносказания рядом с «Современной идиллией» могут
быть поставлены только «История одного города» и «Сказки».
Но если в «Истории одного города» сатирика выручала прежде
всего историческая форма повествования, а в «Сказках» —
народная фантастика, то в «Современной идиллии», нацеленной
непосредственно на политическую злобу дня, Щедрину потребо­
валась более сложная система художественной маскировки. Рабо­
тая над романом, он не только мобилизовал весь свой прежний
эзоповский арсенал, но и значительно усовершенствовал и обо­
гатил его. Искусство эзоповского иносказания доведено в «Со­
временной идиллии» до степени высшей виртуозности. С точки
зрения стиля «Современная идиллия» представляет собою вы­
сокий образец интеллектуальной победы передового художника
слова над реакционной политикой самодержавия в области пе­
чати.
Замысел «Современной идиллии» свидетельствует, что из­
бранной для этого произведения формой повествования Щед­
рин решил, между прочим, поиздеваться над царской цензурой,
отомстить ей. Из февральской книжки «Отечественных записок»
за 1877 год цензура изъяла рассказ Щедрина «Чужую беду —
руками разведу». Под впечатлением этого цензурного перепо­
лоха Щедрин в два вечера написал другой рассказ под назва­
нием «Современная идиллия», который и явился первой главой
романа. Сообщая об обстоятельствах, вызвавших появле­
ние «Современной идиллии», Щедрин писал П. В. Анненкову
2 марта 1877 года: «Я несколько таких рассказов напишу, ко­
торые приведут самую цензуру в изумление» (XIX, кн. 1, 45).
В осуществлении своего намерения сатирик достиг блестящего ус­
пеха. Неудивительно, что отдельные главы «Современной идил­
лии» вызвали к себе резко враждебное отношение цензурного
ведомства. Это было вполне естественно. Поистине удивительно
другое, а именно то, что «Современная идиллия», являющаяся
одним из самых резких выпадов против политики самодержавия,
все-таки проскользнула через препоны реакционнейшей цензуры
периода 80-х годов.
213


Поскольку нам еще придется специально касаться щедринской
эзоповской системы, мы остановим внимание лишь на некоторых,
наиболее характерных признаках иносказательной поэтики «Со­
временной идиллии».
Прежде всего обращает на себя внимание невысокий ранг
действующих в романе представителей царской бюрократии. Это,
во-первых, чиновники столичного квартального участка и, вовторых, уездное чиновничество. Но при этом представители квар­
тальной администрации действуют явно не по чину. Кварталь­
ный письмоводитель Прудентов проектирует «Устав о благопри­
стойном обывателей в своей жизни поведении», т. е. сочиняет
законы, что в действительности составляло прерогативу высшей
правительственной бюрократии. Несомненно, что осмеяние этой
последней и является скрытой целью описания законодательной
деятельности Прудентова. Как пояснил сам Щедрин в письме к
А. Н. Пыпину от 1 ноября 1883 года, «Устав о благопристой­
ности» имеет в виду сатирическое разоблачение XIV тома «Сво­
да Законов». Дальнейшая судьба квартальной администра­
ции во главе с Иваном Тимофеевичем символизирует в романе
министерство внутренних дел, последовательно возглавлявшееся
в 80-е годы М. Т. Лорис-Меликовым, Н. М. Игнатьевым,
Д. А. Толстым. В романе мы находим достаточно прозрачные
намеки на эту министерскую чехарду. В деятельности Ивана
Тимофеевича, по доносу Прудентова, был усмотрен московскими
охотнорядцами (читай: катковской партией) злонамеренный
якобинский дух, и он был вынужден подать в отставку (читай:
отставка Лорис-Меликова). Прудентов занял его место, но в свою
очередь, по доносу Кшепшицюльского, был тоже уволен за зло­
намеренный якобинский дух (читай: отставка Игнатьева). «И те­
перь оба: и Иван Тимофеич и Прудентов, примирившись, жи­
вут где-то на огородах в Нарвской части и состоят в оппозиции»
(XV, кн. 1, 213).
Таким образом, «Современной идиллией» в той ее части, ко­
торая касается бюрократии, Щедрин метил в высшие правитель­
ственные сферы, предусмотрительно замаскировав свои намерения
скромной, по видимости, задачей описания чудаковатых прожек­
теров квартального участка.
Вместе с тем, как это обычно бывает у Щедрина, характери­
зуемый эзоповский прием выполнял и непосредственно сатири­
ческую функцию. Образ наивного летописца в «Истории одного
города» служил сатирику не только предохранительной маской,
но и давал возможность выставить обличаемый объект во всей
его непосредственной, грубой сущности. Подобно этому, для вя­
щего посрамления «Свода Законов» Щедрин воспользовался
наивной откровенностью письмоводителя Прудентова. «Имеем
в виду одно обстоятельство: чтобы для начальства как возможно
меньше беспокойства было — к тому и пригоняем» (XV, кн. 1,
91—92) —так формулирует Прудентов основную идею сочиня­
214


емого им «Устава о благопристойности». «Теория эта,— ирони­
зирует сатирик,— хотя и давно нам была знакома, но на этот раз
она была высказана так безыскусственно, прямо и решительно, что
мы на минуту умолкли, как бы под влиянием приятной неожи­
данности» (XV, кн. 1, 92).
Следует, впрочем, заметить, что в «Современной идиллии»
встречаются представители бюрократии высокого ранга, пока­
занные без понижения их «номинала». Таковы, например, «два
маститых сановника» — тайные советники Перекусихин 1-й и
Перекусихин 2-й. Сатирик дал им самую уничтожающую харак­
теристику, предварительно сопроводив ее справкой: оба они —
«уволенные от службы» (XV, кн. 1, 122). Эта ироническая оговорка
делала сатирика формально неуязвимым и тем самым открывала
свободу действий для обличения.
Еще более интересна в этом смысле фигура «странствующего
полководца» Полкана Редеди, ознаменовавшего себя неудачными
военными походами в восточных странах. «Несмотря на то что
Редедя не выиграл ни одного настоящего сражения, слава его,
как полководца, установилась очень прочно. Московские купцы
были от него в восхищении, а глядя на них, постепенно воспламе­
нялись и петербургские патриоты-концессионеры. В особенности
пленял Редедя купеческие сердца тем, что задачу России на
Востоке отождествлял с теми блестящими перспективами, кото­
рые, при ее осуществлении, должны открыться для плисов и мит­
калей первейших российских фирм» (XV, кн. 1, 127). В свобод­
ное от походов время Редедя мог быть «и редактором газеты»
(XV, кн. 1, 126).
Образ Редеди — самое резкое во всем творчестве Щедрина
нападение на высшую военную касту и на колониальную поли­
тику царизма. Наряду с широким обобщающим смыслом, ком­
ментаторы не без оснований угадывают в облике щедринского
Редеди черты генерала и реакционного публициста Р. А. Фаде­
ева и в особенности генерала М. Г. Черняева. Последний участ­
вовал в завоевании Ташкента, неудачно командовал сербской
армией в войне с Турцией, был генерал-губернатором Туркестана,
редактировал реакционную газету «Русский мир». Все это Щед­
рин подверг своеобразной трансформации, создавая образ
Редеди.
По своей общей и памфлетной направленности этот образ
представлял большую опасность в цензурном отношении. 35
Учитывая это, сатирик устроил громоотвод в виде следующего
замечания: «Начальство, однако ж, не особенно ценило подвиги
35 В письме к П. А. Валуеву И. А. Гончаров писал: «В беллетристике
же собственно, кроме как у гр. Льва Толстого, военные, со времени Марлинского, давно перестали быть действующими лицами — по весьма понятным при­
чинам. О военных людях надо говорить — или хорошо, или ничего не говорить»
(И. А. Гончаров в неизданных письмах к графу П. А. Валуеву. 1877—1882. СПб.,
1906, с. 19).
215


Редеди и довольно медленно производило его в чины, так что соро­
ка пяти лет от роду он имел только полковничий чин» (XV,
кн. 1, 126). Ему наскучило начальственное равнодушие, он вышел
в отставку и подвигался в качестве вольнонаемного полководца,
т. е. в качестве лица неофициального. В романе Редедя пред­
стает перед читателем («в свободное от междоусобий время»)
в роли метрдотеля купчихи Фаины Стёгнушкиной. Он был при­
глашен ею в качестве любовника, но оказалось, что «из всех
прежних доблестей в нем осталась неприкосновенною только
страсть к закусыванию» (XV, кн. 1, 128), придавшая его физио­
номии форму «улыбающегося фаршированного сычуга» (XV, кн. 1,
267).
История дальнейших похождений Редеди заканчивается
в романе тем, что он «за распространение вредных мечтаний
в среде ситцевых фабрикантов» попадет в смирительный дом.
Однако все эти относящиеся к Редеди указания на положение
полковника «в отставке», на «вольнонаемный» характер его
деятельности, на «смирительный дом» и вообще все причудли­
вые фантастические узоры, окружающие данный персонаж, яв­
ляются не более как художественными условностями, которые
были необходимы Щедрину для того, чтобы с наибольшей сво­
бодой наносить сатирические удары по официальной политике
самодержавия.
«Современная идиллия» относится к тем произведениям са­
тиры, которые выделяются своим густым фантастическим коло­
ритом. Фантастика романа выступает в различных функциях.
Она служит и выражению «волшебств» реальной действитель­
ности, находящейся во власти паники и произвола, и юмористи­
ческой живописи, и эзоповскому иносказанию. Хотя все эти
функции фантастического элемента в романе настолько тесно
связаны и так незаметно переходят одна в другую, что раздель­
ное их рассмотрение часто оказывается почти невозможным,
все же оно не представляется нам неуместным. В данном случае
нас интересует эзоповская функция фантастики в «Современной
идиллии».
Фантастический элемент окрашивает в «Современной идил­
лии» все повествование. Наряду с этим в отдельных главах он
вырастает в целые фантастические сюжеты, включенные в об­
щую композицию произведения в виде сказок. Помимо знамени­
той и широко известной «Сказки о ретивом начальнике»
(гл. XX), в «Современной идиллии» (гл. IX) есть еще одна
сказка, рассказанная опять-таки Очищенным. Заглавие сказки
хотя и не выделено, но в тексте оно формулируется так: «По­
весть об одном статском советнике, который любовью своей двух
начальников в гроб вколотил, а от третьего и сам, наконец, воз­
мездие принял» (XV, кн. 1, 102). Предлагается и другой вариант
заглавия: «Плоды подчиненного распутства, или Смерть двух
начальников и вызванное оною мероприятие со стороны третьего»
216


(XV, кн. 1, 103). Близка к жанру сказки и драматическая сцена
«Злополучный пискарь» (гл. XXIV).
Отметим, что «Устав о благопристойности» и три перечислен­
ные сказки являются в романе кульминационными точками са­
тиры на бюрократию и самодержавие в целом. «Плоды подчи­
ненного распуства» и «Сказка о ретивом начальнике» метят вы­
соко в официальные сферы, «Злополучный пискарь» пародирует
царский суд. Совершенно очевидно, что сказочная фантастика
призвана была завуалировать остро политические сюжеты, опас­
ные в цензурном отношении. В подтверждение этого напомним
также, что свой первый сатирический отклик на послепервомартовскую реакцию Щедрин облек в форму фантастического сно­
видения «Торжествующая свинья» («За рубежом»). Если на
ранней стадии формирования щедринской сказки соображения
цензурного порядка не играли первостепенной роли, то в даль­
нейшем опыт все более убеждал сатирика в эффективности ска­
зочной фантастики как средства эзоповской системы. С особой
силой это должен был почувствовать Щедрин в начале 80-х го­
дов, когда он публиковал свой сатирический политический роман
«Современную идиллию» в обстановке свирепого цензурного над­
зора. Отсюда не трудно сделать вывод, что взлет фантастики
вообще и сказочной фантастики в особенности обусловлен в «Со­
временной идиллии» прежде всего стремлением к художественной
конспирации. Фантастика явилась тем средством, где сатириче­
ские и иносказательные функции находили наиболее гармониче­
ское художественное сочетание. Поэтому давно наметившаяся
в творчестве сатирика сказочная струя приобрела в реакционные
годы особое значение. Вслед за «Современной идиллией» Щед­
рин начал интенсивно работать над циклом сказок.


Глава шестая
«СКАЗКИ»

1

Книга Щедрина «Сказки» включает 32 произведения, три
из которых были опубликованы в 1869 году («Повесть о том, как
один мужик двух генералов прокормил», «Пропала совесть»,
«Дикий помещик»), одно — в 1880 году («Игрушечного дела
людишки»),1 а остальные созданы • с конца 1882 по конец
1886 года, т. е. в течение четырех лет. Таки*м образом, в целом
сказочный цикл должно рассматривать как произведение 80-х
годов.
Сказки Щедрина обычно определяют как итог его сатириче­
ского творчества. И такой вывод в какой-то мере оправдан.
Сказки хронологически завершают собственно сатирическое
творчество писателя. Появившиеся после них «Мелочи жизни»
и «Пошехонская старина» написаны уже в другом роде. Хроно­
логическое место сказок, а также их изумительное идейно-худо­
жественное совершенство и богатство вполне убедительно свиде­
тельствуют в пользу вывода об их итоговом значении. В под­
тверждение этого вывода можно было бы также сослаться на
тот очевидный факт, что талант Щедрина не ослабевал до по­
следних дней его жизни. Следовательно, можно предполагать,
что на более поздних этапах своего творческого пути сатирик был
в состоянии не только сохранить, но и обогатить художественные
достижения прежних лет, полнее развить наиболее волновавшие
его темы, идеи и проблемы. Наконец, чтение сказок то и дело
напоминает многие темы и типы предшествующих сатир Щед­
рина, выступающие в новой, идейно обогащенной, художественно
оригинальной и афористически сжатой форме миниатюр.
Творческая история сказочного цикла также позволяет сде­
лать заключение, что в прямые намерения сатирика входило
стремление обобщить в жанре, ориентированном на широкого на­
родного читателя, важнейшие результаты своей многолетней
литературной деятельности. Большие и малые цензурные ка­
тастрофы, пережитые Щедриным в период писания сказок, на­
рушали как последовательность работы над осуществлением
1 «Игрушечного дела людишки» — не сказка, а сатирический рассказ,
задуманный как начало особой «кукольной» серии и включенный впоследствии
в книгу сказок.
218


плана, так и порядок публикации сказок и композицию их окон­
чательного свода в прижизненных изданиях. При всем том «Сказ­
ки» действительно приобрели в собственно сатирическом твор­
честве Щедрина значение яркого итога.
Салтыков-Щедрин затронул в своих сказках множество со­
циальных, политических, идеологических и моральных проблем,
широко представил и глубоко осветил всевозможные течения и
оттенки общественной мысли — от реакционных до социалисти­
ческих. Жизнь русского общества второй половины XIX века
запечатлена в щедринских сказках в длинном ряде ярких кар­
тин, миниатюрных по объему, но огромных по своему идейному
содержанию, в богатейшей галерее типических образов, испол­
ненных высокого художественного совершенства и глубокого
смысла.
По широте обозрения социальных типов книга сказок зани­
мает первое место в наследии Салтыкова-Щедрина и представ­
ляет собою как бы художественный синтез социологии твор­
чества сатирика. В сказках Щедрин воспроизвел всю социальную
анатомию общества, коснулся всех основных классов и группи­
ровок — дворянста, буржуазии, бюрократии, интеллигенции,
тружеников деревни и города. Правда, в сказках, как и вообще
в произведениях Щедрина, не отведено самостоятельного места
пролетариату, который в представлении писателя сливался в одно
целое с крестьянством, оставаясь лишь разновидностью послед­
него.
Произведения щедринского сказочного цикла объединяются
не только жанровым признаком, но и некоторыми общими идеями
и темами. Эти общие идеи и темы, проникая в отдельные произ­
ведения и связывая их друг с другом, придают определенное
единство всему циклу и позволяют рассматривать его как про­
изведение в известной мере целостное, охватываемое общей
идейно-художественной концепцией.
Самый обший и основной смысл проблематики «Сказок» за­
ключается в развитии идеи непримиримости классовых интере­
сов в эксплуататорском обществе, в развенчании всякого рода
иллюзорных надежд на достижения социальной гармонии по­
мимо активной борьбы с господствующим режимом, в стремлении
поднять самосознание угнетенных и пробудить в них веру
в собственные силы, в пропаганде социалистических идеалов и
необходимости общенародной борьбы за их грядущее торже­
ство.
Идея непримиримости классов и необходимости массовой
борьбы против социального неравенства, являясь одной из ос­
новных сквозных идей всего сказочного цикла, особенно ярко
выражена в таких сказках, как «Медведь на воеводстве»,
«Орел-меценат», «Карась-идеалист», «Бедный волк», «Ворончелобитчик». Сатирик, с одной стороны, рисует широкую кар­
тин) классовых противоречий, произвола властителей и страда­
219


ний угнетенных масс, с другой — последовательно и со всей
присущей ему силой разоблачает и клеймит несостоятельность и
вредность всевозможных — обывательских, либеральных, соци­
ально-утопических — рецептов мирного урегулирования классо­
вых интересов. Попытки обывательски уклониться от классовых
битв («Премудрый пискарь»), или заслужить волчью амни­
стию холопской верностью («Самоотверженный заяц»), или
урегулировать волчий аппетит («Здравомысленный заяц»), или,
наконец, путем пропаганды превратить хищных щук в мирных
карасей («Карась-идеалист») — все это идет только на пользу
угнетателей и ничего, кроме гибели, не приносит их . ж'ертвам.
Волки и лисицы не милуют зайцев, щуки проглатывают ка­
расей, ястребы уничтожают ворон. И дело тут не в злой воле
отдельных хищников, а в их общей классовой природе.
В сказке «Медведь на воеводстве» самодержавная Россия
символизирована в образе леса, и днем и ночью «гремевшего
миллионами голосов, из которых одни представляли агонизирую­
щий вопль, другие — победный клик» (XVI, кн.
59). Эти слова
могли бы быть поставлены эпиграфом ко всему сказочному циклу
и служить в качестве идейной экспозиции к картинам, рисующим
жизнь классов и социальных групп в состоянии непрекращаю­
щейся междоусобной войны.
В художественном зеркале «Сказок» представлены: 1) са­
тира на правительственные верхи самодержавия и на эксплуа­
таторские классы, 2) сатира на поведение разных слоев интел­
лигенции, объединяемой Щедриным в понятии «среднего чело­
века», 3) положение народных масс, 4) моральные проблемы и
проблемы революционного мировоззрения. Конечно, такое чле­
нение проблематики сказок и предложенная в соответствии с этим
группировка их остаются в известной мере условными и указы­
вают лишь на основные идейно-тематические тенденции в слож­
ном содержании сказочного цикла.
2

Словами и образами, полными сарказма, Щедрин изобличает
в сказках принципы эксплуататорского общества, практику,
идеологию и политику господствующих классов — дворянства и
буржуазии — и царского правительства. Эта политика включала
и методы «волчьих зубов» — открытой наглой расправы («Мед­
ведь на воеводстве», «Орел-меценат», «Самоотверженный заяц»),
и методы «лисьего хвоста» —• лицемерного филантропического
заигрывания с рабами, обмана их («Здравомысленный заяц»,
«Соседи», «Деревенский пожар»), и всевозможные пропаган­
дистские приемы одурманивания сознания масс («Вяленая
вобла», «Гиена», «Обманщик-газетчик и легковерный читатель»).
Резкостью сатиры, направленной непосредственно на прави­
220


тельственные верхи самодержавия, выделяются три сказки:
«Медведь на воеводстве», «Орел-меценат» и «Богатырь».
Сказка «Медведь на воеводстве» написана на одну из самых
основных и постоянных тем щедринского творчества. Она пред­
ставляет собою острую политическую сатиру на правительствен­
ную систему самодержавия, служит ниспровержению монархи­
ческого принципа государственного строя. Основная идея сказки
восходит ко многим ранее созданным сатириком произведениям,
и прежде всего к «Помпадурам и помпадуршам» и к «Истории од­
ного города». В свою очередь и художественный прием уподобле­
ния представителей помещичьего класса медведю возникает до­
вольно рано. Так, в рассказе 1863 года «Деревенская тишь»
помещик Сидоров видит себя во сне превратившимся в медведя
и в этом новообретенном зверином образе торжествует физиче­
скую победу над своим непокорным слугой Ванькой. «Дикий
помещик» в одноименной сказке 1869 года приобретает ухватки
и облик медведя. В рассказе того же года «Испорченные дети»
есть упоминание о «принце Шармане, обращенном в медведя
злым волшебником» (VII, 393). Все эти случаи были как бы
примеркой медвежьего костюма к соответствующим социальным
типам и завершились к 1884 году созданием сказки «Медведь
на воеводстве».
Комментаторы отмечают, что в этой сказке сатирик заклеймил
глупость и жестокость царских правителей периода монархии
Александра III. Сказка действительно несет в себе признаки
памфлета на правительство Александра III, личность которого
угадывается в образе безграмотного льва. Вполне возможно
также, что прототипами послужили: для осла, главного совет­
ника при льве,— Победоносцев, для Топтыгина 1-го, осрамив­
шего себя перед лесным населением и перед важным начальством
мелкими злодеяниями,— министр внутренних дел Игнатьев,
а для Топтыгина 2-го — сменивший Игнатьева на этом посту
граф Д. Толстой, ознаменовавший свою деятельность злодея­
ниями крупными.
Однако более глубокий и основной смысл сказки состоит
не столько в обрисовке жестокосердных типов правителей,
сколько в развитии мысли о том, что причина народных бедствий
в последнем счете заключается отнюдь не в личных качествах
администраторов, а в самой сущности монархического ре­
жима.
В сказке выведены трое Топтыгиных — злой, ретивый и
добродушный, последовательно сменявшие друг друга на воевод­
стве. На примере административной практики двух первых Топ­
тыгиных сатирик показал, какой неограниченный простор от­
крывала система самодержавия для злоупотреблений властью,
для издевательства над населением. Топтыгин 3-й отличался от
своих двух злых предшественников, жаждавших «блеска крово­
пролитий», добродушным нравом. Он ограничил свою деятель­
221


ность только соблюдением «исстари заведенного порядка»,
довольствовался злодействами «натуральными». Но и при вое­
водстве добродушного Топтыгина 3-го ни разу лес не изменил
своей прежней физиономии. Так продолжалось многие годы,
пока не явились мужики-лукаши и расправились с Топтыгиным
3-м, как перед тем они расправились с Топтыгиным 2-м.
Таким образом, индивидуальные различия в характерах вое­
вод не меняли общего положения вещей и натуральные злодея­
ния «заведенного порядка» продолжали совершаться своим че­
редом. Основная причина народных бедствий заключается,
следовательно, не в злоупотреблении принципом власти, а в
самом принципе самодержавной системы. Спасение не в замене
злых Топтыгиных добрыми, а в устранении воевод Топтыгиных
вообще, т. е. в свержении самодержавия. Такова основная идея
сказки.
Если в «Медведе на воеводстве» сатирик высмеивал админи­
стративную практику самодержавия, то в сказке «Орел-меценат»,
написанной в том же 1884 году,— деятельность царизма на по­
прище просвещения. Тема «Орла-мецената» непосредственно со­
прикасается с содержанием второй части «Медведя на воевод­
стве», изображающей Топтыгина 2-го. Последний, прибыв на
воеводство, рассчитывал сейчас же разорить типографию, спа­
лить университет и академию. Но оказалось, что Магницкий
уже предвосхитил его намерения: печатный станок спалил,
оставив только цензурное ведомство; «университет в полном со­
ставе поверстал в линейные батальоны, а академиков заточил
в дупло, где они и поднесь в летаргическом сне пребывают»
(XVI, кн. 1, 56). Потужил Топтыгин 2-й, но в уныние не впал.
«Коли душу у них, у мерзавцев, за неимением, погубить нельзя,
сказал он себе: — стало быть, прямо за шкуру приниматься надо!»
(XVI, кн. 1, 56). В отличие от Топтыгина 2-го, Орел-меценат
решил заняться не искоренением, а водворением наук и искусств
при дворе, учредить «золотой век» просвещения. «С ворон опре­
делили новый налог, под названием „просветительного“,
для молодых соколят и ястребят устроили кадетские кор­
пуса; для сов, филинов и сычей — академию де сиянс, да кстати
уж и воронятам купили по экземпляру азбуки-копейки» (XVI,
кн. 1, 75).
Заводя просвещенную дворню, орел так определял ее назна­
чение: «она меня утешать будет, а я ее в страхе держать ста­
ну. Вот и все!» (XVI, кн. 1, 73). Однако полного повиновения
не было. Кое-кто из дворни осмеливался обучать грамоте самого
орла. Он ответил на это расправой и погромом. Вскоре от не­
давнего золотого века не осталось и следа. Основная идея сказки
выражена в заключительных словах: «орлы для просвещения
вредны» (XVI, кн. 1, 79). Щедрин заклеймил холопство в науке и
искусстве, показал, что монархический строй враждебен подлин­
ному просвещению и допускает последнее только в таких преде­
222


лах и в таком виде, которые потребны для услаждения парази­
тических верхов.
Взятые в целом сказки Щедрина представляют собою как бы
единую сатирическую композицию, в которой каждое отдельное
произведение связано рядом мотивов с другими. Это относится
и к сказке об орле-меценате. Выше уже было указано на темати­
ческую связь этой сказки с «Медведем на воеводстве». Из по­
следней перешли в сказку об орле и некоторые орнитологические
образы — снегирь, дятел, чижик и др. Можно было бы отме­
тить также перекличку «Орла-мецената» со сказкой «Обманщикгазетчик и легковерный читатель», написанной в том же
1884 году, месяцем раньше.
Высмеяв в «Медведе на воеводстве» административные прин­
ципы, а в «Орле-меценате» — псевдопросветительскую практику
самодержавия, в «Богатыре» сатирик своеобразно повторил тему
«Истории одного города». Вся история монархического режима
в России, враждебного интересам страны и народных масс, пред­
ставлена в символическом образе гниющего «богатыря» как ис­
тория его неуклонного распада и неизбежного грядущего круше1 9
НИЯ.
Если политическая сатира сказок метила в высшую бюро­
кратию и монархию, то социологическая — прежде всего в бур­
жуазных паразитов, шедших на смену отживающему дворян­
скому паразитизму, в тот слой капиталистических хищников,
который в эти годы быстро размножался и который ранее был
заклеймен сатириком кличкой «чумазый», а теперь нашел свое
достойное воплощение в образах диких зверей. Сатирик вос­
создает полную социального драматизма картину общества, раз­
дираемого антагонистическими противоречиями, и издевательски
высмеивает прекраснодушных апологетов разбоя. Волк обещал
помиловать зайца («Самоотверженный заяц»), другой волк од­
нажды отпустил ягненка («Бедный волк»), орел простил мышь
(«Орел-меценат»), добрая барыня дала погорельцам милостыню,
а поп обещал им счастливую загробную жизнь («Деревенский по­
жар»)— о таких актах великодушия хищников с восхищением пи­
шут историки, публицисты и поэты. Сатирик ниспровергает все эти
фальшивые панегирики, усыпляющие бдительность жертв. Разо­
блачая ложь о великодушии и красоте «орлов», он говорит, что
«орлы суть орлы, только и всего. Они хищйы, плотоядны (...)
хлебосольством не занимаются, но разбойничают, а в свобод­
ное от разбоя время дремлют» (XVI, кн. 1, 73). Щедрин последо­
вательно развивает в сказках идею о том, что всякие меры мо­
рального воздействия на хищников останутся тщетными и что ни
рецепты «здравомысленных зайцев» из либерального лагеря

2 «Богатырь» стал известен читателю только в 1922 году, когда был опубли­
кован в «Красном архиве».
223


о регулировании волчьих аппетитов, ни «карасиные» теории о
возможности «бескровного преуспеяния» на путях к социальной
гармонии не приведут к ожидаемым результатам.
3

Значительно больше внимания, нежели господствующим
верхам общества, сатирик уделил в своих сказках изображению
быта, психологии, поведения «пестрых людей» разночинной
массы, разоблачению обывательского страха и преклонения
перед реакцией. Сказка «Премудрый пискарь», посвященная
теме о «панике» (XIX, кн. 2, 198), выставляла на позор мало­
душие и трусость, овладевшие обывательской интеллигенцией
после разгрома народовольцев.3 Обличением трусости с «Премуд­
рым пискарем» сближается одновременно с ним написанный
(в начале 1883 года) «Самоотверженный заяц». Однако при неко­
тором сходстве идейного содержания эти сказки существенно
отличаются друг от друга; обе они нацелены на рабскую психо­
логию, но каждая в отдельности сосредоточивает внимание на
особой стороне общего объекта сатирического нападения.
Прежде всего отметим, что «Самоотверженный заяц» —
сказка с двойным прицелом. Она бьет по волкам, разоблачая
иллюзорные заячьи надежды на милосердие хищников; она
в еще большей степени ополчается на рабскую заячью психоло­
гию покорности, возведенной в благородство. Первая сторона
замысла не нуждается в особых пояснениях, более полное раз­
витие она получает в написанной вслед за «Самоотверженным
зайцем» сказке «Бедный волк». Что же касается второй — и
основной — стороны замысла, то она затрагивает чрезвычайно
сложную проблему, порой довольно разноречиво трактуемую ис­
следователями.
В первую очередь надлежит ответить на вопрос: какой со­
циальный слой представлен в образе самоотверженного зайца?
Обычный ответ: обывательская интеллигенция. В действитель­
ности же психология самоотверженного зайца находит себе соот­
ветствие не только в этом общественном слое, но и захватывает
более широко. Можно сказать, что Щедрин имел целью разобла­
чить не какой-либо один общественный слой, а определенную
психологию, имевшую рспространение и среди интеллигенции,
и в широкой народной массе. Какова же характерная черта этой
психологии?
Может показаться с первого взгляда, что основной чертой
психологии самоотверженного зайца является трусость. В самом
деле, на приглашение волка остановиться «заяц не только не
3 Содержательный анализ сказки дан в статье: Б у х ш т а б Б. Я- Сказка
Салтыкова-Щедрина «Премудрый пискарь»,— Литература в школе, 1958, № 3,
с. 3—12.
224


остановился, а еще пуще ходу прибавил» (XVI, кн. 1, 34—35). Бу­
дучи пойман волком и получив приказание ожидать очереди быть
съеденным, заяц сидит под кустом и «не шевельнется». Было
у него желание убежать по совету невестина брата, но как только
он посмотрел на волчье логово — так и «закатилось заячье сердце»
(XVI, кн. 1, 36).
Во всем этом проявилась трусость зайца, парализующая его
активность в борьбе за жизнь. И все же не трусость является
главной чертой самоотверженного зайца, во всяком случае не
она служит основным объектом нападения сатирика в данной
сказке. Замысел последней не повторяет и не варьирует сказку
об обезумевшем от страха премудром пискаре.
Заяц боялся убежать, от волка, т. е. трусость сыграла свою
роль в заячьем поведении. Однако главная мотивировка пове­
дения зайца заключена в его словах: «Не могу, волк не велел»
(XVI, кн. 1, 36). Заяц привык повиноваться, он раб покор­
ности.
Оставив у себя заложником «невестина брата», волк отпу­
стил зайца на побывку к невесте. Заяц торопился вернуться к то­
му сроку, когда ему предстояло быть съеденным волком. Что руко­
водило зайцем, торопившимся своевременно попасть в волчью
пасть? Конечно, не трусость. Он «слово, вишь, дал, а заяц своему
слову — господин» (XVI, кн. 1, 37). Он «дал слово» и заложнику
своему, и волку. Он хочет быть верным в том и другом случае.
Как видим, заяц благороден. И благородство это по отношению к
волку, благородство, в данном случае носящее извращенный,
иллюзорный смысл, имеет своим источником рабскую покорность.
К этому у зайца примешивается еще одно иллюзорное пред­
ставление. С одной стороны, он сознает, что по возвращении
«беспременно меня волк съест» (XVI, кн. 1, 37), с другой —
питает смутную надежду на то, что «может быть, волк меня...
ха-ха... и помилует!» (XVI, кн. 1, 38).
В итоге можно сказать, что Щедрин разоблачает и обличает
в сказке именно ту извращенную психологию, воспитанную ве­
ками классового гнета, которая возводит рабскую покорность
в степень благородства, добродетели. Заглавие сказки с удиви­
тельной точностью очерчивает именно такой смысл сказки:
слово заяц, которое всегда в переносном смысле служит сино­
нимом трусости, взято в неожиданном сочетании с эпитетом
самоотверженный. Самоотверженная трусость! Уже в одном этом
заглавном выражении сатирик исключительно проникновенно
постиг психологическую амальгаму противоречивых свойств раба,
всю глубину извращения человеческой сущности в обществе,
основанном на насилии.
В момент своего появления сказка «Самоотверженный заяц»
имела еще и другой, более узкий злободневный смысл. То' было
время, когда некоторые из бывших революционеров-народоволь­
цев, став на путь ренегатства, старались покорностью зарабо15

62

225


тать царскую амнистию, сдавались на милость врага. Щедринская
сказка показывала, какова эта милость.
Волк похвалил самоотверженного зайца, оставшегося верным
своему слову, и вынес ему и его заложнику издевательскую ре­
золюцию: «Вижу,— сказал он,— что зайцам верить можно. И
вот вам моя резолюция: сидите, до поры до времени, оба под
этим кустом, а впоследствии я вас... ха:хаі.. помилую!»
(XVI, кн. 1,39). Этими словами заканчивается сказка «Самоотвер­
женный заяц», клеймившая глубоко укоренившуюся в народных
массах психологию рабской верности господам и разоблачавшая
эту верность как предательство своих классовых интересов.
С глубокой горечью показывал Щедрин в сказке о само­
отверженном зайце, что волки еще могут верить зайцам, что
рабские привычки еще сильны в массе. Но должны ли зайцы
верить волкам? Помилует ли волк? Могут ли, способны ли
вообще волки миловать зайцев?
На этот вопрос сатирик ответил сказкой «Бедный волк», ко­
торая является продолжением сказки о самоотверженном зайце.
Подтверждается это как указанием самого Щедрина на то, что
между названными сказками «есть связь» (XX, 318), так и не­
посредственно текстом сказки о бедном волке. Вот начало сказки:
«Другой зверь, наверное, тронулся бы самоотверженностью
зайца, не ограничился бы обещанием, а сейчас бы помиловал.
Но из всех хищников, водящихся в умеренном и северном кли­
матах, волк всего менее доступен великодушию.
«Однако ж не по своей воле он так жесток, а потому, что
комплекция у него каверзная: ничего он, кроме мясного, есть не
может. А чтобы достать мясную пищу, он не может иначе по­
ступать, как живое существо жизни лишить. Одним словом, обя­
зывается учинить злодейство, разбой» (XVI, кн. 1, 39).
И все же нашелся между волками один, который под старость
догадываться начал, что есть в его жизни что-то неладное. Под
влиянием пробудившейся совести он однажды даже «выпустил из
пасти ягненка» (XVI, кн. 1, 43). Однако, как ни размышлял
волк, он приходил все к тому же одному выводу, что «ему, вол­
ку, иначе прожить нельзя, как убийством и разбоем» (XVI, кн. 1,
43). И он, после однократного примера великодушия, продолжал
разбойничать до тех ііор, пока не был убит мужиками.
Развиваемую в сказке мысль о невозможности перерождения
хищников, о том, что «ничего сам собой зверь не может: ни по­
рядка жизни изменить, ни умереть» (XVI, кн. 1, 43), либеральная
буржуазия и либерально-народническая критика трактовала со­
вершенно искаженно, применительно к своим оппортунистиче­
ским воззрениям. Эта критика считала, что смысл сказки заклю­
чается в отрицании возможности устранения классового неравен­
ства, в признании фатальной неизбежности общественного строя,
основанного на порабощении одних другими, слабых сильными,
бедных богатыми. На самом же деле идейное содержание
226


сказки «Бедный волк» не имеет ничего общего с пессимистиче­
ской философией примирения с действительностью. Щедрин го­
ворит в сказке не о бессмысленности освободительной борьбы,
а, напротив, о необходимости непримиримой борьбы с деспотиче­
ским режимом, разоблачает несостоятельность наивных надежд
на милосердие и великодушие эксплуататорских классов, на их
мирное и добровольное социально-нравственное перерождение.
Медведь в сказке «Бедный волк», убедившись в том, что
волк не может прожить без разбоя, урезонивал его: «Да ты
бы,— говорит,— хоть полегче, что ли...» (XVI, кн. 1, 41). Эта
«рационализаторская» медвежья попытка умерить волчий ап­
петит находит свое продолжение в следующих рассуждениях
здравомысленного зайца, героя сказки того же названия:
«Сколько раз я и говорил, и в газетах писал: Господа волки!
вместо того чтоб зайца сразу резать, вы бы тольку шкурку
с него содрали — он бы, спустя время, другую вам предоставил!
Заяц, хошь он и плодущ, однако, ежели сегодня целый косяк
вырезать, да завтра другой косяк — глядь, ан на базаре-то,
вместо двугривенного, заяц уж в полтину вскочил! А кабы вы
чередом пришли: Господа, мол, зайцы! не угодно ли на сего­
дняшнюю волчью трапезу столько-то десятков штук предоста­
вить? — С удовольствием, господа волки! Эй, староста! гони оче­
редных! — И шло бы у нас всё по закону, как следует. И волки,
и зайцы — все бы в надежде были» (XVI, кн. 1, 156).
Идеология здравомысленного зайца захватывает и часть вы­
соко образованной интеллигенции, и более широкие слои мелко­
буржуазной, сельской и городской массы. Напомним, один любо­
пытный факт, предвосхищающий щедринскую сказку о здраво­
мысленном зайце. Описывая Пушкинские торжества 1880 года,
Г. И. Успенский отмечал, что обилие «заячьих идей» в речи
Ф. М. Достоевского привело к «проповеди тупого, подневольного,
грубого жертвоприношения». 4 Позднее в очерке «Заячье „на­
правление"» (1885) Успенский писал о людях, у которых «обра­
зование великолепное,— а хвостик заячий!».0
Уточняя социально-политический эквивалент образа здраво­
мысленного зайца, можно сказать, что это прежде всего либе­
ральный народник, а еще более вероятно — тип «филозофа» из
мужиков, вроде небезызвестного в свое время В. .К. Сютаева,
о котором не однажды Щедрин с едкой иронией вспоминал.6
В рассказе здравомысленного зайца о своей собственной жизни,
о заячьей жизни вообще, наконец в прямых аналогиях между
4 Успенский Г. И. Поли. собр. соч. М.; Л., 1953, т. 6, с. 430.
5 Там же, т. 9, с. 493.
6 В. К. Сютаев — крестьянин Тверской губ., основатель религиозной секты,
«сютаевцев», оказавший влияние на нравственное учение Льва Толстого. Щед­
рин высмеивал Сютаева, иронически именуя его Сюсляевым, и проводил анало­
гию между «сюсляевщиной» и толстовской проповедью «непротивления злу» (см.
XX, 102, 106).
227


заячьей и мужицкой жизнью («Все одно как мужики»...) рас­
крывается горькое житье-бытье русских крестьян. Но, с другой
стороны, здравомысленный заяц отличается от последних: «Хоть
и обыкновенный это был заяц, а преумный. И так здраво рас­
суждал, что и ослу впору» (XVI, кн. 1, 155). Это был «филозоф»,
который и в «статистические таблицы при министерстве внутрен­
них дел издаваемые» заглядывал, и в «газетах писал». Он был
«всячески жить согласен» (XVI, кн. 1, 157), знал, что волки
зайцев «есть не перестанут» (XVI, кн. 1, 155), и выработал со­
ответствующий своему пониманию идеал усовершенствования
жизни, который сводился к проекту более разумного поедания
зайцев (чтоб не.всех сразу, а поочередно).
В «Здравомысленном зайце» Щедрин высмеял тот мизерный,
трусливый и особенно вредный народнический либерализм, ко­
торый был особенно характерен для 80-х годов и верным лите­
ратурным выражением которого служила газета «Неделя».
Сатирическое жало сказки о здравомысленном зайце направ­
лено против мелкого реформизма, проповедующего в оправдание
своего поведения теорию о том, что «всякому зверю свое житье
предоставлено» (XVI, кн. 1, 155).
Однако эта сказка, как и большинство других щедринских
сказок, представляет собою сложную идейную композицию. Она
не сводится только к осмеянию проповеди подневольного жерт­
воприношения. Замечательны частые отступления в сказке, рас­
крывающие бедственное положение мужика. Тут и дядя Михей,
которого начальство отправило с подводой и который, вернув­
шись домой, «ребятам пряника привез, жене — платок на голову,
всем вообще — слезы» (XVI, кн. 1, 158). Тут и образ того
безымянного солдата, который прослужил двадцать лет в солда­
тах, а когда воротился в свое место — «ни кола, ни двора, чисто!»
(XVI, кн. 1, 158).
Зайцы и мужики в этой сказке — образы не тождественные,
но сходные, почему и переход от одних ' к другим осуществлен
в сказке так естественно. Между идеологией здравомысленного
зайца и психологией отсталого, несознательного крестьянина есть
вполне определенная связь. Трагическое положение труженика
здравомысленный заяц возвел в особую философию обречен­
ности и жертвенности. Не понимая истинных причин социаль­
ного неравенства и считая последнее вечным и неизбежным, заяц
проповедует идею приспособления к власти сильных путем ра­
ционализации «волчьей трапезы».
Таким образом, сказка о здравомысленном зайце перекли­
кается с более ранней сказкой о самоотверженном зайце; вместе
взятые, эти сказки исчерпывают сатирическую обрисовку «зая­
чьей» психологии как в ее практическом, так и теоретическом
проявлении. В образе самоотверженного зайца Щедрин карал
рабскую покорность, холопскую психологию представителей
массы; в образе здравомысленного зайца сатирик карал, кроме
228


того, и холопскую философию оправдания насилия, социального
неравенства и попытки пропагандировать эту развращающую
философию. В первом случае речь шла о несознательности раба,
во втором — об извращенном сознании, выработавшем вредную
тактику приспособления к режиму насилия. Поэтому к здраво­
мысленному зайцу сатирик отнесся суровее, чем к его самоотвер­
женному собрату.
Если идеология здравомысленного зайца оформляет в осо­
бую социальную философию и теорию поведения самоотвержен­
ного зайца, то вяленая вобла из одноименной сказки выполняет
такую же роль относительно премудрого пискаря. Вяленая
вобла — это, так сказать, премудрый пискарь, вылезший из своей
норы с той целью, чтобы проповедовать свой образ жизни и
свой образ мысли. В «Вяленой вобле» Щедрин разоблачает имен­
но ту идеологию, которая определяет поведение премудрых
пискарей. «И откуда у тебя, воблушка, такая ума палата? —
спрашивают ее благородные пискари, которые, по милости ее
советов, неискалеченными остались» (XVI, кн. 1, 65). Эти слова
указывают на непосредственную и тесную связь «Вяленой воблы»
с «Премудрым пискарем».
Спасительные рецепты вяленой воблы выражены «скром­
ными» афоризмами, гласящими, что «тише едешь, дальше бу­
дешь, что маленькая рыбка лучше, чем большой таракан, что по­
спешишь — людей насмешишь и т. п. А всего больше о том, что
уши выше лба не растут» (XVI, кн. 1, 64—65). Вяленая вобла,
таким образом, проповедует идеал умеренности и аккуратности во
имя шкурного самосохранения, подводит теоретическую базу под
житейскую практику премудрых пискарей.
Мораль вяленой воблы, выраженную в словах «уши выше
лба не растут» и означающую тактику покорности, смирения,
пресмыкательства и приспособленчества, Щедрин рассматривает
как характерное явление в общественном настроении эпохи реак­
ции 80-х годов. Процесс «вяления» начался раньше, но время и
обстоятельства усыновили воблу и дали ей «широкий простор
для применений» (XVI, кн. 1, 66). Доктрина вяленой воблы
потому так пришлась ко времени, что она помогает «нынешний
день пережить, а об завтрашнем — не загадывать» (XVI,
кн. 1, 67).
Все поприща поочередно открывались перед вяленой воблой,
и «везде она свое слово сказала, слово пустомысленное, бросо­
вое, но именно как раз такое, что, по обстоятельствам, лучше не
надо» (XVI, кн. 1, 66). В рядах бюрократии деятельность вяленой
воблы заключалась в том, чтобы заметать следы, стушевывать
изъяны, «сидеть смирно и получать присвоенное содержание»
(XVI, кн. 1, 67). Еще более пагубна для общества была «добро­
вольческая воблушкина деятельность», под которой сатирик под­
разумевает прежде всего деятельность либеральной прессы, рас­
тлевавшей умы проповедью теории «малых дел».
229


Проповедь вяленой воблы совершила такие чудеса консерва­
тизма, о которых клеветники и человеконенавистники и гадать
нс смели. Дело в том, что клевета и человеконенавистничество
«так сильно в нос бьют, что не всякий простец вместить их мо­
жет... То ли дело скромная воблушкина резонность? „Ты ни­
кого не тронь — и тебя никто не тронет!“ — ведь это целая
поэма!» (XVI, кн. 1, 66). Воблушка со своими скромными афориз­
мами бесшумно подкрадывается к запуганному, измученному, ис­
калеченному человеку и «безболезненно додурманивает его» (XVI,
кн. 1, 66).
В сказке «Вяленая вобла» Щедрин блестяще показал взаи­
модействие между доктриной «ежовых рукавиц» и доктриной
«вяленой воблы», подразумевая под первой практику полицей­
ского насилия и соответствующую ей проповедь идеи «твердой
власти», оголтело провозглашавшуюся «Московскими ведомо­
стями» Каткова и другими реакционными органами печати, а под
второй — проповедь теории «малых дел» на страницах «Недели»
Гайдебурова и других либеральных органов. «Ежовые рука­
вицы», устрашая общество, прокладывали путь к успеху вяле­
ной воблы.
Политическая реакция, временно прибегая к союзу с вяленой
воблой и используя последствия ее растлевающей пропаганды,
не останавливается на полумерах. ' В .конечном счете вяленая
вобла, заподозренная в либерализме, становится сама жертвой
«ежовых рукавиц». «Один из самых рьяных клеветников ухватил
вяленую воблу под жабры, откусил у нее голову, содрал шкуру
и у всех на виду слопал...» (XVI, кн. 1, 72). Так, с неумолимой
логикой Щедрин разоблачал всевозможные методы приспособлен­
чества, либеральную идеологию сожительства- с реакцией.
Если в «Вяленой вобле» Щедрин изобличал психологию и
тактику либерализма, исследовал, так сказать, внутренний ме­
ханизм либерального паскудства, то сказкой «Соседи» (1885) он
наносил удар либерализму в области экономической деятель­
ности, высмеивал псевдонародный характер всевозможных ре­
формистских й филантропических начинаний, которые выдвига­
лись либералами в качестве средства по искоренению бедности.
Щедрин показывает, что и филантропические подаяния бедным
(за которыми, как это остроумно раскрыто в сказке, всегда
скрывается своекорыстный интерес богатых), и уравнение в по­
литических правах (т. е. осуществление проповедуемого либера­
лами идеала буржуазной демократии), и, наконец, учреждение
обществ самопомощи (что так горячо рекомендовали либеральные
народники) — все это никаких реальных результатов не дает и
дать не может, пока «в планту так значится», что одни, Иваны бо­
гатые, «находятся при полезном досуге», а «произведение цен­
ностей» ложится целиком на плечи других, Иванов бедных, т. е.
пока в обществе не уничтожена эксплуатация.
Иван Богатый сам ценностей не производил, но очень благо­
230


родно мыслил о распределении богатств и ел щи с убоиной.
Иван Бедный находился в постоянных трудах, но ел щи с пу­
стом. «Это был коренной, задавленный русский мужик, кото­
рый напрягал все усилия, чтобы осуществить всё свое право на
жизнь, но, по какому-то горькому недоразумению, осуществлял
его лишь в самой недостаточной степени» (XVI, кн.1, 152). Изо­
бличая классовую подоплеку обвинений мужика в пьянстве и
лености, являющихся будто бы главной причиной нищеты ма<;с,
Щедрин на примере столь разных судеб Ивана Богатого и Ивана
Бедного показывает, что подлинная причина народной бедности —
это господство в обществе принципа эксплуатации. В форме, до­
ступной широкому кругу читателей, сказка «Соседи» разъясняла
«хитро устроенную механику» экономического принуждения и
ядовито высмеивала мнимое благородство буржуазных реформи­
стов и никчемность их рецептов в области распределения обще­
ственных богатств.
«Либерал», написанный одновременно с «Соседями», является
как в цикле сказок Щедрина, так и во всем его творчестве од­
ной из самых убийственных сатир на либерализм и как бы подыто­
живает многолетние выступления писателя на эту тему. Сказка
замечательна прежде всего яркой обрисовкой этапов либераль­
ного ренегатства, начиная от требований «по возможности»
через «хоть что-нибудь» до «применительно к подлости», и тон­
ким раскрытием психологии ренегатства вообще, всей той си­
стемы софизмов, которыми отступники пытаются оправдать
свои действия и в собственном сознании, и в общественном
мнении.
Выражение «по возможности» не было лестным для благо­
родно мыслящего либерала, он «примирился с ним, во-первых,
ради общей пользы (...) и, во-вторых, ради ограждения своих
идеалов от напрасной и преждевременной гибели» (XVI, кн. 1,
162—163). Чтобы сделать идеал общедоступным, либерал считал,
что «необходимо разменять его на мелочи и уже в этом виде при­
менять к исцелению недугов, удручающих человечество. Вот тутто, при размене на мелочи, и вырабатывается само собой это вы­
ражение: „по возможности“» (XVI, кн. 1, 163). Когда «сведущие
люди» указали либералу, что его принцип «по возможности»
захватывает слишком широко, и он решил ограничить свои тре­
бования формулой «хоть что-нибудь», то и это отступление при­
крыл соответствующим оправданием: «И пшеничное, мол, зерно
не сразу плод дает» и т. д. (XVI, кн. 1, 164). Отступая еще дальше
от первоначального идеала, решив по совету все тех же «сведу­
щих людей» действовать прямо «применительно к подлости», либе­
рал и этому подыскивает моральное оправдание: «Сегодня я
в грязи валяюсь, а завтра выглянет солнышко, обсушит грязь —
я и опять молодец-молодцом!» (XVI, кн. 1, 166).
В сказке «Либерал» Щедрин со всей присущей его перу си­
лой и резкостью раскрыл до крайних пределов тенденции
231


либерального ренегатства, неизбежно ведущего к лакейству перед
буржуазией и реакционным правительством. Сатирик нарисовал
верный портрет не только российского либерала 80-х годов, но
и вообще всякого либерализма, в конечном счете заканчиваю­
щего свой путь действиями «применительно к подлости».
От робкого выпрашивания реформ у правительства до пре­
дательства и смыкания с реакцией — таков путь либерала в щед­
ринской сказке, и такова вообще эволюция русского буржуаз­
ного либерализма.
Трагикомедию либерализма, развернутую сатириком в «Пре­
мудром пискаре», «Вяленой вобле», «Соседях»,' «Либерале», до­
полняют страницы, посвященные «вчерашним свободным мысли­
телям» в сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым».
Среди выведенных 'здесь лиц,. отмеченных «тенью отступниче­
ства», есть одно, которое, в отличие от презираемых сатириком
либералов, вызывает у него чувство некоторого снисхождения.
Это Яков Ильич Воробушкин. «Человек этот был большой по­
читатель Крамольникова и служил неудачно. С лишком десять
лет тянул он лямку столоначальника, не имея в перспективе
никакого повышения и при каждой перемене веяния дрожа за
свое столоначальничество (...) Раз только он подал записку о не­
обходимости ободрить нищих духом; но директор, прочитав ее,
только погрозил ему пальцем, и с тех пор Воробушкин замол­
чал» (XVI, кн. 1, 203). «Семья ему душу рвала. Вероятно, он
лишал себя всего, плохо ел, плохо'спал, добывал на стороне ра­
ботишку— всё ради семьи» (XVI, кн. 1, 204). И вот ради этого
малого, ради нищенской подачки, Воробушкин в минуту опас­
ности должен был поступить вразрез с зачатками лучших стрем­
лений, теплившихся в его душе и проявлявшихся в сочувствии
к Крамольникову. Непримиримый в обличении либеральных
пустоплясов, писатель-гуманист не мог не сочувствовать людям,
подобным Воробушкину, видя в их общественном поведении
«не одно' личное предательство, а целый подавляющий порядок
вещей» (XVI, кн. 1, 204).
Но если к личным слабостям зависимого «среднего человека»
Щедрин мог относиться с некоторым снисхождением, то он оста­
вался беспощадным, когда речь шла собственно о предателях,
о вероломных изменниках делу борьбы за освобождение. Для
таких предателей он требовал высшей кары и заклеймил их со
всей силой своего сатирического негодования в сказке «Христова
ночь».
Исследователи «Сказок» нередко ставят «Карася-идеалиста»
в один ряд со сказками, разоблачающими либерализм и рефор­
мизм. Хотя здесь и возможны некоторые сближения, все же
сказка о карасе по своей основной мысли требует особого места
в идейной классификации произведений цикла. В сказке речь
идет не о либерально-буржуазном или либерально-народниче­
ском реформизме, а о тех идейных заблуждениях, о тех утопи­
232


ческих иллюзиях, которые были присущи части передовой интел­
лигенции, принадлежавшей к лагерю демократии и социализма.
«Карась-идеалист» — одна из лучших сказок Щедрина. Она
была написана и опубликована в 1884 году. Однако идеи, об­
разы и фабула этой сказки, подобно многим другим сказкам са­
тирика, зарождались и формировались задолго до этого. Можно
было бы наметить довольно длинную и извилистую тропу, кото­
рая вела к сказке, давшей синтез идейно-художественных моти­
вов, ранее встречавшихся в целом ряде произведений сати­
рика.
С одной стороны, в произведениях Щедрина мы неодно­
кратно встречаемся с образами одиночек «правдоискателей», от­
важно пытающихся склонить жестоких правителей к сострада­
тельности и добродетели. Все эти наивные упования на мило­
сердие господствующих «верхов» оказываются тщетными и
заканчиваются не торжеством справедливости, а трагической
гибелью поборников правды. Так, в «Истории одного города»
общественный ходок Евсеич добивался правды у градоначаль­
ника Фердыщенко и был «проглочен» последним. В четвертом
из «Пошехонских рассказов» изображен Андрей Курзанов, про­
поведовавший, подобно карасю-идеалисту, теорию равенства:
«тебе кусок, и мне кусок, и прочим по куску» (XV, кн. 2, 86). На
эту тему он вел беседы-диспуты с начальством и был «прогло­
чен» градоначальником Груздевым. Сказка «Карась-идеалист»
продолжила и завершила этот трагический мотив наивного прав­
доискательства и явилась аккордом в разоблачении утопических
надежд на умиротворение хищников и деспотов. С другой сто­
роны, в изображении классового антагонизма Щедрин неодно­
кратно прибегал к уподоблению враждующих лагерей прожор­
ливым щукам и дремлющим в неведении карасям, напоминал
пословицу «На то и щука в море, чтобы карась не дремал» и
временами воплощал идею этой пословицы в образные картины. 7
В этих эпизодах вызревала идейная и образная система будущей
сказки о трагическом столкновении карася со щукой. Наконец,
в диалогах ' «друзей-противников» — карася с ершом — дан
как бы экстракт тех диалогов рассказчика с Глумовым, которые
составили многие из лучших страниц в произведениях, написан­
ных сатириком в десятилетие, предшествующее сказке о карасеидеалисте.
Устойчивость мотивов, подводящих ’ к «Карасю-идеалисту»,
свидетельствует, что сказка воспроизводила идею, давно и глу­
боко волновавшую сатирика.
Но, конечно, «Карась-идеалист» является не только итогом
длительных наблюдений и раздумий писателя. Для уяснения
смысла сказки еще большее значение имеют условия времени ее
7 См., например, «Признаки времени» (VII, 70). «Дневник провинциала в
Петербурге» (X, 497), «Благонамеренные речи» (XI, 122), «За рубежом» (XIV, 17).
233


появления, яркий отпечаток которых она несет на себе. Разгром
народовольчества, окончательный крах утопических иллюзий,
полицейские жестокости в преследовании революционной интелли­
генции — трагический отблеск всех этих событий лежит на сказке.
В условиях свирепой правительственной реакции 80-х годов
образ прожорливой щуки, давно уже вошедший в арсенал
изобразительных средств сатирика, оказался как никогда умест­
ным и эффективным.
Жертвой щуки в «Карасе-идеалисте» является носитель вы­
соких социалистических идеалов, готовый во имя их на самопо­
жертвование. В этом смысле карась-идеалист возвышается над
всеми либеральными проповедниками обывательских рецептов
рабского самосохранения. Свое отношение к идеологии и тактике
либерализма Щедрин со всей беспощадностью выразил в сказ­
ках «Вяленая вобла» и «Либерал». Тип трусливого либерала
со всей мизерностью его общественных претензий, с его пресмы­
кательством перед правительственной реакцией, заклейменный
в этих сказках, не оставляет никакого места для симпатий Щед­
рина.
Сложнее отношения Щедрина к карасю-идеалисту. По мет­
кому определению Н. В. Яковлева, «образ карася представляет
собой истинно донкихотское соединение трагического и комиче­
ского».8
В идеях, проповедуемых карасем, несомнено есть то, что
входило в мировоззрение самого Щедрина и вообще передовой
части русской интеллигенции того времени. Это, во-первых, вера
в возможность осуществления идеала социалистического равен­
ства, вера в достижение социальной гармонии, глубокое убежде­
ние в том, что всеобщее счастье — не праздная фантазия мечта­
тельных умов, что оно рано или поздно сделается общим достоя­
нием. Напомним, что в «Мелочах жизни» (см. «Введение»)
Щедрин почти в тех же словах излагает свои собственные воз­
зрения. Во-вторых, карась-идеалист тверд и последователен
в своих социалистических убеждениях, он готов на самопожерт­
вование, он «не продаст» (XVI, кн. 1, 83). В годы ренегатства,
малодушия, отступничества интеллигенции от передовых идеалов
это качество карася-идеалиста являлось особенно драгоценным.
В указанных отношениях карась-идеалист выступает выразите­
лем положительных идеалов самого Щедрина, пропагандистом
самых сокровенных идей писателя-социалиста.
Но в убеждениях карася-идеалиста эти сильные стороны пе­
реплетены со слабыми, отсталыми, обрекающими на провал его
высокие мечтания, его надежды на осуществление социалистиче­
ского идеала. Карась-идеалист считает социальное зло просто
заблуждением умов, «порождением горькой исторической слу­
чайности» (XVI, кн. 1, 81). Ему представляется, что щуки «к го­
8 Вопросы советской литературы, М.; Л., 1957, т. 5, с. 91.
234


лосу правды не глухи» (XVI, кн. 1, 84) и что смелая пропаган­
да добродетели «самую лютую щуку в карася превратит» (XVI,
кн. 1, 86). На таком идеалистическом понимании причин социаль­
ного неравенства основана наивная вера карася-идеалиста в
«бескровное преуспеяние» (XVI, кн. 1, 80). Горячий проповед­
ник чаемого будущего жестоко поплатился за свои иллюзии отно­
сительно ликвидации классового неравенства путем мирной
пропаганды: он был проглочен щукой.
Сказка представляет собою одновременно и пропаганду со­
циалистического идеала, и критику утопических иллюзий о воз­
можности достижения социальной гармонии путем морального
перевоспитания эксплуататоров. Сатира сказки имела в виду ту
довольно многочисленную интеллигенцию, для мировоззрения
которой было характерно противоречие между передовыми идеа­
лами и отсталыми представлениями о способах их достижения.
А. В..Луначарский и В..В..Гиппиус не без основания отмечали,
что сказка ближайшим образом была направлена на критику
нравственно-этического учения Льва Толстого, захватывавшего
в 80-е годы своим влиянием все более широкие круги интеллиген­
ции и являвшегося в то время серьезной опасностью внутри са9
мого демократического движения.
Некоторой частью прогрессивной интеллигенции «Карасьидеалист» был воспринят и истолкован как воплощение идеи
недостижимости социального равенства. В этом смысле особенно
интересно суждение художника И. Н. Крамского, высказанное
им в письме к Салтыкову от 25 ноября 1884 года.
«Прежде всего,— писал он,— впечатление громадно. Ни­
когда еще мне на столь малом пространстве не давали совре­
менные писатели так много содержания и такого глубокого
интереса; мало того, это до такой степени высоко-художественно,
что я не могу придти в себя от удивления! Сказка, не более
как сказка, а между тем — высокая трагедия!». Далее Крамской
говорит, что он решил обратиться с письмом к сатирику не
только для того, чтобы выразить свое восхищение художествен­
ным совершеством сказки. Он хотел бы получить разъяснение
по поводу тех сомнений, которые вызваны у него чтением «Ка­
рася-идеалиста» и глубоко касаются его личных убеждений.
«Тот порядок вещей,— продолжает Крамской,— который изо­
бражен в вашей сказке, выходит, в сущности, порядок — нор­
мальный. Там карась и щука. Две породы, положим, рыбьих, но.
все же две породы; то есть между ними не может быть никогда
сближения. С первого раза разница в признаках так велика,
что ни для кого никогда не будет вопроса, может ли щука
перестать есть когда-нибудь карася. Но люди — дело другое:
9 Луначарский А. В. Классики русской литературы. М., 1937, с. 347;
Г и п п и у с Вас. Сказки Салтыкова в школе.— Русский язык в советской школе,
1929, № 2, с. 62.
235


и тот из людей, кого можно уподобить карасю, и. того, кого упо­
добляют щуке, имеют одинаковый размер, строение тела, по од­
ному плану исполненное, челюсти тоже одинаковые; словом, для
человека не есть бесплодная химера заботиться об улучшении
людских отношений, тогда как для карася заниматься идеаль­
ными построениями — дело, очевидно, проигранное, и проигран­
ное навсегда; кроме того, проигрыш карася никому не будет
казаться ужасным, тогда как проигрыш идеалиста-человека
ужасен безысходно.
«А между тем, ваша параллель так беспощадно близка, и
вывод столь мрачен, что мне хотелось бы от вас лично услы­
шать мнение... Я думаю о людях не хорошо, даже достаточно
мрачно, но, чтобы решать мрачно о человечестве, у меня еще
недостает храбрости, так как знаю, что после потери этой по­
следней надежды жить не стоит. А я еще, в качестве человекакарася, надеюсь».10
Ввиду большой важности письма мы привели его основное
содержание. А важность его в том, что оно, во-первых, превос­
ходно поясняет, что под карасями-идеалистами сатирик подра­
зумевал именно тех демократически настроенных интеллигентов,
которые не имели правильного представления о сущности клас­
совой борьбы и строили себе несбыточные иллюзии о достиже­
нии социальной справедливости исключительно методами нрав­
ственного перевоспитания людей и соглашения между враждую­
щими сторонами. Честно причислив себя к карасям-идеалистам,
Крамской тем самым подтвердил тот адрес, в который прежде
всего направлена была сказка «Карась-идеалист».
Во-вторых, ' письмо Крамского служило живым свидетель­
ством того, что читатели, не поднявшиеся до понимания необходи­
мости революционного разрешения классовых противоречий,
сделали из щедринской критики методов карася-идеалиста глу­
боко ошибочные выводы, полагая, что Щедрин доказывает
в сказке недостижимость идеала социального равенства. В дей­
ствительности же, конечно, замысел и объективный смысл «Ка­
рася-идеалиста» заключается не в отрицании возможности до­
стижения идеала социального равенства, а лишь в опровержении
наивной веры в «бескровное преуспеяние» и в пропаганде актив­
ной борьбы, необходимости противопоставить гоподствующей
силе угнетателей коллективную организованную силу угнетае­
мых. На это в сказке сделан прямой намек, выраженный в сло­
вах карася: «Во.т кабы все рыбы между собой согласились...»
(XVI, кн. 1, 83).
Наконец, в-третьих, письмо Крамского красноречиво говорит
о том громадном отрезвляющем воздействии, какое оказывала
щедринская сказка на сознание современников, находившихся
10 И. Н. Крамской, его жизнь и художественно-критические статьи. СПб.,
1888, с. 499.
236


во власти разного рода реформистских и моралистических кон­
цепций общественного прогресса. Крамской, принадлежавший
именно к этой категории людей, пытается опровергнуть право­
мерность выдвинутой Щедриным аналогии, полагает, что кар­
тина неизбежного пожирания карасей щуками не может служить
вполне верной аллегорией тех отношений, которые складываются
между людьми.11 Однако тут же заявляет: «А между тем, ваша
параллель так беспощадно близка». Это признание—уже шаг
по пути освобождения из плена утопических иллюзий. Сказка
Щедрина, таким образом, развенчивала «карасиные» методы
борьбы, внушала сомнение относительно их состоятельности и тем
самым оказывала революционизирующее влияние на колеб­
лющиеся слои интеллигенции.
Итак, беспощадно обнажая жестокую правду классовой
борьбы, Щедрин неотступно разоблачает несостоятельность и
сурово клеймит вредность всех попыток урезонить, умиротворить
врага, умерить его хищные аппетиты. Он ядовито высмеивает
всевозможные методы приспособленчества, идеологию и тактику
либерального сожительства с реакцией, наивную веру простаков
в великодушие хищников. Это не открывает путей к спасению.
Гибнут и премудрый пискарь, и самоотверженный заяц, и здра­
вомысленный заяц, и вяленая вобла, и карась-идеалист.
«Резолюция-то вам все одна» (XVI, кн. 1, 159),— гово­
рит лисица здравомысленному зайцу.
«А может быть, ты и помилуешь? — вполголоса сделал роб­
кое предположение заяц.
. «— Час от часу не легче! — еще пуще рассердилась лиса,—
где ты это слыхал, чтобы лисицы миловали, а зайцы помило­
вание получали? Разве для того мы с тобой, фофан ты этакой,
под одним небом живем, чтобы в помилованья играть... а?
«— Ну, тетенька, примеры-то эти бывали! — настаивал заяц,
всё еще хорохорясь. Но тут же, впрочем, упал духом и затоско­
вал» (XVI, кн. 1, 160).
Прежде чем съесть зайца, лиса решила с ним поиграть.
«Начали они играть. С четверть часа лисица прыгала вокруг
зайца: то укусит его и совсем уж сберется горло перервать, то
прыгнет в сторону и задумается: не простить ли, мол?...
«Но через четверть часа всё было кончено. Вместо зайца
остались только клочки шкуры да здравомысленные его слова:
„Всякому зверю свое житье: льву — львиное, лисе — лисье,
зайцу — заячье“» (XVI, кн. 1, 161).
Достойны особого внимания строки «Карася-идеалиста», изо­
11 Напомним, что о невыдержанности аллегории в «Карасе-идеалисте» говорил
и Л. Н. Толстой (Лазурский В. Воспоминания о Л. Н. Толстом. М..
1911, с. 40—41). И это вполне естественно, поскольку развиваемая в сказке идея
о непримиримости классовых противоречий была прямо противоположна рели­
гиозно-нравственному учению Толстого.
237


бражающие гибель наивного мечтателя, задавшегося целью по­
средством одного магического слова щуку в карася превратить.
Карась в третий раз явился к щуке на диспут, и притом
с некоторыми повреждениями.
«Но он всё еще бодрился, потому что в запасе у него было
магическое слово.
«— Хоть ты мне и супротивник,— начала опять первая
щука,— да, видно, горе мое такое: смерть диспуты люблю! Будь
здоров, начинай!
«При этах словах карась вдруг почувствовал, что сердце
в нем загорелось. В одно мгновение он подобрал живот, затре­
пыхался, защелкал по воде остатками хвоста и, глядя щуке
прямо в глаза, во всю мочь гаркнул:
«— Знаешь ли ты, что такое добродетель?
«Щука разинула рот от удивления. Машинально потянула
она воду и, вовсе не желая проглотить карася, проглотила его»
(XVI, кн. 1, 88).
Выделенное нами слово «машинально» весьма существенно
для уяснения всей идеи, развиваемой в сказке. Дело не в том,
что данная щука пожелала положить столь печальный конец
диспуту о добродетели; она проглотила карася, даже «вовсе не
желая». Автор подсказывает читателю: природа всех щук
такова, что они проглатывают карасей «машинально». Л4ашинальность хищных действий есть выражение той родовой
сущности щуки, которая проявляет себя независимо от индиви­
дуальных качеств отдельного хищника.
Законы классовой борьбы неумолимы. Все и всякие либе­
ральные рецепты относительно благотворности классового со­
трудничества, а равно и утопические надежды на моральное пе­
рерождение эксплуататоров — неосновательны и вредны. Выход
из плена, в котором находятся трудящиеся массы, без насиль­
ственной борьбы невозможен.— Так щедринские сказки подво­
дили читателя к прямым выводам о необходимости и. неизбеж­
ности социальной революции.
Какая же общественная сила может и должна сыграть
решающую роль в освободительной борьбе? Этот вопрос всегда
оставался для Салтыкова-Щедрина самой сложной и мучительно
терзавшей его социальной проблемой. Ответ для него был ясен
лишь в самой общей форме: освобождение массы невозможно
без активной борьбы самой массы за свои права. Но представ­
ление Щедрина о последней связывалось лишь с крестьянством.
Однако крестьянство не было способно к самостоятельной, орга­
низованной и сознательной борьбе. Оставаясь крестьянским
демократом до конца дней своих, Салтыков не сознавал истори­
ческой роли пролетариата и продолжал мучительно раздумы­
вать — то веря, то сомневаясь — о крестьянстве как основной
движущей силе социальной революции. В этом отношении
«Сказки» — ярчайший документ в его наследии. В них, наряду
238


с типами среднего человека, представляющими разночинную
массу, отведено много места непосредственному изображению
жизни русского крестьянства.
4
Скорбная дума о положении народа, о его нуждах и о его
будущих судьбах, любовь к нему и заботи о его счастьи прохо­
дят через все творчество Салтыкоа-Щедрина и образуют ос­
новную и постоянную тему душевных переживаний писателя.
Перед его умственным взором всегда стоял образ человека «стра­
дательной среды», «человека, питающегося лебедой».-Мысль об
этом человеке, никогда не покидавшая Салтыкова-Щедрина, слу­
жила источником его жгучих сердечных болей и горького раз­
думья, освобождение этого человека от всех видов рабства было
заветнейшей целью всей его деятельности.
Относительно источника симпатий Салтыкова к народу
в критике выдвигались различные предположения. Одни, как
например А. Скабичевский, применявшие к Салтыкову чисто на­
родническую мерку «народолюбия», истолковывали эти симпа­
тии в духе «идолопоклонства», полагая, что писатель «прекло­
нялся перед великостью и святостью души простого человека».12
Другие, в частности Евг. Соловьев-Андреевич, усматривали
в обращении Салтыкова к народу мотив «кающегося дворянина»,
сознающего «за собой, как представителем привилегированного
класса, исторический грех и нравственную ответственность».13
М. Ольминский справедливо нашел обе эти точки зрения не­
состоятельными. Он писал, что народ привлекал Салтыкова
прежде всего как «могучий и здоровый носитель зачатков луч­
шего будущего», что «Щедрин был не народолюбцем, а идеоло­
гом народа и его интересов».14
Находя основательным этот вывод, вместе с тем не считаем
возможным согласиться с отказом М. Ольминского признать
благотворное значение в симпатиях Щедрина к народу эле­
мента жалости. «Элемент жалости,— пишет Ольминский,—
встречается у нашего автора и в «Губернских очерках», и в более
поздних произведениях; это элемент, ведущий к созданию ин­
теллигентского типа «народолюбца».15 И поскольку элемент жа­
лости подавлялся, оттеснялся на задний план, постольку, по
мнению Ольминского, Салтыков вырастал как идеолог народа.
Конечно, симпатии Щедрина к народу — это не просто не­
посредственное чувство гуманного человека, безотчетно про­
никшегося состраданием к угнетенным. «Жаление» униженных й
12 Скабичевский А. М.. История новейшей русской литературы. СПб.,
1906, с. 295.
13 Соловьев Евг. Семидесятые годы.— Жизнь, 1899, март, с. 278.
14 Ольминский М. Статьи о Салтыкове-Щедрине. М., 1959, с. 17, 18.
15 Там же, с. 17.
239


оскорбленных было в высокой мере присуще, например, Досто­
евскому, что, однако, не дает никакого основания считать его
идеологом народных интересов. В симпатиях Щедрина к народу
решающую роль играет глубокое и всестороннее понимание
классовых интересов крестьянства, понимание, возведенное до
уровня демократического и социалистического идеала.
Однако, в противоположность мнению Ольминского, чувство
жалости не кажется нам помехой к уяснению Салтыкова как
идеолога народных интересов. Любовь к народу порождена у Сал­
тыкова не только передовым идейным мировоззрением, которое
помогло ему осознать роль народа в истории. Эта любовь
имеет и свои более глубокие корни, уводящие в детство писа­
теля. В «Пошехонской старине» мы находим следующее авто­
биографическое признание: «Крепостное право, тяжелое и гру­
бое в своих формах, сближало меня с подневольною массой. Это
может показаться странным, но я и теперь еще сознаю, что
крепостное право играло громадную роль в моей жизни и что
только пережив все его фазисы — я мог прийти к полному, со­
знательному и страстному отрицанию его» (XVII, 130—131).
Можно сказать, что народолюбие Салтыкова намечалось ра­
нее, чем он стал идеологом трудящихся, демократом и социа­
листом; оно было разбужено еще в детстве непосредственным
соприкосновением с фактами крепостного усадебного быта; оно,
это народолюбие, имело свой, так сказать, эмоциональный фа­
зис, перераставший «в фазис идеологический. Щедринская лю­
бовь к народу — это любовь, идущая не только от сознания, но
и от сердца, опирающаяся на изначальный элемент жалости
к угнетенной массе. Этот элемент не только окрашивает собою
все картины народного быта в «Губернских очерках»,' он и
в дальнейшем, в пору полной идейной зрелости писателя, оста­
ется в высшей степени благотворным и действенным началом,
придает любви к человечеству с высоты идеала все черты зем­
ной любви к конкретному бедному люду, со всеми ее радостями
и горестями.
«Ничто так естественно не вызывает любви,— писал Щед­
рин в последние годы жизни,— как бедность, угнетенность,
скорбь и злосчастие вообще. Любовь сама по себе есть чувство
радостное и светлое, но в большинстве применений в нее гро­
мадным элементом входит жаление. Оно делает любовь деятель­
ной и внушает ей подвиги высокого самоотвержения; оно на­
полняет человеческую жизнь отравой и в то же время застав­
ляет человека стремиться к этой отраве, жаждать ее, видеть
в ней заветнейшую цель лучших помыслов души» (XV, кн. 2, 105).
Органическое единство гуманного чувства сострадания и пере­
дового демократического идеала, являющегося мерилом Крити­
ческой оценки народа, отличает любовь Щедрина к народу и от
консервативной славянофильской идеализации темных сторон
крестьянского быта, и от сентиментальной любви к «меньшему
240


брату» кающегося дворянина, и от гуманизма, идеализировавшего
в народе черты смирения и покорности, с чем мы встречаемся у
Достоевского, и от ложного народнического понимания крестья­
нина как исконного носителя зачатков социализма, и от того мо­
рального преклонения перед патриархальным мужиком, которое
характерно для Льва Толстого.
Щедрин был великим народолюбцем, но не в славянофиль­
ском или народническом смысле. Он любил народ без слепого
преклонения перед ним, без идолопоклонства: он глубоко по­
нимал сильные стороны народной массы, но не менее ярко ви­
дел и слабые стороны ее. «И как бы я ни был предан массам,—
говорил он,— как бы ни болело мое сердце всеми болями толпы,
но я не могу следовать за нею в ее близоруком служении не­
разумию и произволу» (VI, 189). И это двустороннее отноше­
ние к народу — любящее и критическое — проходит красной
нитью через все творчество писателя.
Источник сочувствия Салтыкова к народной жизни, с ее
даже темными сторонами, заключается отнюдь не в признании
ее абсолютной непогрешности и нормальности (как это допу­
скалось славянофилами), а в том, что он видел в ней единствен­
ный базис, помимо которого невозможна никакая плодотворная
человеческая деятельность и немыслимо осуществление идеалов
будущего. Одна только народная масса, говорил он, может
с законным основанием называться «властительницей наших дум»
(VII, 491). Отношение масс к известной идее он считал един­
ственным мерилом, по которому можно судить о степени ее жиз­
ненности. Горькое раздумье о судьбах народа он определял как
«самый высший» мотив тоски и в служении интересам народа
видел один из тех богатых жизненных идеалов, которые могут
н-аполнить собою все содержание человеческой мысли и деятель­
ности. «Это истина, которую могут отрицать лишь очень огра­
ниченные люди, не понимающие, что все общественные идеалы,
как бы ни было велико их разнообразие, все-таки, в оконча­
тельном результате, сливаются и сосредотачиваются в ддном
великом понятии о народе, как о конечной цели всех стремле­
ний и усилий, порабощающей себе даже те высшие представле­
ния о правде, добре и истине, которые успело выработать чело­
вечество» (VI, 342).
Когда Щедрин говорит о массе, народе, он прежде всего
имеет в виду крестьянство, но не только крестьянство. Послед­
нее в понимании Щедрина (и в этом, между прочим, особен­
ность всех деятелей второго освободительного этапа в России)
охватывает всю угнетенную трудящуюся массу, включая и го­
родского рабочего. Щедрин, конечно, знал о существовании про­
летариата и за рубежом, и в России. Но в трактовке Щедрина
рабочий — это просто разновидность крестьянства, как бы кре­
стьянин на отхожих промыслах. Этот оторвавшийся от своего
деревенского гнезда труженик обычно служит в произведениях
16

62

241


Щедрина олицетворением самой крайней нужды, и только
в этом все отличие его от коренной крестьянской массы. Но
если Щедрин не имел ясного, оформившегося представления
о рабочем классе, если он не поднялся до понимания передовой
исторической роли пролетариата, то он и не опускался до уровня
тех «мужиковствующих» писателей, которые или не замечали
появления рабочего класса в России, или же относились к нему
пренебрежительно. Для Щедрина характерна не узкая точка
зрения защитника только крестьянских интересов, а точка зре­
ния мыслителя-социолога, широко охватывавшего вопросы на­
родной жизни и видевшего в решении их сущность всего об­
щественного прогресса. Освобождение угнетенных масс он счи­
тал важнейшей общечеловеческой задачей. Он говорил, что от
неудовлетворения нужд, которыми страдает народная масса,
страдает общечеловеческое развитие.
В «Сказках» Салтыков воплотил свои многолетние наблюде­
ния над жизнью закабаленного русского крестьянства, свои
горькие раздумья над судьбами угнетенных масс, свои глубо­
кие симпатии к трудовому человечеству и свои светлые надежды
на силу народную.
Образ народа представлен в той или иной мере почти во
всех щедринских сказках, и прежде всего в таких, как «Повесть
о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Дикий по­
мещик», «Соседи», «Коняга», «Кисель», «Праздный разговор»,
«Деревенский пожар», «Путем-дорогою», «Во.рон-челобитчик».
И в тех сказках, тема которых не касалась непосредственно
мужика, последний появляется — то в собирательном образе
«среднего и малого люда, который из-за гроша целый день на
дождю да на слякоти» («Пропала совесть», XVI, кн. 1, 19),
то в эпизодической фигуре Иванушки, идущего «путем-дорогой в
казначейство подать вносить» («Добродетели и пороки», XVI,
кн. 1, 45), или Ивана Бедного, лишившегося коровы за неуплату
податей («Рождественская сказка», XVI, кн. 1, 222). И даже
картины природы запечатлели в себе великую скорбь о крестьян­
ской России, задавленной грозной кабалой. На темном фоне ночи
взор автора улавливает прежде всего «траурные точки дере­
вень», «безмолвствующий поселок», многострадальное воинство
людей «серых, замученных жизнью и нищетою, людей с ис­
терзанными сердцами и поникшими долу головами» («Христова
ночь»; XVI, кн. 1, 206).
Если собрать и сгруппировать воедино многочисленные эпи­
зоды и образы сказок, относящиеся к характеристике народных
масс, то мы получим многостороннюю, глубокую и полную дра­
матизма картину жизни пореформенной крестьянской России.
Здесь рассказано о беспросветном труде, страданиях, сокровен­
ных думах народа («Коняга», «Деревенский пожар», «Соседи»,
«Путем-дорогою»), о его вековой покорности («Повесть о том,
как один мужик двух генералов прокормил», «Самоотверженный
242


заяц»), о его тщетных попытках найти правду и защиту в пра­
вящих верхах («Ворон-челобитчик»), о стихийных взрывах его
классового негодования против угнетателей («Медведь на вое­
водстве», «Бедный волк») и т. д. Все эти изумительные по ла­
конизму и яркости зарисовки крестьянской жизни, сопрягаю­
щие в себе высокую художественность и достоинства научного
политико-экономического трактата, с неумолимой логикой рас­
крывают причины социальных бедствий.
Щедрин не только умел понять нужду и объяснить проис­
хождение народных бедствий; он воспринимал их с той глубо­
кой «сердечной болью», которая заставляет отожествиться с мир­
ской нуждой и нести на себе грехи мира сего» (XIII, 284).
Источником постоянной сердечной боли и мучительных раз­
думий писателя служил поразительный контраст сильных и
слабых сторон русского крестьянства. С одной стороны, крестьян­
ство представляло собою огромную силу, проявляло беспри­
мерный героизм в труде и способность превозмочь любые труд­
ности жизни; с другой — безропотно, покорно терпело своих
притеснителей, слишком пассивно переносило гнет, надеясь фа­
талистически на какую-то внешнюю помощь, питая наивную
веру в пришествие добрых начальников. Зрелище пассивности
крестьянских масс диктовало Щедрину страницы, полные то ли­
рической грусти, то щемящей тоски, то скорбного юмора, то
горького негодования. Этот мотив поистине страдальческой любви
к народу проходит через многие сказки.
С горькой иронией отмечал сатирик податливость, рабскую
покорность крестьянства в «Повести о том, как один мужик двух
генералов прокормил», представив здесь картину кричащего
противоречия между огромной потенциальной силой и классо­
вой пассивностью крестьянства. Громаднейший мужичина, он
на все руки мастер. Он и яблок достал с дерева, и картофеля
в земле добыл, и силок для ловли рябчиков из собственных во­
лос изготовил, и огонь извлек, и разной провизии напек, чтобы
накормить прожорливых тунеядцев, и пуха' лебяжьего набрал,
чтобы им мягко спалось. Да, это сильный мужичина! Перед си­
лой его протеста, если бы он был к этому способен, не устояли бы
генералы. А между тем он безропотно подчиняется гене­
ралам. Дал им по десятку яблок, а себе взял «одно, кислое».
Сам же веревку свил, чтобы генералы держали его ночью на
привязи. Да еще готов был «генералов порадовать за то, что
они его, тунеядца, жаловали и мужицким его трудом не гнушалися!» (XVI, кн. 1, 13). Сколько генералы ни ругали мужичину
«за его тунеядство», а мужик «всё гребет да гребет, да кор­
мит генералов селедками» (XVI, кн. 1, 13). Трудно себе пред­
ставить более рельефное изображение силы и слабости русского
крестьянства в эпоху’самодержавия!
Имея в виду пассивность и покорность мужика, сатирик с
болью сердечной уподоблял русское крестьянство то самоотвер­
243


женному зайцу, боящемуся нарушить волчий приказ («Самоотвер­
женный заяц»), то вороне — «птице плодущей и на все соглас­
ной» («Орел-меценат», XVI, кн. 1, 73), то разымчивому ки­
селю, позволяющему невозбранно поедать себя («Кисель»).
Главную причину рабской покорности народных масс, их
долготерпения и пассивности Щедрин справедливо усматривал
в отсутствии у них политической сознательности, понимания
своего значения как основной общественной силы. Сатирик лю­
бил повторять, что русский мужик беден во всех отношениях,
и прежде всего беден сознанием своей бедности. В этом смысле
примечателен образ мужика в сказке «Игрушечного дела лю­
дишки». Мужик приходит к мздоимцу, он чувствует себя «ви­
новатым», а вся его вина заключается только в том, что он му­
жик. Чтобы искупить эту свою «вину», он позволяет мздоимцу
обобрать себя начисто, а кроме того получает изрядное количе­
ство тумаков. «Мужик был сильно помят, но, по-видимому, ни­
мало не огорчен. Он понимал, что исполнил свой долг, и
только потихоньку встряхивался» (XVI, кн. 1, 105).
Чувствовать себя «виноватым» перед властями, отдавать все,
что добыл своим трудом, получать за это лишь тумаки и быть
при этом довольным, что «исполнил свой долг»,— вот она, по­
длинная трагедия мужицкой бессознательности!
Щедрин, низвергая все иллюзии относительно возможности
мирного разрешения социальных противоречий, последовательно
и настойчиво проводит в сказках идею о необходимости проти­
вопоставить силе эксплуататоров силу угнетенных масс. Он
стремится убедить угнетенные массы, что их притеснители —
жестокая, но не столь огромная сила, как это представляется
устрашенному сознанию («Богатырь»). Он охвачен желанием
поднять сознание народных масс до уровня их исторического
призвания, вооружить их мужеством, пробудить в них веру
в свои силы и разбудить их огромную потенциальную энергию
для активной освободительной борьбы. Ради этого Щедрин
в своих сказках неоднократно возвращается (конечно, в той мере,
в какой это было возможно в легальной печати) к изображению
процесса зреющего революционного протеста, то стихийного
(«Бедный волк», «Медведь на воеводстве», «Ворон-челобитчик»),
то освещенного первыми проблесками пробуждающегося классо­
вого сознания («Путем-дорогою»), Народное терпение не бес­
срочно, возмущение масс нарастает и неизбежно должно завер­
шиться стихийным взрывом: «Терпим и холод, и голод, каждый
год всё ждем: авось будет лучше... доколе же?» («Путем-дорогою»;
XVI, кн. 1, 192); «Доколе мы будем терпеть? Ведь ежели мы...»
(«Ворон-челобитчик»; XVI, кн. 1, 214). Топтыгин 2-й своими
погромами вывел мужиков из терпения: «взорвало мужиков»,
и они расправились с притеснителем, посадив его на рогатину
(«Медведь на воеводстве»; XVI, кн. 1, 56).
Примечательно, что наиболее явственные признаки классо­
244


вого самосознания Щедрин увидел пережде всего у тех предста­
вителей массы, которые пролетаризировались, переходили на
положение рабочего класса («Путем-дорогою»). К этому он по­
дошел как художник-реалист, хотя как мыслитель оставался
только идеологом крестьянства.
Показывая разрозненные акты народной расправы с угне­
тателями, Щедрин, однако, был далек от мысли о готовности
крестьянства к организованному революционному выступлению.
Он был глубоким и трезвым политиком. Он не верил в мирное
«преуспеяние», высмеяв «карасиные» теории о моральном пе­
рерождении «щук» и бескровном наступлении царства социаль­
ной гармонии. Известно также постоянное отрицательное от­
ношение Щедрина к методу индивидуального террора или к ре­
волюции, замьішляемой кучкой заговорщиков-интеллигентов.
Участие народных масс в освободительной борьбе он считал ре­
шающим фактором коренных социальных преобразований. Все
это характеризует Щедрина как одного из самых дальнозорких
общественных мыслителей своего времени.
То; что, с одной стороны, крестьянский демократ Щедрин
возлагал свои надежды прежде всего на крестьянство, а, с дру­
гой,— вполне отдавал себе отчет в том, что оно не было готово
осуществить социальную революцию,— именно это обстоятель­
ство было источником глубоких трагических переживаний са­
тирика. С особой силой эти переживания отразились в сказке
«Коняга», где крестьянская масса представлена как огромная
созидательная сила, но сила политически спящая.
Сказка «Коняга» — сильнейшее произведение Щедрина в ряду
посвященных им изображению положения русского крестьянства в
царской России. Никогда не утихавшая боль Салтыкова-Щедрина
за русского мужика, вся горечь раздумий писателя о судьбах
своего народа, своей страны сконцентрировались в тесных грани­
цах ддной сказки и высказались в жгучих словах, волнующих
образах и исполненных высокой поэтичности картинах.
По манере повествования «Коняга» представляет собою как бы
лирический монолог автора и в этом отношении напоминает
сказку-элегию «Приключение с Крамольниковым», очерк «Имя­
рек» (из «Мелочей жизни») и предсмертную страницу неза­
конченных «Забытых слов». И совершенно очевидно, что такая
художественная тональность названных произведений обуслов­
лена тем, что в них идет речь о самых сокровенных идеалах
писателя, о главном предмете его любви, о смысле и целях всей
его жизни и литературной деятельности.
Во всей сказке, от начала до конца ее, звучит трагическая
нота, вся сказка пропитана чувством острой боли и мучитель­
ной тревоги гуманиста за судьбу подневольного труженика.
Сказка рисует, с одной стороны, трагедию жизни миллионов
русского крестьянства — этой громадной силы, находящейся
в плену и во мраке; с другой — скорбные переживания автора,
245


связанные с безуспешными поисками ответа на важнейший во­
прос: «Кто освободит эту силу из плена? кто вызовет ее на свет?»
(XVI, кн. 1, 172).
Примечательно, что в сказке крестьянство представлено не­
посредственно в образе мужика и в образе его двойника —
Коняги. При мысли о нечеловеческих тяготах, выпавших на
долю порабощенного труженика земли, в воображении писателя
и прежде не раз возникал образ коняги-работяги, противопо­
ставленный барственно гордым коням-пустоплясам.16 Челове­
ческий образ казался Щедрину недостаточным для того, чтобы
воспроизвести всю ту картину каторжного труда и безответных
страданий, которую представляла собою жизнь крестьянства
при царизме. Художник искал более выразительный образ —
и нашел его в Коняге, «замученном, побитом, узкогрудом,
с выпяченными ребрами и обожженными плечами, с разбитыми
ногами» (XVI, кн. 1, 171). Эта художественная аллегория про­
изводит огромное впечатление и порождает многосторонние ас­
социации. Она вызывает чувство глубокого сострадания к че­
ловеку-труженику, поставленному в положение раба, и чувство
негодования к тем, кто превратил человека в измученное рабо­
чее животное. Вместе с тем покорность и бессловесность Ко­
няги, неосознанность им причин своего страдальческого поло­
жения — это художественный эквивалент пассивности, несо­
знательности, покорности, характерных ' для подавляющей
массы крестьянства царской России. Можно и дальше вести
речь о впечатлениях, производимых образом Коняги. Представ­
ляя собою жалкий остов, он даже и в этом виде каждодневно
совершает огромную работу и тем самым свидетельствует о ко­
лоссальной мощи, таящейся в нем. «Целая масса живет в нем,
не умирающая, не расчленимая и не истребимая» (XVI, кн. 1, 174).
Коняга — символ силы народной и в то же время символ за­
битости, бесперспективности, вековой несознательности. Ко­
няга, как и мужик в сказке о двух генералах,— это громадина,
не осознавшая своей мощи, это плененный сказочный богатырь.
Где выход из плена? Щедрин мучительно ищет ответа, но эти
поиски ограничены кругом представлений крестьянского со­
циалиста и потому не дают утешительных ' результатов.
Только с крестьянством связано его представление об основной
преобразующей силе. Он не видит другого выхода из плена по­
лей, кроме как в эту же зияющую бездну полей, и другой силы,
призванной освободить плененную силу, кроме опять-таки мужика
и Коняги. И в то же время исторический опыт внушает Щед­
рину сомнения относительно возможности достичь свободы для
крестьянства силами самого же крестьянства. Последнее от
рождения до могилы бьется над этой задачей, а «поле и по­
16 См., например, хронику «Наша общественная жизнь» за март 1863 г.
(VI, 64) и сентябрь 1863 г. (VI, 115—116); очерк «В деревне» (VI, 449).
246


днесь своей сказочной силы не выдало», грозная масса цепенеет
в неподвижности, утопает во мраке.
«Нет конца жизни — только одно это для этой массы и ясно.
Но что такое сама эта жизнь? зачем она опутала Конягу узами
бессмертия? откуда она пришла и куда идет? — вероятно,
когда-нибудь на эти вопросы ответит будущее. Но, может
быть, и оно останется столь же немо и безучастно, как и та
темная бездна прошлого, которая населила мир привидениями
и отдала им в жертву живых»’(XVI, кн. 1, 174).
«Коняга» несет на себе явные следы кризиса мировоззре­
ния, пережитого Салтыковым-Щедриным в 80-е годы. В .это
время Щедрин не только оставался по-прежнему социалистом
и революционным мыслителем, но с еще большей настойчи­
востью говорил о необходимости революционного и социали­
стического преобразования общества. Однако под влиянием
всего хода общественной борьбы в России его вера в революци­
онные возможности крестьянства тускнела. Он искал другой
силы, но не нашел ее.
Если первая, философская часть «Коняги» представляет
собою лирический монолог автора, исполненный беззаветной
любви к народу, мучительной скорби по поводу его рабского
состояния и тревожных раздумий о его будущем, то заключи­
тельные страницы сказки являются гневной сатирой на идео­
логов социального неравенства, на всех тех пустоплясов, кото­
рые пытались разными теориями оправдать, опоэтизировать и
увековечить подневольную судьбу Коняги.
- В образах четырех пустоплясов сатирик высмеял либералов,
славянофилов, либеральных народников и буржуазию. Все они
заявляли о своей любви к народу, восхищались его выносли­
востью, и все они, каждый по-своему, заигрывали с ним, но при
этом не только ничего не делали для освобождения мужика из
рабства, а напротив, были заинтересованы в увековечении раб­
ства.
Многословнее всех и громче всех 6 любви к мужику разгла­
гольствовал славянофильский орган «Русь», издававшийся
И. Аксаковым и являвшийся в 80-е годы, наряду с «Московскими
ведомостями» Каткова, наглым рупором реакционных ' сил.
И. Аксаков и его единомышленники, спекулируя на отсталости
народных масс, лицемерно выдавали себя за друзей народа,
идеализировали и прославляли рабские традиции, укоренив­
шиеся в крестьянстве. Лицемерные заявления о любви к му­
жику были основным коньком реакционной проповеди славяно­
филов, выступивших рьяными поборниками сословно-монархиче­
ских принципов. В истории русской общественной мысли сла­
вянофилам принадлежит первое место по части изобретения
разного рода софизмов, маскирующих лицемерие и фальшь бар­
ских заявлений о любви к мужику. К славянофильскому арсе­
налу охотно прибегали и либералы, и либеральные народники
247


в своей пропаганде, направленной на то, чтобы одурманивать
народные массы и держать их в повиновении имущим классам.
Типичным образцом славянофильских рассуждений на тему
о любви к мужику может служить статья Евгения Маркова
«Земля и человек земли», напечатанная в № 11 аксаковской
«Руси» от 1 июня 1884 года. В статье для характеристики му­
жика использованы .образы былин, в частности образ Микулы
Селяниновича, и крестьянин уподоблен коньку-возовику. Во<т
как здесь прославляется мужичок:
«Великое дело — кормить все царство Русское, поднять на
спине своей все его неохватное тягло!.. Такому доброму коньку
возовику не стыдно поклониться низко-пренизко, не стыдно хо:
зяину похлопотать, чтобы сам-то возовик был сыт и здоров.
«Слава богу! повернуло в последние дни солнышко к му­
жику-возовику. Стал наконец и на его улице праздник. С фев­
раля 1861 года началась для него отрадная весна после сковав­
ших его лютых морозов многовековой зимы. Стал он свободным
существом, стал он равный со всеми перед судом и законом».
Мужика нельзя отделить от земли, потому что без земли —
мужик лишается всякого смысла, всякой силы, а без мужика —
не может существовать и государство. Мужик держится до сих
пор сам и держит на себе все — только потому, что он всегда
был неразрывен, неразлучен с землей».17
В этих тирадах славянофильского пустопляса из «Руси» все
от начала до конца пропитано барскими вожделениями. Тут и
сладенькие комплименты «доброму коньку-возовику», тут и лжи­
вый восторг по поводу того, что якобы реформа 1861 года сделала
мужичка «свободным существом», «равным со всеми», тут и на­
зидание мужичку; чтобы он навсегда оставался «возовиком» у
«хозяина», был «неразлучен с землей»,— и не только назида­
ние, а почти угроза: «без земли мужик лишается всякого
смысла, всякой силы».
Статья Е. Маркова «Земля и человек земли» появилась не­
сколькими месяцами ранее «Коняги». Сопоставление статьи и
сказки, в которых встречаются даже некоторые одинаковые об­
разные уподобления, трактованные авторами в диаметрально про­
тивоположном значении, внушает предположение о том, что,
рисуя образы пустоплясов, Щедрин, между прочим, имел в виду
конкретно и статью Маркова. Весь смысл последней воспроиз­
веден сатириком в следующем восторженном возгласе пустопля­
сов, заключающем сказку:
«— Смотрите-ка, смотрите-ка! — закричат они вкупе и
влюбе,— смотрите, как он вытягивается, как он передними но­
гами упирается, а задними загребает! Вот уж именно дело ма­
стера боится! Упирайся, Коняга! Вот у кого учиться надо!
17 Русь, 1884, № 11, 1 июня, с. 30—31 (курсив автора статьи).
248


вот кому надо подражать! Н-но, каторжный, н-но!» (XVI,
кн. 1, 175—176).
«Упирайся, Коняга!.. Н-но, каторжный, н-но!» — таков весь
смысл барского народолюбия, удивительно метко переданный
сатириком.
Этой издевательской «любви» к мужику, прославляющей
в нем конягу и внушающей ему, чтобы он навечно пребывал
только конягой, Щедрин противопоставил ту подлинную лю­
бовь, которая продиктована высоким чувством революционного
гуманиста — горячим желанием превратить Конягу в человека,
вызволить его из вековечного плена.
Сказка о Коняге — сильная поэтическая картина, написанная
яркими и жгучими красками.
«Пыльный мужицкий проселок узкой лентой от деревни до
деревни бежит; юркнет в поселок, вынырнет и опять неведомо
куда побежит. И на всем протяжении, по обе стороны, его поля
сторожат. Нет конца полям; всю ширь и даль они заполнили;
даже там, где земля с небом слилась, и там всё поля» (XVI,
кн. 1, 172). На бескрайнем поле изо дня в день, из века в век
трудятся Коняга и мужик — это эпическая картина в духе былин­
ного эпоса. И с другой стороны, эта картина, созданная эпи­
ческим размахом кисти великого художника, не бесстрастна;
она насквозь лирична, в ее образах и красках ‘запечатлены
сложные переживания и раздумья революционного гуманиста,
взволнованного судьбами народа, встревоженного опасениями
за его будущее, за его жизнь.
Коняга — это не только художественный символ всего под­
невольного русского крестьянства старой России, но и объекти­
вированное выражение беспредельной страдальческой любви пи­
сателя-гуманиста к порабощенному народу. Тождественность
страданий автора и страданий народа придала сказке о Коняге
своеобразный лиро-эпический характер.
Эстетика сказки «Коняга» остро полемична по отношению
к той реакционной, барской эстетике, которая рисовала жителя
деревни сусальными красками, идеализировала рабское, состоя­
ние, лила примиряющий елей на наболевшие раны Коняги.
Барская эстетика идеализировала сельский труд подневоль­
ного труженика, лицемерно заявляла о том, что этот труд делает
жителя деревни счастливым, создает душевное равновесие. На
это Салтыков-Щедрин отвечал: «Для всех поле раздолье, поэ­
зия, простор; для Коняги оно — кабала. Поле давит его, отни­
мает у него последние силы и все-таки не признает себя сытым»
(XVI, кн. 1, 173).
Барская эстетика прославляла облагораживающее значение
единения мужика с природой, рисовала его блаженствующим
на лоне матери-природы. На это Салтыков-Щедрин отвечает,
что для Коняги никогда не прекращаются дожди, грозы, вьюги
и мороз. «Для всех природа — мать, для него одного она — бич
249


и истязание. Всякое проявление ее жизни отражается на нем му­
чительством, всякое цветение — отравою. Нет для него ни бла­
гоухания, ни гармонии звуков, ни сочетания цветов; никаких
ощущений он не знает, кроме ощущения боли, усталости и зло­
счастия» (XVI, кн. 1, 173).
Барская эстетика, чтобы держать конягу в узде, проповедо­
вала классовую гармонию, единение барина с мужиком, рисовала
образы добрых хозяев, опекающих благополучие мужика, и
убаюкивала раба перспективой счастливой жизни, возможной
будто бы для него в обществе, основанном на социальном нера­
венстве. На это лживое прославление барской любви к мужику
Салтыков-Щедрин отвечает: «Вся обстановка, в которой он жи­
вет, направлена единственно к тому, чтобы не дать замереть
в нем той мускульной силе, которая источает из себя возмож­
ность физического труда. И корма, и отдыха отмеривается ему
именно столько, чтобы он был способен выполнить свой урок.
А затем пускай поле, и стихий калечат его — никому нет дела до
того, сколько новых ран прибавилось у него на ногах, на плечах
и на спине. Не благополучие его нужно, а жизнь, способная вы­
носить иго работы» (XVI, кн. 1, 173).
Так последовательно и неумолимо Щедрин разоблачает и
развенчивает идеологию и эстетику эксплуататоров, заинтересо­
ванных в том, чтобы одурманивать Конягу лживыми идиллиями
и держать его вечно в узде ради благополучия пустоплясов.
В том же номере «Русских ведомостей» (13 марта 1885 года),
вместе с «Конягой», был напечатан «Кисель». Это важно иметь
в виду для правильного уяснения смысла той и другой сказки.
Обе они целиком посвящены изображению крестьянства, но ка­
саются различных сторон его бытия.
В «Коняге» представлена картина гигантского трудового по­
движничества закабаленного русского крестьянства. Это произ­
ведение о богатыре-пленнике, который в силу своей забитости
и несознательности не видит и не ищет выхода из обстоятельств,
сковавших его железным кольцом. Крестьянство в «Коняге» —
не предмет сатиры, а предмет сострадания. В отличие от этого
«Кисель» — сатирическая притча, горько высмеивающая мягко­
телость и податливость крестьянства, его киселеобразную пси­
хику. «Кисель был до того разымчив и мягок, что никакого не­
удобства не чувствовал от того, что его ели» (XVI, кн. 1, 176).
А ели его сначала господа (дворяне), а затем свиньи (буржуазия).
В конце концов «от киселя остались только засохшие поскребушки» (XVI, кн. 1, 177).
В «Коняге» Щедрин поэтизировал труд крестьянства, в «Ки­
селе» — обличал политическую пассивность крестьянства. Сово­
купный смысл обеих сказок заключался в том, чтобы обрисовать
сильные и слабые стороны сельского труженика и, таким образом,
разбудить огромную потенциальную силу масс, изнывающих
в позорной покорности, к активной борьбе за свое освобождение.
250


По глубине и яркости изображения судеб крестьянства в цар­
ской России рядом с «Конягой» должна быть поставлена сказка
«Ворон-челобитчик», в которой ярко представлена суровая кар­
тина классовой борьбы, пореформенного капиталистического
ограбления деревни, терзаемой хищниками всех рангов.
Реакционеры утверждали, что. реформа 1861 года разрешила
крестьянский вопрос в России и что окончательному благополу­
чию деревни мешают только нерадивость, пьянство мужика и то
«развращение», которое вносят в сознание жителей деревни ре­
волюционеры. Либералы проповедовали идею классового со­
трудничества между эксплуататорами и эксплуатируемыми,
между народными массами и самодержавием, доказывая возмож­
ность достижения всеобщего благополучия именно этим путем.
Народники идеализировали сельскую общину, как силу, якобы
предохраняющую крестьянство от бедствий, которые нес ему капи­
тализм. В «Вороне-челобитчике» Щедрин беспощадно разоблачал
все эти лживые и фальшивые утверждения, рецепты и теории.
В статье «Рабочая партия и крестьянство» В. И. Ленин дал
исчерпывающую характеристику положения крестьянства во вто­
рой половине XIX века. Крестьянин после реформы 19 февраля
1861 года остался полукрепостным. К помещичьему гнету при­
бавился еще гнет капитала. Громадная масса крестьянства неу­
клонно разорялась и превращалась в пролетариев, меньшинство
выделяло кучки немногочисленных, но цепких кулаков и хозяй­
ственных мужиков. «Все пореформенное сорокалетие есть один
сплошной процесс этого раскрестьянивания, процесс медленного,
мучительного вымирания».18
Именно этот охарактеризованный В. И. Лениным историче­
ский процесс пореформенного крестьянского разорения отражен
в «Вороне-челобитчике» и определил его основное содержание.
Прочитаем думу старого ворона о временах,'наступивших
после того, как «ожидаемая реформа пришла»:
«Началось окончательное разорение. Вороньё роптало: „на­
логи установили немилостивые, а новых угодьев не предоста­
вили!“ — раздавалось по лесу; но ни ястреб, ни кречет не внимали
жалобам воронья и посылали копчиков ловить смутьянов, ко­
торые зря пустые речи в народ пущают. Много было тогда
гнезд разорено, много вороньего племени в плен уведено и от­
дано на съедение волкам и лисицам. Думали, что вороньё, испу­
гавшись, на хвосте дани принесет. Но вороньё от испуга только
металось и жалобно каркало: хоть режьте, хоть стреляйте,
а даней нам взять неоткуда!
«Так оно и посейчас идет: вороньё разоряется, а казна не
наполняется. Что и добудет ворона на стороне, и то копчик на
пути отнимет. Словом сказать, хуже нельзя» (XVI, кн. 1, 213).
18 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 4, с. 431.
251


Старый ворон решил всю правду объявить начальству и по­
летел бить челом ястребу, потом кречету и, наконец, начальнику
края коршуну. Ястреб сказал ворону жестокое слово: «Кто одо­
леет, тот и прав» (XVI, кн. 1, 214); кречет не захотел даже выслу­
шать челобитчика, а коршун, напротив, принял его ласково и
внушал ему веру в будущее торжество единой и обязательной
для всех правды, которая «придет и весь мир осияет» (XVI,
кн. 1, 218).
Заключительные слова сказки — это проповедь социалисти­
ческого идеала. И, конечно, коршун здесь лишь псевдоним, из­
бранный автором для себя во избежание цензурных придирок.
К разъяснению сущности этого эзоповского приема, который не­
легко поддается расшифровке, мы еще вернемся в соответствую­
щем месте.
Образ ворона-челобитчика включается в ряд крестьянских
правдоискателей, уже неоднократно появлявшихся в щедрин­
ской сатире (например, в «Истории одного города» и «Пошехон­
ских рассказах»). В скитаниях ворона, решившего «довести свое
челобитье до конца», Щедрин изобразил всю горестную эпопею
мужицких стремлений добиться правды «законным» путем. Ил­
люзорные надежды крестьянства на помощь «сверху», на «доб­
рых начальников» были еще живучи, но крах их неизбежен. Сам
вековой опыт постепенно подводил народные массы к мысли
о невозможности добиться улучшений просьбами и молениями.
В сказке показано нарастание народного гнева, отрезвляю;
щего от наивных иллюзий. Ворону, который жаловался, что
«мрет вороний род, а'кои и живы — и тем прокормиться не­
чем», ястреб сказал:
«— Изворачивайтесь!
«Однако, решение это не удовлетворило, а только пуще
взволновало ворона.
«— Знаю я, что нынче все изворотами живут,— горячо от­
ветил он,— да прост на это наш вороний род. Другие миллионы
крадут, и всё им как с гуся вода, а ворона украдет копейку —
ей за это смерть. Подумай, разве это не злодейство: за ко­
пейку — смерть. А ты еще учишь: Изворачивайтесь! „Прислан
ты к нам начальником, чтоб защищать нас от обид, а явился
первым разорителем и угнетателем! Доколе мы будем терпеть?
Ведь ежели мы...» (XVI, кн. 1, 214).
Ворон не договорил, но это — угроза восстанием.
Итак, в «Сказках»’ Щедрин, рисуя картину мучительного
пореформенного разорения крестьянства, раскрывал угнетенным
массам жестокую правду непримиримой борьбы классов, разоб­
лачал всю тщетность народных апелляций к правящим верхам
самодержавия, призывал народ положить конец своему терпе­
нию и внушал измученному Коняге и «измалодушничавшему во­
ронью» веру в свои силы и оптимистические надежды на торже­
ство социалистической правды.
252


Внести сознание в народные массы, пробудить в них пони­
мание своего исторического значения, осветить им светом демо­
кратического и социалистического идеала путь движения к бу­
дущему — ив этом Щедрин видел основную задачу своей лите­
ратурной деятельности, и к этому он неутомимо призывал своих
современников из лагеря передовой интеллигенции. И какие бы
сомнения и огорчения не переживал Щедрин относительно пас­
сивности народной массы в настоящем, он никогда не утрачивал
веры в пробуждение ее сознательной активности, в ее решаю­
щую роль, в ее конечное, может быть, как ему казалось в
80-е годы, очень отдаленное торжество.
5

Моральных проблем Щедрин так или иначе касается во всех
своих сказках, и среди последних есть такие, которые посвящены
преимущественно осмеянию лживой морали эксплуататоров и
пропаганде принципов революционно-демократической нрав­
ственности. Это — «Пропала совесть», «Добродетели и пороки»,
«Дурак», «Баран-непомнящий«, «Христова ночь»,. «Рождествен­
ская сказка», «Приключение с Крамольниковым».
Первые три' из перечисленных сказок — ядовитые пам­
флеты на моральные принципы привилегированных классов. Са­
тирик показывает полное извращение всех нравственных кате­
горий в паразитическом обществе. Здесь совесть превращена
в «негодную тряпицу», от которой каждый стремится поскорее
избавиться («Пропала совесть») . Здесь добродетели ловко ужи­
ваются с пороками на почве лицемерия («Добродетели и по­
роки»). Здесь все подлинно высокие человеческие достоинства
признаются ненормальными, опасными и подвергаются жесто­
кому гонению («Дурак»).
Людям растленной индивидуалистической морали в сказке
«Дурак» противопоставлена личность, свободная от всех нрав­
ственных пороков общества своего времени.
Иванушка-дурак является положительным героем многих на­
родных сказок. В данном случае народно-поэтическая тради­
ция применяет к своему любимому герою определение «дурак»
с иронической целью, для вящего ниспровержения и посрамле­
ния той молвы, которую распространяют люди богатых сосло­
вий о простом и бедном человеке. Сказочный Иванушка-дурак
своей простоватостью и беспечностью как бы Оправдывает до
поры до времени приложенную к нему кличку, но потом обнару­
живает столько ума, смелости, находчивости, что преодолевает
все козни и коварство «умных»'врагов, торжествует над ними
победу и добивается счастливой жизни. Жизненный идеал фольк­
лорного Иванушки-дурака не поднимается выше мужицких
представлений о том, что такое хорошая жизнь, и обычно огра­
ничивается достижением личной независимости, богатства, удачи
253


в житейских делах. Венец удачи — когда Иванушка достигает
трона и становится мужицким царем. Таким образом, сама де­
мократическая идея сказки об Иване-дураке приобретает не­
редко монархическую форму выражения.
Примечательно, что даже принципиальный противник монар­
хий Лев Толстой в «Сказке об Иване-дураке и его двух
братьях», своеобразно интерпретируя народный мотив о мнимом
«дураке», посрамляющем спесивость «умных» богатеев, прино­
равливается к уровню мужицких представлений, не свободных
от царистских иллюзий, и делает своего Ивана царем-пахарем.
В то время как «умные» братья — Семен-воин и Тарас-брю­
хан — разорили свои царства в войнах и в погоне за деньгами,
патриархальное царство, основанное Иваном-дураком, преуспе­
вало в своем благополучии. В «царстве «дураков» не было ни
армии, ни денег, ни тунеядцев, ни просвещения, ни законов;
здесь все работали своими руками, были счастливы и жили
в полном согласии. Только один обычай был в царстве Ивана,—
обычай, который тунеядцы из соседних царств называли «ду­
рацким»: «у кого мозоли на руках — полезай за стол, а у кого
нет — тому объедки».19 Таким образом, рисуя в сказке утопи­
ческое общество патриархального крестьянского социализма,
Лев Толстой иронически использовал выдвинутую паразитиче­
скими классами номенклатуру деления людей на «умных» господ
и «дураков» тружеников. Сказка Щедрина «Дурак» написана
несколькими месяцами ранее толстовской сказки об Иване-ду­
раке, но в одном с нею 1885 году. Слову «дурак» Щедрин при­
дал тот же иронический смысл, с которым' мы встречаемся
в фольклоре и в сказке Толстого.
Герой щедринской сказки Иванушка вовсе не дурак, а лич­
ность, далеко превосходящая в интеллектуальном и нравствен­
ном отношении всех тех, которые считают себя умными, а в нем
видят дурака. Пользуясь правом сказочного жанра на «чудес­
ное», не требующее мотивировок, Щедрин рассказывает о появ­
лении на свет необыкновенного «дурака». У него от рождения
никаких «подлых мыслей» не было, и даже пор таких не сущест­
вовало в его организме, через которые могла бы заползти под­
лая мысль. «Сама природа ему это дала» (XVI, кн. 1, 148). Бывают
дураки «ко двору», нужные начальству, а этот дурак оказался
особенным, «за которого, того гляди, перед начальством отве­
тить придется» (XVI, кн. 1, 140).
Органической потребностью Иванушки, сердце которого от­
личалось исключительной отзывчивостью к чужому горю, была
деятельная любовь к ближнему. Он весь отдался заступниче­
ству за бедных, слабых, больных, гонимых. Он не признавал и
не понимал никаких официальных законов, требований, теорий,
предписаний морального кодекса, стоявших на страже господ­
19 Т олстой Л. Н. Поли. собр. соч. М., 1937, т. 25, с. 138.
254


ствующего порядка. О принципах собственности и о правах насле­
дования Иванушка-дурак никакого представления не имел и
просто не понимал их, как ни втолковывал ему «законные»
истины папочка. Отдали дурака в «заведение». Однако, не­
смотря на превосходную память и золотое сердце, он большин­
ства наук совсем не понимал. «Не понимал истории, юриспру­
денции, науки о накоплении и распределении богатств. Не по­
тому, чтобы не хотел понимать, а воистину не понимал. И на все
усовещивания учителей и наставников отвечал одно: „Не может
этого быть!“» (XVI, кн. 1, 144).
Как ни старались благонравные воспитатели и дома и в «за­
ведении» просветить разум Иванушки, «направить стопы его по
стезе господина исправника, его помощника и непременного за­
седателя» (XVI, кн. 1, 147), он так и остался неисправимым
«дураком». Никого и ничего он не боялся и совсем не имел понятия
об опасности. «Случится в городе пожар — он первый идет
в огонь; услышит ли, что где-нибудь есть трудный больной —
он бежит туда, садится к изголовью больного и прислуживает.
И умные слова у него в таких случаях оказывались, словно он
и не дурак». Его непреодолимо влекло к самопожертвованию, и
«он инстинктивно повиновался этому указанию, не справляясь
об ожидаемых последствиях й не допуская сделок даже в пользу
кровных уз» (XVI, кн. 1, 146).
Подобно тому, как в известной сказке Андерсена лебедь
в стаде утят оказывается «гадким утенком»; подобно тому, как
в романе Достоевского человек, поведение которого идет вразрез
с нравами морально прогнившего светского общества, объяв­
ляется «идиотом»,— подобно этому щедринский Иванушка-ду­
рак признается ненормальным и опасным, становится гонимым
и презираемым в обществе, насквозь пропитанном своекорыст­
ными интересами.
Щедрин неоднократно развивал в своих произведениях
мысль о том, что в ненормальной обстановке только ненормаль­
ные явления признаются нормальными и, наоборот, подлинно
нормальное, человеческое преследуется как ненормальное, чу­
довищное. В сказке «Дурак» ярко воплощена именно эта мысль
о ненормальности нормального в обществе, где все представле­
ния о добре и зле извращены. Общая идея сказки состоит в про­
тивопоставлении двух моралей — эксплуататорской и социалисти­
ческой.
Разумеется, судьба одинокого протестанта, воззрения кото­
рого находились в непримиримом конфликте с господствующей
средой, должна была закончиться трагически. Финальный эпи­
зод сказки — внезапное исчезновение, а затем, по прошествии
многих лет, возвращение бледного, худого и измученного Ива­
нушки — намекает на административную кару, постигшую героя.
Давно занимавшая творческое воображение Салтыкова и
оставшаяся неосуществленной мысль о создании произведения.
255


героем которого должен был бы явиться революционер, остаю­
щийся до конца верным борьбе за социальную справедли­
вость,— эта мысль нашла свое частичное претворение в «Ду­
раке». В герое сказки представлена прекрасная личность —
в образе, опрощенном соответственно жанру народной сказки.
В сказке «Дурак» сатирика занимала идея контрастного со­
поставления двух моралей — эксплуататорской и бесклассо­
вой,— и потому носителя последней из них он представил, так
сказать, в готовом виде, мотивируя это ироническим замечанием,
идущим в духе традиций народной сказки, что Иванушка был
самой природой от рождения застрахован от всех «подлых мыс­
лей». «Бывают,— говорился в сказке,— и другие, которые от
подлых мыслей постепенно освобождаются, но процесс этого осво­
бождения стоит больших усилий и нередко имеет в результате
тяжелый нравственный кризис» (XVI, кн. 1, 148).
Специально изображению нравственного кризиса проснув­
шегося сознания, бессильных порываний от тьмы к свету Щедрин
посвятил сказку «Баран-непомнящий». В . образе барана-непомнящего, увидевшего «вольные» сны, отказавшегося выпол­
нять свои бараньи обязанности, затосковавшего и затем издох­
шего, Щедрин аллегорически представил процесс пробуждения
чувства социального протеста в придавленной, бесправной лич­
ности. Антисословный смысл аллегории раскрывается в конце
сказки в словах овчара Никиты, взявшего на себя задачу объяс­
нить барину причину смерти барана. «Стало быть, „вольного
барана“ во сне увидел,— ответил Никита,— увидать-то во сне
увидал, а сообразить настоящим манером не мог... Вод он сна­
чала затосковал, а со временем и издох. Всё равно, как из на­
шего брата бывает...» (XVI, кн. 1, 171).
Как и в сказке «Дурак», любовь к ближнему в ее социали­
стической трактовке — основной мотив «Христовой ночи» и
«Рождественской сказки», причем эти два произведения во всем
цикле сказок являются единственными, где Салтыков, развивая
тему любви к ближнему, использует религиозно-мифологические
образы и форму христианской проповеди.
«Христова ночь», несмотря на то что в ней использован
миф о предательстве Иуды и воскресении Христа, прямо про­
тивоположна всякой проповеди религиозного смирения. Сказка
отвергает идею всепрощения и призывает беспощадно карать пре­
дателей. Она проникнута не пафосом социального умиротво­
рения, не надеждами на пробуждение совести у эксплуататоров,
а идеей необходимости и неизбежности борьбы угнетенных масс
с их поработителями. Перспектива грядущего освобождения от
социального гнета рисуется в сказке как «грозный час», как по­
беда познавшей себя народной силы над богатеями и жестокими
правителями, которые сильны не сами по себе, а потому только,
что «со всех сторон защищены», идут вперед «с огнем и мечом»
(XVI, кн. 1, 208).
256


Содержание сказки — это и страстная речь в защиту кале­
чимых людей, «согбенных под игом работы и загубленных ну­
ждою» (XVI, кн. 1, 207). и грозное обличение богатеев, мироедов,
жестоких правителей, душегубцев, лицемеров, ханжей, неправед­
ных судей; и- гневное проклятие предателям, как самым омерзи­
тельным выродкам рода человеческого; и горячая пропаганда
веры в близкое наступление того желанного часа, когда «явится
свет, которого не победит тьма», когда многострадальное воин­
ство «свергнет с себя иго тоски, горя и нужды» и познает свою
силу, а притеснители сознают свое ничтожество перед этой си­
лой (XVI, кн. 1, 208).
Либерально-народническая критика заявляла, что в послед­
ние годы своей литературной деятельности Салтыков склонялся
к идее религиозного смирения и всепрощения,, и при этом
обычно указывала на такие слова сказки «Христова ночь», об­
ращенные Христом к эксплуататорам: «Вы — люди века сего и
духом века своего руководитесь» (XVI, кн. 1, 208); «... я и перед
вами открываю путь к спасению. Этот путь — суд вашей собствен­
ной совести» (XVI, 234); Я всем указал путь к спасению» (XVI,
кн. 1, 210).
Однако в этих выражениях нет ничего, что свидетельство­
вало бы в пользу гипотезы о проповеди смирения и всепрощения
и противоречило бы высказанной в сказке идее социалистиче­
ского преобразования человеческого общества. Салтыков отдавал
себе полный отчет в том, что источник социальных бедствий,
охвативших миллионы людей, заключается не в злой воле от­
дельных лиц, а в общем порядке вещей, что нравственная пороч­
ность — не причина, а следствие господствующего в обществе
социального неравенства. Именно этот смысл и выражен в сло­
вах, относящихся к характеристике мироедов: «Вы — люди века
сего и духом века своего руководитесь». И отсюда неизбежно
следовал не примиряющий моралистический, а революционный
политический вывод: не возлагать напрасных надежд на милость
и перерождение мироедов,’ а бороться за полное искоренение
мироедского «духа века».
Однако, не будучи моралистом в понимании как- причин со­
циального зла, так и путей его искоренения, Салтыков вместе
с тем не преуменьшал огромного значения идейно-нравственного
воспитания народных масс и интеллигенции в духе идеалов де­
мократии и социализма. В этом смысле он может быть назван
великим моралистом. Не чужда была Щедрину и мысль о воз­
действии на «эмбрион стыдливости» в людях привилегированной
верхушки общества, порой сатирик был даже склонен просвети­
тельски преувеличивать значение этого фактора в борьбе, од­
нако никогда не связывал с ним далеко идущих надежд и вовсе
не разделял мелкобуржуазных концепций о возможности дости­
жения социального идеала путем морального исправления экс­
плуататоров. Что же касается «суда собственной совести», на
17

62

257


который указывает «Христова ночь» мироедам как на путь
к спасению, то в данном случае идет речь, во-первых, о их соб­
ственном спасении, а не о спасении всего общества; во-вторых,
о судьбах эксплуататорских классов после свержения их господ­
ства, после того «грозного часа», когда будет сломлена их сила
и когда их мечтания «рассеются в прах»' (XVI, кн. 1, 208), т. е.
когда изменится «дух века». Следовательно, указываемый Щед­
риным в сказке «путь к спасению» всех не заключает в себе идеи
всепрощения и находится в полном согласии с принципами рево­
люционного гуманизма. Социальная революция не останавли­
вается перед физическим уничтожением своих врагов, но прибе­
гает к этому лишь в той мере, какая диктуется необходимостью
добиться победы; она свергает эксплуататоров как господ­
ствующий класс, но берет на себя задачу морального перевос­
питания уже свергнутого класса, т. е. открывает всем путь
к спасению, к восстановлению попранного человеческого достоин­
ства.
Кроме только что прокомментированных мест, повод к недо­
разумениям и неверным выводам относительно общей идеи
«Христовой ночи» может дать и сама художественная форма
сказки. Использование образа Христа в качестве рупора идей
автора, религиозная фразеология и символика — все это, ко­
нечно, повлияло на полноту и чистоту художественного вопло­
щения революционной идеи, развиваемой в сказке, идеи в сущ­
ности глубоко враждебной религиозным догматам. Убежденный
атеист, Щедрин сознательно шел в данном случае на некоторый
ущерб развитию своих взглядов. Он был вынужден воспользо­
ваться религиозной аллегорией прежде всего для обмана цен­
зуры.
Было и другое соображение. Публикацию сказки Щедрин
готовил к пасхальному празднику с очевидным намерением при­
норовиться к уровню сознания широкого круга читателей, еще
не освободившихся от религиозных предрассудков. Новое вино
было влито в старые мехи. И хотя общая идея сказки не имеет
в себе ничего религиозного, все же цель ее написания заключа­
лась не специально в борьбе с религией, как полагают многие
теперешние исследователи, и уж, конечно, дело здесь, не в при­
общении сатирика к религиозным настроениям, как считали не­
которые прежние критики, а исключительно в стремлении рево­
люционного демократа прорваться с пропагандой своих взглядов
в широкую читательскую среду.
В свое время Н. К. Михайловский отмечал, что среди немно­
гочисленных симпатичных автору образов в произведениях Сал­
тыкова-Щедрина одно из самых видных мест занимает юноша,
стремящийся к добру и правде. Таковы: «маленькое русское
дитя» в сказке «Пропала совесть» (1869), Коронат в «Благона­
меренных речах» (1875), Юленька в «Дворянской хандре»
(1878), Степа в «Больном месте» (1879), Чудинов в «Мелочах
258


жизни» (1886).20 Следует прибавить сюда и Сережу Русланцева
из «Рождественской сказки» (1886). В ряду названных произ­
ведений эта сказка является позднейшей и как бы завершает
галерею положительных образов молодых людей в творчестве
Щедрина. Характерно при этом то обстоятельство, что в позд­
нейших произведениях молодые герои, порывающиеся к высоким
идеалам и борьбе за них, кончают преждевременной смертью.
Сравним, например, «Рождественскую сказку» с тематически
близкой к ней ранней сказкой «Пропала, совесть». В этих сказ­
ках Щедрин ставит вопрос о степени готовности масс новых по­
колений интеллигенции к восприятию передовые идей, идей со­
циального равенства. Конец каждой из этих сказок отражает
эволюцию в настроениях писателя, обусловленную эволюцией
народнического этапа борьбы с самодержавием.
Всеми гонимая совесть нашла, наконец, приют в чистом
сердце маленького русского дитяти. «Растет маленькое дитя,
а вместе с ним растет в нем и совесть. И будет маленькое дитя
большим человеком, и будет в нем большая совесть. И исчезнут
тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть
будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама» (XVI, кн. 1,
23). Такой финал'сказки «Пропала совесть», несомненно, про­
диктован ростом революционных настроений в среде молодой
интеллигенции 60-х годов и связанными с этим надеждами.
«Рождественская сказка» отразила другую ситуацию в исто­
рии освободительной борьбы. Революционное народническое
движение в середине 80-х годов пришло к своему окончатель­
ному краху. Исторический смысл назревавшего нового — проле­
тарского — этапа не был доступен сознанию Щедрина. Образ
восприимчивого к правде маленького русского дитяти, с которым
познакомила нас сказка «Пропала совесть», повторился в «Ро­
ждественской сказке» в образе отрока Сережи Русланцева, за­
явившего: «Я за правду на бой пойду!» (XVI, кн. 1, 224). «Правда
мелькнула перед ним и напоила его существо блаженством; но не­
окрепшее сердце отрока не выдержало наплыва и разорвалось»
(XVI, кн. 1, 226).
Финал трагический. Однако он не должен быть трактован
в том смысле, что Щедрин пришел к пессимистическому разочарова-нию в возможности торжества идеалов социальной спра­
ведливости. Такая трактовка предлагалась неоднократно в либе­
рально-народнической критике, но она совершенно несостоя­
тельна. Щедрин разочаровался не в торжестве правды вообще,
он разочаровался лишь в своих надеждах на торжество этой
правды на народническом этапе освободительного движения.
Точнее сказать: это было не разочарование, а точная конста­
тация результатов той борьбы, которую вели народники и наро­
довольцы.
20 Михайловский Н. К. Сочинения. СПб., 1897, т. 5, с. 165—166.
259


Таким образом, сказка «Пропала совесть» и «Рождествен­
ская сказка», обозначающие временем своего появления начало
и конец разночинского этапа борьбы, отражают историю надежд
и крушений, связанных с русским освободительным движением
тех десятилетий, когда передовая интеллигенция выступала без
активной поддержки со стороны народных масс. Растущая со­
весть дитяти в первой сказке символизирует ранние надежды,
разорвавшееся сердце отрока во второй — последующее их кру­
шение.
Что же виделось Щедрину в перспективе после этого круше­
ния? Ближайший ответ находим отчасти в сказке «Ворон-чело­
битчик», написанной одновременно с «Рождественской сказкой»
в ноябре 1886 года. Финал «Во-рона-челобитчика», проникну­
того тягостными раздумьями о судьбах народных, все же опти­
мистичен. Здесь Щедрин выражает свою надежду на массы
народные и веру в пришествие эпохи социальной справедли­
вости.
Мотивом любви к ближнему и формой его художественного
воплощения «Христова ночь» и «Рождественская сказка»
больше всего напоминают народные рассказы и сказки Льва
Толстого. Однако Толстой и Щедрин резко расходятся в своем
понимании способов служения ближнему. Если первый полагал,
что моральное самоусовершенствование человека, чисто нрав­
ственное проявление любви к ближнему и религиозное смирение
и всепрощение уже сами по себе достигают цели, ведут в конеч­
ном счете к коренному преобразованию всей общественной
жизни, то Щедрин противопоставил толстовской проповеди
нравственного перевоспитания социальных верхов идею непри­
миримой классовой борьбы, призыв идти «в бой за правду»
(XVI, кн. 1, 223). Естественно, что «Рождественская сказка», где
этот призыв звучит лейтмотивом, вызвала у Толстого противо­
речивое чувство. С одной стороны, он хотел бы издать ее в «По­
среднике», с другой — отказался от этого ввиду «нехристиан­
ской» трактовки мотива «любви к ближнему».
Вопрос об отношении Льва Толстого к сказкам Салтыкова
представляет значительный историко-литературный интерес, так
как он затрагивает большую и мало исследованную тему об
идейных и литературных взаимоотношениях двух великих писа­
телей, которые в 80-е годы выделялись в русской литературе,
как две ее гигантские вершины.
Известно, что Толстой и Салтыков были лично знакомы
с. 1856 года, первое время встречались друг с другом, затем на
долгие годы прекратились их личные встречи и не существовало
переписки между ними. Вместе с тем каждый из них внима­
тельно следил за литературной работой другого. Это нашло свое
отражение в переписке с разными лицами, в воспоминаниях
мемуаристов, в дневниках Толстого, в статьях и произведениях
Салтыкова. Взаимные оценки характеризуются чередованием по­
260


ложительных и отрицательных отзывов, идейной полемикой,
противопоставлением литературных принципов и эстетических
вкусов. Однако, несмотря на все различия во взглядах й сужде­
ниях обоих писателей, каждый признавал за другим выдающееся
дарование и значение крупной общественной силы. Изучая всю
совокупность фактов, относящихся к истории взаимоотношений
двух писателей, нельзя не заметить также, что в 80-е годы наме­
чается с той и с другой стороны вполне определенная тенден­
ция к сближению. С 1878 года, по почину Салтыкова, пожелав­
шего привлечь Толстого к активному участию в «Отечественных
записках», устанавливается их переписка, не частая, но все же
более или менее регулярная.
Салтыков вплоть до закрытия «Отечественных записок» на­
стойчиво просил Толстого писать в журнал. «И мне лично, и
всей редакции нашей было бы особенно приятно и дорого, если б
Вы приняли в нашем журнале участие своими трудами» (28 ав­
густа 1878 года; XIX, кн. 1, 79); «Поверьте, что я не ради рекла­
мы желаю Вашего участия в журнале, а просто потому, что ценю
высоко Вашу литературную деятельность» (25 сентября 1878 года;
XIX, кн. 1, 81). На эти приглашения Толстой ответил отказом,
сославшись на отсутствие у него законченных вещей. Но вот что
сообщал Салтыков Г. 3. Елисееву в сентябре 1881 года о не дошед­
шем до нас письме Толстого и о своем (тоже не сохранившемся)
ответе на него: «Я получил от Льва Толстого диковинное письмо.
Пишет, что он до сих пор пренебрегал чтением русской литературы,
и вдруг дескать открыл целую новую литературу, превосходную
и искреннюю — в „Отечеств(енных) записках“! И это так его по­
разило, что и он отныне намерен писать и печатать в „Отеч(ественных) записках“. Я, разумеется, ответил, что очень счастлив и
журнал счастлив и сотрудники счастливы, что будем ждать с
нетерпением, а условия предоставляем определить ему самому»
(XIX, кн. 2, 46)'
Своего обещания Толстой не выполнил, и Салтыков вновь и
вновь писал ему. «Простите за назойливость, быть может, неумест­
ную, но если б Вам когда-нибудь вздумалось что-нибудь прислать
в „Отеч(ественные) зап (иски) “, то редакция была бы крайне Вам
благодарна» (20 декабря 1883 года; XIX, кн. 2, 262); «Ежели
Вы приводите в исполнение Ваше намерение относительно по­
мещения в „Отеч (ественных)' зап (исках) “ Вашего труда, то это
будет для всех и в особенности для меня величайшею радостью»
(14 февраля 1884 года; XIX, кн. 2, 285).
«Отечественные записки» в апреле 1884 года были запре­
щены правительством, и участие в них Толстого не состоялось,
хотя дело клонилось именно к этому. Расположение Толстого
к Салтыкову росло, его отзывы о произведениях сатирика ста­
новились все более сочувственными. «Щедрина я люблю,—
говорил Толстой в августе 1883 года Г. А. Русанову,— он
растет, и в последних произведениях его звучит грустная
26!


нота... у Щедрина великолепный, чисто народный, меткий
слог».21
Все это-естественно вело к тому письму, с которым в начале
декабря 1885 года Толстой обратился к Щедрину, приглашая
его к сотрудничеству в «Посреднике», издававшем брошюры для
народа: «Если бы я сказал вам все,— писал он,— что я думаю
о том, что именно вы можете сделать в этом роде по моему мне­
нию, вы бы, несмотря на то что не считаете меня хитрым чело­
веком, наверно' бы приняли за лесть. У вас есть все, что
нужно,— сжатый, сильный, настоящий язык, характерность,
оставшаяся у вас одних, не юмор, а то, что производит веселый
смех, и по содержанию
любовь и потому знание истинных
интересов жизни народа. В изданиях этих есть не направление, а
есть исключение некоторых направлений. Но я напрасно говорю
это. Мы называем это так, что мы издаем все, что не противоречит
христианскому учению; но вы, называя это может быть иначе,
всегда действовали в этом самом духе и потому-то вы мне и дороги,
и дорога бы была бы ваша деятельность и потому вы сами всегда
будете действовать так. Вы можете доставить миллионам читате­
лей драгоценную, нужную им и такую пищу, которую не может
дать никто кроме вас».22
Письмо, в котором Толстой дал высокую оценку литератур­
ной деятельности сатирика, произвело на Щедрина сильное впе­
чатление, и он увлекся мыслью об участии в изданиях для на­
рода. Переговоры по этому вопросу, продолжавшиеся свыше
года, однако, не привели к положительным результатам; ни
одно из предложенных Щедриным произведений (рассказ «Сон
в летнюю ночь» и пять сказок) не было напечатано в «Посред­
нике». Главной помехой послужили, конечно, идейные расхожде­
ния между Щедриным и кругом «Посредника». Но несомненно
свою отрицательную роль сыграл и В. Г. Чертков, через кото­
рого велись переговоры между Щедриным и Толстым. Чертков
не понимал, не ценил Щедрина и вообще относился к нему и его
произведениям с явной неприязнью. Вынужденный выполнять
возложенное на него поручение, Чертков в своих письмах вся­
чески стремился, соблюдая, конечно, известную осторожность,
охладить инициативу Толстого, отклонить его от мысли о при­
влечении Щедрина к сотрудничеству.
О предлагаемых Щедриным произведениях Чертков спешил
предупредить Толстого, что в них нет ничего подходящего
(письмо от 9 декабря 1885 г.).23 «Следовало бы ему высказать,
что мы не желаем возбуждать экономических или социальных
вопросов и еще менее возбуждать одно сословие против дру21 Толстовский ежегодник. М., 1912, с. 55, 77.
22 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. М.; Л, 1934, т. 63, с. 308.
23 Записки Отдела рукописей Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина.
М., 1940, вып. 6, с. 71.
262


того; что мы хотим высказывать общечеловеческие истины, и если
обличать, то направлять наше обличение на слабости и пороки,
присущие человеку вообще, а не одной какой-нибудь категории
людей» (письмо от 20 декабря 1885 г.).24 Относительно пяти
сказок, присланных Щедриным в «Посредник» в марте 1887 года,
Чертков писал Толстому: «Во всех почти его рассказах, подхо­
дящих хоть сколько-нибудь к нашей цели, есть что-нибудь
прямо противоположное нашему духу; но когда указываешь ему
на это, то он говорит, что всю вещь написал именно для этого
места и никак не соглашается на пропуски» (письмо от 19 марта
1887 г.).25
Больше других понравилась Толстому «Рождественская
сказка», он нашел ее «изумительной», сказал, что надо бы ее
поместить в «Круг чтения», но не был удовлетворен ее «нехри­
стианским» концом. «Посредник» через Черткова предложил
Щедрину переделать или исключить конец сказки. «Вы хотите
отрезать конец,— рассердился он.— Ну так я вам скажу, что
свои произведения я не отмериваю на аршин!» 26
Эпизод переговоров с «Посредником» ярко характеризует
как различие в идейной направленности сказок Щедрина и на­
родных рассказов Толстого, так и принципиальную стойкость
сатирика в защите своих убеждений.
Идейное содержание «Сказок», направленное на развенчание
всех реакционных проповедей и ложных иллюзий о возможности
классового мира в эксплуататорском обществе, прямо противо­
положно тому, что приписывали Щедрину — автору «Сказок»
либеральные критики, выдвинувшие тезис о «христианском сми­
рении» сатирика на последнем этапе его литературной деятель­
ности.

24 Там же, с. 72.

25 Там же.
26 Там же, с. 73.


Глава седьмая
ПОСЛЕДНИЙ ЭТАП И ОБЩИЕ ИТОГИ ЭВОЛЮЦИИ
РЕАЛИЗМА САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА

1

Несмотря на тяжелую болезнь и правительственные пресле­
дования, М. Е. Салтыков-Щедрин до последних дней своей
жизни сохранил неувядающую, художественную силу и редкую
в подобных обстоятельствах творческую активность. В 80-е годы
он завершил «Современную идиллию», создал «Письма к те­
теньке», «Пошехонские рассказы», «Пестрые письма», «Мелочи
жизни» и такие произведения, как «Сказки» и «Пошехонская
старина», которые наряду с «Губернскими очерками», «Истори­
ей одного города» и «Господами Головлевыми» послужили
основанием широкой известности Щедрина-художника.
Последние произведения Щедрина, являясь закономерным
продолжением и развитием предыдущего творчества писателя,
вместе с тем заключают в себе такие черты, которые обуслов­
лены временем их написания и свидетельствуют о существенных
качественных сдвигах в щедринском реализме.
80-е годы в истории России — понятие, достаточно устано­
вившееся в своих главных, определяющих чертах. Это был пе­
риод дикой правительственной реакции, стремившейся путем
жестокого полицейского террора задушить революционное дви­
жение в стране и укрепить экономическое положение и полити­
ческую роль дворянства. Это был период широкой общественной
реакции, когда разгромленное царизмом народничество пережи­
вало идейный крах, вырождалось в трусливый либерализм,
в мещанский оппортунизм, противопоставило «наследству
60-х годов» проповедь теории «малых дел». И вместе с тем это же
десятилетие знаменательно началом массового пролетарского
движения и возникновением марксизма в России, свидетельство­
вавшими о переходе к новому, более высокому историческому
этапу освободительной борьбы.
Творчество Салтыкова-Щедрина, всегда служившее художе­
ственным зеркалом и орудием общественной борьбы, ярко отра­
зило в себе характерные признаки 80-х годов. Сатирик показал
и заклеймил с позиций революционного демократа все сущест­
венные проявления политической и общественной реакции.
И хотя для Щедрина остался недоступным великий исторический
смысл зарождавшегося массового рабочего движения и проник­
264


новения идей марксизма в Россию, он всё же уловил «подзем­
ное гудение» приближающихся революционных выступлений
масс.
Перемена общественной ситуации в 80-х годах наложила свою
печать не только на содержание, но в связи с этим и на
художественную форму произведений Щедрина, поэтому можно
с полным основанием рассматривать 80-е годы как особый, но­
вый этап творчества писателя.
Однако литературная деятельность Салтыкова-Щедрина
этого периода остается до сих пор наименее изученной. Кроме
соответствующих глав в известных монографиях В.<Я. Кирпотина и Я. Е. Эльсберга, об этом периоде (если не считать бога­
той литературы собственно о «Сказках») написано лишь не­
сколько статей исследовательского характера. В первую очередь
должны быть отмечены работы В. В. Гиппиуса, В.<А. Десницкого, Д. О. Заславского, С. А. Макашина. Особенно слабо из­
учена литературная деятельность Щедрина после закрытия «Оте­
чественных записок», а между тем именно в это время в твор­
честве писателя произошли весьма существенные перемены.
Один из недостатков современного щедриноведения заключается
именно в том, что оно чрезмерно застревает в ранних перио­
дах творчества писателя. Если в прошлом это было неизбежно
по той простой причине, что всякое дело надо начинать с на­
чала, то теперь становится всё более очевидной неправомерность
преувеличения роли фактов ранней долитературной и литератур­
ной биографий Салтыкова-Щедрина, недооценки значения по­
следующего общественного опыта в идейно-художественном раз­
витии писателя. Только правильно оценив позднейший этап,
можно вынести окончательное суждение относительно роли, зна­
чения и своеобразия этапов более ранних й таким образом про­
следить основные закономерности общей эволюции творчества
писателя.
Своеобразие произведений Щедрина, написанных в 80-е годы,
особенно после закрытия «Отечественных записок» в апреле
1884 года, было замечено еще современниками писателя, хотя
при этом делались ошибочные выводы о коренной перемене в ми­
ровоззрении сатирика, о его религиозно-нравственном «смире­
нии» и идейном «поправении», о его отходе с позиции со­
циально-политической борьбы к проповеди классовой гармонии.
Мнимое идейное отступление сатирика, существовавшее лишь
в воображении критиков, воспринималось одними из них, более
реакционными, с явным злорадством, как свидетельство несо­
стоятельности революционно-демократических идеалов; кри­
тики же либерально-народнического лагеря с удовлетворением
отмечали это как победу своих оппортунистических взглядов над
революционными. Поэтому и первые, и вторые отдавали пред­
почтение «величаво-эпическому» Щедрину-«восьмидесятнику»
перед «саркастическим» Щедриным-«семидесятником».
265


Советские исследователи, отвергая либеральную фальсифи­
кацию, справедливо отмечают, что в последние годы своей лите­
ратурной деятельности Щедрин не только не отступил от своих
прежних революционно-демократических воззрений, но и сделал
шаг вперед в их развитии.
Вместе с тем следует признать, что до настоящего времени
советские щедринисты, борясь против либерально-народниче­
ских интерпретаций идейных позиций Щедрина в последние
годы его жизни, не столько опровергали старые ошибочные-кон­
цепции, сколько просто отвергали их. Новые и более правиль­
ные концепции очень часто страдают слабостью конкретной
аргументации, не учитывают того эстетического своеобразия,
которое было характерно для последних, произведений Щедрина,
и потому не имеют достаточной убедительности. Поясним при­
мером.
Отличительной особенностью работ В. Я. Кирпотина о Сал­
тыкове-Щедрине является большое внимание к проблеме миро­
воззрения писателя, стремление раскрыть внутренний облик
художника-мыслителя, обладавшего широким общественным
кругозороім и философским подходом к явлениям действитель­
ности. В частности, когда исследователь говорит об идейных
воззрениях Щедрина в 80-е годы, он привлекает широкий мате­
риал из творчества писателя, из истории общественного дви­
жения, из произведений классиков марксизма и находит необхо­
димые формулировки для выражения сложных понятий. Однако
успех нередко изменяет исследователю, как только он переходит
к конкретному анализу произведений. Проблемное и художествен­
ное своеобразие их приносится в жертву логическим принципам
исследователя, а в связи с этим терпит ущерб и самое представ­
ление об идейных воззрениях писателя, так как последние могут
быть вполне поняты только в их действительном существова­
нии, т. е. в художественном произведении, где они находят свое
наиболее полное и подлинное выражение. Так, например,
В. Я. Кирпотин не без основания упрекает народнических кри­
тиков в непонимании ими содержания и художественных особен­
ностей «Мелочей жизни». Однако попытки современного иссле­
дователя в объяснении особенностей данного произведения
нельзя признать достаточно успешными.
В. Я. Кирпотин решительно отказывается признать спра­
ведливыми замечания Н. К. Михайловского о том, что в «Мело­
чах жизни» сатирик является «как бы уставшим смеяться и не­
годовать» и что «к торжеству мелочей Салтыков не всегда отно­
сился только с грустью, как в последние годы своей жизни.
Раньше он встречал его то бурным негодованием, то беспощад­
ным смехом».1
1 Михайловский Н. К. Сочинения. СПб., 1897, т. 5, с. 221, 224; Кир­
потин В. М. Е. Салтыков-Щедрин. М., 1955, с. 515.
266


Что же предлагает В. Я. Кирпотин, отвергая суждения «не­
дальновидных критиков, мысливших по инерции, не видевших
в прошлом подобного метода сатиры»? Предлагает считать, что
«Мелочи жизни» «дают наряду с „Современной идиллией“ са­
мую злую, самую беспощадную картину реакции восьмидесятых
годов».2 Подчеркнутые нами слова свидетельствуют, что иссле­
дователь мыслит именно «по инерции», уравнивая такие столь
разнящиеся по художественной тональности произведения, как
«Мелочи жизни» и «Современная идиллия». Так обстоит дело
с пониманием «художественного своеобразия», которого, в сущ­
ности, исследователь не видит в «Мелочах жизни». А вот что
говорит он относительно их содержания: «Они рисуют не только
произвол властей и реакционную политику правительства,—
в „Мелочах жизни“ Щедрин показывает нравственное бессилие
угнетенных, если они терпеливо переносят рабство, если они по­
грязли в узко шкурных вопросах, если они гибнут, не проте­
стуя».3 В этих определениях политическое бесправие, материаль­
ная нищета, культурная отсталость угнетенных, о чем и идет
речь в большинстве рассказов, составляющих цикл «Мелочи
жизни», непозволительным образом подменены психологическим
понятием «нравственного бессилия».
Что же касается «узко шкурных вопросов», то в «Мелочах
жизни», применительно к угнетенным, Щедрин освещает только
один «шкурный вопрос», действительно целиком поглощающий
их существование,— это поиски дневного пропитания, добывае­
мого каторжным трудом, который иногда приносит им кусок
хлеба, а иногда преждевременную смерть («Черезовы муж и
жена», «Сельская учительница», «Портной Гришка»).
Заметим также, что выражение «узко шкурные вопросы»
в применении к подобного рода фактам борьбы за существова­
ние Щедрин не считал вполне уместным. Как видим, исследова­
тель не обратил внимания на ту значительную дистанцию, ко­
торая отделяет мнимых «шкурников» из «Мелочей жизни» от по­
длинных шкурников «Современной идиллии».
В ходе дальнейшего анализа произведения В. Я. Кирпотин
отчасти исправляет просчеты своих вводных обобщающих поло­
жений и, в частности, с большим вниманием анализирует рас­
сказ «Портной Гришка» — один из наиболее сильных в цикле
«Мелочи жизни». За всем тем приходится признать, что в споре
с народническими критиками о «дальновидности», затеянном
в связи с вопросом о своеобразии «Мелочей жизни», В. Я. Кир­
потин не оказался победителем. Если Н. К. Михайловский при
всей его народнической ограниченности все же сумел уловить
некоторые черты идейно-эстетического своеобразия «Мелочей
жизни», то его современный оппонент ничего этого не заметил.
2 Кирпотин В. М. Е. Салтыков-Щедрин, с. 516 (курсив мой.— А. Б.)3 Там же (курсив мой.— А. Б.)267


Да, современные Щедрину критики заблуждались, а порой и
прямо шли на фальсификацию в оценке идейных воззрений
Щедрина периода 80-х годов. Но чем же все-таки объяснить общ­
ность заблуждения, свойственного критикам разных убеждений,
по-разному относившимся к Щедрину,— от его ярого врага
реакционера К- Ф. Головина до либерального народника
А. М. Скабичевского, всегда дружественно настроенного по от­
ношению к сатирику? Вполне естественно подозревать наличие
какой-то объективной основы для заблуждений. И такая основа
была. Заключается она в своеобразии объекта и формы произве­
дений Щедрина в последние годы его творчества. Некоторые из
последних сказок, «Мелочи жизни», «Пошехонская старина»,
т. е. именно те произведения, на которых прежние критики ос­
новывали свои суждения о «примирении» Щедрина, по своему
содержанию, по социальным типам и проблемам, которые в них
преимущественно трактуются, а в связи с этим и по методу ху­
дожественного творчества заметно отличаются от предшествую­
щих произведений сатирика. Методы бичующей сатиры, резкие
приемы сатирической типизации, не чуждающиеся гиперболы,
гротеска, шаржа, которые так характерны для более ранних про­
изведений писателя, теперь если не исчезают совсем, то во вся­
ком случае оттесняются на второстепенное место и не определяют
собой художественной тональности.
Прежние критики обратили внимание на эти перемены и
верно подметили некоторые признаки художественного своеоб­
разия последних произведений Щедрина. Но они неверно объяс­
няли причины и сущность совершившихся перемен и на этом
основании делали ошибочные, а порой просто тенденциозные вы­
воды относительно мировоззрения писателя. За изменившимися
содержанием и формой произведений они не увидели неизмен­
ной революционно-демократической идейной направленности
творчества Щедрина.
Позднейшие исследователи, пытавшиеся подойти к наследию
Салтыкова-Щедрина с марксистских позиций, справедливо дока­
зывали неизменную до последних дней верность писателя прин­
ципам демократии и социализма, правильно отмечали черты
идейной преемственности позднейших произведений с более ран­
ними. Однако, увлекшись или просто ограничившись полемикой
идеологической, они впали в другую крайность, допустили дру­
гую методологическую погрешность: совершенно незаконно рас­
пространили признак постоянства, наблюдающийся в области ос­
новных идейных убеждений Салтыкова-Щедрина, на содержание
и форму его последних произведений; за неизменной идейной
устремленностью писателя они не увидели новых существенных
особенностей в его позднейшем реализме или же трактовали
эти особенности как простое количественное изменение элемен­
тов, характерных для прежней щедринской сатиры. Логика этих
исследователей была такова: если идейные воззрения Щедрина
268


в последние годы его литературной деятельности не только не
изменились, но и продолжали развиваться в революционном
направлении, то следовательно его сатира стала «злее», «резче»,
«беспощаднее», чем была прежде. Отсюда, исходя из этой умо­
зрительной логики, некоторые исследователи заявляли о том, что
будто бы из «длинного ряда блестящих сатир Щедрина „мелочи
жизни“ — одна из наиболее блестящих... по остроте и ед­
кости»,4 что это самая злая, самая беспощадная критика реак­
ции 80-х годов и т. п.
В этих утверждениях степень резкости сатиры отождест­
вляется со степенью революционности убеждений писателя.
В действительности же такая прямолинейная зависимость здесь
вовсе не обязательна. Писатель революционных взглядов может
не быть сатириком. Щедрин, например, в 70-е годы одновре­
менно создавал и ярко сатирические, и несатирические вещи
(таковы, например, в значительной своей части рассказы и по­
вести, составившие «Сборник»), но это, конечно, не означало,
что в последнем случае он изменял своим революционным убе­
ждениям. Точно так же в своих последних произведениях Щед­
рин переставал быть сатириком, не переставая быть человеком
революционных убеждений. Последние даже усиливались в то
время, как ослабевала резкость щедринской сатиры. Можно ска­
зать, что в эволюции сатиры Щедрина проявляется не только
закон прямой взаимообусловленности, но и неравномерности
развития идейных убеждений, содержания и формы. Объясне­
ние такого явления будет дано нами ниже. Пока же достаточно
лишь отметить, что идейная и художественная эволюция в твор­
честве Щедрина не шли в одной плоскости, взаимодействие
между ними было более сложным, более диалектичным, нежелито,
которое предписывается примитивной концепцией, ставящей
«резкость» сатиры в прямую зависимость от революционности
убеждений.
Отвлеченные логические выводы, сделанные на основании
этой концепции, находятся в полном противоречии с очевидными
чертами последних произведений Щедрина. В плане характери­
стики художественных особенностей последних произведений
Щедрина эти выводы оказываются менее состоятельными, не­
жели выводы прежних критиков, потому что нет оснований счи­
тать, что «Пестрые письма» и особенно «Мелочи жизни» и
«Пошехонская старина» написаны «злее», «острее», «беспощад­
нее», чем «История одного города», «Благонамеренные речи»
или «Современная идиллия». И если уже говорить собственно
о стороне эмоционально-художественной, не касаясь идейной
сущности произведений, то скорее можно согласиться с теми
прежними критиками, которые находили тон последних сатир
Щедрина «величаво-спокойным» и «степенным».
4 Мещеряков Н. П. Щедрин и реакция восьмидесятых годов.— В. кн.:
Салтыков-Щедрин М. Е. Поли. собр. соч. М., 1937, т. 16, с. 16.
269


Заканчивая обозрение ошибочных взглядов на последний
этап творчества Щедрина, можно сказать, что прежние критики
верно улавливали некоторые особенности формы, но ошибались
в определении идейной сущности произведений, исследователи же
нашего времени, верно определяя идейную направленность про­
изведений, недостаточно внимательно отнеслись к художествен­
ной форме, тем самым лишив свою аргументацию необходимой
убедительности. И те и другие смешивали воедино разные сто­
роны сложного процесса эволюции творчества Салтыкова-Щед­
рина в 80-е годы: общее мировоззрение писателя, конкретный
объект изображения и специфику его художественного вопло­
щения. Эти три стороны единого процесса были органически
связаны друг с другом, изменение в одной области влекло из­
менения в. других; однако в процессе эволюции они по-разному
соотносились между собой, каждая из них отличалась и относи­
тельной самостоятельностью развития, имела, помимо общей,
свою особую мотивировку.
Чтобы выяснить, в чем это конкретно выражалось, просле­
дим последовательно эволюцию идейных воззрений писателя,
проблематики (объекта) его творчества и художественной формы
его произведений.
2
Салтыков уже в 40-е годы, как автор первых повестей «Про­
тиворечия» и «Запутанное дело», прочно и навсегда связал свою
судьбу с демократией. Однако окончательной выработке после­
довательных революционно-демократических убеждений пред­
шествовал период напряженных идейных исканий, некоторых
реформистских иллюзий и заблуждений, которые, правда, ни­
когда не приводили к разрыву с революционной демократией, но
тем не менее свидетельствовали о его колебаниях по отдельным
вопросам ее идеологии и тактики. Период этот продолжался до
середины 60-х годов.
В «Отечественных записках» Салтыков-Щедрин начинает
свою деятельность в 1868 году как последовательный и стойкий
продолжатель дела Чернышевского и Добролюбова. «Я писал,—
говорил Щедрин в 1876 году,— помня предания „Современ­
ника“» (XVIII, кн. 2, 265). И таким он оставался до конца своих
дней.
В апреле 1884 года Щедрин лишился своей высокой и испы­
танной трибуны: руководимый им журнал «Отечественные за­
писки» был закрыт правительством. Сатирик был вынужден про­
бивать дорогу к читателю через либеральные органы печати,
идейно чуждые ему. Однако он не отступил со своих прежных
позиций. Тем, кто расценивал сотрудничество сатирика в «Вест­
нике Европы» как его переход в либеральный лагерь, Щедрин
отвечал: «...я никуда не переходил и остаюсь на прежней квар­
тире, хотя она и разорена» (XX, 148).
270


В конце 1886 года в переписке между Г. 3. Елисеевым и
Щедриным возникла полемика по поводу сказки «Приключение
с Крамольниковым», основная идея которой заключается в при­
зыве к активной революционной борьбе. Елисеев, скатившийся
под давлением реакции на позиции трусливого либерализма,
пришел к выводу о бесполезности всякого антиправительствен­
ного протеста и заявил о своем несогласии с революционными
идеями Крамольникова-Щедрина. Революционной борьбе Ели­
сеев противопоставил «теорию» сотрудничества общественных
деятелей с самодержавием, в результате чего будто бы удастся
«вести» правительство по пути реформ.
На это Щедрин отвечал: «...взгляда Вашего на Крамольникова не разделяю и теории вождения Дворникова за нос за
правильную не признаю. Дворниковы и до и по Петровские оди­
наковы, и литературная проповедь перестает быть плодотворною,
ежели будет говорить о соглашении с Дворниковыми. Для этого
достаточно Сувориных и Краевских (...) Оттого у нас и идет так
плохо, что мы все около дворниковских носов держимся. Это —
основная идея „Мелочей жизни“, которые я теперь пишу и ко­
торую Вы постепенно раскроете» (XX, 296, 297). И в другом
письме: «...не забываете о Дворникове и-продолжаете настаивать
на теории хождения с ним под руку и постепенного приведения на
путь истинный. С теорией этой я лично никак согласиться не могу,
а тем менее мог усвоить ее Крамольников. Последний всего менее
человек компромиссов и ежели создаст теорию, то для практики
совсем иного рода... Можно признавать ее несвоевременною
и небезопасною, но в литературе напоминать об ней не только
можно, но и должно» (XX, 307) .
Следовательно, Щедрин и после 1884 года остался на рево­
люционно-демократических позициях, либеральную теорию со­
трудничества с самодержавием решительно отвергал, к разного
рода либеральным компромиссам с официальной идеологией от­
носился не менее, чем прежде, а даже более непримиримо
(сказка «Либерал», «Пестрые письма», «Мелочи жизни»). Если
Щедрин и сделал в это время какие-либо уступки господствую­
щей силе, то относились они не к области идеологии, а к выбору
предмета изображения и форме литературного изложения. Но
об этом ниже.
Однако в эту пору Щедрин не только сохранил прежние
черты неизменной верности революционному демократизму:
в развитии его социалистических и революционных воззрений
совершился шаг вперед.
Для эпохи 80-х годов характерны не только политическая и
общественная реакция, не только ликвидация народнического
революционного движения,, но и переход к более высокому ис­
торическому этапу освободительной борьбы — от крестьянской
демократии к рабочей демократии, от русского утопического со­
циализма к научному социализму, начало массового рабочего
271


движения и первые шаги марксизма в России. Именно в связи
с этой, эпохой В. И. Ленин сформулировал известное положение
о революционной роли реакционных периодов, положение о том,
что периоды поражения, неудач, спада общественного движения
являются в то же время периодами подведения итогов, усилен­
ных теоретических и идейных исканий. «Именно в эту эпоху,—
писал В. И. Ленин о годах царствования Александра III,—
всего интенсивнее работала русская революционная мысль, соз­
дав основы социал-демократического миросозерцания». 5
Для Щедрина эти годы также были временем глубоких и
интенсивных раздумий над проблемами революционного миро­
воззрения, и в этом отношении произведения 80-х годов очень
заметно отличаются от всего созданного писателем в 70-е годы.
Особенно много дают для понимания мировоззрения Щедрина
такие произведения, как сказка-элегия «Приключение с Крамольниковым» и «Мелочи жизни» (в первую очередь введение
к ним и заключительный рассказ «Имярек»). .Без учета этих
произведений остается неполной и неточной характеристика об­
щественного лица писателя, его руководящих идей. Эти произ­
ведения своей идейной проблематикой во многом перекликаются
с замечательной по глубине социально-философских размышле­
ний публицистической хроникой начала 60-х годов «Наша об­
щественная жизнь». Они дают сжатый и яркий очерк многолет­
ней идейной эволюции писателя, подводят итог тем идейным
проблемам, которые начали волновать Салтыкова в 40-е годы,,
заложили основы его миросозерцания, обогатились опытом мно­
голетней идейной борьбы и теперь, в обстановке борьбы с идей­
ным отступничеством 80-х годов, встали в сознании писателя
с новой силой и в свете новой исторической перспективы.
Сельская община, судьбы капитализма, утопический социализм,
значение общественных идеалов, социальная революция — эти
и другие экономические, социально-политические, идейно-фило­
софские вопросы пронизывают содержание «Мелочей жизни».
Щедрин не вполне сознавал великий исторический смысл '
зарождавшегося массового рабочего движения и проникновения
идей марксизма в Россию, он не отразил всех тех процессов,
которые знаменовали наступление пролетарского этапа освобо­
дительной борьбы в России; все же он предчувствовал, что и
в странах Запада, и в России «идет какая-то знаменательная
внутренняя работа, что народились новые подземные ключи, ко­
торые кипят и клокочут с очевидной решимостью пробиться на­
ружу. Исконное течение жизни всё больше и больше заглушается
этим подземным гудением; трудная пора еще не наступила, но
близость ее признается уже всеми» (XVI, кн. 2, 41).
Для характеристики идейных сдвигов в мировоззрении
Щедрина в этот период особенно показательны два момента:
5 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 12, с. 331.
272


во-первых, его отношение к революционной борьбе и, во-вторых,
отношение к утопическому социализму. В понимании каждой из
этих важнейших проблем своего мировоззрения Щедрин сделал
шаг вперед навстречу новому историческому этапу освободитель­
ной борьбы.
Салтыков-Щедрин не принимал непосредственного участия
в революционной борьбе, он служил ей в качестве литературного
деятеля. По условиям своего времени он, как великий художник
слова, мог принести наибольшую'пользу освободительному дви­
жению только на легальной журнальной трибуне. Именно этими
общественными, а не узко профессиональными интересами про­
диктованы неоднократные заявления Щедрина о его безраздель­
ной преданности литературе.
Однако взгляд Щедрина на задачи своей литературной де­
ятельности, всегда вдохновлявшейся высокими идеалами, не оставадся в ходе времени неизменным. До середины 60-х годов
Салтыков-Щедрин не оставлял надежды достичь путем непо­
средственного воздействия на объект обличений известной прак­
тической пользы. Его просветительским намерениям было не
чуждо стремление оказать облагораживающее воздействие на
лучшую, наиболее культурную часть чиновничества. Эти же со­
ображения заставляли и самого Салтыкова оставаться до 1868 го­
да на государственной службе. С началом работы в арен­
дованных Н. А. Некрасовым «Отечественных записках» Щедрин
окончательно порывает с просветительской установкой на непо­
средственную практическую пользу. Ему стало ясно, как он при­
знавался впоследствии, что для изменения хоть на одну йоту
«положения вещей» надобно было употребить громадную массу
усилий, а «существенного результата едва ли бы можно было
достигнуть» (XVI, кн. 2, 314).
Вся дальнейшая литературная деятельность Щедрина была
рассчитана не на достижение непосредственного практического
результата, а на воспитание общественного сознания в револю­
ционном духе, на формирование и организацию сил во имя бу­
дущей победы.
Во второй половине 80-х годов Щедрин вновь возвращается
к пересмотру своих представлений о роли литературной деятель­
ности в освободительной борьбе. Если раньше он придавал этой
роли первостепенное значение в ряду других путей и средств
борьбы, то теперь он взглянул на дело иными глазами. Сущ­
ность нового воззрения раскрывается в сказке-элегии «Приклю­
чение с Крамольниковым» (1886) и рассказе следующего года
«Имярек» (из «Мелочей жизни»), где с наибольшей яркостью
отразились идейные настроения последних лет жизни- писа­
теля.
О сущности образа Крамольникова щедринской сказки до
сих пор не прекращаются споры. Одни склонны отождествлять
его с личностью автора и рассматривать всю сказку как пропз18

62

273


ведение автобиографическое; другие отрицают какое-либо авто­
биографическое значение образа. Нам представляется, что правы
те, кто находит в равной степени неверными обе эти трактовки.
Персонаж с характерной фамилией Крамольников появляется
в произведениях Щедрина трижды: в рассказе «Сон в летнюю
ночь» (1875), в «Пошехонских рассказах» (1883) и в сказкеэлегии «Приключение с Крамольниковым» (1886). Однако это не
один, а три одноименных персонажа: сельский учитель, пуб­
лицист и литератор-художник. При всем различии их внешних
биографий эти трое Крамольниковых идейно тождественны друг
другу и олицетворяют, так сказать, один идеологический тип.
Они представители передовой демократической интеллигенции,
находящейся в оппозиции к существующему строю. Из всех об­
разов, которыми когда-либо пользовался Щедрин для выражения
своих собственных взглядов, персонаж, появляющийся под име­
нем Крамольникова, идейно наиболее созвучен автору.
В Крамольникове из сказки-элегии это идейное созвучие уси­
лено еще и тем, что автор наделил его некоторыми конкретными
чертами своего духовного облика. Образ его — не автопортрет,
но лирический герой Салтыкова-Щедрина, т. е. такой художе­
ственный тип, который олицетворяет и характерные особенности
русских писателей-демократов второй половины XIX века,6 и
некоторые явно автобиографическе черты и личные настроения
сатирика. В частности, начало сказки, рисующее тяжелые пере­
живания Крамольникова, оказавшегося с «запечатанной» душой,
лишившегося возможности «огнем своего сердца зажигать
сердца других» (XVI, кн. 1, 198),— это художественно объекти­
вированное выражение переживаний самого Щедрина, вызванных
закрытием «Отечественных записок».
Верной в своей основе остается та трактовка Крамольникова,
которая была предложена М. С. Ольминским, искавшим решение
вопроса не в противопоставлении типического и автобиографи­
ческого значений образа, а в их сочетании. «Приключение
с Крамольниковым,— писал он,— по словам Михайловского,
изображает нравственное состояние самого Салтыкова после
закрытия „Отечественных записок“. Я думаю, что правильнее
было бы сказать не „изображает“, а „отражает“. Это не спор
о словах. Сказка-элегия „Приключение с Крамольниковым “
представляет собою прежде всего художественное произведение.
К Крамольникову, как и ко всякому другому щедринскому
персонажу, мы вправе применить слова самого Щедрина о ти­
пах созданных литературой: эти типы всегда идут дальше дей­
ствительности».7
6 Так, например, Г. А. Вялый в своей работе «К вопросу о русском реализме
конца XIX века» отметил черты, роднящие Гаршина и Короленко с образом
Крамольникова (Труды юбилейной научной сессии Ленинградского государ­
ственного университета, Л., 1946, с. 300).
7 Ольминский М. Статьи о Салтыкове-Щедрине. М., 1959, с. 40;
274


Однако мы не вполне согласны с тем, что говорит М. С. Оль­
минский далее. Жизнь Крамольникова сложилась односторонне,
он был весь связан с литературной профессией, общение с чита­
телем являлось для него единственной светящейся точкой. Оль­
минский полагает, что эта характеристика совершенно неприло­
жима к Щедрину, что «мы находим в рассказе объяснение одно­
сторонности Крамольникова и отрицательное отношение, к ней»,8
что «именно элегия „Приключение с Крамольниковым“ доказы­
вает отсутствие такой односторонности у самого Щедрина».9
Вывод этот, встречающий все большее признание в работах
последнего времени, является, по нашему мнению, поспешным и
нуждается в пересмотре. Отрицательное отношение писателя
к односторонности Крамольникова доказывает, на наш взгляд,
не отсутствие такой односторонности у Щедрина, как полагает
Ольминский, а именно признание Щедриным такой односторон­
ности в своей деятельности, признание, явившееся следствием
идейных сдвигов, совершившихся в мировоззрении Щедрина ко
времени написания сказки-элегии.
Отрицание или преуменьшение автобиографического элемента
в «Приключении с Крамольниковым» продиктовано, во-первых,
боязнью принизить обобщающее, типологическое значение
сказки-элегии, а, во-вторых, боязнью адресовать Щедрину неза­
служенный упрек в той профессиональной односторонности, ко­
торая была присуща литератору Крамольникову. Однако в дан­
ном случае признание автобиографического мотива нисколько не
ослабляет типического значения образа Крамольникова и ни­
сколько не умаляет действительной роли Щедрина в обществен­
ной борьбе. Ведь и сам Щедрин как личность и как литератор —
явление в высшей степени типическое, ярко олицетворяющее со­
бой основные черты передового деятеля своего времени.
В. И. Ленин отмечал, что в ту пору, вследствие неподготовлен­
ности масс к борьбе, общественным деятелям приходилось «стра­
дать от чрезмерного погружения в теорию, оторванную от не­
посредственного действия».10
Поэтому, вопреки выводу Ольминского и тех, кто ему сле­
дует, нам представляется, что в щедринской критике односто­
ронности Крамольникова присутствует и элемент самокритики
писателя, подвергнувшего переоценке значение своей прошлой
литературной деятельности с точки зрения тех возросших идей­
ных требований, которые он предъявлял не только к передовым
участникам освободительного движения, но и к себе лично в пе­
риод 80-х годов. Это совмещение типологического и автобиографи­
ческого аспектов и дало художнику внутреннее основание
назвать свою сказку элегией и облечь ее в форму исповеди.
8 Там же, с. 41.
9 Там же, с. 43.
10 Л ен ин В. И. Поли. соор, соч., т. 38, с. '75.
275


Литератор Крамольников все силы своего ума и сердца по­
святил тому, чтобы «восстановлять в душах своих присных пред­
ставление о свете и правде и поддерживать в их сердцах веру,
что свет придет и мрак его не обнимет. В этом собственно за­
ключалась задача всей его деятельности» (XVI, кн. 1, 201). И все
же, при всей высоте этой задачи и своем беззаветном служении ей,
литератор Крамольников в конце своего жизненного пути пере­
жил глубокую неудовлетворенность своею деятельностью. Внут­
ренний голос говорил ему:
«Отчего ты не шел прямо и не самоотвергался? Отчего ты
подчинял себя какой-то профессии, которая давала тебе положе­
ние, связи, друзей, а не спешил туда, откуда раздавались
стоны? Отчего ты не становился лицом к лицу с этими стонами,
а волновался ими только отвлеченно?
«Из-под пера твоего лился протест, но ты облекал его в такую
форму, которая делала его мертворожденным. Всё, против
чего ты протестовал,— всё это и поныне стоит в том же виде,
как и до твоего протеста.
«Твой труд был бесплоден» (XVI, кн. 1, 205).
Эти слова, которым, конечно, не следует придавать только
автобиографическое значение, вместе с тем проникнуты таким
страстным лиризмом, таким чувством сердечной боли, что трудно
не признать, что сам Щедрин относил их и к себе. Да, эти слова
звучат как самокритика!
В горьких самокритических размышлениях Крамольникова
Щедрин с предельной ясностью, какая только была возможна
в легальной печати, выразил свою неудовлетворенность литера­
турной формой борьбы с легальной трибуны и призывал к ре­
волюционной работе непосредственно в массах, звал «туда, от­
куда раздавались стоны».11
Общая идея «Приключения с Крамольниковым» заклю­
чается не в противопоставлении практической революционной
борьбы борьбе литературной, а в сравнительной оценке этих
двух форм борьбы с точки зрения их роли в социальных судь­
бах человечества. Этой же идеей проникнуты и предсмертные
переживания Имярека, который чувствовал, что «сердце его го­
рит и что он пришел к цели поисков всей жизни, что только
теперь его мысль установилась на стезе правды» (XVI, кн. 2, 324).
Полагать, что горькие сетования Крамольникова и Имярека,
их строгий суд над своей прошлой деятельностью не имеют ни­
какого отношения к самому Щедрину, что труд его не был бес­
плоден, что, следовательно, всё это он написал не о себе,— зна­
чит давать объяснение самое легкое, но не самое верное. Пра­
11 Призывом к революционному подвигу в массах характеризуются также
такие произведения, появившиеся вслед за сказкой о Крамольникове, как
«Рождественская сказка» и рассказ «Чудинов» (в цикле «Мелочи жизни»), в ко­
тором читаем: «Надо идти туда, где сгустился мрак, откуда слышатся стоны»
(XVI, кн. 2, 131).
276


вильнее будет сказать так: это Щедриным написано* не о себе,
но и о себе. «Приключение с Крамольниковым» и «Имярек» —
не автобиографии, а художественные произведения обобщающего
значения, но такие художественные произведения, которые от­
ражают идейные раздумья самого Салтыкова-Щедрина. Отра­
жение личных настроений писателя чувствуется даже в словах:
«Твой труд был бесплоден»,— которые мы, конечно, никак не
можем признать справедливыми относительно самого Щедрина.
Протест его был далеко не бесплодным. Но если бы мы даже и
вовсе не приняли во внимание автобирграфический мотив, то и
тогда остается несомненным тот факт, что протест словом с ле­
гальной трибуны, словом, которое почти не доходило до забитых
и неграмотных масс, его теперь, в 80-е годы, не удовлетворял.
Идеалом его был общественный деятель, который спешил к сто­
нущим массам, который протестовал не издалека, а становясь
непосредственно «лицом к лицу с этими стонами».
Такого же рода мучительное настроение испытывал в послед­
ние дни жизни великий современник и соратник сатирика —
Некрасов, бичевавший себя в предсмертных стихах за то, что
«не жертвовал собой» революционной борьбе. И Глеб Успенский
горько переживал в 80-е годы, что он не находился в рядах
подпольных деятелей революции.12 Итоговые признания великих
писателей-демократов относительно значения своей литературной
деятельности, их неудовлетворенность достигнутым — черта ве­
личественная, возвышающая их благородный образ. Скромно
оценив собственный труд, взглянув на него с горных высот
революционного идеала, они тем самым оттеняли всё величие
последнего и самим этим фактом сравнительной оценки учили
революционному самоотвержению.
Критика в форме самокритики, художественное повествование
в форме автобиографической исповеди — эти литературные осо­
бенности «Приключения с Крамольниковым» и «Имярека» уве­
личивали действенность провозглашаемых в них идей, делали
поучение особенно сильным и влиятельным.
Взглянем, наконец, на дело с конкретно-исторической точки
зрения.
В 1905 году В. И. Ленин писал: «Мы дожили до революции.
Времена одного только литературного давления уже прошли.
Времена давления парламентского еще не настали. Действи­
тельное, а не игрушечное давление может оказать только вос­
стание».13
Рассматриваемые произведения Щедрина написаны за два
десятилетия до высказывания Ленина. В то время Россия нахо­
дилась в реакционном оцепенении, но уже готовилась к откры­
тому революционному возмущению, и Щедрин уже улавливал
12 Успенский Г. И. Поли. собр. соч. М.; Л., 1951, т. 13, с. 398, 630.
13 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. И, с. 244.
277


«подземное клокотание». И если в это время Щедрин разоча­
ровывается в успешности «только литературного давления»,
если он осознает необходимость «прямого самоотвержения», а не
только литературного самоотвержения, если он теперь признает,
что непосредственная революционная борьба по своей роли
в судьбах человечества выше борьбы литературной, то это,—
что нам теперь ясно,— звучит как верный прогноз и чуткое
предчувствие нового этапа освободительной борьбы.
«Приключение с Крамольниковым» и. «Имярек» свидетель­
ствуют, что в 80-е годы в мировоззрении Щедрина назревали
серьезные перемены. Признаками этого являются обостренное
чувство самокритики, интенсивные раздумья над проблемами
собственного мировоззрения, нарастание критического отношения
к утопическому социализму. Поэтому М. С. Ольминский не без
основания говорил о наличии в эту пору идейного кризиса в ми­
ровоззрении Щедрина и определял трагедию Крамольникова и
Имярека как «трагедию переходного момента от утопического к
научному социализму».14
Щедрин сам принадлежал к поколению социалистов-утопи­
стов, еще в юности он воспринял основы их учения, прежде
всего их идеи о привлекательности свободного труда, о гармонии
страстей, об общедоступности жизненных благ. В обстановке
80-х годов, характеризовавшихся массовым отступничеством ин­
теллигенции от прогрессивных идей и обывательским погруже­
нием в омут «мелочей жизни», Щедрин ещё больше убедился
и утвердился в признании необходимости социалистического
идеала, организующего массы и освещающего им путь в буду­
щее. «Старинные утописты,— писал он в «Мелочах жизни»,—
были вполне правы, утверждая, что для новой жизни и основа-,
ния должны быть даны новые и что только при этом усло­
вии человечество освободится от удручающих его зол» (XVI,
кн. 2, 39)
Вместе с тем и критическое отношение Щедрина к слабым
сторонам учения основоположников утопического социализма, ни­
когда не покидавшее писателя, в 80-е годы усилилось и нашло
свое наиболее полное выражение в «Мелочах жизни». Основные
ошибки утопистов Щедрин видит в том, что они слишком увле­
кались регламентациями, отвлеченной разработкой подробностей
будущих форм общежития, не учитывая условий и законов обще­
ственного развития; что они, стоя почти исключительно на почве
психологической, думали достигнуть конечного благополучия при
помощи одной доброй воли; что они не учитывали огромного зна­
чения прикладной науки, открытий, технического прогресса; что,
наконец, они ошиблись в своих расчетах, полагая, что комбини­
рованная ими форма общежития «может существовать во всякой
среде, не только не рискуя быть подавленною, но и подготовляя
14 Ольминский М. Статьи о Салтыкове-Щедрине, с. 32.
278


своим примером к восприятию новой жизни самых закоренелых
профанов» (XVI, кн. 2, 39).
В отличие от тех западных и русских утопистов-народников,
которые филантропически отворачивались от капиталистического
прогресса и связывали свое представление о социализме с сель­
ской патриархальной общиной, Щедрин мыслил осуществление
социализма на основе достижений науки и техники, признавая
радикальное влияние на ход человеческого развития железных до­
рог, телеграфов, телефона, новых открытий. Жизнь, говорит он,
«идет вперед и развивается, верная общему принципу, в силу
которого всякий новый успех, как в области прикладных наук,
так и в области социологии, должен принести за собою новое
благо, а отнюдь не новый недуг, как это слишком часто сказы­
валось доныне» (XVI, кн. 2, 40).
Щедрин выступал беспощадным критиком буржуазии. Его
сатира в 70-е годы в значительной своей части была направлена
на разоблачение капиталистического варварства, пришедшего на
смену варварству крепостническому. При этом, признавая неиз­
бежность и закономерность наступления капитализма, Щедрин
до 80-х годов нигде не говорил сколько-нибудь определенно
о прогрессивной роли последнего в историческом развитии об­
щества. Общественный прогресс Щедрин- связывал с непрекра­
щающимся подспудным течением народной жизни и развитием
общественной мысли, не указывая на участие в нем буржуазии.
По-видимому, это следует объяснить тем, что черты «первобыт­
ной дикости» 15, «азиатской примитивности» 16 были необычайно
сильны в русском капитализме вообще и в сельской буржуазии,
которая под сатирической кличкой «чумазого» находилась
в центре внимания сатирика, в особенности, «...русский чума­
зый,— писал Щедрин,— перенял от своего западного собрата
его алчность и жалкую страсть к внешним отличиям, но не
усвоил себе ни его подготовки, ни трудолюбия» (XVI, кн. 2, 35).
Как бы то ни было, но только в «Мелочах жизни» и именно
в связи с размышлениями о будущем социалистическом обществе
Щедрин впервые указывает на роль буржуазии в техническом
прогрессе, подчеркивая в то же время антагонистический харак­
тер этого прогресса. Имеем- в виду следующее высказывание
писателя: «Что история изобретений, открытий и вообще борьбы
человека с природой и доныне представляет собой сплошной
мартиролог, с этим согласится каждый современный человек,
если в нем есть хоть капля правдивости. Железные дороги
уничтожают на протяжении своем целую серию промыслов, да­
вавших цветение и жизнь. Села и деревни пустеют; население
бежит; дома, дававшие приют массе путников, уныло стоят
15 Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деяте­
лями. 2-е изд. М., 1951, с. 198.
16 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 24, с. 21.
279


с заколоченными ставнями; лошади и другой скот сбываются за
бесценок; наконец, появляется особая категория дотоле неиз­
вестных преступных деяний. Новая ткацкая машина, новый плут,
сенокосилка, жнея — всё это угобжает меньшинство и обездоли­
вает целые массы рабочих сил. Конечно, пройдут десятки лет,
и массы приобыкнут, найдут новые источники существования,
так что, в общем, изменение произойдет даже к лучшему»
(XVI, кн. 2, 40).
Таким образом, Щедрин понимал, что на пути к торжеству
социализма лежит эпоха капиталистического господства, и тем
самым становился выше всех русских утопистов народнического
направления, мечтавших миновать капитализм и идеализировав­
ших сельскую общину как зародыш социализма.
Щедрин связывал представление о социализме с научным и
техническим прогрессом и тем самым становился выше всех уто­
пистов, рисовавших социалистическую форму жизни как прими­
тивное равенство.
Щедрин признавал необходимость революционных преобра­
зований в качестве предварительного условия для построения
будущих социалистических форм жизни и тем самым становился
выше всех тех утопистов, которые наивно мыслили переход к со­
циализму на основании доброй воли, без социально-политической
борьбы, без предварительного устранения эксплуататорского
режима.
Можно сказать, что социалистические воззрения СалтыковаЩедрина развивались в том же направлении и привели
в 80-е годы к тем же результатам, в каком направлении раз­
вивался и к каким результатам пришел двумя десятилетиями
ранее социалист Чернышевский.
Вместе с тем Щедрин шел дальше Чернышевского в критике
слабых сторон утопического социализма. В конце своего жиз­
ненного пути он остро переживал недостаточную убедительность
известных ему утопических систем, со всей силой почувствовал
невозможность остаться только при старых идеалах и страстно
искал новых путей для их дальнейшей критической разработки.
Всего этого, конечно, недостаточно, чтобы утверждать, что
Щедрин преодолел утопизм социалистов домарксовского периода,
но достаточно, чтобы утверждать, что он приблизился к науч­
ному социализму настолько, насколько это было возможно в пре­
делах того жизненного опыта и того мировоззрения, которыми
владел Щедрин.
Щедрин предпринял серьезные попытки к историческому и
научному обоснованию социалистического идеала, но все же он
остался утопическим социалистом. Мысль Щедрина в последние
годы его жизни по-прежнему возвращалась к учителям юности,
социалистам-утопистам, и прежде всего к Фурье, которого пи­
сатель критикует и от которого отправляется, как от исходного
образца, в свои социалистические размышления.
280


Щедрин остался утопическим социалистом, поскольку его
понимание неизбежности социализма не вытекало из объектив­
ных закономерностей общественного развития, не основывалось
на понимании исторической роли пролетариата и не имело по­
этому подлинно научной аргументации, а было следствием об­
щего представления об общественном прогрессе, следствием при­
знания неизбежной исторической сменяемости устаревших соци­
альных форм, что, по его представлению, в конечном счете и
в процессе борьбы за идеал должно привести человечество
в царство социальной справедливости.
Можно сказать, что приближение Щедрина к научному со­
циализму выразилось только в понимании некоторых общих при­
знаков будущего социалистического общества и вовсе не про­
явилось в понимании исторических путей, закономерностей и
основных движущих сил, ведущих к этому обществу. К достоин­
ствам Щедрина надо отнести то, что он воздерживался выска­
зывать суждение по этим последним вопросам, да и в суждениях
о будущих социальных формах избегал подробностей, вполне
правильно считая, что это должно быть подсказано дальнейшим
ходом исторического развития.
Привязанный узами ежедневного журнального труда к судь­
бам давившей на него русской жизни, действуя в атмосфере
русской общественной мысли, окрашенной цветом народничества
и в известной мере влиявшей на него, хотя сам он и не был
народником, Щедрин не смог своевременно и по-настоящему
разглядеть то новое, что народилось за горизонтом его наблю­
дений в виде научного социализма Маркса и Энгельса и уже
прививалось на русской почве, и пробивал себе путь стихийно,
почти в одиночку.
Одиночество, на которое с такой глубокой тоской жалуются
Крамольников и Имярек, отразило настроение самого Салтыкова
в 80-е годы, двигавшегося впереди всех домарксистских течений
общественной мысли этого времени, но остановившегося у порога
марксистского учения.
- Однако вопрос о соотношении мировоззрения Щедрина
с марксизмом представляет значительный интерес и уже имеет
свою литературу. Поэтому на нем есть смысл специально оста­
новить внимание.
3

Тема «Щедрин и марксизм» имеет две стороны: первая ка­
сается отношения Щедрина к марксизму, вторая — отношения
марксистов к Щедрину. Для суждений о второй стороне темы
мы располагаем вполне определенными фактами. Важнейшие из
них, представляющие собою богатейший источник щедриноведения,— это высказывания о писателе и использование его про­
изведений в трудах В. И. Ленина. Принципиальное значение
281


имеют краткие замечания К. Маркса как читателя Щедрина,
а также суждения о сатирике Г. В. Плеханова, М. С. Ольмин­
ского и некоторых других марксистов. Что же касается первой
стороны темы — отношения Щедрина к марксизму,— то осве­
щение ее представляется делом весьма трудным за отсутствием
фактов, исходящих непосредственно от Щедрина. На этот счет
сделано лишь несколько предварительных предположений и до­
гадок, не приведенных в сколько-нибудь удовлетворительную си­
стему и порой весьма субъективных. Между тем, вопрос об от­
ношении Щедрина к марксизму чрезвычайно интересен и важен
для понимания мировоззрения писателя и его общественно­
литературной позиции, особенно в последние, 80-е годы.
Вопрос об отношении Салтыкова-Щедрина к марксизму
впервые поставил виднейший марксистский исследователь миро­
воззрения писателя М. С. Ольминский. «Не может быть сомне­
ния,— писал он в статье «Щедрин и Ленин»,— что Щедрин чи­
тал и полемику Фр. Энгельса с Ткачевым, и первые брошюры
группы „Освобождение труда“. И если бы он дожил до выступ­
ления Н. Михайловского против марксистов и до ответа ему
Ленина, то он не был бы на стороне Михайловского». 17 Харак­
теризуя «Имярека» как выражение кризиса мировоззрения Щед­
рина, кризиса, толкавшего Щедрина в сторону марксизма,
М. С. Ольминский продолжал: «А может быть, это был не кри­
зис, а возврат к исконным его идеям в духе марксизма. Может
быть, еще в 1849 году, в рассказе „Брусин“, в речах Николая
Ивановича можно видеть отражение „Коммунистического мани­
феста“ Маркса—Энгельса, а в „Благонамеренных речах“ отра­
жение книги „Происхождение семьи, частной собственности и
государства“ Фр. Энгельса. Поискать — вероятно, найдешь и
другое. Недаром К. Маркс интересовался Щедриным».18
Отведем сразу последний аргумент, несостоятельность ко­
торого очевидна без особых мотивировок. Маркс интересовался
широчайшим кругом писателей, начиная с античных. Следова­
тельно, объяснить этот интерес близостью того или иного писателя
к марксизму нет никаких оснований, если не обнаруживается
для этого более определенных поводов. Что же касается дру­
гих доказательств, выдвинутых М. С. Ольминским, то на
них следует остановиться несколько подробнее, тем более что
позднейшие щедриноведы, не приняв наиболее опрометчивых
выводов Ольминского, однако, не подвергли их надлежащей кри­
тике, поступив так, очевидно, из уважения к авторитетному ис­
следователю мировоззрения Салтыкова.
Отнесение начала знакомства Салтыкова с марксизмом
к 40-м годам, готовность исследователя признать отражение
«Манифеста Коммунистической партии» в рассказе «Брусин»
17 ОльминскийМ. Статьи о Салтыкове-Щедрине, с. 104—105.
18 Там же, с. 105.
282


является более чем смелым предположением. Персонаж рассказа
Николай Иванович, на речи которого ссылается М. С. Ольмин­
ский, ни в малой степени не дает повода для столь ответствен­
ного вывода. Смысл речей «бывалого человека» Николая Ива­
новича сводится к предостережению от опасностей, угрожающих
человеческой деятельности со стороны «романтизма», отвлечен­
ных «идеалов», и к проповеди умеренности и постепенности. Он
советует своим юным и пылким собеседникам, переживающим
чувство горячей неудовлетворенности действительностью, ка­
ждое действие свое «обдумать, сообразить с обстоятельствами,
выяснить себе его последствия, а не бросаться в воду, не спро­
сись броду» (I, 278). Делать надо «немного, но твердо и осно­
вательно»,— продолжает спокойно и нравоучительно резонер­
ствовать Николай Иванович; следует брать в толк, что «в мире
всё делается постепенно и что нужен великий запас тер­
пенья, если хочешь быть сколько-нибудь полезным» (I, 279).
«Если вы,— отвечает Николай Иванович на возражения со­
беседников,— это называете золотой посредственностью, быть
по-вашему: я не нахожу ничего бесчестного в этом названии»
(I, 278).
В словах этих, взятых нами с первых страниц рассказа, вы­
сказывался весь Николай Иванович, далее следуют вариации
тех же мыслей.
Речи Николая Ивановича могут быть признаны выражением
взглядов самого Салтыкова только в той мере, в какой они
служат развенчанию «романтизма», разного рода «идолов», от­
гораживающих человека от действительности. Только в этой
мере — и не больше.
Что же касается умеренно-либеральной постепеновщины, ко­
торую Николай Иванович предлагает водрузить на место свер­
гаемых им «романтических идеалов», то в этом отношении Сал­
тыков на стороне молодых собеседников Николая Ивановича,
хором отвергающих проповедь последнего как «золотую посред­
ственность» и «ослиные добродетели» (I, 280—281).
Единственным рациональным зерном в речах Николая Ива­
новича остается критика отвлеченных, отрешенных от жизни
идеалистических мечтаний. Это было то разоблачение «призра­
ков» действительности, которое воспринял Салтыков еще от
Герцена и Белинского, которое было начато им уже в первых
повестях—в «Противоречиях» и особенно в «Запутанном деле»,
где высмеян сентиментальный романтик Алексис Звонский,—
и стало затем одним из идейных мотивов дальнейшего твор­
чества сатирика.
Поскольку М. С. Ольминский не привел никакой конкретной
аргументации, то остается полной загадкой, каким путем он при­
шел к своему странному выводу о том, что «Имярек» возвра­
щает нас к «Брусину» (да еще к исконным идеям Салтыкова
«в духе марксизма»). И если уж сопоставлять эти два произве­
283


дения, стоящие на крайних границах творческого пути писателя,
то правильным будет как раз обратное, а именно: в идеях«Имярека» начисто отвергается и осуждается вся житейская
философия Николая Ивановича, проповедуемая им теория малых
дел. Рассказ «Имярек»,— может быть, самое яркое в творчестве
Щедрина произведение по силе призыва к революционному
действию и выражению враждебного отношения писателя к ли­
беральным компромиссам с самодержавием.
Приходится отвергнуть и второе предположение М. С. Оль­
минского — относительно отражения в «Благонамеренных речах»
идей книги Энгельса «Происхождение семьи, частной собствен­
ности и государства». Ошибочность его окончательно устанавли­
вается хронологическими данными. Первое издание книги
Энгельса появилось в 1884 году, т. е. десятилетием позже «Благо­
намеренных речей». Ольминский, заметив свою ошибку, впослед­
ствии попытался косвенным и довольно искусственным способом
связать с книгой Энгельса уже не «Благонамеренные речи»,
а письмо Щедрина к Е. И. Уткину от 2 января 1881 года, в ко­
тором сатирик писал: «Я обратился к семье, к собственности,
к государству и дал понять, что в наличности ничего этого уже
нет» (XVI, кн. 1, 194). Это выражение Щедрина и заглавие книги
Энгельса обязаны, по предположению Ольминского, своим созву­
чием общему источнику — книге Моргана «Древнее общество»,
вышедшей в 1877 году.19
Концепция, как видим, довольно надуманная. К тому же она
вовсе не служит поставленной Ольминским задаче — доказать
наличие прямых отзвуков марксизма во взглядах Щедрина.
Остается вполне логичным признать, что к своим выводам
о принципе буржуазной семьи, собственности и государства,—
выводам, в известной мере перекликающимся с марксист­
скими,— Щедрин пришел все-таки собственным умом. В пользу
этого можно также сказать, что и самые формулировки, оста­
новившие на себе внимание Ольминского, встречаются у Щед­
рина еще в произведениях 60-х годов, а следовательно, отпадает
и вопрос о книге Моргана как посредствующем звене между
Энгельсом и Щедриным. Что же касается категорического утверж­
дения Ольминского о чтении Щедриным брошюр группы «Осво­
бождение труда», то для него нет тех помех, на которые мы ука­
зали в связи с «Брусиным» и «Благонамеренными речами», но нет
.также пока и никаких доказательств. Участник группы «Осво­
бождение труда» пишет: «...члены нашей группы совершенно
не знали, что Щедрин читал наши первые брошюры. Откуда
покойный Ольминский почерпнул этот „несомненный“, по его сло­
вам, факт, этот вопрос остается пока открытым».2и
19 Ольминский М. В дискуссионном порядке о Салтыкове-Щедрине.—
Литературная газета, 1933, № 1, 5 января.
:с Д е й ч Л. Г. М. Е. Салтыков-Щедрин и русские революционеры.
(Поличным воспоминаниям).— Литературное наследство, 1933, № 11 —12, с. 505.
284


Из предположений Ольминского относительно конкретных
отражений марксизма в произведениях Щедрина более вероят­
ным можно считать указание на то, что сатирик знал сущность
полемики о сельской общине, возникшей в середине 70-х годов
между Энгельсом и П. Н. Ткачевым, и что это положительно
сказалось на дальнейшей эволюции взглядов Щедрина в этом
вопросе. 21
Главное же значение работ Ольминского о Салтыкове-Щед­
рине заключается не в конкретных догадках, которые в массе
своей не подтверждаются, а, во-первых, в общей постановке
вопроса о соотношении между мировоззрением Щедрина и
марксизмом и, во-вторых, в разоблачении либерально-народни­
ческих легенд о мировоззрении сатирика.22
В трактовке близости Щедрина к марксизму, в признании на­
личия у сатирика сознательной тенденции этого рода М. С. Ольминский пошел так далеко, как никто не решался сделать это
впоследствии. Современные исследователи с большей или мень­
шей убедительностью предполагают в ряде идей и выражений
Щедрина наличие анонимных отзвуков произведений Маркса
и Энгельса.
Так, высказывались предположения, что в развиваемых
Щедриным в «Благонамеренных речах» представлениях о сущ­
ности государства «сказалось чтение некоторых произведений
и марксистской литературы», а в суждениях о Парижской Ком­
муне — знакомство с книгой Маркса «Гражданская война во
Франции»,23 что упоминание в «Благонамеренных речах» о «со­
циалистических порываниях», в Германии (XI, 446) свидетель­
ствует о весьма вероятном знакомстве с произведениями Маркса
и Энгельса,24 что упоминание о немецкой «политической эконо­
мии» в первой главе «За рубежом» (XVI, 16—17), очевидно, озна­
чает «Капитал» Маркса или работы Лассаля,20 что, наконец, как
говорит Д. О. Заславский, Щедрин «не мог не знать» широко
известные имена Маркса и Энгельса, так как великий русский
писатель страстно интересовался политической борьбой и револю­
ционными зарубежными изданиями и, в частности, мог получить
21 Высказывания Салтыкова-Щедрина о русской крестьянской общине в цик­
лах «За рубежом», «Пестрые письма», «Мелочи жизни» в основном своем су­
ществе и во многих частных отношениях сближаются с более ранними суждениями
Энгельса по этому же вопросу, изложенными в его статье «Об общественных
отношениях в России», написанной в 1875 году в ответ на открытое письмо Тка­
чева Энгельсу.
22 Этому была специально посвящена одна из ранних статей Ольминского
«Социалист-утопист в оценке современников», напечатанная в декабрьской
книге журнала «Образование» за 1906 год.
23 К и р п о т и н В. М. Е. Салтыков-Щедрин, с. 346—347.
24 П о к у с а е в Е. Революционная сатира Салтыкова-Щедрина. М., 1963,
с. 375.
2э Салтыков-Щедрин М. Е. Поли. соор. соч. М., 1939, т. 19, с. 464
(комментарий).
285


некоторые сведения об основоположниках марксизма от своих
близких знакомых — П. В. Анненкова и особенно М. М. Ковалев­
ского, лично знавших Маркса и Энгельса.26
Все эти предположения не лишены известного основания.
Однако они, если даже признать их верными, все же не про­
ясняют двух важнейших вопросов. Во-первых, они не свиде­
тельствуют о том, что Щедрин отдавал какое-либо предпочтение
марксистскому учению перед другими теориями западного со­
циализма. Недаром исследователи замечают, что щедринские
упоминания о немецком социализме и немецкой политической
экономии могли означать и работы Маркса и работы Лассаля.
Очевидно, представление Щедрина о марксизме едва ли шло
дальше понимания этого учения как только одной из разновид­
ностей социалистических учений, известных к тому времени
в Западной Европе. По крайней мере в этом плане идет един­
ственное в сочинениях Салтыкова-Щедрина упоминание имени
Маркса, относящееся к 1879 году. Вот это место из «Убежища
Монрепо», изложенное от лица рассказчика: «Допустим, что
я действительно „недоволен“ и с своей личной точки зрения,
и с более общей, философской. Допустим, что я, возлежа на
одре, читаю Кабё, Маркса, Прудона и даже — НоггіЬіІе сіісіи! —
такую заразу, как „Вперед“ или „Набат“» (XIII, 364). Во-вто­
рых, если соответствующие места и дают известное основание
говорить о наличии у Щедрина некоторых представлений об
учении Маркса и Энгельса, то уже целиком к области гипотез
относится мнение, что Щедрин непосредственно, лично был зна­
ком с сочинениями Маркса и Энгельса или их последователей.
Что же касается осторожно формулируемого утверждения
советских исследователей, что Салтыков-Щедрин «не мог не
знать» о существовании марксистских теорий, что он имел о ней
хотя бы общее представление, то это утверждение вполне осно­
вательно, его можно считать даже бесспорным. Основанием для
такого вывода служит известность Маркса в России. Отдельные
представители передовой русской интеллигенции знали о нем
уже в 40-е годы. Сам Маркс отмечал, что его ранние произве­
дения— «Нищета философии» (1847) и «К критике политиче­
ской экономии» (1859) — «нигде не нашли такого большого сбыта,
как в России. И первой иностранной нацией, которая переводит
„Капитал“ оказывается русская».27
Неуклонный рост популярности имен Маркса и Энгельса
начинается в 70-е годы. В 1872 году появился русский перевод
«Капитала» Маркса. В течение 70-х годов произведения Маркса
и Энгельса, имена их, ссылки на них неоднократно встречаются
в редактируемом Щедриным журнале «Отечественные записки»
и в «Вестнике Европы».
26 Там же, т. 14, с. 23—24 (вступит, статья).
27 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 474.
286


С. А. Макашин установил по неопубликованным материалам,
что в 1871 году Салтыков пытался напечатать в «Отечествен­
ных записках» статью В. И. Танеева «Международное’ общество
рабочих», написанную в «защиту Первого Интернационала и
Парижской коммуны» и «основанную преимущественно на су­
ждениях и оценках Маркса».28
В самом начале 80-х годов в «Отечественных записках» по­
явились первые работы Г. В. Плеханова, пропагандировавшие
теорию Маркса.25 К этому времени популярность основополож­
ников теории пролетарской революции и научного социализма
в России стала настолько значительной, что дала повод Плеха­
нову открыть свое предисловие к русскому изданию «Манифе­
ста Коммунистической партии» 1882 года следующими сло­
вами: «Имена Карла Маркса и Фридриха Энгельса пользуются
у нас такою громкою и почетною известностью, что говорить
о научных достоинствах „Манифеста Коммунистической партии“
значит повторять всем известную истину».35
Среди лиц, непосредственно окружавших Щедрина, были
люди, лично знакомые с Марксом. Таковы П. В. Анненков и
М. М. Ковалевский. Анненков встречался и переписывался
с Марксом в 40-х годах, а в 1878 году рассказал об этом в своих
«Воспоминаниях», опубликованных в «Вестнике Европы». Од­
нако к тому времени, когда Анненков сблизился с Щедриным,
его личное знакомство с Марксом осталось давно пережитым
эпизодом, потому едва ли он мог служить для Щедрина ис­
точником сведений о Марксе. Более вероятно такое предположе­
ние относительно Ковалевского, который во второй половине
70-х годов встречался и с Марксом и с Щедриным и мог слу­
жить в качестве посредствующего звена.
Ближайшие журнальные соратники Щедрина — Г. 3. Ели­
сеев и Н. К. Михайловский — проявляли интерес к произведе­
ниям Маркса. Первый в своих публицистических статьях, печа­
тавшихся на страницах «Отечественных записок» в 70-х годах,
сочувственно цитировал Маркса. Михайловский же, до того
как он в 80-х годах перешел к борьбе с марксизмом, относился
к последнему сочувственно, хотя не вполне понимал и принимал
его. В 1872 году он напечатал в «Отечественных записках» по­
ложительную рецензию на первый русский перевод «Капитала»,
а в 1877 году в том же журнале выступил со статьей «Карл
Маркс перед судом г. Жуковского», направленной против
статьи Ю. Жуковского «Карл Маркс и его книга о капитале»,
28 М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников / Предисл.,—
подгот. текста и коммент. С. А. Макашина, М., 1975, с. 212.
29 Валентинов Г. [Г. В. Плеханов] 1) Новое направление в области
политической экономии.— Отечественные записки, 1881, № 11; 2) Экономичес­
кая теория Карла Родбертуса-Ягецова.— Отечественные записки, 1882, № 5, 6;
1883, № 9, 10.
30 Плеханов Г. В. Сочинения. М., 1925, т. 1, с. 150.
287


напечатанной в «Вестнике Европы». Выступив в роли защит­
ника Маркса, Михайловский, однако, допустил серьезные ошибки
в изложении его взглядов, что и заставило Маркса написать
в ноябре 1877 года свое известное письмо в редакцию «Отече­
ственных записок». Письмо это еще до своего опубликования 31
было известно в России в рукописных копиях с французского
оригинала; оно, по замечанию Энгельса, «обратило на себя боль­
шое внимание в русских кругах и подверглось разнообразным
толкованиям».32
Прибавим еще, что имя Маркса останавливало на себе вни­
мание и таких литературных современников Щедрина, как
Гл. И. Успенский,33 А. И. Эртель 34 и даже. .Н. Н. Златовратский.35 Другой вопрос, конечно, что они плохо или неверно по­
нимали Маркса или вовсе его не понимали. В данном случае
нам важно лишь указать на то, что многие литературные со­
временники Щедрина не прошли мимо такого огромного явле­
ния в области идеологической жизни, как Маркс, и оставили те
или иные свидетельства своего интереса к его теории.
Охарактеризованная популярность Маркса в России, в част­
ности, в ближайшем литературном окружении Щедрина, во-пер­
вых, убеждает в справедливости тезиса о том, что сатирик не
мог не знать основоположника научного социализма, а, во-вто­
рых, заставляет признать несколько странным и неожиданным то,
что это ни в чем не проявилось, кроме однократного упоми­
нания имени Маркса. Это тем более странно и неожиданно, что
в числе своих литературных современников 70-х и 80-х годов
Щедрин резко выделялся обширностью политического образо­
вания, был, как сказал о нем Н. Г. Чернышевский в 1888 году,
«человеком широкого политического развития».30
Нет необходимости доказывать, что по своему мировоззре­
нию, по объективному смыслу и общественному значению всей
своей литературной деятельности Щедрин несравненно ближе
стоял к марксизму, нежели многие их тех, кто домогался личного
знакомства и переписки с Марксом (например, Анненков), со­
31 Впервые опубликовано в русском переводе в заграничном «Вестнике
народной воли» (Женева, 1886, № 5), а затем в России в «Юридическом
вестнике» (1888, № 10).
32 Переписка К- Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деяте­
лями, с. 293.
33 См.: Буш В. Глеб Успенский о Карле Марксе.— На литературном посту,
1929, ноябрь, № 21—22; Пруцков Н. Г. И. Успенский о письме К- Маркса
в редакцию журнала «Отечественные записки».— Вопросы философии, 1953, № 3.
34 Эртель А. И. Письма. М., 1909, с. 177; см. также его художественные
произведения «Волхонская барышня», «Гарденины», «Карьера Струковой».
35 Рукописный отдел ИРЛИ, архив Н. Н. Златовратского, ф. 111, № 216,
л. 8.
46 Рейнгардт Н. В. Встречи в Астрахани.— В кн.: Н. Г. Чернышевский
в воспоминаниях современников. Саратов, 1959, т. 2, с. 269.
288


чувственно цитировал (Елисеев) или рецензировал его (Ми­
хайловский) .
И все же, несмотря на идейно-политическое превосходство
Щедрина перед литературными современниками, которое должно
было бы послужить важной предпосылкой его движения на­
встречу марксизму, писатель не проявил особого интереса к на­
учной теории пролетариата; во всяком случае, в нашем распоряже­
нии пока нет никаких фактов для другого вывода.
Почему же Щедрин остался при таком нейтральном резуль­
тате, хотя, казалось бы, располагал предпосылками для луч­
шего? Вопрос этот имеет принципиальное значение, так как за­
вершает собою круг вопросов, связанных с идейной эволюцией
Щедрина. Поиски ответа на этот вопрос требуют специальных
разысканий и изучения и выходят за границы настоящей ра­
боты. Заметим только, что обычная ссылка на то, что СалтыковЩедрин жил в иную, домарксовскую эпоху, остается неубедитель­
ной. Салтыков-Щедрин жил и творил до конца 80-х годов, он
был современником и первых выступлений пролетариата, и пер­
вых шагов марксизма в России, т. е. был свидетелем первых
признаков перехода освободительного движения в России в тре­
тий, пролетарский этап, который вступает в полную силу всего
лишь пять лет спустя после смерти писателя. Следовательно,
дело не только в объективно-исторических условиях, окружав­
ших писателя, но и в особенностях его личной биографии как
писателя и общественного деятеля. В этом плане мы и выска­
жем некоторые предварительные соображения.
В ряду причин, объясняющих, почему Щедрин прошел мимо
марксизма, следует учитывать прежде всего тот факт, что, ско­
ванный в последние свои годы мучительной болезнью, Щедрин
уже не мог с прежней энергией следить за всеми новыми явле­
ниями общественной мысли и общественной жизни, что не
могло не сказаться на идейном развитии писателя. Правда, ав­
тор современной монографии о Щедрине решительно отказы­
вается принять во внимание какие-либо последствия такого фак­
тора, как болезнь, и даже всякие попытки на этот счет готов
политически квалифицировать как либерально-народнические вы­
думки. Оставим эту полемику В. Я. Кирпотина с Михайловским и
Скабичевским, как не заслуживающую серьезного внимания, и
послушаем самого Салтыкова, «...старость пришла,— писал он
П. В. Анненкову 18 октября 1880 года,— материал оскудевает.
Где я его возьму, никуда почти не выезжая, никого не видя,
и при моей не совсем удобной обстановке? Стало быть и тут
приходится работать, т. е. извлекать образы из себя» (XIX, кн. 1,
179). Значение этого признания, сделанного в данном случае
в тоне преувеличения, к концу жизни писателя нара­
стало. В 80-е годы Щедрин с мучительной восприимчивостью
отзывался на всё то, что перешло в общественную жизнь из
прежних десятилетий и что вызывало в его художественном со­
‘/г J9

62

289


знании прежнюю реакцию. Он-' улавливал старое во всех его
позднейших модификациях, уловках, хитросплетениях. И это
старое, ожившее и оживлямое реакционной правительственной
политикой, отвлекало на борьбу с собой весь его гений, в зна­
чительной степени заслоняя от его взора пробивавшееся наружу
новое. В ноябре 1884 года Щедрин писал Г. 3. Елисееву: «Мало
кого я вижу, а потому и мало знаю. По газетам вижу, что идет
старая разнокалиберщина» (XX, 100; курсив мой.— А. Б.).
А за два месяца до смерти жаловался: «Мучение, мучение, муче­
ние — вот и все, и, кроме того, почти полная разобщенность с
внешним миром» (XX, 465; курсив мой.— А. Б.).
Эти признания падают именно на тот период, когда марк­
сизм начал особенно успешно завоевывать внимание русских ре­
волюционеров, когда появились первые русские марксисты и
когда, следовательно, выросла объективная возможность для со­
прикосновения Щедрина с марксизмом. Но, как видим, субъек­
тивные причины не предрасполагали к этому.
Для развития мировоззрения и творчества писателя боль­
шое значение имели его европейские путешествия, начавшиеся
с середины 70-х годов. Важнейшим итогом заграничных впечат­
лений за 70-е годы была книга очерков «За рубежом» (1880 —
1881). На 80-е годы падают две поездки (1883 и 1885 годов),
но они были менее богаты встречами и впечатлениями, нежели
прежние, и не оставили значительного литературного результата.
Таким образом, в 80-е годы Щедрин уже не мог с прежней
энергией и полнотой воспринимать текущие события, особенно
те явления общественной мысли, которые не проявлялись непо­
средственно в круге его жизненных наблюдений. Из общественнополитической жизни эпохи его взор останавливала на себе прежде
всего «старая разнокалиберщина», главным образом те факты,
в которых выражались тенденции и формы жизни прежних де­
сятилетий. Что же касается явлений, предвещавших начало но­
вого, пролетарского этапа освободительного движения, то они
во многом оставались за пределами поля зрения писателя, пе­
реживавшего разобщенность с широким внешним миром. Зо­
лотой век человечества он по-прежнему видел впереди, он не
утратил веры в его приход, но руководящими идеями, освещаю­
щими путь к будущему, оставались у него идеи 40—60-х го­
дов, а не те новые, которые он по условиям своей жизни уже не
мог воспринять. Поэтому с удивительным упорством и постоян­
ством он продолжал держаться идеалов 60-х годов, борясь со
всякого рода отступничеством от них,— и в этом была его сила
как революционного демократа. В то же время на смену старым
идеалам шли новые, унаследовавшие лучшие завоевания пред­
шествующей мысли и почерпнувшие жизненную силу из могучего
источника растущего рабочего движения, но Щедрин этого не
сознавал. Время исторического перехода от крестьянской де­
мократии к рабочей демократии он переживал как «перерыв»
290


в самой жизни человеческого общества (XVI, кн. 2, 16), переход­
ного моста он не нашел,— и в этом была его слабость, его
трагедия как общественного борца конца XIX века. Как мы
уже ранее говорили, Щедрин, конечно, не остался глух к новым
явлениям революционного движения и революционной мысли,
но они доходили до него только в виде «шопотов да гула какой-то
загадочной работы при замкнутых дверях» (XVI, кн. 2, 17), вос­
принимались им как неоформленное брожение неизвестных, под­
спудных сил и в этом качестве были достаточны только для
того, чтобы наметить идейный кризис писателя, но не разре­
шить его, подвести к закрытой двери, вводящей в марксист­
ский фазис развития, но не открыть ее.
Щедрин, не переставая критиковать народников, все же ос­
тался в стороне от разгоравшейся с середины 80-х годов поле­
мики между народническим и марксистским учением о социа­
лизме. В 80-е годы он усиливает критику теорий, выдвинутых
великими утопистами; он не был вполне удовлетворен этими тео­
риями, но продолжал видеть в них основание для будущего
жизнестроительства.
Можно сказать, что Щедрин в какой-то мере и в особом
роде разделил судьбу «восьмидесятников». Он не сдался, не
капитулировал, он двигался вперед, но оказался в известной
мере скованным , в этом движении старыми и уже отжившими
свой исторический срок идеалами.
Не имея прямых оснований говорить о влиянии марксизма
на Щедрина и тем менее о субъективном влечении последнего
к новой теории революции и социализма, мы можем более смело
утверждать наличие в сочинениях писателя объективных тенден­
ций к марксизму, проявляющихся в освещении экономического
и политического развития России второй половины прошлого
века. Об этом мы можем судить прежде всего по той роли, ко­
торую сыграли произведения Салтыкова-Щедрина в пропаган­
дистской деятельности русских марксистов, нередко находивших
в сатирике своего союзника по идеологической борьбе.
Интерес, проявленный Марксом и Энгельсом к произведе­
ниям Щедрина, достаточно учтен исследователями. Известно,
что Маркс и Энгельс получали сочинения Щедрина через
Н. Ф. Даниельсона.37 Известно также по описаниям уцелевших
книг русских авторов в библиотеках Маркса и Энгельса, что
Маркс с большим вниманием читал такие произведения Щед­
рина, как «Господа ташкентцы», «Дневник провинциала в Пе­
тербурге», «Убежище Монрепо», и оставил на экземплярах
этих книг свои пометки и замечания.38
37 Переписка К- Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями,
с. 92, 130, 131.
38 Г и н з б у р г Ф. Русская библиотека Маркса и Энгельса.— В кн.:
Группа Освобождения труда, сб. № 4, М.; Л., 1926, с. 357—358; Н и кол а ев 291


Для нашей цели большой интерес представляют факты, ха­
рактеризующие отношение к произведениям Щедрина первых
русских марксистов, начиная с Г. В. Плеханова и созданной им
группы «Освобождение труда». Член этой группы Л. Г. Дейч
в своих воспоминаниях пишет: «Обладая изумительной памятью
и остроумием, Георгий Валентинович с присущим ему уменьем
всегда чрезвычайно кстати приводил остроумные фразы из
статей Щедрина, чем нередко вызывал у присутствовавших
взрывы смеха. Щедрина он признавал одним из самых умных
наблюдателей и наилучшим изобразителем разных сторон рус­
ской действительности, что ввиду занятой тогда Плехановым
вместе с нами, его единомышленниками, марксистской позиции
он считал исключительно важным». Когда в начале 80-х годов
появилась первая статья Плеханова в «Отечественных записках»,
он заявлял, что ему «доставляет большое удовольствие печататься
в журнале, редактируемом Щедриным, и рядом с его статьями...
Из произведений Щедрина Плеханов приводил много иллюст­
раций, подтверждавших защищаемые им и нами тогда взгляды
по поводу происходившего в России экономического процесса...
Наряду с Плехановым и В. И. Засулич издавна являлась го­
рячей поклонницей Щедрина... Да и вообще все члены группы
„Освобождение труда“ являлись большими почитателями на­
шего крупнейшего сатирика».39
Не без влияния произведений Щедрина совершился приход
к марксизму бывшего народовольца М. С. Ольминского. Он пи­
сал, что рассказ Щедрина «Хозяйственный мужичок» (из «Ме­
лочей жизни») «заставил меня (и не одного меня) в 80-е годы
очень задуматься как народовольца».40
Один из первых русских марксистов Н. Е. Федосеев,
работая в начале 90-х годов над исследованием по истории
падения крепостного права в России, пользовался произве­
дениями Щедрина — «Господа
Головлевы»,
«Пошехонская
старина» и др.— в качестве важнейшего пособия в научном
анализе экономических отношений крепостнического общества.41
Г. М. Кржижановский, будучи членом ленинского «Союза
борьбы за освобождение рабочего класса», конспектировал про­
изведения Щедрина.42
Но, конечно, несравненно более важным, чем все приведен­
с к и й Б. Русские книги в библиотеках К. Маркса и Ф. Энгельса.— Архив
К. Маркса и Ф. Энгельса. М.; Л., 1929, кн. 4, с. 369, 372, 391—393; публикация
Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС в журнале «Дружба народов»,
1958, № 5, с. 2—27.
39 Д е й ч Л. Г. М. Е. Салтыков-Щедрин и русские революционеры,
с. 503—504.
40 Ольминский М. Статьи о Салтыкове-Щедрине, с. 108.
41 См. сборник «Н. Е. Федосеев» (1923, с. 11 —12, 66, 107—108 и др.);
статью И. С. Зильберштейна в «Каторге и ссылке» (1930, № 1); сборник «Ленин
в Самаре» (1934, с. 12).
42 См.: Красный архив, 1934, т. 62, с. 99.
292


ные свидетельства, является отношение В. И. Ленина к насле­
дию Салтыкова-Щедрина.
Общеизвестно, что В. И. Ленин постоянно пользовался про­
изведениями Щедрина для критики общинных утопий народ­
ничества, анализа капиталистических отношений в России,
оценки различных социальных классов и политических партий
в общественно-политической борьбе и т. д. Однако из этого факта
еще не сделаны все необходимые выводы для характеристики ми­
ровоззрения Щедрина (подчеркиваем: не только для характе­
ристики произведений, но и мировоззрения писателя, поскольку
между первыми и вторым у Щедрина нет расхождения, его
творчество является образцом единства мысли и художествен­
ной практики). Между тем, для таких выводов отношение
В. И. Ленина к Щедрину дает все основания.
Возьмем, например, статью В. И. Ленина «От народничества
к марксизму», написанную в 1905 году. В ней Ленин критикует
проект программы партии социалистов-революционеров, отме­
чая у авторов проекта отсутствие понимания буржуазных тенден­
ций в крестьянстве. Для разоблачения этой народнической
иллюзии В. И. Ленин использует тип «хозяйственного мужичка»,
выведенный Щедриным в одноименном рассказе «Мелочей жизни».
Примечательно здесь то, что именно в статье «От народниче­
ства к марксизму» и именно в период первой русской революции
1905 года Щедрин объективно выступает идейным союзником
В. И. Ленина.
В статье 1907 года «Торжествующая пошлость или кадетствующие эсеры» В. И. Ленин, критикуя кадетский лозунг «бе­
регите думу», как выражение политики соглашения с реакцией
против требований народа, писал: «Жаль, что не дожил Щед­
рин до „великой“ российской революции. Он прибавил бы, ве­
роятно, новую главу к „Господам Головлевым“, он изобразил бы
Иудушку, который успокаивает высеченного, избитого, го­
лодного, закабаленного мужика...».43 Щедрин не дожил до ре­
волюции. Но если бы он дожил, он написал бы, вероятно, «но­
вую главу», он способен был это сделать.
В наследии Щедрина заложена тенденция, дающая основа­
ние представить писателя в роли активного борца России, уже
пробудившейся к революции.
Характерно не только то, что в числе писателей, используе­
мых Лениным, Щедрин занимает первое место по количеству
ссылок на него; еще более важно учитывать, в какое время и
при рассмотрении каких проблем преимущественно привлекает
Ленин Щедрина. В этом отношении выделяется 1894 год — год
самой решительной борьбы Ленина с народничеством, а затем
годы первой русской революции, когда щедринский элемент
обильным потоком вливается в работы Ленина, направленные на
43 Л е н и н В.. И. Поли. собр. соч., т. 15, с. 213.
293


разоблачение реакционных и либеральных группировок. И еще
одно важное замечание: почти половина всех ленинских ссылок
на Щедрина падает на произведения 80-х годов. Конечно, это
обусловлено тем, что с позднейшими произведениями Щедрина
теснее, непосредственнее была связана та действительность, ко­
торой касался Ленин. Но, с другой стороны, это свидетельст­
вует и о высоком идеологическом уровне последних произведе­
ний Щедрина и является самым убедительным опровержением
реакционных и либеральных легенд о «христианском» смирении
сатирика в последние годы творчества.
Подведем итоги по теме «Щедрин и марксизм», а в связи
с этим и вообще по проблеме идейной эволюции СалтыковаЩедрина.
Можно считать бесспорным, что Щедрин знал о марксизме
(упоминание имени Маркса в «Убежище Монрепо»), но он не
отдавал ему какого-либо преимущества перед другими течени­
ями западного социализма своего времени и едва ли изучал его
самостоятельно. Во всяком случае, никаких прямых или более
или менее определенных косвенных свидетельств о субъектив­
ном тяготении к марксизму в литературном наследии Щедрина
не обнаруживается.
Однако, несмотря на это, идейные искания Щедрина шли
в направлении не от марксизма, а к марксизму. На последнем
этапе творчества писателя — в 80-е годы — это особенно ярко
проявилось прежде всего в возросшем его интересе к непосред­
ственной практической революционной деятельности, опираю­
щейся на движение масс, в неудовлетворенности утопическим
социализмом и в попытках найти для социалистического идеала
историческое и научное обоснование, а также в углублении по­
нимания противоречивой сущности капитализма, что позволило
Щедрину, не ослабляя своего беспощадно отрицательного отно­
шения к буржуазному строю осознать его относительную про­
грессивную историческую роль, хотя и понятую писателем
только в смысле технического прогресса, плоды которого по­
служат на пользу будущего. Закономерности капиталистиче­
ского развития, неизбежно порождающие в лице пролетариата
могильщика эксплуататорского общества, остались для Щед­
рина недоступными.
Как по своему общему мировоззрению, так и по объективному
смыслу и общественному значению своего литературного на­
следия Щедрин далеко опережает народничество, сближается с
марксизмом и объективно становится союзником последнего.
Значительный факт, подтверждающий, это положение: в борьбе
марксистов с народниками Щедрин служил первым, а не вторым,
гхотя и являлся вместе с ними представителем одного крестьянскодемократического этапа освободительной борьбы в России.
По всему складу своего мышления и по объективному со­
держанию всей своей литературной деятельности Щедрин был
294


и остался передовым деятелем домарксовского периода истории
общественной мысли. Однако в этих пределах он сделал всё воз­
можное и явился одним из тех ближайших предшественников,
от которых отправлялись в своей деятельности русские револю1
ционные марксисты и наследие которых взяли на свое воору­
жение.
В произведениях Щедрина 80-х годов мы встречаемся со
многими проблемами, темами и типами, которые разрабатыва­
лись писателем и в предшествующие десятилетия его литера­
турной деятельности. Но, во-первых, прежние проблемы, темы
и типы освещаются в этот период по-новому, в связи с изме­
нившимся содержанием жизни, и, во-вторых, выдвигаются но­
вые проблемы, темы и типы, которые прежде им были лишь на­
мечены, но не получили развития, или же появились только
теперь. Всё это придает произведениям 80-х годов черты яр­
кого своеобразия, проявляющегося в тематике, содержании и
художественной форме.
Огромную массу сатирических персонажей, созданных Щед­
риным в 60—70-е годы, подытоживают и возглавляют три основ­
ных типа: Угрюм-Бурчеев, Иудушка Головлев и Осип Дерунов.
Они с предельной резкостью олицетворяют антинародную сущ­
ность. самодержавной монархии, загнившего помещичьего
класса и идущей на смену ему пореформенной буржуазии. Дру­
гими словами, сатирик сосредоточил в это время свое внимание
преимущественно на изображении тех верхних слоев социальнополитической пирамиды, под гнетом которых изнывали средние
и низшие социальные слои России.
В 80-е годы Щедрин в своих произведениях всё более углуб­
ляется в нижние слои социальной пирамиды, всё полнее рас­
крывает процессы, происходящие в массах, показывая, как «ми­
риады мелких, но жадных паразитов разъедают мощный орга­
низм кита» (XVI, кн. 1, 301). Именно в эти годы он формулирует и
конкретно разрабатывает «очень благодарную» тему — тему
«о заступничестве за калечимых людей» (XX, 125). Именно
в эти годы он рисует широкую картину бедствий жителей Пошехонья, т. е. крестьянской России, создает галерею типов
«среднего человека» из разных классов и социальных групп,
типы трудовой интеллигенции, крестьянства, городских реме­
сленников и полупролетариев. Эпизодически эти типы по­
являлись у Щедрина и раньше, но только теперь, в 80-е годы,
они уже не сходят со сцены, являются постоянно действующими
лицами его произведений.
Процесс перемещения центра наблюдения на новые объекты
совершался постепенно и особенно ярко проявился в последнее
пятилетие жизни Щедрина. Чтобы яснее охарактеризовать
направление и конечные результаты эволюции проблематики
творчества Щедрина, приведем высказывания самого писа­
теля.
295


Образно разделив население России на «два сорта людей» —
Сидорычей (господствующие классы) и Иванушек (трудящиеся
массы), Щедрин писал в 1862 году: «...предметом моих изы­
сканий были и будут исключительно Сидорычи» (IV, 203).
Хотя Щедрин не следовал в точности этой категорической фор­
муле, выходя за предписываемые ею рамки, всё же Сидорычи
(дворянство, бюрократия, нарождающаяся буржуазия) были той
средой, в которой он преимущественно «вербовал» своего «ге­
роя» до 80-х годов.
И вот что говорит Щедрин через 25 лет, в 1886 году: «Об­
щее настроение общества и масс — вот главное, что меня зани­
мает» (XVI, кн. 2, 35). Хотя и в это время Щедрин не перестал
бить по глуповским градоначальникам и помпадурам, переоде­
тым на этот раз в медвежий костюм Топтыгиных, преимущест­
венное внимание он уделял, однако, характеристике типов, на­
строений, быта, психологии «пестрых людей» разночинной
массы и задавленных каторжной работой тружеников деревни и
города. Если сопоставить такие родственные по социальной те­
матике произведения, как «Господа Головлевы», которыми Щед­
рин заканчивал 70-е годы, и «Пошехонская старина», которая
завершает литературную деятельность писателя, то становится
очевидным этот процесс расширения социальных границ щед­
ринского реализма в сторону изображения жизни трудовых масс.
Чем было обусловлено такое направление эволюции творче­
ства Щедрина в 80-е годы? На наш взгляд, здесь совокупно
действовал ряд причин.
Сатира на верхушку господствующих классов и на самодер­
жавие в 80-е годы встречала почти неодолимые препятствия.
Наиболее сильный удар по царскому «генералитету» сатирик на­
носил в это время сказками «Медведь на воеводстве» и «Орелмеценат», но в легальной печати им так и не суждено было по­
явиться при его жизни.
Опубликования «Ворона-челобитчика» писатель добивался
в течение нескольких лет, и, чтобы появление сказки стало воз­
можным в 1889 году, ему пришлось понизить бюрократические
ранги персонажей сказки. Сказка «Праздный разговор», шестое
и седьмое письмо из цикла «Пестрые письма» были теми не­
многими сатирами на высшую бюрократию, которые Щедрину
удалось в 80-е годы провести в печать. Облегчающим обстоя­
тельством в данном случае явилось то, что в сказке изображался
губернатор старых времен, а в «Пестрых письмах» — губерна­
торы отставные. Разумеется, что и «старое время» и «отставка»
выполняли только эзоповскую функцию сатиры, метившей в
здравствующих и действующих царских сатрапов.
Цензура ограничивала возможности нанесения сатирических
ударов непосредственно по «верхам». Однако возросшими цен­
зурными затруднениями лишь отчасти можно объяснить тот
факт, что вместо густо населявших произведения Щедрина
296


70-х годов сатирических типов крупных рангов, олицетворявших
правящую верхушку общества, теперь выступили хищники мень­
ших размеров. Еще менее помогает цензурный фактор выяс­
нению мотивов, склонявших писателя преимущественно к изо­
бражению «среднего человека» и «человека лебеды». Этот про­
цесс был вызван прежде всего глубокими идейно-творческими
и общественно-историческими причинами. Коснемся сперва при­
чины творческого характера, заложенной в самой логике внут­
реннего развития сатиры Щедрина.
Бросая общий взгляд на эволюцию сатиры Салтыкова за два­
дцать пять лет — от «Губернских очерков» и до 80-х годов,—
можно сделать следующее заключение. До 1872 года предметом
его сатиры являлись преимущественно бюрократия и дворянство.
В 70-е годы, не покидая прежних проблем, тем и типов, щедрин­
ская сатира широко захватывает буржуазию города и деревни.
За два с лишним десятилетия Салтыковым были воздвигнуты
монументальные сатирические памятники бюрократии, дворянству
и буржуазии («Губернские очерки», «История одного города»,
«Помпадуры и помпадурши», «Господа ташкентцы», «Благона­
меренные речи», «Господа Головлевы»). Наиболее часто прак­
тикуемые писателем приемы сатиры в этих произведениях,
разоблачающих дирижирующую верхушку дворянско-буржуаз­
ного государства, были рассчитаны прежде всего на вылавли­
вание крупной «хищной рыбы», заслуживавшей высшей
сатирической кары — беспощадно отрицающего сатирического
смеха. Когда в этом направлении главное было уже сделано,
естественно было перейти к разработке других тем.
Сказанное не означает, что сатира Щедрина в 60—70-е годы
была направлена на разоблачение только высшего слоя приви­
легированных классов. Речь идет лишь о господствующей тен­
денции его сатиры в это время. Строго говоря, в литературной
деятельности Щедрина, начиная с «Губернских очерков», нельзя
назвать такого периода и даже такого отдельного более или ме­
нее крупного произведения, где бы он не касался самых разных
слоев общества. Но всё дело в том, что касался он их в неодина­
ковой степени. Для творческого метода Салтыкова-Щедрина
вообще характерно сложное переплетение замыслов, постоянная
идейно-тематическая перекличка между отдельными произведе­
ниями и циклами. Ярким показателем этого является передви­
жение многих образов из одного произведения в другое. Целые
группы произведений Щедрина, созданных в разное время,
можно было бы уподобить ветвистому дереву, позднейшие по­
беги которого восходят к общему корню. Идеи и образы многих
последних произведений писателя берут свое начало в более
ранних, произведениях, постепенно вызревают в их недрах, обо­
гащаются растущим идейно-творческим и жизненным опытом
писателя и, наконец, развертываются в самостоятельные про­
изведения и циклы.
20

62

297


Именно потому, что типы, представлявшие привилегирован­
ные классы, «столпов» собственности и государства, ранее были
подвергнуты тщательной сатирической разработке, Щедрин уже
не мог интересоваться ими в прежней степени и должен был по­
святить больше внимания воспроизведению широких слоев
общества, приступить к подробной разработке новых тем, ко­
торые были ранее намечены и отчасти даже разрабатывались
писателем. Этими новыми темами и были, во-первых, жизнь
«среднего человека», во-вторых, жизнь «человека, питающегося
лебедой».
Однако типы, недостаточно освещенные в предыдущем твор­
честве, служили основанием для новых произведений, спе­
циально им посвященных, только в том случае, если писатель
находил их теперь актуальными.
В. И. Ленин в своей работе «Развитие капитализма в Рос­
сии» отмечал', что «средний слой людей» (разночинцы, интел­
лигенция) «характерен для капиталистического развития всех
стран, не исключая и России».44 В пореформенные десятилетия
в связи с развитием капитализма в России этот средний слой
людей (по формулировке Щедрина, «средний человек») всё более
заявлял о себе в общественной жизни, что нашло свое отраже­
ние и в произведениях Щедрина, чутко улавливавшего все су­
щественные признаки своего времени. Была еще и особая при­
чина, объясняющая, почему именно в 80-е годы «средний че­
ловек» привлек к себе пристальное внимание писателя. Дело
в том, что правительство в своем походе на демократию опира­
лось не только на своих «столпов», оно всемерно стремилось
вызвать широкую общественную реакцию, развратить широкие
разночинные и интеллигентские слои призывами «к содействию»
в борьбе против революционного движения. Ябеда, говорит са­
тирик, характеризуя этим словом провокационные призывы са­
модержавия в 80-е годы, «обмирщилась, расплылась, располз­
лась, утратила всякое представление о границах и мере и, что
всего важнее, захватила в свои тиски обиход „среднего“ чело­
века и на нем, по преимуществу, сосредоточила силу своих
развращающих экспериментов» (XV, кн. 1, 181).
Таким образом, усиленное внимание Щедрина к «среднему
человеку» было вызвано как возросшей общественной ролью
последнего, так и задачами разоблачения политической и об­
щественной реакции, стремлением помочь освобождению этого
человека из плена реакции, воздействовать на него в револю­
ционно-демократическом духе. В этом и заключаются историче­
ские причины обращения сатирика к изображению «среднего
человека».
Средний человек как объект творчества Щедрина привлекал
к себе внимание и современников писателя, и его позднейших
44 Там же, т. 3, с. 427.
298


исследователей, подходивших к вопросу с разных точек зре­
ния.45 Для нашей цели достаточно было выяснить роль «сред­
него человека» в общей концепции творчества Щедрина. Что же
касается анализа образов среднего человека в отдельных произ­
ведениях, то ввиду обширности задачи мы вынуждены ограни­
читься лишь самыми необходимыми пояснениями.
В творчестве Щедрина понятие «средний человек» включает
в себя довольно разнообразные элементы и охватывает широ­
кую массу людей, занимающих по своему материальному и куль­
турному уровню среднее положение в разных классах общества.
С течением времени это понятие всё более утверждалось и уточ­
нялось в сатире Щедрина, раскрываясь как в обобщенных пуб­
лицистических характеристиках, так и в серии групповых и ин­
дивидуализированных художественных образов, расчленяющих
общее представление о «среднем человеке».
Впервые о среднем человеке как предмете своей сатиры Щед­
рин специально говорит в «Дневнике провинциала в Петер­
бурге» (1872). Средний человек, пишет здесь сатирик, человек
стадный, вырванный из толпы, со стороны своего внутреннего
содержания не весьма выразителен, но «он представляет инте­
рес в том отношении, что служит наивернейшим олицетворе­
нием известного положения вещей. Он представитель той без­
различной, малочувствительной к высшим общественным инте­
ресам массы, которая во всякое время готова даром отдать свои
права первородства, но которая ни за что не поступится ни
одной ложкой чечевичной похлебки, составляющей ее насущ­
ный хлеб» (X, 529—530).
В 70-е годы Щедрин посвятил этому среднему человеку цикл
«В среде умеренности и аккуратности», остановившись главным
образом на той его разновидности, которая акклиматизирова­
лась в зоне бюрократической службы и которой сатирик, вслед
за Грибоедовым, присваивает характерное наименование Молчалиных.
Основные идейные принципы, которыми руководствовался
писатель в изображении среднего человека, получили наиболее
полное развитие в последней главе «За рубежом» (1881). Здесь
Щедрин излагает свои горькие раздумья о судьбах среднего че­
ловека в обществе, о противоречиях в его настроениях и поло­
жении, о его равнодушии к общим интересам и к будущему.
Средний человек — «заурядный деятель современности, устро­
итель ее будничных отношений, человек относительной правды,
относительного добра, относительного счастья» (XIV, 225).
Он охотно признает «удобство» за синоним счастья и делает все
45 См., например: Короленко В. О Щедрине.— В кн.: Короленко В.
Поли. собр. соч. Харьков, 1927, т. 24, с. 328—331; Кропоткин П. Идеалы и
действительность в русской литературе. СПб., 1907, с. 310—311; Краних­
фельд Вл. Десятилетие о среднем человеке.— Современный мир, 1907, № 11, 12.
299


усилия, чтобы примениться к обстановке. Всеми своими по­
мыслами и практикой он «прикован к настоящему и от него
одного ждет охранного листа на среднее, не очень светлое, но и
не чересчур мрачное существование» (XIV, 225). Этот «сред­
ний человек именно и есть действительный объект истории. Для
него пишет история свои сказания о старой неправде; для него
происходит процесс нарастания правды новой (...), ради него са­
моотвергаются те исключительные натуры, которые носят
в себе зажигательное начало истории» (XIV, 226). Сам же
средний человек постоянно колеблется между старой неправдой
и новой правдой, его инстинктивно тянет навстречу искомой
правде, но в то же время он не может не считаться с привиле­
гиями лжи, снабженной всеми средствами самозащиты.
Заключительная глава «За рубежом» является как бы фило­
софским трактатом на тему о среднем человеке, его идейно­
нравственном облике и его месте в «ожесточенной свалке» жизни.
Она бросает свет на всю проблему среднего человека, которая
становится центральной в произведениях, созданных писателем
в начале 80-х годов.
Закончив книгу «За рубежом», сатирик тотчас же прини­
мается за «Письма к тетеньке». Адресат этих писем — либераль­
ная интеллигенция, т. е. наиболее образованная часть «средних
людей». Сатирически разоблачая, обличая и осуждая «повадли­
вость» «тетеньки», ее стремление отойти от борьбы и прими­
риться с реакцией, Щедрин в то же время не отказывается от
надежды на возможность активизации оппозиционных настрое­
ний «тетеньки» и защищает интеллигенцию от тех «истребитель­
ных» нападок, которые обрушились на нее после первого марта.
Продолжением сатиры на среднего человека — интеллигента
явилась, вслед за «Письмами к тетеньке», «Современная идил­
лия», возобновленная после длительного перерыва. История
шкурных приспособлений двух «средних» представителей либе­
ральной интеллигенции (Глумова и рассказчика), составляющая
основное содержание этого сатирического романа, доводит кри­
тику ренегатствующего либерализма до кульминационного
пункта. Несколько позднее появляется сказка «Либерал», кото­
рая по силе и яркости сатиры на либерализм, действующий «при­
менительно к подлости», стоит рядом с «Современной идиллией».
Но либеральная интеллигенция далеко не исчерпывает того
слоя, который фигурирует в сатире Щедрина под общей рубри­
кой «средние люди». В новой разновидности, отличной от той,
которая была показана в «Письмах к тетеньке» и «Современной
идиллии», появляется средний человек в «Пошехонских расска­
зах». Пошехонец — это тоже «средний человек». Но по своему
материальному положению и по уровню интеллектуального раз­
вития он стоит ниже «тетеньки». В пошехонской среде сатирик
различает «мягкотелого интеллигента» и «простеца-пошехонца»,
пошехонцев «особливо отмеченных», которые питались по­
зоо


лучше, и ту «безымянную горечь», которой кишели пошехон­
ские пригороды и солдатские слободки и которая давно уже ни­
чего не едала, «кроме тюри с водой».
В общем пошехонье, при некоторых внутренних различиях,—
это масса мелких собственников. Если средний человек— интел­
лигент — был до болезненности чувствителен «не к еде одной, не
к одному прилично сшитому платью, а к комфорту вообще и
в том числе к свободе мыслить и выражать свои мысли по-челове­
чески» (XV, кн. 1, 189), то средний человек-пошехонец — был осо­
бенно чувствителен ко всяким упоминаниям о собственности.
Поэтому провокационные толки об угрозе собственности, рас­
пространяемые идеологами реакции с целью вызвать «спаситель­
ное междоусобие», оказывались особенно эффективными. «Так как
редкий из пошехонцев не сознавал себя обладателем хотя бы
шила, то понятно, какой страх подобный собственник должен
был ощутить, узнав, что кто-то имеет на это шило претензию и
собирается его отнять (...) Обладатель большого шила слал донос
на обладателя малого шила; обладатель суконных штанов ули­
чал в потрясательных намерениях обладателя штанов нанковых.
Мирный дотоле город загудел и заволновался, а „благонадеж­
ные“ толпами осаждали полицейское управление и требовали
скорой и немилостивой расправы с „неблагонадежными“» (XV,
кн. 2, 95).
Таким образом, первые же произведения Щедрина, написан­
ные в 80-е годы («Письма к тетеньке», «Современная идиллия»,
«Пошехонские рассказы»),— это прежде всего сатирическое по­
вествование о среднем человеке, для которого «вопрос о целости
шкуры представляется существеннейшею задачей всей жизни»
(XV, кн. 1, 189). Захваченный в плен реакцией, вовлеченный ею
в ожесточенную свалку, этот человек проделывал ту трагикоми­
ческую историю шкурных приспособлений, которую в зеркале
своей сатиры Щедрин заклеймил ядовитыми словами: современ­
ная идиллия.
Изображение психологии, поведения и судеб среднего чело­
века в разных его социально-политических модификациях дается
также при помощи ряда образов, выведенных в сказках, в особен­
ности таких образов, как премудрый пискарь, самоотверженный
заяц, здравомысленный заяц, обманщик-газетчик, либерал, вя­
леная вобла, карась-идеалист. В «Пестрых письмах» типы сред­
него человека разработаны в образах «пестрых людей»; «/Ме­
лочи жизни» развивают ту же тему в целой серии художествен­
ных портретов.
В последних произведениях Салтыкова всё чаще появляется
тот деревенский и городской труженик, который, в отличие от
среднего человека, оставался вне культурного влияния, не имел
никакого представления о жизненном комфорте, одевался в ру­
бище, ютился в грязных лачугах, питался лебедой. Конечно, во
всей своей литературной деятельности Салтыков руководство­
301


вался точкой зрения народных интересов. Но как сатирик он
служил народу прежде всего разоблачением его врагов.
Правда, картины жизни бесправного русского крестьянства
нередко встречаются в произведениях Салтыкова-Щедрина 50—
60-х годов — «Губернских очерках», «Невинных рассказах»,
«Сатирах в прозе», «Нашей общественной жизни», «Письмах
о провинции» и особенно в «Истории одного города». Отдель­
ные экскурсы в область жизни деревенского труженика харак­
терны и для произведений, созданных писателем в 70-е годы, но
специально изображению жизни крестьянства в это время было
посвящено только одно, правда, в высшей степени знамена­
тельное произведение — рассказ «Сон в летнюю ночь».
И хотя мысль о человеке «страдательной среды» никогда не
покидала писателя, всё же только в последние годы эта «страда­
тельная среда» становится более постоянным объектом его спе­
циальных наблюдений и художественного воспроизведения.
О ней непосредственно идет речь во многих сказках, в расска­
зах «Хозяйственный мужичок» и «Портной Гришка» (из «Ме­
лочей жизни»), в целом ряде глав «Пошехонской старины», по­
священных изображению крепостной массы. И вообще всё
идейно-тематическое многообразие произведений Щедрина во
второй половине 80-х годов проникнуто одной господствующей
тенденцией — стремлением всесторонне раскрыть картину на­
родных бедствий, всю глубину тех отрицательных последствий
социально-политического гнета, которые проявляются в мате­
риальном и правовом положении трудящихся, в их быту и в их
сознании.
У Щедрина никогда не было иллюзий, что коренные со­
циальные преобразования могут быть осуществлены без участия
народных масс, но в конце 50-х и начале 60-х годов у него была
надежда, что победа возможна и при существующем уровне раз­
вития народа. Он пережил революционную ситуацию начала
60-х и революционный подъем конца 70-х годов; героизм, кото­
рый проявляла в эти периоды революционная интеллигенция,
колебания и смятение, которые наблюдались в это время в пра­
вительственных верхах и в господствующих классах, не привели,
однако, к желаемым результатам. Реакция, оправившись от вре­
менных потрясений, опять брала перевес. Щедрин всё отчетли­
вее понимал, что основной причиной поражений революционных
борцов и длительного торжества правительственной и общест­
венной реакции являются несознательность и неорганизованность
народных масс, их идейная неподготовленность к борьбе за свои
права. Писатель стремился раскрыть основную причину слабости
освободительного .движения, поэтому проблема народа заняла
особое место в последних произведениях Щедрина, поэтому «на­
строение масс» считал он теперь главной своей темой.
Итак, в 80-е годы «средний человек» и «человек, повинный
вечной работе» выдвинулись в творчестве Щедрина на первое
302


место; типы, представлявшие привилегированные классы и пар­
тии, «столпов» собственности и государства, преобладавшие
в щедринской сатире 60—70-х годов, теперь, хотя и не исчезли
и даже обогатились новыми творческими достижениями, уже не
играли в ней прежней роли.
5

Творчество Салтыкова-Щедрина, как и любого другого ве­
ликого мастера художественного слова, показывает замечатель­
ные образцы органической зависимости формы от содержания,
гармонического соответствия творческих приемов, средств живо­
писания, эмоциональных красок природе изображаемого объекта
и той цели, к достижению которой стремился писатель. Есте­
ственно, что эволюция проблематики не могла не сказаться на
художественной форме произведений, созданных Щедриным
в 80-е годы. В процессе закономерного развития своего творче­
ства писатель подошел к таким темам, которые потребовали
соответствующих перемен в манере письма, в жанрах, в общем
характере реализма.
Конечно, реализм Щедрина в последние годы его литератур­
ной деятельности претерпевал заметные изменения не только
в связи с эволюцией проблематики. Происходило совершенство­
вание мастерства в собственном смысле этого слова. За долгие
годы активной литературной деятельности Щедрин неуклонно
развивался как художник и с высоты позднейшего опыта до­
вольно сурово судил о формальных достоинствах своих ранних
произведений. Подготовляя в 1881 году четвертое издание «Гу­
бернских очерков», он писал: «Читал корректуру — так слабо,
а иное даже и совсем пошло. Просто совестно» (XIX, 2, 49).
Резкое усиление цензурных гонений в 80-е годы заставило
писателя, помимо ранее применявшихся эзоповских приемов, при­
бегнуть к некоторым необычным приемам, которые сам он
характеризовал словами: «ломка манеры». Наконец, на литератур­
ную манеру Щедрина не могли не оказать влияния обстоятель­
ства личной жизни в последние годы его творчества. Совершен­
ствование художественного мастерства не составляет специфики
рассматриваемого периода, оно в равной мере относится ко всем
этапам литературной деятельности писателя. Поэтому ниже мы
останавливаемся только на тех моментах эволюции реализма
Щедрина, которые наиболее характерны именно для последнего
десятилетия деятельности писателя.
«Сказки», «Мелочи жизни», «Пошехонская старина» — вот
те три книги, которые особенно показательны для Щедрина-ху­
дожника на последнем этапе его творческой деятельности. Каж­
дая из этих книг проливает особый свет на существенные сдвиги
в творческом методе писателя и каждая из них вносит особое,
новое качество^'позднейший щедринский реализм.
303


«Сказки» являются одним из самых ярких художественных
созданий сатирика. В литературном наследии Щедрина они вы­
деляются оригинальностью жанра, богатством идей и образов,
высоким художественным совершенством, остротой и тонкостью
сатирической обрисовки типов, народностью стиля.
Для поэтики сатиры вообще и для поэтики сатиры Щедрина
в частности обычным является прием сближения отрицаемого
мира общественных явлений с миром животных, а также исполь­
зование народных форм сказочной фантастики. Эти приемы, вы­
полняющие различные функции (сатирическая оценка, комизм,
иносказание и т. д.), наблюдаются уже в самых ранних произ­
ведениях Салтыкова-Щедрина и кладут начало внутренней тен­
денции сатирической формы произведений писателя к сказке.
Эта тенденция в своем развитии вела от отдельных сказочных
формул и образов к вставным сказочным эпизодам, далее —
к первым обособленным сказкам и, наконец, к появлению цикла.
Следовательно, щедринская сказка как особая жанровая
форма, строго говоря, не является принадлежностью только
последнего творческого этапа сатирика. Но сказки как цикл про­
изведений — явление именно этого этапа. На долю 80-х годов
приходится 28 сказок из 32. Этот факт, конечно, должен иметь
свое объяснение. Во-первых, в обстановке правительственной
реакции 80-х годов сказочная фантастика в какой-то мере слу­
жила средством художественной конспирации наиболее острых
политических замыслов. Во-вторых, приближение формы сати­
рических произведений к народной сказке открывало Щедрину
путь к более широкой читательской аудитории. Щедрин не без
основания неоднократно говорил о том, что его эзоповский язык
мало доступен для широкого читателя: Поэтому, как только в его
творчестве постепенно созрел жанр сказки, он начинает активно
его практиковать. В эту наиболее доступную народным массам
форму он как бы переливает всё идейно-тематическое богатство
своей сатиры и, таким образом, создает своеобразную малую
художественную энциклопедию сатиры для народа. Здесь мы
имеем возможность опять-таки отметить, что движение к «ни­
зам», ранее охарактеризованное относительно проблематики,
происходило и в области художественной формы и нашло свое
наиболее наглядное выражение в создании цикла сказок.
Но именно потому, что сказки являются своеобразным
идейно-художественным итогом многолетней работы сатирика,
как бы повторением и претворением в малых формах проблем,
тем и типов предшествующих произведений, тенденция преиму­
щественного изображения «среднего человека» и «человека ле­
беды» в сказках не так заметна, как в других произведениях
80-х годов. В сказках мы чаще, чем в других произведениях
рассматриваемого периода, встречаемся с типами хищников, не­
посредственно продолжающих основные сатирические типы про­
изведений 70-х годов, в приемах изображения которых, однако,
304


наблюдается теперь ряд художественных особенностей. Отметим
две из них, наиболее примечательные. Во-первых, это мастер­
ское воплощение обличаемых социальных типов в образах зве­
рей. Вследствие этого достигается яркий сатирический эффект
при чрезвычайной краткости образных мотивировок. Роль по­
следних брал на себя самый акт уподобления того или иного
человеческого типа зверю. Здесь сатирик опирался на богатей­
шую образную систему сатирической народной сказки.
Вторая особенность в изображении хищных, типов, тоже
прежде в сатире Щедрина почти не наблюдавшаяся, требует
более подробного пояснения. В произведениях 60—70-х годов
щедринские типы, олицетворявшие отрицательные свойства
представителей господствующих классов и правящих партий,
обычно были лишены каких-либо положительных человеческих
качеств. Напротив, эти типы, кроме классовых пороков, были
часто отягощены еще и личными пороками. Этот метод одно­
временного двойного удара был чрезвычайно эффективен силой
своего беспощадного отрицания, особенно эффективен, когда
речь шла непосредственно о правящей касте — первоисточнике
всякого насилия. Вместе с тем этот метод имеет и свою слабую
сторону, которая заключается в том, что социально-политиче­
ская мотивировка порока несколько ослабляется указанием на
личную порочность отрицаемых типов.
Недостаток метода сказывается тем заметнее, чем шире и
разнообразнее был человеческий материал, охватываемый сати­
рой. В широком круге людей, хотя бы и принадлежащих к гос­
подствующему классу, найдутся люди разных личных досто­
инств. Чтобы сатира достигала вполне своей цели разоблачения
целого класса, она должна убедить читателя в том, что этот
класс не заслуживает снисхождения даже в лице лучших его
представителей. К этому ^методу разоблачения господствующих
классов Щедрин в 80-е годы прибегает значительно чаще, чем
прежде, и, можно сказать, делает его основным. Так, в сатире
80-х годов мы то и дело встречаемся со средними и даже «луч­
шими» представителями обличаемого социального типа. Приме­
ров слишком много, чтобы их перечислять. Напомним только
такие образы, как бедный волк (из одноименной сказки), кото­
рый под старость начал испытывать тревоги совести; Топтыгин
3-й, отличавшийся от своих предшественников добродушием
(«Медведь на воеводстве»); хороший, «даже отличный» Иван
Богатый («Соседи»), И тем не менее, бедный волк остался хищ­
ником и продолжал обездоливать мужиков до того момента,
пока они не расправились с ним; Иван Богатый, как и все про­
чие богатые Иваны, наживался за счет Ивана Бедного; добро­
душие Топтыгина 3-го ничего не изменило в кровавой драме,
ежеминутно разыгрывавшейся в лесу.
Даже о Топтыгине 1-м, который «во что бы то ни стало на
скрижали Истории попасть желал и ради этого всему на свете
305


предпочитал блеск кровопролитий», сатирик пишет: «...он; соб­
ственно говоря, не был зол, а так, скотина» (XVI, кн. 1, 51). Мо­
гут быть Топтыгин злой и Топтыгин не злой, но и тот и другой —
скотины. Устранением личной подлости персонажа усиливались
нападки на подлость должностную и классовую.
Хищники остаются хищниками, несмотря на свои индиви­
дуальные особенности, они всего менее доступны великодушию
и правде и не милуют своих жертв. Волк не тронулся самоотвер­
женностью зайца («Самоотверженный заяц»). Последний был
проглочен так же, как и его здравомысленный собрат, пропове­
довавший философию умиротворения хищников («Здравомыс­
ленный заяц»). Поборник «бескровного преуспеяния», карасьидеалист надеялся смирить лютую щуку голосом правды и
нашел свой безвременный конец в ее зубастой пасти («Карасьидеалист») .
Показывая, что личная порядочность отдельных представи­
телей господствующей части общества не меняет сущности уста­
новленного порядка вещей, сатирик тем самым усиливал обвини­
тельное заключение, адресованное всему режиму, и в то же
время развенчивал всякого рода наивные иллюзии относительно
возможности добровольного нравственного перерождения хищ­
ников.
Там, где в «Сказках» идет речь о дворянстве, буржуазии,
бюрократии, о либералах, действующих «применительно к под­
лости», беспощадно отрицающий и карающий смех Щедрина
проявляет себя в полной силе. Но мера сатирического негодо­
вания становится иной, когда речь идет о средних и низших
слоях, о неполноправных и бесправных представителях обще­
ства. И поскольку «Сказки» охватывают самый разнородный
социальный материал, они представляют все градации щедрин­
ского смеха. Он колеблется в широких пределах от резкого пре­
зрительного сарказма до смеха, смешанного с грустью и раство­
ренного горечью. В первом случае он направлен на Топтыгиных,
орлов-меценатов, волков, гиен и прочих хищных зверей, олице­
творяющих класс эксплуататоров, во втором — на того доверчи­
вого простеца, который наивно полагает, что можно смирить
хищника верностью и послушанием («Самоотверженный заяц»)
или призывом к добродетели («Карась-идеалист»). А между
этими крайними границами имеется множество переходов, когда
в щедринском смехе звучит то холодное презрение, смешанное,
с чувством физического отвращения («Гиена»), то веселое изде­
вательство («Медведь на воеводстве»), то пренебрежительная
насмешка («Премудрый пискарь»), то спокойная ядовитая иро­
ния («Здравомысленный заяц»), то множество других эмоцио­
нальных оттенков, почти невыразимых на языке логических по­
нятий.
Как только что было отмечено на примере «Сказок», по мере
того как ширился круг изображения демократических слоев об­
306


щества, сатирический смех Щедрина изменял свою эмоциональ­
ную окраску, к смеху сатирика всё более примешивались мотивы
скорби и сострадания гуманиста. Эта эволюция сатирического
смеха становится достаточно очевидной, если мы, отвлекаясь
от частных случаев, сравним всё написанное в 70-х годах с напи­
санным в 80-х годах. Еще более резко проявляется эта тенден­
ция в творчестве последнего десятилетия. Из произведений
этого периода по богатству юмора выделяются «Современная
идиллия», законченная в апреле 1883 года, и «Сказки». В свою
очередь и в сказках 1882—1886 годов, если их читать в порядке
написания, смех сатирика постепенно затихает, опять-таки
прежде всего в связи с тем, что внимание его всё более привле­
кали такие явления, перед которыми обличитель уступал место
гуманисту.
Однако дело не только в предмете изображения, но и в том,
что во второй половине 80-х годов юмор стал оставлять Щед­
рина. Кратковременные спады юмористического настроения
Щедрин переживал и прежде, но в общем юмористическая эмо­
ция брала верх над другими. В 1879 году он писал: «В моих ли­
тературных работах юмористический элемент является преобла­
дающим» (XIII, 541). А вот его признание, относящееся
к 1887 году: «...я уже далеко не тот, что прежде... юмор сов­
сем исчез, а он всегда был моею главною силой» (XX, 373).
Ослабление юмора — «главной силы» сатирика — было след­
ствием длительной и тяжелой болезни писателя и прежде всего
следствием нравственных страданий, вызванных запрещением
журнала и общей политической ситуацией в стране. Ослабление
юмористического элемента творчества захватывает не весь пе­
риод 80-х годов, а главным образом вторую их половину. Пере­
ломный момент можно датировать и более точно — 1886 годом.
С середины 1885 и до середины 1886 года резкое обострение
болезни заставило писателя почти полностью приостановить
творческую работу. Всё, что написано после этого перерыва,—
последние сказки и два последних письма из цикла «Пестрые
письма», «Мелочи жизни» и «Пошехонская старина»,— отме­
чено печатью резкого падения юмора. В «Мелочах жизни» преж­
ний ядовитый щедринский смех дает себя знать почти исключи­
тельно в пределах одной серии «В сфере сеяния».
Не ослабевавший с течением времени страстный пафос идей­
ной борьбы за социальную справедливость был могучей движу­
щей силой художественного дарования Салтыкова-Щедрина.
Этим прежде всего и объясняется тот замечательный факт, что
писатель, несмотря на все постигавшие его невзгоды, до конца
своей жизни сохранил высокую творческую активность. Но эта
активность в последние годы его деятельности уже не могла
проявиться в прежних формах. Новые условия общественнополитической и личной жизни, в которые был теперь поставлен
Щедрин, заставляли его менять объект своего творчества и свое
307


оружие. Свидетельством высокой творческой активности Щед- ■
рина в последние годы .является не то, что он продолжал «зло
смеяться», а то, что он находил новые объекты или другие силь­
ные художественные средства и приемы изображения.
Закономерным следствием эволюции щедринского смеха и
углубления писателя в быт и психологию огромной массы зави­
симых и придавленных людей явилось усиление трагического
элемента в творчестве Щедрина.
Комедия и трагедия жизни всегда шли рядом в произведе­
ниях сатирика. Первая господствовала, но вторая не исчезала.
В середине 70-х годов сатирик признавался, что его особенно
«потянуло» к трагическому. Написанные в это время «Господа
Молчалины» начинались комедией, а заканчивались трагедией.
Влечение к трагическому усиливается в 80-е годы. «Я всё письма
получаю с упреками, зачем стал мрачно писать,— сообщал
Щедрин А. Н. Островскому в октябре 1880 года.— Это меня
радует, что начинают чувствовать. А кабы разодрало с верхнего
конца до нижнего — и того было бы лучше. Настоящее бы те­
перь время такую трагедию написать, чтобы после первого акта
у зрителей аневризм сделался, а по окончании пьесы все сердца бы
лопнули. Истинно Вам говорю: несчастные люди мы, дожив­
шие до этой страшной эпохи» (XIX, кн. 1, 182).
Сумерки политической реакции всё сгущались. После первого
марта 1881 года началась еще небывалая, жесточайшая расправа
самодержавия с революционерами-народовольцами. Щедрин не
замедлил ответить на это драматическими этюдами о торжест­
вующей свинье, пожирающей правду (VI глава «За рубежом»),
и о суде над злополучным пискарем (XXIV глава. «Современ­
ной идиллии»). В эти этюды Щедрин вложил и всю силу своего
презрения к реакционерам, заклеймив их уничтожающими сати­
рическими образами, и всю глубину своего сочувствия трагизму
положения борцов за свободу. Вспомним, далее, трагический
финал «Пошехонских рассказов», трагическую развязку многих
маленьких комедий (т. е. таких сказок, как «Самоотверженный
заяц», «Здравомысленный заяц», «Карась-идеалист», «Деревен­
ский пожар», «Приключение с Крамольниковым», «Рождествен­
ская сказка»), маленькие трагедии о людях, задавленных «мело­
чами» («Мелочи жизни»), наконец, трагические фигуры кре­
постных рабов в «Пошехонской старине»,— вспомним всё это,
и мы сразу почувствуем новое качество, приобретенное реализ­
мом Щедрина на почве 80-х годов.
Нарастание трагической ноты, мотивов скорби и тоски в по­
следних произведениях Щедрина некоторые критики истолковы­
вали как проявление пессимизма, как признак утраты веры в бу­
дущее. В литературно-критических работах прошлого века сати­
рик часто фигурировал под рубрикой «писатели-пессимисты».
И даже в наше время этот ошибочный взгляд находил сторон­
ников. А. В. Луначарский писал: «Щедрину присущ глубочай308


шин пессимизм. И этот пессимизм вырастает в 1880 году».46
Такое утверждение основано на непозволительном смешении
двух разных вещей: душевных настроений и идейных убеждений
писателя.
Салтыков-Щедрин вообще не был «веселонравным» писате­
лем, так как к этому не предрасполагал тот жизненный путь,
который он себе избрал. Его настроение колебалось в прямой
зависимости от состояния того дела, которому он служил. Он
скорбел, порой испытывал нечто вроде отчаяния от того, что
срок торжества социальной справедливости, который ему ка­
зался в начале 60-х годов близким, отодвигался ходом событий
в неопределенное будущее. В связи с этим в последние годы
скорбный мотив всё чаще вторгался в его произведения. Однако
это вовсе не говорит об упадке веры в будущее и тем более
о безверии.
Чувство исторического оптимизма никогда не покидало Сал­
тыкова-Щедрина. Его глубокая вера в неизбежность торжества
социалистических форм жизни в 80-е годы не только не осла­
бела, но стала еще более прочной. Об этом свидетельствует це­
лый ряд его прямых высказываний. Вот слова из предсмертного
произведения — «Пошехонской старины»: «Не все лучи света
погибнут в перипетиях борьбы, но часть их прорежет мрак и
даст исходную точку для грядущего обновления» (XVII, 76).
Но, конечно, самым красноречивым подтверждением историче­
ского оптимизма Щедрина является его страстная, не знающая
передышки борьба за приближение светлого будущего. Так мог
бороться только человек, бесповоротно уверовавший в возмож­
ность победы высоких общественных идеалов.
Нарастание трагического элемента в реализме Щедрина было
обусловлено, во-первых, всё более тесным соприкосновением
творческих замыслов писателя с той «страдательной средой»,
которая испытывала весь гнет деспотизма, и, во-вторых, нара­
станием трагизма в самой действительности в результате обост­
рения классовых и идейных конфликтов, углубления политиче­
ской и общественной реакции, усиления полицейских преследо­
ваний и всяких других форм насилия.
Трагические ситуации в произведениях Щедрина продикто­
ваны прежде всего этими объективными условиями, а не на­
строением писателя. Однако последнее оказывало весьма суще­
ственное влияние на развитие трагического элемента.
Как было уже сказано, к началу работы над «Мелочами
жизни» (середина 1886 года) предрасположение Щедрина
к юмору резко понизилось, а это оказало влияние на дальней­
шую эволюцию трагического элемента в его творчестве. Это вы­
разилось в том, что теперь Щедрин уже не мог с прежним успе­
хом овладевать объектами, требующими сатирического осмеяния,
46 Луначарский А. В. Классики русской литературы, с. 293.
309


и шел к осуществлению своих замыслов преимущественно через
разработку трагического материала. С другой стороны трагиче­
ский элемент, ранее подавляемый комическим, выступил теперь
ввиду резкого ослабления последнего в качестве господствую­
щего тона повествования. Таковы «Мелочи жизни».
Трагической развязкой оканчивается целый ряд рассказов
цикла. В самоубийстве находят избавление: сельская учитель­
ница Губина, ставшая беззащитной жертвой гнусного надруга­
тельства («Сельская учительница»); городской полупролетарий
Гришка, доведенный тяжелыми обстоятельствами бесправной
жизни до крайней степени нищеты и нравственного ожесточения
(«Портной Гришка»); многообещавший дворянский юноша Крутицын, отказавшийся повторить жизненный путь отца, но не на­
шедший другого пути («Счастливец»). Этот ряд образов добро­
вольно ушедших из жизни людей дополняется образами людей,
преждевременно убитых невыносимыми условиями существова­
ния. Надорвавшись в работе, умирает бедный чиновник Черезов
(«Черезовы муж и жена»); жертвой чахотки и голода стано­
вится юноша, «искавший света и обревший — смерть»,— сту­
дент Чудинов («Чудинов»). Всё это были люди, жизнь которых
прервалась, почти не начавшись. «Порвалась бессмысленно, не­
заслуженно и жестоко» (XVI, кн. 2. 197).
В 1882 году появилась книга А. В.,Лихачева «Самоубийство в
Западной Европе и европейской России». Автор собрал богатый
фактический материал, но в объяснении причин самоубийства
он следовал за теми учеными, которые считали самоубийства
неизбежным следствием цивилизации, ослабляющей психику,
и биологического закона борьбы за существование, обрекаю­
щего слабых на пожирание сильными. В .рецензии на книгу,
помещенной в «Отечественных записках», отвергался такой
взгляд на причины самоубийства и выдвигались причины со­
циальные и политические. «Нет ничего тяжелее и гибельнее для
личного существования политического и социального гнета,—
говорилось в рецензии.— Статистика дает нам замечательные
факты, подтверждающие эту мысль. В эпоху реакций, например,
тенденция к самоубийству сильно поднимается, напротив, во
время бодрой и свободной политической жизни, даже в бурные
годы революций тенденция к самоубийству падает». Больше
самоубийств бывает в переходные эпохи, когда «новых идеалов»
еще не выработалось, а всё старое пошло прахом».47
Эта же идея, разоблачающая человекоубийственный режим
социального и политического деспотизма, лежит и в основании
ряда рассказов «Мелочей жизни», рисующих трагическую кар­
тину гибели людей, убивших себя или безвременно убитых ка­
торгой жизни. «Страшно подумать,— говорит писатель по по­
воду самоубийства юноши Крутицына,— что в осьмнадцать лет
4' Отечественные записки, 1882, № 9, отд. 11, с. 130, 133.
310


жизнь может опостылеть и привести юношу исключительно
к тому, что он думает только о том, как бы поскорее покончить
расчеты с нею. Но в наше время господства призраков и этот
беспощадный призрак перестает казаться противоестественным.
Скука и душевное утомление так велики, что даже возможность
иных, более радужных перспектив в будущем искушает очень
слабо» (XVI, кн. 2, 311).
Таким образом, причины субъективно-творческого и объек­
тивно-исторического характера вели к тому, что соотношение
между комическим и трагическим эволюционировало в послед­
них произведениях Щедрина в направлении усиления второго
из этих элементов. Смех сатирика замирал, становился тише.
В «Мелочах жизни» трагический мотив звучит сильнее, чем в ка­
ком бы то ни было из прежних произведений писателя, и ре­
шительно господствует над комическим. В «Пошехонской ста­
рине» это господство приводит к почти полному исчезновению
сатирического смеха.
Наряду с эволюцией соотношения между комическим и тра­
гическим происходили изменения и в самом содержании траги­
ческого элемента. Внимание Салтыкова-Щедрина останавливали
на себе преимущественно три формы человеческой трагедии: тра­
гедия нравственного потрясения, вызванного пробуждением со­
вести в личности, построившей свое благополучие на несчастье
других; трагедия революционного борца, действующего в усло­
виях полицейского террора и неподготовленности масс к борьбе,
и трагедия угнетенных масс, приносящих бесчисленные жертвы
деспотизму. Эти формы социальной трагедии, к которым неод­
нократно возвращался Салтыков-Щедрин и как публицист и
как художник, образно синтезированы в трех рассказах, заклю­
чающих цикл «Мелочи жизни»: «Счастливец», «Имярек» и
«Портной Гришка».
Тема нравственного потрясения, которая привлекала внима­
ние писателя во второй половине 70-х годов, имеет в его произ­
ведениях два существенных оттенка, представление о которых
дает, с одной стороны, предсмертная агония Иудушки Голов­
лева, с другой — семейная драма Молчалиных. Функция траги­
ческого элемента в «Господах Головлевых» заключалась в том,
чтобы довершить сатирическое разоблачение дворянства карти­
ной морального возмездия. Другой вариант трагедии нравствен­
ного потрясения, не ограничивающийся функцией морального
возмездия, впервые был развит в «Господах Молчалиных» как
семейная трагедия или, выражаясь словами Щедрина, как «суд
детей» над преступной деятельностью «отцов». Щедрин устра­
шал «судом детей» не без мысли повлиять на самые чувстви­
тельные, личные струны «отцов» и тем вызвать в них пробужде­
ние стыда за самих себя и сочувствие к героизму революцион­
ной молодежи. На это Щедрина вдохновляли не моральные
соображения, а революционный подъем во второй половине
311


70-х годов, усиливший брожение и разложение в правящей части
общества. В 1876 и 1877 годах он писал: «Тяжело жить совре­
менному русскому человеку и даже несколько стыдно. Впрочем,
стыдно еще не многим, а большинство даже людей так называе­
мой культуры просто без стыда живет. Пробуждение стыда
есть самая в настоящее время благодарная тема для литератур­
ной разработки, и я стараюсь, по возможности, трогать ее»
(XIX, кн. 1, 33); «...необходимо, чтоб сколь возможно большее
количество людей почувствовало стыд» (XII, 265). Разработка
темы о «суде детей» и пробуждении стыда в «отцах» заняла вни­
мание Щедрина в последней главе «Господ Молчал иных», в непо­
средственно примыкающем к ней рассказе «Чужую беду — ру­
ками разведу» (1877) и затем в повести «Больное место» (1879).
Когда вторая волна демократического подъема, вызвавшая
появление у Щедрина темы пробуждения стыда, была отбита,
тема потеряла свое прежнее значение. И хотя к этой теме Щед­
рин еще раз вернулся в 1887 году (рассказ «Счастливец» в «Ме­
лочах жизни»), все же отношение писателя к ней изменилось.
Заканчивая «Современную идиллию» суждениями относительно
общественного значения стыда, Щедрин воздержался от окон­
чательного ответа. Однако вот — через три года («Пестрые
письма») — и ответ: «...когда до слуха моего доходит слово
„стыд“, то мне всегда кажется, что мимо пролетела муха и, ни­
кого не обеспокоив, исчезла в пространстве» (XVI, кн. 1,232—233).
Трагические коллизии, связанные с общественной борьбой
за освобождение народа, Щедрин относил к высшему типу чело­
веческой трагедии, изображение которой считал почетнейшим
делом писателя. Этой трагедии он касался косвенным образом
в связи с разработкой мотива «суда детей», но непосредствен­
ное ее воспроизведение было невозможно по цензурным усло­
виям. По цензурным же условиям остался неосуществленным
сильно увлекавший Щедрина в 70-х годах замысел написать
произведение о ссыльном революционном деятёле, прототипом
для которого должны были послужить «Чернышевский или
Петрашевский» (XVIII, кн. 2, 233),— деятеле, который, несмотря
на трагизм своего положения, остается до конца верен своим убе­
ждениям. Этот неосуществленный замысел оставил некоторый
след в ряде произведений Щедрина 80-х годов: драматическом
этюде «Разговор свиньи с правдою» («За рубежом»), в сказкеэлегии «Приключение с Крамольниковым» и в рассказе «Имя­
рек» (из «Мелочей жизни»).
Всего более художественное внимание Щедрина сосредото­
чивалось не на каких-либо исключительных трагических ситуа­
циях, а на трагизме обыденной жизни, на тех социальных дра­
мах, которые разыгрывались повседневно на широкой арене
классовой борьбы и жертвами которых были люди, гибнущие
в борьбе за существование.
Картина экономического пожирания слабых сильными, бес­
312


правных — власть имущими, незащищенных — вооруженными
всегда вызывала в сатирике чувство презрения и ненависти ко
вторым и чувство глубокого сострадания к первым. «Какие
жестокие, неумолимые нравы!» — восклицал писатель, характе­
ризуя среду, в которой орудуют Деруновы.— Да какой порази­
тельной простоты форм доведен здесь закон борьбы за сущест­
вование!..» («Благонамеренные речи», 1874; XI, 122). От такого
рода общих картинок, разбросанных в щедринских сатирах
70-х годов, писатель приходит в 80-х годах к созданию целого
ряда произведений, развивающих трагические ситуации повсе­
дневной жизни, в которых агонизирующим существом выступает
вся народная трудовая масса.
Будничный трагизм, не сознаваемый даже самими жертвами
его, нашел свое многостороннее отображение в большом цикле
«Мелочи жизни», где Щедрин писал: «Какие потрясающие
драмы могут выплыть на поверхность из омута мелочей, кото­
рые настолько переполняют жизненную обыденность, что ни
сердце, ни ум, в минуту совершения, не трогаются ими!» (XVI,
кн. 2, 304). Изображению этих потрясающих драм, тонущих
в омуте мелочей, отведено много места, вслед за «Мелочами
жизни» в «Пошехонской старине», где трагедия крепостного
раба показана с силой, не встречавшейся еще в русской лите­
ратуре.
Известно, что первым выдающимся художником в русской
литературе, ярко изобразившим комизм и трагизм «мелочей
жизни», был Гоголь. Лично ему представлялось, что «мелочи
жизни» являются чисто нравственной категорией, проявлением
пошлости духовно извращенных и опустошенных людей, хотя,
конечно, объективный смысл созданных им картин подводил
читателя к более глубоким социально-политическим выводам.
Что же касается Щедрина, то он в изображении «мелочей» шел
дальше своего предшественника. Не только как художник, но
и как мыслитель Щедрин углублялся в трактовке их до перво­
источника — общего «порядка вещей». Нравственно-бытовая
сфера служила ему лишь начальной ступенью для широких со­
циально-политических обобщений, целью которых было вынесе­
ние приговора деспотизму.
«Мелочи жизни» — художественный трактат по социальной
психологии, глубокая диагностика настроений широких слоев
общества. Разнообразные типы, выведенные в «Мелочах жизни»,
сгруппированы и освещены с точки зрения выявления тех раз­
вращающих и отупляющих последствий, которые оставляет клас­
совый гнет в жизни и нравственном облике отдельного человека и
всего общества. Как кадры большого фильма, многочисленные
рассказы цикла, сменяя друг друга, шаг за шагом расширяют и
углубляют разностороннюю картину жизни людей, лишенных
каких-либо значительных общественных интересов и погружен­
ных в омут деморализующих «мелочей».
21

62

313


В «Мелочах жизни» Щедрин наносит удар по господствую­
щему режиму не столько непосредственно резкостью сатири­
ческого обличения последнего, сколько косвенным путем:
обнаружением всё растущей «суммы страданий» (XVI, кн. 2, 313)
в широких слоях общества, воспроизведением массовости зла,
опутывающего в виде повседневных и повсеместных «мелочей
жизни» многих людей самых разных социальных категорий и
порабощающего нравственные и умственные силы человека.
Рисуя неизбежность деградации личности в той среде, где гос­
подствует принцип классового неравенства, Щедрин показывает,
что и те, кто преуспевает в ущерб другим, и те, кто покорно
подчиняется гнету, равно., хотя и по-разному, утрачивают чело­
веческий образ, превращаясь в «псевдочеловека».
Основной идеей «Мелочей жизни», развиваемой и в публи­
цистическом введении и в сериях небольших жанровых картин,
является страстный протест против безыдейного существования,
против рабской покорности и пассивности, обрекающих огром­
ную массу, людей на слепое прозябание и напрасную гибель,
и вместе с тем горячий призыв к коллективной самозащите,
к активной, самоотверженной борьбе за новый общественный
строй, свободный от всех форм насилия, строй, выводящий лю­
дей из плена «мелочей жизни» на широкий простор сознатель­
ной исторической деятельности и открывающий путь к подлинно
человеческому развитию всех и каждого.
Человечество, говорит Щедрин, будет томиться под развра­
щающим игом мелочей до тех пор, пока не добьется «коренного
преобразования жизненных форм» и «полной свободы в обсу­
ждении идеалов будущего» (XVI, кн. 2, 39, 41). Своим анализом
причин, порождающих «мелочи жизни», и указанием путей освобо­
ждения общества из-под власти мелочей Щедрин наносил
удар по оппортунистической, теории «малых дел», получившей
широкое распространение в либерально-народнических кругах.
Апологетам крохоборческого практицизма, теоретикам обыва­
тельского приспособления к реакционному политическому ре­
жиму Щедрин дал бой на их же арене, показав образец ре­
волюционного отношения к проблеме житейских мелочей. В этом
заключается острая злободневность книги Щедрина.
Монументально, разработанной в «Мелочах жизни» темы
Щедрин неоднократно касался в своем предшествующем твор­
честве. Однако прежде она оставалась только отдельным, по­
бочным мотивом, который заглушался другими, более гром­
кими. По самой природе своей «мелочи жизни», как глубоко
укоренившиеся в массах рабские привычки, требовали особых
приемов художественного изображения. Естественно поэтому,
что, когда Щедрин сделал «мелочи жизни» предметом специаль­
ного большого произведения, он как художник раскрылся с та­
кой стороны, которая до этого времени оставалась почти неиз­
вестной читателю. Здесь, за исключением некоторых этюдов
314


(главным образом в серии «В сфере сеяния»), бичующая сатира
уступает место многостороннему и глубокому психологическому
анализу. Смех, прежде исполненный резкого негодования, при­
обретает характер то грустной иронии, то скорбного юмора,
растворяясь в чувстве сострадания, которое испытывает писа­
тель, сосредоточившийся теперь на изображении человека, нахо­
дящегося в плену невежества, бедного сознанием своей бедности,
покорно изнывающего под игом «мелочей жизни». Новый
жанр — жанр психологического социально-бытового рассказа,
новая эмоциональная окраска, приемы спокойного, эпического
повествования —: всё это создает совершенно новую, своеобраз­
ную художественную тональность. «Мелочей жизни», не на­
ходящую себе точных параллелей в других произведениях Сал­
тыкова-Щедрина.
Художественный замысел «Мелочей жизни» раскрывается
посредством многочисленной серии психологических портретов
и бытовых картин. Психологический портрет в его тесном бы­
товом окружении — основная структурная единица многоветви­
стого цикла. Типичный сюжет отдельного рассказа в цикле
представляет историю растлевающего действия среды на лич­
ность, воспроизводит процесс обесчеловечивания. Художествен­
ное воспроизведение этого процесса требовало в первую оче­
редь метода психологического анализа.
Т Недр ин и прежде создавал замечательные образцы психо­
логического мастерства. Большим достижением в этой области
явились в 70-е годы «Господа Молчалины», «Господа Голов­
левы» и серия повестей и рассказов, объединенных в «Сборник».
Художественный психологизм «Мелочей жизни», с одной сто­
роны, идет на уровне прежних высших достижений писателя,
с другой — эволюционирует в направлении раскрытия внутрен­
него мира «измученных жизнью людей». Чтобы вполне почув­
ствовать это обогащение психологического реализма Щедрина,
достаточно указать, например, в «Мелочах жизни» на рассказ
«Портной Гришка», изображающий городского полупролетария,
а также на те главы «Пошехонской старины», где представлены
типы крепостных рабов. Психологические портреты людей, по­
винных вечной работе, нарисованы здесь с такой глубиной про­
никновения и с такой степенью завершенности, которые прежде
не наблюдались в творчестве Щедрина.
Наряду с нарастанием трагического мотива и углублением
психологизма для «Мелочей жизни», а затем и «Пощехонской
старины» характерно также усиление лирико-автобиографиче­
ского элемента.
Сатире Щедрина, полной гнева, негодования, презрения, из­
девки, злой насмешки над тем, что олицетворяет собой темные
силы самодержавия, всегда сопутствовали лирические отступле­
ния, в которых писатель делился своими мечтаниями на тему
о будущем величии России, рассказывал читателю-другу о своей
315


люови к отечеству и народу, о своих душевных пережива­
ниях, связанных с трудностями сатирического поприща, о своей
грусти и скорби по поводу пассивности угнетенных , масс и
о своей глубокой вере в то, что человеческое в конце кон­
цов восторжествует, победив все неправды, коварства и насилия.
Такого рода лирические монологи автора всё чаще вры­
ваются в сатирическую струю его произведений 80-х годов. Это
находится в прямой связи с тем, что теперь «средний человек»
и «человек, питающийся лебедой» завоевывают себе всё более
широкое место в качестве непосредственного объекта изобра­
жения. Соприкосновение с этим человеком дает художнику всё
более частые поводы для выражения гуманистического сочув­
ствия и для интимного разговора с читателем. В форме такого
разговора написаны сказка-элегия «Приключение с Крамольниковым», начало «Пестрых писем», почти всё большое
введение к «Мелочам жизни» и заключающий их рассказ «Имя­
рек».
Лирические мотивы нередко перерастают в последних про­
изведениях писателя в автобиографические эпизоды, в рассказ
писателя о своей жизни. Это следует объяснить, конечно, тем,
что не только по объективному смыслу написанного, но и по
характеру творческих замыслов 80-е годы были для Щедрина
временем итогов. Свои последние произведения Щедрин писал,
будучи тяжело больным, в предвидении близкой смерти и, мо­
жет быть, как казалось писателю, еще более близкого выну­
жденного молчания. В этих условиях он подвергает самокритиче­
скому анализу свои идейные искания, свою работу за прошед­
шие десятилетия, свой жизненный и литературный путь. В годы
«безвременья», в годы ренегатской проповеди «малых дел»
и массового отступничества буржуазной и мелкобуржуазной ин­
теллигенции от наследства 60-х годов он всё чаще возвращался
к идеалам своей молодости, напоминая современникам «забытые
слова». В связи с этим происходит усиление автобиографиче­
ского элемента в последних произведениях Щедрина. Три про­
изведения, написанные в последние три года жизни писателя,—
«Приключение ■ с Крамольниковым», «Имярек», «Пошехонская
старина»,— сохраняя всё свое обобщающее художественное зна­
чение, не имеют во всем творчестве писателя равных себе по бо­
гатству автобиографических сведений, без которых не может
обойтись ни один исследователь жизни, мировоззрения и твор­
чества писателя.
Повторяем, что отмеченные художественные особенности
«Мелочей жизни» — жанр бытового рассказа, многосторонний
психологический анализ, эпически спокойный тон повествования,
обилие трагических ситуаций и лирических мест — не являются,
конечно, неожиданными, их можно было наблюдать и раньше,
но только теперь, в связи с иным характером объекта изобра­
жения и изменившимся творческим настроением художника, всё
316


это так ярко синтезировалось в одном цикле, что приоорело
значение нового качества в реализме Щедрина, новой грани
в его художественном облике. Произошло расширение арены
щедринского реализма в направлении многостороннего психо­
логического изображения жизни народных масс.
Заканчивая свой творческий путь, Щедрин как художник
приходит в «Мелочах жизни» в непосредственное соприкосно­
вение со своим младшим современником — А. П. Чеховым. Пер­
вый заканчивал тем, с чего начал второй. Объяснение этого —
прежде всего в тех проблемах, темах и типах, которые дикто­
вала новая эпоха художникам слова.
6
Цензурный фактор оказал на литературную деятельность
Щедрина в 80-е годы более сильное влияние, чем в предыдущий
период. Резкое ухудшение цензурных условий поставило сати­
рика перед «невозможностью» печататься, если он со своей сто­
роны не примет каких-либо необычных мер.
«Ужасная эпоха», «худое время», «всякое равновесие в борьбе
потеряно», «пишу накануне умертвил», «осужден на непечата­
ние» и т. д. и т. п. — все эти высказывания Щедрина в его пись­
мах 1881 —1883 годов достаточно ярко характеризуют ту ярост­
ную силу давления цензурного пресса, которую испытывает на
себе сатирик с самого начала 80-х годов.
Предчувствие «конца» скоро оправдалось, «умертвие», «осужденность на непечатание» осуществились: в апреле 1884 года
правительство закрыло «Отечественные записки». Это событие
оставило глубокий след как вообще в истории русской литера­
туры, так и в литературной деятельности Щедрина: литература
лишилась своего самого передового органа; Щедрин оказался
без собственной трибуны, «без языка», был разлучен с «един­
ственным любимым существом» — читателем. «Я и прежде ни­
когда не забывал о существовании цензуры,— писал он,— но
такого времени еще не было, когда бы передо мною с полною
отчетливостью стояло слово: невозможность» (XX, 125). Траги­
чески переживая свое «литературное горе», осложненное тяжкими
физическими недугами, Щедрин всё чаще говорит о желании за­
молчать навсегда, с горькой иронией называет себя «бывшим ли­
тератором», временами приходит даже к мысли о самоубийстве.
Но в конечном счете побеждает воля борца, заявившего: «умру
на месте битвы» (XIX, кн. 2, 252).
Щедрин вступает в последнюю схватку с реакцией и как
художник одерживает в этой идеологической борьбе победу,
т. е. возобновляет свою литературную деятельность после за­
крытия «Отечественных записок».
Какими путями он добился этого? Ответ на этот вопрос за­
трагивает весьма существенную сторону в проблеме эволюции
щедринской манеры в 80-е годы.
317


Высказывалось мнение, что Щедрин вообще и в 80-е годы
в частности не отступал «ни на йоту от выполнения задуман­
ных им литературных планов», «не соглашаясь ни на какие из­
менения в своих произведениях, которые могли бы ослабить по­
литическую остроту их».48
Как ни заманчиво такое утверждение, с ним все же нельзя со­
гласиться, так как оно фактически неверно. Достаточно за­
глянуть в письма Щедрина, чтобы убедиться в том, что Щед­
рин был вынужден делать уступки цензуре в ущерб своим про­
изведениям. Это происходило не только под давлением прямых
требований цензурного ведомства: иногда в предвидении цен­
зурных гонений он сам воздерживался от напечатания отдель­
ных мест или целых произведений.
Однако было бы еще более ошибочным считать главным мето­
дом в борьбе Щедрина с цензурой метод прямых «уступок», на­
носящих ущерб замыслам писателя. Идейная принципиальность
Щедрина была настолько велика, что он, не отказываясь в са­
мых необходимых случаях от уступок, устремлял всё свое ог­
ромное художественное дарование, весь свой творческий гений,
отличавшийся неистощимой изобретательностью, на поиски тех
литературных форм и способов, при помощи которых он мог
бы провести свои идеи в среду читателей. Ранее применявшиеся
Щедриным творческие приемы оказывались в обстановке 80-х
годов недостаточными.
Из писем Салтыкова-Щедрина мы видим, как сатирик, от­
стаивая свое право общения с читателем в условиях свирепой
реакции 80-х годов, наряду с упоминанием тактики, так сказать,
внешних, механических уступок говорит о выработке но­
вой художественной-, тактики. Эта новая тактика и дала -свой
особый результат, ..выразившийся в своеобразии поэтической
формы произведений последнего пятилетия.
Есть, как увидим ниже, достаточные основания утверждать,
что в это время произошла заметная «ломка» манеры, предпри­
нятая Щедриным вынужденно и сознательно. На этот счет
имеются многочисленные прямые указания в его письмах.
Первое по времени указание такого рода содержится в письме
к Н. А. Белоголовому от 14 октября 1881 года: «Я нахожусь
в таком состоянии угнетения, как редко бывало. Кажется, при­
дется литературу совсем бросить, и разумеется, и редакцию (...)
Во всяком случае, придется совсем манеру и содержание переме­
нить, и хоть это дело не невозможное, но все-таки подобная
ломка времени требует. Главное, что кой-что было уж затеяно,
а стало быть и мысли около этого затеянного обращались»
(XIX, кн. 2, 48—49; курсив мой.— А. Б.).
После этого мысль о необходимости произвести ломку исче­
48 Эссен М. Блестящий закат.— В кн.: Салтыков-Щедрин М. Е.
Поли. соор, соч., т. 20, с. 18, 24.
318


зает на длительное время. И только почти через два года,
в письме к Г. 3. Елисееву от 2 августа 1883 года, она появляется
вновь. Здесь понятие «ломка» уточняется, конкретизируется:
«приняться за что-нибудь бытовое» (XIX, кн. 2, 221).
Перемена манеры и содержания, задуманная еще в октябре
1881 года в целях предотвращения грядущей катастрофы «Оте­
чественных записок», до апреля 1884 года оставалась лишь в ста­
дии размышлений. После закрытия журнала вопрос о «ломке»
встал перед Щедриным как острая практическая необходимость:
его «душа тосковала, мысль безнадежно искала просвета».
Поиски новых путей общения с читателем осложняются тем,,
что Щедрин вынужден их прокладывать через журналы «чужих
людей», где самая возможность печататься обязывала к пере­
стройке. Шестимесячный период с апреля по ноябрь 1884 года,
т. е. от закрытия «Отечественных записок» и до первого печат­
ного выступления в «чужих людях», был для Щедрина не
только периодом острых переживаний, вызванных запрещением
журнала, но и периодом внутренней подготовки к литературной
деятельности в новых условиях, периодом творческой пере­
стройки. По письмам данного периода видно, что Щедрин «при­
целивается писать», ищет новых путей для литературной дея­
тельности как в плане «придумывания новых форм», так и
в плане новой тематики, новых объектов.
Литературная деятельность Щедрина в либеральных орга­
нах открывается опубликованием первого письма из цикла «Пе­
стрые письма» в ноябрьской книжке «Вестника Европы» за
1884 год. Вслед за этим (с декабря 1884 года) возобновляется
цикл сказок появлением «Чижикова горя» в «Русских ведомо­
стях». Работа над книгами «Сказки»» и «Пестрые письма» про­
должалась параллельно свыше двух лет (1884—1886).
Сказки лишь отчасти реализуют замысел проектируемой пи­
сателем ломки. Из общего числа 32 сказок тринадцать были на­
писаны еще до закрытия «Отечественных записок» и уже неод­
нократно подвергались цензурным репрессиям. После закрытия
журнала Щедрин размышлял, не отказаться ли ему от продол­
жения сказочного цикла. «Теперь,— писал сатирик К. Д. Каве­
лину в мае 1884 года,— приходится сделать ломку, а удастся ли
она — не знаю. Голова до сих пор полна совсем другим и, между
прочим, сказками (...) Надобно отказаться от этой книги, которая
не повредила бы мне» (XX, 22, 23).
Решив всё же довести давно задуманную книгу сказок до'за­
вершения, Щедрин попробовал спасти ее, прибегнув к «ломке»
в пределах жанра, что и сказалось весьма заметно на «Чижико­
вом горе» — первой сказке, написанной после закрытия «Отече­
ственных записок». Сказка замечательна по своей критике
буржуазно-дворянской семьи, но Щедрин не был ею доволен;
семейно-бытовой сюжет был тесен для социально-политической
сатиры Щедрина. «Я чувствую,— писал он В. М. Соболевскому
319


в январе 1885 года,— что два-три „Чижиковых горя“ — и репу­
тация моих сказок будет значительно подорвана. Феокт (истов),
может быть, правду сказал, что партикулярные дела совсем для
меня не подходят» (XX, 122). После «Чижикова горя» Щед­
рин продолжает интенсивно работать над сказками («Такой уже
стих на меня напал»,— XX, 122), усиливая их фантастический
колорит, но он отказывается от «партикулярных» сюжетов, как
ослабляющих силу его сатиры, хотя это и сделало невозможным
своевременное появление некоторых сказок в легальной печати.
«Ломка» в дальнейшем проявилась в работе писателя над сказ­
ками «Христова ночь» и «Рождественская сказка»; выразилась
она в том, что Щедрин облек революционное содержание этих
сказок в форму религиозной проповеди, сделав это, конечно, не
без соображений цензурного порядка. В общем можно сказать,
что «ломка» затронула только отдельные сказки, весь же цикл
их является развитием той жанровой формы, которая в основных
своих чертах сложилась независимо от соображений о «ломке».
Как й «Сказки», «Пестрые письма», взятые в целом, также
не свидетельствуют о «ломке» в том значении этого слова, кото­
рое придавал ему Щедрин. «Пестрые письма» являются не­
посредственным откликом на процессы, происходившие в поли­
тической и общественной жизни первой половины 80-х годов.
В этом отношении они примыкают к «Современной идиллии»,
«Письмам к тетеньке» и «Пошехонским рассказам», но отли­
чаются от них прежде всего «пестротою» содержания.
Говоря о причинах «пестроты» нового цикла, Щедрин ссы­
лается на «пестрое время», на измельчание содержания общест­
венной жизни. Но при этом же он указывал и на то, что теперь
условия (усиление цензурных преследований, сотрудничество
в «чужих» органах) еще более вынуждают его «цепляться за
крупицы» для проведения творческих замыслов в печать (XX, 115).
Создавая «Пестрые письма» в прежней манере социальнополитической сатиры, Щедрин не мог осуществить ее в том
виде, как ему хотелось; способ «цепляться за крупицы» его не
удовлетворял, и потому он не оставляет мысли о необходимости
«ломки». «Скучно мне до зарезу — и совсем не пишется,— со­
общал он Н. К. Михайловскому.— Надо новую жилу найти,
а не то совсем бросить» (XX, 103).
«Новую жилу» находит и разрабатывает Щедрин в «Мело­
чах жизни», которым он, закончив «Сказки» и «Пестрые
письма», отдает год непрерывного и упорного труда (июль
1886 — июнь 1887).
Таким образом, продиктованная сатирику условиями поли­
тической реакции мысль о необходимости изменить содержание
и форму, «найти новую жилу», произвести «ломку» манеры,—
мысль, которой писатель упорно сопротивлялся и которую он
лишь отчасти попробовал реализовать в «Сказках» и «Пестрых
письмах»,— эта мысль находит свое осуществление в «Мело­
320


чах жизни» (1886—1887), а вслед за ними — в «Пошехонской
старине» (1887—1889). В этих двух произведениях наиболее за­
метна та «ломка», о которой Щедрин неоднократно говорил
в предыдущие пять лет. Сам Щедрин называл свое творчество
с 1886 года «новой литературной деятельностью» (XX, 285).
В чем же заключается это «новое»? Как уже было пока­
зано выше, сам Щедрин, говоря о «ломке», конкретизировал
это понятие как намерение приняться за что-нибудь «бытовое».
Это и нашло свое выражение в серии социально-бытовых рас­
сказов («Мелочи жизни») и в написании «большой бытовой
картины», т. е. «Пошехонской старины».
Относительно идейно-художественного своеобразия «Мело­
чей жизни» основное было уже сказано в связи с общей ха­
рактеристикой закономерностей последнего творческого этапа
писателя. Остается сказать о том, в каком смысле захватила
«Мелочи жизни» та «ломка», на которую вынуждали Щедрина
цензурные условия в 80-е годы.
«Мелочи жизни» были задуманы как большой публицисти­
ческий Цикл, посвященный основным проблемам современности.
Вмешательство цензурного фактора коренным образом изме­
нило этот замысел в самом начале его осуществления. «Русские
ведомости», напечатав в августе 1886 года первую и вторую
главы «Мелочей жизни», отказались печатать по цензурным со­
ображениям третью главу. «Это испортило весь мой труд,—
сообщал Щедрин Н. А. Белоголовому в письме от 21 сентября
1886 года,— потому что я написал уже 5 глав и предполагал
еще 12—13 глав. Не знаю, на что решусь» (XX, 285). Решился
Щедрин на следующее. Он отдал пять написанных глав
«Мелочей жизни» (в том числе и две ранее опубликованные
в «Русских ведомостях») в «Вестник Европы», так как этот
журнал находился под менее бдительным надзором цензуры,
нежели московская газета «Русские ведомости». Вместе с тем
Щедрин, не желая лишиться и газетной трибуны, изменил перво­
начальный замысел произведения и перешел от публи­
цистических глав к более цензурным беллетристическим этю­
дам.
О том, что этот переход был продиктован именно цензур­
ными соображениями, свидетельствуют письма Щедрина. Пер­
вые беллетристические этюды цикла «Мелочи жизни» отно­
сились к серии «Молодые люди». Посылку их в «Русские
ведомости» и обещание продолжения Щедрин сопровождал за­
мечанием: «Буду писать, сколь возможно, цензурно» (XX, 288).
Испытывая сомнения, не сочтет ли редакция газеты неподходя­
щей в цензурном отношении эту серию, Щедрин предложил
«Русским ведомостям» другую («На лоне природы и сельско­
хозяйственных ухищрений»), поясняя, что там, где он будет
изображать хозяйство сельского священника, «ни одним словом
не коснется служебных обязанностей» и что вообще «в цен­
32/


зурном отношении, самый ревнивый цензор, иголки не подто­
чит» (XX, 292).
Так совершился переход от публицистических глав общест­
венно-политического характера (в отдельном издании они со­
ставили введение к циклу) к бытовым и психологическим бел­
летристическим этюдам. Поскольку последние не встречали осо­
бых цензурных препятствий, Щедрин работал над ними весьма
интенсивно, печатая их отдельными сериями то в «Русских ве­
домостях», то в «Вестнике Европы».
Навязанная цензурными обстоятельствами работа в жанре
бытовых этюдов вскоре увлекла Щедрина. «Мною,— писал он
в октябре 1886 года,— овладело теперь непреодолимое желание
работать. Надумал еще несколько вещей, и выполню, ежели
выдержу» (XX, 292). Однако позже писатель замечает: «...за­
дача так обширна, обнимает столько разнообразных профессий,
что многое придется пропустить (большинство) или скомкать»
(XX, 297). Итогом решения этой обширной задачи явилась
книга, которая широтой художественного обозрения социальных
типов сближается в творчестве Щедрина со «Сказками» и на­
поминает в этом же отношении, как это было отмечено еще
Н. К. Михайловским, поэму Некрасова «Кому на Руси жить хо­
рошо».
Таким образом, цензура потеснила Щедрина в сторону быто­
вого материала, но писатель, совершив вынужденную «ломку», и
здесь нашел «жилу», разрабатывая которую, стремился к тем
же высоким целям, которые он преследовал ранее, имея дело
с более привлекавшими его общественно-политическими сюже­
тами. Быт и психология людей, которые были мало причастны
к непосредственной политической деятельности или же вообще
стояли в стороне от политики, но воплощали в себе все отрица­
тельные, обесчеловечивающие последствия социально-политиче­
ского гнета, выступили в «Мелочах жизни» как приговор над
самодержавием.
Вместе с тем было бы неверно считать, что первоначальный
замысел «Мелочей жизни» не понес от «ломки» некоторого
ущерба. Если усиление бытового элемента в произведениях
Щедрина в 80-е годы было связано вообще с возросшим инте­
ресом писателя к «настроению масс», то творческая история
«Мелочей жизни» показывает, как цензурные соображения за­
ставили автора погружаться в бытовой материал глубже и за­
держиваться на нем дольше, чем это требовалось идейным за­
мыслом произведения. Такие, например, этюды, как «Сельский
священник», «Ангелочек», «Христова невеста», могли возник­
нуть только в поисках бытовой конспирации. При всей спо­
собности Щедрина улавливать ' политику в быте, открывать
в частном факте отзвуки эпохи эти сюжеты были слишком
узки, чтобы служить развитию волновавших писателя во­
просов.
322


Всякие догадки о возможных результатах неосуществленных
творческих замыслов легко оспаривать. Но всё же, судя по пер­
вым главам, можно заключить, что в первоначальный замысел
«Мелочей жизни» входила разработка вопросов революцион­
ной идеологии на том высоком уровне и с такой широтой за­
хвата, которые характерны, кроме первых публицистических
глав, для таких этюдов, как «Портной Гришка» и «Имярек».
Итак, если в «Сказках» Щедрина выручало перед судом цен­
зуры прежде всего погружение в фантастику, а в «Пестрых
письмах» — фигура умолчания («цепляние за крупицы»), ’ то
в «Мелочах жизни» — погружение в быт и психологию. Специ­
фические приемы эзоповского иносказания, практиковавшиеся
ранее, почти отсутствуют в «Мелочах жизни», их роль теперь
принял на себя бытовой материал, позволявший писателю в цен­
зурном отношении более свободно развивать свои темы.
Отсюда вовсе не следует, что к бытовым сюжетам Салты­
ков-Щедрин обращался только с целью обойти цензурные пре­
грады. Чтобы не оставлять места для недоразумений, сделаем
необходимое пояснение.
Типы, представленные в произведениях Салтыкова-Щедрина,
всегда выступают в органическом единстве с окружающей сре­
дой, которая их сформировала и которая составляет сферу их
деятельности. Однако разнородные явления, входящие в поня­
тие среды, интересовали Салтыкова-Щедрина не в одинаковой
степени. Он останавливал прежде всего внимание на явлениях
общественного, а не частного быта.
Экскурсы сатирика в область частного быта не имели
самостоятельного значения и были подчинены критике обществен­
но-политических явлений. Щедрин — сатирик эксплуататорского
общества, а не отдельных личностей. Быт и психология
последних интересовали его лишь в меру их участия в общем
«порядке вещей». Социально-политические явления производили
на Щедрина преимущественное впечатление по сравнению
е другими явлениями общественной и частной жизни. Его про­
изведения полностью проникнуты социально-политическими про­
блемами. Реализм Щедрина шире его сатиры, его сатира, взятая
в целом, шире его политической сатиры. Но если определение
творчества Щедрина как политической сатиры не исчерпывает
всего, то оно улавливает самое главное в характере связей щед­
ринского реализма с действительностью.
Арена общественно-политической и идеологической борьбы —
вот та арена, на которой с наибольшей полнотой проявляет
себя сатирическое дарование Салтыкова-Щедрина. Типичные
герои щедринской сатиры — это люди, подвизающиеся в сфе­
рах административно-политической и социально-экономической,
творцы «внутренней политики» и «столпы» экономики буржу­
азно-дворянского государства. Своих героев Щедрин наблюдает
и изображает прежде всего непосредственно в процессе их ос
323


новной хозяйственно-политической деятельности. Сатирик пре­
следует своих героев и в ресторанах, салонах, в заграничных
путешествиях, но всюду интересуется ими лишь постольку, по­
скольку к запаху вина и амура примешивается запах министер­
ства, политики, погони за рублем и карьерой. Быт входил
в сатиру Щедрина в той мере, в какой он соприкасался непосред­
ственно с явлениями широкого общественно-политического зна­
чения. Люди привилегированных классов интересовали Щед­
рина, по его собственному признанию, прежде всего как «раса,
существующая политически». Отступления от этого принципа
были, и они становились более частыми, когда писатель пере­
ходил к изображению средних и низших слоев общества. Как
уже выше отмечалось, такое явление наиболее характерно для
произведений 80-х годов. Это диктовалось природой добро­
вольно избранного писателем объекта. Наряду с этим были
случаи, когда цензура вынуждала писателя углубляться в сферу
частного быта дальше, чем этого требовали его 'замыслы. Это
мы пытались показать на примере «Мелочей жизни».
Для дальнейшего выяснения вопроса интересный материал
дает история создания последнего произведения СалтыковаЩедрина — «Пошехонской старины».
От всех других произведений Щедрина «Пошехонская ста­
рина» отличается рядом существенных признаков. Назовем са­
мое основное. Во-первых, произведение рассказывает о собы­
тиях, которые отдалены от времени его написания на несколько
десятилетий. Такое явление было необычным в творческой прак­
тике сатирика, замыслы которого всегда были непосредственно
связаны с переживаемым историческим моментом. Во-вторых,
произведение написано в форме мемуарно-автобиографического
повествования, чему также нет близких аналогий в предшест­
вующем творчестве Щедрина. И, в-третьих, «Пошехонская ста­
рина» ярко выделяется в творчестве Щедрина и вообще в рус­
ской литературе XIX века обилием подробно обрисованных ти­
пов крепостных рабов, которые в своей совокупности создают
завершенное представление о быте и нравственном мире кре­
постной крестьянской массы.
Имея в виду отмеченные особенности, уже современники
Щедрина пытались дать тот или иной ответ на вопрос о ха­
рактере «Пошехонской старины» и мотивах ее написания. Одни
находили, что «Пошехонская старина» — это только мемуарно­
автобиографическое произведение; другие, усматривая в ней
более широкое историческое содержание, считали, однако, что
это только художественно-историческая хроника о бесследно
минувшей эпохе; наконец, третьи видели в «Пошехонской ста­
рине» обычную щедринскую сатиру, лишь замаскированную,
подобно «Истории одного города», формой исторического по­
вествования.
Взятое в отдельности, любое из этих определений является
324


односторонним, неверным, суживающим или прямо искажаю­
щим идейно-художественное содержание и общественное зна­
чение «Пошехонской старины». Всё это можно наблюдать в той
полемике, которая была вызвана появлением произведения Щед­
рина в 80-е годы.
Что касается мнения об автобиографическом значении «По­
шехонской старины», то оно не может быть ни принято безого­
ворочно, ни отвергнуто полностью. Биографы Салтыкова на­
ходят в этом произведении ценный материал, если они при
этом не забывают следующего предупреждения писателя: «Ав­
тобиографического элемента в моем настоящем труде очень
мало; он представляет собой просто-напросто свод жизненных
наблюдений, где чужое перемешано с своим, а в то же время
дано место и вымыслу» (XVII, 7). Всякое игнорирование
этого авторского пояснения неизбежно ведет к непозволитель­
ному ограничению смысла художественного памятника целой
эпохи крепостничества.
Естественно, не заслуживает специального опровержения
точка зрения тех идеологов реакции (Б. Н. Чичерина,
П. К. Щебальского, К. Ф. Головина и др.), которые, злобно
клевеща на писателя, говорили, что Щедрин извратил прошлое
ради обличения настоящего. В наше время нет нужды дока­
зывать, что «Пошехонская старина» — правдивейшая художест­
венная картина крепостной России первой половины XIX века.
И в этом смысле она имеет значение первоисточника.49
Сложнее дело обстоит с вопросом о политической зло­
бодневности «Пошехонской старины» в момент ее появ­
ления, о том, как этот памятник минувшей эпохе служил
непосредственной общественной борьбе в конце прошлого
века.
Либерально-народническая «Неделя», признавая нарисован­
ную в «Пошехонской старине» картину правдивой, в то же
время заявляла, что Щедрин совершенно напрасно потратил
труд на обличение того, что уже бесследно миновало. Мнением
«Недели» можно было бы и пренебречь. Но суждения подоб­
ного рода высказывались и отдельными людьми, идейно близ­
кими писателю. И самому Щедрину как писателю-борцу порой
не чужды были сомнения в целесообразности предпринятого
им труда.
Однако уже один тот факт, что «Пошехонская старина» вы­
звала своим появлением крайнее негодование в реакционном
лагере, достаточно красноречиво свидетельствует о том, что
она имела огромное актуальное значение в борьбе против по­
пыток реабилитировать и реставрировать крепостническое прош­
49 Напомним, что в этом качестве пользовался «Пошехонской стариной»
один из первых русских марксистов Н. Е. Федосеев при написании труда по
истории крепостного права в России.
325


лое, которые лихорадочно предпринимались самодержавием
в период царствования Александра III.
Щедрин видел всю опасность оживления остатков крепост­
ничества, но вместе с тем он был достаточно прозорливым ис­
торическим мыслителем, чтобы понимать, что попытки повер­
нуть ход истории вспять являются в конечном счете не более
как гальванизацией трупа. Всего лишь за год до появления
первых глав «Пошехонской старины» он писал: «Период по­
мещичьего закрепощения канул в вечность, наступил период
закрепощения чумазовского» (XVI, кн. 2, 36). Поэтому распро­
страненное в литературоведении мнение о том, что «усиление реак­
ции в 80-х годах вызывает у Щедрина опасение о возможности
реставрации крепостничества и он пишет „Пошехонскую стари­
ну“», не вполне верно характеризует сущность дела.50
Другое мнение о мотивах, побудивших Щедрина к написа­
нию «Пошехонской старины», гласит: реакция 80-х годов так
глубоко уходила корнями в крепостничество, обнаруживала так
много признаков сходства с эпохой крепостного права, что по­
следняя оказалась очень подходящей почвой, удобным поводом
для обличения современных социальных и политических по­
рядков. Это верно. Возникает, однако, вопрос: почему для
своего нападения на современную реакцию Щедрин предпринял
такое глубокое обходное движение, что заставило его прибег­
нуть к «удобному поводу», к подысканию «подходящей
почвы» в прошлом?
Проследив путь Щедрина к «Пошехонской старине» на осно­
вании его собственных признаний, мы найдем убедительный от­
вет на все эти вопросы.
Специально к бытовым темам Щедрин обращался до 80-х
годов редко и неохотно. До этой поры он собственно создал
лишь одно крупное произведение в области сатирического бы­
тописания—«Господа Головлевы». Изучение истории писания
этого неожиданно для самого автора знаменитого произведения
обнаруживает, что сатирик, создавая его, не пламенел обычным
творческим энтузиазмом, чуть не после каждой главы думал
окончить работу совсем, но, поощряемый положительными от­
зывами авторитетных людей (Некрасова, Тургенева, Гончарова,
Анненкова и др.), в конце концов, как бы волей-неволей, соз­
дал монументальное полотно.
«Сам Салтыков,— пишет Елисеев в своих воспоминаниях
о нем,— смотрел на свои сатирические очерки как на прямое
общественное служение, а на свои беллетристические произве­
дения, как „Семейство Головлевых“, „Пошехонская старина“,
как на отдых от дела, который он не должен был себе позво­
лять. Во время писания своего последнего произведения, „По­
50 Э с с е н М.. Памятник крепостничества.— В кн.: Салтыков-Щед­
рин М. Е. Поли. собр. соч., т. 17, с. 3.
326


шехонской старины“, он раза два спрашивал меня, хорошо ли он
делает, что пишет это вместо сатирических очерков».51
Воспоминание Елисеева подкрепляется и личным призна­
нием Щедрина: «Вообще,— писал он Елисееву 2 августа
1883 года,— на меня современные российские порядки подейст­
вовали удручающим образом. Так что вряд ли даже перемена
порядков оживит меня. В другое время, даже неблагоприятное,
я был бы готов переждать и приняться за что-нибудь бытовое
(вроде Головлевых), а теперь не могу. Не то чтобы у меня
матерьялов не было (давно уж я задумал), но досадно. Вот,
скажут, заставили-таки мы его» (XIX, кн. 2, 221).
Это признание интересно в двух отношениях: во-первых, оно
указывает, что Щедрин брался за «бытовое» в «неблагоприят­
ное» время, рассматривая это как своего рода передышку перед
боем; во-вторых, оно свидетельствует, что писатель давно уже
задумал написать произведение в этом роде (конечно, речь идет
о «Пошехонской старине»), но воздерживался, чтобы не дать
повода думать, что сатирика «заставили» отступить с бое­
вых социально-политических позиций.
Таким образом, «Пошехонская старина» появляется в твор­
ческих планах сатирика в самом начале 80-х годов, но осу­
ществление замысла год за годом отодвигалось.
В XXIII главе «Современной идиллии» (январь 1883 года)
Щедрин, касаясь дореформенной помещичьей жизни, обещал
когда-нибудь «возобновить в своей памяти подробности этой
недавней старины» (XV, кн. 1, 221) . В Конце 1883 года было напи­
сано начало «Пошехонской старины» в виде отдельного рас­
сказа, приурочивавшегося в это время к «Пошехонским расска­
зам» и предназначавшегося для январской книжки «Отечествен­
ных записок» 1884 года.52 «Имею к Вам,— писал Щедрин
Н. К. Михайловскому 18 декабря 1883 года,— большую просьбу:
не задерживайте выхода 1-й книжки. Я надеюсь выпустить ее
совсем невинную и сам затеял рассказ, в котором идет речь об
обстановке дворянского дома и воспитании дворянского сына
в былые годы. („Пошехонская старина“)» (XIX, кн. 2, 258).
«Пошехонская старина» на этот раз не появилась. От намерения
начать ее печатание в январе 1884 года Щедрин отказался
в связи с тем, что добился позволения опубликовать давно уже
готовые три сказки: «Премудрый пискарь», «Самоотверженный
заяц», «Бедный волк». Важно, однако, заметить, что «Пошехон­
ская старина» приурочивалась к той книжке журнала, которую
Щедрин хотел выпустить, по соображениям цензурным, «совсем
невинной».
51 Шестидесятые годы в воспоминаниях Антоновича и Елисеева М • Л
1933, с. 396.
52 Первоначальная (неопубликованная) редакция «Пошехонской старины»
хранится в Рукописном отделе Института русской литературы АН СССР.
327


Дальнейшее упоминание о «Пошехонской старине» встречается
в письме к М. М. Стасюлевичу от 7 сентября 1886 года: «...для
январской (книжки «Вестника Европы».— А. Б.) начал большую
вещь, которая будет длиться довольно долго» (XX, 277). Но
появление «Пошехонской старины» опять затянулось до октября
1887 года. В сентябре 1886 года Щедрин готовил отдельные
издания «Сказок» и «Пестрых писем», которые и появились в
октябре 1886 года. Последние месяцы 1886 года и первая поло­
вина 1887 года посвящены завершению цикла «Мелочи жизни»
и подготовке их отдельного издания. Лето 1887 года, когда Щед­
рин, наконец, решил отдаться давно задуманной и всё отодви­
гавшейся работе над «Пошехонской стариной», было отравлено
усилившейся болезнью, и он «не написал ни строки» (XX, 363).
И только во второй половине августа его «обуял демон писания»
(XX, 367). Начиная с этого времени Щедрин в течение полутора
лет работал над своим - последним произведением, которое пе­
чаталось отдельными главами с октября 1887 года по март 1889
года в «Вестнике Европы».
Мы видим, таким образом, что движение Щедрина к «Поше­
хонской старине» было крайне замедленным, приступить к ней
«мешали» другие литературные работы, и как только последние
наталкивались на цензурные барьеры, мысль Щедрина возвра­
щалась к бытовой теме о «старине». Это было движение не сво­
бодное, принудительное, требовавшее «ломки» в настроении и
творческих планах политического сатирика. «Легко сказать:
пишите бытовые вещи, но трудно переломить свою природу»
(XX, 67). Выделенные нами слова Щедрина не следует, ко­
нечно, понимать в том смысле, что он не умел писать бытовых
вещей. Как художник, он и в области бытописания мог созда­
вать картины, не уступающие по монументальности картинам
Гончарова, свидетельством чего являются «Господа Головлевы».
Выражение «трудно переломить свою природу» следует пони­
мать в том смысле, что Щедрин не хотел изменить своей при­
роде писателя-трибуна, жаждавшего немедленным воздействием
побуждать читателя к активной общественно-политической
борьбе.
Сказанное, однако, вовсе не означает, что в рождении темы
о «старине» не участвовала свободная воля писателя, что он не
питал к ней внутреннего расположения. Напротив, есть основа­
ние предполагать, что просто как человек, а не как сатирик,
Щедрин, работая над бытовой полумемуарной «Пошехонской
стариной», воскрешая в памяти некоторые интимные стороны
личной жизни, чувствовал себя спокойнее, в известной мере от­
дыхал.
И если выше было показано движение Щедрина к «бытовой
старине» под насильственным внешним давлением ожесточенной
правительственной реакции, то теперь следует прибавить, что
в преддверии смерти Щедрин прошел через обычное для мемуа328


ристов-бытописателей настроение, почувствовал влечение к вос­
поминаниям о детстве. Только в отличие от других бытописа­
телей-мемуаристов, смягчавших мрачную, картину дворянского
усадебного быта открытием в нем поэтического элемента, Щед­
рин и тут остался неумолимо правдивым обличителем всех ужа­
сов крепостничества. И вместе с тем в царстве феодальной
жестокости и произвола он нашел свою поэзию, поэзию про­
буждения в человеке чувства социального протеста против
бесчеловечности крепостников.
Приведем одно,— правда, единственное в этом роде,— вы­
сказывание из письма Щедрина к Елисееву от Зі марта
1885 года, когда «Пошехонская старина» заканчивала свой
утробный период и была близка к появлению на свет. «Несча­
стливы будут мои дети; никакой поэзии в сердцах; никаких
радужных воспоминаний, никаких сладких слез;
ничего,
кроме балаганов. Ежели я что-нибудь вынес из жизни, то все-таки
оттуда, из десятилетнего деревенского детства» (XX, 164).
Признание неожиданное! И автобиографические источники,
и биографии Щедрина рисуют раннее детство сатирика в самых
мрачных красках. А вот оказывается, что на закате жизни писа­
тель увидел какую-то светлую точку в своем деревенском дет­
стве. Не осмеливаемся дать полную расшифровку этой психо­
логической загадки, она требует сложного биографического
комментария и обращения к психологии творчества писателя.
Заметим только, что едва ли здесь можно ограничиться толко­
ванием, предложенным С. А. Макашиным, который считает, что
это автобиографическое признание Щедрин «перечеркнул» всем
материалом своей «Пошехонской старины».53 Да, в предсмертном
произведении Щедрин со всей присущей ему суровой беспо­
щадностью полностью развеял всякие идиллические представле­
ния о помещичьем усадебном быте и сказал много горьких слов
о своем детстве. И всё же в «Пошехонской старине» не всё про­
тиворечит указанию писателя на поэзию сердца, связанную
с его деревенским детством. Имеем в виду главу «Первые шаги
на пути к просвещению», где Щедрин от имени Никанора За­
трапезного рассказывает о своих детских «попытках самообуче­
ния», посеявших в его сердце «зачатки общечеловеческой со­
вести» (XVII, 70—71). Это был тот момент в духовном развитии
Салтыкова, когда в будущем обличителе всех форм насилия
впервые заговорило «свое», когда он «начал сознавать себя че­
ловеком» (XVII, 71) и перенес право на это сознание на поруган­
ных и замученных крепостных рабов. «Доселе,— пишет Щед­
рин,— я ничего не знал ни об алчущих, ни о жаждущих и
обремененных, а видел только людские особи, сложившиеся под
влиянием несокрушимого порядка вещей; теперь эти униженные
53 Макашин С. Салтыков-Щедрин: Биография. 2-е изд. М., 1951. т. 1,
с. 90.
22

62

329


и оскорбленные встали передо мной, осиянные светом, и громко
вопияли против прирожденной несправедливости, которая ничего
не дала им, кроме оков, и настойчиво требовали восстанов­
ления попранного права на участие в жизни (...) Я даже могу
с уверенностью утверждать, что момент этот имел несомненное
влияние на весь позднейший склад моего миросозерцания»
(XVII, 71).
Вот это, относящееся не к мрачному крепостному быту,
а к тому чувству социального протеста, которое по контрасту
с окружающим миром возникло впервые в сознании одаренной
личности, и оставило неизгладимый след на всем позднейшем
миросозерцании писателя,— это и было поэзией детства Сал­
тыкова-Щедрина. Потребность рассказать о счастье первых ша­
гов познания действительности и тем самым восстановить самый
ранний эмоциональный фазис пробуждения человека, предваряв­
ший фазисы идейного развития писателя, освещенные в «Имя­
реке», явилась дополнительным и, так сказать, интимным сти­
мулом к написанию «Пошехонской старины».
Но одного личного, автобиографического момента для того,
чтобы Щедрин приступил к работе над произведением, было
недостаточно, под влиянием этого он не стал бы писать «Поше­
хонскую старину». Он, как никто другой, мог становиться «на
горло собственной песне», если не находил ее' мотив отвечаю­
щим основным интересам дня. Творчеству Щедрина вообще не
было свойственно расхождение между личным чувством и созна­
нием долга,— то и другое стояло на равной высоте служения
передовым общественным идеалам. Точка зрения интересов пе­
редового общественного деятеля определяла его творческие
планы й подчиняла себе все личные склонности писателя, если
только они в отдельных случаях в какой-то мере противоречили
верховному принципу.
Так, в частности, было и с «Пошехонской стариной». Пер­
спектива относительного личного спокойствия, которую сулила
работа над «бытовой стариной», не прельщала его как писателяборца, предпочитавшего спокойствию трудный и опасный путь
грозного обличителя современности. Поэтому история замысла
«Пошехонской старины» — это история длительного сопротив­
ления воинствующего политического сатирика, с одной стороны,
цензурным репрессиям, толкавшим в сторону бытового мате­
риала, и с другой — пробудившемуся в писателе влечению к ме­
муарам о раннем периоде своей жизни.
Своеобразие творческой истории «Пошехонской старины»
в том и состоит, что произведение задумывалось и писалось под
сложным и противоречивым воздействием ряда объективных
факторов и субъективных настроений писателя. Все было для
того, чтобы приняться за работу, не хватало только одного —
сознания актуальности. С одной стороны, Щедрин «давно заду­
мал» написать о «старине» и имел готовый материал, и была
ззо


в нем своя «поэзия» детства, и материал этот в цензурном отно­
шении был удобен. Всё это склоняло к работе над «Пошехон­
ской стариной».
С другой стороны., Щедрин не хотел идти по линии наи­
меньшего сопротивления и изменять своей природе писателятрибуна, не хотел удаляться в «старину» от непосредственной
социально-политической борьбы и давать повод хотя бы
к частичному ликованию врага («Вот, скажут, заставилитаки мы его»).
Внутреннее сопротивление осуществлению замысла переве­
шивало, но замысел не умирал. Перевес первого в борьбе двух
противоположных настроений имел своим следствием то, что
реализация замысла откладывалась, писатель не спешил им вос­
пользоваться, так как не считал его достаточно актуальным,
хранил его про «черный день», на случай вынужденной цензу­
рой «ломки», когда потребуется обратиться к «бытовому» мате­
риалу. Это борение различных чувств вокруг темы о «старине»,
ярко характеризующее воинствующую натуру писателя-трибуна,
продолжалось долго, давно задуманное отстранялось другими
литературными работами, которые непосредственно отвечали за­
дачам переживаемого исторического момента.
Прошло пять лет (1883—1887) с того момента, когда тема
о «старине» возникла у писателя, до наступления той поры,
когда Щедрин взялся за ее окончательное осуществление. Это
произошло лишь тогда, когда выступать в роли политического
сатирика и писать в прежней манере было уже невозможно не
только потому, что зверски свирепствовала цензура, накладывая
запрет на всё, что относилось к сущности политического режима,
но и потому, что современный материал оказывался теперь ме­
нее доступным писателю. Неоднократно он жаловался, что мало
где бывает, мало видит и поэтому приходится «извлекать об­
разы из себя», из готовых запасов памяти. Этим «готовым» и
были впечатления далекого деревенского детства писателя. Так,
под совокупным действием указанных условий политический
сатирик уступил место бытописателю-мемуаристу.
Однако внутренний спор между первым и вторым не совсем
прекратился и в процессе систематической работы над «Поше­
хонской стариной».
Послав для октябрьской книжки «Вестника Европы» первые
три главы «Пошехонской старины», Щедрин писал А. Н. Пыпину 8 сентября 1887 года: «...скажите Ваше откровенное мне­
ние об ней. Стоит ли продолжать?». (XX, 370—371). Характерно,
что на протяжении всего периода публикации глав «Пошехон­
ской старины» Щедрин испытывает неудовлетворенность ею.
Даже на фоне вообще колеблющихся оценок своего творчества
последних лет отзывы автора о «Пошехонской старине» резко
выделяются по силе неудовлетворенности писателя своей рабо­
той. Она казалась ему бесцельной, не соответствующей тому роду
331


творчества, в котором он видел свое истинное призвание и кото­
рый он считал более действенным.
Итак, сложные обстоятельства заставили воинствующего са­
тирика сменить боевую позицию — перейти к бытовому сюжету.
И хотя в идейном отношении Щедрин остался на прежней вы­
соте своей бичующей критики, последняя, конечно, не имела до­
статочного простора в рамках теперешнего жанра. Как боец,
привыкший на всякие движения противника отвечать быстрыми
ударами и вынужденный теперь предпринять замедленное об­
ходное движение, он переживал чувство частичного поражения.
Передовая общественность и тогда, и потом дала последнему тво­
рению высокую оценку, даже более высокую, чем такому яркому
выражению гения политического сатирика, как «Современная
идиллия», но мы в данном случае говорим не о сравнительной
оценке произведений великого сатирика, а о творческом гене­
зисе последнего произведения и оценке его в авторском со­
знании.
Мы пытались на основании показаний самого Щедрина объ­
яснить те сложные мотивы, которые побудили его к написанию
«Пошехонской старины», кратко охарактеризовать жанровое
своеобразие и место этого произведения в щедринском худо­
жественном наследии и его общественное значение. Три аспекта
«Пошехонской старины» — автобиографический, исторический и
злободневный — отражают в себе своеобразие и сложность тех
настроений и условий, которые переживал Щедрин в самые
последние годы своей жизни как человек, писатель и обществен­
ный борец. Три упомянутых аспекта произведения не могут
быть сведены к какому-либо одному или двум из них, не заме­
няют и не покрывают друг друга. Историческое содержание про­
изведения шире автобиографического; из исторического мате­
риала минувшей эпохи художник выделил прежде всего то, что
была созвучно общественно-политической и идеологической
борьбе 80-х годов. Следовательно, непримиримый дух полити­
ческого борца, беспощадного обличителя всех видов насилия,
порожденного деспотическим режимом, ярко проявлялся и в той
форме бытового повествования, к которой писатель прибегал
как бы подневольно.
Автор «Пошехонской старины» бил по живым врагам, по
реакционной политике самодержавия, по разнузданной идеоло­
гической пропаганде крепостников, которые, по выражению Ле­
нина, «ожили на час». Он показывал народу всю мерзость тех
порядков, которые пытались реабилитировать и реставрировать
реакционеры 80-х годов. В годы зверской реакции, когда для
Щедрина стала легально невозможной лобовая атака на врагов
освобождения народа, он, оставаясь верным своей роли идейного
борца, предпринял, создав «Пошехонскую старину», последний
гениальный ход: зашел с глубокого исторического тыла, карая
буржуазно-помещичий строй не только за его глумление над
332


народом в настоящем, но и напоминая о преступлениях прош­
лого, раскрывая глубокую связь прошлого с настоящим.
«Пошехонской стариной» завершилось развитие антикрепост­
нической темы в творчестве Щедрина и развитие традиций
русского антикрепостнического романа вообще. «Пошехонская
старина» — последнее звено в цепи тех изменений, которые пре­
терпела литературная деятельность Салтыкова-Щедрина. И, ко­
нечно, есть большая разница между таким, например, образцом
политической сатиры, как «История одного города», и со­
циально-бытовой хроникой «Пошехонская старина». Но разли­
чие между ними касается исключительно фактического содержа­
ния и художественных особенностей, а не сущности идеологии
писателя. Выступив в конце своего литературного пути в роли
не сатирика, а мемуариста-бытописателя, он и тут оставался
всё тем же революционным гуманистом, разрушителем старого,
прогнившего мира и воинствующим борцом за торжество идеа­
лов социальной справедливости.
Последние страницы «Пошехонской старины» написаны сла­
беющей рукой бойца, умирающего на месте битвы. Но и в своей
предсмертной книге любви и гнева Салтыков-Щедрин, изменив­
шись как художник, остался всё же великим художником. Могу­
чая сила передовых общественных идеалов, которым СалтыковЩедрин служил до конца жизни со всей страстью своего воин­
ствующего темперамента, высоко поднимала его над личными
невзгодами, не давала замереть в нем художнику и явилась не­
иссякаемым источником творческого вдохновения. Заключитель­
ный этап литературной деятельности Салтыкова-Щедрина, когда
личные и общественные бедствия нависали над писателем свин­
цовой тучей, может служить одним из самых ярких свидетельств
плодотворного воздействия высокой идейности на творческую
деятельность художника слова.


В. Н. Баскаков

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН В ИССЛЕДОВАНИЯХ АКАДЕМИКА
А. С. БУШМИНА

Советское литературоведение всегда с вниманием относилось
к изучению творческого наследия и жизненного пути великого рус­
ского писателя-сатирика М. Е. Салтыкова-Щедрина. В литератур­
ной науке в послевоенные десятилетия даже сложилась особая
отрасль, именуемая щедриноведением. И не без основания. В конце
1940-х — начале 1950-х годов исследования, посвященные Сал­
тыкову-Щедрину, еще более оживились. Наследие сатирика сде­
лалось предметом изучения историков и теоретиков литературы,
текстологов и библиографов, историков общественной мысли,
философов и даже на первый взгляд далеких от литературы
правоведов, экономистов, искусствоведов. Участие в щедриноведении ученых разных научных привязанностей и интересов делало
исследовательский процесс в этой области многосторонним,
глубоким и постоянно развивающимся. Из года в год в
научный и читательский оборот входили новые работы, посвящен­
ные анализу художественной системы и мировоззрения сатирика,
источниковедческие и библиографические труды, создавалась
научная биография писателя, появилось научное издание его со­
чинений и писем. И в этой большой и сложной деятельности
одна из ведущих ролей на протяжении последних десятилетий
неизменно принадлежала выдающемуся советскому ученомулитературоведу академику Алексею Сергеевичу Бушмину (1910—
1983).
Творчеством Салтыкова-Щедрина А. С. Бушмин заинтересо­
вался давно, еще в студенческие годы. «Произведения СалтыковаЩедрина я читал и перечитывал, знал почти наизусть,— вспоми­
нал он позднее,— и чем внимательнее вчитывался и вдумывался в
них, тем сильнее влекли они к себе. Они удивляли далеко не всегда
познанной глубиной содержания, причудливостью поэтических
форм и приемов, ненавистью к самодержавно-крепостнической
действительности и всем другим видам социально-политического
гнета и несправедливости, страстной устремленностью к высоким
общественным идеалам». Салтыков-Щедрин интересовал, увле­
кал, покорял, и его произведения, власть его мужественной и
беспощадной сатиры сыграли в жизни А. С. Бушмина немалую
роль. Решительно расставшись с уже полученной и освоенной
профессией, он обращается к литературной науке. И первая
работа в этой, еще совсем незнакомой для него области, конечно
же, посвящается Салтыкову-Щедрину. Ее не печатают, но оценку
334


она получает самую высокую: ее автор становится аспирантом
Московского историко-филологического института при Москов­
ском государственном университете (1939). И с тех пор где бы
ни работал А. С. Бушмин, чем бы он ни занимался, он прежде
всего исследователь наследия Салтыкова-Щедрина, признанный
знаток его творчества, один из авторитетнейших руководителей
и организаторов советского щедриноведения.
Однако путь в литературную науку, успешно начавшийся
в аспирантуре, оказался не прям и не легок: его оборвала война.
Но и в это тяжелое время, преподавая марксистско-ленинскую
философию и историю русской литературы в Ленинградском
военно-политическом училище им. Ф. Энгельса, А. С. Бушмин про­
должал свои занятия творчеством великого сатирика. Росли
знания, формировался методологический подход, вырабатывалась
концепция художественного развития, которая позднее ляжет в
основу многих щедриноведческих исследований А. С. Бушмина.
С приходом в 1946 году в Институт русской литературы
(Пушкинский Дом) АН СССР ему пришлось на некоторое вре­
мя поступиться щедриноведческими увлечениями: задачи лите­
ратурной науки требовали срочного обращения к советской лите­
ратуре. И почти все первое послевоенное десятилетие А. С. Бушмин
посвящает ей. Печатаются его статьи по советской литературе,
выходит из печати книга, посвященная Александру Фадееву, но и
в это время творческая энергия ученого, его идеи и мысли устрем­
лены к одной главной и заветной цели — к научному познанию
нераскрытых тайн и закономерностей щедринской сатиры и всего
творчества писателя. Долго, очень долго происходил скрытый
процесс освоения щедринского наследия, долго вызревали и про­
верялись замыслы, испытывались пути их решения, но необык­
новенно быстрым и даже неожиданным для исследователей
Салтыкова-Щедрина и для широкой аудитории читателей, увле­
ченных творчеством великого сатирика, было появление работ
А. С. Бушмина, который в первых же своих щедриноведческих
публикациях сумел сказать новое слово и повести за собой раз­
витие теоретической и историко-литературной мысли в этой
области.
Серия щедриноведческих работ А. С. Бушмина, напечатан­
ная в 1957—1958 годах в изданиях Пушкинского Дома, в том
числе на страницах только что созданного журнала «Русская
литература», обозначила характер его исследовательских интёресов, не ограниченных историей литературы, в данном случае
творчеством Салтыкова-Щедрина, а уходящих глубоко в область
ее теории. В статье о гиперболе и гротеске, например, решается
вопрос о природе и содержании этих художественных приемов,
изучается их роль и значение в общей системе реалистического
творчества в целом, в произведениях Салтыкова-Щедрина,—
в частности. В других работах рассматривается образ рас­
сказчика в произведениях Салтыкова-Щедрина, решается пробле­
335


ма общественного романа в эстетике сатирика, прослеживается
эволюция реализма писателя в 80-е годы, с особым вниманием
к его сказкам. Разработанные в этих статьях концепции, вы­
воды и материалы подготовили появление капитального моно­
графического исследования А. С. Бушмина «Сатира СалтыковаЩедрина» (Л., 1959), и вместе с тем они нашли свое последую­
щее развитие во многих позднейших трудах ученого. В них
А. С. Бушмин выступит как теоретик и историк литературы,
как популяризатор и пропагандист наследия великого сатирика,
как редактор и комментатор при издании сочинений СалтыковаЩедрина, а в созданных им пособиях для преподавателей лите­
ратуры и в университетских лекционных курсах, посвященных
Салтыкову-Щедрину, как талантливый педагог и лектор.
Монография А. С. Бушмина «Сатира Салтыкова-Щедрина» в
литературной науке явление исключительное.1 Именно в литера­
турной науке, а не в узкой сравнительно области щедриноведения,
потому что проблемы, выдвинутые автором, концепции и положе­
ния, наконец, выводы, ставшие результатом изучения наследия
Салтыкова-Щедрина, касаются по своей сути не только творчества
отдельного писателя, хотя и такого выдающегося, каким был
Салтыков-Щедрин, а всего литературного развития, особенно той
его части, которая посвящена сатирическому отражению и интер­
претации тогдашней русской действительности.
В первой монографической работе, которая во многом предо­
пределила направление и характер последующих щедриноведческих выступлений А. С. Бушмина, он ставил перед собой две
главные задачи. Во-первых, воссоздать эволюцию сатирического
творчества Салтыкова-Щедрина, найти и обосновать глубинные
закономерности его развития, изучить особенности зарождения этих
закономерностей, их взаимосвязей с существующей исторической
действительностью, обусловившей появление сатирических форм
в литературе и их высшее выражение в произведениях Сал­
тыкова-Щедрина; во-вторых, обратиться к художественным прин­
ципам Салтыкова-Щедрина и дать их теоретическое обоснование
как общей эстетической системы сатирика, рассматривая ее в
движении и развитии. Такая постановка вопроса, обращение
А. С. Бушмина к изучению художественной стороны щедрин­
ского наследия, его поэтики, мастерства и стиля во многом пред­
определены историческим развитием щедриноведения. На протя­
жении десятилетий в центре внимания исследователей находи­
лись вопросы идейной биографии и мировоззрения писателя
как выдающегося представителя русской революционно-демо­
1 Предлагаемая вниманию читателя монография А. С. Бушмина «Эволюция
сатиры Салтыкова-Щедрина» впервые была опубликована в 1959 году (в ка­
честве первой части книги «Сатира Салтыкова-Щедрина»). При подготовке ее
к печати сейчас в ней произведены самые минимальные изменения в соответствии
с пометами автора на его рабочем экземпляре, а научный аппарат монографии
переведен на новые издания.
336


критической мысли. Что же касается щедринской поэтики в целом
и особенно специфической поэтики сатиры, то эти вопросы в луч­
шем случае затрагивались на полях других исследований либо
не ставились вообще. В изучении поэтики Салтыкова-Щедрина,
своеобразия его художественной манеры и системы изобразитель­
ных средств А. С. Бушмин, обладая глубокой теоретической
и историко-литературной подготовкой, был первым, кто ис­
следовал эту область, столь широко охватиз ее с позиций марк­
систско-ленинской методологии. Подготовка же эта была все­
сторонней и основательной: в работах А. С. Бушмина не просто
учтены, а тщательно проработаны и критически освоены все
важнейшие явления предшествующего и современного щедриноведения, даже имеющие косвенное отношение к разрабатываемым
им проблемам. Он в мельчайших деталях знал предшествующий
опыт щедриноведения, дореволюционного и советского, и в своих
трудах всегда учитывал его, полемизировал с ним, отталкивался
от его достижений, если таковые в интересующей его области
были ранее сделаны. Видеть сильные и слабые стороны своих
предшественников — это особое умение, которым А. С. Бушмин
владел в совершенстве. Его труды не отрываются от щедриноведческой традиции прошлого, а являются ее естественным
продолжением и развитием.
Другая особенность щедриноведческих работ А. С. Бушмина,
и прежде всего переиздаваемого сейчас труда, в том, что он иссле­
дует творческий процесс писателя в становлении и развитии, в
смене тенденций, в непрестанной внутренней изменяемости. Обра­
щаясь к его произведениям, он видит в них сложнейший процесс
эволюции их проблематики и художественной формы, устанавли­
вает характер их взаимозависимости и взаимоизменяемости.
И не только их внутренней связи, а постоянной зависимости от су­
ществующей и всегда развивающейся действительности, т. е. его
исследование четко констатирует связь сатирического творчества
с реальной жизнью: какова подлежащая отражению в литературе
общественная, социальная, культурная среда, такова и вызванная
ею к жизни сатира.
Вторая часть книги «Сатира Салтыкова-Щедрина», не во­
шедшая в настоящее издание, представляет собою своего рода
очерк теоретического щедриноведения, где ставятся общие во­
просы о своеобразии реализма Салтыкова-Щедрина, о проблеме
общественного романа в его творчестве, о повествовательной
манере, о гиперболе, о реалистической фантастике, эзоповском
иносказании.
Особое место в научном творчестве А. С. Бушмина занимают
его исследования «Сказок» Салтыкова-Щедрина. Им он уделял
всегда больше внимания, чем другим произведениям сатирика.
Это заметно и в монографии «Сатира Салтыкова-Щедрина»,
и в его статьях, и даже в теоретико-методологических работах,
прямо не связанных с творчеством сатирика.- И это не потому
337


только, что «Сказки» были любимым произведением Алексея
Сергеевича, а потому, что именно в них он видел наивысшее
и самое совершенное выражение сатирического таланта писа­
теля и его отношения к социально-политической действитель­
ности России, с одной стороны, и к русскому народу — с другой.
О «Сказках» много писали, хотя в обширной литературе о них
и сейчас еще остаются спорные, запутанные, не до конца
решенные вопросы. А в 50-е годы, когда создавались исследования
А. С. Бушмина, вне сферы изучения порою оставались вопросы
главные, без досконального исследования которых щедриноведение не должно и не могло двигаться дальше. Вряд ли можно было
считать работу щедриноведения плодотворной, если не был окон­
чательно изучен процесс зарождения и развития сказки в творче­
стве сатирика, а тем самым не определено место, роль и значение
этого жанра в идейной и художественной эволюции писателя. По­
этому обращение к „Сказкам“ продиктовано для А. С. Бушмина
общими задачами, которые решались им в щедриноведении.
Первую попытку исследования „Сказок“ А- С. Бушмин пред­
принял в посвященной им главе монографии «Сатира СалтыковаЩедрина», но в ней сказочный цикл рассматривался преимущест­
венно с точки зрения его проблематики, идейно-тематических
тенденций, отражения в сказочных миниатюрах противоречий
самодержавно-крепостнической действительности, представляе­
мой в социальном бытии разных классов, слоев и групп тогдаш­
него русского общества. Посвященная же сказкам монография,
вышедшая в 1960 году, содержит всесторонний анализ ска­
зочного цикла в творчестве Салтыкова-Щедрина, включая рас­
смотрение всех художественных особенностей, и является в
нашем литературоведении первым обобщающим и всесторонним
исследованием на эту тему.
В книге «Сказки Салтыкова-Щедрина» А. С. Бушмин просле­
дил процесс вызревания сказочного элемента в творчестве сати­
рика во всей его последовательности, от первых сказочных эпи­
тетов и образов до создания законченного цикла. Параллельно
с этим он исследовал роль и место в творчестве СалтыковаЩедрина так называемого кукольного элемента и соотношение
его с формами зоологического эпоса, связь щедринской сказки
с фольклорной и литературной традицией, особенности художест­
венного метода сатирика, отразившиеся в его сказочном цикле.
В ходе исследования А. С. Бушмин раскрыл необычность и
сложность тех условий, которые порождали эстетические зако­
номерности, направлявшие писателя по пути создания своеобраз­
ной сказочной формы. Монография отличается многосторонностью
подхода к исследуемому произведению. Она вбирает в себя все
идеи и проблемы, для этого цикла характерные. А. С. Бушмин
рассматривает сказки как определенное единство, как произведе­
ние целостное, объединяемое общей идейно-художественной кон­
цепцией. Это дает ему возможность поставить вопросы, касаю338


щиеся проблематики цикла, его социальных, политических, идео­
логических, моральных характеристик, художественной системы,
творческой истории. В монографии о сказках А. С. Бушмин
продолжил исследование художественного метода СалтыковаЩедрина, производя его на основе одного цикла, впитавшего в
себя все сделанные ранее завоевания на пути художественного
воплощения действительности в сатирических образах, жанрах,
идеях.
Монография о сказках положила начало целому ряду посвя­
щенных им работ А. С. Бушмина. Он трижды выступил как из­
датель сказок в издательстве «Художественная литература»
(1964, 1971, 1974), выпущенных в свет с его вступительными ста­
тьями, принимал участие в создании комментария к этому про­
изведению в соответствующем томе Собрания сочинений Салты­
кова-Щедрина (1974), до последних дней своей жизни работал
над совершенствованием своего главного монографического
труда о сказках, который в 1976 году — к 150-летию со дня
рождения сатирика —вышел в свет вторым изданием, перера­
ботанным и дополненным. Труды А. С. Бушмина; посвященные
этому выдающемуся явлению русской сатирической литературы,
продолжают и сейчас сохранять огромное значение как научные,
издательские и популяризаторские достижения в этой области.
Обращаясь к щедриноведческому наследию А. С. Бушмина,
нельзя не сказать несколько слов о его организационной работе в
щедриноведении. Он долгое время был директором Института рус­
ской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР (1955—1965,
1977—1983). Благодаря его научным и организаторским усилиям
Пушкинский Дом в советской литературной науке стал ведущим
центром по изучению наследия великого русского сатирика.
В Пушкинском Доме по инициативе А. С. Бушмина и под руковод­
ством известного архивиста и библиографа Л. М. Доброволь­
ского осуществлен цикл источниковедческих работ в области
щедриноведения: подготовлено и издано описание хранящихся
в Пушкинском Доме рукописей Салтыкова-Щедрина; созданы
библиографические указатели дореволюционной и советской ли­
тературы о писателе, изданные в 1961 и 1966 годах (оба
тома под редакцией А. С. Бушмина); подготовлен ряд монографи­
ческих и диссертационных исследований по творчеству Салты­
кова-Щедрина; в 1976 году, также под редакцией А. С. Буш­
мина, издан сборник трудов к 150-летию со
дня рождения
писателя. В начале 1960-х годов Алексей Сергеевич принял уча­
стие в подготовке и организации издания Собрания сочинений
Салтыкова-Щедрина в 20 томах, выпущенного издательством
«Художественная литература» в 1965—1977 годах. Войдя в ре­
дакционную коллегию, возглавляемую С. А. Макашиным, он при­
ложил немало сил, чтобы организовать составительский коллек­
тив и решать сложные текстологические вопросы, встававшие
в процессе подготовки издания. Осуществлялось оно совместно с
339


Пушкинским Домом. И это налагало особую ответственность,
требовало особых забот и внимания. Сейчас это издание яв­
ляется самым полным и достоверным из всех и первым, в кото­
ром прокомментированы все произведения писателя.
Постоянно обращаясь к творчеству Салтыкова-Щедрина,
А. С. Бушмин в своих статьях и книгах, написанных за последние
два десятилетия, ставит новые проблемы, уточняет, аргументи­
рует, развивает положения, намеченные в его монографиях
«Сатира Салтыкова-Щедрина» и «Сказки Салтыкова-Щедрина».
Участвуя в двухтомном труде Пушкинского Дома «История рус­
ского романа» (1964), А. С. Бушмин углубляет разработанные
им ранее выводы, касающиеся теоретического и художественного
истолкования этого жанра в творчестве Салтыкова-Щедрина;
в коллективной монографии «Идеи социализма в русской клас­
сической литературе» (1969) печатается его исследование о со­
циалистических идеалах сатирика, в других изданиях Пуш­
кинского Дома появляются его статьи «Из истории взаимоотно­
шений М. Е. Салтыкова-Щедрина и Эмиля Золя» (1966), «Щедрин
и Свифт» (1976), где наследие великого русского сатирика из­
учается в международном литературном контексте.
В 1970 году А. С. Бушмин выступает как автор книги о Сал­
тыкове-Щедрине, предназначенной для учителей средней школы.
Эту книгу выпустило в свет издательство «Просвещение»
в серии «Библиотека словесника». В ней автор в доступной форме
знакомит читателя о особенностями иносказательной манеры Сал­
тыкова-Щедрина, характеризует его идейно-эстетические взгляды,
художественные принципы, излагает основные этапы биографии.
Представление о Салтыкове-Щедрине как оригинальном худож­
нике и выдающемся представителе русской революционной де­
мократии создается посредством анализа его главнейших про­
изведений: «Губернские очерки», «История одного города»,
«Господа Головлевы», «Современная идиллия», «Сказки». Адре­
сованная учителю, ярко и доступно написанная, эта книга имеет
несомненное значение в деле пропаганды наследия великого са­
тирика, которое еще нуждается не только в изучении, но .и в по­
пуляризации среди широких читательских масс. Им и предназна­
чена другая книга А. С. Бушмина — «Салтыков-Щедрин. Искус­
ство сатиры», последняя из изданных при жизни ученого щедриноведческих работ (М.., «Современник», 1976). В ней в попу­
лярной форме А. С. Бушмин создал достаточно цельное представ­
ление о творческом пути Салтыкова-Щедрина, о его идейно-эсте­
тической позиции, об оригинальности творческой индивидуаль­
ности писателя, о своеобразии его реализма.
Две последние книги дают представление об А. С. Бушмине
как о популяризаторе наследия Салтыкова-Щедрина. Однако его
популяризация отличается не только доступностью и простотой
изложения, но и строгой научностью. В популярных работах
А. С. Бушмина часто можно встретить интересные наблюдения
340


и выводы, которые сделаны именно в этих книгах, в процессе ра­
боты над ними. Поэтому они, будучи популярными, сохраняют
свое научное значение и входят в общий фонд советской научной
щедринианы.
С именем А. С. Бушмина в советском щедриноведении связана
целая эпоха. Его исследования продвинули вперед изучение
поэтики Салтыкова-Щедрина, особенностей его реализма и зако­
номерностей развития сатирического таланта писателя. Критика
не раз отмечала, что исследования А. С. Бушмина, посвященные
Салтыкову-Щедрину, теснейшим образом связаны с интересами
современного общественного и литературного развития, включены
в общий процесс движения за совершенствование нашей литера­
туры. И много лет спустя их прочитают с таким же интересом,
с каким читали вчера и читают сегодня. Они будут живы, пока
жив интерес к произведениям одного из великих писателей Рос­

сии.


ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение.....................................................................................................
Глава первая. «Губернские очерки».— «Сатиры в прозе».— «На­
ша общественная жизнь» ............................................ .
9
Глава вторая. «Признаки времени».— «Письма о провинции».—
«История одного города» ..................................................
56

3

Глава третья. «Господа ташкентцы».— «Господа Молчалины».— «Сон в летнюю ночь».............................................
84
Глава четвертая. «Благонамеренные речи».— «Господа Го­
ловлевы».— «За рубежом» . .............................................
141
Глава пятая. «Письма к тетеньке».— «Современная идиллия» .

182
Глава шестая. «Сказки».......................................................................... 218
Глава седьмая. Последний этап и общие итоги эволюции реа­
лизма Салтыкова-Щедрина.........................................................264
Баскаков В. Н. Салтыков-Щедрин в исследованиях академика
А. С. Бушмина..................................... '........................................ 334


Алексей Сергеевич Бушмин
ЭВОЛЮЦИЯ САТИРЫ САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
Утверждено к печати
Институтом русской литературы (Пушкинский Дом)
Академии наук СССР

Редактор издательства Н. А. Ивановская
Художник О. М. Разулевич
Технический редактор А. П. Чистякова
Корректоры Н. П. Кизим, Г. А. Лебедева и О. В. Олендская
ИБ № 21020

Сдано в набор 17.04.84. Подписано к печати 23.10.84.
М—18497. Формат 60 х 90 1 Де- Бумага офсетная № 1. Гарни­
тура литературная. Фотонабор. Печать офсетная. Усл. печ. л.
21.5. Усл. кр.-отт. 21.5. Уч.-изд. л. 24.53.
Тираж 4400.
Тип. зак. № 62. Цена 1 р. 90 к.

Издательство „Наука”. Ленинградское отделение.
199164, Ленинград, В-164, Менделеевская лин., 1.
Набрано на головном предприятии
республиканского производственного
объединения „Полиграфкнига”
252057, Киев, Довженко, 3.

Отпечатано в Ордена Трудового Красного Знамени
Первой типографии издательства „Наука”.
199034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12.


КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА «НАУКА» МОЖНО ПРЕДВАРИТЕЛЬНО ЗАКАЗАТЬ
в магазинах Центральной конторы «Академкнига»,
в местных магазинах книготоргов или потребительской кооперации.
Для получения книг почтой заказы просим направлять по адресу:
117192 Москва, Мичуринский пр., 12, магазин «Книга — почтой»
Центральной конторы «Академкнига»;
197345 Ленинград, Петрозаводская ул., 7, магазин «Книга — почтой»
Северо-Западной конторы «Академкнига»
или в ближайший магазин «Академкнига», имеющий отдел «Книга — почтой»:
480091 Алма-Ата, ул. Фурманова, 91/97 («Книга — почтой»);
370005 Баку, ул Джапаридзе, 13 («Книга — почтой»);
232600 Вильнюс, ул. Университете, 4;
690088 Владивосток, Океанский пр., 140;
320093 Днепропетровск, пр. Гагарина, 24 («Книга — почтой»);
734001 Душанбе, пр. Ленина, 95 («Книга — почтой»);
375002 Ереван, ул. Туманяна, 31;
664033 Иркутск, ул. Лермонтова, 289 («Книга — почтой»);
420043 Казань, ул. Достоевского, 53;
252030 Киев, ул. Ленина, 42;
252142 Киев, пр. Вернадского, 79;
252030 Киев, ул. Пирогова, 2;
252030 Киев, ул. Пирогова, 4 («Книга — почтой»);
277012 Кишинев, пр. Ленина, 148 («Книга — почтой»);
343900 Краматорск Донецкой обл., ул. Марата, 1 («Книга — почтой»);
660049 Красноярск, пр. Мира, 84;
443002 Куйбышев, пр. Ленина,2 («Книга — почтой»);
443002 Куйбышев, пр, Ленина, 2 («Книга — почтой»);
191104 Ленинград, Литейный пр., 57;
199164 Ленинград, Таможенный пер., 2;
199004 Ленинград, 9 линия, 16;
220012 Минск, Ленинский пр., 72 («Книга:—почтой»);
103009 Москва, ул. Горького, 19а;
117312 Москва, ул. Вавилова, 55/7;
630076 Новосибирск, Красный пр., 51;
630090 Новосибирск, Академгородок, Морской пр., 22 («Книга — почтой»);
142284 Протвино Московской обл., «Академкнига»;
142292 Пущино Московской обл., МР «В», 1;
620151 Свердловск, ул. Мамина-Сибиряка, 137 («Книга — почтой»);
700029 Ташкент, ул. Ленина, 73;
700100 Ташкент, ул. Шота Руставели, 43;
700187 Ташкент, ул. Дружбы народов, 6 («Книга — почтой»);
634050 Томск, наб. реки Ушайки, 18;
450059 Уфа, ул. Р. Зорге, 10 («Книга — почтой»);
450025 Уфа, Коммунистическая, 49;
720001 Фрунзе, бульв. Дзержинского, 42 («Книга — почтой»);
310078 Харьков, ул. Чернышевского, 87 («Книга — почтой»);