г
ЖОРЖ
СИМОМ
Собрание сочинений в тридцати томах
Л
ПОВЕСИВШИЙСЯ НА ВРАТАХ СЕН-ФОЛЬЕНА
НОЧЬ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ
ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛОНДОНА
НЕГРИТЯНСКИЙ КВАРТАЛ
3
Москва
1994


ББК 47
С 37
Составители:
доктор филологических наук, профессор В. Е. Балахонов
кандидат филологических наук, доцент Э. Л. Шрайбер
Переводы с французского под редакцией Ю. Б. Корнеева
Художник К. Швец
]8ВЫ 5-7272-0046-6 1БВЫ 5-7272-0049-0 (т. 3).
© ТПО «Истоки», 1994.
© Оформление, К. Швец, 1994.
© Составление, В. Е. Балахонов, Э. Л. Шрайбер, 1994.


ПОВЕСИВШИЙСЯ НА ВРАТАХ СЕН-ФОЛЬЕНА
1. 	Преступление комиссара Мегрэ
Никто не заметил, что же произошло. Никому не пришло в голову, что в зале ожидания маленького вокзала, где пахло кофе, пивом и лимонадом и с мрачным видом сидели полдюжины пассажиров, разыгрывается драма.
Было пять вечера, и начинало смеркаться. Лампы уже зажгли, но за окнами, на перроне, можно было еще разглядеть, как немецкие и голландские служащие, таможенники и железнодорожники, нетерпеливо топчутся в серых сумерках.
Дело в том, что станция Нешанц стоит на самом севере Голландии на границе с Германией.
з


Заштатная станция. Нешанц едва ли можно назвать даже деревней. Все крупные железнодорожные линии проходят стороной. Поездов почти не бывает, кроме утренних и вечерних для немецких рабочих, подвизающихся — там больше платят — на голландских заводах.
Всякий раз —одна и та же процедура. На одном конце перрона останавливается немецкий поезд. На другом — голландский.
Служащие таможни и железнодорожники, кто в оранжевых фуражках, кто в серо-голубой форме, встречаются ровно на час, то есть на время таможенного досмотра.
Поскольку в каждом поезде не больше двадцати пассажиров и это всегда одни и те же люди, знающие таможенников по имени, досмотр не занимает много времени.
А люди идут в буфет, похожий на любой другой пограничный буфет. Цены написаны в центах и пфеннингах. На витрине голландский шоколад и немецкие сигареты. Подают можжевеловую водку и шнапс.
Сегодня вечером здесь было душно. За кассой дремала женщина. Из кофеварки била струя пара. Из открытой двери кухни доносился треск радиоприемника, которым баловался какой-то мальчик.
Обстановка была домашняя, и все же достаточно было нескольких деталей, чтобы в воздухе потянуло тайной и приключением.
Например, форменные тужурки двух стран. Мешанина из рекламных плакатов немецких зимних курортов и Утрехтской промышленной ярмарки.
В углу—мужчина лет тридцати, землистое, плохо выбритое лицо, одежда, заношенная до лоска, мягкая шляпа неопределенного серого цвета, повидавшая, похоже, всю Европу.
Он приехал поездом из Голландии. Предъявил билет до Бремена, и служащий объяснил ему по-немецки, что он выбрал самый кружной путь, где не ходят скорые поезда.
Человек знаком показал, что не понимает. По-французски заказал кофе, и все с любопытством уставились на него.
Глаза у него были воспаленные, запавшие. Он курил, не вынимая сигареты изо рта, и эта приклеевшаяся к нижней губе сигарета уже сама по себе выражала не то усталость, не то презрение.
4


У ног стоял маленький фибровый чемоданчик из тех, которыми торгуют на распродажах. Совсем новый
Когда ему принесли кофе, он вынул из кармана пригоршню мелочи, где были французские, бельгийские и голландские серебряные монетки.
Официантке пришлось самой выбрать то, что нужно.
Гораздо меньше бросался в глаза сидевший за соседним столиком высокий и грузный широкоплечий приезжий. На нем было черное пальто с бархатным воротником, вывязанный узлом галстук и целлулоидный воротничок.
Съежившись и напрягшись, первый приезжий не сводил глаз с железнодорожников, за которыми наблюдал через стеклянную дверь, словно боялся опоздать на поезд.
Второй рассматривал его — неторопливо, безжалостно, попыхивая трубкой.
Нервный пассажир вышел на минутку в туалет. Тогда, даже не наклонившись, простым движением ноги второй пододвинул к себе маленький чемоданчик и поставил на его место точно такой же.
Поезд отправлялся через полчаса. Оба мужчины устроились в одном и том же купе третьего класса, но не перекинулись даже словом.
В Лере поезд опустел, однако пошел дальше, унося двух пассажиров.
Было десять вечера, когда состав вошел под монументальный стеклянный навес Бременского вокзала, где от света электрических ламп все лица казались синюшными.
Похоже, первый приезжий ни слова не понимал по- немецки: он не раз сбивался с дороги, заскочил в ресторан первого класса, потолкался туда-сюда, пока не попал в буфет третьего, где так и не стал садиться за столик.
Он пальцем указал на булочки с запеченными сосисками, жестами объяснил, что хочет взять их с собой, и вновь расплатился, протянув пригоршню мелочи.
Более получаса он бродил по широким улицам вокруг вокзала, не выпуская из рук чемоданчика, с таким видом, словно чего-то ищет.
Чего — это человек с бархатным воротником, терпеливо следовавший за ним, понял наконец, когда его спутник ринулся к видневшемуся слева кварталу победнее. Предметом его поисков была всего-навсего дешевая гостиница.
5


Молодой человек, в чьей походке уже чувствовалась усталость, подозрительно осмотрел несколько таких гостиниц, прежде чем выбрал третьеразрядное заведение, над дверью которого был водружен большой белый шар из матового стекла.
Он все так же держал свой чемодан в одной руке, в другой — булочки с сосисками в прозрачной обертке.
На улице было оживленно. Наползал туман, приглушая огни витрин.
Мужчина в толстом пальто не без труда добился, чтобы ему дали номер по соседству с первым пассажиром.
Убогая комната, похожая на все убогие комнаты в мире, разве что с одной разницей: нигде нищета не бывает так мрачна и беспросветна, как в Северной Германии.
Однако между этим номером и соседним была дверь, а в двери — замочная скважина.
Таким образом, мужчина сумел присутствовать при вскрытии чемодана, где не оказалось ничего, кроме старых газет.
Он увидел, как приезжий до того позеленел, что на него было больно смотреть, когда он дрожащими руками обшаривал чемодан, разбрасывая газеты по всей комнате.
На столе так и лежали неразвернутые булочки, но, хотя молодой человек не ел с четырех часов дня, он даже не посмотрел на них.
Он кинулся к вокзалу, сбиваясь с дороги, по десять раз спрашивая, как пройти, повторяя одно лишь слово, но с таким акцентом, что его с трудом понимали:
♦ВаЬпЬой» *.
Он так нервничал, что даже подражал шуму поезда, чтобы его лучше поняли.
Наконец он пришел на вокзал. Бродя по огромному залу, углядел где-то кучу багажа и подкрался к ней, как вор, чтобы удостовериться, что его чемодана там нет.
Всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь с похожим чемоданом, он вздрагивал.
Спутник его все так же следовал за ним, не сводя с него тяжелого взгляда.
Только в полночь, один за другим, они возвратились в гостиницу.
В скважину было видно, что молодой человек, бессильно сгорбившись и обхватив голову руками, сидит
* Вокзал (нем.).
6


на стуле. Потом он встал и яростно, с отчаянием щелкнул пальцами.
И тут все кончилось: он вытащил из кармана револьвер, широко раскрыл рот и нажал курок.
Через минуту в комнате уже толпилось человек десять, в том числе и комиссар Мегрэ, так и не снявший пальто с бархатным воротником; он пытался никого не пускать. Слышались слова «Polizei» и «Mörder», что значит убийца. Мертвым молодой человек, казалось, стал еще более жалким и пришибленным, чем при жизни. Стали видны дырявые подошвы его ботинок; брючина задралась, и из-под нее виднелись немыслимые красные носки и мертвенно-бледная волосатая голень.
Явился постовой и что-то повелительно сказал; все вышли на лестничную площадку, кроме Мегрэ, предъявившего свой жетон комиссара парижской уголовной полиции.
Постовой не говорил по-французски. Мегрэ мог промямлить лишь несколько немецких слов.
Уже через десять минут возле гостиницы остановилась машина, из которой выскочили несколько полицейских чинов в штатском.
Теперь на лестнице после слова «полиция» слышалось слово «француз», и все с любопытством смотрели на комиссара. Но несколько приказов положили конец суматохе, прекратили шум так же четко, как выключают электричество.
Постояльцы разошлись по номерам. На улице на почтительном расстоянии от гостиницы стояла притихшая кучка людей.
Мегрэ так и не выпустил трубки изо рта, только она погасла, а на его мясистом лице, словно вылепленном из плотной глины сильной рукой, застыло выражение то ли страха, то ли замешательства.
— Прошу разрешить мне проводить собственное расследование параллельно с вашим,— сказал он — Наверняка известно одно: этот человек покончил с собой. Он француз.
— Вы следили за ним?
— Слишком долго объяснять. Я хотел бы, чтобы ваши технические службы сделали как можно более четкие снимки трупа во всех ракурсах.
7


После суеты в комнате, где их осталось только трое, наступила тишина.
Один из немцев, молодой, румяный, бритоголовый, в полосатом костюме, время от времени протирал стекла очков в золотой оправе. Он именовался вроде как доктором криминалистики.
Второй, тоже румяный, но менее напыщенный, шарил повсюду и пытался говорить по-французски.
Кроме паспорта на имя Луи Жене, уроженца Обер- вилье, рабочего-механика, так ничего и не нашли.
Что же до револьвера, то на нем стояло клеймо оружейного завода в Херстале (Бельгия).
В уголовной полиции на набережной Орфевр никто и не представлял себе, что этой ночью молчаливый, словно раздавленный неизбежностью Мегрэ только наблюдал за действиями немецких коллег, уступая место то фотографам, то судебным врачам, и, упрямо набычившись, не раскурив трубку, ожидал убогой добычи, которую ему передали около трех часов утра: одежду покойного, его паспорт и дюжину фотографий, получившихся совсем уж нереальными из-за вспышек магния.
Он был недалек от мысли, даже почти уверен, что убил человека.
И ведь этого человека он совсем не знал! Ровно ничего о нем не знал! Считать, что тот в чем-то провинился перед законом, не было никаких оснований.
Началось это накануне в Брюсселе самым неожиданным образом. Мегрэ находился там в командировке: совещался с бельгийской уголовной полицией о высланных из Франции итальянских беженцах, чья деятельность вызывала тревогу.
Командировка смахивала на развлекательную поездку. Переговоры прошли быстрее, чем он ожидал. У комиссара оказалось несколько часов свободного времени.
В маленькое кафе на Монтань-Эрб-Потажер он вошел просто из любопытства.
Было десять утра. В кафе почти никого. Однако, разговаривая с добродушным и словоохотливым хозяином, Мегрэ заметил клиента, сидевшего в полумраке в самой глубине зала и предававшегося странному занятию.
У человека был жалкий вид. Это был типичный профессиональный безработный, какие толкутся в любой столице в поисках случайного заработка.
Так вот, он вынул из кармана тысячефранковые бан¬
8


кноты, пересчитал их, завернул в серую бумагу, перевязал пакет и надписал адрес.
По меньшей мере тридцать банкнот! Тридцать тысяч бельгийских франков! Мегрэ нахмурился и, когда незнакомец вышел, заплатив за кофе, проследовал за ним до ближайшего почтового отделения.
Там через плечо незнакомца ему удалось прочесть адрес, написанный твердым почерком отнюдь не первоклассника:
Г-н Луи Жене
Париж, улица Ла Рокетт, 18
Но особенно его поразила пометка «печатные издания».
Тридцать тысяч франков пойдут как обычная газетная бумага, как вульгарные рекламные проспекты! Их отправляли даже не заказным. Почтовый служащий взвесил пакет и сказал:
— Семьдесят сантимов.
Заплатив, отправитель вышел. Мегрэ записал имя и адрес. Он пошел за своим подопечным и на мгновение чуть позабавился, думая о том, что по чистой случайности сделает подарок бельгийской полиции. Сейчас он пойдет к начальнику брюссельской уголовки и небрежно скажет:
— Кстати, попивая гез-ламбик, я накрыл одного злоумышленника. Вам остается взять его там-то...
Мегрэ очень веселился. Над городом светило мягкое осеннее солнце, посылающее волны тепла.
В одиннадцать утра в лавочке на Новой улице незнакомец купил за тридцать два франка фибровый чемодан. Мегрэ в шутку, даже не пытаясь предвидеть последствий этого приключения, купил такой же.
В одиннадцать тридцать незнакомец вошел в гостиницу, расположенную на улице, названия которой комиссар не разглядел. Чуть позже он вышел и на Северном вокзале сел в поезд на Амстердам.
На этот раз полицейский заколебался. Может быть, на него повлияло ощущение, что он уже где-то видел это лицо?
«Дело наверняка совершенно пустяковое... А вдруг важное?»
В Париже у Мегрэ не было ничего срочного. На голландской границе его поразило, с какой привычной ловкостью человек закинул чемодан на крышу вагона перед таможенным досмотром.
9


♦Разберемся, когда он где-нибудь остановится...».
Только вот в Амстердаме незнакомец не остановился, а просто взял билет третьего класса на Бремен. И началось путешествие по голландской равнине с ее каналами, по которым сновали парусники, так что казалось, будто они плывут прямо по полям.
Нешанц... Бремен...
На всякий случай Мегрэ подменил чемоданчик. Часами он раздумывал, тщетно пытаясь отнести незнакомца к какой-либо категории, известной полиции.
«Слишком нервен для настоящего бандита международного класса... Или это пешка, решившая выдать своих хозяев? Заговорщик? И говорит только по-французски, а во Франции почти нет ни заговорщиков, ни даже воинствующих анархистов... Мелкий мошенник-одиночка?»
Но разве стал бы мошенник жить так бедно, отправив тридцать тысяч франков в обычной серой упаковке.
Незнакомец не пил спиртного, довольствуясь кофе да хлебцем или булочкой на тех вокзалах, где приходилось подолгу ждать.
Он не знал этой линии, потому что без конца с тревогой справлялся, в том ли направлении едет; тревожился он явно чересчур.
Крепышом его не назовешь. Однако на его руках явственно видны следы физической работы. Ногти черные, чересчур длинные: можно предположить, что он уже некоторое время не работает.
Цвет лица говорил о малокровии, если уж не о худосочии.
И Мегрэ понемногу забыл, какой славный сюрприз он собирался преподнести бельгийской полиции, играючи доставив ей связанного по рукам и ногам преступника.
Проблема страстно заинтересовала его. Он пытался оправдаться перед собой.
«Амстердам не так уж далеко от Парижа!.. — и добавлял: — Ба! Скорым из Бремена я буду дома за тринадцать часов...».
Человек умер. При нем не было найдено ни одной подозрительной вещи, ничего, что могло бы пролить свет на его деятельность, кроме банального револьвера самой распространенной в Европе марки.
Похоже, он покончил с собой только из-за того, что
ю


у него украли чемодан. Иначе зачем бы он покупал в вокзальном буфете хлебцы с сосисками, которые так и не съел?
И зачем ехать целый день из Брюсселя, где он мог бы застрелиться с таким же успехом, как в немецкой гостинице?
Оставался его чемодан, который, может быть, даст ключ к разгадке. Вот почему, когда унесли завернутое в простыню нагое тело, когда его погрузили в казенный фургон, предварительно осмотрев, сфотографировав и внимательно изучив от кончиков пальцев до кончиков волос, комиссар заперся у себя в номере.
Он осунулся. Если и набивал трубку, привычно уминая табак большим пальцем, так только чтобы попытаться убедить себя в собственном спокойствии.
Мегрэ раздражало жалкое, страдальческое лицо покойника. Он без конца вспоминал, как тот щелкнул пальцами, тут же широко раскрыл рот и выстрелил.
Это ощущение неловкости, почти раскаяния, было столь сильным, что лишь после мучительных колебаний комиссар смог прикоснуться к фибровому чемоданчику.
И все-таки в этом чемоданчике должно лежать его оправдание! Он найдет там доказательство того, что человек, которого он из малодушия пожалел, был мошенником, опасным злоумышленником, может быть, убийцей?
Как в магазине на Новой улице, ключи его висели на бечевке, обмотанной вокруг ручки. Мегрэ поднял крышку и сначала вынул темно-серый костюм, менее изношенный, чем тот, что был на покойном.
Под костюмом лежали две скомканные грязные рубашки с обтрепанными воротниками и манжетами.
Пристежной воротничок в мелкую розовую полоску, который носили, не снимая, по крайней мере две недели: он совсем почернел в том месте, где касался шеи. Совсем черный и выношенный.
И все! Стали видны дно чемодана, выстеленное зеленой бумагой, и два ремня, которыми так и не воспользовались, с новыми пряжками и крючками.
Мегрэ встряхнул одежду, проверил карманы. В них не было ничего.
Горло ему сжала невыразимая тоска, но он не отступался: ему нужно хоть что-нибудь найти.
Разве человек не покончил с собой из-за того, что
11


у него украли чемодан? А в нем всего-то и было, что старый костюм да грязное белье.
Ни одной бумаги! Ничего похожего на документ! Ни одной мелочи, которая могла бы позволить выстроить хоть какое-то предположение о прошлом покойного.
Номер был оклеен новыми дешевыми обоями в цветочек аляповатых кричащих тонов. А мебель старая, колченогая, расшатанная; на столе — индийская ковровая скатерть, к которой нельзя без отвращения прикоснуться.
На улице было безлюдно. Ставни лавок закрыты. Но в ста метрах оттуда, на перекрестке, без конца проносились машины, успокоительно шурша шинами.
Мегрэ взглянул на дверь, соединявшую две комнаты, на скважину, к которой больше не осмеливался наклониться: он вспомнил, что предусмотрительные эксперты нарисовали на полу соседней комнаты контур трупа.
Держа в руках мятый костюм из чемодана, он вошел туда на цыпочках, чтобы не разбудить жильцов, а может быть, потому, что тайна давила ему на плечи.
На полу — бесформенный, искривленный, но математически точный контур.
Когда комиссар попробовал приложить к нему пиджак, брюки и жилет, у него блеснули глаза, и он машинально куснул черенок трубки.
Одежда была по крайней мере на три размера больше. Она не принадлежала покойному!
Бродяга так ревниво хранил в чемодане чужую одежду, придавал ей такое значение, что даже застрелился из-за того, что потерял ее.
2. 	Господин ван Дамме
Бременские газеты ограничились коротенькой заметкой, гласившей, что некий француз по имени Луи Жене, механик, покончил собой в городской гостинице, видимо, из-за крайней нищеты.
Однако на следующее утро, когда появились в продаже газеты с этим сообщением, информация уже стала неточной. Действительно, пролистав паспорт, Мегрэ был поражен одной особенностью.
На шестой странице, предназначенной для словесного портрета, где в столбик были напечатаны графы: возраст, рост, цвет волос, лоб, брови и т. д., слово «лоб»
12


стояло перед словами «цвет волос», вместо того чтобы стоять ниже.
Так вот, за полгода до этого парижская уголовная полиция обнаружила в Сент-Уэне настоящий завод по производству фальшивых паспортов, военных билетов, видов на жительство и других официальных документов. Сколько-то таких документов оказалось в руках полиции. Но сами мошенники признались, что сотни документов, изготовленных на их станках, долгие годы находились в обращении и что из-за отсутствия отчетности они не могут предъявить список своих клиентов.
Судя по паспорту, Луи Жене был одним из таких клиентов, и, следовательно, его звали иначе.
Таким образом, единственная более или менее достоверная ниточка оборвалась. Человек, застрелившийся этой ночью, превратился в просто неизвестного.
Было девять утра, когда комиссар, получив все нужные разрешения от властей, пришел в морг, куда посетители допускались с самого открытия.
Тщетно искал он темный угол, чтобы подежурить, хотя, по правде сказать, мало чего ожидал от такого дежурства. Здание морга было современным, как большая часть городской застройки и все общественные здания.
Здесь было еще более жутко, чем в старинном морге на набережной Орлож в Париже,— как раз из-за четкости линий и ракурсов, ровной белизны стен, отражавших слепящий свет, сверкания холодильных камер, надраенных, как щиты на электростанции.
Все это напоминало образцово-показательный завод, сырьем для которого служили человеческие тела.
Здесь и находился лже-Луи Жене; он был менее обезображен, чем можно было ожидать: специалистам удалось как-то восстановить его лицо. И кроме того, труп молодой женщины и выловленный в порту утопленник.
Здоровяк служитель, затянутый в безукоризненно вычищенную форму, был похож на смотрителя музея.
Против всех ожиданий, за час прошло человек тридцать. И когда одна женщина попросила показать тело, которое не было выставлено в зале, зазвенели электрические звонки, в телефон стали диктоваться цифры.
13


В помещении второго этажа одно из отделений огромного шкафа, занимающего всю стену, покатилось, въехало на подъемник, и через несколько секунд ящик появился на первом этаже, подобно тому, как в некоторых библиотеках в читальный зал прибывают книги.
Это и было требуемое тело. Женщина наклонилась, зарыдала, ее увели к столу, стоящему в глубине зала, где молоденькая секретарша записала ее заявление.
Никто не интересовался Луи Жене. Все же часов в десять изысканно одетый мужчина, приехавший на частной машине, вошел в зал, поискал глазами самоубийцу и внимательно его осмотрел.
Мегрэ стоял всего в нескольких шагах от посетителя. Он подошел, пристально вгляделся и решил, что это не немец.
Как только комиссар сдвинулся с места, мужчина вздрогнул, смутился и, видимо, подумал о Мегрэ то же самое.
— Вы француз? — первым осведомился он.
— Да. Вы тоже?
— Да, вернее, бельгиец. Но я уже несколько лет живу в Бремене.
— И знаете некого Жене?
— Нет. Я... Сегодня утром я прочитал в газете, что в Бремене покончил с собой какой-то француз. Я долго жил в Париже. Мне захотелось пойти посмотреть.
Как всегда в такие моменты, Мегрэ наливался тяжелым спокойствием. Даже лицо становилось таким упрямым и невыразительным, что в нем появлялось что-то бычье.
— Вы из полиции?
— Да, из уголовной полиции.
— И вы приехали сюда специально? Да что я говорю? Этого не может быть: ведь самоубийство случилось сегодня ночью. Вы знаете в Бремене кого-нибудь из соотечественников? Нет? В таком случае, если могу чем-нибудь быть полезен... Может быть, выпьете со мной аперитив?
Чуть позже Мегрэ уже шел вслед за ним. Они сели в машину, которую его спутник водил сам, без шофера.
А говорил тот без умолку. Это был типичный делец— подвижный, добродушный. Было похоже, что он знаком со всеми: он здоровался с прохожими, показывал на здания, объяснял:
14


— Здесь находится Norddeutcher Lloyd *. Вы слышали, какое новое судно они спустили? Это мои клиенты...
Он указал на небоскреб, почти на каждом окне которого красовалась своя надпись.
— На пятом этаже слева — моя контора.
Молочно-белыми буквами на стеклах было написано:
•Жозеф ван Дамме, посредничество, экспорт, импорт».
— Можете себе представить, мне по неделям случается не говорить по-французски. Все мои служащие, даже секретарша,— немцы. Этого требует дело.
На лице Мегрэ трудно было что-либо прочесть; казалось, проницательность вообще ему не свойственна. Он восхищался тем, чем ему предлагали восхититься, в том числе машиной, патентованную подвеску которой расхваливал ван Дамме.
Вместе с ним комиссар вошел в большую пивную, где было полным-полно дельцов, коммерсантов, биржевых маклеров; все они громко разговаривали и чокались пивными кружками под неумолчные звуки венгерского оркестра.
— Вы не можете себе представить, какими миллионами ворочает эта публика! — восторгался ван Дамме.— Вот! Вы по-немецки не понимаете? Наш сосед как раз сейчас продает груз шерсти, который в эту минуту плывет из Австралии в Европу. У него тридцать или сорок судов. Я мог бы вам еще показать... Что будете пить? Рекомендую «плзеньское». Кстати...
Неожиданный переход даже не вызвал у Мегрэ улыбки.
— Кстати, что вы думаете об этом самоубийстве? Человек, задавленный нуждой, как считают местные газеты?
— Возможно.
— Вы расследуете это дело?
— Нет. Этим занимается немецкая полиция. Ну и поскольку факт самоубийства установлен...
— Конечно, конечно. Знаете, если меня это и поразило, то лишь потому, что речь идет о французе. Ведь их здесь, на Севере, так мало!
Он поднялся, чтобы обменяться рукопожатием с уходящим мужчиной, и вернулся с озабоченным видом.
— Простите. Это директор крупной страховой компании. Он стоит сотню миллионов. Но послушайте, комиссар, уже около двенадцати. Может быть, вы со¬
* «Северогерманский Ллойд» (нем.) — пароходная компания.
15


гласитесь пообедать со мной? Могу пригласить вас только в ресторан: я холостяк. Такой еды, как в Париже, вам не подадут, но все-таки я постараюсь, чтобы обед был получше. Договорились, правда?
Ван Дамме подозвал официанта и расплатился. И когда он вытаскивал из кармана бумажник,' Мегрэ заметил у него жест, который ему часто доводилось видеть у таких же дельцов, когда они пьют свой аперитив неподалеку от биржи. Неподражаемый жест: человек особым образом откидывается назад, выпячивая грудь и задирая подбородок, и с небрежным удовлетворением раскрывает святыню — кожаный футляр, набитый купюрами.
— Пойдемте!
Ван Дамме отвязался от комиссара только к пяти часам, предварительно затащив его к себе в контору, где работали трое служащих и секретарша.
Мало того, он заставил Мегрэ пообещать, что, если тот не уедет из Бремена сегодня же, они вместе проведут вечер в потрясающем кабаре.
Полицейский наконец оказался один в толпе, наедине с собственными мыслями, которым явно недоставало определенности.
Он мысленно сопоставлял два силуэта, двух людей и пытался найти связь между ними.
А связь эта существовала! Ван Дамме не стал бы утруждать себя поездкой в морг, чтобы посмотреть тело незнакомого мужчины. И не одно только удовольствие поговорить по-французски побудило его пригласить Мегрэ отобедать.
И еще, по мере того как комиссар казался ему все безразличнее к этому делу и, может быть, все глупее, понемногу стало проступать его настоящее лицо.
Утром он был встревожен. Его улыбка была не совсем естественной.
Наоборот, когда комиссар распрощался с ним, это уже был обычный мелкий делец, который носится туда-сюда, суетится, болтает, восхищается, трется возле финансовых воротил, сам водит машину, дает распоряжения секретарше и угощает изысканными обедами, гордый и довольный собой.
С другой стороны, истощенный бродяга, в потрепанной одежде и дырявых башмаках, купивший булочки с
1б


сосисками, не представляя себе, что ему не удастся их съесть.
Ван Дамме придется найти себе другого спутника для вечернего аперитива в такой же атмосфере венской музыки и пива.
В шесть вечера бесшумно стронется с места и покатится металлический ящик, над обнаженным телом лже-Жене захлопнется крышка, и подъемник доставит его в холодильник, где оно будет лежать до завтрашнего утра в отдельном боксе под номером.
Мегрэ направлялся в Polizeipräsidium *. Во дворе, обнесенном ярко-красной кирпичной стеной, обнаженные по пояс, несмотря на погоду, полицейские занимались гимнастикой.
В лаборатории у стола, где были разложены вещи покойного, снабженные этикетками, его ждал молодой человек с мечтательными глазами.
Он говорил по-французски правильно, старательно, считая делом чести подобрать нужное слово.
Начал он с неопределенно-серого костюма, который был на Жене в момент самоубийства; объяснил, что подкладку отпороли, все швы проверили, но ничего не нашли.
— Костюм от «Бель-Жардиньер» в Париже. Ткань — на пятьдесят процентов хлопок. Следовательно, костюм дешевый. На нем обнаружены пятна жира, в том числе смазочного масла; это может означать, что человек работал или просто бывал на заводе, в мастерской или гараже. На белье никаких меток. Ботинки куплены в Реймсе. То же самое, что с костюмом: низкое качество, серийное производство. Носки — хлопчатобумажные, уличные торговцы продают такие по четыре-пять франков за пару. Они дырявые, но никогда не были в починке.
Все эти предметы одежды я упаковал в пакет из плотной бумаги и подверг встряхиванию, а потом сделал анализ пыли.
Относительно жировых пятен все подтвердилось. В самом деле, на ткани найдена тончайшая металлическая пыль, которая встречается только на одежде слесарей- сборщиков, токарей и вообще рабочих машиностроительных заводов.
На костюме, который я назвал «Костюм Б», эти Полицейское управление (нем.).
17


признаки отсутствуют, его вообще не носили несколько лет, как минимум шесть.
Еще одно отличие: в карманах «Костюма А» найдена пыль от табачной смеси французского производства, которую вы называете серый табак.
В карманах Б, напротив, найдено немного табачной пыли от желтого табака, имитирующего египетский.
Наконец, переходим к самому важному. Пятна, обнаруженные на костюме Б,— не жировые. Это застарелые пятна человеческой крови, вероятно артериальной.
Ткань много лет не была в чистке. Человек, одетый в этот костюм, был буквально залит кровью. Наконец, по разрывам ткани можно предположить, что была драка, потому что в различных местах, в том числе и на отворотах лацканов, выдернуты нитки, как будто кто-то вцеплялся в них ногтями.
На этом костюме Б есть этикетка: мастерская Роже Марселя, портного, Льеж, улица От-Совеньер.
Что касается револьвера, эта модель уже два года, как снята с производства.
Если вы оставите свой адрес, я перешлю вам копию заключения, которое должен составить для начальства.
В восемь вечера Мегрэ покончил с формальностями. Немецкая полиция передала ему одежду покойного, а также одежду из чемодана, которую эксперт назвал костюмом Б. Было решено, что впредь до следующего уведомления тело останется в холодильной камере морга и будет выдано по первому требованию французских властей.
Мегрэ снял копию с личного дела Жозефа ван Дамме, уроженца Льежа, фламандца, коммивояжера, впоследствии директора посреднической фирмы, носящей его имя.
Холостяк, тридцати двух лет. В Бремене обосновался всего три года назад; после некоторых трудностей поначалу, похоже, процветает.
Комиссар вернулся в гостиницу и долго сидел на краешке кровати у себя в номере: перед ним стояли два фибровых чемодана.
Он открыл дверь в соседнюю комнату, где все выглядело так же, как накануне. Он был поражен, как мало беспорядка оставила после себя драма. На стене под розовым цветком на обоях — маленькое коричневое пят¬
18


нышко, единственное пятно крови. На столе—так и не развернутые булочки с сосисками. На них сидела муха.
Наутро Мегрэ отослал в Париж, в уголовную полицию, две фотографии покойного, сопроводив их просьбой опубликовать снимки во всех газетах, где только можно.
Там ли нужно было искать? В Париже, куда Жене послал себе из Брюсселя тридцать тысяч франков, комиссару по крайней мере известен адрес.
А может быть, в Льеже, где несколько лет назад был куплен костюм Б? Или в Реймсе, где приобретены ботинки покойного? Или в Брюсселе, где Жене запаковал тридцать тысяч франков? Или в Бремене, где он умер и где некий Жозеф ван Дамме пришел посмотреть на его труп, но в то же время отрицал, что знал умершего?
Явился хозяин гостиницы, долго что-то говорил по- немецки, и комиссар вроде бы понял, что его спрашивают: можно ли привести в порядок и сдать новому постояльцу номер, где разыгралась драма.
Он что-то утвердительно буркнул, вымыл руки и ушел, унося оба чемодана, явно дешевый вид которых плохо сочетался с его респектабельным обликом.
Не было причин, которые побуждали бы его приняться за расследование с того конца, а не с другого. Если он принял решение в пользу Парижа, то главным образом потому, что абсолютно чуждая ему обстановка в конце концов стала действовать на него подавляюще, ежеминутно нарушая его привычки, сбивая с толку.
И так во всем, вплоть до слишком слабого желтоватого табака, отбивавшего всякую охоту курить.
В скором поезде Мегрэ уснул и проснулся на бельгийской границе, на рассвете, а еще через полчаса поезд миновал Льеж, и комиссар рассеянно посмотрел в окно.
Поезд стоял только тридцать минут, так что у Мегрэ не было времени отправиться на улицу От-Совеньер.
В два часа пополудни он сошел с поезда на Северном вокзале, ринулся в парижскую толпу и первым делом заскочил в табачную лавку.
Ему пришлось пошарить по карманам в поисках французских монет. Его толкнули. Оба чемодана стояли У его ног. Когда он собрался взять их, то обнаружил только один. Тщетно смотрел он по сторонам и понял, что к полицейским обращаться бесполезно.
Одна деталь его успокоила: на оставшемся чемодане
19


висела бечевка с двумя ключами, обмотанная вокруг ручки. Это был тот чемодан, где лежала одежда.
Вор унес чемодан со старыми газетами.
Был ли это обычный вокзальный вор? В таком случае разве не странно, что он выбрал столь жалкий чемодан?
Мегрэ уселся в такси, наслаждаясь и своей трубкой, и привычной уличной суетой.
В витрине киоска он увидел фотографию на первой полосе газеты и издали узнал портрет Луи Жене, отосланный из Бремена.
Он собирался заехать домой, на бульвар Ришар-Ле- нуар, чтобы переодеться и поцеловать жену, но происшествие на вокзале обеспокоило его.
«Если действительно охотились за костюмом Б, то откуда в Париже известно, что я вез с собой и приезжаю именно в это время?»
Вокруг фигуры бледного, исхудавшего бродяги из Нешанца и Бремена, похоже, начинало толпиться множество теней. Они меняли очертания, проступали и исчезали, как на фотопластинке, погруженной в проявитель.
Нужно придать им четкость, высветить лица, каждому найти имя, воссоздать образ мыслей, целую жизнь.
А пока в центре фотопластинки в ярком беспощадном свете —только обнаженное тело, лицо, с которым немецким врачам пришлось повозиться, чтобы придать ему нормальный вид.
Тени? Ну, прежде всего человек, который в эту самую минуту здесь, в Париже, удирает с чемоданом. И другой, который его навел из Бремена или еще откуда-нибудь. Может быть, жизнерадостный Жозеф ван Дамме? А может, и нет! И еще человек, который много лет назад носил костюм Б. И тот, кто в драке залил его кровью.
И еще один, тот кто достал тридцать тысяч франков для лже-Луи Жене, и тот, у кого эти деньги были украдены.
Светило солнце, на террасах кафе, где для обогрева стояли жаровни, было полно народу. Перекликались шоферы. Кучи людей штурмовали автобусы и трамваи.
И из этой бурлящей толпы, да еще из бременской, брюссельской, реймской придется вылавливать двух, трех, четырех, пятерых человек.
20


Может быть, больше. А может, и меньше.
Мегрэ с нежностью посмотрел на мрачный, суровый фасад префектуры, с чемоданчиком в руках пересек двор, поздоровался со служителем, обратившись к нему по имени.
— Получил мою телеграмму? Все сделал?
— Одна женщина пришла по поводу фотографии. Она уже два часа дожидается в приемной.
Мегрэ не стал снимать ни пальто, ни шляпу. Даже не поставил чемодан на пол.
Приемная находится в конце коридора, куда выходят двери кабинетов комиссаров полиции. Это настоящий аквариум, где стоит несколько стульев с зеленой бархатной обивкой, а на единственной каменной стене висит список полицейских, погибших при исполнении служебных обязанностей.
На одном из стульев сидела еще молодая женщина, одетая с той тщательностью, которая выдает нужду и говорит о долгих часах, проведенных за шитьем при свете лампы, о всяческих уловках и ухищрениях.
Черное драповое пальто, отороченное узеньким воротничком из черного меха. В руках, обтянутых серыми нитяными перчатками, сумочка из такого же кожзаменителя, как чемодан Мегрэ.
Комиссар не мог не поразиться смутным сходством между нею и покойным.
Оно заключалось не в чертах лица. Это было сходство в выражении, можно сказать, классовое сходство.
У нее тоже был мутный, бесцветный взгляд, те же утомленные веки, присущие людям, утратившим мужество. Нос заострился, щеки слишком бледны.
Она ждала уже два часа, наверняка не осмеливаясь двинуться с места, даже просто шевельнуться. Она смотрела на Мегрэ сквозь стекла приемной, не надеясь, что это наконец тот, к кому ей нужно обратиться.
Он открыл дверь к себе в кабинет.
— Пожалуйста, проходите, сударыня.
Казалось, она удивилась, когда он пропустил ее вперед, и с минуту в растерянности постояла посреди комнаты. Вместе с сумочкой она держала в руках смятую газету, на которой была видна фотография.
— Мне сказали, вы знаете человека, который...
Но Мегрэ еще не договорил, как она закрыла лицо
21


руками, прикусила губу и, тщетно пытаясь подавить рыдания, простонала:
— Это мой муж, сударь.
Чтобы не смущать ее, комиссар направился к тяжелому креслу и пододвинул его к ней.
3. 	Магазин лекарственных трав на улице Пикпюс
Вновь обретя способность говорить, она первым делом спросила:
— Он очень мучился?
— Нет, сударыня, могу вас заверить, смерть была мгновенной.
Она взглянула на газету, которую так и держала в руке, и с трудом выговорила:
— В рот?
И поскольку комиссар только кивнул, она, внезапно успокоившись, глядя в пол, сказала серьезным тоном, как будто речь шла об озорном ребенке:
— Он ничего не умел делать как все.
Не возлюбленная, даже не супруга. Хотя ей не было и тридцати, в ней чувствовалась материнская нежность, смиренная мягкость сестры милосердия.
Нужда приучает людей сдерживать проявления отчаяния, потому что их ждет жизнь, работа, повседневные, ежеминутные заботы.
Она вытерла глаза платком; если бы не слегка покрасневший нос, она была бы даже хорошенькой.
Губы ее то складывались в горестную гримасу, то смутно улыбались, когда она смотрела на комиссара.
— Позвольте задать вам несколько вопросов,—сказал тот, усевшись за письменный стол.—Вашего мужа действительно звали Луи Жене?.. Когда он ушел от вас последний раз?
Она чуть было не расплакалась. Глаза ее наполнились слезами. Пальцы скомкали носовой платок в маленький твердый комочек.
— Два года назад. Но я видела его еще раз, он прижался лицом к витрине. Если бы там не было матери...
Он понял, что необходимо дать ей выговориться. Ей это нужно было в той же мере, как и ему.
— Вы хотите знать, как мы жили, правда? Только так можно понять, почему Луи сделал это. Мой отец
22


работал медбратом в Божоне. Он открыл маленький магазинчик лекарственных трав на улице Пикпюс, которым занималась мать.
Шесть лет назад отец умер, и мы с матерью стали жить за счет магазина.
Я познакомилась с Луи...
— Вы говорите, что это было шесть лет назад? Его уже звали Жене?
— Да,— удивленно ответила она.— Он работал фрезеровщиком в одной мастерской в Бельвиле. Хорошо зарабатывал. Не знаю, почему все произошло так быстро. Вы не представляете себе... У него не было никакого терпения. Он всегда был как в лихорадке...
Мы еще и месяца не встречались, как уже поженились, и он переехал к нам.
Квартира позади лавки слишком мала для троих. Мы сняли для мамы комнату на улице Шмен-Вер. Она оставила магазин мне, но, поскольку у нее не было сбережений, мы каждый месяц давали ей на жизнь по двести франков.
Мы были счастливы, клянусь вам! Утром Луи уходил на работу... Мать приходила ко мне. По вечерам он никуда не ходил. Не знаю, как вам объяснить... И все же я чувствовала: что-то не так! Ну вот, к примеру, как будто Луи — не нашего круга, как будто эта атмосфера подавляет его.
Он был очень нежен...
Лицо ее преобразилось. Она была почти красива, когда произнесла:
— Не думаю, что таких мужчин много. Он вдруг обнимал меня. Заглядывал в глаза так глубоко, что делалось больно. Иногда вдруг резко отстранял меня присущим только ему жестом и, вздохнув, говорил как бы про себя:
— Знаешь, дорогая Жанна, я все-таки тебя очень люблю.
И все. Он отворачивался от меня, принимался то за одно, то за другое, часами чинил что-нибудь из мебели, или делал мне посуду поудобней, или налаживал часы...
Мать не особенно его любила, как раз потому, что понимала: он не такой, как другие.
— А среди его вещей не было чего-нибудь, что он хранил бы с особой заботой?
— Откуда вы знаете?
23


Она чуть вздрогнула от испуга и торопливо добавила:
— Старый костюм! Однажды Луи вернулся домой, когда я как раз достала костюм из картонной коробки, стоявшей на шкафу, и принялась чистить. Я собиралась и дыры зашить. Костюм можно было еще поносить дома. Луи вырвал его у меня из рук, рассердился, наговорил всяких слов, и в этот вечер казалось, что он меня ненавидит. Это случилось через месяц после свадьбы. С тех пор...
Она вздрогнула и посмотрела на Мегрэ так, словно извинялась, что так мало может ему рассказать.
— Он стал еще чуднее?
— Он не виноват, я уверена! Мне кажется, он был' болен. Он мучился. Когда выдавалась хорошая минута, мы сидели на кухне и нам было хорошо, я видела, как он вдруг менялся. Замолкал. Смотрел на вещи и даже на меня с нехорошей улыбкой... Потом, не сказав мне ни слова, кидался на постель...
— У него не было друзей?
— Нет, к нему ни разу никто не пришел.
— Он никуда не ездил, не получал писем?
— Нет. И он не любил, когда к нам кто-нибудь приходил. Иногда соседка, у которой нет швейной машинки, заглядывала ко мне что-нибудь прострочить, и это был лучший способ привести Луи в ярость.
Но это была не такая ярость, как у всех. Что-то загнанное внутрь. И было видно, что он сам мучается.
А когда я ему сказала, что у нас будет ребенок, он посмотрел на меня безумными глазами.
С этого момента, особенно после рождения малыша, и начались запои...
А ведь я-то знаю, что он любил сына. Иногда он смотрел на него так, как поначалу смотрел на меня,— с обожанием.
На другой день он приходил пьяный, ложился, запирал дверь спальни на ключ и оставался там часы, дни напролет.
Поначалу он со слезами просил у меня прощения. Может быть, не вмешайся мать, мне и удалось бы удержать его. Но мать начала его пилить. Были жуткие скандалы, особенно когда Луи по два-три дня не ходил на работу.
В последнее время нам стало совсем скверно. Вы ведь знаете, как это бывает, правда? Он становился все
24


злее. Мать дважды выгоняла его, говоря, что он не у себя дома.
Но я-то уверена, он не виноват. Что-то его толкало, толкало! Иногда он смотрел на меня или на малыша, как я вам говорила, только это бывало все реже.
Долго так тянуться не могло. Последний скандал был просто ужасен. Мать была у нас. Луи взял деньги из кассы, и она обозвала его вором. Он был совсем бледный, глаза красные, как в самые плохие его минуты. У него был взгляд сумасшедшего.
Как сейчас вижу: он подходит ко мне и вот-вот придушит. В ужасе я закричала: «Луи!»
Уходя, он так хлопнул дверью, что разбилось стекло.
С тех пор прошло два года. Соседки время от времени видели его. Я справлялась у него на заводе в Бельвиле, где мне ответили, что он там больше не работает. Но кто-то видел его в маленькой мастерской на улице Ла Рокетт, где делают насосы для пива.
А я видела его только раз, может быть, полгода назад, за стеклом витрины. Мать теперь опять живет с нами —со мной и с малышом, и она была в это время в лавке. Она помешала мне кинуться к двери.
Можете вы поклясться, что он не мучился, что он умер сразу? Ведь это несчастный человек, правда? Те- перь-то вы должны это понять.
Она так живо переживала то, что рассказывала, к тому же муж имел над ней такую власть, что незаметно для нее самой у нее на лице отражались все те состояния души, о которых она говорила.
Как и в начале, Мегрэ был поражен странным, сбивающим с толку сходством между этой женщиной и мужчиной, который в Бремене, щелкнув пальцами, выстрелил себе в рот.
Более того, казалось, ей передалось его внутреннее лихорадочное состояние, которое она описывала. Она молчала, но в ней по-прежнему дрожал каждый нерв. У нее перехватывало горло, хотя к тому не было никаких причин. Она бессознательно ждала чего-то.
— Он никогда не рассказывал вам о своем прошлом, о детских годах?
— Нет. Он мало говорил. Знаю только, что он родился в Обервилье. И я всегда думала, что по образованию он был много выше своего положения. У него был прекрасный почерк. Он знал латинские названия
25


всех трав. Когда соседке-галантерейщице нужно было написать сложное письмо, она обращалась к нему.
— И вы никогда не видели его родных?
— Перед свадьбой он сказал мне, что он сирота. Я вот что еще хотела бы спросить, господин комиссар. Его привезут во Францию?
Мегрэ колебался, не зная, что ответить, и она добавила, отвернувшись, чтобы скрыть смущение:
— Теперь магазин принадлежит матери. И деньги! Я знаю, что она не захочет оплатить перевозку тела на родину. И не даст мне поехать посмотреть на него. Так вот, если...
Горло у нее перехватило, и она быстро наклонилась, чтобы поднять упавший на пол носовой платок.
— Я сделаю все необходимое, чтобы вашего мужа перевезли, сударыня.
Она благодарно улыбнулась, смахнув со щеки слезинку.
— Вы поняли, я чувствую это! Вы думаете так же, как я, господин комиссар. Он не виноват. Это был несчастный человек.
— Бывали у него крупные суммы денег?
— Только заработная плата. Вначале он все отдавал мне. Потом, когда начал пить...
И снова она чуть улыбнулась — грустно, с состраданием.
Она ушла, немного успокоившись, запахнув на шее свой узкий меховой воротничок, все так же держа в левой руке сумочку и скомканную газету.
В доме 18 по улице Ла Рокетт Мегрэ обнаружил самую что ни на есть захудалую гостиницу.
Эта часть улицы находилась метрах в пятидесяти от площади Бастилии. Туда выходит улица Лапп, где живут в трущобах и танцуют под аккордеон.
Все первые этажи домов — бистро, каждый дом — гостиница, где полным-полно бродяг, вечных безработных, иммигрантов и проституток.
И все же в это мрачное пристанище подонков затесалось несколько мастерских: сквозь настежь открытые двери видно, как стучат молотки, шипит сварка под урчание уезжающих и приезжающих грузовиков.
Особенно резок контраст между рабочим людом, слу¬
26


жащими, бегающими с накладными и путевыми листами, и грустными, наглыми рожами, маячащими вокруг.
— Жене! — загремел комиссар, толкнув дверь гостиничной конторы, расположенной на втором этаже.
— Нет его.
— Комната пока за ним?
Хозяин почуял полицию. Неохотно ответил:
— Да, номер девятнадцать.
— Вперед уплачено за месяц или за неделю?
— За месяц.
— Есть для него письма?
Хозяин поначалу попытался отвертеться. В конце концов передал Мегрэ пакет, посланный Жене самому себе из Брюсселя.
— Он часто получал такие?
— Случалось.
— И никогда ничего другого?
— Нет. Вроде за все время он получил три пакета. Тихий человек. Не понимаю, чего к нему прицепилась полиция.
— Он работал?
— В доме шестьдесят пять.
— Постоянно?
— Когда как. То да, то нет.
Мегрэ потребовал ключ от комнаты, но не обнаружил ничего, кроме пары изношенных башмаков с отвалившейся подошвой, пузырька с аспирином и рабочего комбинезона, брошенного в угол.
Спустившись, он снова стал расспрашивать хозяина, выяснил, что к Луи Жене никто не ходил, что женщин он тоже не приводил и жил в целом весьма однообразно, разве что съездит куда-то на несколько дней.
Но в такой гостинице, в таком квартале не живут, если нет какой-то загвоздки. Хозяин знал это так же хорошо, как Мегрэ.
В конце концов он проворчал:
— Это совсем не то, что вы думаете. Просто он пил. И как! Запоями. Десятидневками, как мы с женой говорим. Три недели держится, каждый день ходит на работу. Потом какое-то время пьет так, что замертво валится на постель.
— В его поведении не было ничего подозрительного?
Хозяин только пожал плечами, как бы говоря, что
в его заведение приходят лишь подозрительные люди.
27


В доме 65, в просторной мастерской, выходящей на улицу, делали аппараты для перекачки пива. Мегрэ встретился с мастером, который видел портрет Жене в газете.
— Я как раз собирался написать в полицию,— сказал тот.— Еще на прошлой неделе он здесь работал. Парень зарабатывал по восемь с половиной франков за час.
— Когда работал?
— Вы в курсе? Когда работал, да. Таких много... Но, как правило, другие либо регулярно пропускают лишний стаканчик, либо в усмерть напиваются по субботам. А он вдруг совершенно неожиданно принимался пить по целой неделе. Однажды, когда была срочная работа, я пошел к нему в меблирашки. Так вот, он пил совсем один, бутылка стояла на полу прямо у кровати. В этом было мало веселого, клянусь вам.
В Обервилье — ничего! В актах гражданского состояния значился один Луи Жене, сын Гастона Жене, поденщика, и Берты Мари Дюфуэн, прислуги. Гастон Жене умер десять лет назад. Жена его уехала.
Что до Луи Жене, о нем было известно одно—шестью годами раньше он прислал из Парижа письмо, в котором затребовал выписку из метрики.
Но паспорт-то все равно был поддельный, и, значит, мужчина, который женился на травнице с улицы Пик- пюс, имел от нее сына, а потом покончил с собой в Бремене, не был настоящим Жене.
Оперативные учеты префектуры тоже ничего не дали. В картотеке не фигурировало имя Жене, не было отпечатков пальцев, аналогичных тем, которые были обнаружены в Германии.
Значит, бедняга не сталкивался с полицией ни во Франции, ни за границей: учетные карточки, полученные из многих европейских стран, тоже были просмотрены.
Оставалось только вернуться на шесть лет назад, в те времена был такой Луи Жене, фрезеровщик, который трудился и жил как обычный рабочий.
Он женился. У него уже был этот костюм Б, из-за которого произошла первая ссора с женой и которому потом, спустя несколько лет, суждено было стать причиной его гибели.
Он ни с кем не общался, не получал писем. Похоже, знал латынь и получил образование выше среднего уровня.
У себя в кабинете Мегрэ написал запрос в немецкую
28


полицию о выдаче тела, провернул несколько текущих дел и, недовольно набычившись, в очередной раз открыл желтый чемодан, содержимое которого бременский эксперт с такой тщательностью снабдил ярлычками.
Комиссар добавил туда пакет с тридцатью тысячами бельгийских франков, но вдруг спохватился и, сорвав бечевку, переписал номера банкнот.
Список он направил в брюссельскую уголовную полицию, попросив выяснить происхождение этих банковских билетов.
Он проделывал все это медленно, с трудом и сосредоточенным видом, словно пытаясь убедить себя, что занимается полезным делом.
Однако время от времени комиссар с досадой поглядывал на разложенные фотографии, и перо его замирало, а сам он принимался покусывать черенок трубки.
Он уже нехотя собрался домой, отложив остальные дела на завтра, когда ему сообщили, что звонят из Реймса.
Речь шла о фотографии, опубликованной в газете. Хозяин «Кафе де Пари», расположенного на улице Карно, утверждал, что видел человека, о котором идет речь, в своем заведении неделей раньше и запомнил его, потому что ему пришлось отказаться обслуживать напившегося клиента.
Мегрэ заколебался. Вот уже второй раз в деле всплывает Реймс, где куплены башмаки покойного.
Так вот, эти совсем изношенные башмаки куплены много месяцев назад. Значит, не случайно Луи Жене приезжал в этот город.
Час спустя комиссар сел в Реймский экспресс и прибыл на место в десять часов вечера. «Кафе де Пари» оказалось довольно роскошным, в нем было полно буржуазной публики. На трех бильярдных столах шла игра, за многими столиками сражались в карты.
Это было типичное для французской провинции кафе, где клиенты здороваются с кассиршей за руку, а официанты фамильярно обращаются к посетителям по имени.
Городская верхушка. Коммерсанты. Повсюду никелированные шары для тряпок, которыми вытирают со стола.
— Я — комиссар, с которым вы сегодня разговаривали по телефону...
Стоящий за стойкой хозяин наблюдал за работой персонала, обмениваясь мнениями с бильярдистами.
29


— Ах, да! Что ж, я вам сказал все, что знаю — Хозяин говорил вполголоса, с некоторым замешательством.—Заказал порцию коньяка, потом еще и еще. Было примерно то же время, что сейчас. Клиенты смотрели на него косо, потому что... как бы это сказать... он не вписывался...
— У него было что-нибудь с собой... сумка, чемодан?
— Старый чемодан со сломанным замком. Помню, когда он вышел, чемодан раскрылся и на землю вывалилось всякое тряпье. Он даже попросил бечевку, чтобы перевязать чемодан.
— Он с кем-нибудь разговаривал?
Хозяин посмотрел на одного из бильярдистов, изысканно одетого стройного парня, явно хорошего игрока, за чьими комбинациями уважительно следили любители.
' — Не совсем так... Не хотите ли чего-нибудь выпить? Присядем-ка вон там.
Он указал на стоящий в стороне стол, на котором сложены были подносы.
— К полуночи он сделался бледен, как этот мрамор. Выпил, наверно, восемь-десять порций коньяка. Взгляд у него стал совсем неподвижный, застывший; мне это отнюдь не понравилось. На некоторых алкоголь действует именно так. Они не нервничают, не заговариваются, но в какой-то момент падают замертво. Все это заметили. Я пошел и сказал ему, что больше не могу его обслуживать, он не протестовал.
— А бильярдисты были еще здесь?
— Вон те, с третьего бильярда. Это завсегдатаи, они бывают здесь каждый вечер, устраивают соревнования. Настоящий клуб... Мужчина ушел. Тогда-то его чемодан и раскрылся. Не знаю уж, как ему в таком состоянии удалось завязать веревку. Через полчаса я закрыл кафе. Клиенты вышли, попрощавшись со мной за руку, и, помню, кто-то сказал:
— Мы найдем его где-нибудь в канаве.
Содержатель кафе снова посмотрел на элегантного
игрока в безукоризненном галстуке: руки у него были белые, ухоженные; обходя бильярдный стол, он всякий раз поскрипывал лакированными ботинками.
— Не вижу причины что-нибудь скрывать от вас, не говоря уж о том, что здесь наверняка случайность или ошибка. На следующий день коммивояжер, который приезжает сюда раз в месяц и как раз был здесь в тот
зо


вечер, сказал мне по секрету, что около часа ночи встретил этого пьяницу и господина Беллуара, когда они шли вместе. Он даже видел, как они вошли вдвоем в дом господина Беллуара.
— Это тот высокий блондин?
— Он живет в пяти минутах ходьбы отсюда, у него прекрасный дом на улице Вель. Это заместитель директора Кредитного банка.
— Коммивояжера тут нет?
— Нет, он, как обычно, в поездке по восточным департаментам. Вернется только в середине ноября. Я ему сказал, что он, наверно, ошибся, но он настаивал. Я чуть было в шутку не брякнул об этом господину Беллуару, но потом не решился. Он ведь мог обидеться, правда? Прошу вас не фиксировать официально то, что я рассказал, или, по крайней мере, не упоминать, что это идет от меня. В нашем ремесле...
Игрок, закончивший серию из сорока восьми очков, оглянулся вокруг, чтобы оценить произведенное впечатление, стал натирать свой кий зеленым мелом и чуть заметно нахмурился, заметив, что хозяин кафе сидит и разговаривает с Мегрэ.
Как у большинства людей, старающихся казаться непринужденными, у хозяина был вид конспиратора.
— Ваш черед играть, господин Эмиль,— крикнул ему издали Беллуар.
4. 	Неожиданный посетитель
Дом был новый, и в его линиях, в том, из чего и как его строили, чувствовалось стремление создать ощущение размеренности, комфорта, некоторого модернизма и незыблемого благосостояния: тесаный камень, красный кирпич — пазы между кирпичами свежепобе- лены, отделанная медью дверь из полированного дуба.
Было только половина девятого утра, когда Мегрэ пришел сюда. Ему хотелось посмотреть, как все-таки живут Беллуары.
Фасад, во всяком случае, соответствовал облику вице-директора банка, и когда дверь открыла служанка в безукоризненно белом фартуке, это ощущение усилилось. Просторный коридор упирался в дверь, застекленную толстыми фасетчатыми стеклами, пол выложен
31


двухцветной гранитной плиткой, образующей геометрические узоры.
Слева —две двухстворчатые двери светлого дуба: в гостиную и столовую.
На вешалке — одежда, в том числе детская, на четырех-пятилетнего ребенка. Из пузатой подставки для зонтов торчала трость с золотым набалдашником.
С первого взгляда комиссар оценил солидно налаженный быт этой семьи. Стоило ему произнести имя г-на Беллуара, как служанка сразу же ответила:
— Соблаговолите пройти за мной, господа ждут вас.,
Она направилась к застекленной двери. Другая дверь
была приотворена, и комиссар увидел чистую и теплую столовую, где за изысканно сервированным столом сидели и завтракали молодая женщина в пеньюаре и малыш лет четырех.
За застекленной дверью была лестница светлого дерева, покрытая ковром в красных разводах, который был прикреплен к лестнице медными штангами. На площадке — большое зеленое растение. Служанка тем временем уже взялась за ручку двери, ведущей в кабинет, где на звук открываемой двери разом обернулись трое мужчин.
Все остолбенели, возникло близкое к тревоге мучительное замешательство. Было видно, как посуровели глаза и у хозяина, и у его гостей. И только ничего не заметившая служанка как ни в чем не бывало предложила:
— Сударь, не хотите ли снять...
Одним из этих трех мужчин был Беллуар, корректный блондин с гладкой прической; его менее изысканный на вид сосед был незнаком Мегрэ; но третий был не кто иной, как ван Дамме, делец из Бремена.
Двое мужчин заговорили разом. Беллуар шагнул вперед и, нахмурившись, произнес сухо и высокомерно, под стать обстановке:
— Сударь?
Но в ту же секунду ван Дамме, стараясь говорить с привычной непринужденностью, воскликнул, протягивая руку Мегрэ:
— Ну надо же! Кто бы мог подумать, что мы встретимся здесь?
32


Третий, ничего не понимая, молчал и только недоуменно переводил взгляд с одного на другого.
— Простите за беспокойство,—начал комиссар.—Я не ожидал, что своим появлением в столь ранний час прерву деловую встречу.
— Что вы, вовсе нет! — откликнулся ван Дамме.— Садитесь. Хотите сигару?
На столике красного дерева стоял ящичек с сигарами. Коммерсант засуетился, открыл ящичек, сам выбрал гавану, ни на миг при этом не замолкая.
— Простите, я найду свою зажигалку! Надеюсь, вы не оштрафуете меня за то, что на ней нет товарного знака? Почему же вы в Бремене не сказали, что знакомы с Беллуаром? Подумать только, ведь мы могли бы поехать вместе! Я уехал через несколько часов после вас. Меня телеграммой вызвали в Париж по поводу одного дела. Ну я и решил воспользоваться этим случаем и повидать Беллуара.
А тот все так же надменно смотрел то на одного, то на другого, как бы требуя объяснений. К нему и повернулся Мегрэ со словами:
— Я по возможности не задержу вас, вы ведь кого-то ждете.
— Я? Откуда вы знаете?
— Очень просто! Ваша служанка сказала, что меня ждут. А поскольку меня вы ждать не могли, то очевидно, что...
Глаза его смеялись, хотя он и старался не подать виду, так что в лице не дрогнул ни один мускул.
— Комиссар Мегрэ из уголовной полиции. Может быть, вы видели меня вчера в «Кафе де Пари», где я наводил справки по поводу одного дела, которым сейчас занимаюсь.
— Надеюсь, это не бременская история? —с деланной непринужденностью осведомился ван Дамме.
— Она самая! Пожалуйста, господин Беллуар, посмотрите на эту фотографию и скажите, не этого ли человека вы принимали у себя ночью на прошлой неделе?
Он протянул фотографию самоубийцы. Вице-директор банка наклонился, но лишь мельком скользнул по ней взглядом.
— Я не знаю этого субъекта,— заявил он, возвращая фотографию Мегрэ.
— Вы уверены, что это не тот человек, который 2 Жорж Самекм, т. 3
33


заговорил с вами, когда вы возвращались из «Кафе де Пари»?
— О чем это вы?
— Извините за настойчивость. Я пытаюсь выяснить одну вещь, в общем-то и не особенно важную. И позволил себе вас побеспокоить, будучи уверен, что вы не откажетесь помочь Закону. В тот вечер возле третьего бильярдного стола, где вы играли, сидел какой-то пьянчужка. Его заметили все, кто был в кафе. Он ушел чуть раньше вас и потом, как только вы распрощались с друзьями, подошел к вам.
— Кажется, припоминаю. Он попросил прикурить.
— И вы вместе с ним пришли домой, так?
Беллуар довольно грустно улыбнулся.
— Не знаю, кто рассказал вам эту басню. Не в моем характере подбирать всяких бродяг.
— Но, может быть, вы узнали в нем друга или...
— Я более разборчив в друзьях!
— Значит, вы вернулись один?
— И настаиваю на этом.
— Это был тот самый человек, чью фотографию я вам только что показывал.
— Не знаю. Я даже не посмотрел на него.
Ван Дамме слушал с заметным нетерпением и несколько раз чуть было не вмешался. Что же до третьего персонажа — одетого во все черное чернобородого мужчины старомодно богемного вида, он смотрел в окно и время от времени протирал запотевающее от его дыхания стекло.
— В таком случае мне остается только поблагодарить вас и еще раз извиниться, господин Беллуар.
— Минуточку, комиссар! Что ж вы так и пойдете? Оставайтесь с нами, Беллуар нальет вам старого коньяка, того, что держит про запас. Знаете, я ведь на вас в обиде за то, что вы не поужинали со мной в Бремене. Я прождал вас весь вечер.
— Вы ехали поездом?
— Самолетом. Я почти всегда летаю самолетом, как и большинство деловых людей. Ну а уж коль я очутился в Париже, мне захотелось повидать старину Беллуара. Мы вместе учились.
— В Льеже?
— И не виделись уже больше десяти лет. Я даже не знал, что он женат. Странно видеть его в роли отца
34


большого мальчика! Вы еще не разобрались с вашим самоубийцей?
Беллуар позвонил и велел появившейся служанке принести коньяк и рюмки. Во всех его нарочито медленных и точных жестах чувствовалось старательно сдерживаемое лихорадочное возбуждение.
— Расследование только началось,— тихо, как бы мимоходом сказал Мегрэ.— Нельзя предугадать, затянется оно или дело будет закрыто через денек-другой.
Послышался звонок у входной двери. Беллуар и его приятели мельком переглянулись. На лестнице раздались голоса. Мужской голос проговорил с явным бельгийским акцентом:
— Они наверху? Я знаю, как пройти, позвольте.
И прямо с порога вошедший воскликнул:
— Эй, вы, там, привет!
Однако слова эти были встречены напряженным молчанием. Он огляделся, увидел Мегрэ и вопросительно посмотрел на своих приятелей.
— Вы... Вы ждали меня?
Беллуар переменился в лице. Он шагнул к комиссару:
— Жеф Ломбар, наш приятель,— процедил он сквозь зубы. И добавил, чеканя каждый звук:
— Комиссар Мегрэ, из уголовной полиции.
Новый гость чуть вздрогнул и машинально пробормотал с комичной интонацией:
— А... Хорошо... Очень хорошо.
Он растерянно передал служанке свое пальто, потом вдруг кинулся вслед за ней и вытащил из кармана пальто сигареты.
— Он тоже бельгиец, комиссар. Вы присутствуете на настоящем сборище бельгийцев. И наверняка думаете, что мы похожи на заговорщиков... Беллуар, а коньяк? Хотите сигару, комиссар?.. Из нас только Жеф Ломбар по-прежнему живет в Льеже. Так случилось, что все мы приехали сюда по делам, вот и решили отпраздновать эту оказию веселой попойкой. Могу ли я надеяться?..— Чуть поколебавшись, он обвел взглядом остальных.—В Бремене вы манкировали моим приглашением на ужин. Может быть, теперь не откажетесь пообедать с нами?
— К сожалению, я занят,—ответил Мегрэ.—Кроме того, пора дать вам возможность посвятить себя делам.
2* 35


Жеф Ломбар подошел к столу. Это был высокий, худой и бледный мужчина с неправильными чертами лица, с большими руками и ногами.
— А, вот та фотография, которую я искал,—сказал комиссар как бы про себя.—Я не спрашиваю вас, господин Ломбар, знаете ли вы этого человека, потому что это было бы чудо из чудес.
И все же он сунул ему под нос фотографию и увидел, как кадык на шее бельгийца обозначился еще заметнее, а потом как-то странно заходил вверх-вниз.
— Не знаю,—выдавил тот охрипшим голосом.
Беллуар нервничал, его ухоженные вальцы барабанили по столу. Жозеф ван Дамме придумывал, что бы такое сказать.
— Так что же, комиссар, значит, я вас больше не увижу? Вы возвращаетесь в Париж?
— Пока не знаю. Примите мои извинения, господа.
Ван Дамме попрощался с ним за руку, поэтому и остальным пришлось последовать его примеру. У Беллуара рука была сухая и твердая. Бородатый протянул руку неуверенно. А Жеф Ломбар, который как раз прикуривал в углу кабинета, просто кивнул и что-то буркнул.
Мегрэ прошел мимо растения, торчавшего из огромного фарфорового вазона, протопал по красному ковру с медными штангами и в коридоре услышал, как где-то рядом стонет скрипка, терзаемая ученической рукой. Потом женский голос произнес:
— Не торопись... Локоть на уровне подбородка. Потихоньку.
Это г-жа Беллуар занималась с сыном музыкой. Мегрэ увидел их с улицы сквозь занавески гостиной.
Было два часа дня, и Мегрэ доедал свой обед в «Кафе де Пари», когда увидел входящего ван Дамме. Тот оглядывался по сторонам, как будто кого-то искал. Увидев комиссара, коммерсант улыбнулся и направился к нему, протягивая руку для пожатия.
— Так вот чем вы заняты! — сказал он.— Обедаете один, в ресторане. Я все прекрасно понял. Вы хотели оставить нас одних.
Он явно принадлежал к той категории людей, которые липнут к вам, хотя никто их об этом не просит, и намеренно не замечают, что им не особенно рады.
36


Мегрэ держался подчеркнуто холодно, забавляясь про себя своим притворством, и все же ван Дамме уселся к нему за столик.
— Вы закончили? В таком случае позвольте предложить вам что-нибудь к кофе. Официант!.. Что будете пить, комиссар? Старый армапьяк?
Он велел принести карточку крепких напитков, позвал хозяина, в конце концов остановился на арманьяке разлива 1867 года и потребовал дегустационные рюмки.
— Кстати, вы возвращаетесь в Париж? Я еду туда сегодня после обеда, и поскольку терпеть не могу поезда, собираюсь нанять машину. Бели хотите, подвезу вас. Что скажете о моих друзьях?
Он с недоверчивым видом понюхал свой коньяк и вынул из кармана портсигар.
— Прошу вас. Прекрасные сигареты. В Бремене их можно купить только в одном фирменном магазине, а привозят их прямо из Гаваны.
У Мегрэ был совершенно пустой взгляд и самое что ни на есть отсутствующее выражение лица.
— Как странно встретиться вновь через столько лет! — снова заговорил ван Дамме, который, похоже, был просто не в состоянии молчать.—В двадцать, на старте, мы все, можно сказать, стоим на одной линии. А когда потом встречаешься снова, только диву даешься, какая между нами пропасть. Я не хочу сказать о них ничего дурного. Однако сегодня утром у Беллуара я почувствовал себя не в своей тарелке. Эта гнетущая провинциальная атмосфера! И сам Беллуар, эдакий щеголь! А в общем-то, он процветает! Женился на дочери Мордвано, Мордвано из фирмы металлических пружин... Все его родственники работают по промышленной частя. Да и у него самого довольно приличное положение в банке. Когда-нибудь станет директором.
— А бородатенький? — спросил Мегрэ.
— Этот-то? Может, и пробьется. Ну а пока вроде еле-еле сводит концы с концами. Он скульптор в Париже. Кажется, талантливый. Но чего вы хотите? Вы же его видели. Старомодный костюм. Ничего современного. Никакой деловой хватки.
— А Жеф Ломбар?
— Лучший парень на свете... В молодости был, что называется, весельчак, мог вытворять такое, что все животы надрывали. Собирался стать художником. Зара¬
37


батывал на жизнь рисунками для газет. Потом занялся фотогравюрой — там же, в Льеже. Кажется, у него вот- вот родится третий ребенок. Представляете, я среди них просто задыхаюсь. И живут помаленьку, и суетятся по мелочам. Они-то в этом не виноваты, но мне не терпится вновь окунуться в деловую жизнь.
Ван Дамме допил свой арманьяк, окинул взглядом полупустой зал, где сидящий за одним из столиков официант почитывал газету.
— Ну что, договорились? Поедете в Париж со мной?
— А вы не возьмете с собой бородача, ведь вы приехали вместе с ним?
— Жанена? Нет. Сейчас он уедет в поезде.
— Он женат?
— Не совсем так. Но у него всегда есть подружка, с которой он живет когда неделю, когда год. Потом находит следующую. И регулярно представляет свою сожительницу как госпожу Жанен. Официант, еще арманьяк!
Время от времени Мегрэ чувствовал, что взгляд его становится слишком острым и проницательным, и старался притушить его, изобразить простоватость. Хозяин кафе сам пришел позвать его к телефону: Мегрэ оставил в префектуре адрес «Кафе де Пари».
В уголовную полицию поступили по телеграфу кое-какие новости:
Тридцать тысячефранковых ассигнаций были выданы поименованному Луи Жене за уплату по чеку, подписанному Морисом Беллуаром.
Закончив разговор, Мегрэ открыл дверь телефонной кабинки и увидел, что ван Дамме позволил себе расслабиться, не зная, что за ним наблюдают. И сразу же в нем заметно поубавилось оптимизма и вальяжности, он даже показался комиссару не таким уж румяным и пышущим здоровьем.
Видимо почувствовав на себе взгляд Мегрэ, он вздрогнул, вновь превратился в добродушного коммерсанта и воскликнул:
— Договорились? Вы едете со мной? Хозяин, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы за нами прислали машину с шофером. Мы едем в Париж. Удобную машину, хорошо? А пока пусть нам нальют еще по рюмочке арманьяка.
Он легонько покусывал кончик сигары. Взгляд его на мгновение задержался на мраморной столешнице, и
38


тут глаза его как-то потухли, уголки рта опустились, словно табак показался ему слишком горьким.
— Только живя за границей, можно в полной мере оценить французские вина и коньяки.
Это прозвучало фальшиво. Чувствовалось, что он думает совсем о другом.
Мимо кафе шел Жеф Ломбар. Сквозь тюлевые занавески силуэт его казался несколько расплывчатым. Он был один. Шел медленно, с мрачным упорством, размашисто, ничего не видя вокруг себя. В руке у него была дорожная сумка, напомнившая Мегрэ два желтых чемодана. Но сумка была приличней, с двумя ручками и кармашком для визитной карточки. Каблуки башмаков уже чуть стесались, одежда явно не каждый вечер встречалась с одежной щеткой. Жеф Ломбар шел на вокзал пешком.
На руке ван Дамме поблескивал большой платиновый перстень-печатка. Окутывающее его облачко табачного дыма придавало особую терпкость запаху армань- яка. Из глубины кафе доносился приглушенный голос хозяина, звонившего в гараж.
Беллуар, должно быть, уже вышел из дома и направлялся к мраморному порталу банка, а жена его повела сына на прогулку.
С Беллуаром здоровался каждый встречный: тесть его был самым крупным негоциантом в округе. Его ждало прекрасное будущее.
Чернобородый Жанен со старомодным шейным платком на шее ехал в Париж. Мегрэ мог бы поручиться, что третьим классом.
А на самой нижней ступени лестницы был бедный бродяга, несколько дней назад ехавший из Нешанца в Бремен: муж травницы с улицы Пикпюс, фрезеровщик с улицы Ла Рокетт, одинокий пьяница, ходивший посмотреть на жену сквозь окно лавки и посылавший сам себе банковские купюры в газетной упаковке. Он покупал булочки с сосисками в вокзальных буфетах и выстрелил себе в рот, потому что у него украли старый, чужой, не принадлежавший ему костюм.
— Итак, комиссар?
Мегрэ вздрогнул и уставился на собеседника затуманенными глазами. У него был настолько отсутствующий взгляд, что ван Дамме смутился, попытался рас¬
39


смеяться, но смех прозвучал натянуто, и тогда он сбивчиво проговорил:
— Замечтались? Похоже, вы были где-то совсем далеко отсюда. Готов поспорить, что этот ваш самоубийца не дает вам покоя.
Он не совсем угадал. Как раз в эту минуту, когда его окликнули, Мегрэ, сам не зная зачем, производил странный подсчет: он пересчитывал, сколько детей в этой истории. Один на улице Пикпюс живет с матерью и бабушкой в лавке, где пахнет мятой и каучуком; один еще в Реймсе — учится держать руку на уровне подбородка, проводя смычком по струнам скрипки; двое в Льеже, у Жефа Ломбара, скоро там родится третий...
— Последнюю рюмочку арманьяка, хорошо?
— Спасибо, достаточно...
— Ну давайте выньем на посошок, вернее, на автопробег.
Жозеф ван Дамме один посмеялся своей шутке; казалось, ему постоянно хочется смеяться, как мальчишке, который боится лезть в подвал и насвистывает, чтобы придать себе храбрости.
5. 	Происшествие в Люзанеи
В наступающих сумерках машина неслась по шоссе. Разговор не прерывался ни на минуту. Жозеф ван Дамме постоянно вспоминал что-нибудь, рассказывал и благодаря арманьяку пребывал в добром расположении духа.
Машина была старая, но дорогой марки. Сиденья были сильно потерты, но на окнах сохранились вазочки для цветов, а ящик для перчаток был украшен инкрустацией.
На шофере был прорезиненный нлащ и вязаный шарф, обмотанный вокруг шеи.
Часа через два после отъезда из Реймса шофер вдруг остановил машину у обочины. До ближайшей деревни, огоньки которой виднелись в клубах тумана, оставалось не меньше километра.
Он наклонился и осмотрел задние колеса, потом открыл дверцу машины и сказал, что лопнула шина и ему нужно минут пятнадцать, чтобы все исправить.
Оба пассажира вышли из машины. Водитель уже
40


ставил домкрат под заднюю ось и заверил их, что помощь не нужна.
Кто предложил пройтись — Мегрэ или ван Дамме? По правде говоря, ни тот, ни другой. Это получилось само собой. Сначала они чуть прошлись по дороге, а потом увидели дорожку, которая вела к быстрой реке.
— Ого! Марна! — воскликнул ван Дамме.— Паводок.
Они медленно шли по дороге, покуривая сигары.
Слышался непонятный гул; что это — они поняли, только выйдя на берег.
Метрах в ста на другом берегу находился шлюз Лю- занси. Ворота его были открыты, поблизости никого. А Мегрэ и ван Дамме стояли над плотиной, над молочно-белой кипящей водой, где в мощном потоке крутились водовороты. Вода в Марне прибывала.
В темноте смутно виднелись проплывавшие по течению ветви деревьев, может быть, целые стволы. Они налетали на плотину, но в конце концов перескакивали через нее.
Освещен был только шлюз на другом берегу.
Ван Дамме, продолжая монолог, как раз говорил:
— Немцы ежегодно прилагают немыслимые усилия, чтобы обуздать энергию рек, русские делают то же самое. На Украине строится плотина, которая обойдется в сто двадцать миллионов долларов, но даст электроэнергию трем провинциям.
Почти незаметно голос его чуть дрогнул на слове электроэнергия. Потом вновь окреп. Потом ван Дамме закашлялся, вынул носовой платок и высморкался.
Вода была под ними менее чем в полуметре. Вдруг Мегрэ почувствовал толчок в спину, потерял равновесие, качнулся, полетел вперед. Он съехал ногами в воду, но удержался за траву на откосе.
Шляпа его перелетела через плотину.
Все остальное произошло мгновенно, так как комиссар ждал удара. Земля оползала под его правой рукой.
Но левая ухватилась за гибкую ветку, которую ему удалось нащупать.
Уже через несколько секунд он стоял на коленях на дорожке вдоль шлюза, потом поднялся на ноги и крикнул вслед удаляющейся фигуре:
— Стой!
Странное дело, ван Дамме не решался бежать. Он
41


шел к машине, чуть ускорив шаг, то и дело оборачиваясь. От волнения у него подкашивались ноги.
Он дал себя догнать и стоял, опустив голову и вытянув шею. Вдруг он яростно рубанул рукой, словно стукнул кулаком по невидимому столу, и пробурчал сквозь зубы:
— Идиот!
На всякий случай Мегрэ вынул револьвер. Не опуская его и не сводя глаз со своего спутника, отряхнулся: брюки намокли до колен, в ботинках хлюпало.
С дороги шофер дал несколько гудков в знак того, что машина готова.
— Идите! — приказал комиссар.
И они молча уселись в машину. Ван Дамме так и не выпустил сигару изо рта. Он старался не встречаться с Мегрэ глазами.
Десять километров. Двадцать. Притормозив,' они проехали через какой-то городок. По освещенным улицам сновали люди. И снова шоссе.
— Но вы же не можете меня арестовать...
Комиссар вздрогнул, настолько неожиданными были
эти слова, сказанные с нажимом, настойчиво. И ведь они в точности выражали то, что его тревожило и заботило.
Доехали до Мо. Деревня кончилась, начался крупный пригород. Пошел мелкий дождь, и когда они проезжали под фонарем, каждая капелька сияла, как звездочка. Комиссар скомандовал в переговорный рожок:
— В префектуру, на набережную Орфевр.
Он набил трубку, но не мог раскурить ее, так как спички намокли. Лица его соседа не было видно, тот сидел, отвернувшись к окну, и в темноте смутно виднелся только расплывчатый профиль. Чувствовалось, что ван Дамме в ярости.
В машине воцарилось тяжелое, напряженное молчание; казалось, в самом воздухе витает что-то злобное, желчное, ядовитое.
Даже у Мегрэ подбородок чуть выпятился, придавая лицу злобное выражение.
Когда машина припарковалась напротив префектуры, все это вылилось в нелепый инцидент. Полицейский вышел из машины первым.
— Пойдемте! — сказал он.
Шофер ждал, что с ним расплатятся, но ван Дамме, казалось, не собирался этого делать. Возникла некоторая
42


заминка. Понимая, насколько все это смешно, Мегрэ осведомился:
— Ну так как? Ведь это вы наняли машину.
— Простите, но раз меня привезли сюда как арестанта, то вам и платить.
Все отразилось в этой мелочи —и происшествие на дороге из Реймса, и, главное, разительная перемена, произошедшая в бельгийце.
Мегрэ заплатил, молча указал спутнику, куда идти, и, закрыв за собой дверь кабинета, первым делом растопил печку.
Потом отворил стенной шкаф, достал оттуда одежду и, не обращая внимания на ван Дамме, переодел брюки, надел сухие носки и переобулся, а мокрые вещи положил сушиться возле огня.
Ван Дамме уселся, не дожидаясь приглашения. Теперь, при ярком свете, перемена и нем стала заметнее.
Вся его притворная оживленность, вальяжность, деланная улыбка остались в Люзанси. Настороженный, осунувшийся, он ждал.
Делая вид, что совершенно им не интересуется, Мегрэ расхаживал по комнате: разложил по порядку стопку досье, позвонил начальнику, спросил у него о какой-то ерунде, не имеющей отношения к делу.
Наконец, остановившись возле ван Дамме, сказал:
— Где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с бременским самоубийцей, который путешествовал с паспортом на имя Луи Жене?
Тот чуть вздрогнул, но решительно поднял голову и ответил:
— В качестве кого я здесь нахожусь?
— Вы отказываетесь отвечать на мой вопрос?
Ван Дамме засмеялся, но совсем не так, как раньше, а зло, издевательски.
— Я не хуже вас знаю законы, комиссар. Либо вы выдвигаете против меня обвинение, и я готов ознакомиться с постановлением на арест, либо вы ничего не выдвигаете, и я не обязан вам отвечать. В первом случае кодексом предусмотрено, что я имею право подождать, пока вызовут адвоката, и давать показания в его присутствии.
Мегрэ не рассердился, казалось, это даже не огорчило его. Напротив, он смотрел на своего спутника с любопытством, даже с некоторым удовлетворением.
Происшествие в Люзанси заставило Жозефа ван
43


Дамме сбросить маску — не только перед Мирз, а перед всеми и даже перед самим собой.
Не было прежнего ван Дамме: веселого, легкомысленного, недалекого бременского дельца, жизнь которого проходила в конторе, в кабаках и шикарных ресторанах. Мало что осталось от его вальяжности и непринужденности удачливого коммерсанта, ворочающего делами и загребающего деньги энергично и весело, с азартом заправского бонвивана.
Осталось только четко очерченное, разом побледневшее лицо, на котором — можно было поклясться! — меньше чем за час появились мешки под глазами.
Но ведь час назад ван Дамме был свободным человеком, и даже если у него было что-то на совести, то благодаря своим связям, репутации, положению в деловом мире, ловкости, наконец, он сохранял уверенность в себе.
Он сам почувствовал эту перемену.
В Реймсе он без конца платил за выпивку. Предлагал спутнику дорогие сигары. Отдавал распоряжения, и хозяин кафе начинал суетиться, чтобы ублажить его,— звонил в гараж и просил прислать самую удобную машину.
Он был персоной!
В Париже он отказался платить за поездку. Говорил об Уголовном кодексе. Чувствовалось, что он готов спорить, защищаться упорно, яростно, как защищают свою жизнь.
Он злился на самого себя. Не случайно на берегу Марны он, взмахнув рукой, назвал себя идиотом.
Он ничего не замышлял заранее. Шофера не знал. И даже во время поломки ему не сразу пришло в голову, какую выгоду можно из этого извлечь.
И только у реки... Эти водовороты... Деревья, несущиеся, как сухие листья... Не раздумывая, по-глупому,— он толкнул.
И был теперь в ярости! Он догадывался, что его спутник ждал этого.
Он, конечно, понимал, что пропал, но отчаяние даже придавало ему решимости: он не собирался сдаваться без борьбы.
Он хотел опять закурить сигару, но Мегрэ вынул ее у него изо рта и бросил в корзину с углем, а заодно снял с него шляпу, раз самому ван Дамме это не пришло в голову.
— Предупреждаю, у меня масса дел. Если вы не собираетесь арестовать меня но всей форме, отпустите,


иначе я буду вынужден подать жалобу на незаконный арест. Имейте в виду, по поводу вашего купания я буду отрицать все. Вы оступились на размокшей глине шлюзового бечевника. Шофер подтвердит, что я не пытался скрыться, что было бы логично, если бы я действительно хотел вас утопить.
Что же до остального, то мне не терпится узнать, в чем вы меня обвиняете. Я приехал в Париж по делам и докажу это. Потом поехал в Реймс повидать старого товарища, которого, как й меня, знают только с хорошей стороны.
В Бремене, где так редко можно встретить француза, я по наивности пригласил вас пообедать и выпить что- нибудь. А потом еще и подвез вас в Париж.
Вы показывали мне и моим друзьям фотографию человека, которого мы не знаем. Он покончил с собой. Это точно доказано. Никто не подавал жалобы, и поэтому правосудию здесь делать нечего.
Вот все, что я могу ва-м сказать.
Мегрэ отправил в печку бумажку, от которой раскуривал трубку, и небрежно бросил:
— Вы совершенно свободны...
Он не мог сдержать улыбку—настолько ван Дамме был сбит с толку этой слишком легкой победой.
— Что вы хотите этим сказать?
— Что вы свободны. Только и всего. Добавлю еще, что готов ответить любезностью за любезность и пригласить вас пообедать.
Ему не часто случалось так веселиться. Ван Дамме смотрел на него изумленно, почти с ужасом, словно в каждой фразе комиссара таилась скрытая угроза. Наконец он нерешительно поднялся.
— Я могу вернуться в Бремен?
— Почему бы и нет? Вы же сами сказали, что не совершили ничего противозаконного.
На мгновение показалось, что к ван Дамме вот-вот вернется прежняя уверенность в себе и хорошее настроение, что он вновь повеселеет, может быть, согласится поужинать и объяснит свой поступок в Люзанси неловкостью или минутным затмением.
Но Мегрэ улыбнулся, и весь оптимизм ван Дамме как рукой сняло. Он схватил свою шляпу и резко нахлобучил ее.
— Сколько я должен вам за машину?
— Нисколько. Был счастлив оказать вам услугу.
45


У ван Дамме задрожали губы или это только показалось? Он явно не знал, как уйти. Попытался что-то сказать. В конце концов пожал плечами и направился к двери, буркнув в сторону, ни к кому не обращаясь:
— Идиот!
И на лестнице он все повторял: «Идиот! Идиот!* — а комиссар, опираясь на перила, стоял и смотрел ему вслед.
Бригадир Люкас с пачкой дел в руках направлялся к кабинету шефа.
— Быстрее! Бери пальто, шляпу и, если понадобится, иди за этим парнем хоть на край света.
И Мегрэ забрал у него дела.
Мегрэ только что дописал запросы—теперь они будут переданы в различные службы и вернутся к нему с подробными сведениями о поименованных людях: о Морисе Беллуаре, вице-директоре банка, проживает в Реймсе, улица Вель, уроженец Льежа; о Жефе Ломбаре, фотогравере, город Льеж; о Гастоне Жанене, скульпторе, проживает в Париже, улица Лепик, и Жозефе ван Дамме, бременском торговом посреднике.
Когда он заполнял последний бланк, рассыльный сообщил ему, что какой-то мужчина хочет с кем-нибудь поговорить по поводу самоубийства Луи Жене.
Был поздний вечер. В здании уголовной полиции почти никого не осталось, в соседнем кабинете инспектор печатал на машинке донесение.
— Впустите.
Вошедший остановился в дверях; видно было, что ему не по себе: то ли волнуется, то ли сожалеет, что пришел.
— Входите. Садитесь.
Мегрэ окинул незнакомца взглядом. Высокий, худой, очень светлый блондин с плохо выбритым лицом. Поношенная одежда напоминала одежду Луи Жене: воротник пальто лоснится, отвороты не чищены, не хватает одной пуговицы.
По некоторым мелким деталям, по особой манере вести себя, садиться, смотреть комиссар видел, что этот человек явно не в ладах с законом: он не мог преодолеть страха перед полицией, даже когда за ним не числилось никаких грешков.
46


— Вы пришли из-за фотографии в газете? А почему не пришли сразу? Ведь ее напечатали два дня назад.
— Я газет не читаю,— начал было посетитель.— Жена случайно принесла кусок газеты, ей в него завернули покупки.
Мегрэ уже где-то видел такие же подвижные черты лица, подрагивающие ноздри, а главное, такой же болезненно-тревожный взгляд.
— Вы были знакомы с Луи Жене?
— Не знаю. На фотографии не разберешь. Но мне кажется... Кажется, это мой брат.
У Мегрэ вырвался вздох облегчения. Похоже, на этот раз все загадки прояснятся. Он встал и прислонился спиной к печке, как всегда, когда был в настроении.
— В таком случае ваша фамилия Жене?
— В том-то и дело, что нет. Потому я и раздумывал, нужно ли идти. Но это точно мой брат. Вон у вас на столе фотография получше, так что теперь я уверен. Вот и шрам. Но я не знаю, почему он покончил с собой и, главное, почему он сменил фамилию.
— А как ваша фамилия?
— Арман Лекок д’Арневипь. Я захватил документы...
И но тому, как он сунул руку в карман, чтобы вынуть
замусоленный паспорт, видно было, что ему не раз приходилось иметь дело с полицией и он привык быть на подозрении и предъявлять документы.
— Д’Арневиль пишется со строчной буквы? В два слова?
— Да.
— Вы родились в Льеже,— продолжал комиссар, заглянув в паспорт,—вам тридцать пять лет... Кто вы по профессии?
— Сейчас я работаю рассыльным на заводе в Исси- ле-Мулено. Мы с женой живем в Гренеле.
— Здесь написано, что вы механик.
— Был. Кем я только не был)
— И даже в тюрьме были...—отметил Мегрэ, перелистывая военный билет.— За дезертирство.
— Я попал под амнистию. Сейчас объясню. Мой отец был состоятельный человек. У него было свое дело, они выпускали шины для машин. Мне было всего шесть лет, когда ои бросил мать, сразу, как она родила Жана, моего младшего брата. С этого все и пошло.
Мы поселились в маленькой квартирке на улице де
47


ла Провенс в Льеже. Первое время отец довольно регулярно давал нам деньги. Он загулял. У него были любовницы. Однажды, когда он принес нам деньги, все и выяснилось: в машине его ждала женщина. Начались скандалы. Денег отец больше не давал или давал, но чуть-чуть. Мать пошла в прислуги и мало-помалу почти свихнулась. Но не настолько, чтобы ее забрали в психушку. Она приставала к людям, все жаловалась на свои беды, ходила по улицам и плакала. Брата я почти не видел. Я шлялся с дворовыми мальчишками. Раз десять нас таскали в полицию. Потом меня пристроили в скобяную лавку.
Дома я старался бывать как можно реже — мать все время плакала: зазовет, бывало, старух соседок, сидят и причитают.
В шестнадцать я сам пошел в армию и попросился в Конго. Пробыл там всего месяц. Неделю прятался в Матади, а потом зайцем сел на теплоход, отплывавший в Европу.
Меня застукали. Я попал в тюрьму. Сбежал и уехал во Францию. Чем я только не занимался! Подыхал с голоду. Ночевал на парижском рынке. Я никогда не отличался кристальной честностью, но клянусь, вот уже четыре года, как остепенился. Даже обзавелся женой. Она так и работает на заводе, ведь я получаю мало, а то и вовсе сижу без работы.
Я никогда не пытался вернуться в Бельгию... Кто-то говорил, что мать умерла в сумасшедшем доме, а отец пока жив, но ему никогда не было до нас дела. У него другая семья.
И он криво улыбнулся, словно извиняясь.
— А брат?
— Тут все по-другому. Жан не валял дурака. В школе он получал стипендию и сумел поступить в коллеж. Когда я уехал в Конго, ему было всего тринадцать. Больше мы не виделись.
Время от времени мне передавали о нем какие-нибудь новости, ведь я иногда встречаюсь с земляками. Когда он окончил коллеж, ему помогли деньгами и он поступил в университет. Это было десять лет назад... С тех пор все, с кем я вижусь, говорят, что о нем ничего не слышно, что он, наверное, уехал за границу, потому как никто ничего о нем не знает.
Мне стало просто не по себе, когда я увидел в газете


его фотографию. Особенно как подумаю, что он умер в Бремене, под чужой фамилией.
Вы не можете себе представить. Я-то с самого начала свалял дурака, сам себя загубил. Наделал глупостей.
Но как подумаю о Жане, представляю его таким, каким он был в тринадцать. Он был похож на меня, но как-то серьезнее, спокойнее. Уже тогда увлекался стихами. Сидел за учебниками ночи напролет — при свечах, вернее, при огарках: их ему давал ризничий.
Я был уверен, что он выбьется в люди.
Знаете, ведь совсем мальчишка, а ни за что не стал бы гонять собак, как все. Местная шпана даже дразнила его.
Ну а мне постоянно не хватало денег, и я без зазрения совести просил у матери. Она отдавала последнее. Она нас обожала. Когда тебе шестнадцать, этого не понимаешь. Но я и сейчас помню, как мерзко я вел себя однажды, когда пообещал одной девчонке сводить ее в кино.
Денег у матери не было. А я плакал, угрожал. Ей как раз выдали бесплатные лекарства, так она продала их.
Понимаете? И вот Жан, Жан умирает так страшно, под чужим именем!..
Не представляю себе, что он мог наделать. Поверить не могу, что он тоже пошел по дурной дорожке. Если бы вы его знали в детстве, вы бы со мной согласились.
А вам уже что-нибудь известно?
Мегрэ вернул собеседнику паспорт.
— А среди ваших льежских знакомых нет людей по фамилии Беллуар или ван Дамме, Жанен, Ломбар? — спросил он.
— Да, там жили Беялуары. Отец был врачом в нашем квартале. Сын учился. Но это были «приличные» люди, они меня в упор не замечали.
— А остальные?
— Ван Дамме — знакомая фамилия. Кажется, на Соборной улице была большая бакалея ван Дамме. Но это было так давно...
Чуть помедлив, Арман Лекок д’Арневиль нерешительно снроснл:
— А мне покажут тело Жана? Его уже привезли?
— Привезут завтра.
— А он точно покончил с собой?
Мегрэ отвернулся. Ему было неловко: у него-то не было никаких сомнений, он ведь присутствовал при
49


самоубийстве и даже спровоцировал его, сам того не желая.
Собеседник его принялся теребить свою кепку, переминаться с ноги на ногу, явно ожидая, что ему разрешат уйти. И его тускло-серые запавшие глаза под бесцветными веками были так похожи на покорные и тревожные глаза его брата, что в груди у Мегрэ шевельнулось что-то похожее на угрызения совести.
6. 	Повешенные
Было девять часов вечера. Люкас явился на бульвар Ришар-Ленуар прямо домой к Мегрэ, когда тот уже снял пиджак и пристежной воротничок. Г-жа Мегрэ сидела за шитьем. Войдя в квартиру, Люкас отряхнулся: на улице шел проливной дождь.
— Парень уехал,— сказал он.— Ну а я не знал, нужно ли ехать за ним за границу.
— В Льеж?
— Так точно. Вы в курсе? За ним был номер в гостинице «Лувр». Он поужинал, переоделся и в восемь девятнадцать сел в скорый до Льежа. У него обычный билет первого класса. В вокзальном киоске он закупил целую кипу иллюстрированных журналов.
— Можно подумать, что он нарочно путается у меня под ногами,— буркнул комиссар.— В Льеже, когда я даже не подозревал о его существовании, он является в морг, приглашает пообедать, не дает мне шагу ступить. Приезжаю в Париж—он тут как тут, часом раньше или часом позже. Наверное, раньше, раз летел самолетом. Еду в Реймс, и опять он меня опережает. Всего час назад я решил завтра отправиться в Льеж, а он будет там уже сегодня вечером. Главное, он прекрасно знает, что я приеду и что его появление там — это почти признание вины.
Люкас, понятия не имевший об этом деле, предположил:
— Может быть, он хочет поставить себя под подозрение, чтобы кого-нибудь спасти?
— Какое-нибудь преступление? — безмятежно осведомилась г-жа Мегрэ, не отрываясь от шитья.
Но муж ее встал и со вздохом посмотрел на кресло, где он только что так удобно расположился.
50


— Когда следующий поезд в Бельгию?
— Остался только ночной в двадцать один тридцать. Прибывает в Льеж в шесть часов утра.
— Соберешь чемодан, ладно? — сказал комиссар жене.—Выпьешь что-нибудь, Люкас? Наливай сам. Ты знаешь где что. Моя эльзасская свояченица как раз прислала сливянку собственного изготовления. Вон та бутылка с длинным горлышком.
Мегрэ оделся, вынул из желтого фибрового чемоданчика костюм Б и, как следует завернув его, положил в дорожную сумку. Через полчаса Мегрэ и Люкас вышли из дома. Пока они ждали такси, Люкас спросил:
— Что это за дело? В конторе об этом ничего не знают.
— Да я и сам знаю немногим больше,—вздохнул комиссар.—У меня на глазах совершенно по-глупому погиб один чудак, и теперь вокруг всего этого завертелась какая-то чертова карусель, в которой я пытаюсь разобраться. Я явно лезу напролом и не удивлюсь, если мне этого так не спустят. Вот и машина... Тебя куда подвести?
Когда комиссар вышел из льежской гостиницы «Железнодорожная», что напротив вокзала Гийамен, было восемь утра. Он успел принять душ и побриться и шел теперь с пакетом под мышкой. В пакете лежал пиджак от костюма Б.
Отыскав улицу От-Совеньер — она оказалась очень оживленной и шла под гору,— Мегрэ спросил, где найти портного Морселя. В полутемной мастерской человек в рубашке с засученными рукавами схватил пиджак и долго вертел его в руках, не переставая расспрашивать Мегрэ.
— Очень старый пиджак,—объявил он по размышлении.—Рваный. Больше ни на что не годен.
— Он ничего вам не напоминает?
— Совершенно ничего. Воротник выкроен неудачно. Ткань под английское сукно, такую делают в Вервье.
И тут слова полились рекой:
— Вы француз? Это пиджак какого-нибудь вашего знакомого?
Мегрэ вздохнул, забрал пиджак, а портной все говорил, говорил и наконец сказал то, с чего нужно было начать:
— Понимаете, я здесь всего полгода. Если бы пиджак шил я, он просто не успел бы сноситься.
— А где господин Морсель?
— На Робермоне.
51


— Это далеко?
В восторге от недоразумения, портной рассмеялся и пояснил:
— Робермон — это кладбище. Господин Морсель умер в начале года, и я купил дело.
Мегрэ вновь оказался на тротуаре со старым пакетом под мышкой. Добрался до улицы Ор-Шато. Это была одна из самых старинных улиц города, и там на цинковой табличке, скромно висевшей в глубине одного из дворов, значилось: «Центральная фотогравировальная мастерская — Жеф Ломбар — Срочное исполнение любых заказов».
В духе старого Льежа окошки были забраны чистыми переплетами, посреди мощенного мелким булыжником двора возвышался фонтан, украшенный гербом старинного рода.
Комиссар позвонил. Сверху послышались шаги, кто- то спускался по лестнице, потом высунулась какая-то старушка и, указав на застекленную дверь, сказала:
— Входите, там открыто. Мастерская в конце коридора.
По длинной комнате, куда свет нроникал через стеклянную крышу, расхаживали двое мужчин в синих халатах. Повсюду были разложены цинковые пластины, стояли ванночки с кислотами, на полу валялись оттиски клише и обрывки бумаги, испачканной чернилами.
Стены были оклеены плакатами. Поверх них — яркие обложки иллюстрированных журналов.
— Господин Ломбар?
— Он в конторе с каким-то господином. Проходите сюда. Осторожно, не испачкайтесь. Свернете налево и — первая дверь.
Похоже, эти дома строились по кусочкам. То вверх по ступенькам, то вниз. Открытые двери и за ними — пустынные комнаты.
Во всем этом чувствовалась какая-то странная, архаичная наивность, Мегрэ подметил ее и у встретившей его старушки, и у рабочих.
Попав наконец в полутемный коридор, Мегрэ услыхал голоса, ему показалось, что это голос ван Дамме, и он прислушался, но так ничего и не разобрал. Сделал еще несколько шагов, и голоса смолкли. В приоткрытую дверь высунулась голова. Это был Жеф Ломбар.
52


— Вы ко мне? —крикнул он, не разглядев в полумраке лица посетителя.
Комната, в которой размещалась контора, была поменьше, чем остальные. В ней не было ничего, кроме стола, двух стульев и забитых оттисками стеллажей. На столе в беспорядке валялись счета, рекламные проспекты, бланки различных фирм.
Сидевший на краешке стола ван Дамме чуть кивнул в сторону вошедшего Ме1рэ, но с места не двинулся, упрямо глядя из-под насупленных бровей в пространство.
Жеф Ломбар был в рабочей одежде — чумазый, с грязными руками.
— Что вам угодно?
Убрав со стола кипу бумаг, он предложил посетителю сесть, а сам кинулся к полке убрать тлеющую сигарету, которую он же туда и положил минутой раньше.
— Мне нужно вас кое о чем спросить,—сказал комиссар, но садиться не стал.— Извините за беспокойство, но меня интересует, не были ли вы знакомы пять- шесть лет назад с неким Жаном Лекоком д’Арневилем.
Вопрос явно достиг цели. Ван Дамме вздрогнул, но удержался и не повернулся к Мегрэ. А фотограф вдруг кинулся подбирать валявшуюся на полу смятую бумажку.
— Мне... Я, кажется, уже где-то слышал это имя,— тихонько проговорил он.— Он жил в Льеже, так ведь?
Он заметно побледнел. Переложил с места на место груду клише.
— Не знаю, что с ним сталось. Это... Ведь прошло столько времени.
— Жеф! Скорее, Жеф! —донесся из коридора женский голос.
Женщина бежала по бесконечным переходам, наконец остановилась у отворенной двери. От волнения ее трясло, и она все утирала себе краем фартука лицо и шею.
Мегрэ узнал встретившую его старушку.
— Жеф!
А тот, весь бледный, с горящими глазами, отрывисто спросил:
— Ну что?
— Девочка! Иди скорее!
Жеф что-то пробормотал, окинул взглядом комнату и бегом выскочил за дверь.
53


Мегрэ и ван Дамме остались наедине. Ван Дамме вытащил из кармана сигару, неторопливо раскурил ее, бросил спичку на пол и притушил ногой. У него было такое же жесткое, напряженное лицо, как в префектуре: у губ суровая складка, на скулах перекатывающиеся желваки.
А комиссар сделал вид, что Не замечает его, и, засунув руки в карманы, с трубкой в зубах, принялся расхаживать по конторе, оглядываясь по сторонам.
Всюду, где не было полок, висели офорты, рисунки, картины, так что и обоев не было видно.
Картины были без рам, на подрамниках: довольно беспомощные пейзажи, где что трава, что листва были написаны одной и той же густо-зеленой краской.
Несколько карикатур — одни подкрашены акварелью, другие — вырезаны из местной газеты, и на всех подпись — Жеф.
Но одно обстоятельство поразило Мегрэ: одна и та же тема в различных вариациях повторялась на множестве рисунков. Рисунки эти пожелтели: судя по проставленным кое-где датам, они были сделаны лет десять назад.
И фактура другая — гораздо романтичнее. Чувствовалось, что начинающий художник пытался подражать манере Гюстава Доре.
Первый рисунок был выполнен тушью. Над ним изображалась виселица с болтающимся на ней повешенным и над ним —огромный черный ворон, сидящий на перекладине. Этот мотив виселицы повторялся по меньшей мере в двадцати работах: на офортах, на рисунках карандашом и тушью.
Опушка леса, на каждой ветке — повешенный. На другом рисунке — колокольня, и на перекладине креста, под петухом-флюгером, висит человеческое тело.
Здесь были висельники на любой вкус. Вот какие-то бродяги, одетые в старинные костюмы, раскачиваются в нескольких футах над землей а вокруг—что-то вроде парижского Двора чудес *.
Один явно спятивший висельник висел на газовом фонаре в цилиндре и фраке, да еще с тростью в руке.
А на другом рисунке —сверху—четыре строчки из «Баллады о повешенных» Француа Вийона.
* Подворье в средневековом Париже, населенное нищими и бродягами и описанное в романах В. Гюго «Собор Парижской Богоматери».
54


И все эти пляски смерти, судя по датам, были нарисованы примерно десять лет назад и теперь мирно соседствовали с рекламными плакатами, комиксами, рисунками для журналов и пейзажами Арденн.
Тема колокольни тоже повторялась. И вообще тема церкви. Вид анфас, вид сбоку, снизу. Портал. Водосточные желобы. Шесть ступенек паперти — они были нарисованы в такой перспективе, что казались гигантскими.
И на всех рисунках — одна и та же церковь! Мегрэ переходил от рисунка к рисунку и чувствовал, как нервничает ван Дамме, как ему не по себе. Может быть, он опять, как в Люзанси, боролся с искушением.
Так прошло четверть часа. Наконец вернулся Жеф Ломбар — в глазах его были видны следы слез, и он все откидывал прядь волос со лба.
— Прошу прощения,— сказал он.— Жена только что родила. Девочку.
В голосе его звучала гордость, но во взгляде, которым он окинул Мегрэ и ван Дамме, сквозила тоска.
— Это наш третий ребенок. И все равно я так же потрясен, как в первый раз. Да вон моя теща —у нее было одиннадцать детей, а она все равно рыдает от радости. Побежала сообщить добрую весть рабочим, хотела повести их посмотреть малышку.
Он увидел, что Мегрэ пристально рассматривает рисунок с двумя висельниками на колокольне, заметно занервничал и с видимым смущение произнес:
— Грехи молодости. Совершенно бездарно. Но тогда я верил, что стану великим художником.
— Это льежская церковь?
Жеф отозвался не сразу. Наконец, как бы нехотя, ответил:
— Ее уже нет. Снесли семь лет назад и построили новую. Она не была особенно красивой. Никакого стиля... Но это была старинная церковь, и в ней было что-то таинственное — и в ней самой, и в старинных улочках вокруг нее. Их тоже срыли.
— Как она называлась?
— Церковь Сен-Фольен. Так же называется и новая, та, которую построили на месте прежней.
Жозеф ван Дамме ужасно нервничал, что называется, дергался.
Его била какая-то внутренняя дрожь, но внешне это было чуть заметно —так, прерывистое дыхание да лег¬
55


кое подрагивание пальцев. Он все так же сидел на краешке стола и нервно покачивал ногой.
— Вы тогда уже были женаты? — поинтересовался Мегрэ.
Ломбар рассмеялся:
— Мне было девятнадцать. Я учился в Академии. Поглядите.
И с каким-то ностальгическим чувством указал на довольно неудачный и тусклый портрет. Но благодаря неправильным чертам лица его все же можно было узнать. Волосы до плеч. Свободная черная рубаха, застегнутая по горло, на шее —большой бант.
Портрет дышал неистовым романтизмом, даже традиционный череп был изображен на заднем клане.
— Сказали бы мне тогда, что я стану , фотогравером! — иронично заметил Ломбар.
Казалось, присутствие ван Дамме стесняет его гораздо больше, чем визит Мегрэ. Но он явно не знал, как от них отделаться.
Пришел рабочий и что-то спросил насчет клише, которое еще не было готово.
— Пусть придут после обеда.
— Да вроде это будет слишком поздно.
— Тем хуже! Скажи им, что у меня только что родилась дочка.
В Ломбаре чувствовался какой-то странный сплав радости и нервозности, пожалуй, даже тоски. Это читалось в выражении глаз, сквозило во всех движениях. О том же говорила и бледность его забрызганного проявителем лица.
— Позвольте чем-нибудь вас угостить? Пойдемте в дом.
Они прошли по бесконечным запутанным коридорам и вошли в ту самую дверь, из которой раньше выглянула встретившая Мегрэ старушка.
Коридор был облицован синей плиткой. Пахло чистотой, но воздух был слегка затхлым, как в комнате больного.
— Двое старших детей сейчас у моего зятя... Сюда.
Ломбар открыл дверь в столовую, скупо освещенную
маленькими окошками.
На стене — большой женский портрет, подписанный Жеф, довольно неумелый, но с явным стремлением идеализировать модель.
56


Мегрэ понял, что это жена Жефа. Оглядевшись, он увидел то, что и ожидал: повешенных. Лучшие рисунки, которые хозяин счел достойными рамок!
— Может быть, рюмочку можжевеловки?
Мегрэ чувствовал на себе свирепый взгляд ван Дам- ме, которого, казалось, выводила из себя каждая мелочь.
— Вы сказали, что были знакомы с Жаном Лекоком д’Арневилем.
Наверху, там, где, видимо, находилась комната роженицы, послышались шаги.
— Мы иногда общались,—рассеянно ответил Жеф, прислушиваясь к доносившемуся сверху плачу младенца.
И, подняв рюмку, нроизнес:
— За здоровье моей малышки! И жены!
Он вдруг отвернулся, залпом выпил свою рюмку и, чтобы скрыть смятение, принялся что-то искать в буфете, но комиссар все же явственно уловил глухое, сдавленное рыдание.
— Мне нужно пойти наверх. Извините. Сегодня такой день...
Ван Дамме и Мегрэ не проронили ни слова. Пока они шли по двору мимо фонтана, Мегрэ иронически поглядывал на спутника. Его явно занимало, что же тот будет делать дальше?
Но как только они выбрались на улицу, ван Дамме тут же попрощался, коснувшись рукой шляпы, и размашисто пошел направо.
В Льеже нелегко поймать такси. Мегрэ не знал, какой трамвай идет до гостиницы «Железнодорожная», и отправился пешком. Там он пообедал и справился, какие газеты издаются в городе.
В два часа он вошел в здание газеты «Ла Мез» и столкнулся с выходившим оттуда ван Дамме. Они прошли в двух шагах друг от друга, делая вид, что незнакомы, и Мегрэ буркнул в сторону:
— Опять он меня преследует!
Он обратился к секретарю редакции и поиросил посмотреть подшивки газеты; при этом ему пришлось заполнить запрос и подождать разрешения администрации.
Его поразила одна деталь: Арман Лекок д’Арневиль узнал о том, что брат его уехал из города как раз тогда, когда Жеф Ломбар с маниакальным упорством рисовал висельников.
И костюм Б, который бродяга вез из Нишанца в
57


Бремен, был сшит давным-давно, по словам немецкого эксперта, лет шесть, а может, и все десять назад.
Более того, разве не наводило на определенные мысли появление ван Дамме в редакции «Ла Мез»?
Комиссара провели в роскошно обставленную комнату со сверкающим, как зеркало, паркетом, и там секретарь редакции с серебряной цепью на груди спросил его:
— За какой год вам нужна подшивка?
Мегрэ уже обратил внимание на огромные картонные папки, разложенные по всей комнате. В каждой хранилась подшивка газеты за год.
— Я сам найду то, что мне нужно,—ответил он.
В комнате пахло мастикой, старой бумагой и казенной роскошью. На крытом молескином столе стояли специальные конторки, чтобы удобнее было раскладывать толстенные подшивки. В комнате царила такая чистота, такой суровый порядок, что комиссар едва осмелился достать из карману трубку.
И вот Мегрэ принялся день за днем листать подшивку газет за «год повешенных».
Тысячи заголовков проходили перед его глазами. Некоторые были посвящены событиям в мире. Другие относились к местным новостям: пожар в универмаге (по целой полосе в течение трех дней), отставка заместителя бургомистра, повышение платы за проезд в трамвае.
И вдруг одна из страниц оказалась вырванной под самый корешок. Это была газета за 15 февраля.
Мегрэ кинулся в приемную, привел секретаря.
— Кто-то был здесь до меня, ведь так? И попросил как раз эту подшивку?
— Да, он пробыл здесь не более пяти минут...
— Вы сами местный? Вы не помните, что могло произойти пятнадцатого февраля десять лет назад?
— Погодите-ка... Десять лет назад... В тот год умерла моя невестка... А, вспомнил! В тот год было большое наводнение. Даже пришлось отложить похороны на неделю, потому что по улицам поблизости от Мезы приходилось плавать на лодках. Да вот, почитайте статьи. •Король и королева посещают потерпевших бедствие». Там есть фотографии. Как! Одного номера не хватает? Это невероятно! Нужно будет доложить главному.
Мегрэ наклонился и поднял с пола обрывок газеты, который, без сомнения, нечаянно уронил ван Дамме, когда выдирал страницу газеты за 15 февраля.
58


7. 	Трое
В Льеже издается четыре газеты. За час-другой Мег- рэ обошел все четыре редакции и убедился, что, как он и думал, ни в одной подшивке нет номера за 15 февраля.
Самый оживленный квартал Льежа как бы очерчен четырьмя улицами, он так и называется Каре. Там находятся дорогие магазины, солидные пивные и закусочные, кинозалы и дансинги.
Это традиционное место встреч, и комиссар по меньшей мере раза три видел там ван Дамме, который прогуливался с тростью в руках.
Когда Мегрэ вернулся в гостиницу «Железнодорожная», ему передали поступившие на его имя телеграмму и письмо. Первым делом он ознакомился с телеграммой от Люкаса, которому перед отъездом дал кое-какие поручения.
«Пепел обнаружен комнате Луи Жене адресу ул. Рокетт передан эксперту тчк Экспертизой установлено это французские и бельгийские банковские билеты тчк вероятно большую сумму тчк*
Письмо, доставленное в гостиницу рассыльным, было отпечатано на машинке на обычной бумаге, которую машинистки используют для вторых экземпляров. В нем сообщалось следующее:
«Господин комиссар,
Имею честь поставить Вас в известность, что я намереваюсь сообщить Вам кое-какие сведения, которые могут пролить свет на проводимое Вами расследование.
По известным обстоятельствам я вынужден соблюдать осторожность, и в том случае, если мое предложение Вас заинтересует, буду весьма Вам признателен, если Вы придете сегодня вечером к одиннадцати часам в кафе «Биржевое», что позади Королевского театра.
В ожидании, господин комиссар, соблаговолите принять уверения и проч.»
Подписи не было, но для анонимного письма это было довольно странное послание, поскольку в нем были традиционные для деловой переписки выражения: имею честь сообщить Вам... буду весьма признателен...
59


если мое предложение Вас заинтересует... в ожидании... соблаговолите принять и проч.
За обедом Мегрэ оказался один за столиком, и тут он неожиданно осознал, что как-то незаметно мысли его потекли в ином направлении. Его гораздо меньше занимала судьба Жана Лекока д’Арневиля, он же Луи Жене, покончившего с собой в номере бременской гостиницы.
Зато он без конца вспоминал картины Жефа Лом- бара, всех этих висельников, болтающихся где подало—на кресте церкви, на ветвях деревьев, в какой-то мансарде. Ему не давали покоя эти разношерстные пот вешенные — то нелепые, то жуткие, то багроволицые, то мертвенно-бледные.
Около половины одиннадцатого он отправился к Королевскому театру и без пяти одиннадцать вошел в кафе «Биржевое». Это было маленькое тихое заведение, куда ходили в основном завсегдатаи и картежники.
И тут комиссара ожидал сюрприз. За угловым столиком возле самой стойки сидели Морис Беллуар, Жеф Ломбар и Жозеф ван Дамме.
Возникло секундное замешательство, и, пока официант помогал Мегрэ снять пальто, Беллуар машинально привстал, чтобы поздороваться. Ван Дамме не шелохнулся. У Ломбара был совершенно издерганный вид, он все время ерзал на стуле, пока его спутники определят линию своего поведения.
Как же собирался поступить Мегрэ? Может быть, просто подойти, обменяться рукопожатием и сесть к ним за столик? Ведь он знаком со всеми троими. Обедал с бременским коммерсантом. Был дома у Беллуара, и хозяин угощал его коньяком. А Жеф принимал его у себя еще сегодня утром.
— Добрый вечер, господа.
Как обычно, его рукопожатие было сильным и твердым, но сейчас в этом, казалось, было что-то угрожающее.
— Ну надо же! Вот мы и опять встретились!
Комиссар плюхнулся на банкетку возле ван Дамме
и велел официанту:
— Кружку светлого!
Больше никто не произнес ни слова. Над столиком иовисло тяжелое, напряженное молчание. Ван Дамме сидел, поджав губы и уставившись в одну точку. Жеф Ломбар все ерзал на стуле, словно пиджак жал ему на
во


всех швах. Беллуар, как всегда корректный и надменный, рассматривал свой маникюр и кончиком спички вынул соринку из-под ногтя указательного пальца.
— С госпожой Ломбар все в порядке?
Жеф завертел головой, заозирался, как бы пытаясь найти точку опоры, наконец уставился на нечку и пробормотал:
— Все прекрасно... Спасибо.
Над стойкой висели часы, и Мегрэ засек время: за пять минут не было сказано ни единого слова. У ван Дамме погасла сигара, он один не скрывал своей откровенной ненависти.
Интереснее всего было наблюдать за Жефом. После того, что случилось за день, нервы у него были взвинчены до предела. И все его лицо ходило ходуном: трепетала каждая жилочка, каждый нерв.
В кафе, где все громко разговаривали, столик, за которым сидели четверо мужчин, казался оазисом тишины.
— И повторный белот! — победно воскликнул кто-то справа.
— Бью терцем! — донесся неуверенный голос слева.— Годится?
— Три кружки пива! Три! — надсаживался официант.
Вокруг царило оживление, постоянно что-то происходило, но стол, за которым сидели четверо, казалось, был отделен от остальных невидимой стеной.
Первым не выдержал Жеф. Он вдруг прикусил губу и вскочил, бормоча:
— Тем хуже!
Потом бегло окинул приятелей пронзительным страдальческим взглядом, схватил пальто, шляпу и кинулся к двери.
— Готов поспорить, как только он выйдет на улицу, у него начнется истерика,-1-задумчиво сказал Мегрэ.
Он буквально физически ощутил, как слезы ярости и отчаяния подступили к горлу фотогравера, как они стеснили ему дыхание.
Комиссар повернулся к ван Дамме — тот по-прежнему изучал мрачную столешницу. Мегрэ залпом выпил полкружки, утер губы тыльной стороной ладони.
За их столиком воцарилась та же атмосфера, что и в кабинете Беллуара в Реймсе, когда Мегрэ вступил в моральное противоборство с этими людьми, но здесь поединок был в десять раз напряженней. Мегрэ давил
61


на них всей своей массой, и от этого в его присутствии, казалось, было что-то угрожающее.
Он был крупный, плотный, крепкий, массивный, главное, массивный. Простая одежда безо всяких претензий на элегантность подчеркивала его плебейскую сущность. Лицо тоже было тяжелым, а взгляд становился порой по-бычьи пристальным и неподвижным.
Когда у него делался такой взгляд, он походил на чудищ из детских кошмаров, на те колоссальные безликие физиономии, что наплывают на спящего, словно собираясь раздавить его.
В нем было что-то беспощадное, что-то нечеловеческое, он напоминал громадное толстокожее животное, упорно идущее к своей цели, сметая любые препятствия на пути.
Он пил, покуривая трубку, поглядывая с довольным видом на минутную стрелку, которая с металлическим щелчком рывками перескакивала с цифры на цифру.
Казалось, комиссар ни на кого не обращает внимания, но на самом деле он улавливал мельчайшие движения ван Дамме и Беллуара.
Он переживал один из самых необыкновенных моментов своей карьеры. И эта война нервов длилась уже почти час. Ровно пятьдесят восемь минут!
Жеф Ломбар с самого начала выбыл из игры. Но двое оставшихся — ван Дамме и Беллуар — пока держались.
И вот Мегрэ сидел между ними с непроницаемым видом, как судья, который пока еще не вынес приговора. Что ему было известно? Зачем он пришел? Может быть, ждал какого-нибудь слова или движения в подтверждение своих подозрений? Может быть, уже знал всю правду, а может быть, его уверенный вид был всего лишь блефом?
Да, но что же сказать? Опять говорить о случайности, о нечаянной встрече?
Все молчали. Ждали, сами не зная чего. Но ничего не происходило.
Минутная стрелка все прыгала и прыгала, с легким скрежетом отсчитывая минуты. Вначале этого слабого звука и слышно-то не было, а теперь он казался диким грохотом. И само движение стрелки разделилось на три такта: вначале раздавался легкий щелчок; стрелка передвигалась; потом опять щелчок, как бы закреплявший ее на новом месте. Стрелка перемещалась все дальше,
62


сначала она была под тупым углом к часовой стрелке, а теперь, совершая полный оборот, подходила к ней все ближе. Они вот-вот должны были соединиться.
Официант недоуменно поглядывал на этот молчаливый столик Время от времени Морис Беллуар сглатывал слюну, и Мегрэ улавливал это даже не глядя. Он чувствовал, как меняется состояние Беллуара, как тот дышит, как все больше съеживается, как временами осторожно, словно в церкви, стараясь не шаркать подошвами, передвигает затекшие ноги.
Кафе постепенно пустело. Со столов убирали красное сукно и колоды карт, обнажая холодноватые даже на вид мраморные столешницы. Официант пошел закрывать наружные ставни, а хозяйка тем временем стопочками, по достоинству, раскладывала жетоны.
— Вы остаетесь? — спросил наконец Беллуар совершенно осевшим голосом.
— А вы?
— Я... Не знаю.
Тогда ван Дамме постучал монеткой по столу, подзывая официанта:
— Сколько?
— За все? Девять франков семьдесят пять.
Пока официант помогал им надеть пальто, все трое старались не смотреть друг на друга.
— Всего доброго, господа...
На улице был туман, сквозь клубы которого с трудом пробивался даже свет фонарей. Все ставни были уже закрыты. Откуда-то издалека доносился звук шагов.
Они не сразу сообразили, куда им теперь идти. Никто не хотел брать на себя инициативу. Позади них дверь кафе закрыли на ключ и на засов.
Слева виднелась старинная улочка, дома которой то заступали на тротуар, то отступали вглубь.
— Ну что же, господа,— сказал наконец Мегрэ,— мне остается только пожелать вам доброй ночи.
Сначала он за руку попрощался с Беллуаром — рука у которого была холодной и нервной. Потом ван Дамме нехотя коснулся руки Мегрэ вялой и чуть влажной ладонью.
Комиссар поднял воротник, кашлянул и в полном одиночестве зашагал по пустынной улице. Все его чувства были до предела обострены, он старался уловить малейший шорох, малейшее колебание воздуха, говорящее об опасности.
63


Правой рукой он вцепился в рукоятку револьвера, но все же не стал вынимать его из кармана. Ему чудилось, что слева, в лабиринте улочек, вклинившихся в центральную часть Льежа, подобно замученному островку, какие-то люди торопливо пробирались куда-то, стараясь не шуметь.
Он услышал, как кто-то разговаривает вполголоса — то ли совсем далеко, то ли где-то рядом; из-за сбивавшего с толку тумана он так и не разобрал где.
Вдруг он бросился в сторону, прижался к какой-то двери, раздался выстрел, и в темноте кто-то бросился бежать со всех ног.
Тогда Мегрэ чуть подвинулся вперед и заглянул в ту улочку, откуда стреляли, но ничего не увидел, кроме темных провалов — по-видимому, там начинались боко-> вые тупички, и в самом конце улицы — большой матовый стеклянный шар, служащий вывеской торговцу жареным картофелем.
Еще чуть позже он миновал эту лавку, откуда вышла какая-то девица с пакетиком золотистой жареной картошки. Она неуверенно предложила ему свои услуги и зашагала к ярко освещенной улице.
Мегрэ сосредоточенно писал, время от времени уминая горячий пепел в трубке. Казалось, его огромная ручища вот-вот раздавит перо.
Из его номера в гостинице «Железнодорожная» видно было светлое табло вокзала: часы показывали два ночи.
«Старина Люкас,
Никогда не таешь, что может с тобой случиться, и потому я сообщаю тебе кое-какие сведения, которые, если что, помогут тебе продолжить расследование.
1. На прошлой неделе в Брюсселе некий плохо одетый и похожий на бродягу человек упаковал тридцать купюр по тысяче франков в обычный пакет и послал их простой бандеролью себе самому в Париж, улица Ла Рокетт. Расследование наверняка покажет, что он часто посылал себе такие крупные суммы, которыми ни разу не воспользовался. Доказательством этому служит тот факт, что в его комнате обнаружен пепел
64


от сожженных банковских билетов, а судя по количеству пепла — денег было много.
Он жил под именем Луи Жене и более или менее постоянно работал в мастерской рядом с домом.
Он был женат (обратиться к г-же Жене, травнице, улица Пикпюс), у него есть ребенок. Но он ушел от жены и ребенка при странных обстоятельствах после нескольких острых запоев.
В Брюсселе, отослав деньги, он купил себе чемодан и сложил в него вещи, которые хранились в его гостиничном номере. И когда мы ехали в Бремен, я подменил его чемодан.
Обнаружив, что чемодан его похищен, Жене, судя по всему не помышлявший до этого о самоубийстве и даже купивший себе еды, застрелился.
Все дело в старом костюме, который ему не принадлежал и который много лет назад был порван, может быть в драке, и весь залит кровью. Костюм этот был сшит в Льеже.
В Бремене какой-то мужчина приходил взглянуть на труп, и это не кто иной, как ван Дамме, торговый посредник, уроженец Льежа.
В Париже я узнаю, что на самом деле Луи Жене — это Жан Лекок д’Арневиль, уроженец Льежа, о котором давно никто ничего не слыхал. Он получил приличное образование, вплоть до университета. Из Льежа исчез лет десять назад, ничего противозаконного там за ним не числится.
2. В Реймсе кое-кто видел, как перед отъездом в Брюссель Жан Лекок д’Арневиль зашел в дом заместителя директора банка Мориса Беллуара, уроженца Льежа, который отрицает, что они встречались.
Но тридцать тысяч франков, высланные из Брюсселя, получены по чеку, подписанному этим самым Беллуаром.
В доме у Беллуара я встретил: ван Дамме, прилетевшего самолетом из Бремена, Жефа Ломбара, фотогравера, работающего в Льеже, и Гастона Жанена, также уроженца Льежа.
Я поехал в Париж вместе с ван Дамме, и он пытался столкнуть меня в Марну.
И я снова встретился с ним в Льеже у Жефа Ломбара. Лет десять назад Ломбар увлекался живописью, и в его доме все стены увешаны рисунками тех лет. И на всех рисунках — повешенные.
3 Жорж Сименон, т. 3
65


Я обратился в газеты. И повсюду номера за 15 февраля того года, когда Ломбар беспрестанно рисовал своих повешенных, вырваны из подшивок: это дело рук ван Дамме.
Вечером я получил анонимное письмо, в котором мне обещали сообщить все сведения об этом деле и назначили свидание в городском кафе. Но, оказывается, меня ожидали там трое: Беллуар, приехавший из Реймса, ван Дамме и Жеф Ломбар.
Им всем явно было не по себе. Я уверен, что один из них решился все рассказать. Двое других, похоже, пришли, чтобы не допустить этого.
Жеф Ломбар не выдержал и внезапно ушел. Я остался с остальными. Мы попрощались на улице уэк^е после полуночи, и через несколько минут в меня стреляли.
Из этого я делаю вывод, что один из троицы решился все рассказать и кто-то из них попытался убрать меня.
И поскольку этот выстрел можно считать признанием, ему остается только попробовать еще раз и уж тогда постараться не промахнуться.
Но кто из них стрелял? Беллуар? Ван Дамме? Жеф Ломбар?
Все станет ясно, когда меня снова попытаются убить. Это вполне вероятно и неизвестно, чем обернется; поэтому я на всякий случай сообщаю тебе эти сведения. Если что, ты сможешь заново провести расследование.
Что касается моральной стороны дела, то главное — повидать г-жу Жене и Армака Лекока д’Арневиля, брата покойного.
А теперь я ложусь спать. Привет всем.
Мегрэ».
Мегрэ шагал через площадь д’Авруа. Туман рассеялся, и теперь каждый человек, каждая травинка в сквс ре сверкали жемчужной изморозью.
На размыто-голубом небе робко светило солнце, и под его лучами изморозь постоянно таяла, превращаясь в крошечные сияющие капельки, которые стекали на гравий.
Было всего восемь утра, когда Мегрэ прошелся по
66


Каре, где было еще совсем пусто. Щиты переносной кинорекламы подпирали закрытые ставни кинозалов.
Мегрэ остановился у почтового ящика, бросил туда письмо бригадиру Люкасу и беспокойно огляделся по сторонам.
Как раз сейчас какой-то человек в этом городе думал о нем, и у человека этого был только один шанс на спасение — убить его. Человек был в более выгодном положении: он знал эти места. Это стало ясно, когда прошлой ночью он кинулся в лабиринт улочек.
С Мегрэ он тоже был знаком, и, может быть, как раз в эту минуту смотрел на него, а комиссар понятия не имел, кто же он на самом деле.
Может быть, Жеф Ломбар? Может быть, опасность притаилась в старинном доме по улице Ор-Шато, где на втором этаже, под присмотром славной старушки матери, спала роженица, а внизу рабочие лениво расхаживали от одного чана с кислотой к другому под понукания и вопли рассыльных из газет?
А может быть, ван Дамме, этот мрачный, ожесточенный хитрец, доведенный до предела, поджидает комиссара где-нибудь, куда тот наверняка придет?
Ведь начиная с Бремена он сумел все предвидеть! Три строчки в немецких газетах —и он примчался в морг. Поболтав с Мегрэ за обедом, он явился в Реймс раньше, чем комиссар.
Он опередил его и в доме на улице Ор-Шато. Он раньше него обошел редакции газет.
Наконец, он был в кафе «Биржевое».
Правда, вполне могло оказаться, что он-то и решился все рассказать. Но вполне могло быть наоборот.
Может быть, это Беллуар? Холодный, высокомерный, надменный, типичный богатый буржуа из провинции, может быть, он и стрелял в тумане? Может быть, у него не было иного выхода, как только убрать Мегрэ?
Или Гастон Жанен, маленький бородатый скульптор? Его не было в кафе, но он мог поджидать на улице! "ч Какая связь между ними всеми и болтающимся на кресте церкви повешенным? Какое отношение они имели тсо всей этой куче висельников? Ко всем этим мерзавцам, висящим на деревьях, как чудовищные плоды? Какое отношение они имели к старому, залитому кровью костюму, изодранному чьими-то острыми ногтями?
Секретарши и машинистки спешили на работу. Мед-
3*
67


денно катилась городская уборочная машина, сметая мусор в сточные канавы и поливая из двух сопел мостовую.
На перекрестках виднелись белые эмалевые каски регулировщиков, поблескивали их лакированные краги; они дирижировали уличным движением.
— Как пройти в центральный комиссариат? — спросил Мегрэ.
Ему указали дорогу. Он явился туда, когда уборщицы еще не закончили работу, но приветливый секретарь радушно принял коллегу. И когда комиссар попросил разрешения посмотреть протоколы десятилетней давности, уточнив, что его интересуют сводки за февраль, секретарь воскликнул:
— Надо же, не далее как вчера эти протоколы уже спрашивали! Ведь вы хотите знать, действительно ли некая Жозефина Боллан совершила кражу, будучи служанкой в доме, ведь так? И как раз в феврале...
— Кто-то уже приходил?
— Вчера в пять вечера. Он наш, но работает за границей и уже многого добился, несмотря на молодость. Его отец был врачом. Ну а у него собственное дело в Германии. Он процветает.
— Жозеф ван Дамме?
— Именно так. Но хотя он перерыл все досье, он так и не нашел того, что искал.
— Можно мне посмотреть?
Ему выдали зеленую папку, куда были подшиты пронумерованные протоколы происшествий. За пятнадцатое февраля их числилось пять: два по поводу появления в нетрезвом виде в общественных местах и нарушения тишины ночью, один по поводу кражи с прилавка, еще один по поводу побоев и ранений и, наконец,— по поводу взлома клетки и кражи кроликов.
Мегрэ даже не стал их читать. Он внимательно просматривал нумерацию страниц.
— Господин ван Дамме сам справился в книге? — спросил он.
— Да, он расположился в соседнем кабинете.
— Благодарю вас.
У этих пяти протоколов были следующие номера: 237, 238, 239, 241, 242.
Иначе говоря, одного не доставало. Он исчез из подшивки, как и номера газет. Это был протокол № 240.
68


Через несколько минут Мегрэ уже был на площади позади Ратуши, куда на нескольких машинах приехала свадьба. И невольно прислушивался к малейшему шороху: его снедало какое-то смутное, мучительное беспокойство.
8. 	Малыш Клайн
Как раз вовремя! Было девять утра. Мегрэ видел, как служащие стягиваются к Ратуше, проходят по парадному въезду, раскланиваются, чуть приостановившись на роскошной каменной лестнице, на верхней площадке которой покуривал трубку важный бородатый привратник в шитой галунами фуражке.
Трубка у него была пенковая — Мегрэ невольно отметил это: может быть, солнце как-то особенно весело играло на гладких боках трубки, может быть, потому, что трубка была хорошо обкурена, и Мегрэ на мгновение позавидовал этому человеку, с наслаждением затягивающемуся ароматным дымом, он казался воплощением покоя и жизнерадостности.
Тугой и звенящий утренний воздух становился все более упругим по мере того, как солнце поднималось выше. Слышался веселый гул: валлоны что-то радостно кричали на своем диалекте, пронзительно звенели красно-желтые трамваи, а звонкие струи монументального фонтана, над которым возвышалась парадная лестница Ратуши, словно старались заглушить шум расположенного неподалеку рынка.
И вот Мегрэ увидел, как по парадной лестнице с расходящимися маршами поднимается ван Дамме и направляется в приемный зал.
Комиссар бросился вслед за ним. Внутри здания лестницы также были с расходящимися маршами, сходившимися на каждом этаже. И вот на одной из площадок Мегрэ и ван Дамме столкнулись нос к носу: оба они задыхались от бега, но старались не показать виду перед стоявшим там приставом магистратуры с серебряной цепью на груди.
Все решилось в мгновение ока, за какую-то долю секунды.
Мегрэ поднимался по лестнице и уже знал, что ван Дамме явился сюда, чтобы уничтожить какой-то доку¬
69


мент, как в редакциях газет и центральном комиссариате. Один из протоколов за 15 февраля уже исчез.
Возможно, как это принято во многих городах, льежская полиция каждое утро передает бургомистру копию дневной сводки происшествий?
— Я хотел бы видеть секретаря муниципалитета,— сказал Мегрэ, опередивший ван Дамме всего на несколько шагов.— Срочно!
Их взгляды встретились. Оба чуть заколебались, не зная, нужно ли им здороваться, в конце концов не стали, и бременский коммерсант в ответ на вопрос секретаря магистратуры пробормотал:
— Ничего. Зайду позже.
Он ушел. Постепенно звук его шагов затих в направлении приемного зала. Через несколько минут Мегрэ пригласили в роскошный кабинет, где затянутый в визитку секретарь муниципалитета, шею которого подпирал пристежной воротник, засуетился и принялся искать дневные сводки происшествий десятилетней давности.
В кабинете, устланном пушистым ковром, было тепло. Епископский посох на исторической картине, занимающей всю стену, сверкал в лучах солнца.
Поиски сводок и обмен взаимными любезностями заняли не менее получаса. И вот Мегрэ вновь перечитывал протоколы о краже кроликов, о появлении в общественных местах в нетрезвом виде, о краже с прилавка. И между двумя отчетами о происшествиях — следующие строки:
«Постовой Лагасс из 6-го отделения, направляясь сегодня в 6 утра на свой пост на мосту дез Арш, проходил мимо портала церкви Сен-Фольен и обнаружил там мертвое тело, висевшее на крюке для дверного молотка.
Вызванный тут же врач констатировал смерть пострадавшего, который оказался неким Эмилем Клайном, уроженцем Англера, работавшим маляром и проживавшим по улице Пот-о-Нуар.
Судя по всему, Клайн повесился глубокой ночью, использовав для самоубийства гардинный шнур. Никаких ценных вещей при нем не обнаружено, в карманах найдено несколько мелких монет и некоторые личные вещи, не представляющие ценности.
70


Расследованием установлено, что он уже три месяца нигде не работал и, видимо, решился на самоубийство из-за крайней нужды.
Его мать, вдова Клайн, живущая в Англере на небольшую пенсию, извещена о случившемся».
И тут время полетело вскачь. Мегрэ ринулся по новому следу. Но он невольно стремился не столько собрать сведения об этом Клайне, сколько встретиться с ван Дамме.
Он смутно чувствовал, что приблизится к истине не раньше, чем вновь встретится лицом к лицу с коммерсантом. Ведь все началось еще в Бремене. И с тех пор, стоило комиссару что-то выяснить, как он тут же наталкивался на ван Дамме.
Коммерсант видел его в Ратуши и знал, что он прочитал сводку, что ниточка повела его к Клайну.
В Англере — ничего! Комиссар взял такси, и шофер повез его в промышленный район, где маленькие, грязно-серого цвета домики рабочих, похожие друг на друга, как близнецы, ютились у подножия фабричных труб, выстраиваясь в убогие, бедные улицы.
. На крылечке того дома, где жила когда-то вдова Клайн, какая-то женщина мыла порог.
— Она уже лет пять как умерла.
И никаких следов ван Дамме.
— А ее сын жил отдельно?
— Да. Он плохо кончил. Покончил с собой на вратах церкви.
И все. Мегрэ удалось еще выяснить, что отец Клайна был штейгером на угольной шахте и что жена его после смерти мужа жила на небольшую пенсию, ютясь в мансарде, которую поднанимала у жильцов.
— В шестое отделение полиции! — приказал комиссар таксисту.
Постовой Лагасс был жив, но весьма смутно помнил, как все это было.
— Всю ночь шел дождь. Этот рыжий парень насквозь промок, и волосы залепили ему все лицо.
— Он был высокий? Низенький?
— Скорее, низенький...
Тогда комиссар обратился в жандармерию и около часа провел в казарме, где пахло кожей и лошадиным потом.
— Если в то время ему было двадцать, то он должен
71


был проходить призывную комиссию. Вы говорите — Клайн, через «а»?
Карточку его нашли под № 13 в папке негодных к строевой службе.
Мегрэ переписал данные: рост 1,55 м, объем груди 0,80... И пометка «слабые легкие»,
А ван Дамме так и не показывался. Нужно было искать в другом месте, где-то еще. За утро Мегрэ выяснил только одно —что костюм Б не мог принадлежать самоубийце Клайну, который был настоящим недомерком.
Клайн покончил с собой. Не было ни следов борьбы, ни единой капли крови.
Какое же отношение он имел к чемодану бременского бродяги, к самоубийству Лекока д’Арневиля, жившего под именем Луи Жене?
— Высадите меня здесь. И скажите, где находится улица Пот-о-Нуар?
— Позади церкви. Это та, которая спускается к набережной Сент-Барб.
Когда они подъехали к церкви Сен-Фольен, Мегрэ расплатился с таксистом. Теперь он стоял и рассматривал новую церковь, возвышавшуюся среди довольно большой насыпной площадки.
Слева и справа простирались бульвары, вдоль которых стояли вереницы домов, выстроенных примерно тогда же, что и церковь. Но позади нее сохранился старинный квартал, часть которого снесли, чтобы открыть перспективу на новый храм.
В витрине писчебумажного магазина Мегрэ обнаружил открытки, на которых была изображена старая церковь. Она была ниже, приземистей и совсем черная. Одно крыло подперто толстыми брусьями. С трех сторон к церкви лепились убогие, низенькие домишки, придававшие всему этому уголку города средневековый колорит.
От этого Двора чудес уцелел только небольшой квартал, изрезанный улочками и тупичками, где царил мерзкий запах нищеты и запустения.
Улица Пот-о-Нуар была не более двух метров шириной, посреди мостовой протекал ручеек мыльной воды, дети играли на крылечках домов, кишевших беднотой.
Здесь было довольно темно: хотя на небе сияло сол¬
72


нце, тучи его не проникали в этот узкий туннель. Бочар набивал обручи на бочки прямо на улице, рядом с пылающей жаровней.
Номера домов давно стерлись. Комиссару пришлось спросить, где находится дом № 7, и тогда ему показали на тупичок, откуда доносились визг пилы и скрежет рубанка.
Чуть дальше в тупичке была мастерская с несколькими верстаками; сквозь настежь открытые двери видно было, как работают трое столяров, а на плите варится клей.
Один из рабочих поднял голову, вынул изо рта погасший окурок и взглянул на посетителя, ожидая, пока тот заговорит.
— Скажите, здесь ли проживал некий Клайн?
Мужчина понимающим взглядом окинул сотоварищей, указал пальцем на дверь на черную лестницу и буркнул:
— Наверху! Там уже кто-то есть.
— Новый жилец?
В ответ мужчина как-то странно улыбнулся, и в тот момент Мегрэ так и не понял чему.
— Пойдите поглядите. На втором этаже. Идите смело—там только одна дверь.
Он беззвучно смеялся, не переставая орудовать фуганком. Мегрэ пошел наверх. На лестнице была тьма кромешная, чуть выше перила обрывались.
Он чиркнул спичкой и увидел выше по лестнице дверь без ручки, с бечевкой и ржавым гвоздем вместо замка.
Сунув руку в карман* но не вынимая револьвера, он толкнул дверь коленом и был ослеплен ярким светом, лившимся в комнату через потолочное окошко, в котором недоставало доброй половины стекол.
Все произошло так внезапно, что на несколько секунд Мегрэ как бы ослеп. Он все озирался по сторонам и, когда глаза его наконец привыкли к свету, разглядел в углу комнаты мужчину, не сводившего с него яростного взгляда: это был ван Дамме.
— Мы ведь не могли миновать этой комнаты, правда? — сказал комиссар.
И в пугающе-пронзительной, гулкой тишине голос его прозвучал как-то странно.
Никто не отвечал, ван Дамме с ненавистью смотрел на комиссара.
73


Что здесь было когда-то? Монастырь, казарма или богатый особняк? Совершенно немыслимая архитектура!
Ни одного прямого угла. Пол наполовину зашит досками, наполовину вымощен плитками неправильной формы, как в старинной часовне.
Стены были выбелены известкой, но остался незакрашенным прямоугольник темного кирпича, видимо от замурованного оконного проема. Через потолочное окно виднелся щипец крыши, водосточная труба, а дальше, в сторону Мааса,— опять крыши, крыши... Но более всего поражала обстановка в комнате, напоминавшая то ли психиатрическую лечебницу, то ли декорации к какому-то фарсу, настолько она была дикой и несуразной.
На полу, среди нагроможденных заготовок для стульев, стояли банки со столярным клеем, какие-то ящики, из которых торчали солома и стружки, валялись сломанные пилы, лежала свежепочиненная дверь.
А в углу — что-то вроде дивана, вернее, полуприкрытый куском ситца пружинный матрац от кровати, над которым свисал несуразный фонарь с цветными стеклами, из тех, что можно порой увидеть у старьевщиков.
На диване свалены куски учебного скелета. Ребра и таз еще держались на крючках, и костлявый торс, как тряпичная кукла, сложился пополам.
Стены сплошь покрыты то ли рисунками, то ли фресками.
И опять хаос, разброд: гримасничающие рожи; надписи типа: «Да здравствует Сатана, отец вселенной!» На полу Библия со сломанным корешком. Повсюду покрытые толстым слоем пыли скомканные наброски и пожелтевшие клочья бумаги.
И еще надпись над дверью: «Добро пожаловать, проклятые!»
И среди этого дикого хаоса каркасы стульев, пахнущие столярной мастерской, банки с клеем, сосновые доски, опрокинутая ржавая печка.
И, наконец, ван Дамме, ухоженный, в прекрасно сшитом костюме, в безукоризненно вычищенных ботинках, ван Дамме, который, несмотря ни на что, выглядел завсегдатаем шикарных пивных баров, владельцем современной конторы в торговом билдинге, ценителем тонкой кухни и старинных вин.
Тот самый ван Дамме, который, сидя за рулем своей
74


машины, здоровался с местными заправилами и пояснял, что вон тот прохожий в меховой накидке стоит миллионы марок, а тот другой — хозяин тридцати теплоходов, бороздящих мировой океан. Тот самый ван Дамме, который чуть позже под звуки веселой музыки, под звон бокалов будет за руку здороваться с этими магнатами, чувствуя, что он уже на подступах к их миру.
И вдруг этот самый ван Дамме стоит, вжавшись в стену, как загнанный зверь, не замечая, что плечо его — в мелу; стоит, сунув руку в карман и тяжело, пристально глядя на Мегрэ.
— Сколько?
Неужели он действительно это сказал? Может быть, комиссару это почудилось? Может быть, в этой странной комнате он стал жертвой слуховой галлюцинации?
Он вздрогнул и нечаянно опрокинул стул без сиденья, который с грохотом покатился по полу.
Лицо ван Дамме пылало. Но на здоровяка он уже не походил. Он явно паниковал, но чувствовалось, что воля его не сломлена и он во что бы то ни стало будет бороться до конца. Глаза на его искаженном лице пылали отчаянием и яростью.
— Что вы имеете в виду?
Тем временем Мегрэ подошел к вороху смятых набросков, сметенных в угол, под фонарь. Прежде чем ван Дамме раскрыл рот, он успел разглядеть несколько этюдов обнаженной натуры: широкобедрую растрепанную девицу вульгарного типа, лохматую, с налитой грудью, с сильным, пропорционально сложенным телом.
— Еще не поздно,— проговорил тем временем ван Дамме.— Пятьдесят тысяч? Сто?
Комиссар с любопытством взглянул на него, а тот с плохо скрываемым нетерпением бросил:
— Двести!
Страх висел в воздухе, трепетал меж кривых стен. В нем было что-то болезненное, нечистое, гнусное.
Но если бы только страх! В воздухе висело головокружительное искушение — убить! Ван Дамме боролся с собой...
А Мегрэ продолжал копаться в старых бумагах и всюду наталкивался на пухлую девицу в разных позах. Похоже, во время сеансов она только тупо смотрела в пространство.
75


На одном рисунке художник попытался задрапировать ее в кусок ситца — теперь этот ситчик прикрывал старый матрац. На другом он нарисовал ее в черных чулках.
На заднем плане —череп, который теперь валялся у изголовья дивана. Мегрэ вспомнил, что видел череп и на портрете Жефа Ломбара.
Сквозь пространство и время выстраивалась некая связь событий, пока еще смутная и неопределенная. Комиссар нетерпеливо развернул очередной набросок углем, на нем в три четверти был изображен длинноволосый юноша с чуть пробивающейся бородкой, в рубашке с распахнутым воротом.
Романтизм прямо-таки выпирал. Казалось, юноша вглядывается в будущее, как орел в диск солнца.
И это был Жан Лекок д’Арневиль, самоубийца, застрелившийся в убогой бременской гостинице, бродяга, так и не съевший своих булочек с сосисками.
— Двести тысяч франков!
И снова голос ван Дамме, голос торговца —что бы ни случилось, ван Дамме не забывал о деталях, о колебаниях курса. Это было у него в крови.
— Французских франков! Послушайте, комиссар...
Мегрэ чувствовал: когда ван Дамме поймет, что
просьбы бесполезны, он перейдет к угрозам, и ужас, звучащий в его голосе, обернется рыком ярости.
— Еще не поздно! Еще не началось официальное расследование. Мы на территории Бельгии...
В фонаре торчал огарок свечи, под грудой бумаг комиссар обнаружил старую керосинку.
— Вы же приехали сюда неофициально. И даже... Дайте мне только месяц...
— Значит, это случилось в декабре...
Еще больше вжимаясь в стену, ван Дамме пролепетал:
— Что вы хотите сказать?
— Сейчас ноябрь, в феврале будет десять лет, как повесился Клайн. А вы просите у меня всего месяц.
— Не понимаю...
— Прекрасно понимаете.
У Мегрэ был угрожающий вид. Не вынимая правой руки из кармана пальто, левой свободной он перебирал старые бумаги, а они шуршали и шелестели, и в этом было что-то жутковатое.
— Вы все прекрасно поняли, ван Дамме! Если бы речь шла о гибели Клайна, если бы, например, он был
76


убит, срок давности наступил бы только в феврале, то есть ровно через десять лет. А вы просите у меня только месяц. Значит, это случилось в декабре...
— Вы ничего не найдете.
Голос дрожал, как старый дребезжащий патефон.
— Тогда чего вы боитесь?
Мегрэ приподнял матрац, но под ним не было ничего, кроме пыли и позеленевшей корки хлеба, явно пролежавшей здесь много лет.
— Двести тысяч франков... Можно договориться, что потом...
— Вам очень хочется получить по физиономии?
Слова эти прозвучали так резко, так неожиданно,
что ван Дамме на мгновение растерялся, взмахнул рукой, как бы защищаясь, и нечаянно вытащил револьвер, который сжимал в кармане.
Поняв, что выдал себя, он на несколько секунд вновь оказался в плену искушения — стрелять или не стрелять.
— Ну-ка бросьте это!
Пальцы бельгийца разжались. Револьвер упал на пол рядом с грудой стружки.
А Мегрэ отвернулся от врага, продолжая ковыряться в немыслимой куче самых невероятных вещей. И вытащил оттуда носок — пожелтевший от старости, кое-где тронутый плесенью.
— Скажите-ка, ван Дамме...
Он обернулся, чувствуя: происходит что-то не то, и увидел, как коммерсант утирает лицо рукой, а на щеках его остаются мокрые полосы.
— Вы плачете?
— Я?
Это я было сказано пронзительно, агрессивно, с отчаянием.
— В каких войсках вы служили?
Тот не понял. Он готов был уцепиться за что угодно, за любую видимость надежды.
— Я окончил школу младших лейтенантов запаса в Беверлоо.
— Пехота?
— Кавалерия.
— Иначе говоря, тогда в вас было сто шестьдесят пять — сто семьдесят сантиметров росту. И весили вы не более семидесяти килограммов. Раздались вы уже потом.
Мегрэ отшвырнул опрокинутый им стул и подобрал
77


еще клочок бумаги, по всей видимости обрывок письма, на котором уцелела только одна строчка:
«Привет, старый дружище...»
Он не сводил глаз с ван Дамме, который пытался понять собеседника, и вдруг, все осознав, с перекошенным лицом, потрясенно воскликнул:
— Это не я! Клянусь, я никогда не надевал этот костюм!
Мегрэ кончиком ноги отшвырнул револьвер коммерсанта в угол комнаты.
Почему в это самое мгновение он вновь пересчитал детей? Один у Беллуара. Трое малышей на улице Ор- Шато, где новорожденная еще не успела открыть глаз. Да еще сынишка лже-Луи Жене.
На полу валялся рисунок сангиной: красивая нагая девица, как кошка, выгнулась в спине. Подписи не было.
На лестнице послышались неуверенные шаги. Кто-то шарит по двери, отыскивая тесемку, служившую защелкой.
9. 	Апокалиптические спутники
С этой минуты каждое слово, каждая пауза в разговоре обрели особый смысл. Мелочи перестали быть мелочами, и участники разговора, казалось, окутались некоей жутковатой дымкой: их обволакивал страх.
Дверь распахнулась, появившийся на пороге Морис Беллуар мгновенно оценил ситуацию: достаточно было взглянуть на забившегося в угол ван Дамме и револьвер, валявшийся на полу.
Все было ясно. Невозмутимый вид Мегрэ, который, посасывая трубку, копался в старых рисунках, говорил сам за себя.
— Ломбар сейчас придет,— отрывисто произнес Беллуар, и непонятно было, кому он это говорит — комиссару или ван Дамме.—Я опередил его, потому что поехал на такси.
И Мегрэ понял, что заместитель директора банка примирился с поражением. Весь его облик как-то неуловимо переменился: чуть расслабилось лицо, голос звучал устало и несколько смущенно.
Все переглянулись. Молчание прервал Жозеф ван Дамме:
78


— Ну как он?
— Совсем обезумел. Я пытался его успокоить, но он убежал. Заговаривается, размахивает руками...
— Есть у него оружие? — осведомился Мегрэ.
— Есть.
Тщетно пытаясь овладеть собой, Беллуар все прислушивался к чему-то, и видно было, что он вконец измучен и истерзан.
— Вы были у Ломбара в мастерской и дожидались, чем закончится наш с ним разговор? — спросил Мегрэ, указывая на ван Дамме, и Беллуар молча понурил голову.
— Так, значит, вы решили предложить мне...
Можно было не договаривать. И без того все было
ясно. В этом разговоре даже паузы были красноречивы. Казалось, собеседники читают мысли друг друга.
На лестнице вдруг послышались быстрые шаги. Кто- то споткнулся, видимо, упал со всего маху и злобно выругался. И тут пинком распахнулась дверь, на пороге появился Жеф Ломбар и замер, уставившись на троих мужчин. Глаза его как-то жутко остекленели.
Его трясло как в лихорадке. Похоже, он был не в себе.
У него, видимо, все плясало перед глазами: испуганно отшатнувшийся Беллуар, побагровевший ван Дамме, наконец, подобравшийся как для прыжка, затаивший дыхание широкоплечий Мегрэ.
А вокруг — безумный развал: фонарь, продавленный диван, разбросанные рисунки, на которых мелькали то грудь, то подбородок голой девицы.
Все решали доли секунды. Неуклюже выпрастав длиннющую руку, Жеф наставил на них револьвер.
Мегрэ смотрел на него пристально, но спокойно. Однако вздохнул с явным облегчением, когда Ломбар бросил револьвер, схватился за голову и разразился хриплыми рыданиями, простонав:
— Не могу! Не могу! Слышите, вы? Не могу, черт подери!
Ноги его не держали, и он, всхлипывая, уткнулся лицом в стену, вцепился в нее обеими руками. Видно было, как у него трясутся плечи.
Комиссар прикрыл дверь; разом оборвался визг пилы, доносившийся снизу, замолк скрежет рубанка, стихли крики детей на улице.
Утерев лицо носовым платком и откинув волосы со
79


лба, Ломбар огляделся с той отрешенностью, которая овладевает человеком после нервного срыва.
Он еще не вполне успокоился. У него непроизвольно сжимались и разжимались кулаки. Ноздри трепетали. А когда он попытался заговорить, ему пришлось прикусить губу, чтобы сдержать подступившее к горлу рыдание.
— До чего же можно докатиться! — с натужной иронией выговорил он чуть погодя тусклым и резким голосом.
Попытался рассмеяться, но смех прозвучал надрывно.
— Девять лет! Почти десять! У меня ничего нет за душой — ни денег, ни профессии. И я совсем один.
Он говорил как бы про себя, даже не замечая, что взгляд его прикован к этюду, на котором изгибалась нагая девица.
— Десять лет бесконечных, непрестанных усилий, горестей, всевозможных передряг. И все же я женился. Хотел детей. Работал как зверь, чтобы у них была достойная жизнь. Дом. Мастерская. Чтобы у них было все — вы сами видели. Но вы не знаете, чего это стоило, как мерзко порой мне бывало. Как я не спал ночами — все думал о векселях, о выплатах...
Он судорожно сглотнул и схватился за голову. Видно было, как на шее у него вверх-вниз ходит кадык.
— Ну вот. У меня родилась дочка. И я даже не знаю, какая она, ведь я толком ее и не рассмотрел. Жена еще не оправилась, ничего не понимает и только смотрит на меня с ужасом: я ведь сам на себя не похож. Когда рабочие спрашивают меня о чем-нибудь, Бог весть что я им отвечаю.
Кончено! Вдруг, сразу, всего за несколько дней. Все рухнуло, все пропало, всему конец. Всему. Десять лет мучений!
И все потому, что...
Сжав кулаки, он взглянул на валявшийся револьвер, потом перевел взгляд на Мегрэ. Судя по всему, он дошел до предела.
— Все. С этим пора кончать,— сказал он со вздохом и устало махнул рукой.—Ну, кто будет говорить? Как глупо...
Казалось, он обращался к черепу, к куче старых набросков, к безумным рисункам по стенам.
— Как глупо! — повторил он.
Казалось, он вот-вот снова заплачет. Но нет. Нервы
80


его уже ни на что не реагировали. Кризис миновал. Он присел на диван и застыл, упершись костлявыми локтями в колени, уткнув подбородок в сомкнутые руки.
Потом вдруг принялся ногтем счищать какое-то пятнышко с брюк.
— Не помешаю? — раздался вдруг бодрый, жизнерадостный голос.
Весь в стружке, в комнату ворвался столяр, оглядел разрисованные стены и расхохотался:
— Пришли, значит, полюбоваться на свою халупу?
Никто не шелохнулся. Только Беллуар попытался
придать себе непринужденный вид.
— Вы не забыли, что задолжали мне тогда двадцать франков за последний месяц? Ну, это так, к слову... Я всякий раз не могу удержаться от смеха, как вспомню, что, уходя и оставляя мне эту рухлядь, вы заявили:
«Вполне возможно, что когда-нибудь любой из этих рисунков будет стоить столько же, сколько вся хибара».
Я, в общем-то, не верил, но все как-то не решался заново побелить стены. Однажды привел сюда багетчика, который приторговывает картинами, так он забрал пару рисунков. И заплатил мне за них сто су. Вы все так же занимаетесь живописью?
Он наконец почувствовал что-то неладное. Жозеф ван Дамме упорно не поднимал глаз. Беллуар нетерпеливо щелкал пальцами.
— У вас ведь мастерская на улице Ор-Шато? — опять обратился столяр к Жефу — Мой племянник работает у вас. Такой высокий белобрысый парень...
— Возможно,—со вздохом ответил Жеф, отворачиваясь.
— Что-то я вас не признаю... Вы тоже были в команде?
Теперь столяр обращался к Мегрэ.
— Нет.
— Ну уж шутники, ну обормоты! Жена никак не хотела, чтобы я сдавал им комнату, и потом все уговаривала меня выгнать их вон, тем более что платили они нечасто. Но меня все это ужасно забавляло. Они без конца выставлялись друг перед другом: у кого самая широкополая шляпа, кто выкурит самую большую трубку. Ночи напролет горланили да пьянствовали. Иногда
81


приводили хорошеньких девиц. Кстати, господин Лом- бар, знаете, что сталось вот с этой, которую вы рисовали?
Она вышла замуж за инспектора Центрального рынка и живет тут, по соседству. Ее сынишка ходит в школу вместе с моим.
Ломбар вскочил, кинулся к окну, прошелся по комнате — в нем чувствовалась такая нервозность, что столяр перепугался и решил ретироваться.
— Наверное, я вам мешаю, так я пойду. И знаете, если вам нужно что-нибудь из вещей... Сами понимаете, если я что и хранил, то не ради двадцати франков. Я забрал только один пейзажик — повесил в столовой.
Он уже стоял в дверях и, казалось, собирался еще что-то сказать, но его позвали снизу.
— Хозяин, тут к вам пришли!
— Ну, я пошел, господа. Было так приятно...
Дверь закрылась на полуслове. Тем временем Мегрэ
раскурил трубку. Все же болтовня столяра как-то разрядила обстановку. И когда комиссар заговорил, указывая на надпись вокруг самого непонятного рисунка на стене, Морис Беллуар отвечал ему почти нормальным тоном.
Надпись гласила: Апокалиптические спутники».
— Так называлась ваша группа?
— Да. Я объясню. Правда, уже довольно поздно... Ну что ж, нашим домашним придется подождать.
Но тут вмешался Жеф Ломбар.
— Погоди, я сам расскажу.
Он принялся расхаживать по комнате, и по мере того, как он говорил, взгляд его обращался то на рисунки, то на фонарь, то на диван, словно призывая их в свидетели.
— Это было чуть более десяти лет назад. Я учился в Академии изобразительных искусств, носил широкополую шляпу, завязывал бантом шейные платки. Нас было трое: Гастон Жанен — он занимался скульптурой,— малыш Клайн и я. Мы разгуливали по Каре с невероятно важным видом: ну как же, художники, творческие натуры! Каждый верил, что его ждет великое будущее, примерял на себя славу нового Рембрандта.
Все началось довольно глупо. Мы много читали, в основном книги романтического толка. Чуть что —загорались. Неделю-другую бредили каким-нибудь писа¬
82


телем, а потом творили себе нового кумира, отметая прежнее увлечение.
Мать малыша Клайна жила в Англере, и ему приходилось снимать эту халупу, вот мы и повадились здесь собираться. В этой комнате было что-то средневековое, особенно зимними вечерами, и мы буквально шалели от этого. Пели старинные хоралы, декламировали Вийона.
Уже не помню, кто из нас первым наткнулся на Апокалипсис и потом вечерами читал его нам вслух.
Как-то вечером мы познакомились с несколькими студентами: Беллуаром, Арманом Лекоком д’Арневи- лем, ван Дамме и неким Мортье, папаша которого и по сей день торгует требухой и потрохами.
Выпили, потом все вместе завалились в мастерскую. Самому старшему из нас не было и двадцати двух.
— Ван Дамме, ведь ты был самым старшим, так?
Рассказывая, Ломбар понемногу успокаивался. Уже
не так стремительно бегал по комнате, голос его звучал чуть мягче, но лицо после истерики оставалось пунцовым, губы вздулись.
— Если не ошибаюсь, это была моя идея — организовать тайное общество. Я где-то читал о старинных тайных обществах при немецких университетах. Вот мы и задумали что-то вроде клуба, где Искусство сольется с Наукой.
И с невольным горьким смешком он окинул взглядом комнату.
— Мы же бредили Искусством и Наукой! Нас прямо раздувало от гордости. Трое горе-мазил — Клайн, Жанен и я —собирались представлять Искусство. Наши приятели-студенты — Науку.
Ну, потом мы еще выпивали. Мы ведь тогда изрядно выпивали. Чтобы как-то подстегнуть себя. И в потемках сидели, чтобы словить особый кайф.
Представляете, мы здесь и ночевали. Кто на диване, кто на полу. И все курили, и, уж конечно, трубки. В конце концов топор можно было вешать.
А как доходили до нужной кондиции — принимались петь хоралы. Правда, почти всегда кто-нибудь напивался до чертиков и ретировался на двор.
Часам к двум ночи, накачавшись какой-нибудь дрянью, от которой нас выворачивало, мы окончательно шалели и ударялись в метафизику.
Как сейчас вижу малыша Клайна. Он был самый
83


нервный, самый экзальтированный. Да и здоровьем не отличался. Они с матерью постоянно перебивались, и он жил неизвестно на что, отказывая себе в еде ради выпивки.
Ведь, напившись, мы становились гениями.
Наши приятели-студенты были чуть поумереннее, поспокойнее, не так бедствовали. Кроме Лекока д’Арне- виля. Беллуар старался стащить у родителей бутылку старого бургундского или какого-нибудь ликера. Ван Дамме приносил что-нибудь из закуски.
Мы воображали, что на улицах все смотрят на нас с опаской и восхищением. И окрестили наш клуб звучно и таинственно: Апокалиптические спутники.
Хотя, по-моему, никто так и не осилил всего Апокалипсиса. Только Клайн, напившись, шпарил наизусть целые отрывки.
Было решено, что за комнату мы будем платить в складчину, а Клайн будет здесь за хозяина.
Некоторые девчонки соглашались позировать бесплатно. Позировать и, конечно, все такое... И мы третировали их как гризеток а 1а Мюрже *. Ну и соответственно.
Вон одна из них на том рисунке в углу. Глупа, как телка. Но это не мешало нам писать с нее мадонну.
Главное — напиться. Любой ценой вырваться из обыденности. Помню, как однажды Клайн попробовал вылить на диван целый флакон эфира. А мы, уже предвкушая кайф, ждали, когда начнутся видения.
Черт подери!
На мгновение Жеф Ломбар припал лбом к запотевшему стеклу, тут же отпрянул и, запинаясь, продолжал:
— Мы все время взвинчивали себя и в конце концов совершенно истрепали себе нервы, особенно — кто послабее, кто всю жизнь недоедал. Понимаете? Ну и конечно, малыш Клайн. Бедный парень совсем не ел и постоянно подстегивал себя алкоголем.
Мы-то, конечно, считали, что заново открываем мир. У нас были готовые ответы на все великие вопросы бытия. Обыватели, общество, общепринятые истины — все к черту!
И вот, после нескольких стаканов вина, утопая в табачном чаду, мы взахлеб проповедовали самые что
Мюрже АнрИ (1822—1861) — французский писатель, автор ♦Сцен из жизни богемы* (1848).
84


ни на есть безумные, нелепые идеи. Ницше, Маркс, Конфуций, Христос — все вперемежку, все в одну кучу.
Ну вот, например. Не помню уж, кто додумался, что боли как таковой не существует, что это всего лишь иллюзия нашего мозга. И эта идея настолько мной овладела, что однажды ночью на глазах у потрясенных и восхищенных друзей я вонзил себе в руку перочинный нож, стараясь еще и улыбаться при этом.
Да, чего только не было! Мы считали себя элитой, гениями, которым помог соединиться счастливый случай. Ставили себя выше задавленного условностями мира, выше законов и предрассудков.
Кучка богов, так ведь? Эти самые боги временами подыхали с голоду, но по улицам шли с гордо поднятой головой, изничтожая1 встречных презрением и высокомерием.
И каждый придумывал себе будущее. Лекок д’Арне- виль станет Толстым. Ван Дамме, учившемуся в совершенно прозаической Высшей коммерческой школе, суждено было перевернуть политическую экономию, низвергнуть все привычные устои общества.
У каждого —своя стезя. Среди нас были поэты, художники, будущие президенты и министры.
Еще бы, в изрядном подпитии! В конце концов мы настолько привыкли взвинчивать себя, что, едва переступив порог мастерской, окунувшись в эту странную атмосферу —с приглушенным светом, скелетом, черепом, который служит круговой чашей,— моментально доходили до нужного градуса даже без выпивки.
Даже наименее кичливые были наверняка уверены, что когда-нибудь на этом доме установят мраморную мемориальную доску: «Здесь собирались знаменитые Апокалиптические спутники*.
Каждый старался как-то отличиться — принести необыкновенную идею, новую книгу...
Лишь по чистой случайности мы не стали анархистами. Тем более что вопрос этот обсуждался, и вполне серьезно. В Севитье было совершено покушение. Мы вслух читали статью в газете. И кто-то — кто не помню — воскликнул:
— Настоящий гений по сути своей — разрушитель!
И мы, кучка мальчишек, часами разглагольствовали на подобные темы. Прикидывали, как наладить произ¬
85


водство бомб. Рассуждали, насколько интересно взорвать что-нибудь.
А потом стало плохо малышу Клайну—он выпил около двух литров какого-то мерзкого пойла. Но на этот раз все обернулось даже хуже, чем обычно: он катался по полу, у него было что-то вроде нервного припадка, и мы уже стали думать, что будет с нами, если с ним что-нибудь случится.
Здесь как раз была эта девица — Анриетта. Она плакала.
Не спать ночь напролет — какой кайф! Для нас было делом чести расходиться, только когда фонарщик погасит фонари. Тогда и мы наконец разбредались по домам, поеживаясь от утреннего холода, а над городом занимался тусклый рассвет.
Кто побогаче — перемахнув через подоконник родного дома, попадал в нормальную жизнь: отъедался, отсыпался, худо-бедно восстанавливал силы после бессонной ночи.
Но остальные — Клайн, Лекок д’Арневиль и я — шатались по улицам и с вожделением глазели на роскошные витрины, довольствуясь черствой коркой.
В тот год у меня не было пальто, потому что я предпочел купить широкополую шляпу, а она стоила сто двадцать франков.
Я утверждал, что холод, как и все остальное,— это вроде лишь иллюзии. И поднаторев в бесконечных спорах, заявлял отцу — славному работяге-оружейнику, умершему несколько лет назад,—что родительская любовь — это самая низменная форма эгоизма и первейший долг ребенка — отречься от родителей.
Мать умерла, когда я был еще маленьким. Отец так больше и не женился. Он уходил на работу в шесть утра, как раз когда я возвращался. Так потом, чтобы не встречаться со мной, он стал уходить еще раньше: в такой ужас приводили его мои заявления. А на столе оставлял мне записочку: «Поешь, мясо — в шкафу. Отец».
У Жефа перехватило горло. Он взглянул на Беллуара, который примостился на краешке стула без сиденья, уставившись в пол, на ван Дамме, терзавшего сигару.
— Нас было семеро,—глухо проговорил Ломбар.— Семеро Сверхчеловеков. Семеро Гениев. Семеро мальчишек.
Перебравшись в Париж, Жанен не изменил скульп¬
86


туре. Правда, теперь-то он делает манекены для большой фабрики. И иногда, чтобы утолить снедающую его лихорадку, лепит бюст очередной любовницы.
Беллуар пошел по банковской линии. Ван Дамме ворочает делами, шустрит, проворачивает всякие сделки. Я занялся фотогравюрой.
Он чуть помолчал, и все невольно затаили дыхание. Жеф как-то судорожно сглотнул, глаза его, казалось, провалились еще больше:
— Клайн повесился на воротах церкви... Лекок д’Ар- невиль застрелился в Бремене...
И опять пауза. Но на этот раз Морис Беллуар, не в силах оставаться на месте, вскочил, потоптался, ринулся к окну и замер. Слышно было, как в груди у него что-то странно ухает, булькает, стонет.
— А последний? — поинтересовался Мегрэ.— Кажется, Мортье. Сын торговца требухой.
Ломбар окинул комиссара таким лихорадочным взглядом, что тот понял: сейчас опять будет припадок. Ван Дамме опрокинул стул.
— Это ведь случилось в декабре, правда?
Произнося эти слова, Мегрэ подмечал малейшее
движение собеседников.
— Через месяц сравняется десять лет. Минует срок давности.
Сначала он подобрал пистолет Жозефа ван Дамме, потом револьвер, который Ломбар швырнул на пол, едва войдя в комнату.
Он правильно рассчитал. Даже не пытаясь помешать ему, Ломбар уткнулся лицом в ладони и запричитал:
— А дети! У меня же трое детей!
Но вдруг выпрямился и, уже не стесняясь слез, неистово заорал в лицо комиссару:
— Это все из-за вас, из-за вас, только из-за вас, я даже не осмеливаюсь толком рассмотреть малышку! Даже не знаю, какая она! Понимаете?
10. 	Новый год на улице Пот-о-Нуар
В комнате как-то вдруг потемнело: похоже, налетел шквал и погода резко испортилась. И словно по мановению волшебной палочки все вокруг стало серым, даже вещи словно насупились.
87


Мегрэ понял, почему они так любили таинственный полумрак, зачем нужен был фонарь с разноцветными стеклами, клубы табачного дыма и пары алкоголя.
Он ясно представил себе, каково было Клайну просыпаться среди пустых бутылок и битых стаканов после безрадостных оргий в этой убогой комнате, сквозь незанавешенные окна которой лился зеленоватый свет и где так остро пахло затхлостью и чем-то прогорклым
Жеф Ломбар угрюмо молчал, и тогда заговорил Морис Беллуар.
И сразу что-то изменилось, будто поменяли ракурс. Переживания Жефа Ломбара охватывали все его существо: он рыдал, метался по комнате, у него сжимались и разжимались кулаки, срывался голос. В его поведении как на диаграмме прослеживались моменты подъема и спада, периоды относительного спокойствия и возбуждения.
Беллуар был настолько напряжен, что на него было больно смотреть: казалось, он полностью владеет собой, контролируя интонацию, жест, даже выражение глаз, но это стоило ему мучительного напряжения.
Все его тело словно сводило судорогой — он просто не смог бы ни расплакаться, ни даже разомкнуть губ.
— С вашего позволения, комиссар, дальше рассказывать буду я. Вот-вот наступит ночь и нам придется сидеть впотьмах.
Не его вина, если ему пришлось сразу же оговорить чисто материальные детали. И не безразличие толкнуло его на это. Скорее, для него это была самая привычная форма самовыражения.
— Мне кажется, наши разглагольствования, споры, мечты вслух были довольно искренними. Но каждый был искренен в разной мере.
Жеф уже говорил... С одной стороны были богатые, которые после всех дел возвращались домой, вновь обретая почву под ногами,— ван Дамме, Мортье и я... И даже Жанен, который отнюдь не нуждался...
А у Вилли Мортье было совершенно особое положение. Помимо всего прочего. Он один якшался с профессиональными содержанками из ночных кабаре и танцовщицами из захудалых театров. И платил им.
Совершеннейший, законченный материалист. Как и его отец, который приехал в Льеж без гроша в кармане, не побрезговал торговать требухой и разбогател на этом.
88


Вилли ежемесячно получал по пятьсот франков на карманные расходы. Нам всем казалось, что это сказочное богатство. В университете он и не показывался, лекции для него записывали сокурсники победнее, а на экзаменах он то ловчил, то давал взятку.
Он ходил сюда из чистого любопытства, ведь нас с ним не связывали ни общие вкусы, ни общие идеи.
Знаете, его отец покупал картины, но напрочь презирал художников. Покупал он также городских советников а то и заместителей бургомистра, чтобы получить от них какие-нибудь льготы. Их он тоже презирал.
Так вот, Вилли нас тоже презирал. И приходил сюда, чтобы оценить разницу между ним, богачом, и другими людьми.
Он не пил. И с отвращением наблюдал, как мы надирались. Мы бесконечно дискутировали, а он лишь изредка ронял несколько слов. И это действовало как ушат холодной воды, потому что он всегда говорил какую-нибудь гадость, жестоко разрушая ту псевдопоэтичность, к которой мы стремились.
Он нас не переносил на дух. Мы его ненавидели. Ко всему прочему он был скуп. Скуп и циничен. Малыш Клайн недоедал. Мы, как могли, помогали ему — кто чем сможет. А Мортье заявлял:
— Я не хочу, чтобы между нами вставали денежные вопросы. Не хочу, чтобы меня принимали только ради денег.
Когда мы скидывались на выпивку, выскребая последние гроши, он давал ровно столько, сколько все.
Лекок д’Арневиль как раз записывал ему лекции, и однажды я слышал, как Вилли отказался заплатить ему вперед.
Он был тем самым чужаком, враждебным элементом, который встречается почти в каждой мужской компании.
Его терпели. Но тот же Клайн в подпитии обращался с ним без обиняков, выкладывал все, что накипело. А тот, чуть побледнев и презрительно выпятив губу, слушал.
Я уже говорил о различной степени искренности. Так вот, самыми искренними, конечно, были Клайн и Лекок д’Арневиль. Они относились друг к другу по- братски. У обоих было тяжелое детство, оба росли без отцов, в нужде. Оба стремились выбиться в люди, злились на непреодолимые препятствия.
Чтобы платить за вечерние занятия в Академии,
89


Клайну приходилось работать маляром. А ведь он признавался, что на высоченных лестницах и стремянках у него всегда кружится голова. Лекок переписывал лекции, давал уроки французского студентам-иностранцам. Зачастую он забегал сюда перекусить. Тут наверняка где-нибудь валяется наша керосинка.
Она и в самом деле лежала в пыли подле дивана, и Жеф мрачно пнул ее ногой.
Безукоризенно причесанный, набриолиненный Бел- луар продолжал тусклым, бесцветным голосом:
— Мне не раз доводилось слышать, как в богатых буржуазных салонах Реймса кто-нибудь в шутку предлагал присутствующим ответить: «А вы смогли бы при определенных обстоятельствах совершить убийство?»
А то обсуждается пресловутый вопрос о мандарине — вы наверняка слышали о нем. Если бы достаточно было нажать кнопку, чтобы убить очень богатого китайского мандарина, а вы при этом наследовали бы все его состояние, то как бы вы поступили? *
Мы денно и нощно обсуждали самые немыслимые проблемы, рано или поздно мы должны были подойти к вопросу жизни и смерти.
Это произошло незадолго до Нового года. Все началось с коротенькой газетной заметки об убийстве. За окном шел снег... Разве могли мы соглашаться с общепринятыми идеями?
И вот мы принялись на все лады развивать следующую теорию: человек — всего лишь плесень на земной коре. Какая разница, жив он или мертв. Жалость — просто болезнь. Крупные животные поедают мелких. Человек — поедает крупных.
Ломбар говорил вам о перочинном ноже, о том, как он резал себе руку, чтобы доказать, что боли не существует. Так вот, той ночью после нескольких бутылок какой-то дряни мы со всей серьезностью обсуждали, способны ли мы на убийство.
Мы ведь углубились в область чистой теории, где
* Проблема, поставленная еще Ж. Ж. Руссо и развиваемая учителями Сименона Бальзаком («Отец Горио») и Достоевским («Преступление и наказание»).
90


все дозволено. И спрашивали друг у друга: «А у тебя хватит пороху?»
Глаза горели, по телу пробегала какая-то странная, нехорошая дрожь.
Почему бы и нет? Раз жизнь — ничто, случайность,— кожная болезнь планеты!
И даже обычного прохожего?
Клайн, самый пьяный из всех, землисто-бледный, с запавшими глазами, отвечает:
«Да!»
Мы чувствовали, что подошли к самому краю пропасти, дальше идти было жутко. Мы играли в поддавки с опасностью, флиртовали со смертью, и она незримо заняла свое место среди нас.
Кажется, ван Дамме — он пел когда-то в церковном хоре — затянул псалом Libera nos *, тот самый, что священник поет над покойником. Все подхватили, упиваясь собственным страхом.
Но в ту ночь мы никого не убили. В четыре утра, как обычно перемахнув через стену, я вернулся домой. В восемь — пил кофе в кругу семьи. Понимаете, наутро все это вспоминалось совсем по-другому, как спектакль, на котором ты лязгал зубами от ужаса.
Но Клайн-то оставался здесь, в этой хибаре. В его неимоверной и болезненно крупной голове роились все те же мысли. Он весь извелся. При встрече огорошивал нас неожиданными вопросами, и тут становилось ясно, что его мучит:
— Как ты считаешь, убить человека — это действительно так уж трудно?
На попятный идти не хотелось. Но мы-то уже протрезвели. И потому нехотя отвечали:
— Конечно нет.
Возможно, он испытывал какое-то болезненное удовольствие от этого ребячества. Поймите, мы вовсе не замышляли ничего дурного! Просто попытались разрешить вопрос.
Так зеваки на пожаре невольно радуются, если горит «подольше, поярче». Когда газеты пишут, что вода в какой-нибудь реке прибывает, люди подспудно надеются, что произойдет «жуткое наводнение», о котором будут вспоминать и лет через двадцать.
Избави нас (латин.).
91


Все мечтают о чем-нибудь необычном, неординарном!
И вот настала новогодняя ночь. Каждый пришел с бутылкой. Мы пили, пели. И полупьяный Клайн отводил в сторону то одного, то другого:
— Как ты думаешь, я смог бы убить?
Никто не придал этому значения. К полуночи все были хороши. Кто-то уже собирался бежать за выпивкой.
Тут-то и появился Мортье. В смокинге, в ослепительно белой манишке, румяный, надушенный. Он сказал, что был на большом светском рауте.
— Сходи за выпивкой! — крикнул ему Клайн.
— Да ты совсем пьян, друг мой. Я только зашел вас проведать.
— Вернее, поглазеть на нас!
Никому и в голову не приходило, чем все это чревато. А ведь у Клайна был совершенно жуткий вид: как бы он раньше ни напивался, такого с ним еще не бывало. Рядом с Вилли он казался совсем маленьким, хлипким. Расхристанный, потный, волосы дыбом, рубаха расстегнута.
— Клайн, ты упился, как свинья!
— Пусть я свинья, но ты пойдешь за выпивкой!
По-моему, Мортье перепугался. Он сообразил, что
дело неладно. Но все же стоял на своем. От его темноволосой шевелюры пахло духами.
— Что-то у вас тут тоскливо стало,— небрежно бросил Вилли.—Я удрал от буржуа, но у них и то веселее.
— Сходи за выпивкой.
Глаза у Клайна налились кровью, он как-то странно топтался вокруг Мортье. А в углу кто-то спорил о Канте. Кто-то кричал, рыдая, что недостоин жить.
Все были не в себе. Никто толком не соображал, что происходит. И вдруг Клайн — комочек перенапряженных нервов — подскочил и ударил.
Казалось, он просто боднул Вилли в грудь, прямо в манишку. Все остолбенели: хлынула кровь. Мортье раскрыл рот...
— Нет! — взмолился вдруг Жеф Ломбар, вскочив на ноги и ошалело глядя на Беллуара.
Ван Дамме вновь вжался в стену, его всего перекосило. Но ничто уже не могло остановить Беллуара: даже
92


если бы он хотел остановиться, то не смог бы. День клонился к вечеру. Лица казались совсем серыми.
— Все засуетились,— продолжал он.— А Клайн, сжавшись, тупо уставился на Вилли, который вдруг зашатался... В жизни все бывает совсем не так, как ты себе представляешь. Трудно найти подходящие слова...
Мортье все не падал, хотя кровь ручьем лилась ему на манишку. Я явственно услышал, как он сказал:
— Свиньи!
Так он и стоял среди комнаты, чуть расставив ноги, словно стараясь удержать равновесие. Если бы не кровь, можно было бы подумать, что он мертвецки пьян.
Казалось, его и без того выпуклые глаза вот-вот вылезут из орбит. Левой рукой он вцепился в пуговицу смокинга. Правая — что-то нащупала в заднем кармане брюк.
Кто-то завизжал от ужаса. Кажется, Жеф. И мы увидели, как правая рука Мортье медленно вытаскивает из кармана револьвер. Такую небольшую смертоносную игрушку из вороненой стали.
Клайн катался по полу в припадке. Упала и разбилась вдребезги какая-то бутылка.
А Вилли все не умирал! Он чуть пошатывался и все глядел на нас, то на одного, то на другого. Наверное, у него все плыло перед глазами. Поднял револьвер...
Тогда кто-то подошел к нему, чтобы отнять револьвер, но поскользнулся в луже крови, и оба грохнулись на пол.
Он все дергался и не умирал, понимаете? Все глядел на нас, все таращил свои глазищи...
И пытался выстрелить! Повторяя: «Свиньи, свиньи!»
Тогда тот, второй, схватил его за горло. Ведь он был полутруп.
Я весь перемазался, пока барахтался в его крови.
Ван Дамме и Жеф Ломбар с ужасом смотрели на Беллуара. А тот продолжал:
— Тот второй был я. Я схватил его за горло, поскользнувшись в луже крови.
Возможно, Беллуар стоял теперь как раз на том самом месте. Только теперь он был воплощением аккуратности: корректный, в идеально вычищенном костюме, в сверкающих ботинках.
93


Руки холеные, белые, наманикюренные. На правой — большой золотой перстень-печатка.
— Мы все словно отупели. Насильно уложили Клайна — он все хотел идти с повинной. Даже не могу объяснить... Помню, у меня, несмотря ни на что, была удивительно ясная голова. Я уже говорил: обычно до странности превратно представляем себе, как разыгрывается драма. Мы с ван Дамме вышли на лестницу и вполголоса переговорили, а из комнаты неслись вопли беснующегося Клайна.
Когда мы втроем вынесли из дома труп, на колокольне церкви пробили часы, но ‘который был час — не знаю. Мы шли узкой улочкой. Вода в Маасе прибывала. Набережная Сент-Барб на полметра была покрыта беснующейся водой. Снесло все запруды и вниз, и вверх по течению. Мощный поток подхватил тело Вилли, и через мгновение мы увидели, как что-то темное пронеслось под фонарем впереди.
У меня весь костюм был изорван и перемазан. Я оставил его в мастерской, а ван Дамме принес мне одежду из дома. На следующий день я все рассказал родителям.
— Вы потом собирались? — неторопливо поинтересовался Мегрэ.
— Нет. Мы все побыстрее убрались из мастерской. Лекок д’Арневиль остался с Клайном. И с этих пор, словно сговорившись, мы старательно избегали друг друга. А когда сталкивались в городе — старались не смотреть друг на друга, отводили глаза.
По воле случая тело Вилли так и не было обнаружено: его унесло паводком. А он никогда особо не распространялся о том, что вхож в нашу компанию. Не хвастался таким знакомством. Все решили, что он ударился в загул. Потом стали искать его в злачных местах, думали, что в новогоднюю ночь он отправился туда.
Я первым уехал из Льежа три недели спустя. Бросил учение и заявил родителям, что хочу попытать счастья во Франции. Устроился клерком в один парижский банк.
О том, что Клайн повесился, я узнал из газет. Это случилось в феврале, он покончил с собой на вратах церкви Сен-Фольен.
Однажды в Париже мы столкнулись с Жаненом. И
94


оба словом не обмолвились о том, что тогда произошло. Он только сказал, что тоже перебрался во Францию.
— Я один остался в Льеже,— буркнул Жан Ломбар, не подымая головы.
— Вы без конца рисовали повешенных и колокольни,— подхватил Мегрэ.— Потом вы стали делать наброски для газет, потом...
И ему вспомнился дом на улице Ор-Шато: позеленевшие от времени окна, забранные частыми переплетами, старинный фонтан во дворе, портрет юной женщины, фотогравировальная мастерская, где плакаты и картинки из журналов постепенно отвоевывали пространство у висельников на старых рисунках...
А дети! Ведь их уже трое: девочка родилась как раз вчера.
Как-никак прошло уже десять лет. И жизнь понемногу взяла свое, пошла своим чередом.
Вслед за Беллуаром и Жаненом ван Дамме тоже отправился в Париж. Пытался как-нибудь пристроиться. Случай привел его в Германию. Потом родители его умерли и оставили ему кое-какие деньги. Ему удалось пробиться и занять видное положение в бременских деловых кругах.
Морис Беллуар удачно женился. Пошел в гору.
Заместитель директора банка! Пекрасный новый дом на улице Вель. Сынишка учится играть на скрипке.
По вечерам в уютном «Кафе де Пари» он играет в бильярд с самыми солидными людьми города.
Жанен довольствуется случайными подружками, зарабатывает на жизнь манекенами, а по вечерам, окончив работу, лепит бюст очередной любовницы.
Лекок д’Арневиль тоже женился и обзавелся ребенком.
Теперь его жена и сынишка живут при маленьком магазинчике лекарственных трав на улице Пикпюс.
Отец Вилли Мортье по-прежнему скупает и перепродает требуху, только уже грузовиками, вагонами — дело его процветает. Он по-прежнему не скупится на взятки муниципальным советникам. Богатеет.
Дочь Мортье вышла замуж за офицера-кавалериста, зять отказался торговать требухой, и Мортье не выплатил обещанного приданого.
Теперь молодые живут в каком-то заштатном гарнизоне.
95


11. 	Свечной огарок
Почти совсем стемнело. В серой, сумеречной дымке лица чуть расплывались и казались еще более изможденными, измученными, осунувшимися.
Похоже, сумерки действовали Ломбару на нервы — у него раздраженно вырвалось:
— Да зажгите же свет!
В фонаре торчал огарок свечи, который, наверное, последний раз зажигали лет десять назад. Тогда жильцы удрали, не заплатив, и хозяин сохранил как залог и фонарь, и прикрытый куском ситца продавленный диван, и разобранный скелет, и рисунки с полуголой девицей.
Мегрэ зажег свечу, и, как от волшебного фонаря, по стенам заплясали красные, желтые и синие блики.
— Когда вас впервые разыскал Лекок д’Арневиль? — спросил комиссар, повернувшись к Морису Беллуару.
— Года три назад. Я совершенно растерялся. Вы были у меня — так вот, этот дом тогда только достроили. Сынишка как раз начал ходить.
Меня поразило сходство Лекока с Клайном. Но, скорее, не физическое, а моральное. Его снедал тот мучительный внутренний жар, та же болезненная раздражительность.
Он пришел не с добром. То ли озлобился, то ли потерял всякую надежду. Трудно сказать. Все как-то хмыкал, ухмылялся, язвил. Прикинулся, что восхищается моим домом, положением, моей жизнью, характером. Я чувствовал, что он вот-вот разрыдается, как Клайн в сильном подпитии.
Он думал, я все забыл. Вовсе нет. Просто я хотел жить, понимаете? И ради этого работал как каторжный.
А он не сумел. Правда, он прожил с Клайном два месяца перед его самоубийством. Мы все разъехались, а они оставались в той самой комнате, где...
Вы не можете себе представить, что я пережил, когда вновь увидал Лекока д’Арневиля. Столько лет прошло, а он ничуть не переменился, словно для одних жизнь продолжалась, а для других — остановилась.
Он сказал, что взял другое имя — хотел, чтобы ничто не напоминало ему о той истории. Он и жил теперь совсем по-другому. Вовсе перестал читать. Вбил себе в голову, что если будет работать физически, то для него начнется новая жизнь.
96


Все стало ясно: он проорал мне в лицо свою историю вперемежку с упреками, дикими обвинениями, колкостями.
У него ничего не вышло. Все пошло прахом. Какой-то частицей души он так и остался здесь, в этой комнате.
Думаю, мы все испытывали то же самое. Но не так остро. Не так болезненно и мучительно.
По-моему, из-за Клайна он изводился даже больше, чем из-за Мортье.
И даже когда женился и у него родился сын, срывы повторялись. Начались запои. Какое уж там счастье! Даже видимость покоя и та была недоступна.
Он кричал, что обожает жену, но ушел от нее, потому что рядом с ней чувствует себя вором, словно украл чужое счастье — счастье Клайна и того, второго...
Понимаете, с тех пор я много размышлял обо всем этом, и, кажется, понял. Для нас всех это была просто игра: забавляясь жуткими идеями, мистикой, мы беспечно смещали акценты и меняли ракурсы. И в конце концов все перевернули с ног на голову.
Мы просто играли, баловались, как мальчишки. Но двое — самые пылкие, самые искренние — принимали все за чистую монету. Клайн и Лекок д’Арневиль. Речь зашла об убийстве? Клайн захотел попробовать. И потом повесился. И Лекок, пережив чудовищный ужас, напрочь сорвав себе нервы, так и жил с этим кошмаром в душе. Остальные, и я в том числе, пытались освободиться, вырваться, старались восстановить связи с нормальной жизнью.
А Лекок д’Арневиль, наоборот, полностью отдался угрызениям совести, погрузился в ожесточение и отчаяние. Загубил свою жизнь. Загубил жизнь жены и сына.
И тогда его ярость обернулась против нас. Потому он меня и разыскал. До меня не сразу это дошло. Он увидал мой дом, мою семью, мой банк. И я понял, что он считает своим долгом все это разрушить, чтобы отомстить за Клайна, чтобы отомстить за себя самого.
Он угрожал. С той новогодней ночи у него хранился мой изорванный и окровавленный костюм — единственная материальная улика.
Он требовал денег. Много денег. И тогда, и потом. В самом деле, у нас у всех это было самое уязвимое место. Все наше благополучие — мое, ван Дамме, Лом- бара и даже Жанена — держалось на деньгах.
4 Жорж Симснон, т. 3
97


И начался новый кошмар. Лекок рассчитал верно. Он ездит от одного к другому, таская за собой жуткий костюм. С дьявольской точностью высчитывал, сколько потребовать, чтобы мы оказались в трудном положении.
Вы ведь были у меня, комиссар, так вот: дом заложен. Жена думает, что ее приданое преспокойно лежит в банке, а от него не осталось ни гроша. И это далеко не все, что я натворил.
Он дважды ездил в Бремен — к ван Дамме. Приехал в Льеж. До того озлобился, что старался уничтожить даже видимость счастья.
Нас было шестеро, когда погиб Вилли. Клайн умер. Лекок жил в неизбывном кошмаре. Значит, никто не имел права быть счастливым.
Он даже не прикасался к этим деньгам. Жил в такой же нищете, как раньше, когда они с Клайном, делились последними крохами. Деньги он попросту сжигал в печке! А ведь каждую бумажку мы доставали с немыслимыми трудностями.
Этот поединок длился уже три года. Мы сражались поодиночке: ван Дамме —в Бремене, Жеф — в Льеже, Жанен —в Париже, а я —в Реймсе. Три года мы едва осмеливались даже переписываться, против своей воли мы вновь стали Апокалиптическими спутниками. И все из-за Лекока д’Арневиля.
Я женат. Ломбар тоже. У нас дети. Ради них мы и пытались выстоять.
Недавно ван Дамме прислал телеграмму, что Лекок покончил с собой, и предложил собраться здесь.
Мы приехали. И тут появились вы. Когда вы ушли, мы узнали, что теперь окровавленный костюм —у вас и вы взяли след.
— Так кто же украл у меня чемодан на Северном вокзале? — поинтересовался Мегрэ.
На этот раз отозвался ван Дамме:
— Жанен. Я приехал раньше вас и тоже был на вокзале — прятался на одном из перронов.
Все ужасно устали. Огарка свечи должно было хватить еще минут на десять, не больше. Комиссар неловко повернулся и уронил череп, который покатился по полу, лязгая зубами.
— Кто прислал письмо в гостиницу?
— Я,— ответил Жеф, не подымая головы.— Из-за малышки. Из-за дочурки, у меня ведь не хватает духа
98


даже толком посмотреть на нее. Ван Дамме догадался об этом. И Беллуар тоже. Поэтому они явились в «Биржевое кафе».
— И стреляли тоже вы?
— Я больше так не мог. Я хотел жить! Жить —с женой и детьми. И я подстерег вас на улице. Я выдал на пятьдесят тысяч франков векселей. И эти пятьдесят тысяч Лекок д’Арневиль сжег! Но это ерунда! Я расплачусь. Все наладится. Только бы мне не чувствовать, как вы дышите в спину...
Мегрэ поглядел на ван Дамме.
— А вы бежали впереди, чтобы скрыть улики?
Все молчали. Пламя свечи чуть трепетало. Комната потонула в сгустившейся тьме, и только на Ломбара падал красный луч фонаря.
И тогда у Беллуара впервые сорвался голос.
— Тогда, десять лет назад, сразу после... этого, я смирился бы,— произнес он.— Я купил пистолет на случай, если меня попытаются арестовать. Но ведь десять лет жизни! Десять лет усилий! Борьбы! И потом, появились новые обстоятельства: жены, дети. Мне кажется, я тоже попытался бы столкнуть вас в Марну. Или застрелить—той ночью возле «Биржевого кафе».
— Потому что через месяц, даже меньше —через двадцать шесть дней, минует срок давности.
В комнате опять воцарилась тишина, и тут свеча наконец погасла, ярко вспыхнув напоследок. В комнате стало совершенно темно.
Мегрэ замер. Он знал, что Ломбар стоит слева, ван Дамме — привалился к стене как раз напротив, а Беллуар—чуть позади комиссара.
Даже не прикоснувшись к револьверу в кармане, комиссар спокойно выжидал.
Он явственно ощутил, как Беллуар вздрогнул, затрепетал всем телом, а потом зажег спичку и предложил:
— Ну что ж, пойдемте...
Глаза его, выхваченные из тьмы пламенем спички, блестели еще ярче. Все четверо без конца натыкались друг на друга, пока выбирались из комнаты и спускались по лестнице. Забыв, что начиная с восьмой ступеньки перила обрываются, ван Дамме споткнулся и упал.
Столярную мастерскую уже закрыли. Сквозь неплотно занавешенное окошко видно было, как какая-то ста¬
4*
99


рушка склонилась над вязанием при свете небольшой керосиновой лампы.
— Здесь? — спросил Мегрэ, указывая на неровно замощенную улочку, спускающуюся к набережной, и на фонарь, приткнувшийся на углу метрах в ста от них.
— Река подступила к третьему дому,— ответил Бел- луар —Мне пришлось по колено войти в воду, чтобы... чтобы его подхватило течением.
Они пошли обратно, обогнули новую церковь, воздвигнутую посреди еще не совсем осевшей насыпи.
И вдруг снова оказались в городе. Среди освещенных витрин толкались прохожие, сновали машины, рокотали трамваи.
Чтобы попасть в центр, нужно было перейти • мост дез Арш, под которым стремительный поток с ревом налетал на опорные быки.
Ломбара, наверное, заждались дома, на улице Ор- Шато: внизу рабочие суетились среди чанов с кислотой, разносчики газет, оседлав велосипеды, катили за оттисками; наверху славная старушка хлопотала подле роженицы, а завернутая в белоснежные пеленки новорожденная так еще и не раскрыла глазенок.
Двое старших детей дожидались в столовой, в окружении висельников, болтающихся на всех рисунках. Детям строго-настрого велели не шуметь.
Может быть, в этот самый миг в Реймсе другая молодая мать занималась с сыном музыкой, учила его играть на скрипке, а служанка тем временем начищала медные штанги лестницы, сметала пыль с фарфорового вазона, из которого торчали сочные зеленые побеги.
В Бремене в большом коммерческом билдинге подходил к концу рабочий день. Машинистка и двое служащих как раз запирали суперсовременный офис. Выключили свет, и в наступившей темноте растаяли буквы фаянсовой вывески:
Жозеф ван Дамме, посредничество, экспорт.
Быть может, в какой-нибудь пивной, где звучали венские вальсы, к^кой-нибудь бритоголовый делец заметил:
— Смотрите-ка, а француза сегодня нет!
А на улице Пикпюс г-жа Жене как раз продавала клиенту зубную щетку или сто грамм ромашки, бледные
100


соцветия которой чуть слышно похрустывали в пакетике.
Малыш делал уроки в комнате позади лавки.
Четверо мужчин шагали в ногу. Поднявшийся легкий ветерок разогнал тучи, и теперь редкие облака лишь изредка наплывали на сияющий лунный диск.
Догадывались ли они, куда идут?
Вот миновали освещенное кафе. Оттуда, шатаясь, вышел какой-то пьянчуга.
— Мне пора в Париж,— внезапно остановившись, сказал Мегрэ.
Они остолбенело смотрели на него, не зная еще, радоваться или отчаиваться, не осмеливаясь промолвить слово, а он тем временем сунул руки в карманы своего черного пальто с бархатным воротником.
— В этой истории пятеро детей...
Они не верили своим ушам, тем более что комиссар пробурчал это про себя, сквозь зубы. А он уже развернулся и зашагал прочь.
— Один на улице Пикпюс, трое на Ор-Шато, один в Реймсе.
Прямо с вокзала он отправился к Жанену, на улицу Лепик. Но привратник заявил:
— Не ходите, не надо. Господина Жанена нет дома. Мы сначала думали, что у него бронхит, потом оказалось — воспаление легких, и его увезли в больницу.
Тогда он велел шоферу такси везти его на набережную Орфевр. Бригадир Люкас был как раз на месте и звонил владельцу бара, замешанному в каких-то махинациях.
— Ты прочел мое письмо, старина?
— Ну что, закончили? Удалось?
— Ни черта подобного!
Это было одно из излюбленных выражений Мегрэ.
— Удрали? Знаете, меня ужасно напугало ваше письмо. Чуть было не рванул в Льеж. Кто же они? Анархисты? Фальшивомонетчики? Международная банда?
— Мальчишки! — бросил комиссар.
И закинул в шкаф чемодан, в котором хранилось тряпье, которое немецкий эксперт в длинных и подробных рапортах торжественно величал костюмом Б.
101


— Слушай, Люкас, пойдем-ка выпьем по кружке пива.
— Что-то у вас невеселый вид.
— Ну, знаешь ли, старина... Жизнь — презабавная штука! Ты идешь?
Через несколько минут, толкнув турникет, они вошли в пивную «У дофины».
Люкас совершенно растерялся, что случалось с ним нечасто.
Вместо кружки пива его спутник одну за одной опрокинул шесть рюмок абсента домашнего приготовления. И хотя глаза его затуманились, что было на него непохоже, Мегрэ проговорил почти трезвым голосом:
— Видишь ли, старина, еще десяток таких дел, и я подаю в отставку. Понимаешь, получается, что там наверху сидит этот шутник Господь Бог и после его шуточек полиции уже делать нечего.
Правда, потом, подзывая официанта, он добавил:
— Не переживай, десятка наверняка не наберется. Ну так что слышно в конторе?
1930
102


НОЧЬ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ
1. 	Черный монокль
Устало вздохнув, Мегрэ отодвинулся от стола, за которым сидел, облокотясь. Завершился семнадцатый час непрерывного допроса Карла Андерсена.
Из окон без занавесок в полдень можно было увидеть толпу продавщиц, модисток, и служащих, штурмовавших закусочные на площади Сен-Мишель. После недолгого затишья, к шести часам, людские потоки устремились к станциям метро и вокзалам. Вскоре на улицы высыпали праздные гуляки, любители вечернего аперитива.
Сену затянуло легкой дымкой. С тремя баржами на
юз


прицепе прошел последний буксир с зелеными и красными сигнальными огнями. Последний автобус. Последний поезд в метро. В кинотеатре сняли рекламные щиты, загородили вход решетчатыми створками.
Мегрэ показалось, будто пламя в печке, обогревающей его кабинет, загудело сильнее. Он рассеянно глянул на стол, уставленный пустыми пивными кружками, тарелками с остатками сандвичей.
По мостовой прогрохотала вереница пожарных машин — видимо, поблизости что-то загорелось. Затем была проведена облава: из ворот префектуры выехал фургон, который прикатил потом во двор тюрьмы предварительного заключения и здесь выгрузил свою добычу.
А допрос все продолжался, не прерываясь. Через каждый час, в зависимости от усталости, Мегрэ нажатием кнопки вызывал бригадира Люкаса, дремавшего в соседней комнате. Бригадир тут же появлялся, быстро прочитывал листок с последними записями комиссара и принимал от него эстафету допроса. А Мегрэ, в свою очередь, устраивался на походной кровати, чтобы, набравшись свежих сил, продолжить работу.
В префектуре царило спокойствие. Изредка кого-то приводили в отдел охраны нравственности. В частности, около четырех часов утра один из инспекторов доставил туда торговца наркотиками, приготовлявшего свои снадобья прямо на месте для продажи.
Мглистый белесый туман, повисший над Сеной, с рассветом стал редеть, постепенно рассеялся, и наступивший день озарил пустынные набережные. Коридоры наполнились гулом шагов. В кабинетах, как обычно, начался трезвон телефонов. Захлопали двери. Зашуршали метлами уборщицы. #
Мегрэ положил свою перегревшуюся трубку на стол, поднялся и с раздражением, хотя и не без некоторого восхищения, снова оглядел арестованного с головы до ног.
Семнадцать часов напряженного допроса! А ведь перед началом допроса у этого человека изъяли шнурки от обуви, пристежной воротничок, галстук, полностью опустошили карманы. Первые четыре часа его заставили стоять посередине кабинета. Вопросы сыпались градом, словно пулеметные очереди.
— Пить хочешь?
Мегрэ допивал четвертую кружку, и на лице аресто¬
104


ванного обозначилось бледное подобие улыбки. Он пил жадно, захлебываясь.
— Ты голоден?
Сначала его усадили, потом предложили встать. Семь часов он оставался без еды, а потом, когда он, давясь, уплетал сандвич, за него взялись снова.
Сменяя друг друга, Мегрэ и Люкас допрашивали его вдвоем. У каждого из них наступал перерыв, можно было прикорнуть, расслабиться, хоть на время забыть про этот нескончаемый допрос. И все-таки они пасовали перед ним, в чем-то ему уступали. Мегрэ пожал плечами, достал из ящика холодную трубку, вытер испарину со лба.
Больше всего его изумляла, пожалуй, не столько физическая и моральная стойкость допрашиваемого, сколько его на редкость изящная манера держаться, своеобразная изысканность, не изменявшая ему ни на минуту.
Вполне светский человек выходит без галстука из комнаты личного обыска, затем, раздетый догола, в окружении доброй сотни профессиональных преступников проводит битый час в отделе идентификации, его фотографируют анфас и в профиль, сажают на табурет для антропометрических измерений, его толкают, уголовники оскорбительно подшучивают над ним, и, несмотря на все, он полностью сохраняет самообладание. И если после многочасового допроса он все еще отличается от первого попавшегося, заурядного бродяги, то это просто чудо.
Карл Андерсен нисколько не изменился. Несмотря на сильно помятый костюм, он все еще не утратил той элегантности, какую нечасто могут наблюдать сотрудники уголовной полиции, элегантность аристократа с едва уловимыми признаками выдержки и непреклонности, с легким оттенком надменности, присущей главным образом дипломатической среде.
Ростом он был выше Мегрэ и широк в плечах, но худощав, гибок и узкобедр. На продолговатом лице выделялись четко очерченные, чуть обескровленные губы.
В левом глазу поблескивал черный монокль.
— Уберите монокль,— скомандовали ему.
Он подчинился с едва заметной усмешкой. За моноклем скрывался стеклянный глаз, неприятно поражавший своей неподвижностью.
— Несчастный случай?
105


— Да. В самолете.
— Значит, вы участник войны?
— Я датчанин, и мне не пришлось участвовать в войне. Но у меня был собственный туристский самолет, там...
Зрелище искусственного глаза на этом молодом лице с правильными чертами было настолько тягостным, что Мегрэ недовольно пробормотал:
— Можете снова вставить монокль.
Андерсен ни разу не пожаловался, хотя его очень долго продержали на ногах, не дали ни поесть, ни попить. Вчера, в сумерках, с места, где он находился, было хорошо видно уличное движение, трамваи и автобусы, переезжавшие мост, багровый закат. Теперь же он наблюдал оживленную картину яркого апельсинового утра.
Он по-прежнему держался прямо и непринужденно, и только узкий и глубокий круг под правым глазом выдавал усталость.
— Вы подтверждаете все свои заявления?
— Подтверждаю.
— Понимаете ли вы, что они неправдоподобны?
— Понимаю, но лгать не могу.
— Вы надеетесь выйти на свободу ввиду отсутствия формальных доказательств?
— Я ни на что не надеюсь.
Он говорил с легким иностранным акцентом, усугубленным утомлением.
— Желаете прослушать протокол допроса, прежде чем подписать его?
Он ответил небрежным жестом светского человека, отказывающегося от чашки чаю.
— Тогда резюмирую главное. Три года назад вы прибыли во Францию в сопровождении своей сестры Эльзы. Месяц прожили в Париже. Затем взяли в аренду сельский дом у автострады Париж— Этамп, в трех километрах от Арпажона. Это место называют перекрестком Трех вдов.
Легким кивком Карл Андерсен подтвердил правильность записанного.
— Вы прожили там три года, ведя настолько замкнутый образ жизни, что местные жители видели вашу сестру всего лишь несколько раз. Вы купили «Ситроен» старого выпуска и сами ездили на арпажонский рынок за провизией. Раз в месяц вы на этой же машине отправлялись в Париж.
10«


— Так точно. Чтобы сдавать заказы фирме «Дюма и сыновья», что на улице Четвертого Сентября.
— Это были эскизы рисунков обивочных тканей. За каждый эскиз вам платили пятьсот франков.
Снова кивок в знак подтверждения.
— У вас нет друзей. У вашей сестры нет подруг. В субботу вечером вы легли спать, как обычно, предварительно заперев сестру в ее комнате, соседней с вашей. Объясняете вы это тем, что она будто бы очень боязлива. Допустим... В воскресенье, в шесть часов утра, господин Эмиль Мишонне, страховой агент, чей домик находится в сотне метров от вашего, входит в гараж и обнаруживает исчезновение своей машины, новенькой шестицилиндровой модели известной марки, на ее месте стоит ваш драндулет.
Андерсен не шевелился, только рука машинально потянулась к пустому карману, где обычно лежала пачка сигарет.
— Господин Мишонне, который уже несколько дней кряду только и делает, что хвастает по всей округе своей машиной, думает, что тут чья-то злая шутка. Он идет к вам, видит закрытую решетку ворот, долго и тщательно звонит. Через полчаса он сообщает о своем злоключении в жандармерию, откуда направляют людей в ваш дом. Там они не застают ни вас, ни вашей сестры. Зато в гараже видят автомобиль господина Мишонне и в нем, на переднем сиденье, склонившегося на руль мертвого мужчину, убитого выстрелом в упор, в самую грудь. Его документы при нем. Это некто Исаак Гольдберг, брильянтщик из Антверпена.
Продолжая говорить, Мегрэ подбросил в печку угля.
— Жандармерия старается вовсю, связывается с ар- пажонским вокзалом, где видели, как вы с сестрой сели в первый поезд на Париж. По прибытии этого поезда на вокзал Opee вас обоих задержали. Вы все отрицаете.
— Да, отрицаю, что я кого-то убил.
— Вы также отрицаете знакомство с Исааком Гольдбергом.
— Я впервые увидел его мертвым за рулем не принадлежащей мне машины у себя в гараже.
— И вместо того, чтобы оповестить полицию, вы вдвоем с сестрой пускаетесь наутек.
— Я испугался.
— Вам нечего добавить?
107


— Нечего.
— И вы готовы повторить, что в ночь с субботы на воскресенье ничего не слышали?
— Я очень крепко сплю.
Уже, пожалуй, в пятидесятый раз он слово в слово повторял одни и те же фразы, и Мегрэ, окончательно обессилев, нажал на кнопку сигнального звонка. Через минуту явился бригадир Люкас.
— Я скоро вернусь,— сказал Мегрэ.
Разговор Мегрэ со следователем Комельо, которому поручили дело Андерсена, длился минут пятнадцать. Этот чиновник явно не хотел втягиваться в расследование.
— Вы сами увидите —это окажется одним из тех дел, с какими мы, к счастью, сталкиваемся не чаще, чем в десять лет. В них никак не докопаешься до сути. И надо же, чтобы его поручили именно мне!.. Подробности не вяжутся одна с другой. Взять хотя бы подмену автомобилей. Зачем она? И почему Андерсен не использует для бегства ту машину, что стоит у него в гараже, а вместо этого идет пешком в Арпажон, где садится на поезд? Чего ради на перекрестке Трех вдов появляется брильянтщик из Антверпена? Уж поверьте мне, Мегрэ, и вас и меня ждет куча неприятностей. Собственно говоря, они уже начались... Освободите его, если хотите. Возможно, вы правы, полагая, что, коль скоро он выдержал семнадцать часов допроса, то выудить из него еще что-нибудь просто не удастся.
У комиссара слегка покраснели веки — он слишком мало спал.
— Вы видели его сестру?
— Нет. Когда ко мне привели Андерсена, жандармерия уже увезла девушку домой, чтобы допросить ее на месте происшествия. Там она и осталась. Под стражей, разумеется.
Обменявшись рукопожатием, они расстались. Мегрэ вернулся к себе в кабинет, где Люкас без особого интереса наблюдал за арестованным. Тот прижался лбом к оконному стеклу и ждал, не выказывая никакого нетерпения.
— Вы свободны! — отчеканил Мегрэ с порога.
Андерсен даже не вздрогнул. Слабым движением руки он указал на свою оголенную шею, на болтающиеся на ногах туфли без шнурков.
108


— Свои вещи вы получите в канцелярии. При малейшей попытке бежать и скрыться я распоряжусь поместить вас в тюрьму Сайте.
— Что с моей сестрой?
— Вы найдете ее у себя дома.
Подходя к порогу, датчанин, по-видимому, все же испытывал какое-то волнение, потому что снял монокль и провел ладонью по глазнице с протезом.
— Благодарю вас, комиссар.
— Благодарить меня не за что.
— Даю вам честное слово —я невиновен.
— А я вас ни о чем не спрашиваю.
Андерсен кивнул. Он ожидал, что Люкас сейчас отведет его в канцелярию. Но тут из приемной в кабинет ворвался мужчина, видимо наблюдавший эту сцену. Изумленный и возмущенный, он напустился на Мегрэ:
— Ах, вот, значит, как! Вы отпускаете его на волю? Но это же невозможно, комиссар!
То был господин Мишонне, страховой агент, владелец похищенного шестицилиндрового автомобиля. Самовольно вторгшись в кабинет, он снял шляпу и положил ее на стол.
— Я пришел сюда, прежде всего, по поводу своей машины.
Мегрэ, прищурившись, разглядывал этого маленького седеющего человечка, одетого с претенциозной элегантностью и поминутно подкручивающего кончики нафабренных усов.
Говоря, он растягивал губы, с нарочитой решительностью жестикулировал и тщательно подбирал слова.
Он был истцом, и правосудию надлежало защитить именно его. Было в нем, пожалуй, даже что-то от героя.
Ничто не могло сбить его с толку. Все полицейское управление существовало лишь затем, чтобы слушать его.,
— Прошлой ночью у меня был долгий разговор с госпожой Мишонне, моей супругой, с которой, я надеюсь, вы вскоре познакомитесь. Она всецело разделяет мое мнение. Ее отец был, заметьте, учителем гимназии в Монпелье, а мать давала уроки игры на фортепиано. И если я вам говорю это, значит... Короче...
Это было его любимым словцом. Он произносил его резко и вместе с тем как бы снисходительно.
— Короче, необходимо возможно скорее принять какое-то решение. Как всякий порядочный человек, как
109


все даже самые богатые люди, включая графа д’Аврен- виля, я приобрел новый автомобиль в рассрочку. Я подписал договор на восемнадцать взносов. Заметьте, я мог бы заплатить всю сумму сразу наличными, но обездвиживать капитал считаю неразумным. Кстати, граф д’Авренвиль, которого я упомянул, поступил так же, приобретая свою новую «испаньсюизу*. Короче...
Мегрэ не шевелился, но шумно дышал.
— Мне никак не обойтись без автомобиля, абсолютно необходимого мне для исполнения своих профессиональных обязанностей. Учтите, что мой район с центром в Арпажоне имеет радиус в тридцать километров. Между тем госпожа Мишонне всецело согласна со мной в следующем: мы больше не желаем владеть автомобилем, в котором был убит человек. Так что дело теперь за правосудием. Оно должно принять необходимые меры для обеспечения нас новой машиной того же типа, что и предыдущая, однако с той лишь небольшой разницей, что на сей раз я предпочел бы цвет бордо. На цену это нисколько не влияет. Заметьте, моя машина уже прошла обкатку, а посему я буду вынужден...
— Это все, что вы хотели мне сказать?
— Пардон!..
Это тоже любимое словцо Мишонне.
— Пардон, комиссар! Само собою понятно, что я готов помочь вам всем своим опытом и знанием подробностей здешней жизни. Однако необходимо, чтобы машина срочно...
Мегрэ провел ладонью по лбу.
— Хорошо, господин Мишонне, вскоре я навещу вас в вашем доме.
— Ну а как же машина?
— Когда дознание закончится, ваша машина будет вам возвращена.
— Но я говорю вам, что госпожа Мишонне и я...
— Вот и засвидетельствуйте госпоже Мишонне мое почтение. Всего доброго!
Все это было сказано так быстро, что страхователь не успел выразить свой протест. Он тут же очутился в коридоре, держа в руке шляпу, которую ему незаметно всучили. Какой-то молодой рассыльный бросил ему:
— Сюда, пожалуйста. Первая лестница налево, и прямо перед вами выход.
Мегрэ закрыл дверь кабинета и дважды повернул
по


ключ в замке, затем поставил на печку кастрюльку с водой —ему захотелось крепкого кофе.
Его коллеги полагали, что он работает. Однако его пришлось разбудить, когда часом позже из Антверпена пришла телеграмма следующего содержания:
«Исаак Гольдберг сорока пяти лет маклер продаже брильянтов довольно широко известен городе тчк Делец средней руки зпт положительные банковские отзывы тчк Еженедельно поездами или воздуху посещал Амстердам Лондон Париж тчк Роскошная вилла Боргерхо- уте * зпт улица де Кампин зпт отец двоих детей восьми и двенадцати лет тчк Г-жа Гольдберг извещена зпт отправилась поездом Париж».
В одиннадцать утра зазвонил телефон. Люкас докладывал:
— Алло!.. Нахожусь на перекрестке Трех вдов. Звоню из гаража, расположенного в двухстах метрах от дома Андерсенов. Датчанин вернулся к себе. Ворота вновь закрыты. Ничего особенного не произошло.
— А сестра?
— Должна быть на месте, но я ее не видел.
— Где труп Гольдберга?
— На вскрытии в арпажонской анатомичке.
Мегрэ вернулся к себе на бульвар Ришар-Ленуар.
— Какой у тебя измученный вид! — сказала ему жена.
— Приготовь мне чемодан со сменным костюмом и второй парой туфель.
— Ты уезжаешь надолго?
На плите подогревалось рагу. Окно в спальне было настежь, чтобы как следует проветрилась постель. Г-жа Мегрэ еще не успела вынуть шпильки, которые удерживали упругие завитки ее волос.
— До свидания.
Он поцеловал ее. У выхода из квартиры она заметила:
— Ты открыл дверь правой рукой.
Это шло вразрез с его привычкой —он всегда отворял дверь левой рукой. Г-жа Мегрэ была суеверна и не скрывала этого.
* Предместье Антверпена.
111


— Что случилось? Опять какая-нибудь банда?
— Сам не знаю.
— Едешь далеко?
— Еще не выяснил.
— Ты будешь осторожен, ладно?
Но он уже спускался по лестнице и, полуобернувшись, помахал ей рукой. На бульваре он окликнул такси.
— На вокзал Opee. Или, впрочем... Сколько стоит рейс в Арпажон?.. Триста франков?.. Но это в оба конца?.. Тогда в путь.
Такие поездки на такси случались редко. Но сегодня он был предельно измучен, с трудом отгонял сон и чувствовал какое-то странное покалывание в веках.
Ну а кроме того, что-то, пожалуй, взволновало его. И, конечно, не эпизод с дверью, которую он открыл правой рукой. И не довольно необычный угон машины Мишонне, найденной в гараже Андерсена с мертвецом за рулем.
Нет, скорее всего, Мегрэ был озадачен личными свойствами Карла Андерсена. Все-таки семнадцать часов форсированного допроса!.. Матерые бандиты, отчаянные головорезы, перебывавшие во всех участках Европы, и те не выдерживали такого испытания.
Быть может, именно поэтому Мегрэ и решился отпустить Андерсена восвояси.
Но когда Бур-ла-Рен остался позади, комиссар, удобно развалясь на заднем сиденье, вопреки одолевавшим раздумьям, забылся крепким сном. Таксист разбудил его уже в самом Арпажоне, у ворот старого рынка под соломенной крышей.
— В какой гостинице хотите остановиться?
— Поезжайте дальше, до перекрестка Трех вдов.
Начался подъем. На асфальте автострады блестели
большие масляные пятна. Вдоль обочины красовались высокие рекламные щиты, прославляющие курортные достоинства Виши и Довиля, роскошных отелей, различные марки бензина.
Вот и перекресток. Гараж и перед ним пять красных бензоколонок. Налево, обозначенная указателем, отходит дорога на Авренвиль. А вокруг, насколько хватает глаз, нескончаемые поля.  ** Пригород Парижа.
112


— Приехали,—сказал шофер,
Здесь было всего три дома. Во-первых, дом владельца бензозаправки, облицованный гипсовой плиткой и, вероятно, возведенный с лихорадочной торопливостью, строго по-деловому. У одной из бензоколонок заправлялась горючим большая спортивная машина с алюминиевым кузовом. Два механика ремонтировали грузовичок мясника.
Напротив стоял выстроенный из песчаника дом в виде виллы, с узким палисадником и решетчатой оградой высотой около двух метров. На медной дощечке значилось: «Эмиль Мишонне, страхование».
С виду эта постройка была не менее чем вековой давности. Во времена оны именно так строились добротные сельские усадьбы. Главное здание дополняли домик садовника, различные службы, птичники, конюшня. По обе стороны крыльца с пятью ступеньками высились бронзовые светильники.
В небольшом бетонном бассейне перед домом воды не было. Над крышей из трубы с лепным карнизом вилась струйка дыма.
Больше ничего. За полем виднелась скала, крыши ферм, плуг, брошенный кем-то в конце борозды.
По гладкой дороге, сигналя и обгоняя друг друга, неслись автомобили.
Мегрэ с чемоданом в руке вышел из машины и расплатился с шофером, который, прежде чем пуститься в обратный путь в Париж, остановился у заправочной колонки и пополнил запас бензина.
2. 	Лицо за занавеской
Люкас вынырнул из-за дерева у обочины и направился к Мегрэ, который, увидев подчиненного, опустил чемодан на землю. И когда оба уже было решили пожать друг другу руки, послышался нарастающий гул и внезапно, вплотную к обоим полицейским, на полном газу пронеслась гоночная машина. Задетый ею чемодан отлетел на добрых три метра в сторону.
Разглядеть что-либо не удалось. Автомобиль, оснащенный турбокомпрессором, обогнал телегу с ворохом соломы и скрылся за горизонтом.
Мегрэ нахмурился.
из


— И много здесь таких проходит?
— Это первая... Готов побожиться — он хотел сбить нас с вами. Скажете, нет?
Небо стало пасмурным. В одном из окон виллы Мишонне дрогнула занавеска.
— Здесь можно где-нибудь переночевать?
— Да, в Арпажоне или в Авренвиле. До Арпажона три километра, Авренвиль поближе. Там есть скромная гостиница, нечто вроде сельского постоялого двора с трактиром.
— Снеси туда мой чемодан и закажи нам комнаты. Еще какие-нибудь сообщения?
— Никаких. Из окон виллы за нами наблюдают. Я только что присматривался к госпоже Мишонне. Довольно объемистая шатенка. Характер у нее, думается, неважный.
— Не знаешь, почему это место называют перекрестком Трех вдов?
— Знаю, навел справки. Название идет от дома, где живут Андерсены. Дом этот был построен еще в революцию. Когда-то здесь, на перекрестке, других построек вообще не было. И вот лет пятьдесят назад в доме, как мне сказали, жили три вдовы —мать и две ее дочки. Матери было уже девяносто, и она совершенно одряхлела, старшей дочери исполнилось шестьдесят семь, младшей —тоже шестьдесят с лишком. Теперь представьте себе: все три старухи одержимы маниакальной скупостью. Они решительно ничего не покупают и питаются только тем, что дают Собственный огород и курятник. Ставни на окнах никогда не открываются. Неделями их никто не видит. Старшая дочь сломала себе ногу, о чем местные жители узнают только после ее смерти... Да, странная история!.. Долго-долго о доме Трех вдов нет буквально никаких сведений. А люди, конечно, сплетничают, болтают невесть что. Наконец мэр Авренвиля решает выяснить, что же там все-таки творится. Он находит всех троих мертвыми, причем, по всему судя, умерли они по крайней мере за десять дней до его прихода. Представляете? Мне рассказывали, что в те дни пресса подняла немалый шум вокруг этого события. Кто-то из местных учителей, глубоко взволнованный столь таинственным происшествием, даже написал брошюру, в которой утверждал, будто дочь со сломанной ногой, возненавидев младшую сестру за то,
114


что та сохранила полную подвижность, отравила ее, а заодно и мать. Сама же отравительница, по словам автора брошюры, якобы скончалась впоследствии в непосредственной близости от двух трупов, не будучи в состоянии двинуться с места и достать для себя что- нибудь съестное.
Мегрэ вновь посмотрел на этот дом, точнее, на его верхний этаж и крышу, затем перевел взгляд на новый коттедж супругов Мишонне, на еще более новый гараж с авторемонтной мастерской и, наконец, на автомобили, проезжавшие по шоссе со скоростью порядка восьмидесяти километров в час.
— Пойди забронируй за нами гостиничные номера и возвращайся.
— А вы что собираетесь делать?
Комиссар пожал плечами и прошелся до решетки обители Трех вдов. Дом был просторен, окружен парковым участком в три-четыре гектара, украшенным двумя-тремя десятками великолепных раскидистых деревьев. Аллея, пролегавшая по склону и окаймлявшая лужайку, упиралась одним концом в крыльцо, другим в гараж — перестроенную старую конюшню. В щипце двухскатной крыши сохранился подъемный блок.
Здесь, казалось, все замерло. Кроме тонкого шлейфа дыма, ничто не свидетельствовало о какой бы то ни было жизни за этими подсиненными занавесками. Начало вечереть, вдали показались силуэты лошадей, бредущих через поле к ферме.
Мегрэ увидел невысокого человека, прогуливающегося по шоссе, заложив руки в карманы фланелевых брюк, с каскеткой на голове и трубкой в зубах. Человек запросто подошел к нему, как это принято между деревенскими соседями.
— Кажется, вы руководите следствием?
Мегрэ присмотрелся повнимательней. Рубашка без пристежного воротничка, на ногах шлепанцы. Куртка сшита из добротного английского сукна серого цвета, на пальце — перстень с огромной печаткой.
— Я владелец бензозаправки и гаража у перекрестка. Вас я заметил еще издали.
На носу у него выделялся шрам — след перелома. По-видимому, в прошлом боксер. Даже наверняка. Лицо, словно вылепленное ударами кулаков.... Говорил он
115


протяжно, хриплый голос звучал вульгарно и весьма самоуверенно.
— Так что вы думаете об этой истории с машинами?
Он широко осклабился, обнажив ряд золотых зубов.
— Если бы не труп за рулем, то все это чистая умора, прямо обхохочешься! Вам этого не понять. Вы ведь не знаете, что за тип живет напротив. Мсье Ми- шонне, как мы его называем. Этот господин, знаете ли, не любит разговаривать душевно, просто. Он, видите ли, носит вот такие высокие воротнички и, сами понимаете, лакированные туфли. Ну а госпожа Мишонне — так она, доложу я вам... Вы ее еще не видели?.. Гм!.. Эти люди вечно чего-то требуют, вечно все им не так! Придут в жандармерию — и давай жаловаться: почему, дескать, машины, что останавливаются у моей заправки, так сильно тарахтят.
Мегрэ смотрел на своего собеседника нейтральным взглядом, не ободряя и не обескураживая его. Он смотрел на него просто и непринужденно, что могло бы смутить любого болтуна, но не производило ни малейшего впечатления на хозяина бензозаправки, за которым среди окрестных жителей прочно закрепилось прозвище «гаражист».
Когда проезжала машина местного булочника, «гаражист» крикнул ему:
— Привет, Клеман! Твой клаксон починили. Возьмешь его у Жожо.
Затем, повернувшись к Мегрэ, предложил ему сигару и добавил:
— Значит, несколько месяцев подряд он везде и всюду говорил, что собирается обзавестись новой тачкой, морочил голову всем автоторговцам и мне в том числе. Все добивался скидки. Никто ему никак не мог угодить. Ни один кузов не подходил —то слишком темный, то слишком светлый. Хотел, чтобы машина была цвета бордо, но не слишком бордо и все-таки обязательно бордо. Словом, в конце концов он купил машину у одного моего коллеги в Арпажоне. Проходит несколько дней, и вдруг эта машина оказывается в гараже Трех вдов. Просто обалдеть можно, верно? Я дорого бы дал, чтобы увидеть физиономию Мишонне в то утро, когда вместо своей «шестерки» он нашел старую колымагу. Жаль убитого, он портит все дело, потому что, в конце концов, мертвец есть мертвец, и к таким вещам нужно
не


относиться с уважением. Ведь это надо же!.. В общем, будете проходить мимо меня, зайдите опрокинуть стаканчик, хорошо? Пока что у перекрестка нет бистро. Но со временем будет. Мне бы только найти толкового парня, а деньжат я ему подкину.
«Гаражист» наконец понял, что его разглагольствования не встречают никакого отклика. Протянув Мегрэ руку, он простился:
— Так, значит, до скорого.
Он удалился тем же размеренным шагом, потом остановился, чтобы переброситься парой слов с каким- то крестьянином в двуколке. За занавесками в доме Мишонне все время пряталось чье-то лицо. В сгустившихся сумерках местность по обе стороны шоссе казалась монотонной, словно бы застывшей, откуда-то издалека доносились какие-то шумы, конское ржание, едва слышно звенел колокол на церковной колокольне, отстоявшей от перекрестка Трех вдов, быть может, на добрую дюжину километров.
Проехал первый автомобиль с включенными фарами, но в предвечернем свете они были едва различимы.
Мегрэ протянул руку к шнурку, свисавшему справа от калитки. В саду раздался густой и мелодичный звон вибрирующей бронзы. Последовала долгая и полная тишина. Дверь на крыльцо не отворилась, но за домом под чьими-то шагами заскрежетал гравий. В полумраке обозначился высокий силуэт мужчины, бледное лицо, черный монокль.
Карл Андерсен подошел к решетке ворот без видимых признаков волнения и, поклонившись, отпер ее.
— Я предполагал, что вы придете. Вероятно, хотите осмотреть гараж? Прокуратура опечатала его, но вы, надо думать, имеете право...
На нем был тот же костюм, что и на набережной Орфевр; костюм был сшит безукоризненно, но уже начал лосниться.
— Ваша сестра здесь?
Было уже не так светло, чтобы Мегрэ мог уловить легкую судорогу, пробежавшую по лицу Андерсена, который невольно вдавил свой монокль поглубже в глазницу.
— Да.
— Я хотел бы увидеть ее.
Недолгое колебание и снова кивок.
— Соблаговолите следовать за мной.
117


Они обошли дом. Позади него простиралась обширная лужайка. Над ней возвышалась терраса. Все комнаты первого этажа были на одном уровне с террасой и сообщались с ней через высокие застекленные окна-двери.
Ни в одной комнате не горел свет. В глубине парка шлейфы тумана маскировали стволы деревьев.
— Позвольте мне показать вам дорогу.
Андерсен распахнул одну из дверей, и Мегрэ вошел
вслед за ним в большую гостиную. Дверь осталась открытой, и помещение быстро наполнилось свежим и плотным вечерним воздухом, запахами трав и влажной листвы. В камине, потрескивая и разбрасывая искорки, горело одно-единственное полено.
— Я схожу и позову сестру.
Андерсен не включал свет, словно не замечая, что уже наступил вечер. Оставшись один, Мегрэ медленно зашагал по комнате, остановился перед мольбертом с эскизом, исполненным гуашью. То был набросок рисунка для современных обоев — ярко раскрашенные причудливые цветы.
Однако краски и контуры эскиза казались менее странными, нежели обстановка, в которой Мегрэ обнаружил напоминания о трех вдовах, живших здесь в былые времена.
Часть мебели, по-видимому, принадлежала когда-то этим женщинам. Комиссар увидел кресла в стиле ампир с облупившейся краской и потертой шелковой обивкой, репсовые занавески, которые, судя по их виду, не снимались с карнизов целых пятьдесят лет. С креслами контрастировали книжные стеллажи из струганых некрашеных досок, сколоченные вдоль одной из стен. На полках стояли книги в мягких обложках — французские, немецкие, английские и, конечно, датские. Белые, желтые и разноцветные покрывала никак не сочетались с ветхим пуфом, выщербленными вазами и вконец истоптанным ковром — из его средней части исчезли последние остатки ворса.
Становилось все темнее. Издалека послышалось мычание коровы. Время от времени тишину нарушало легкое гудение мотора. Постепенно оно усиливалось, по автостраде стремительно проносилась машина, и вскоре шум замирал.
А в самом доме словно все вымерло, разве что изредка едва слышное царапанье, или потрескиванье, или
118


еще какие-то слабые, неопределенные звуки позволяли предполагать здесь что-то похожее на жизнь.
Карл Андерсен вошел первым. Его белые руки чуть подрагивали, выдавая нервное напряжение. Едва перешагнув порог и не сказав ни слова, он на миг задержался около дверей. Затем на лестнице что-то зашуршало.
— Моя сестра Эльза,—объявил он наконец.
Она приблизилась, и фигура ее неясно проступила в полумраке. Эльза двигалась изящно и легко, словно какая- то неведомо откуда взявшаяся королева экрана или, лучше сказать, словно некий идеал, о котором грезит юноша.
Казалось, что на ней платье из черного бархата. Во всяком случае, оно было темнее всего остального и на общем фоне выделялось крупным пятном. Последние остатки света, еще рассеянные в воздухе, словно сосредоточились на ее золотистых волосах и матовом бледном лице.
— Мне передали, что вы желаете поговорить со мной, комиссар. Только сначала присядьте, пожалуйста.
Она говорила по-французски с иностранным акцентом, более заметным, чем у Карла. Голос Эльзы звучал напевно и снижался на последних слогах.
Брат ее стоял перед ней, точно раб перед властительницей, которую обязан защищать.
Эльза сделала еще несколько шагов и остановилась совсем близко от Мегрэ. Только теперь он заметил, что она одного роста с Карлом. Узкие бедра подчеркивали порывистость ее движений.
— Сигарету!..—брббила она, обернувшись к брату.
Смущенный и неловкий, он заторопился выполнить
ее желание. Она взяла со стола большую зажигалку и щелкнула ею. Несколько секунд красноватое пламя как бы боролось с глубокой синевой ее глаз.
Огонек погас, и темнота сгустилась настолько, что комиссару сделалось немного не по себе. Он попытался нашарить на стене выключатель и, не найдя его, негромко сказал:
— Можно попросить вас зажечь свет?
Ему пришлось призвать на помощь всю свою выдержку. Вся эта сценка показалась ему чересчур театральной. Впрочем, театральной ли? Пожалуй, нет. Скорее, она была просто непонятной, таинственной, что ли, как аромат духов, разлившийся в воздухе гостиной после появления Эльзы. По меркам обыденной жизни
119


ситуация была и впрямь странной, да и вообще здесь все выглядело весьма необычно.
А этот ее акцент! А эта безукоризненная корректность Карла и его черный монокль! А эта смесь роскоши с безвкусным старым хламом! В общем, диковинным казалось все, вплоть до платья Эльзы. Такое не увидишь ни на улице, ни в театре, ни на великосветском рауте.
Но в чем же заключалась «тайна» этого платья? Разумеется, в манере Эльзы носить его. А ведь фасон-то был довольно незамысловат: просто ткань плотно облегала тело, даже шею, видны были только лицо и руки.
Андерсен наклонился над одним из столов, снял стекло со старинной керосиновой лампы времен трех старух. Она стояла на фарфоровой ножке, украшенной бронзовым литьем.
Лампа, зажженная в углу гостиной, отбрасывала оранжевый круг диаметром в два метра. Абажур был оранжевый.
— Извините меня,— сказал Андерсен.— Я не заметил, что все сиденья завалены.
И он разгрузил одно из кресел в стиле ампир от нагроможденных на него книг, которые беспорядочно сложил на ковре. Прямая, стройная и статная, словно изваяние, укутанное в бархат, Эльза курила.
— Ваш брат, мадмуазель, заверил меня, что в ночь с субботы на воскресенье он не слышал ничего необычного. Видимо, у него крепкий сон.
— Очень крепкий,— подтвердила она, выдохнув немного дыма.
— Вы тоже ничего не слышали?
— Что-нибудь необычное? Нет, не слышала.
Она говорила медленно, переводя на французский фразы, предварительно обдуманные на родном языке.
— Мы живем здесь, у самой автострады. Это вы знаете. В ночные часы движение не уменьшается. Всегда с восьми вечера начинается проезд грузовиков, везущих продукты на парижский Центральный рынок. От них много шуму. А по субботам к этому прибавляются туристы, которые на собственных машинах едут к берегам Луары и в леса Солони. Вот и выходит, что поневоле просыпаешься от гула моторов, скрипа тормозов, громких выкриков. И если бы этот дом не оказался так дешев...
— Вы никогда не слышали о некоем Гольдберге?
120


— Никогда.
А за окнами все еще не наступала полная ночь. Ярко зеленел газон, и казалось, можно было сосчитать все травинки, каждую в отдельности — настолько отчетливо они выделялись.
Парк, хотя и сильно запущенный, все же полностью сохранял гармонию красок и очертаний и напоминал оперную декорацию. Каждая группа деревьев, каждое отдельное дерево, даже каждая ветвь — все здесь было на своем, точно рассчитанном месте. Далекий горизонт за просторными полями и крыша одиноко стоящей фермы довершали эту своеобразную пейзажную симфонию, столь характерную для Иль-де-Франса и так хорошо знакомую Мегрэ.
Но тут, в гостиной, с ее старинной мебелью и корешками иностранных книг, где произносились непонятные слова, он чувствовал себя непривычно. И вдобавок эти датчане — брат и сестра, в особенности сестра, вносящая во всю ситуацию какую-то диссонирующую нотку...
Нотку сладострастия, похотливости, что ли? Хотя ничего провоцирующего в ее поведении вроде бы и не было. Она оставалась совершенно естественной и в жестах и в позах.
Но эта естественность или простота не вязалась со всей «декорацией» гостиной.
В такой обстановке ешс более естественными комиссару показались бы все те три старые женщины с их столь экстраординарными особенностями и страстями.
— Вы позволите мне осмотреть дом?
Карл и Эльза без колебаний согласились. Он взял со стола лампу, а она уселась в кресло.
— Пожалуйста, пойдемте со мной. По-моему, вы обретаетесь главным образом в этой гостиной, правда?.
— Да. Я тут работаю, а сестра проводит большую часть дня тоже здесь.
— У вас нет служанки?
— Вы уже знаете, сколько я зарабатываю. Это слишком мало, чтобы позволить себе нанять кого-то в услужение.
— Кто занимается готовкой?
— Я.  ** В дореволюционной Франции — область вокруг Парижа, историческое ядро французского государства.
121


Карл ответил просто, открыто, без оттенка стыда.
Они дошли до конца коридора, и Карл, открыв боковую дверь, осветил кухню.
— Простите за беспорядок,— нехотя выдавил он.
Замызганная донельзя спиртовка, вся в пятнах от
убежавшего молока, различных соусов и жиров, стояла на столе, покрытом изодранной клеенкой. Огрызки хлеба, съеденный наполовину эскалоп на сковородке, поставленный прямо на стол. В мойке — груда грязной посуды.
Когда они вернулись в коридор, Мегрэ заглянул в гостиную, уже ничем не освещенную. Светилась только горящая сигарета Эльзы.
— Мы не пользуемся ни столовой, ни малой гостиной — и та, и другая расположены со стороны фасада. Желаете посмотреть?
Лампа осветила довольно приличный паркет, тесно сдвинутую мебель, рассыпанный по полу картофель. Ставни были закрыты.
— Наши комнаты наверху.
По широкой лестнице они пошли наверх. Одна ступенька жалобно скрипнула. Мегрэ ощутил аромат духов, усиливающийся по мере подъема.
— Вот моя комната,—сказал Карл.
Простой волосяной матрац, брошенный прямо на пол, заменял диван. Элементарный туалетный столик. Большой шкаф в стиле Людовика XV. Пепельница, до краев заполненная окурками.
— Вы много курите?
— Да, по утрам, когда читаю в постели. Тут я выкуриваю десятка три сигарет.
Указав на дверь напротив, Карл выпалил:
— А вот это комната моей сестры.
Но он не открыл ее. Мегрэ повернул круглую ручку и отворил эту дверь. На лице Карла обозначилось недовольство.
Он по-прежнему держал в руке керосиновую лампу, однако явно не желал подойти к комнате Эльзы и осветить ее. Запах духов здесь был настолько одуряющим, что перехватывало дыхание.
Во всем доме не было и намека на какой-то стиль, на порядок и уж менее всего на роскошь. Стойбище, где люди пользуются случайными остатками старины...
Но Мегрэ интуитивно догадался, что комната, куда
122


он сейчас войдет и где заиграли светотени, подобна оазису. В ней, вероятно, тепло, мягко и вообще очень уютно. Шкуры различных зверей полностью скрывали паркет. Особенно хорошо смотрелась пышная тигровая шкура, брошенная у кровати из эбенового дерева, обитого черным бархатом. На бархате — смятое шелковое белье.
Андерсен незаметно, не выпуская из рук лампу, прошел вглубь коридора, и Мегрэ последовал за ним.
— У нас есть еще три незанятые комнаты.
— Значит, только комната вашей сестры выходит окнами на шоссе?
Карл не ответил и жестом показал на узкую лестницу.
— Это лестница черного хода. Мы ею не пользуемся. Если хотите посмотреть гараж...
В пляшущем огне лампы они спустились друг за другом на первый этаж. Единственной светящейся точкой в гостиной все еще был красный огонек сигареты.
Теперь, благодаря лампе Андерсена, здесь стало светло. Эльза, полулежа в кресле, устремила равнодушный взгляд на обоих мужчин.
— Карл, неужели вы так и не предложили комиссару чашку чаю?
— Благодарю, мадмуазель, я никогда не пью чай...
— А я бы выпила... Может, вас устроит виски? Или... Карл, прошу вас...
И Карл, смущаясь и суетясь, поставил лампу на стол, включил небольшую электроплитку, стоявшую под серебряным чайником.
— Что позволите предложить вам, комиссар?
Мегрэ не знал, чему приписать свое беспокойство.
Здесь царил своеобразный интимный беспорядок. На мольберте пестрел эскиз — распустившиеся крупные цветы с фиолетовыми лепестками.
— Итак,—сказал он,—сперва кто-то похитил автомобиль господина Мишонне. В нем убили Гольдберга, после чего переправили в ваш гараж. А ваш автомобиль переставили в гараж страхового агента.
— Непостижимо, не правда ли?
Эльза произнесла эти слова мягким напевным голосом и закурила новую сигарету.
— Мой брат говорил, что нам предъявят обвинение: покойника ведь нашли у нас. Карл даже хотел бежать. Но я не захотела. Я уверена, все поймут, что, если бы
123


мы действительно совершили убийство, для нас не имело бы никакого смысла...
Она осеклась и посмотрела на Карла. Тот что-то искал в углу гостиной.
— Так как же, Карл, вы ничем не угостите комиссара?
— Прошу прощения. Я выяснил, что у нас не осталось ни капли...
— Вы, конечно, остаетесь верны себе! Ни о чем не думаете заранее. Придется вам извинить нас, господин...
— Мегрэ.
— Господин Мегрэ. Мы употребляем очень мало спиртного и...
Из парка донесся шум шагов. Выглянув за окно, Мегрэ узнал силуэт бригадира Люкаса, шедшего к нему.
3. 	Ночь на перекрестке
Что скажешь, Люкас?
Мегрэ стоял на пороге стеклянной двери-окна, распахнутой на террасу. Позади осталась беспокойная атмосфера гостиной, перед ним лицо Люкаса смутно белело на фоне тенистой свежести парка.
— Да ничего особенного, комиссар. Просто я искал вас...
И Люкас, слегка конфузясь, попытался заглянуть через плечо комиссара внутрь гостиной.
— Ты снял номер для меня?
— Снял. На ваше имя получена телеграмма. Сегодня ночью госпожа Гольдберг прибудет сюда на машине.
Мегрэ обернулся. Андерсен, чуть опустив голову, казалось, чего-то ждал. Эльза курила и нетерпеливо покачивала ногой.
— Завтра я снова буду допрашивать вас. Это вне всяких сомнений,— объявил им Мегрэ.— Мое почтение, мадмуазель.
Эльза вежливо, но вместе с тем как-то снисходительно кивнула ему. Карл вызвался проводить обоих сотрудников полиции до ворот.
— Вы не осмотрите гараж?
— Завтра.
— Послушайте, комиссар, быть может, мое предложение покажется вам подозрительным. Прошу вас располагать мною, как вам заблагорассудится, если, конеч¬
124


но, по-вашему, я могу быть хоть чем-нибудь полезен. Я не забываю о своем иностранном происхождении, кроме того, понимаю, что самые тяжкие обвинения могут быть адресованы только мне... Что ж, для меня это лишний повод сделать все, пусть даже невозможное, для обнаружения истинного убийцы. И, пожалуйста, не сердитесь на меня за все мои оплошности.
Мегрэ пристально посмотрел ему в глаза. Его удивил печальный зрачок, медленно отклонившийся в сторону. Карл Андерсен запер решетчатые ворота и направился обратно к дому.
— Чем же ты озабочен, Люкас?
— Да все никак не успокоюсь. Я уже довольно давно возвратился из Авренвиля и не пойму, почему это перекресток вдруг стал производить на меня прямо-таки гнусное впечатление.
Они шли в темноте по обочине шоссе. Автомобили проезжали лишь изредка.
— Я пытаюсь мысленно реконструировать преступление,— продолжал бригадир. И чем больше о нем думаешь, тем более ошеломляет меня вся эта драма.
Они поравнялись с виллой Мишонне. Ее можно было считать как бы одной из вершин треугольника, два угла которого образовались, с одной стороны, гаражом с бензозаправкой, с другой — особняком Трех вдов.
От бензоколонки до жилища Мишонне — сорок метров, а от него до Андерсенов — сто. Их связывает ровная, отполированная шинами лента шоссе, окаймленная с обеих сторон высокими деревьями, словно река береговыми плотинами.
Со стороны Трех вдов не было никаких огней. У страхового агента слабо светились два окна. Темные занавески пропускали лишь узкую полоску света, которая то расширялась, то сходилась на нет; следовательно, у окна кто-то стоял и смотрел наружу, то и дело раздвигая занавески на уровне человеческого роста.
Со стороны заправки выделялись белые рекламные диски на бензоколонках, а немного поодаль, перед открытыми воротами авторемонтной мастерской, откуда слышались удары молота, на асфальте лежал резкий в своей яркости световой прямоугольник.
125


Оба остановились, и Люкас — один из самых давних сотрудников Мегрэ — пояснил:
— Значит, прежде всего: Гольдберг так или иначе должен был добраться до этого места. Вы не видели его труп в этампском морге? Не видели? Мужчина примерно сорока пяти лет с отчетливо выраженной еврейской внешностью. Невысокий, коренастый, с тяжелой нижней челюстью и упрямым лбом, над которым, как у барашка, курчавятся волосы. Роскошный костюм. Дорогое белье с монограммами. Человек, привыкший жить на широкую ногу, приказывать, тратить, не считая. На лакированных туфлях никаких следов грязи или пыли. Так что, даже если он приехал в Арпажон на поезде, то расстояние в три километра, отделяющее нас от города, он не прошел пешком. Думается, он приехал сюда из Парижа или, может быть, из Антверпена на машине. Врач утверждает, что к моменту смерти —а она была мгновенной — он уже успел переварить обед. С другой стороны, в его желудке обнаружено довольно много шампанского и жареного миндаля. В Арпажоне в ночь с субботы на воскресенье ни один из владельцев гостиниц и ресторанов не продавал шампанское, а уж что до жареного миндаля, то, уверен, хоть весь город обойди — его не найдешь.
По шоссе со скоростью не более пятидесяти километров в час с оглушительным лязгом проехал грузовик с металлом.
— Теперь, комиссар, взгляните на гараж Мишонне. Этот страховой агент обзавелся автомобилем всего год назад. Сначала купил какую-то старую развалину и, не имея гаража, держал ее в дощатом сарае. Сарай стоит прямо у шоссе и запирается на висячий замок. С тех пор Мишонне так и не удосужился построить гараж, и, значит, завладеть его новой «шестеркой» можно было только в этом сарае. Затем надо было перегнать ее к дому Трех вдов, открыть ворота, открыть гараж, выгнать оттуда старую тарантайку Андерсена и поставить на ее место вполне приличный автомобиль Мишонне. Вдобавок ко всему ему пришлось усадить Гольдберга за руль и убить его выстрелом в упор. Но никто ничего не видел, ничего не слышал! Ни у кого нет алиби! Не знаю, каковы ваши впечатления, совпадают ли они с моими, но вот я только что, то есть уже поздно вечером, вернулся из Авренвиля и чувствую себя начисто выби¬
126


тым из колеи, понимаете? И я подумал —дело дрянь, все тут ненормально и, так сказать, пронизано коварством. Наконец, добрался до ворот дома Трех вдов, зная, что вы здесь. Стал присматриваться. Фасад по-прежнему темный, но в саду мне почудилось какое-то желтоватое свечение. И пусть это звучит совсем по-идиотски, не спорю, однако — честно говорю — мне стало страшно. За вас! Не оборачивайтесь слишком быстро. Г-жа Мишон- не, прямо как в засаде, притаилась за своими занавесками. Может, я и ошибаюсь, но готов поклясться: половина водителей проезжающих здесь машин наблюдает за нами по специальному заданию.
Мегрэ обвел взглядом весь треугольник. Поля исчезли из виду, их окутала мгла. Впереди бензозаправки от автострады ответвлялась дорога на Авренвиль. В отличие от главной магистрали она не была обсажена деревьями, но вдоль одной ее обочины вереницей тянулись телеграфные столбы.
Примерно в восьмистах метрах светилось несколько огней — первые дома деревни.
— Шампанское и жареный миндаль,—пробормотал Мегрэ.
Он медленно двинулся вперед, остановился, словно праздный гуляка, перед мастерской у бензозаправки, где, озаренный слепящим светом дуговой лампы, слесарь-механик в рабочем комбинезоне менял колесо у какого-то автомобиля.
Это была скорее мастерская технического обслуживания, чем гараж. Здесь размещалось около десятка машин, сплошь подержанных и устаревших. Одна из них — без колес и без двигателя, только шасси и каркас кузова — свисала на цепях, прикрепленных к талям.
— Пойдем, Люкас, поужинаем. Во сколько должна приехать госпожа Гольдберг?
— Не знаю. Вроде бы вечером.
Авренвильский трактир был пуст. Оцинкованная стойка, несколько бутылок, большая печка, бильярд уменьшенного образца с бортами, твердыми, как камень, и продырявленным сукном. Около печки рядышком—собака и кот.
Хозяин обслуживал лично, а в кухне, видной из зала, его жена жарила эскалопы.
127


— Как зовут владельца гаража и ремонтной мастерской у перекрестка? — спросил Мегрэ хозяина и отправил в рот сардинку: другой закуски в трактире не было.— Господин Оскар. Еще его называют «гаражист».
— И давно он обосновался в этих краях?
— Лет восемь тому назад или, может, десять. У меня, видите ли, двуколка и лошадь. Машины нет. Так что...
И хозяин продолжал выполнять свои обязанности, впрочем, без особого усердия. Разговорчивостью он не отличался, и даже в его взгляде чувствовались скрытность и настороженность.
— А господин Мишонне?
— А, это страховой агент...
Больше он ничего не добавил и спросил:
— Пить будете белое или красное?
Затем долго извлекал кусочек пробки, упавший в бутылку, и, не добившись успеха, перелил скверное винцо из виноградных выжимок в другой сосуд.
— А что скажете про людей из дома Трех вдов?
— Их я, кажется, вообще никогда не видел. Во всяком случае, даму, а там вроде бы живет какая-то дама. И, кроме того, автострада — это ведь уже не Авренвиль.
— Хорошо прожарились? — крикнула его жена из кухни.
Наконец Мегрэ и Люкас умолкли и каждый предался собственным раздумьям. К девяти часам после двухтрех рюмок поддельного кальвадоса они вновь выбрались на автостраду. Немного походили туда и обратно и зашагали к перекрестку.
— Что-то госпожа Гольдберг не едет,— заметил Люкас.
— Хотел бы я знать, чего это ради ее покойный супруг притащился сюда. Шампанское и жареный миндаль!.. Скажи, в его карманах нашли брильянты?
— Нет. В них ничего не было. А в бумажнике нашли две купюры по тысяче франков и несколько франков отдельно.
Гараж был все еще освещен. От внимания Мегрэ не ускользнуло, что жилой дом г-на Оскара стоял не у обочины, а позади мастерской, которая загораживала его со стороны шоссе, откуда окна дома не были видны.
Механик в комбинезоне закусывал, примостившись на подножке одной из машин. И вдруг из придорожного мрака, в считанных шагах от Мегрэ и Люкаса, вынырнул сам «гаражист» — г-н Оскар.
128


— Добрый вечер, господа!
— Добрый вечер,— нехотя процедил Мегрэ.
— Какая чудесная ночь! Если и дальше так пойдет, то на Пасху у нас будет преотличная погода.
— Скажите-ка,— грубо прервал его лирику комиссар,— ваша лавочка открыта всю ночь?
— Не то чтобы открыта, но просто на ночь всегда остается сторож. Он спит на раскладушке. Ворота заперты. А постоянные клиенты, если им что понадобится, приходят и звонят.
— Много машин проходит в ночное время?
— Не сказать, что много, но все-таки... Идут грузовики с продовольствием для парижского рынка. Наш край славится ранними овощами, особенно кресс-салатом. Его выращивают в проточной воде... А иной раз кому-то нужно дозаправиться. Или потребуется мелкий ремонт... Не зайдете ли выпить чего-нибудь?
— Благодарю, нет.
— Напрасно отказываетесь. Но не буду настаивать. Скажите, а вы уже разобрались в этой истории с автомобилями? А то ведь господин Мишонне этого так не оставит. Он заболел этим делом. Не успокоится. Особенно если ему сразу не дадут другую «шестерку».
Вдали возникли и, приближаясь, стали увеличиваться слепящие фары. Гудение мотора на высокой ноте... Машина пронеслась.
— Это врач из Этампа. Ездил на консилиум в Арпажон. А тамошний доктор, видать, задержал его на ужин.
— Вы что же, узнаете любую проезжающую машину?
— Во всяком случае, многие. Вот смотрите. Видите фары? Это везут кресс-салат в Париж. На рынок. Этот шофер всегда включает дальний свет и обязательно едет по середине проезжей части. В общем, занимает всю ширину дороги. Эй, Жюль! Здорово!
Из высокой кабины проезжающего грузовика послышалось ответное приветствие, и тут же перед глазами появился удаляющийся красный огонек, быстро растворившийся в ночи.
Где-то далеко прополз пассажирский поезд —светящаяся гусеница в хаосе темноты.
— Это экспресс. Значит, сейчас двадцать один тридцать две... Так вы действительно не хотите выпить?.. Эй, Жожо! Кончишь ужинать — проверь третью бензоколонку, она чего-то барахлит.
5 Жорж Сименон, т. 3 129


И еще одна пара фар. И вновь промчалась машина. Опять не госпожа Гольдберг.
Мегрэ непрерывно курил. Оставив г-на Оскара перед его гаражом, он принялся расхаживать взад и вперед. Люкас следовал за ним и вполголоса разговаривал сам с собой. В доме Трех вдов — ни одного освещенного окна. Раз десять Мегрэ прошел мимо решетчатых ворот и всякий раз устремлял взгляд в сторону комнаты Эльзы.
Затем смотрел на новехонькую, но лишенную всякого стиля виллу Мишонне с воротами из полированного дуба и смешным, несуразным садиком.
Еще раз взглянул на гараж, на механика, занятого починкой бензоколонки, на г-на Оскара, который, засунув руки в карманы брюк, давал механику советы.
Грузовик, следовавший из Этампа в направлении Парижа, остановился для заправки. На груде вещей возлежал сопровождающий груз спящий человек. Этот рейс он совершал еженощно в одни и те же часы.
— Тридцать литров.
— Как жизнь?
— Ничего, живем.
Механик залил бензин, завернул пробку, шофер со скрежетом включил передачу. Набрав скорость, машина скрылась на спуске перед въездом в Арпажон.
— Она уже не приедет,—вздохнул Люкас.—Вероятно, решила переночевать в Париже. Еще три раза они прошагали туда и обратно по стометровому отрезку у перекрестка, после чего Мегрэ внезапно свернул на Ав- ренвиль. Дойдя до трактира, он обнаружил, что огни, кроме одной лампочки, погашены, в зале никого нет.
— По-моему, сюда едет машина.
Оба оглянулись. В самом деле, лучи фар сверлили темноту. Машина катила к деревне. Свернув с шоссе, водитель подъехал к гаражу и затормозил. Послышался его голос.
— Спрашивает, как ехать дальше,— сказал Люкас.
Автомобиль вновь тронулся и стал приближаться, высвечивая телеграфные столбы. Мегрэ и Люкас попали в световой конус. Они стояли прямо перед входом в трактир.
Бесшумно сработали тормоза. Из машины вышел шофер и открыл заднюю дверцу.
— Это точно здесь? — спросил женский голос изнутри.
— Да, мадам, мы приехали в Арвенвиль. И вот посмотрите — над дверью еловая ветка.
130


Из машины высунулась женская нога в шелковом чулке. Нога ступила на асфальт. «На этой даме, надо думать, меховое манто»,— почему-то мелькнуло в голове у Мегрэ, и он шагнул навстречу вновь прибывшей.
В этот момент грянул выстрел, женщина вскрикнула, головой вперед рухнула на землю, сильно разбила при этом лицо и, свернувшись, неподвижно замерла. Через мгновение одна нога ее дернулась и тут же судорожно распрямилась.
Комиссар и Люкас переглянулись.
— Займись ею! — бросил Мегрэ и побежал.
Какие-то секунды уже были упущены. Огорошенный
шофер словно прирос к месту. На втором этаже гостиницы, над трактиром, открылось окно.
Стреляли с поля, справа от дороги. Продолжая бежать, Мегрэ достал из кармана револьвер. Что-то ему слышалось — мягкие шаги на глинистой почве. Но он ничего не видел из-за автомобильных фар, которые ярко высвечивали прилегающий участок, подчеркивая царившую вокруг непроглядную тьму.
Обернувшись, он крикнул:
— Фары!
Никакого впечатления. Он крикнул вновь:
— Фары!
И тут был допущен совершенно катастрофический промах. Шофер — или Люкас — направил поворотную фару-искатель прямо на комиссара. Выхваченная из мрака его бегущая фигура и отбрасываемая ею тень обозначились на фоне вспаханного поля.
Убийца, находился, по-видимому, где-то дальше —левее или правее, но, во всяком случае, вне светового круга.
— Выключите фары, разрази вас!..—теперь уже заорал Мегрэ, в бешенстве сжимая кулаки. Он бежал зигзагами, как преследуемый заяц. При таком освещении глазомер неизменно искажается, из-за чего ему вдруг показалось, будто до заправки меньше ста метров.
Затем, совсем близко, возникла чья-то фигура и раздался уже знакомый хриплый голос:
— В чем дело?
Разъяренный, униженный своим глупым положением, Мегрэ остановился как вкопанный, оглядел г-на Оскара с головы до пят, обратив при этом внимание на отсутствие следов грязи на его домашних туфлях.
— Вы никого не видели?
5*
131


— Нет, только водитель одной машины спросил дорогу на Арпажон.
Далеко на автостраде в направлении Арпажона комиссар увидел красный сигнальный огонек.
— А что это за машина?
— Грузовик с овощами для Парижа.
— Он останавливался здесь?
— Ненадолго. Залил двадцать литров.
Там, около трактира, казалось, шла какая-то непонятная возня, луч фары-искателя продолжал шарить по пустынному полю. Вдруг Мегрэ увидел виллу супругов Мишонне. Тут же он пересек дорогу, подошел к воротам и позвонил.
Отворилось небольшое смотровое оконце.
— Кто там?
— Комиссар Мегрэ. Я бы хотел поговорить с господином Мишонне.
Изнутри сняли цепочку, сдвинули два засова. В замке послышались щелчки. И вот перед Мегрэ возникла г-жа Мишонне, беспокойная, даже взволнованная. Украдкой, словно преодолевая себя, она быстро, в обе стороны, оглядела дорогу.
— Вы его не видели?
— А разве он не дома? — с проблеском надежды буркнул Мегрэ.
— Я хочу сказать... Не знаю... Я... Только что кто-то стрелял, вы не слышали?.. Но входите...
Это была женщина лет сорока с крупными чертами лица, непривлекательная на вид.
— Мой муж вышел ненадолго, чтобы...
Слева, сквозь открытую дверь, Мегрэ увидел столовую и неприбранный стол.
— Давно ушел?
— Не скажу точно. Может, полчаса назад.
Что-то зашевелилось на кухне.
— У вас есть служанка?
— Нет. Может быть, это кошка...
Комиссар распахнул дверь на кухню и увидел самого г-на Мишонне, вошедшего в дом из сада, через черный ход. К его ботинкам прилипли тяжелые комья грязи. Он утирал пот со лба.
В наступившей тишине мужчины на мгновение оцепенели и уставились друг на друга.
— Сдать оружие! — скомандовал Мегрэ.
132


— Что сдать?
— Ваше оружие, быстро!
Страховой агент протянул ему небольшой револьвер, который извлек из кармана брюк. Но в барабане был полный комплект — шесть патронов, а ствол был холодным.
— Откуда вы пришли?
— Оттуда.
— Что вы называете «оттуда»?
— Не бойся, Эмиль! Они не посмеют причинить тебе зла,— вмешалась г-жа Мишонне.— В конце концов, это уж слишком. Между прочим, супруг моей сестры — мировой судья в Каркасоне.
— Минутку, сударыня! Я разговариваю с вашим мужем... Вы прибыли из Авренвиля. Зачем вы туда отправились?
— Из Авренвиля? Я?
Он дрожал. Тщетно старался не терять самообладания. Но его изумление не было наигранным.
— Клянусь вам, пришел оттуда, из дома Трех вдов. Мне захотелось самому последить за ними, потому что...
— Так вы не ходили в поле? И ничего не слышали?
— Значит, это был выстрел? И кто-то убит?
Усы его обвисли. Он посмотрел на жену, как ребенок смотрит на мать в минуту опасности.
— Клянусь вам, комиссар, клянусь...
Вдруг он топнул ногой, а из глаз его выкатились две слезы.
— Это просто неслыханно! — вскипел он.— Сперва угоняют мою машину. Потом в нее заталкивают труп и не хотят мне ее вернуть. Мне, трудившемуся целых пятнадцать лет, чтобы заработать на нее! И после всего меня же еще и обвиняют в...
— Замолчи, Эмиль! Лучше я с ним поговорю.
Но Мегрэ не дал ей собраться с мыслями.
— Есть в вашем доме другое оружие?
— Только этот револьвер. Мы его купили во время строительства нашей виллы, и, кроме того, в нем до сих пор те же самые патроны, которыми его зарядил владелец оружейного магазина.
— Вы сейчас вернулись из дома Трех вдов?
— Я боюсь, как бы опять не угнали мою машину. Вот почему я сам решил заняться расследованием. В общем, я проник к ним в парк, точнее, взобрался на стену...
— Вы их видели?
133


— Кого? Этих обоих, что ли? То есть Андерсенов — брата и сестру? Конечно, видел. Они у себя в гостиной, ссорятся.
— Вы вышли из дома, когда услышали выстрел?
— Да. Но я не был уверен, что это именно выстрел. Думал, может, только почудилось. Вообще, я, конечно, встревожился.
— А кого-нибудь еще вы видели?
— Больше никого.
Мегрэ направился к двери. Едва он ее открыл, как увидел «гаражиста» Оскара, подходившего к порогу.
— Комиссар, ваш коллега послал меня сюда сказать вам, что эта женщина умерла. Мой механик поехал в Арпажон известить тамошнюю жандармерию. Он должен привезти врача. А теперь позвольте мне уйти. Я не могу оставлять свой багаж без присмотра.
А вдали, в Авренвиле, по-прежнему был виден мертвенный свет фар, освещавших стену трактира. Там же вырисовывался контур автомобиля, вокруг которого сновали какие-то тени.
4. 	Пленница
Опустив голову, Мегрэ медленно шагал по полю, где уже проклевывались побеги озимой пшеницы, окрашивая землю в бледно-зеленый цвет.
Утреннее солнце поднялось высоко, воздух дрожал от пения невидимых птиц. В Авренвиле, у входа в местный трактир, стоял Люкас. Он ожидал представителя прокуратуры и заодно как бы нес караульную службу у машины, которая доставила сюда г-жу Гольдберг и была взята ею напрокат в Париже, где-то около площади Оперы.
Жену антверпенского брильянтщика положили на железную кровать в комнате на втором этаже. После ночного врачебного осмотра труп ее оставался полуобнаженным, и его накрыли простыней.
Начинался прекрасный апрельский день. Приглядываясь к следам ночных событий, Мегрэ не спеша шел по самому полю, где несколькими часами раньше, ослепленный фарами, тщетно пытался обнаружить и задержать убийцу. Невдалеке два крестьянина грузили на телегу бурт свеклы. Лошади терпеливо ждали.
134


Два ряда деревьев, насаженных вдоль автострады, рассекали пейзаж надвое. Бензоколонки сверкали на солнце красным лаком.
Мегрэ покуривал трубку, и лицо его выражало то ли упрямство, то ли, пожалуй, угрюмость. Судя по отпечаткам обуви на поле, г-жа Гольдберг была убита пулей, выпущенной из карабина, потому что убийца не подходил к гостинице и трактиру ближе чем на тридцать метров.
То были следы мужской обуви среднего размера на подошве без гвоздей. Следы складывались в дугу и вели к перекрестку Трех вдов.
Эта дуга проходила на примерно одинаковом удалении от дома Андерсенов, виллы Мишонне и гаража-мастерской Оскара.
Короче, все это, вместе взятое, не доказывало ровно ничего, не вносило в расследование ни одного нового элемента, и Мегрэ, выйдя на дорогу, в большом раздражении сильнее обычного стиснул трубку в зубах.
У входа в мастерскую он увидел «гаражиста», как обычно засунувшего руки в карманы чрезмерно просторных брюк. На его простоватом лице застыла откровенно глупая улыбка.
— Уже на ногах, комиссар? — крикнул он через дорогу.
В тот же момент между мастерской и Мегрэ остановилась машина — это был «ситроен» Андерсена.
Датчанин сидел за рулем в перчатках, в мягкой шляпе и с сигаретой во рту. Он приподнял шляпу.
— Комиссар, позвольте сказать вам несколько слов,—затем опустил стекло дверцы со свойственной ему корректностью добавил: — Прошу вас при любых условиях разрешить мне съездить в Париж. Я надеялся встретить вас именно здесь и, как видите, не ошибся. Скажу вам, что вынуждает меня к этой поездке. Сегодня пятнадцатое апреля. Фирма «Дюма и сыновья» должна выплатить мне гонорар за очередную работу. И сегодня же мне необходимо внести арендную плату за следующий квартал.— Он виновато улыбнулся.— В общем, дело, конечно, довольно банальное., но для меня оно весьма важно. Нужны деньги.
Карл ненадолго снял свой черный монокль, чтобы понадежней вправить его в глазную впадину. Мегрэ отвернулся, не желая встретить застывший взгляд стеклянного глаза.
135


— А ваша сестра?
— Вот о ней-то я как раз и хотел вам сказать. Не будет ли это слишком с моей стороны, если я попрошу вас распорядиться, чтобы за домом время от времени велось наблюдение?
Три машины темных расцветок, следуя из Арпажона, поднимались вверх по косогору. Доехав до поворота на Авренвиль, они свернули туда.
— Что это за машины? — спросил Карл.
— Прокуратура. Госпожу Гольдберг убили сегодня ночью, когда она выходила из автомобиля перед входом в трактир.
Мегрэ внимательно следил за реакцией Андерсена. По ту сторону шоссе г-н Оскар, не торопясь, прогуливался около своего гаража.
— Убита? — повторил Карл и с внезапной нервозностью добавил: — Послушайте, комиссар. Я обязательно должен поехать в Париж. Я не могу оставаться без гроша, особенно в день, когда поставщики предъявляют мне счета. Но мне очень хочется сразу по возвращении помочь вам разоблачить виновного. Это вы мне позволите, не так ли? Точно я ничего не знаю. Но у меня предчувствие... Как бы это выразиться?.. Я догадываюсь о возможных кознях...
Ему пришлось поставить свою машину впритирку к тротуару — какой-то грузовик, шедший из Парижа, сигналил, требуя проезда.
— Ладно, езжайте! — согласился Мегрэ.
Карл кивнул, закурил новую сигарету, включил скорость, и его ветхий автомобильчик тронулся с места, спустился по склону и начал медленно преодолевать противоположный подъем.
Три темные машины остановились у въезда в Авренвиль, и около них замелькали силуэты людей.
— Ну как, не желаете опрокинуть рюмочку?
Нахмурив брови, Мегрэ посмотрел на улыбающегося
«гаражиста», который, нисколько не робея, еще раз предложил ему выпить.
Комиссар зашагал к дому Трех вдов, набивая на ходу трубку. На участке в кронах высоких деревьев сновали и щебетали птицы. Ему пришлось пройти мимо виллы Мишонне.
Окна были открыты. На втором этаже, в спальне, он заметил г-жу Мишонне в чепчике. Подойдя к окну с
136


ковриком в руках, она перегнулась через подоконник и принялась вытряхивать пыль.
На первом этаже страховой агент в рубашке без воротничка, небритый и нечесаный, мрачно и как-то отрешенно глядел на дорогу, куря при этом пенковую трубку с чубуком из вишневого дерева. Заметив комиссара, он не поздоровался, а притворился, будто набивает трубку и всецело озабочен этим занятием.
Немного времени спустя Мегрэ позвонил у ворот решетки дома Андерсенов. Минут десять кряду он тщетно звонил снова и снова. Все ставни оставались наглухо закрытыми. Не было слышно ничего, кроме неумолчного щебета птиц, которые превратили каждое дерево в какой-то свой, предельно взбудораженный мирок.
Наконец Мегрэ, пожав плечами, достал из кармана набор отмычек, выбрал подходящую, и через две-три секунды язычок замка сработал. Как и накануне, комиссар обошел строение и очутился у остекленных дверей-окон гостиной.
Он постучал. Не дождавшись ответа, заворчал и решительно пошел в гостиную, где обратил внимание на открытый патефон с пластинкой на диске.
Зачем он завел патефон? На это тон и сам бы не мог ответить. Заскрипела игла, и зазвучало аргентинское танго в исполнении оркестра. Комиссар поднялся вверх по лестнице.
Комната Андерсена на втором этаже была открыта. Около платяного шкафа Мегрэ заметил пару обуви, несомненно, только что начищенную до блеска. Рядом лежала щетка и банка с гуталином, а пол в этом месте был покрыт, словно мелкой сыпью, брызгами грязи.
Комиссар достал из кармана лист бумаги, на котором раньше нанес очертания следов, обнаруженных им на поле. Сравнил контуры. Сходство было полным.
Но он не вздрогнул, не возликовал, а продолжал курить, такой же угрюмый, как и в момент пробуждения.
— Это ты? — спросил женский голос.
Он не сразу ответил. Он не видел женщину, которая заговорила. Голос донесся из комнаты Эльзы. Дверь в нее была закрыта.
— Это я,— проговорил он наконец, намеренно исказив свой голос.
Наступило довольно долгое молчание. И вдруг:
137


— Кто там?..
Теперь уже не стоило плутовать.
— Комиссар, который уже был здесь вчера. Я желал бы сказать вам несколько слов, мадмуазель.
И снова молчание. Мегрэ очень захотелось угадать, чем она занимается по ту сторону двери, отделенной от пола узкой полоской солнечного света.
— Я вас слушаю,—вымолвила она наконец.
— Будьте любезны открыть мне дверь. Если вы не одеты, я могу подождать.
И опять эта раздражающая тишина. А затем вдруг легкий, короткий хохоток.
— Мне трудно выполнить вашу просьбу, комиссар.
— Почему же?
— Потому что я заперта. Следовательно, нам придется беседовать, не видя друг друга.
— Кто вас запер?
— Мой брат Карл. Я сама прошу его об этом, когда он уходит из дома. Я очень боюсь бродяг, а их тут немало.
Мегрэ ничего не ответил, достал из кармана отмычку и бесшумно вставил ее в замочную скважину. При этом у него слегка сжалось горло —быть может, из-за беспокойных мыслей, роившихся в его голове.
Однако, когда замок щелкнул, он не стал открывать дверь, а предупредил:
— Я намерен войти к вам, мадмуазель.
И странный контраст: из коридора, куда не проникал дневной свет, он вдруг попал в какую-то своеобразную световую декорацию.
Жалюзи были закрыты, но их горизонтальные планки пропускали широкие пучки солнечных лучей.
Интерьер комнаты был Пронизан головоломным нагромождением светотеней. Стены, отдельные предметы, даже лицо Эльзы — все казалось словно разрезанным на светоносные слои.
К этому прибавлялись сладостно-терпкий аромат, исходивший от молодой женщины, и другие подробности, например шелковое белье, брошенное на глубокое кресло, египетская сигарета, тлевшая в фарфоровой чашечке-пепельнице, поставленной на одноногий лакированный круглый столик. Ну и, конечно, сама Эльза, облаченная в пеньюар цвета граната и возлежащая на черном бархате дивана.
Она во все глаза глядела на Мегрэ, а он со своей
138


стороны тоже вытаращился на нее, изумленный, но явно забавляясь и вместе с тем, пожалуй, немного страшась чего-то.
— Что вам угодно, комиссар?
— Хотел бы поговорить с вами. А если помешал, так уж соблаговолите извинить меня...
Эльза рассмеялась озорным девичьим смешком. При этом одно плечо оголилось, и она тут же поправила пеньюар. Съежившись, подобрав под себя ноги, она продолжала лежать, а светотени разрисовали «под зебру» и саму Эльзу, и диван, и все остальное в комнате.
— Как видите, ничего особенного я не делаю. Я вообще никогда ничего не делаю.
— Почему вы не поехали с братом в Париж?
— Он этого не желает. Считает, что при деловых переговорах присутствие женщины только мешает.
— Вы никогда не покидаете дом?
— Нет, почему же, я выхожу. Люблю прогуляться по парку.
— И это все?
— Парк занимает три гектара. Этого вполне достаточно, чтобы размяться, разве нет? Но прошу вас, комиссар, присядьте. Вы проникли сюда обманным путем, и это меня ужасно смешит.
— Что вы этим хотите сказать?
— А то, что мой брат сделает большие глаза, когда вернется. Он, знаете ли, строже самой строгой мамаши. Строже самого ревнивого любовника! Словом, он неусыпно бдит, стережет меня и, представьте, считает это самой главной своей обязанностью.
— А мне было показалось, что, опасаясь бандитов, вы сами хотите сидеть взаперти.
— Это тоже правда. Я настолько привыкла к одиночеству, что постепенно начала бояться людей.
Мегрэ уселся в кресло и положил на ковер свою шляпу-котелок. И всякий раз, когда Эльза поднимала на него глаза, он отворачивал голову, потому что никак не мог привыкнуть к ее особенному, пронзительному взгляду.
Накануне она показалась ему какой-то нереальной, загадочной. Всматриваясь в нее в полумраке, он видел в ней нечто древнее, жреческое, вместе с тем и ультрасовременное — некий собирательный образ кинодивы, или звезды экрана. Первая встреча с ней носила поистине театральный характер.
139


Теперь же ему захотелось открыть ее чисто человеческую сущность, но его смущала некоторая интимность обстановки их нынешней беседы с глазу на глаз.
Комната, где разлит запах тонких духов, где Эльза в пеньюаре, раскинувшаяся на диване и раскачивающая туфельку без задника на кончике обнаженной ступни, и Мегрэ, мужчина средних лет, с чуть раскрасневшимся лицом, и эта шляпа котелок на полу... Чем не сюжет для пикантного эстампа, какие публикует на своих страницах фривольный еженедельник «Да ви паризьен»?
Явно сконфуженный, он сунул трубку в карман, не подумав о том, что не высыпал из нее пепел и остатки табака.
— В общем, вам здесь довольно скучно?
— Нет... То есть да... Не знаю, как вам сказать... Вы курите сигареты?
Она указала ему на пачку сигарет оттоманской табачной монополии. На наклейке значилась цена —20 франков 65 сантимов, и Мегрэ вспомнил, что парочка живет на две тысячи франков в месяц, что Карлу понадобилось поехать в Париж и получить свой гонорар чуть ли не за час до истечения срока погашения арендной платы и расчетов с поставщиками.
— Вы много курите?
— От одной до двух пачек в день.
Она протянула ему изящно инкрустированную зажигалку и вздохнула, выставив при этом грудь и приоткрыв корсаж.
Но комиссар не спешил осуждать ее. Ему случалось встречать в высшем свете, среди людей, приглашаемых во дворцы и замки сильных мира сего, расфуфыренных иностранок, которых какой-нибудь мелкий буржуа принял бы за проституток.
— Ваш брат выходил вчера вечером?
— А по-вашему? Я этого не знаю.
— А разве вчера вечером между вами не произошла довольно затяжная ссора?
Она улыбнулась, обнажив великолепные зубы.
— Кто вам сказал? Неужели он сам? Мы, бывает, иной раз и поссоримся, но по-хорошему, ласково, знаете ли. Вчера я его упрекнула за то, что он вас плохо принял. А он всегда был такой дикий! Даже в ранней молодости.
— Вы жили в Дании?
140


— Да, в большом замке на берегу Балтики. В очень печальном замке, который выделялся своей белизной среди неяркой зелени. Вы не знаете эту страну? Она мрачна. И все-таки подлинно прекрасна.
Взгляд ее словно стал тяжелее от внезапного прилива ностальгии, а по телу пробежала сладострастная дрожь.
— Мы были богаты. Но наши родители отличались большой строгостью, как, впрочем, большинство протестантов. Меня религия никогда не занимала, а вот Карл, он вдобавок ко всему и верующий. Не настолько, как его отец, который потерял все свое состояние из-за слишком большой честности и совестливости. В общем, мы с Карлом покинули родину.
— Три года назад?
— Да. И вы только подумайте — ведь моего брата ожидала карьера высокопоставленного сановника при дворе. А теперь, извольте видеть, он вынужден зарабатывать на жизнь, рисуя эскизы для каких-то жутких тканей. В Париже, в отелях второго или даже третьего разряда, где нам приходилось останавливаться, он чувствовал себя ужасно несчастным. А ведь у него и у наследного принца Дании был один и тот же воспитатель. В общем, он предпочел похоронить себя заживо здесь.
— А заодно и вас.
— Да. Впрочем, я привыкла сидеть взаперти. В замке моих родителей я тоже жила как пленница. Меня изолировали от всех девушек, которые могли бы стать моими подругами: они, мол, слишком низкого происхождения.
Внезапно выражение ее лица изменилось.
— Считаете ли вы, что Карл стал... как бы это назвать?.. Ну, что он, в общем, стал ненормальным? — спросила она и подалась вперед, словно затем, чтобы лучше расслышать мнение комиссара.
— Вы опасаетесь, что...—удивился Мегрэ.
— Я так не сказала. Ничего не сказала. Простите меня, пожалуйста, но при вас хочется говорить. Не знаю, почему я прониклась к вам полным доверием... Так как же все-таки?
— Иногда он ведет себя странно, верно?
Эльза устало повела плечами, закинула ногу на ногу, тут же приняла прежнее положение, встала, на мгновение обнажив между полами пеньюара молодое тело.
— Что вы хотите услышать от меня? Теперь я уж
141


и сама не знаю... После этой истории с автомобилем... Ну посудите сами: чего ради он стал бы убивать человека, которого даже не знал?
— Вы уверены, что он никогда не встречал Исаака Гольдберга?
— Да. Так мне кажется.
— А в Антверпене вы бывали вдвоем?
— Три года назад, следуя из Копенгагена, мы остановились там на одну ночь. Но нет! Мой брат на такое не способен, и если даже в самом деле он стал вести себя довольно странно, то я убеждена, что это скорее из-за аварии самолета, чем из-за нашего разорения. Знали бы вы, как он был красив! Он и сейчас хорош, когда вставит свой монокль. Но уже как-то по-другому, понимаете? Не представляю, как бы он стал обнимать женщину без этого кусочка черного стекла. Без этого неподвижного глаза, обрамленного красноватой кожей...
Она вздрогнула:
— Вот почему он прячется от людей.
— Но тем самым он прячет и вас.
— И что с того?
— Вы принесены в жертву...
— Что ж, таково назначение женщины, особенно сестры. Впрочем, во Франции дело обстоит не совсем так. В Дании, как и в Англии, главную роль в семье играет старший сын, наследник имени.
Она разнервничалась, непрерывно курила, чаще и глубже затягивалась, расхаживая по комнате. Блики света падали на пунцовый пеньюар и словно угасали на нем.
— Нет, Карл не мог убить! Тут недоразумение. Вы ведь сами не верите в это, иначе бы вы его не выпустили. Разве что...
— Разве что?
— Хотя вы в этом, конечно, не признаетесь, но мне точно известно, что при отсутствии веских доказательств полиция иной раз выпускает подследственного на свободу для того, чтобы потом окончательно запутать его. В данном случае это было бы отвратительно.
Она раздавила окурок в фарфоровой чашечке.
— И зачем мы только поселились у этого злополучного перекрестка! Бедный Карл, как он хотел жить уединенно! А в действительности, комиссар, мы здесь менее одиноки, чем были бы в самом густонаселенном квартале Парижа. Прямо перед нами живут эти людишки,
142


эти невозможные и сверхлюбопытные мелкие буржуа, которые шпионят за нами. Особенно она, напялив по утрам белый чепец или с криво повязанным шиньоном к вечеру. А там, чуть подальше, этот гараж... В общем, скажу так: здесь три группы, три лагеря на одинаковом расстоянии один от другого.
— Вы поддерживаете какие-нибудь отношения с супругами Мишонне?
— Нет. Один раз он зашел к нам насчет страховки. Но Карл вежливо выпроводил его.
— А «гаражист»?
— Тот никогда здесь не появлялся.
— Скажите, это ваш брат захотел сбежать в воскресенье утром?
С минуту она молчала, наклонив голову. Щеки ее порозовели.
— Нет,—еле слышно произнесла она наконец и вздохнула.
— Значит, это вы предложили бегство?
— Да. Я не сразу смогла собраться с мыслями, обдумать наше положение. Чувствовала — схожу с ума при мысли, что Карл мог совершить преступление. Накануне он был так расстроен... Тогда я стала убеждать его...
— Он не поклялся вам в своей невиновности?
— Поклялся.
— Вы ему поверили?
— Не сразу.
— А сейчас?
Не торопясь, чеканя каждый слог, Эльза ответила:
— Я думаю, что, несмотря на все свои несчастья, Карл не способен совершить по собственной воле плохой поступок. Но послушайте меня, комиссар. Он, несомненно, вскоре вернется. И если он застанет вас здесь, то Бог знает что подумает.
Она улыбнулась, и в ее улыбке, вопреки всему, была какая-то доля кокетства или даже вызова.
— Ведь вы будете его защищать, комиссар, правда? Вызволите из этого неприятного положения, хорошо? Как бы я была вам благодарна!
Она протянула ему руку, и при этом жесте ее пеньюар слегка приоткрылся.
— До свидания, комиссар!
Он поднял с пола свой котелок и прошел наискосок к двери.
143


— Можете опять запереть дверь, чтобы он ничего не заметил,—сказала Эльза.
Через полминуты Мегрэ спустился по лестнице, пересек гостиную с разностильной мебелью и вышел на террасу, залитую горячими лучами солнца.
По автостраде, жужжа, проносились машины. Мегрэ бесшумно закрыл за собой ворота.
Проходя мимо авторемонтной мастерской, он услышал насмешливый голос:
— В добрый час! А вы-то сами ничего не боитесь?
Это был г-н Оскар. Радостно возбужденный, он добавил с характерным парижским выговором:
— Ну вот что, комиссар. Решитесь же, наконец, зайти ко мне и выпить чего-нибудь. Господа из прокуратуры уже уехали. Так что не пожалейте потратить минутку на это дело.
Мегрэ заколебался, но тут его лицо исказила гримаса: механик начал со скрежетом обрабатывать напильником какую-то стальную деталь, зажатую в тиски.
— Десять литров! — крикнули из автомобиля, остановившегося у одной из бензоколонок.—Есть тут кто живой?
Г-н Мишонне, еще не успевший побриться и надеть воротничок, стоял в своем крохотном палисаднике и смотрел поверх ограды на шоссе.
— Ну вот и слава Богу! — воскликнул г-н Оскар, видя, что на сей раз Мегрэ расположен следовать за ним.— Мне, знаете ли, нравятся люди, которые обходятся без церемоний. Не то что эти аристократишки из Трех вдов...
5. 	Брошенное авто
— Сюда, пожалуйста, комиссар. Проходите. Уж не посетуйте, у нас по-простому. Мы всего лишь рабочие.
Г-н Оскар толкнул входную дверь своего дома, расположенного позади гаража и бензозаправки, и они вошли прямо на кухню, которая была вровень со двором и, видимо, служила заодно и столовой: на столе еще оставались неубранные после завтрака посуда и приборы.
Женщина в халате из розового кретона драила медный кран. Увидев Мегрэ, она остановилась.
— Подойди-ка, цыпочка, я представлю тебе комиссара Мегрэ... Моя жена, комиссар. Она, заметьте, вполне
144


могла бы себе позволить держать служанку. Но тогда ей нечем будет заняться самой и она станет скучать.
Она была ни дурна, ни хороша собой, выглядела лет на тридцать. Обычный утренний, без всяких «соблазнов» халат. Растерянно глянув на Мегрэ, она вопросительно посмотрела на мужа.
— Принеси-ка нам по рюмочке аперитива... есть у меня, комиссар, экспортная черносмородиновая настойка. Вы не против? Хотите отведать ее в гостиной? Нет? Тем лучше. Я-то сам люблю, чтобы все было запросто. Верно, цыпочка?.. Нет, нет, эти рюмочки не годятся, давай стопки.
Г-н Оскар откинулся на спинку стула. Он сидел в розовой рубашке, без жилета, заложив руки за поясной ремень и прижав пальцы к круглому животу.
— Между прочим, комиссар, дамочка из Трех вдов довольно-таки пикантна. Вы согласны со мной? Конечно, не стоит говорить об этом в присутствии моей жены. Но если между нами, то что там говорить, лакомый кусочек. Только вот ее брат... Во всяком случае, он выдает себя за ее брата. Тоже мне тип! Рыцарь печального образа. Только и знает, что шпионить за ней. Поговаривают, что когда он уезжает — пусть хоть на час,—так уж обязательно запирает ее на замок, да еще на два поворота ключа, и что то же самое он делает каждую ночь. Как по-вашему, может быть так между братом и сестрой? Непохоже что-то... В общем, ваше здоровье!.. Цыпочка, скажи Жожо, чтобы не забыл починить грузовик из Ларди.
Мегрэ повернулся к окну — он услышал шум мотора, напомнивший ему «ситроен» Андерсена.
— Это не то, что вы думаете, комиссар. Я могу, не сходя с места и с закрытыми глазами, в точности рассказать обо всем, что происходит на шоссе. Эта тарахтелка принадлежит инженеру здешней электростанции. А вы, верно, ждете возвращения нашего аристократа?
Будильник на этажерке показывал одиннадцать часов. Через приоткрытую дверь Мегрэ заглянул в коридор, где на стене висел телефон.
— Что же вы не пьете? Давайте выпьем за успешное дознание... Между прочим, вам не кажется, что вся эта история довольно смешна? И главное, что за дурацкая идея поменять машины, угнать «шестерку» у этого кретина напротив? Уж он-то и вправду кретин, точно го¬
145


ворю вам. В общем, таких соседей даже врагу не пожелаешь!.. А вас я наблюдаю со вчерашнего дня, все хо- дите-бродите туда-сюда. Очень даже забавно. Особенно когда вы косо поглядываете на людей, будто подозревая всех подряд. Между прочим, есть у меня со стороны жены свояк, так он тоже служил в полиции. Расследовал дела по разным азартным играм. Каждый день он ошивался на ипподроме и, что самое смешное, посылал мне точнейшие сведения насчет тотализатора. Понимаете?.. Так что ваше здоровье!.. Ну как, цыпочка, сделала, что я просил?
— Сделала.
Молодая женщина, вернувшись на кухню, на мгновение задумалась, чем бы еще заняться.
— Давай, чокнись с нами. Комиссар человек не гордый, и хоть ты и намотала волосы на бигуди, он тем не менее не откажется выпить за твое здоровье.
— Вы позволите мне позвонить по телефону? — прервал его Мегрэ.
— Всегда пожалуйста! Только хорошенько прокрутите ручку аппарата. Если нужен Париж, сразу же соединят.
Полистав телефонный справочник, Мегрэ нашел в нем номер текстильной фабрики «Дюма и сыновья», где Карл Андерсен, по его словам, должен был в этот день получить деньги.
Разговор длился недолго. Кассир, оказавшийся на проводе, подтвердил, что Андерсен действительно мог бы получить причитающиеся ему две тысячи франков, но добавил, что на улице Четвертого Сентября его пока не видели.
Когда Мегрэ вернулся на кухню, г-н Оскар многозначительно потирал руки.
— Знаете что? Уж лучше я признаюсь вам, что все это доставляет мне удовольствие. Потому что в таких делах я хорошо разбираюсь. Итак, здесь, у перекрестка, происходит странная история. Нас тут всего три семейства, и вполне справедливо, что подозрение падает на всех. А как же иначе? И пожалуйста, не делайте вид, будто не понимаете. Я сразу сообразил, почему вы косо смотрите на меня и все никак не решаетесь зайти ко мне выпить. Значит, три дома. У страхового агента слишком идиотский вид, чтобы считать его способным на преступление. Потом аристократ. Этот уже одним
146


своим видом внушает почтение. Остаюсь лично я, бедный рабочий, которому удалось выбиться в хозяева. Но я, видите ли, не умею красиво говорить. Я —бывший боксер, где уж мне! Поезжайте в Париж, наведите обо мне справки. Вам скажут, что действительно пару раз меня забирали при облавах, потому что в свое время, особенно в бытность мою боксером, очень мне нравилось плясать яву в танцульке, что на улице Лапп. И еще однажды я расквасил рожу полицейскому, который слишком долго придирался ко мне. Ваше здоровье, комиссар!..
— Благодарю! *
— Только не отказывайтесь. От рюмки экспортной черносмородинной еще никому не было вреда. И запомните: я люблю играть в открытую. А то вы все ходите вокруг моего гаража и смотрите на меня, как будто видите меня насквозь. Мне это надоело! Разве не так, цыпочка? Разве вчера вечером я не сказал тебе то же самое? Сказал, что прибыл комиссар. Отлично. Пусть заходит. Пусть ищет везде и всюду. Пусть устроит у меня обыск. А потом пусть сам скажет, что я хороший парень, честный и чистосердечный, что меня надо ценить на вес золота... В этой истории меня особенно волнует подмена машин. В сущности, только о них и речь.
Часы показывали половину двенадцатого. Мегрэ встал.
— Еще один телефонный звонок.
С озабоченным лицом он вызвал уголовную полицию и поручил одному из инспекторов разослать описание «ситроена» Андерсена по всем отделениям жандармерии и пограничным пропускным пунктам.
Г-н Оскар осушил четыре стопки черносмородинной, от чего щечки его еще больше порозовели, а глазки заблестели.
— Знаю, что вы не пожелаете отведать с нами телячьего рагу под белым соусом. Тем более что мы едим на кухне. Ладно!.. Вот подошел грузовик из Гролюмо.
Возвращается домой после ездки на парижский рынок. Вы позволите, комиссар?
Он вышел. Мегрэ остался наедине с молодой женщиной, которая помешивала деревянной ложкой в кастрюле.
— У вас веселый муж.
— Да, пошутить он любит.
147


— А иногда он груб. Или нет?
— Не любит, когда ему противоречат. Но, в общем, он славный...
— Немного увлекается женщинами?
Она не ответила.
— Готов поспорить, что время от времени он закладывает за воротник. Но уж как следует!
— Как все мужчины,— с горечью сказала она.
Со стороны гаража доносились обрывки разговора:
— Положи это сюда... Хорошо!.. Да. Задние баллоны мы тебе заменим завтра утром.
Г-н Оскар вернулся, ликуя. Чувствовалось, что ему хочется петь, дурачиться.
— Так! Значит, не желаете закусить с нами, комиссар? А я уж было собрался принести из погреба бутылку доброго старого вина. Жермена, а почему у тебя вдруг такая кислая физиономия? Ох уж мне эти женщины! Не могут сохранить приличное настроение хотя бы два часа подряд.
— Я должен возвратиться в Авренвиль,— сказал Мегрэ.
— Не подвезти ли вас на машине? Тут всего-то езды одна минута, не больше.
— Благодарю вас, предпочитаю пройтись пешком.
Выйдя из дома, Мегрэ с наслаждением вдохнул весенний, прогретый солнцем воздух. Он двинулся по дороге на Авренвиль, а впереди него, на небольшом удалении, довольно долго летела желтая бабочка.
В ста метрах от трактира он поравнялся с Люкасом, вышедшим ему навстречу.
— Ну что?
— А то, что вы предполагали. Врач извлек пулю. Стреляли из карабина.
— И больше ничего?
— Нет, еще кое-что. Получена информация из Парижа. Исаак Гольдберг приехал туда на собственной «миневре» с роскошным спортивным кузовом. Именно на этой машине он обычно и разъезжал, причем водил ее сам. В ней же он, вероятно, проехал из Парижа до перекрестка Трех вдов.
— Это все?
— Ожидаю информацию от бельгийской уголовной полиции.
Наемный автомобиль, при выходе из которого
148


была убита г-жа Гольдберг, уехал с тем же водителем за рулем.
— Что с трупом?
— Увезли в Арпажон. Следователь встревожен. Он порекомендовал мне посоветовать вам не мешкать. Больше всего его беспокоит, как бы брюссельские и антверпенские газеты не подняли слишком большой шум вокруг этого дела.
Сопровождаемый Люкасом, напевая что-то вполголоса, Мегрэ вошел в трактир. Оба сели за столик.
— Здесь есть телефон?
— Есть, но не работает с полудня до четырнадцати часов. А сейчас половина первого.
Комиссар ел молча, и Люкас почувствовал, что его начальник занят какой-то проблемой. Несколько раз он тщетно пытался завязать разговор.
За окнами стоял один из первых чудесных дней весны. Покончив с трапезой, Мегрэ вынес свой стул во двор, поставил его близ одной из стен прямо среди всполошившихся кур и уток и на полчасика задремал под теплыми лучами солнца.
Ровно в четырнадцать ноль-ноль он был на ногах и подошел к телефону.
— Алло!.. Уголовная полиция?.. «Ситроен» нашелся?.. Выясните, пожалуйста.
Повесив трубку, он снова вышел во двор и принялся ходить по кругу. Через десять минут его позвали к аппарату. Звонили с набережной Орфевр:
— Комиссар Мегрэ?.. Только что нам позвонили из Жемона. «Ситроен» там. Брошен на привокзальной площади. Полагают, что водитель решил пересечь границу пешком или поездом...
Тут же Мегрэ вторично вызвал фирму «Дюма и сыновья», и ему опять сказали, что Карл Андерсен так и не явился за своими двумя тысячами франков.
Когда около трех часов пополудни Мегрэ и Люкас проходили мимо гаража, из-за стоявшей неподалеку машины вышел г-н Оскар и радостно заговорил:
— Ну что, комиссар? Дело продвигается?
Ответив неопределенным взмахом руки, Мегрэ продолжал идти к дому Трех вдов.
Двери и окна виллы Мишонне были закрыты, но
149


он заметил, что в окне столовой снова дрогнула занавеска.
Жизнерадостное настроение «гаражиста» только усугубляло угрюмость Мегрэ, который прямо-таки с яростью затягивался и выпускал дым.
— Коль скоро Андерсен удрал...— начал было Люкас.
— Оставайся здесь!
Как и утром, Мегрэ сначала вошел в парк дома Трех вдов и уж затем проник в дом. В гостиной было накурено. Он несколько раз втянул носом воздух, быстро огляделся по сторонам и в углах заметил шлейфы дыма.
Пахло еще не остывшим табачным пеплом. Прежде чем подняться по лестнице, он инстинктивно положил ладонь на рукоятку револьвера. И вдруг заиграл патефон. Звучало то же танго, что и утром. Звуки музыки лились из комнаты Эльзы. Он постучал в дверь, и патефон сразу умолк.
— Кто там?
— Комиссар.
Негромкий смешок.
— Если это вы, то вам известно, как войти сюда. Я не могу вам открыть.
И опять сработала отмычка. На Эльзе было вчерашнее туго облегающее ее фигуру черное платье.
— Это вы помешали моему брату вернуться?
— Нет. Я его больше не видел.
— Значит, у Дюма не успели оформить платежную ведомость. Иной раз туда нужно наведаться вторично, во второй половине дня.
— Ваш брат пытался пересечь бельгийскую границу, и, судя по всему, ему это удалось.
Она посмотрела на него удивленно и с открытым недоверием.
— Карл бежал в Бельгию?
— Да.
— Вы, кажется, устраиваете мне проверку?
— Вы умеете водить?
— Водить что?
— Автомобиль.
— Нет, брат ни за что не захотел научить меня.
Мегрэ почему-то вынул трубку изо рта, не снял
шляпу с головы.
— Скажите, вы выходили из этой комнаты?
— Я?
150


Она рассмеялась. Рассмеялась звонко, от души. И еще сильнее, чем вчера, она излучала то, что американские кинематографисты называют sex appeal .
Одна женщина очень хороша собой, но не обольстительна. Другая, с менее правильными чертами, напротив, наверняка вызывает в мужчинах желание или, по крайней мере, своеобразную чувственную нежность.
В Эльзе соединялось и то, и другое. Она была одновременно и женщина, и ребенок. Воздух вокруг нее был словно напоен сладострастием. И вместе с тем, когда она смотрела кому-нибудь в глаза, этот человек с удивлением обнаруживал незамутненные зрачки маленькой девочки.
— Не понимаю, что вы хотите сказать.
— Менее получаса назад в гостиной на первом этаже кто-то курил.
— Кто же?
— Об этом я вас и спрашиваю.
— А откуда, по-вашему, мне это знать?
— Сегодня утром патефон был внизу.
— Это невозможно! Выходит, вы считаете, что... Скажите, комиссар, надеюсь, вы не подозреваете меня? У вас такой странный вид... Где Карл?
— Повторяю: он пересек границу.
— Неправда! Немыслимо! Чего ради он стал бы это делать? Уж не говорю, что он не оставил бы меня здесь одну. Это было бы совсем дико! Представляете, что станет со мной, если никого не будет рядом?
Эти слова сбивали Мегрэ с толку. Не переходя в другое душевное состояние, без демонстративных жестов, не повышая голоса, она впала в неподдельный патетический тон. Взгляд ее выражал растерянность, мольбу, замешательство.
— Скажите мне правду, комиссар. Ведь Карл невиновен, да?
А если бы он и пошел на преступление, то только в результате умопомрачения. Мне становится страшно. В его семье...
— Были сумасшедшие?
Она отвернулась.
— Да. Его дед. Он скончался от приступа безумия.
Зов пола (англ.).
151


А одну из теток пришлось запереть в сумашедший дом. Но Карл не таков, нет! Я его хорошо знаю.
— Вы не обедали?
Она вздрогнула, оглянулась и с удивлением ответила:
— Нет, не обедала.
— И вы не голодны? Уже три часа.
— Пожалуй, голодна. Да, в самом деле...
— В таком случае идите вниз и пообедайте. Нет никаких оснований держать вас по-прежнему под замком. Ваш брат не вернется.
— Неправда! Вернется! Не может быть, чтоб он бросил меня на произвол судьбы.
— Пойдемте.
Мегрэ был уже в коридоре. Озабоченный и насупленный, не переставая курить, он не сводил глаз с Эльзы.
Проходя мимо, она слегка задела его, на что он никак не отреагировал. Внизу она показалась ему еще более растерянной.
— Карл всегда подает мне еду. Я даже не знаю, есть ли в доме хоть что-нибудь съестное.
На кухне нашлась банка сгущенки и батон.
— Не могу, слишком разнервничалась. Оставьте меня... Нет, лучше не надо. Я никогда не любила этот отвратительный дом. А вот это что такое? Видите, вон там...
Через остекленную дверь-окно она указала на кошку, свернувшуюся клубком на газоне.
— Мне противны животные. Мне противна деревня. Вечно тут полно всякого шума и треска, от чего я прямо содрогаюсь. Где-то здесь живет сова, и ночью — буквально каждую ночь —я слышу ее жуткие крики.
Она боялась и дверей, с опаской глядела на них, словно за каждой ее подстерегали враги.
— Я не буду спать здесь одна. Не хочу!
— Телефон у вас есть?
— Брат хотел установить, но это оказалось для нас слишком дорого. Вы только подумайте — жить в таком огромном доме, с парком площадью уж не помню во сколько гектаров и не иметь возможности позволить себе ни телефона, ни электричества, ни служанки для грубой работы. И все это из-за Карла! Точь-в-точь похож на своего отца.
И вдруг она разразилась затяжным нервным хохотом.
Создалась нелепая ситуация: Эльзе не удавалось восстановить свое привычное хладнокровие, и в то время
152


как грудь ее вздрагивала от этой мнимой веселости, глаза постепенно переполнялись страхом и тревогой.
— Что случилось? Что вас так сильно насмешило?
— Да ничего. Не надо сердиться на меня. Я вспомнила сейчас наше детство, воспитателя Карла, наш замок в Дании, многочисленных слуг, торжественные визиты, кареты, запряженные четверкой цугом. А здесь!..
Она нечаянно опрокинула банку со сгущенкой, подошла к двери-окну, прижалась лбом к стеклу и уставилась в парк.
— Я позабочусь о вас, вечером приставлю к вам человека для охраны.
— Да, пожалуйста... Или нет, не надо. Не нужна мне никакая охрана. Я хочу, чтобы вы сами пришли ко мне. Иначе мне будет страшно.
Теперь было трудно определить, смеется она или плачет. Она прерывисто дышала и дрожала всем телом. Могло показаться, что она кривляется, издевается над кем-то. Но также могло показаться, что она на волосок от нервного потрясения.
— Не оставляйте меня одну.
— Я должен работать.
— Но раз Карл сбежал...
— Вы считаете его виновным?
— Не знаю. Теперь уже не знаю. Раз он сбежал...
— Хотите, я снова запру вас в вашей комнате?
— Нет, мне нужно другое: завтра я хочу возможно раньше покинуть этот дом, этот перекресток. Хочу уехать в Париж, где улицы полны людей, где я опять окунусь в водоворот жизни. А сельская местность внушает мне страх. Сама не знаю,— и внезапно добавила: — Скажите, а в Бельгии Карла арестуют?
— Мы направим тамошним властям запрос на выдачу его.
— Это просто неслыханно! Когда я думаю, что всего лишь три дня назад...
Она сжала голову ладонями, смяла свою растрепанную золотистую шевелюру.
Мегрэ был уже на крыльце.
— До скорой встречи, мадмуазель.
Отойдя от дома, он почувствовал некоторое облегчение, хотя расстался с Эльзой не без сожаления. Люкас прохаживался взад и вперед по шоссе.
— Ничего нового?
153


— Ничего. Приходил страховой агент, спросил, скоро ли ему вернут автомобиль.
Мишонне предпочел обратиться к Люкасу, а не к Мегрэ. Теперь он подглядывал за ними из своего палисадника.
— Неужели у него нет никаких дел? Говорит, что без машины не может посещать клиентов, разбросанных по всей округе. Грозит потребовать от нас возмещения убытков.
Около бензоколонок остановились открытая легковая машина с целым семейством и небольшой грузовичок.
— Ну и бездельник этот «гаражист»! — заметил бригадир.— Ничем себя не утруждает. Но заколачивает, видать, порядочно. Его хозяйство работает буквально круглые сутки.
— Есть у тебя табак?
Теперь солнце припекало вовсю, жара становилась изнурительной, и Мегрэ, утирая пот со лба, бросил:
— Пойду-ка посплю часок. А вечером посмотрим. Когда он поравнялся с гаражом, г-н Оскар не преминул* снова окликнуть его:
— Комиссар, давайте тяпнем по стаканчику самогона. Просто так, на ходу.
— Немного погодя.
На вилле, построенной из песчанника, два раздраженных голоса — мужской и женский — пытались перекричать друг друга.
«Мишонне воюет со своей благоверной»,— подумал Мегрэ.
6. 	Тайник в стене
В пять часов пополудни Люкас разбудил Мегрэ и вручил ему телеграмму, полученную от бельгийской полиции. Она гласила:
«Последние несколько месяцев Исаак Гольдберг был под наблюдением зпт масштабы его дел не соответствовали образу жизни тчк Был под подозрением перепродажи краденых драгоценностей тчк Доказательств нет тчк Поездка Францию совпадает совершенным две недели назад Лондоне хищением драгоценностей на два миллиона тчк В анонимном письме утверждалось что
154


драгоценности были в Антверпене тчк Там же находились два международно известных грабителя зпт тратившие крупные суммы тчк Полагаем Гольдберг перекупил драгоценности зпт направился Францию для их реализации тчк Описание похищенных ювелирных изделий запросите Скотленд-Ярда».
Спросонья Мегрэ сунул бумажку в карман и спросил:
— Все?
— Нет, не все. Я продолжал следить за перекрестком. Вдруг там появился «гаражист» в парадном костюме. Спросил его, куда собрался. Похоже, раз в неделю они с женой обедают в Париже, а после идут в театр. В этих случаях он возвращается лишь на следующий день — ночует в отеле.
— Так он уехал?
— Сейчас его, вероятно, уже нет. Уехал.
— А ты спросил, где они обедают?
— В ресторане «Устрица» на улице Бастилии. Потом смотрят спектакль в «Амбигю». Ночуют в отеле «Рам- бюто» на улице Риволи.
— Вот это точная информация,— заметил Мегрэ, достал расческу и поправил волосы.
— Страховой агент передал мне через свою жену, что хотел бы поговорить с вами, «дружески поболтать», как он выразился.
— Теперь все?
Мегрэ прошел на кухню, где жена содержателя трактира готовила ужин. Увидев каравай хлеба, он отрезал себе большой ломоть, густо намазал его паштетом из миски, стоявшей рядом, и попросил:
— Кружку белого вина, пожалуйста. г
— Вы не хотите дождаться ужина?
Не ответив, он принялся уплетать свой огромный сандвич.
Бригадир смотрел на него с явным желанием продолжить разговор.
— По-моему, вы ждете важных событий сегодня ночью, не так ли?
— Гм...
«Впрочем, и так понятно! Разве эта поспешная трапеза на ногах не напоминает подготовку к сражению?» — подумал Люкас.
— Только что опять все просчитал. Пытаюсь при¬
155


вести свои мысли в порядок. Нелегкое это дело,— добавил он.
Мегрэ, не переставая работать челюстями, спокойно смотрел на него.
— И потом эта девушка. Она-то больше всего сбивает меня с панталыку. То мне кажется, что все, кто ее окружают,— и «гаражист», и страхователь, и ее брат-дат- чанин,— все они виновны, а она нет. То я, напротив, готов поклясться в противном, то есть думаю, что она и только она —источник всех бед.
В глазах комиссара мелькнула озорная искорка, словно он хотел сказать: «Валяй дальше».
— Порой Эльза и впрямь похожа на юную аристократку. Но в другие минуты, глядя на нее, я поневоле вспоминаю свою службу в отделе охраны нравственности. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Эти девицы довольно часто с бессмысленной самоуверенностью рассказывают вам совершенно неправдоподобные истории. Но отдельные подробности так сильно берут вас за душу, что просто невозможно считать их вымыслом. В общем, принимаешь все на веру. А потом вдруг находишь у них под подушкой какой-то старый роман, из которого они позаимствовали весь сюжет своего рассказа. Для таких женщин лгать так же естественно, как дышать. В конце концов они сами начинают принимать свое вранье за чистую монету.
— Это все?
— Вы думаете, я ошибаюсь?
— Ничего я об этом не знаю.
— Еще раз говорю вам: то мне кажется одно, то другое, но особенно много я размышляю об Андерсене. Он меня действительно беспокоит. Образованный, умный, «породистый», так сказать, человек, и вдруг оказывается главарем банды! Разве можно себе представить такое?
— Вечером мы его увидим.
— Его? Но если он бежал за границу...
— Гм...
— Вы думаете, что...
— Я думаю, что эта история в двадцать раз более запутанна и сложна, чем тебе кажется. И чтобы не разбрасываться по пустякам, следует держаться лишь нескольких существенных моментов. Так что же существенно? А вот, например, то, что г-н Мишонне первым заявил жалобу, а теперь просит меня зайти к нему
156


вечером, то есть в тот самый вечер, когда «гаражист», г-н Оскар, уехал в Париж. Это весьма показательно. Далее, «Минерва», принадлежавшая Гольдбергу, исчезла. Запомни и это. Но во Франции машин этой марки немного, и пройти мимо такого факта, конечно, нельзя.
— Вы думаете, что г-н Оскар...
— Спокойно!.. Покамест пораскинь умом над тем, что я сейчас сказал. Разумеется, если это тебя занимает.
— Да, но Эльза?
— Дальше увидим.
Мегрэ вытер губы и направился к автостраде. Через четверть часа он позвонил у входа виллы супругов Ми- шонне. Ему открыла неприветливая и некрасивая хозяйка дома.
— Муж ожидает вас наверху.
— Крайне любезно с его стороны.
Она не уловила иронии и пошла впереди Мегрэ вверх по лестнице. Г-н Мишонне сидел в спальне около окна с опущенной шторой. Он расположился в вольтеровском кресле, укутав ноги пледом. Увидев Мегрэ, довольно агрессивно полюбопытствовал:
— Так когда же мне наконец вернут машину? По- вашему, это дело —лишать человека заработка? Между тем вы только и знаете, что ухаживать за этой особой визави да распивать аперитивы с «гаражистом». Хороша полиция, нечего сказать! Говорю вам совершенно откровенно то, что думаю. Очень хороша! До убийцы ей мало дела. Ее хлебом не корми — только дай поводить за нос честных людей! У меня есть автомобиль, так или не так? Принадлежит он мне или не принадлежит? Я вас спрашиваю. Отвечайте. Мой он или не мой? Да или нет? Вот то-то же! Так по какому праву вы держите его под замком?
— Вы заболели? —мирно спросил Мегрэ, глядя на плед, обернутый вокруг ног страхового агента.
— Да уж как тут не заболеть! Одно сплошное расстройство. У меня это всегда сказывается на ногах: начинается приступ подагры. Придется мне несколько ночей просидеть в кресле без сна. А вас я пригласил лишь для того, чтобы вы увидели, в каком я состоянии. Вы видите, я не могу трудиться, особенно без автомашины. Вы это должны констатировать. Когда я подам в суд на возмещение убытков, вы будете свидетелем. Желаю вам всего доброго, уважаемый!
157


Все это он выложил с запальчивостью простолюдина, знающего, что закон на его стороне. А г-жа Мишонне добавила:
— И пока вы тут бродите и рыщете так, словно шпионите за нами, убийца убегает все дальше и дальше. Вот вам и правосудие — ущемлять маленьких людей и низко кланяться важным персонам.
— Это все, что вы имеете мне сказать?
Мишонне поудобнее устроился в кресле и неподвижными, хмурыми глазами уставился в стенку. Жена его направилась к двери. Мегрэ пошел следом за ней.
Интерьер дома вполне гармонировал с его фасадом: стандартная, тщательно отполированная мебель словно вросла в пол и никогда не была в употреблении.
В коридоре Мегрэ остановился перед телефоном старинного образца, укрепленным на стене. В присутствии все еще возмущенной г-жи Мишонне он прокрутил ручку аппарата и снял трубку.
— Мадмуазель! Говорят из полиции. Не могли бы вы сказать мне, были ли сегодня после полудня телефонные вызовы абонентов, проживающих у перекрестка Трех вдов?.. Значит, вызывали гараж и номер семьи Мишонне?.. Понятно. А точнее? В гараж позвонили в час дня и снова —около пяти... Ясно... А другой номер сколько раз вызывали?.. Только раз... Из Парижа, в пять часов пять минут... Благодарю вас.
Он насмешливо посмотрел на г-жу Мишонне и поклонился.
— Желаю спокойной ночи, сударыня.
Подойдя к воротам дома Трех вдов, он привычно открыл их, обошел строение и поднялся на второй этаж.
Навстречу ему вышла Эльза. Она была сильно возбуждена.
— Прошу прощения за беспокойство, комиссар.
Вы, пожалуй, сочтете, что я злоупотребляю... Но меня что-то лихорадит, и я все время боюсь сама не знаю чего. После нашего недавнего разговора мне кажется, что только вы можете избавить меня от несчастья. Теперь вы уже не хуже меня знаете этот зловещий перекресток, эти три дома, которые точно бросают вызов друг другу. Вы верите в предчувствия? Я, как все женщины, верю в них и теперь чувствую, что эта ночь чревата какой-то драмой.
— И снова просите меня подежурить здесь?
158


— Может быть, я и преувеличиваю, не знаю. Но если мне так страшно, то разве это моя вина?
Взгляд Мегрэ задержался на косо повешенной картине, изображавшей заснеженный пейзаж. Но уже в следующее мгновение он повернулся к девушке, ожидавшей ответа.
— Вы не боитесь повредить своей репутации?
— Разве думаешь о ней, когда страшно?
— Тогда я вернусь к вам через час. Мне нужно отдать кое-какие распоряжения.
— Правда? Так вы действительно вернетесь? Твердо обещаете? Кстати, мне хотелось бы рассказать вам массу всяческих подробностей, которые постепенно вспомнились.
— Подробностей о чем?
— О моем брате Карле. Впрочем, они, быть может, не имеют никакого значения, даже наверняка не имеют... Так, после авиационной катастрофы лечащий врач заявил моему отцу, что берет на себя ответственность за физическое, но не за душевное здоровье раненого. Только что я впервые задумалась над смыслом этой фразы. Или другие подробности, например это стремление жить подальше от города, прятаться от людей... Когда вернетесь, все расскажу.
Она улыбнулась ему, и на лице ее появилось смешанное выражение признательности и еще не преодоленного страха.
Проходя мимо виллы, построенной из песчаника, Мегрэ машинально посмотрел на светло-желтое пятно окна на втором этаже. Сквозь ярко освещенную шторку четко проступал силуэт Мишонне, сидевшего в своем вольтеровском кресле.
Придя в гостиницу, комиссар отдал Люкасу некоторые распоряжения, не объяснив их цели.
— Вызовешь человек пять-шесть инспекторов и расставишь их вокруг перекрестка. Каждый час будешь звонить в ресторан «Улитка», потом в театр, потом в отель, чтобы знать, все ли еще господин Оскар в Париже. Установи наблюдение за каждым, кто выйдет из любого дома у перекрестка.
— А где будете вы?
— У Андерсенов.
— Вы думаете, что...
— Ничего я, старина, не думаю. Увидимся или совсем скоро, или завтра утром. Пока.
159


Настала ночь. Снова выйдя на автостраду, комиссар проверил барабан шестизарядного револьвера и убедился, что в кисете достаточно табака.
В окне виллы Мишонне по-прежнему была видна тень кресла и усатый профиль страхового агента.
Эльза Андерсен сменила платье из черного бархата на утренний пеньюар. Мегрэ застал ее лежащей на диване, более спокойную, чем час назад, но задумчивую, с наморщенным лбом. Она опять курила.
— Как мне хорошо, комиссар, оттого что вы здесь! Есть люди, внушающие доверие с первого взгляда. Но они встречаются крайне редко. Я, во всяком случае, с такими людьми почти никогда не сталкиваюсь. А вот к вам почему-то сразу прониклась симпатией. Если желаете, курите, пожалуйста.
— Вы уже поели?
— Я не голодна. И вообще не могу понять, как я еще живу. Уже прошло ровно четыре дня после того, как нашли этот жуткий труп в автомобиле. А я все думаю. Все пытаюсь осмыслить случившееся, что-то понять.
— И вы пришли к выводу, что виновен ваш брат?
— Нет, Карла я обвинять не хочу. Тем более что, если бы он даже был виновен в прямом смысле слова, то, видимо, действовал только в припадке безумия... Вы выбрали самое плохое кресло. Захотите прилечь — в соседней комнате стоит кровать.
Она была и спокойна, и лихорадочно оживлена. Но спокойствие ее было чисто внешним, волевым, достигнутым ценой мучительного напряжения. В отдельные моменты сквозь все это прорывалась судорожная тревога.
— Когда-то в этом доме уже разыгралась драма, вы не слыхали? Карл мне что-то рассказывал, правда, не слишком конкретно. Побоялся моей впечатлительности. Он всегда обращается со мной как с маленькой девочкой. Она изогнулась всем своим гибким телом и стряхнула пепел в фарфоровую чашечку на пуфе. Как и утром, ее пеньюар немного распахнулся, взору Мегрэ предстала маленькая округлая грудь, и хотя через две-три секунды она снова исчезла, он успел заметить шрам, вид которого заставил его нахмурить брови.
— Вы были ранены? Когда-то.
— Что вы имеете в виду?
Эльза покраснела и инстинктивно запахнула поплотнее на груди края пеньюара.
160


— У вас на правой груди шрам.
От этого замечания она пришла в крайнее замешательство.
— Извините меня,— сказала она.— Здесь я привыкла обходиться самой элементарной одеждой. И я не подумала... Что же касается этого шрама, то... Видите, вот еще одна подробность, о которой я вдруг вспомнила. В детстве мы с Карлом часто играли в парке замка, и я помню, как в день какого-то святого Карлу подарили карабин. Было ему тогда лет пятнадцать. И вот какая получилась нелепость, судите сами. Первое время он стрелял только по мишени. А потом нас как-то сводили в цирк, и на следующий день он решил поиграть со мной в Вильгельма Телля. Я держала в каждой руке по картонному кругу. Первая же пуля попала мне в грудь.
Мегрэ встал и направился к дивану. Его совершенно непроницаемое лицо насторожило Эльзу, и она обеими руками сжала края пеньюара.
Но он смотрел вовсе не на нее, а на картину с зимним пейзажем, висевшую теперь не косо, как раньше, а строго горизонтально.
Медленным движением руки он легонько сдвинул раму и обнаружил в стене нишу —два кирпича были вынуты из кладки.
В нише лежали шестизарядный пистолет, коробка с запасными патронами, ключ и флакон с таблетками веронала.
Эльза следила за ним и почти ничем не выдавала своего волнения. Чуть заметно порозовели скулы, чуть сильнее заблестели глаза.
— Я, безусловно, сама показала бы вам этот тайник, комиссар. И прямо сейчас.
— В самом деле?
Продолжая говорить, он сунул пистолет в карман, заметил, что флакон с вероналом наполовину пуст, подошел к двери, вставил ключ в замок и убедился, что ключ точно подходит.
Девушка встала. Грудь ее снова открылась, но это уже не беспокоило Эльзу. Она говорила, сопровождая слова порывистыми жестами.
— То, что вы сейчас нашли, подтверждает уже сказанное мною. Но вы должны меня понять. Могла ли я обвинить родного брата? Признайся я вам в первый же ваш приход, что я уже давно считаю его сумасшедшим,
6 Жорж Сименон, т. 3
161


вы сочли бы мое заявление просто скандальным. А между тем это правда.
Когда она говорила в порыве горячности, ее иностранный акцент становился более заметным и придавал какую-то странность любой ее фразе.
— А пистолет?
— Как бы вам объяснить? Мы покинули Данию начисто разоренными. Но брат не сомневался, что при его образованности ему удастся занять в Париже блестящее положение. Этого не произошло, и его стали одолевать все более тревожные настроения. А когда он решил заживо похоронить здесь и себя и меня, я поняла —с ним творится неладное. Особенно когда он объявил мне о намерении запирать меня каждую ночь в моей комнате под предлогом, что некие враги могут напасть на нас. Вот и представьте себе, каково мне в этих четырех стенах при полной невозможности выйти отсюда, например, при пожаре или в случае любой другой катастрофы. От страха я перестала спать. Я была так напугана, словно меня заточили в подземелье. Однажды, когда он был в Париже, я вызвала слесаря, и тот изготовил мне ключ к моей двери. А иначе — хоть из окна прыгай. Так что ключ обеспечил мне свободу передвижения. Но этого мне было недостаточно. На Карла иногда нападало какое-то, я сказала бы, полубезумие. Он твердил, что скорее убьет себя и меня, чем примирится с полным финансовым фиаско. Как-то, во время очередной поездки брата в Париж, я побывала в Арпажоне и купила там пистолет. А из-за бессоницы запаслась вероналом. Так что, как видите, все просто... Но до чего же он недоверчив! Никто на свете не может быть более недоверчив, нежели человек, чей разум помутился, хотя все-таки сохраняет достаточно здравого смысла, чтобы понимать свое состояние... Ночью я устроила этот тайник.
— Это все?
Грубость вопроса ошарашила ее.
— Вы мне не верите?
Он не ответил, подошел к окну, отворил его, распахнул ставни и с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух.
Шоссе казалось потоком чернил, который при прохождении машин озарялся лунными отблесками. Свет фар возникал где-то очень далеко, его было видно, быть может, километров за десять. Свет быстро приближался,
162


наконец, словно циклон, налетал стремительный шквал плотного воздуха, гул, рокот, и красный огонек уносился, исчезая вдали.
Бензоколонки были освещены. На вилле Мишонне светилось только одно окно на втором этаже и по-прежнему, словно в театре китайских теней, за шторкой из сурового полотна виднелся силуэт кресла и сидевшего в нем страхового агента.
— Закройте окно, комиссар.
Он обернулся. Эльза в плотно запахнутом пеньюаре дрожала.
— Вы хоть теперь понимаете, как я волнуюсь? Вы заставили меня рассказать все... Только бы не случилось несчастья с Карлом! Этого я ни за что не хочу. Он мне часто повторял, что мы с ним умрем вместе.
— Прошу вас, помолчите.
Мегрэ вслушивался в ночные шорохи. Он пододвинул кресло к открытому окну, поставил ноги на опорную перекладину.
— Меня знобит,—сказала Эльза.
— Наденьте еще что-нибудь.
— Вы мне не верите?
— Тихо, черт возьми!
И он раскурил трубку. С далекой фермы доносились неясные шумы, потом замычала корова, а из расположенной рядом авторемонтной мастерской слышались звонкие удары стальных предметов, затем загудел электронасос для автомобильных шин.
— Я так доверилась вам! А вы вдруг...
— Да что же это такое! Замолчите вы или нет?
За одним из деревьев на автостраде, недалеко от дома, он заметил едва различимую тень. «Видимо, один из инспекторов», — подумал Мегрэ.
— Я голодна.
Он рассерженно обернулся и посмотрел Эльзе в лицо. У нее был совсем жалкий вид.
— Если вы голодны, пойдите и поешьте чего-нибудь.
— Я не решаюсь спуститься. Боюсь.
Он пожал плечами, снова прислушался и, убедившись, что снаружи все спокойно, вдруг решил сойти на первый этаж. Он уже знал, где кухня. На столе у плиты он нашел остатки холодного мяса, хлеб и початую бутылку пива.
6*
163


Все это он принес наверх и поставил на пуф, рядом с чашечкой-пепельницей.
— Вы злитесь на меня, комиссар.
Теперь она казалась совсем маленькой девочкой, которая вот-вот расплачется.
— Мне, знаете, недосуг быть злым или добрым. Ешьте.
— А вы-то сами не голодны? Наверное, ругаете меня за то, что я сказала вам правду?
Но он уже стоял к ней спиной и смотрел в окно. Г-жа Мишонне за шторкой склонилась над мужем и держала на уровне его лица ложку — вероятно, давала ему лекарство.
Эльза прихватила кончиками пальцев кусок холодной телятины и с удовольствием принялась его уплетать. Потом налила себе стакан пива.
— Невкусно! — с отвращением сказала она, отпив глоток — Но почему вы не закроете окно? Мне так страшно. Неужели в вас нет хоть капли жалости ко мне?
Внезапно он в сердцах захлопнул окно и с недовольным видом человека, готового не на шутку рассердиться, смерил ее недобрым взглядом.
Эльза побледнела. Ее голубые глаза закрылись, а правая рука, словно ища опоры, вытянулась назад. Он едва успел подскочить к ней и подхватить за талию.
Поддерживая Эльзу, Мегрэ приподнял ей веко, чтобы заглянуть в глаза. Свободной рукой он взял стакан с пивом и, поднеся его к носу, уловил горький запах.
На пуфе лежала чайная ложечка, которой он разжал Эльзе зубы, затем без колебаний вдвинул ложечку глубоко в рот, стараясь провести черенком по небу, коснуться глотки.
Лицо Эльзы судорожно исказилось. Тяжело дыша, она опустилась на ковер. Из-под век, словно невесомые, сочились слезы. Потом ее голова склонилась набок, и у нее началась сильная икота. Наконец манипуляции с ложечкой сделали свое дело —ее желудок освободился.
Мегрэ взял с туалетного столика кувшин с водой, смочил край полотенца и протер Эльзе лицо.
То и дело он нетерпеливо оборачивался к окну.
А она все никак не приходила в себя, только издавала слабые стоны. Наконец приподняла голову, потом встала, все еще нетвердо держась на ногах, растерянно огляделась, увидела испачканный ковер, ложечку, стакан.
164


Сжав голову ладонями, она несколько раз судорожно всхлипнула.
— Значит, не зря я так боялась, сами видите... Они попытались отравить меня. А вы не хотели мне верить! Вы...
Они одновременно вздрогнули. Напрягая слух, оба застыли в неподвижности.
У самого дома, скорее всего в саду, прогремел выстрел, за которым последовал хриплый крик.
Со стороны автострады послышался резкий, продолжительный свисток. Начали сбегаться люди. Кто-то дергал за решетку ворот. Через окно Мегрэ увидел огни электрических фонариков — инспекторы шарили лучами в темноте. Примерно в ста метрах, на вилле Мишонне, Мегрэ снова заметил хозяйку дома, поправлявшую подушку за головой мужа.
Услышав шум на первом этаже, комиссар открыл дверь. Это был Люкас.
— Шеф!
— В кого стреляли?
— В Карла Андерсена. Но он не убит. Пожалуйста, спуститесь.
Оглянувшись, Мегрэ увидел Эльзу, сидящую на краю дивана. Уперев локти в колени и стиснув зубы, она зажала подбородок между ладонями. Неподвижным взглядом уставилась в пол. Тело ее сотрясала крупная конвульсивная дрожь.
7. 	Две раны
Карла Андерсена перенесли в его комнату. Следом за носилками шел инспектор, держа в руке керосиновую лампу с первого этажа. Раненый не хрипел, не шевелился. Когда его положили на кровать, Мегрэ склонился над ним и увидел полураскрытые веки.
Андерсен узнал комиссара, и это, казалось, принесло ему облегчение. Приподняв руку, он тихо спросил:
— Где Эльза?
Она стояла на пороге комнаты, на лице —страх и выжидание, под покрасневшими глазами — синева.
Сценка была довольно выразительной. Карл потерял свой черный монокль, и неподвижность стеклянного
165


протеза резко контрастировала с лихорадочно моргающим глазом.
Свет керосиновой лампы придавал всему оттенок таинственности. Инспекторы полиции прочесывали парк, под их ботинками хрустел гравий.
— По-моему, его здорово задело,— вполголоса заметил Люкас.
Она это услышала, посмотрела на бригадира, все еще не решаясь приблизиться к Карлу, который пожирал ее взглядом и пытался приподняться на постели.
Вдруг Эльза громко разрыдалась, выскочила из комнаты, побежала к себе и, дрожа всем телом, бросилась на диван.
Мегрэ жестом приказал Люкасу следить за ней, а сам занялся раненым. Привычными движениями человека, которому не внове подобные ситуации, он осторожно и быстро снял с него пиджак и жилет.
— Только ничего не бойтесь. Мы послали за доктором. Эльза у себя в комнате.
Снедаемый глубокой тревогой, Карл молчал и беспокойно глядел по сторонам, словно пытаясь разгадать какую-то мрачную тайну.
— Сейчас я вас допрошу. Но...
Комиссар наклонился над обнаженным торсом датчанина и недовольно поморщился.
— В вас всадили две пули, однако рана в спине далеко не свежая.
Выглядела эта рана ужасающе: кусок кожи размером в десять квадратных сантиметров был вырван, а мышечная ткань буквально изрублена, сожжена, вздута, испещрена полосками свернувшейся крови. Рана не кровоточила и, следовательно, была нанесена несколькими часами раньше.
И напротив, вторая — в левую лопатку — была совсем свежей. Промывая ее, Мегрэ задел и ненароком уронил на пол деформированный кусочек свинца, который сразу же поднял, разглядел и убедился, что пуля эта не от револьвера, не от пистолета, а от карабина — точно такая, как та, что убила г-жу Гольдберг.
— Где Эльза? —снова пробормотал раненый, с трудом заставляя себя не корчиться от боли и сохранять спокойное выражение лица.
— У себя в комнате. Не шевелитесь... Вы видели человека, стрелявшего в вас только что?
166


— Нет.
— А другого? Где это произошло?
Андерсен сощурил глаза, чуть приоткрыл рот, намереваясь ответить, но, окончательно обессилев, отказался от этой попытки.
Едва заметным жестом левой руки он дал понять, что не в состоянии разговаривать.
— Ваше заключение, доктор?
Продолжительное пребывание в полумраке действовало на нервы. Во всем доме имелись только две керосиновые лампы: одну поставили в комнате раненого, другую —у Эльзы.
Внизу зажгли свечу, осветившую лишь половину гостиной.
— Если не возникнет непредвиденных осложнений, он выпутается. Первое ранение действительно тяжелое. Рана нанесена, по-видимому, вскоре после полудня или, возможно, чуть раньше. Выстрел в спину был произведен в упор из браунинга. Подчеркиваю: совсем в упор. Я даже готов допустить, что ствол пистолета упирался в живую плоть. Возможно, что пострадавший сделал какое-то обманное движение и только благодаря этому уклонился от смертельного ранения. Задетыми оказались лишь ребра. Кровоподтеки на плече и предплечье, царапины на руках и коленях — все, полагаю, связано с этим же обстоятельством...
— А другая пуля?
— Раздробила лопатку. Необходимо хирургическое вмешательство не позднее чем завтра. Могу дать адрес одной парижской клиники. Правда, здесь недалеко тоже есть больница, но если пациент не стеснен в средствах, советую перевезти его в Париж.
— Мог ли он передвигаться после первого ранения?
— Вполне вероятно, поскольку не был поражен ни один жизненно важный орган. Так что тут все зависело от воли и энергии. И все-таки, боюсь, его плечевой сустав может остаться навсегда неподвижным.
Ночные поиски в парке не дали ничего. Позже, когда рассвело, агенты снова тщательно прочесали весь участок.
Вскоре Мегрэ вернулся в комнату Карла Андерсена. Тот встретил его со вздохом облегчения.
— Где Эльза?
167


— У себя. Я уже дважды сказал вам об этом.
— Почему?..
И опять датчанина охватило болезненное волнение: оно чувствовалось и в его взгляде, и в подергивании лица.
— Есть у вас враги?
— Нет.
— Попробуйте успокоиться. Расскажите мне только одно: как, где и когда вы получили первое ранение? Отвечайте медленно, щадите свои силы.
— Я поехал в дирекцию фирмы «Дюма и сыновья»...
— Но ведь вы там не были.
— Хотел быть. У Орлеанской заставы кто-то жестом предложил мне остановить машину.
Карл попросил пить, осушил целый стакан воды и, глядя в потолок, продолжал:
— Этот человек сказал, что он из полиции. Даже показал мне удостоверение, которое я не посмотрел. Он приказал мне пересечь Париж и выехать на Компьень- ское шоссе. Еще он сказал, будто мне предстоит очная ставка с каким-то свидетелем.
— Как он выглядел?
— Высокий, в мягкой серой шляпе... Уже перед самым Компьенем шоссе пересекает лес. На одном из поворотов я почувствовал удар в спину. Чья-то рука ухватилась за руль, который я держал, а меня стали выталкивать из машины. Я потерял сознание. Пришел в себя, лежа в кювете. Машины уже не было.
— В котором часу это произошло?
— Часов в одиннадцать утра. Не знаю. Часы в машине испортились. Я побродил по лесу, чтобы прийти в себя и не торопясь подумать. Чувствовал сильное головокружение. Слышал, как вдали проходили поезда. В конце концов набрел на небольшую железнодорожную станцию. В пять часов прибыл в Париж и снял номер в гостинице. Там привел себя в порядок, почистил одежду. Ну и вот я здесь.
— Вы приехали сюда тайком, незаметно?
— Да.
— А почему?
— Сам не знаю.
— Вам кто-нибудь встретился?
— Нет, я вошел через парк, а не со стороны автострады. В момент, когда я подошел к крыльцу, раздался выстрел... Мне бы хотелось повидать Эльзу.
168


— Вам известно, что ее пытались отравить?
Мегрэ даже приблизительно не представлял себе,
какое действие возымеют эти слова. Датчанин рывком приподнялся на кровати, впился взглядом в Мегрэ, пролепетал:
— Неужели правда?
И сразу же вроде бы повеселел, словно освободившись от тяжкого кошмара.
— Я хочу ее видеть, скажите ей.
Мегрэ отправился в комнату Эльзы. Она лежала на диване, вперив пустой взгляд в потолок. Перед ней сидел Люкас и не сводил с нее глаз.
— Хотите пройти к нему?
— А что он сказал?
Она все еще выглядела напуганной, нерешительной. Переступив порог комнаты брата, она сделала два неуверенных шага, рванулась к кровати раненого и, говоря что-то на родном языке, крепко обняла его.
Люкас был мрачен и следил за Мегрэ.
— Ну как, шеф, вы-то сами уже разобрались, что к чему?
Комиссар неопределенно повел плечами и вместо ответа распорядился:
— Ты должен убедиться в том, что «гаражист» еще в Париже. Потом позвони на Набережную — пусть завтра при первой же возможности пришлют хирурга. А еще бы лучше — сегодня ночью.
— А вы где будете?
— Пока ничего не знаю. Наблюдение вокруг парка продолжать. Впрочем, оно не даст никаких результатов.
Он спустился на первый этаж, сошел с крыльца и в полном одиночестве добрался до автострады. Гараж был закрыт, но светились и поблескивали лаком молочные диски бензоколонок.
На втором этаже виллы Мишонне горел свет. За шторкой все на том же месте вырисовывался силуэт страхового агента.
Ночь выдалась прохладная. С полей поднимался волнообразный туман, медленно проплывавший в метре от земли. Со стороны Арпажона донеслось нарастающее гудение мотора и лязг железа. Через минуту к бензозаправке подъехал грузовик и посигналил. В железных воротах открылась маленькая дверка, и стало видно электролампочку, горевшую внутри помещения.
169


— Двадцать литров! — скомандовал шофер со своего сиденья в высоко расположенной кабине.
Механик спросонья включил бензопомпу. Комиссар подошел к нему, не вынимая трубки из зубов и рук из карманов.
— Господин Оскар не вернулся?
— А, это вы! Бее еще здесь?.. Нет, не вернулся. Когда он уезжает в Париж, то возвращается лишь на следующее утро.
Немного помолчав, механик обратился к водителю грузовика:
— Послушай, Артюр, забрал бы ты свою запаску, она уже готова.
Затем пошел в мастерскую, выкатил оттуда колесо с отремонтированным баллоном, не без труда укрепил его сзади, под кузовом грузовика.
Машина уехала. Маленький красный огонек быстро растворился в темноте. Механик вздохнул.
— Все ищете убийцу? Да еще в такой час? Господи, да если бы дали мне спокойно покемарить, я, право же, не стал бы заниматься никем и ничем.
На колокольне сельской церкви пробило два. Далеко на горизонте тащился поезд, из трубы паровоза вылетали снопы искр.
— Так вы войдете? Или нет?
Механик потянулся: ему не терпелось снова уснуть.
Мегрэ вошел вслед за ним в мастерскую, осмотрел стены, побеленные известью. На гвоздях висели красноватые автомобильные камеры, всевозможные покрышки, и все это в плохом состоянии.
— Скажите-ка, что он сделает с колесом, которое вы ему дали?
— То есть, как это —что сделает? Поставит на свой грузовик, что же еще?
— Вы так думаете? Но тогда его грузовик будет очень странно катиться: ведь диаметр этого колеса иной, чем у остальных?
В глазах механика мелькнула тревога.
— Может, я ошибся. Постойте-ка. Неужели я сдуру дал ему колесо от трехтонки папаши Матье?
Раздался выстрел — Мегрэ продырявил одну из автомобильных камер, висевших на стене. Камера все больше сплющивалась, а из образовавшейся дыры посыпались крохотные пакетики из белой вощеной бумаги.
170


— Не шевелись, парень! — скомандовал Мегрэ механику, который, согнувшись пополам, уже хотел было дать деру.—Внимание! Стреляю!
— Чего вы от меня хотите?!
— Руки вверх! Живо!..
И он мгновенно подскочил к Жожо, ощупал его карманы и с ходу конфисковал пистолет с шестизарядной обоймой.
— Ступай, ляг на свою раскладушку.
Движением ноги Мегрэ закрыл дверь. Глядя на веснушчатое лицо механика, он понял, что тот не так-то легко смирится с поражением.
— Ложись!
Мегрэ огляделся — веревки нигде не было, но он заметил катушку электропровода.
— Давай руки!
Поскольку Мегрэ пришлось положить револьвер, механик было дернулся, но тут же получил удар кулаком в лицо. Из носа у него потекла кровь, губа сразу вспухла. Взбешенный, Жожо захрипел. Но он и моргнуть не успел, как комиссар ловко связал ему руки и для верности все тем же электропроводом опутал ноги.
— Тебе сколько лет?
— Двадцать один.
— И откуда же ты прибыл сюда?
Парень молчал. Мегрэ показал ему кулак.
— Из исправительной колонии в Монпелье.
— Что ж, в добрый час! А ты знаешь, что в этих белых пакетиках?
— Наркотик. Кокаин.
Голос Жожо звучал злобно. Он изо всех сил напрягался, пытаясь разорвать провод.
— А что было в запаске?
— Ничего не знаю.
— Тогда почему ты отдал ее именно этому водителю, а не какому-нибудь другому?
— Больше отвечать не буду.
— Тем хуже для тебя.
Одну за другой Мегрэ вспорол пять накачанных камер, но не во всех был кокаин. В одной —она выделялась длинной, узкой заплатой — комиссар обнаружил серебряные столовые приборы с вензелем в виде короны маркиза. В другой он нашел кружева и старинные драгоценности.
171


В гараже стояло всего десять автомобилей. Мегрэ по очереди попытался завести их моторы, но исправным оказался только один. И тогда, вооружившись разводным ключом и время от времени помогая себе молотком, он принялся демонтировать двигатели, разрезать бензобаки.
Механик глядел на него и ухмылялся.
— Ну что? Товару навалом, да? Или нет? — съязвил он.
Бензобак старого «Пежо» был набит ценными бумагами на предъявителя. Мегрэ быстро прикинул, что даже по заведомо заниженной оценке их не меньше, чем на триста тысяч франков.
— Это после ограбления Дисконтного банка? — спросил Мегрэ.
— Очень может быть.
— А эти старинные монеты откуда?
— Не знаю.
Чего здесь только не было! Куда больше всякой всячины, чем, например, в чулане ростовщика или в кладовой антиквара: жемчуг, банковские билеты, американские банкноты, официальные печати, видимо, для изготовления фальшивых паспортов и еще много-много другого.
Мегрэ понял — все подряд ему не распотрошить. Но, обшарив сильно продырявленные сиденья старого лимузина, о(н вдобавок к остальному нашел серебряные флорины и окончательно убедился, что мастерская «га- ражиста» битком набита ворованными ценностями.
По автостраде, не остановившись перед мастерской, проехал грузовик. Через четверть часа другой грузовик также проследовал без остановки, и тут комиссар нахмурился.
Он начинал постигать механику этих дел. Мастерская Оскара как бы притаилась у обочины автострады в пятидесяти километрах от Парижа, неподалеку от крупных провинциальных городов, таких, как Шартр, Орлеан, Ле-Ман, Шатоден.
Никаких соседей, если не считать дома Трех вдов и виллы Мишонне.
Что могли видеть их обитатели? Ежедневно здесь проносятся тысячи машин. Из них по крайней мере сто останавливаются у заправочных колонок. Лишь еди-  ** Флорин — старинная западноевропейская золотая или се- ребряная монета.
172


ницы заезжают ради ремонта. Здесь продают или заменяют покрышки, колеса с баллонами в сборе. Из рук в руки передаются канистры с маслом, бочонки с дизельным топливом.
Особенно интересной показалась такая подробность: каждый вечер проходят большегрузные машины на Париж, куда они везут овощи для продажи на рынке. В конце ночи или утром они возвращаются порожняком.
Но действительно ли порожняком? Разве не на этих грузовиках, в пустых корзинах или ящиках из-под овощей, перевозят краденый товар?
Подобная транспортная служба вполне может быть регулярной, повседневной. А о масштабах и характере этих перевозок можно судить хотя бы по тому, что только одна-единственная автомобильная камера —та, которую прострелил Мегрэ,—была набита пакетиками с кокаином на двести с лишним тысяч франков.
И разве, в довершение всего, гараж г-на Оскара не используется для маскировки угнанных машин, то есть для перебивки номеров двигателя и кузова, для перекраски и прочего?
А главное, никаких свидетелей! «Гаражист» Оскар, заложив руки в карманы, стоит на пороге своей мастерской. Его механики орудуют шведскими ключами или автогенными резаками. Пять бензоколонок, красных и белых. И все это, вместе взятое,— отличная, вполне правдоподобная витрина. И разве, как многие другие автомобилисты, здесь не заправляют свои машины такие люди, как местный булочник, мясник или всевозможные туристы?
Снова звон дальнего колокола. Мегрэ носмотрел на часы. Половина четвёртого.
— Кто твой шеф? —спросил он своего пленника, не глядя на него.
Тот не ответил, только тихонько засмеялся.
— Ведь отлично знаешь, что в конце концов заговоришь. Так кто же? Господин Оскар? Какое у него настоящее имя?
— Оскар?
Казалось, механик готов прыснуть со смеху.
— Господин Гольдберг приезжал сюда?
— А кто это такой?
— Ты его знаешь лучше меня. Бельгиец, которого убили.
173


— Бросьте шутить.
— Кто взялся убрать датчанина по дороге на Ком- пьень?
— Разве кого-нибудь убрали?
Теперь сомневаться было уже не в чем. Первое впечатление Мегрэ оказалось верным. Он имел дело с превосходно организованной бандой профессионалов.
Это подтвердилось еще одним доказательством. Шум двигателя какой-то машины, следовавшей по автостраде, становился все громче. Вскоре заскрежетали тормоза, и машина остановилась перед дверкой в железных воротах. Одновременно загудел клаксон.
Мегрэ рванулся к выходу. Но прежде чем он взялся за ручку дверки, машина сорвалась с места и исчезла с такой скоростью, что ему даже не удалось как следует разглядеть ее очертания.
Сжав кулаки, он вернулся к механику.
— Как ты его предупредил?
— Я?
Жожо засмеялся и показал свои запястья, туго перевитые электропроводом.
— Говори!
— Надо думать, здесь сильно запахло жареным, а у парня за рулем тонкйй нюх.
Этот откровенно издевательский ответ окончательно вывел Мегрэ из себя. Резким рывком он опрокинул раскладушку и свалил Жожо на пол, надеясь обнаружить контакт, включающий какой-то наружный сигнал. Он тщательно ощупал и оглядел койку снизу и с боков, но ничего не нашел. Оставив механика на полу, он вышел из мастерской, придирчиво осмотрел все пять бензоколонок, освещенных как обычно, но опять ничего не обнаружил.
Он начал злиться.
— Есть телефон в мастерской?
— Поищите.
— Пойми, приятель, ты же все-таки заговоришь!
— Болтай, болтай.
Молодчик со связанными руками был смышленой и вышколенной гадиной: из такого ничего не вытянешь. Битых четверть часа Мегрэ ходил взад и вперед по пятидесятиметровому участку автострады в поисках того, что могло бы служить сигналом для проезжающих машин.
174


Свет на втором этаже виллы Мишонне погас. Освещенным оставался только дом Трех вдов, и поблизости от него Мегрэ угадывал инспекторов, оцепивших парк.
Словно гонимый ураганом, по автостраде пронесся лимузин.
— Какой марки машина у твоего хозяина?
На востоке, сквозь белесый туман, простиравшийся к горизонту, обозначился рассвет.
Мегрэ с минуту изучал руки механика. Эти руки не прикоснулись ни к одному предмету, который заставил бы сработать сигнализацию. Через открытую маленькую форточку, устроенную в ставне из волнистой жести, в помещение проникал поток свежего воздуха.
И в Момент, когда Мегрэ, услышав шум мотора, снова двинулся к автостраде и увидел на ней открытую четырехместную легковушку, шедшую со скоростью не более тридцати километров в час и, видимо, готовящуюся остановиться, неожиданно началась беспорядочная пальба.
Стреляли несколько человек. Пули с сильным треском ударялись о ставень из рифленого железа.
Нельзя было различить ничего, кроме яркого света фар и неподвижных теней, скорее всего, голов, выдававшихся из машины. Затем мотор взревел на высоких оборотах.
Звонко зазвенели оконные стекла.
Они разлетелись на втором этаже дома Трех вдов. Из открытой машины продолжали стрелять.
Мегрэ, прижавшийся к земле во время стрельбы, встал и распрямился. В горле у него пересохло. Трубка погасла.
Он был уверен, что за рулем открытой машины, потонувшей в ночи, узнал г-на Оскара.
8. 	Силуэт в окне
Не успел комиссар дойти до середины автострады, как подкатило такси. Резко затормозив, оно остановилось перед бензоколонками. Из машины выскочил мужчина и бросился к Мегрэ.
— Гранжан! — рявкнул комиссар.
— Нам бы заправиться. Поскорей!
Таксист был бледен от нервного напряжения: его
175


заставили гнать со скоростью сто километров в час на машине, рассчитанной на восемьдесят, не больше.
Гранжан служил в автоинспекции. Вместе с ним приехали еще два сотрудника. У обоих были в руках пистолеты.
Машину заправили быстро, без задержек.
— Они далеко?
— Вырвались вперед километров на пять.
Шофер ожидал приказания ехать дальше.
— Останься! — скомандовал Мегрэ Гранжану.— А эти двое пусть едут без тебя.
И посоветовал:
— Вы там поосторожней. Так или иначе, им от нас не уйти. А вы их преследуйте, подгоняйте, пришпоривайте. Пока хватит и этого.
Такси тронулось, дребезжа плохо закрепленным крылом.
— Так, Гранжан. А теперь давай рассказывай.
Слушая инспектора, Мегрэ не выпускал из поля зрения три дома у перекрестка, чутко улавливал ночные шумы и шорохи и не забывал присматривать за связанным механиком.
Гранжан доложил:
— Люкас позвонил мне в Париж и попросил понаблюдать за господином Оскаром, здешним владельцем гаража и бензозаправки. Слежку за ним и его женой я начал у Орлеанской заставы. Сначала у них был обильный обед в ресторане «Улитка», где они ни с кем не разговаривали. Потом отправились в театр «Амбигю». Пока ничего интересного. В полночь эта парочка выходит из театра и на моих глазах направляется в пивную «Шоп-Сен-Мартен». Вероятно, знаете? Там, в маленьком зале на втором этаже, всегда околачивается всякое жулье. Господин Оскар входит туда как к себе домой. Официанты кланяются ему, хозяин жмет руку, спрашивает, как мол, идут дела. А его жена —так она тоже как рыба в воде. В общем, устраиваются они за столиком, за которым уже сидят каких-то три типа и с ними бабенка. Одного из них я узнал сразу —он владелец паршивенькой гостиницы около площади Республики. Второй мне тоже знаком — старьевщик с улицы Тампль. Третьего не знаю, а вот красотка, сидевшая с ними, наверняка внесена в картотеку отдела охраны нравов. Они шутили, смеялись, распивали шампанское. Потом
176


заказали раков, луковый суп и уж не помню что там еще. В общем, разгульный кутеж, типичный для людей такого пошиба. Очень они любят погорланить, похлопать себя по ляжкам, а время от времени не прочь и попеть... Да, еще там была сцена ревности: господин Оскар слишком долго прижимался к этой курочке, что очень не понравилось его жене. Но дело довольно быстро уладилось при помощи еще одной бутылки шампанского. Несколько раз к столику подходил хозяин, чокался со всеми и один раз даже угостил их за свой счет. А потом — что-то около трех часов — подошел официант и сказал, что господина Оскара просят к телефону. Когда тот вернулся из переговорной кабины, от его веселья не осталось и следа. Он довольно подозрительно посмотрел на меня, так как я был единственным посетителем, незнакомым этой банде. Потом очень тихо сказал что-то, и надо было видеть, как вытянулись у них лица. А у малышки —я хочу сказать у жены господина Оскара — жуткие мешки под глазами, прямо до середины щек, представляете? И каждый бокал она выпивала залпом —для храбрости, наверно. С супругами вышел только один из них — как раз тот, кого я не знаю, с виду вроде бы итальянец или, может, испанец. Пока они прощались и, не отойдя от столика, досказывали какие-то свои истории, я быстренько вышел на бульвар, поймал такси — не новое, но и не слишком старое — и успел позвать двух инспекторов, дежуривших у заставы Сен-Дени. Машину супругов Оскар вы, вероятно, знаете? Так вот, от бульвара Сен-Мишень они рванули на скорости ну никак не меньше, чем сто в час. Уж им свистели-свистели, чтоб не соврать, раз десять.
А они ноль внимания. Не так-то легко было угнаться за ними. Шофер такси — между прочим, русский — сказал, что из-за меня запорет мотор.
— Скажи, Гранжан, это они стреляли?
— Да.
Услышав стрельбу, Люкас тут же выбежал из дома Трех вдов и через считанные секунды стоял на автостраде перед комиссаром.
— Что тут случилось, шеф?
— Как раненый?
— Да все слабеет. Но до утра, думаю, продержится. Хирург будет с минуты на минуту. А что произошло здесь?
177


Люкас посмотрел на железные ворота мастерской, испещренные пулевыми пробоинами, на койку, на Жо- жо, чьи руки оставались связанными электропроводом.
— Организованная банда, верно, господин комиссар?
— Еще как организованная!
Мегрэ казался озабоченным больше обычного. Это было видно по слегка приподнятым плечам и довольно забавной складке губ вокруг мундштука трубки.
— Твоя задача, Люкас, расставить сети. Обзвони Ар- пажон, Этамп, Шартр, Орлеан, Ле-Ман, Рамбуйе. Лучше сам посмотри на карту. Подними на ноги всю окрестную жандармерию. Пусть перекроют въезды в города. А братец с сестрицей не уйдут. Кстати, что поделывает Эльза Андерсен?
— Не знаю. Когда я уходил, она была у себя в комнате. Во всяком случае, она очень подавлена случившимся.
— Да, тут не до шуток,—отозвался Мегрэ с неожиданным оттенком ироний.
Они все еще стояли на автостраде.
— Откуда я могу позвонить?
— В коридоре дома господина Оскара есть телефон. Начнешь с Орлеана: Этамп они, видимо, уже проехали.
Где-то на одинокой ферме, затерянной среди полей, зажегся свет — крестьянская семья вставала после недолгого сна. Луч фонаря скользнул по стене и исчез. Засветились окна коровника.
— Пять часов. Начинается утренняя дойка,— заметил Мегрэ.
Люкас подошел к дому г-на Оскара и с помощью ломика, подобранного в гараже, открыл входную дверь.
Тем временем Гранжан следовал за Мегрэ, не понимая толком, что происходит.
— Последние события просты как дважды два,— тихо сказал комиссар — Надо выяснить одно — то, что было вначале. Стоп! Вон там наверху засел один гражданин. Он нарочно позвал меня, чтобы я убедился в его неспособности передвигаться. Вот уже несколько часов, как он, не шелохнувшись, сидит на одном и том же месте. Ну, то есть совершенно неподвижно.
Постой, постой. Ведь окна-то освещены, верно? А я еще только что искал сигнал!.. Неужели не понимаешь? Не понимаешь, почему несколько машин не останови¬
178


лось? Да потому, что, когда они проезжали, это окно не было освещено.
Мегрэ расхохотался так, словно обнаружил что-то бесконечно смешное. И тут его спутник удивился, потому что комиссар внезапно вытащил из кармана револьвер и навел его на освещенное окно супругов Ми- шонне, в котором виднелся силуэт головы, откинутой на спинку.
Отрывистый звук выстрела, похожий на удар бича. Звон разбитого стекла, осколками осыпавшегося в сад. Однако в самой комнате ничто не шевельнулось. Силуэт за полотняной занавеской сохранял свои прежние очертания.
— Что вы сделали?
— Высаживай дверь! Или нет, лучше нажми на кнопку звонка. Очень удивлюсь, если нам откроют.
Однако никто не пришел, в доме царили безмолвие и тишина.
— Высаживай!
Коренастый здоровяк Гранжан раз за разом с короткого разбега изо всех сил навалился на дверь и уже с третьей попытки сорвал ее с петель.
— А теперь тихо. Внимание,—прошептал Мегрэ.
Мегрэ держал в руке револьвер, Гранжан — пистолет.
У входа в столовую Гранжан повернул выключатель
люстры. Со стола, покрытого скатертью в красно-белую клетку, еще были не убраны грязная посуда и графин с остатками белого вина. Мегрэ выпил его из горлышка.
В гостиной ничего примечательного. На креслах чехлы. Пыльная атмосфера необитаемой комнаты.
Из кухни, облицованной белым кафелем, словно спасаясь от грозящей беды, пулей вылетела кошка.
Инспектор беспокойно поглядывал на Мегрэ. Вскоре они подошли к лестнице и поднялись на площадку второго этажа. Здесь было три двери.
Комиссар открыл дверь комнаты со стороны фасада. Его обдал поток воздуха, струившийся через разбитое стекло и колыхавший занавеску. В кресле они увидели нечто несуразное: косо поставленная палка от метлы, на верхний конец которой был насажен тряпичный шар. Выдаваясь над спинкой кресла, этот шар, подобно китайской тени, казался со стороны шоссе головой человека.
Даже не улыбнувшись, Мегрэ открыл дверь во вторую спальную комнату. Она была пуста.
17»


Наконец, третий этаж — мансарда, где на полу лежали яблоки в двух-трех сантиметрах одно от другого. Над ними с балки перекрытия свисали пучки зеленой фасоли. Наверно, это помещение предназначалось для прислуги, но и оно, судя по всему, никем не использовалось: кроме ветхого ночного столика, тут ничего не было.
Они вернулись на первый этаж. Через кухню Мегрэ проследовал во двор, обращенный к востоку. На горизонте разрасталась грязновато-желтая заря.
Небольшой сарай. Дверь его чуть приоткрылась.
— Кто там? — громко крикнул Мегрэ, вскидывая револьвер.
Раздался крик испуга. Дверь, не удерживаемая изнутри, открылась сама собой, и они увидели женщину. Она сразу рухнула перед ними на колени и заголосила.
— Я ничего не сделала! Простите!.. Я... Я...
Это была г-жа Мишонне, растрепанная, в платье, перепачканном известью.
— Где ваш муж?
— Не знаю. Клянусь вам, ничего не знаю! Я и так достаточно несчастна!
Она плакала в голос, и, казалось, все ее дородное тело размякло и сейчас распадется на части. С лицом, опухшим от слез и искаженным страхом, она выглядела на десять лет старше.
— Это не я. Я ничего не сделала. Это все он. Мужчина напротив.
— Какой еще мужчина?
— Иностранец... Я ничего не знаю. Не это он и только он. Можете не сомневаться. Мой муж не убийца и не вор. За его плечами честная жизнь. А виноват тот. Тот, что с дурным глазом! С тех пор, как он поселился здесь, у перекрестка, все пошло вверх тормашками. А я...
В курятнике было полно белых кур, клевавших рассыпанные на полу желтые кукурузные зерна. Кошка примостилась на подоконнике, и ее глаза мерцали в полумраке.
— Встаньте.
— Что вы хотите со мной сделать? Кто стрелял?
Г-жа Мишонне являла собой жалкое зрелище; ей
было под пятьдесят, а она плакала взахлеб, словно малое дитя, и настолько потеряла контроль над собой, что, когда встала на ноги и Мегрэ машинально похлопал ее
180


по плечу, она едва не бросилась ему на шею, но сдержалась и, прижавшись лицом к его груди, ухватилась за лацкан пиджака и простонала:
— Я всего лишь бедная, несчастная женщина. Всю свою жизнь трудилась. Когда вышла замуж, работала кассиршей в самом большом отеле Монпелье...
Мегрэ отстранил ее, но ему не удалось остановить поток слезливых откровений:
— Уж лучше бы все у меня оставалось по-прежнему. Ведь меня все-таки уважали. Как сейчас помню: когда получала расчет, то хозяин —а он относился ко мне с почтением — сказал, что я, мол, еще пожалею об уходе из его гостиницы. И, вы знаете, это сущая правда. А в замужестве мне пришлось трудиться так тяжело, так тяжело... Больше, чем за всю мою жизнь.
И она опять зашлась слезами.
Вдруг заметила свою кошку, но это только подлило масла в огонь:
— Митсу, бедная моя кисонька, ты ведь тоже ни в чем не виновата! А мои куры, а мое маленькое хозяйство, а мой дом!.. Знаете, будь этот человек сейчас передо мной, я, кажется, убила бы его. Верьте слову, комиссар, я на это способна. Я это почувствовала в тот самый день, когда впервые увидела его. Мне было достаточно посмотреть на этот черный глаз...
— Где ваш муж?
— Разве я знаю?
— Он уехал вчера вечером, и совсем не поздно, верно? Сразу же после моего визита. И он был не менее здоров, чем я.
Она не нашлась что ответить и торопливо оглянулась, словно ища поддержки.
— У него подагра, это я вам точно говорю.
— А мадмуазель Эльза бывала здесь?
— Никогда! — возмущенно откликнулась г-жа Ми- шонне — Подобной твари я здесь не потерпела бы ни за что.
— А господин Оскар?
— Вы его арестовали?
— Почти что.
— Ну и поделом ему! Нечего нам было якшаться с людьми не нашего круга, к тому же совершенно невоспитанными. Ах, чего уж там говорить! Если бы только мужья слушались жен... Но, скажите, что, по-вашему,
181


будет дальше? Все время мне слышатся выстрелы. Если с Мишонне случится что-то неладное, я, наверное, умру со стыда! Уж не говорю, что я слишком стара, чтобы начать снова работать.
— Вернитесь к себе домой.
— И что я должна там делать?
— Выпейте чего-нибудь горячего. Подождите. Поспите, если можете.
— Поспать?
И тут начался новый поток слез, новый приступ рыданий. С этим ей пришлось справиться уже в полном одиночестве: оба мужчины вышли.
Мегрэ вернулся к телефону и снял трубку.
— Алло!.. Арпажон?.. Говорят из полиции. Мадмуазель, пожалуйста, скажите, какие телефонные разговоры были заказаны в течение этой ночи по линии, которую я сейчас занимаю?
Пришлось подождать несколько минут. Потом ему ответили:
— Вызывали Париж, телефонную станцию «Архив», номер двадцать семь-сорок пять. Это большое кафе у заставы Сен-Мартен.
— Знаю... Были еще какие-нибудь заказы с перекрестка Трех вдов?
— Только сейчас заказали. Из гаража. Просили соединить с жандармерией.
— Благодарю.
Когда Мегрэ, вернувшись на автостраду, подошел к Гранжану, начал сеять мелкий дождик, похожий на туман.
— Ну что, комиссар, разобрались в ситуации?
— Примерно.
— Эта женщина ломает комедию?
— Напротив, она—сама искренность.
— Но ее муж?..
— Совсем другое дело. Вообще-то он порядочный человек, но пошел по скользкой дорожке. Или, если хочешь, жулик, рожденный для того, чтобы жить порядочным человеком. Словом, сложнее не придумаешь. Такие люди бесконечно терзаются и казнятся в поисках выхода. Им мерещатся неслыханные трудности и осложнения. Они здорово умеют играть роль... И все-таки пока не ясно, что же побудило Мишонне в определен¬
182


ный момент стать мошенником. Наконец, остается установить, что именно он задумал сделать в эту ночь.
Мегрэ набил трубку и подошел к воротам дома Трех вдов. Там дежурил один из вызванных им агентов.
— Ничего нового?
— По-моему, не нашли ничего. Парк оцеплен, но наши никого не видели.
Они обогнули здание. Предутренние светотени придавали ему желтоватый оттенок, а его архитектурные детали начали понемногу вырисовываться.
В большой гостиной все выглядело в точности так же, как при первом визите Мегрэ. На мольберте по- прежнему стоял эскиз рисунка обоев с крупными темно-красными цветами. Пластинка на диске патефона отсвечивала двумя отблесками в форме «диаболо» . Свет занимающегося дня проникал сюда наподобие неравномерно подаваемого пара.
Те же скрипучие ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж. Карл Андерсен, хрипевший до прихода комиссара, теперь, едва увидев его, стал дышать бесшумно. Переборов боль, но не гложущую его тревогу, он —в какой уже раз! — спросил:
— Где Эльза?
— У себя в комнате.
А...
Это его, видимо, ободрило. Он вздохнул и, насупившись, ощупал свое плечо.
— Я думаю, что не умру от этого...
Особенно тягостно было видеть его стеклянный глаз, который никак не участвовал в жизни лица. Глазной протез оставался чистым, прозрачным, широко открытым, а все мускулы вокруг него были в движении.
— Не хочу, чтобы она видела меня в таком состоянии. Как вы думаете, плечо заживает? А как насчет хорошего хирурга? Вызвали?
Под натиском тревожных чувств он, как и г-жа Ми- шонне, превращался в ребенка. Взгляд его был полон мольбы. Ему хотелось успокоиться. Но больше всего он был озабочен своим видом, опасаясь зримых следов, которые могли бы остаться на его внешнем облике.
Игрушка, состоящая из двух конусов, соединенных вершинами. «Диаболо» подбрасывают в воздух и ловят на нить, натянутую между двумя палочками.
183


С другой стороны, Карл выказывал необыкновенную силу воли, поразительную способность преодолевать боль. Мегрэ, видевший обе его раны и отлично разбираясь в таких вещах, отдавал должное его выдержке.
— Скажите Эльзе...
— А вы сами не хотите ее видеть?
— Нет, лучше не надо. Но скажите ей, что я здесь, что я выздоровлю, что... что у меня абсолютно ясная голова и что она должна верить мне. Повторите ей это слово: верить! Пусть перечитает кое-что из Библии. Например, историю Иова. Надо верить!.. «И всегда я узнаю своих»,—так говорит Бог. Бог, который узнает своих. Скажите ей об этом. И еще: «В небесах больше радости из-за того...» Она поймет. И наконец: «Праведник испытывается девять раз на дню...»
Карл Андерсен казался непостижимым. Раненый, страдающий, распростертый на постели меж двух полицейских чинов, он с просветленной безмятежностью цитировал стихи Священного писания.
— Надо верить! Скажите ей это, очень прошу. Разве может быть лучшее доказательство невиновности...
Заметив улыбку, блуждающую на губах инспектора Гранжана, Карл сощурил глаза и едва слышно процедил сквозь зубы, как бы самому себе:
— Franzose!
Француз! Иначе говоря, безбожник. Иначе говоря, скептик, фрондер, легкомысленный и нераскаявшийся человек.
Обескураженный, он повернулся лицом к стене и уставился в нее единственным живым глазом.
— Вы ей скажете?..
Однако, когда Мегрэ и его спутник отворили дверь комнаты Эльзы, они не увидели там никого.
Жарко, как в теплице. Густое облако сигаретного дыма. И пряная, плотная — хоть режь ее ножом — атмосфера, одуряющая смесь женских' ароматов. От нее Не только у лицеиста —у зрелого мужчины и то помутится разум.
Но ни души. И окно закрыто. Значит, Эльза не ушла через него.
Картина, маскирующая выемку в стене, пузырек с вероналом и пистолет, висела, как прежде.
Мегрэ отвел ее вбок. Пистолет куда-то исчез.
— Да что ты на меня вытаращился, черт возьми? —
184


внезапно взорвался он, сверля Гранжана свирепым взглядом, а тот, бедняга, следовавший за шефом по пятам, все еще взирал на него с глуповатым восторгом.
И вдруг комиссар так сильно стиснул зубами чубук, что он треснул и трубка упала на ковер.
— Она сбежала?
— Замолчи!
Комиссар впал в ярость и несправедливо обрушился на Гранжана. А тот, неприятно удивленный гневом начальника, застыл в неподвижности.
Еще не рассвело полностью. У земли по-прежнему клубился сероватый пар, который никак не рассеивался. По автостраде проехал автомобиль булочника, старый «Форд», передние колеса которого восьмерили.
Неожиданно Мегрэ направился по коридору к лестнице, быстро сбежал вниз и, форсируя шаг, подошел к гостиной. Застекленные окна-двери, выходившие на террасу, были распахнуты настежь. И тут раздался душераздирающий, словно предсмертный крик, походивший то ли на крик совы, то ли на жалобный вой зверя, попавшего в беду.
Кричала женщина, и голос ее, прорываясь сквозь препятствие, звучал приглушенно.
Это могло быть и очень далеко, и совсем близко. Крик мог доноситься со стороны карниза наружной стены. Но он также мог доноситься из-под земли.
Ощущение ужаса было настолько явственным, что агент, стоявший у калитки, подбежал к комиссару и, бледный от волнения пролепетал:
— Слышали, комиссар?
— Да заткнись ты, сто чертей!..—* заорал Мегрэ в порыве крайнего раздражения, однако не завершил свою гневную реплику: раздался выстрел, но настолько заглушенный, что никто не мог бы сказать, где стреляют — слева, справа, в доме, в лесу или на автостраде.
Затем послышались шаги на лестнице. Карл Андерсен, неестественно выпрямленный, словно одеревенелый, прижимая руку к груди, спускался вниз и как безумный возглашал:
— Это она!.. Это она!..
Он задыхался. Его глазной протез оставался неподвижен. И нельзя было понять, на кого он так пристально смотрит здоровым глазом.
185


9. 	«В шеренгу, лицом к стене...»
Прошло несколько секунд. Едва замерло в воздухе последнее эхо детонации, как прогремел второй выстрел. Карл Андерсен дошел до аллеи, посыпанной гравием.
Один из агентов, охранявших парк, внезапно бросился к огороду, посреди которого возвышался колодец, увенчанный воротом. Он заглянул внутрь, отпрянул и дал резкий свисток.
— Уведи его по-хорошему или силой! — крикнул Мегрэ, обращаясь к Люкасу и указывая на пошатывающегося датчанина.
В смутном рассвете все произошло очень быстро. Люкас подал знак одному из своих людей. Оба подошли к раненому, попытались заговорить с ним, но Карл и слушать их не хотел. Тогда они осторожно опрокинули его и понесли, хотя он дрыгал ногами и хрипло выкрикивал какие-то слова протеста.
Когда Мегрэ подошел к колодцу, стоявший здесь полицейский крикнул:
— Внимание!
И в самом деле: со свистом пролетела пуля, а детонация подземного выстрела еще несколько раз повторилась гулким эхом.
— Кто это там?
— Да вот, девушка. И еще какой-то мужчина. Сражаются прямо-таки врукопашную.
Комиссар осторожно приблизился к колодцу, заглянув внутрь, но почти ничего не увидел.
— Дай-ка фонарик...
Он успел лишь приблизительно охватить глазом открывшуюся ему картину — новая пуля, вылетевшая снизу, едва не пробила фонарик, которым он светил.
В мужчине он узнал Мишонне. Колодец был не глубок, но большого диаметра. Воды в нем не было.
Двое, оказавшиеся на дне колодца, сцепились не на шутку. Насколько можно было судить, страховой агент схватил Эльзу за горло, словно намереваясь задушить ее. Она держала в руке пистолет, но, стиснув ее запястье, он направлял выстрелы как хотел.
— Что будем делать? — спросил инспектор.
Его возбуждение достигло предела: порой из колодца слышалось хрипение. Эльза задыхалась, но продолжала отчаянно сопротивляться.
186


— Мишонне, сдавайтесь! — крикнул Мегрэ скорее для очистки совести, чем всерьез.
Тот даже не ответил, выстрелил в воздух, и тут комиссар начал действовать без колебаний. Глубина колодца составляла примерно три метра. Мегрэ мгновенно прыгнул, упал буквально на спину страхового агента, но заодно больно задел ногу Эльзы.
Теперь все смешалось. Еще один выстрел. Пуля царапнула стенку колодца и рикошетом ушла в небо, а комиссар, из предосторожности, принялся нещадно обрабатывать кулаками голову Мишонне.
После нескольких ударов страховой агент посмотрел на него взглядом раненого зверя, качнулся и с подбитым глазом и вывихнутой челюстью упал навзничь.
Эльза, судорожно глотая воздух, держалась обеими руками за собственное горло.
И трагичной, и сумбурной была эта схватка на дне высохшего колодца, в полумраке, в атмосфере, насыщенной острыми запахами тины и селитры.
Почти комичным оказался эпилог: обмякшего, обрюзгшего и стонущего Мишонне, с помощью колодезного ворота подняли наверх. Мегрэ помог вытащить Эльзу, поддерживая ее на вытянутых руках. Лицо ее было в крови, а к платью из черного бархата прилипли крупные ошметки зеленоватого мха.
Ни она, ни ее противник не потеряли сознания, но обоим порядком досталось, оба клокотали от взаимного отвращения и ненависти, мысленно как бы продолжая драться. Так два цирковых клоуна, исполнив пародию на бой боксеров, лежат один на другом и машинально продолжают наносить удары в пустоту.
На дне колодца Мегрэ подобрал пистолет. Тот самый, что исчез из тайника в комнате Эльзы. В обойме оставался один неизрасходованный патрон.
Из дома вышел Люкас. Вид у него был грустный, и, глядя на эту сценку, он тяжело вздохнул:
— А ее братика пришлось привязать к кроватке.
Агент обтирал* лоб девушки носовым платком. Бригадир спросил:
— А эти двое откуда взялись?
Едва он договорил, как Мишонне, который еще только что, казалось, не мог держаться на ногах, внезапно, с перекошенным от злобы лицом, рванулся к Эльзе. Но ему не удалось даже прикоснуться к ней: не сдвинув¬
187


шись с места, Мегрэ одним ударом сбил его с ног, и нападавший откатился на два метра в сторону.
— Кончай-ка ломать комедию.
Мегрэ посмотрел на Мишонне и захохотал как сумасшедший, настолько смешно выглядела физиономия страхователя. Чем-то он походил на тех маленьких и надоедливых шалунов, которых иной раз подхватывают одной рукой и несут в дом, а по пути всыпают им как следует по мягкому месту, меж тем как они продолжают беситься, визжать, орать благим матом, пытаются кусать, бить и никак не желают признаться самим себе в полном своем бессилии.
Мишонне рыдал! Он рыдал и корчил гримасы. Даже грозил кулаком.
Наконец Эльза встала на ноги и провела рукой по лбу.
— Я уже думала — мне конец,— вздохнула она, и на ее бледном лице проступил намек на улыбку.—Он так сильно сдавил мне горло...
Одна щека ее была испачкана землей, в растрепанных волосах застряли комки грязи. Да и сам Мегрэ порядком перепачкался.
— Что вы делали в колодце? — спросил он.
Она взглянула на него. Улыбка исчезла. Чувствовалось, что она разом вновь обрела полное самообладание.
— Отвечайте.
— Я... Меня туда затащили насильно.
— Кто? Мишонне?
— Это неправда! — заорал тот.
— Это правда. Он хотел меня задушить. По-моему, он просто сумашедший.
— Врет она! Сама сумасшедшая. Или даже скорее...
— Что именно?
— Не знаю. Она... В общем, она змея, и ей голову надо разбить о камень!
Незаметно настал день. На всех деревьях щебетали птицы.
— Почему вы вооружились пистолетом?
— Потому что я опасалась ловушки.
— Какой? Минутку... Давайте-ка по порядку. Только что вы сказали, что на вас напали и затащили в колодец.
— Врет она все! — упрямо твердил страхователь.
— Тогда покажите мне место, где произошло нападение.
Она огляделась и указала на крыльцо.
188


— Значит, там? И вы не закричали?
— Я не могла.
— И этот маленький, тщедушный человек сумел поднять вас и пронести до колодца, иными словами, сумел пробежать двести метров с грузом в пятьдесят пять килограммов?
— Да, это правда.
— Врет она все!
— Заставьте его замолчать,—устало произнесла она.—Разве вы не видите, что он сошел с ума? И это случилось с ним не сегодня и не вчера.
И снова пришлось усмирять Мишонне, который опять захотел вцепиться в нее.
Так они и стояли маленькой группой в саду. Мегрэ, Люкас и два инспектора полиции глядели на распухшее лицо Мишонне, тогда как Эльза, отвечая на вопросы, пыталась привести в порядок свой туалет.
Трудно сказать, почему все это не поднялось до уровня трагедии или хотя бы драмы, а, скорее, напоминало буффонаду.
И все же это раннее утро не прошло напрасно. Так же не были напрасны усилия Мегрэ и его помощников. Все устали и проголодались.
Но ситуация изменилась в худшую сторону, когда на автостраде показалась довольно приличного вида женщина, неуверенно переставляющая ноги. Вскоре она подошла к решетке ворот, не без труда открыла их и, завидев Мишонне, вскричала:
— Эмиль!
Это была г-жа Мишонне, не столько растерянная, сколько окончательно отупевшая. Вытащив из кармана нлаток, она разразилась слезами.
— И еще он с этой бабой! Надо же!
Почтенная толстая матрона, оглушенная навалившимися на нее неприятными событиями, искала успокоения в горестных, но благодатных и спасительных рыданиях.
Мегрэ было забавно наблюдать за Эльзой, видеть, как заметно изменялось выражение ее лица, когда она поочередно разглядывала присутствующих. А лицо ее и в самом деле было очень красивым и тонким, и его правильные черты казались то напряженными, те как бы заострялись.
— Что вы намеревались делать в колодце? — добро¬
189


душно спросил Мегрэ, но в его словах можно было услышать и другое, например: «Ну что, дело вроде бы с концом? Между нами говоря, хватит ломать комедию!»
Она это и сама понимала. Губы ее слегка растянулись в иронической улыбке.
— По-моему, мы устроены так же, как крысы,— заявила она.— Только и знаем, что чувствуем голод, жажду, холод. И тем не менее сейчас мне бы хотелось немного заняться туалетом. Потом посмотрим...
Она не дурачилась, а говорила вполне искренне.
Эльза была совершенно одинока в окружении этих людей и, ничуть не смущаясь, весело смотрела на исходившую слезами г-жу Мишонне, на ее жалкого супруга. Затем обернулась к Мегрэ, и он прочел в ее взгляде: «Бедняги, до чего же убоги! Ну а мы с вами — одного поля ягоды, разве не так? Сейчас поболтаем... Конечно, ваша взяла. Но согласитесь, ведь и я неплохо сыграла свою роль».
На лице Эльзы — ни страха, ни смущения, ни намека на кривлянье.
Наконец ему открылась истинная Эльза, которая, пожалуй, и сама наслаждалась этим моментом.
— Пойдемте со мной,—сказал ей Мегрэ.—Ты, Лю- кас, займись Мишонне. А его жена пусть вернется к себе или остается здесь. Все равно.
— Входите. Вы мне не мешаете.
Та же комната на втором этаже с черным диваном и стойким ароматом духов, с тайником за акварелью. Та же женщина.
— А Карла хорошо охраняют? — спросила она, чуть повернув голову и вытянув подбородок в сторону комнаты раненого.—Ведь он может повести себя похлеще Мишонне. Если желаете, можете курить свою трубку.
Эльза налила воды в таз, спокойно сняла с себя платье, так, словно ничего более естественного и быть не может, и осталась в комбинации. В этом не было ни бесстыдства, ни вызова.
Мегрэ подумал о своем первом посещении дома Трех вдов, об Эльзе, загадочной и далекой, словно какая-то женщина-вамп из кинофильма, тревожной и нервирующей атмосфере, какую ей удается создавать вокруг себя.
А ее рассказы о родительском замке, о няньках и гувернантках, о редкостно строгом отце? Неужели все
190


это он услышал из уст взбалмошной и развращенной девчонки?
Нет конечно. Теперь все стало ясно. Иные жесты красноречивее любых слов: эта манера снимать с себя платье или глядеться в зеркало, прежде чем умыть лицо водой...
Перед ним стояла проститутка, заурядная и вульгарная, здравомыслящая и порочная.
— Признайтесь, комиссар, поймала я вас на удочку?
— Да, но ненадолго.
Она вытерла лицо уголком махрового полотенца.
— Ну, положим! Вы не очень-то хвастайте: еще вчера, когда вы были здесь и я позволила вам краешком глаза увидеть всего лишь одну мою грудь, так у вас и то пересохло в горле и лоб покрылся испариной. Ну теперь вам это, конечно, безразлично. Хотя, между прочим, я далеко не уродлива.
Она прогнулась в пояснице, выпятила грудь и с удовольствием принялась разглядывать свое гибкое, едва прикрытое тело.
— Между нами, что это так сильно растревожило вас? Я допустила какую-нибудь ошибку?
— Не одну, а несколько.
— Какие же?
— Ну, например, вы слишком много говорили о замке и парке в Дании. Когда люди действительно живут в замке, они называют его, скорее, домом или, быть может, усадьбой.
Она отдернула занавеску, за которой висели ее платья, и стала нерешительно перебирать их.
— Вы, конечно, повезете меня в Париж? И там, конечно, будут фотокорреспонденты?.. Что вы скажете об этом зеленом платье?
Она подержала платье перед собой, чтобы получше разглядеть его.
— Нет. Черный цвет мне больше к лицу. Пожалуйста, дайте мне огня.
Она рассмеялась: несмотря ни на что, Мегрэ все-таки был несколько смущен исходившими от нее эротическими флюидами, особенно сейчас, когда она подошла к нему, чтобы прикурить.
— Ну ладно! Сейчас же оденусь, а то, как говорится, получается одна смехота.
Даже такие жаргонные словечки, окрашенные ино-
191


странным акцентом, звучали в ее устах с особой прелестью.
— Когда вы стали любовницей Карла Андерсена?
— Я ему не любовница. Я его жена.
Она провела косметическим карандашом по бровям, слегка оживила румянец на щеках.
— Вы поженились в Дании?
— Вижу, что пока вы еще ничего не знаете. И, пожалуйста, не рассчитывайте на мою болтливость. Это было бы против игры. Но все равно долго вы меня не продержите. Кстати, через сколько времени после ареста вы берете отпечатки пальцев, делаете антропометрические замеры и прочее?
— Всему этому вы подвергнетесь очень скоро.
— Тем хуже для вас. Вы установите, что мое настоящее имя Берта Круль, что три с лишним года назад копенгагенская полиция арестовала меня. А датское правительство потребует моей выдачи. Что ж, я готова... Теперь, если позволите, пойду и съем чего-нибудь. Здесь чувствуешь себя вроде как в заключении, вы не находите?
Она подошла к окну и открыла его. Затем вернулась к двери. Мегрэ опередил ее и вышел первым. Тогда она внезапно захлопнула за ним дверь, повернула ключ и задвинула засов. Комиссар тут же услышал ее быстрые шаги по направлению к окну.
Будь вес Мегрэ килограммов на десять меньше, ей, несомненно, удалось бы сбежать. Однако, не потеряв и четверти секунды после того, как засов был задвинут, комиссар с разбегу всей своей массой надавил на дверь и с первого же толчка высадил ее. Дверная панель вместе с выдранными петлями и замком с грохотом рухнула на пол.
Эльза сидела верхом на подоконнике, не решаясь спрыгнуть на траву.
— Слишком поздно,—тихо бросил он.
Слегка задыхаясь, она обернулась в его сторону.
— Да уж, было ради чего наряжаться в такой шикарный туалет,— сказала она с горькой самоиронией, показывая свое разорванное платье.
— Вы даете мне слово, что больше не попытаетесь бежать?
— Нет, не даю.
— В таком случае предупреждаю: буду стрелять при малейшем подозрительном движении.
192


С этой минуты револьвер оставался в его руке.
Когда они проходили мимо комнаты Карла, Эльза спросила:
— Комиссар, как вы думаете, он поправился? Ведь в нем сидят две пули.
Хотя он внимательно наблюдал за ней, но в этот момент затруднился бы определить ее состояние. Все же ему показалось, что лицо ее выражает одновременно и сострадание, и озлобленность.
— Тут есть и его вина,—заключила она, как бы желая успокоить свою совесть.—Только бы в этом доме нашлась хоть какая-нибудь еда.
Мегрэ последовал за ней на кухню, где, порыскав по стенным шкафчикам, она нашла банку лангустов.
— Вы не откроете мне ее? Пожалуйста, откройте. Обещаю не воспользоваться этим, чтобы удрать.
Между ними установилась странная сердечность, которую Мегрэ не мог не оценить. В их отношения вкралось даже нечто интимное, разумеется, без всяких задних мыслей с ее или с его стороны.
Ей импонировало присутствие этого крупного и невозмутимого мужчины, который хотя и одержал над ней верх, но сам, как ей думалось, был ошеломлен ее лихостью. Он же просто наслаждался — и, быть может, даже слишком — этой странной близостью, столь непохожей на привычные отношения между людьми.
— Вот вам, ешьте побыстрей.
— А что, разве уже надо отправляться?
— Об этом ничего не знаю.
— Еще раз — между нами: что вам удалось выяснить по существу?
— Не имеет значения.
— А этого идиота Мишонне вы тоже увезете с собой? Именно его-то я и боялась больше всего. Только что, когда мы с ним стояли на дне колодца, я решила, что мне конец. У него от злобы аж глаза на лоб полезли, он душил меня изо всех сил.
— Вы были его любовницей?
Она пожала плечами с видом женщины легкого поведения, для которой подобная деталь абсолютно ничего не значит.
— А господин Оскар? — продолжал он допытываться.
— Что господин Оскар?
— Он тоже ваш любовник?
7 Жорж Сименон, т. 3 193


— Попробуйте выяснить это самостоятельно. Я совершенно точно знаю, что меня ждет. В Дании мне придется отсидеть пять лет за соучастие в вооруженном ограблении и сопротивление властям. Как раз там в меня и угодила эта пуля,— она указала на свою правую грудь.— А во всем остальном разберется французская полиция.
— Где вы познакомились с Исааком Гольдбергом?
— На эту тему не хочу...
— И все-таки придется рассказать все.
— Интересно, как это вы меня заставите?
Она продолжала уплетать лангуста без хлеба —его не осталось ни крошки. Из гостиной слышались шаги полицейского, который сторожил Мишонне, полулежавшего в кресле.
У ворот одновременно затормозили две машины. Ворота раскрылись, автомобили въехали в парк и, обогнув дом, остановились у крыльца.
В первом находились инспектор, два жандарма, а также г-н Оскар и его жена.
Во втором — это было парижское такси — помимо шофера сидел еще один инспектор и кто-то третий.
На запястьях задержанных поблескивали наручники, но лица их были спокойны, если не считать жену «га- ражиста», чьи глаза заметно покраснели.
Мегрэ попросил Эльзу пройти в гостиную. Там Мишонне вновь попробовал броситься на нее.
Затем ввели арестованных. Г-н Оскар держался почти непринужденно, но, увидев Эльзу и страхователя, скорчил гримасу удивления. Третий, по виду итальянец, видимо, решил похорохориться:
— Да тут, никак, все семейство в сборе! — выпалил он.—Что будет — свадьба или оглашение завещания?
Один из инспекторов обратился к Мегрэ:
— Нам повезло: удалось взять их без боя. Проезжая через Этамп, мы подсадили двух жандармов, уже стоявших наготове. Они видели промчавшуюся машину, но не сумели задержать ее. В пятидесяти километрах от Орлеана беглецам пришлось остановиться из-за прокола баллона. Они затормозили прямо посреди шоссе и наставили на нас пистолеты. Хозяин авторемонтной мастерской одумался первым. Если бы не это, завязалась бы перестрелка по всем правилам. В общем, стали к ним подходить, а итальянец так-таки не удержался: дважды пальнул из браунинга, но оба раза промахнулся.
194


— Подумать только, комиссар, когда вы были у меня, я вас потчевал отличными напитками. А вот сейчас, позвольте доложить вам, меня сильно мучает жажда,— заметил г-н Оскар.
Мегрэ велел привести из гаража арестованного механика. Он решил собрать здесь свою команду.
— А теперь всем встать в шеренгу, лицом к стене,— скомандовал он.— Мишонне, встаньте с другой стороны. И не вздумайте приближаться к Эльзе.
Страхователь злобно посмотрел на него и встал в конце выстроившейся шеренги. Его глаз опух от полученных ударов, усы обвисли. Далее стоял механик с руками, перехваченными электропроводом. Около него — тощая и скорбная г-жа Оскар, рядом —ее муж, раздосадованный невозможностью засунуть руки в карманы не по фигуре широких брюк. Последними стояли Эльза и итальянец, самый свежий и бодрый из всех. На тыльной стороне его правой ладони была вытатуирована голая женщина.
С едва заметным чувством удовлетворения Мегрэ осмотрел всех, набил свою трубку, направился к крыльцу и, открывая застекленную дверь, сказал:
— Люкас, запишите имя, фамилию, профессию и место жительства каждого, а потом позовите меня.
Все шестеро стояли неподвижно.
Указав на Эльзу, Люкас спросил у начальника:
— На нее тоже надеть наручники?
— А почему нет?
— Вот это уже называется подлостью, комиссар! — с глубокой убежденностью воскликнула она.
Парк тонул в солнечном свете. Не умолкал гомон тысяч птиц. Металлический флюгер-петушок на деревенской колокольне, видной на горизонте, переливался тысячами искр, словно был из чистого золота.
10. 	У кого больше шансов расстаться с головой?
Когда Мегрэ вернулся в гостиную, куда сквозь распахнутые двери врывался весенний ветерок, Люкас заканчивал запись личных данных. Обстановка чем-то напоминала казарму, где собрались призывники нового набора.
7*
195


Арестованные все еще стояли вдоль стены, но уже не в таком строгом порядке. По крайней мере, трое из них сохраняли перед лицом полиции полное спокойствие. Это были г-н Оскар, его механик Жожо и итальянец Гвидо Феррари.
Г-н Оскар диктовал Люкасу:
— Профессия: механик-гаражист. Добавьте: бывший профессиональный боксер, членский билет спортсмена выдан в тысяча девятьсот двадцатом году. В двадцать втором — чемпион Парижа в полутяжелом весе...
Инспекторы привели еще двух «новобранцев» — рабочих гаража, которые, как всегда, в положенный час явились на работу. Их тоже поставили лицом к стене, рядом с остальными. Один из них, чей рот напоминал пасть гориллы, спросил тягучим голосом:
— Ну что? Сгорели?
И тут все затараторили, словно школьники, когда учитель вышел из класса. Они подбадривали друг друга легкими тумаками, перебрасывались шутками.
Один Мишонне выглядел пришибленным и жалким. Вобрав голову в плечи, он злобно уставился себе под ноги.
Эльза глядела на Мегрэ с видом сообщницы. Разве между ними не установилось отличное взаимопонимание? Когда Оскар позволил себе сомнительный каламбур, она едва заметно улыбнулась комиссару.
Себя лично Эльза относила к отдельной, особой категории.
— А теперь попрошу тишины! — громко объявил Мегрэ.
Но в тот же момент к ступенькам крыльца подкатил небольшой закрытый автомобиль. Из него вышел изысканно одетый, делового вида мужчина с кожаной сумкой под мышкой. Он быстро поднялся по лестнице, посмотрел на людей, выстроившихся в шеренгу, и, казалось, немало удивился этому зрелищу.
— Где раненый?
— Люкас, займитесь, пожалуйста...
То был вызванный Карлом Андерсеном известный парижский хирург. Предшествуемый бригадиром, он удалился с весьма озабоченным лицом.
— Видал хирурга? Ну и рожа! — пошутил кто-то.
Никто не отреагировал, только Эльза поморщилась.
Синева ее глаз чуть посветлела.
196


— Я потребовал тишины! — отчеканил Мегрэ.— Острить будете потом. Видимо, вы забыли, что по крайней мере у одного из вас есть шанс расстаться с головой.
И взгляд его медленно прошелся по всем стоявшим в шеренге. Последняя фраза комиссара возымела действие, на которое и была рассчитана.
Все оставалось прежним — яркое солнце, весенний воздух, пение и дрожащие тени листвы на дорожках.
Но в гостиной кое-кто почувствовал необычную сухость во рту, внезапную неуверенность взгляда.
Среди общего молчания только Мишонне внезапно и непроизвольно испустил громкий стон, удививший его самого, пожалуй, больше, чем остальных. Сконфуженный, он отвернулся в сторону.
— Вижу, вы меня поняли,— продолжил Мегрэ и, заложив руки за спину, стал расхаживать по комнате.— Все-таки попытаемся сэкономить время. Если нам это не удастся здесь, придется продолжить собеседование с вами в Париже, на набережной Орфевр. Адрес вам, вероятно, знаком, так? Ладно! Значит, первое преступление: застрелен в упор Исаак Гольдберг. Что заставило Гольдберга приехать на перекресток Трех вдов?
Арестованные молчали, недружелюбно косясь друг на друга, прислушиваясь к шагам хирурга, раздававшимся над их головами.
— Я жду... Повторяю, наше заседание может быть продолжено в Париже. Там с вами будут разбираться поодиночке... Итак, Гольдберг находился в Антверпене. И у него были бриллианты, миллиона эдак на два, и он хотел их загнать. Так кто же заинтересовался этим делом?
— Я,— сказала Эльза.— С ним я познакомилась в Копенгагене. Знала, что он специализируется на краденых драгоценностях. Когда я прочла репортаж о лондонском ограблении и газеты стали утверждать, что брильянты должны быть в Антверпене, я тут же заподозрила Гольдберга и сказала об этом Оскару.
— Хорошенькое начало, ничего себе! — буркнул тот.
— Кто написал письмо Гольдбергу?
— Она.
— Однако продолжим. Значит, он прибывает сюда ночью. Кто в это время дежурит в гараже? И главное, кому поручено совершить убийство?
197


Молчание. На лестнице шаги Люкаса. Бригадир отдавал распоряжение одному из инспекторов:
— Поезжай в Арпажон, разыщи там какого-нибудь врача — будет ассистировать профессору. Заодно достань и привези камфарное масло. Понятно?
С этим Люкас пошел обратно наверх, а Мегрэ, сощурив глаза, смотрел на свое стадо.
— Теперь давайте вернемся в более отдаленное прошлое. Так, думаю, будет проще. Вот ты, например, с каких пор ты стал укрывателем краденого?
Он пристально смотрел на г-на Оскара, которому этот вопрос, видимо, показался менее трудным, чем предыдущие.
— Вот видите, вы сами сказали! Вы сами признаете, что я всего лишь укрыватель краденого. Да и то еще это вопрос.
Комедиант по природе, Оскар оглядывал всех своих собеседников и, желая рассмешить их, лез из кожи вон.
— Мы, то есть моя жена и я, почти порядочные люди. Верно, цыпочка?.. Все очень просто. Я был боксером. В двадцать пятом году потерял титул чемпиона, и что мне, по-вашему, предложили взамен? Мрсто продавца в торговом бараке на Тронной ярмарке . Но для меня этого слишком мало. Были у меня и хорошие и плохие знакомства. Встретил я там одного. Правда, года через два его взяли, но в то время он промышлял мошенничеством и имел сколько хотел. Ну, и я тоже решил попытать счастья. Но так как в молодые годы я работал автослесарем, то мечтал заделаться хозяином гаража с мастерской. Рассуждал примерно так: постепенно мне начнут доверять машины, покрышки, запчасти и все такое прочее, и в один прекрасный день я втихомолку возьму да продам все это и незаметно смоюсь. Рассчитывал нажить тысяч четыреста, не меньше. Но я слишком поздно взялся за дело. Крупные фирмы не так-то легко давали товар в кредит. Присматривались ко мне, принюхивались. Однажды мне пригнали ворованную старую колымагу на перекраску. Пригнал ее один парнишка —я встречал его в бистро у площади Бастилии... Вы даже не представляете, как это легко — то есть как легко угнать машину! Во всяком случае, так  ** Традиционная ежегодная ярмарка, проводимая весной в Бенсе иском лесу в Париже.
198


считают в Париже... Ну а место у меня было хорошее: рядом никаких соседей. Вот и стали прибывать ко мне машины. Десять, двадцать. Потом прикатила одна —до сих пор стоит перед глазами. В ней было полно серебряных вещичек, украденных на какой-то вилле под Бу- живалем. Все это я, конечно, прятал. Завел связи с антикварами в Этампе, Орлеане и в более отдаленных городах. В общем, постепенно привык. Напал на золотую жилу.
И, повернувшись к своему механику, добавил:
— А вот он придумал прятать товар в автомобильных камерах.
— Полно трепаться,—вздохнул Жожо.
— Хорош же ты с электропроводом на руках, со смеху помереть можно. Будто ждешь, чтобы тебя поскорей включили в розетку, и тогда засветишься, как лампион на шоссе.
— Исаак Гольдберг приехал сюда на собственной «минерве»,—перебил его Мегрэ —Его здесь поджидали, причем никто не собирался покупать у него брильянты, даже по низкой цене. Их было решено украсть. Для этого сначала его надо было укокошить. Следовательно, в гараже или, точнее, в доме за гаражом были люди, которые...
Наступила полная тишина: Мегрэ нащупал болевую точку. Он снова обвел взглядом всех подряд и заметил на лбу итальянца капли пота.
— Убийца —ты, разве нет?
— Нет! Это... Это...
— Кто же?
— Это они... Это...
— Врет! — закричал г-н Оскар.
— Кому поручили убить?
Тут «гаражист», переминаясь с ноги на ногу, пробормотал:
— Вон тому,—и указал пальцем на потолок.—Тому, что наверху, на втором этаже. Он...
Но в голосе уже не было убежденности.
— Подойди-ка поближе,—обратился Мегрэ к Эльзе. Теперь он действовал с легкостью и уверенностью дирижера, который, несмотря на большое разнообразие подчиненных ему инструментов, заранее хорошо знает, что все они в совокупности обеспечат самую совершенную гармонию звучания.
199


— Ты родилась в Копенгагене?
— Если вы будете обращаться ко мне на «ты», люди, чего доброго, подумают, что я с вами переспала.
— Отвечай.
— В Гамбурге.
— Кем был твой отец?
— Докером.
— Он еще жив?
По всему ее телу пробежала дрожь. Она посмотрела на своих дружков с мрачной гордостью.
— Его обезглавили в Дюссельдорфе.
— А твоя мать?
— Спивается.
— Что ты делала в Копенгагене?
— Была любовницей одного матроса. Его звали Ганс. Красивый парень. Мы познакомились в Гамбурге, и он меня увез оттуда. Ганс состоял в банде. Однажды они решили ограбить банк. Все было предусмотрено. Рассчитывали за одну ночь заработать миллионы. Я стояла на стреме. Но среди них оказался предатель: в момент, когда ребята, проникшие внутрь, взялись за сейфы, нас окружила полиция. Дело было ночью, ни зги не видно. Нам пришлось разбежаться. Вскоре началась стрельба, крики, погоня. Пуля задела мне грудь, и тут я давай Бог ноги. Но двое полицейских схватили меня. Одного Я укусила, другого ударом ноги в пах заставила отпустить меня. Все-таки кто-то продолжал гнаться за мной. Я увидела парковую ограду, с трудом влезла на нее и мешком свалилась на землю, уже, конечно, с другой стороны. А когда пришла в себя, надо мной стоял высокий, шикарного вида молодой человек, судя по всему, из знати. Он ошеломленно смотрел на меня, но я чувствовала, что он меня жалеет.
— Андерсен?
— Это не настоящее имя. Он сам назовется вам, если захочет. Подлинное его имя довольно широко известно. Он из семейства, имеющего доступ к королевскому двору. Половину года они проводят в одном из самых прекрасных замков Дании, вторую половину — в большом столичном особняке с парком величиной в целый квартал.
В комнату вошел один из инспекторов, сопровождавший невысокого человека апоплексического телосложения. Это был врач, затребованный хирургом. Увидев
200


странное сборище, он невольно подался назад. Особенно его поразили наручники, надетые почти на всех. Но его тут же увели наверх.
— А дальше что?
Оскар гаденько осклабился. Эльза с ненавистью посмотрела на него.
— Они никогда не поймут...—лепетала она, но не закончила фразу и, перейдя на спокойный тон, продолжала свой рассказ: — Карл прятал меня в родительском особняке и вместе со своим другом, студентом-меди- ком, заботливо лечил. К тому времени он уже лишился глаза при аварии самолета. Уже тогда носил черный монокль. Он считал себя навсегда обезображенным, внушил себе, что ни одна женщина не сможет его полюбить, что он вызывает только отвращение, когда вынужден убрать это черное стеклышко, обнажая зашитое веко и искусственный глаз.
— Он любил тебя?
— Не совсем так. Сначала я сама не могла понять, в чем тут дело. А вон эти...— она обвела рукой своих сообщников,— эти никогда не поймут. Карл — отпрыск протестантской семьи, и его первой мыслью было, как он выражался, «спасти мою душу». Произносил длинные речи, читал мне целые главы из Библии, и однажды, когда я уже почти совсем выздоровела, вдруг поцеловал меня в губы и тут же исчез. Около недели я его не видела. Точнее говоря, из оконца маленькой комнатки для служанки, где он меня прятал, я могла наблюдать, как он часами прогуливается по саду с опущенной головой и в сильном волнении.
Г-н Оскар, неожиданно развеселившись, похлопал себя по бедрам.
— Да это же прекрасно, как роман! — вскричал он.— Продолжай, моя куколка.
— Вот и все. Когда он наконец снова пришел, то сказал, что хочет на мне жениться, но не сможет сделать это в своей стране и потому нам придется уехать за границу. Говорил, что наконец понял смысл жизни, что теперь у него есть цель и он перестанет быть бесполезным человеком. На том и порешили. Обвенчались мы в Голландии под фамилией Андерсен. Меня все это забавляло, и я, кажется, даже подыгрывала ему. Он же рассказывал мне удивительные вещи, заставлял одеваться то так, то эдак, хорошо вести себя за столом, про¬
201


бовал отучить от иностранного акцента, давал мне читать книги, водил по музеям.
— Скажи мне, цыпочка,—вдруг обратился «гара- жист» к своей жене,— когда наши с тобой тяжкие времена останутся позади, мы тоже станем ходить по музеям? По-моему, обязательно! Возьмемся за руки, встанем перед «Джокондой» и будем млеть от восторга.
— Мы обосновались здесь,—Эльза заговорила быстрее,—потому что Карл постоянно боялся встречи с кем-нибудь из моих бывших сообщников. Он должен был самостоятельно зарабатывать на жизнь, так как отказался от состояния своих родителей. Во избежание лишних разговоров и расспросов он решил выдавать меня за сестру. И все равно волновался, места себе не находил. Всякий раз, когда звонили у ворот, он вздрагивал, потому что Гансу удалось выйти из тюрьмы и было не ясно, чего от него можно ждать. Но все равно Карл любит меня, это уж точно.
— И тем не менее...—задумчиво начал Мегрэ.
С какой-то агрессивностью в тоне Эльза перебила его:
— Интересно, как бы вы повели себя в такой обстановке? Постоянное одиночество, и все время только и разговору, что о доброте, красоте, спасении души, вознесении к Господу Богу, предназначении человека. И много-много уроков хороших манер. Уезжая, он запирал меня на ключ, якобы чтобы уберечь от искушений. А в действительности был ревнив, как тигр. Значит, очень страстен!..
— Кто после этого скажет, что у меня не наметан глаз? Ведь я как в воду глядел! — заметил г-н Оскар.
— А это, собственно, к чему? — спросил Мегрэ.
— А к тому, что я следил за ней. Это было нетрудно. Я сразу почувствовал, что она насквозь фальшива, что все ее повадки — напускное. Одно время мне даже казалось, что датчанин тоже притворяется. Во всяком случае, я решил держать с ним ухо востро. Не верил я ему и предпочитал вертеться вокруг его курочки... Ты, женушка, только не волнуйся. Сама знаешь, в глубине души я всегда стремился вернуться к тебе. А остальное — так, делишки... В общем, когда одноглазый уезжал, я давай ходить-бродить вокруг ее дома. И вот однажды у нас завязался разговор через окошко —ведь он всегда держал свою красотку взаперти. Она сразу смекнула,
202


что к чему. Я кинул ей комок воска, и она сняла слепок с дверного замка. Через месяц мы с ней встретились в глубине парка и, сами понимаете, нашли общий язык. Ничего тут мудреного нет. Он осточертел ей, этот аристократ. А сердцем она тянулась к родной среде, понимаете?
— И с тех пор,—медленно сказал Мегрэ,—у вас, Эльза, вошло в привычку каждый вечер добавлять в чай Карла Андерсена таблетки веронала, чтобы усыплять его?
— Да.
— И вы уходили к Оскару?
Жена «гаражиста» с красными от слез глазами с трудом удерживала рыдания:
— Они обманывали меня, комиссар! Вначале муж мне говорил, что она, мол, свой человек и что будет добрым делом хоть изредка вытаскивать ее из этой дыры. И вот по ночам он стал вывозить меня с ней в Париж. Там устраивались попойки с друзьями. Ну а я ни о чем не догадывалась, пока не застукала их.
— Ну и что такого? — вмешалась Эльза.— Он как-никак мужчина, не монах. А она, бедняжка, совсем дохлая.
Эльза замолчала. Глаза ее глядели тревожно. Бй стало не по себе.
Вдруг сверху снова пришел Люкас.
— Нет ли в доме спирта для горелки?
— Зачем?
— Надо продезинфицировать хирургические инструменты.
Эльза выбежала на кухню и вскоре вернулась с бутылкой.
— Вот спирт. А они спасут его? Он очень мучается?
— Какое свинство! — тихо вымолвил Мишонне, который с самого начала разговора словно впал в прострацию.
Глядя ему в глаза, Мегрэ обратился к «гаражисту»:
— Ну а с этим что?
— Вы что, еще не поняли?
— Почти понял. У перекрестка стоят три дома. Каждую ночь приезжают и уезжают какие-то странные машины. Главным образом грузовики для перевозки овощей. Возвращаясь порожняком из Парижа, они забирают краденый товар. Дом Трех вдов не внушал никакого беспокойства. Но ведь оставалась еще эта вилла.
203


— Не говоря уж о том, что нужен был почтенный господин для перепродажи некоторых вещей в провинции.
— И Эльзе поручили, как говорится, «охмурить» Ми- шонне?
— Точно. Какая же из нее красотка, если бы даже это у нее не вышло! Короче, он в нее врезался. Как-то ночью она его притащила с собой, он налакался шампанского, и мы его «сделали», в общем, уговорили работать с нами. Потом еще раз свозили в Париж. Получилась одна из наших самых веселых пирушек. А его жена думала, что он в инспекционной поездке. Короче, как говорится, влип человек. И самое смешное: он решил, что вот, мол, к нему пришла любовь, и стал ревновать Эльзу, как школьник. Ну, обхохочешься! При его-то роже инкассатора... Тьфу!
Сверху послышался какой-то неясный шум, и Мегрэ увидел, как Эльза побледнела. Забыв о происходящем допросе, она стала напряженно вслушиваться.
— Крепче держите больного! — донесся голос хирурга.
Мегрэ посмотрел в окно. На белом гравии аллеи
резво прыгали два воробья.
Комиссар снова набил табаком трубку, снова оглядел арестованных.
— Остается одно: узнать, кто убил... Тихо!
— За хранение краденого мне могут дать разве что...
Нетерпеливым жестом комиссар заставил Оскара замолчать и продолжал анализ событий:
— Из газет Эльза узнает, что похищенные в Лондоне драгоценности стоимостью в два миллиона, видимо, находятся в руках Исаака Гольдберга, с которым она была знакома со времени ее участия в делах копенгагенской банды. 6 письме к Гольдбергу она назначает ему встречу в гараже у перекрестка Трех вдов и обещает выкупить у него брильянты за хорошую цену. Гольдберг не забыл ее и, не подозревая ничего дурного, приезжает на своей «минерве». Его принимают в доме, с ним распивают шампанское и, разумеется, подтягивают резервы. Иными словами, все вы на подхвате. Но вот убийство совершено, и надо куда-то девать труп. Ми- шонне, несомненно, нервничает: он впервые столкнулся с настоящей драмой. Поэтому ему наливают больше, чем остальным. Оскар, наверно, предлагает бросить труп в канаву, где-нибудь подальше. И тут Эльзу осеняет. Ей
204


надоело жить взаперти днем и прятаться по ночам. Надоели разглагольствования насчет нравственности, добра и красоты. Ей осточертело бедствовать, считать каждое су. Она дошла до того, что уже ненавидит Карла Андерсена. Но она знает: он любит ее так сильно, что готов скорее убить ее, нежели потерять. И вот она пьет, хмелеет, и вдруг ей взбредает на ум совершенно дикая мысль, а именно — обвинить в убийстве Карла. А тот ослеплен любовью и, конечно, ни в чем дурном свою подружку не заподозрит. Скажите, Эльза, это так?
И в первый раз за все время этого монолога она отвернулась.
— Перекрашенную «минерву»,— продолжал Мегрэ,— угонят за пределы округи, ее продадут или бросят. Главное, чтобы все истинные виновники остались вне подозрений. Больше всех трусит Мишонне. Тогда принимается решение похитить его автомобиль, что наилучшим образом обеляет его в глазах правосудия. Поэтому он первым обращается с жалобой, поднимает шум вокруг своей исчезнувшей «шестерки». Но, кроме того, надо заставить полицию искать труп именно у Карла. Тут-то и возникает замысел подменить автомобили. Труп усаживают за руль «шестерки», Андерсен напичкан снотворным и так же, как и во все другие ночи, спит крепким сном. «Лимузин» вкатывают в его гараж, «Ситроен» — в гараж Мишонне. Где уж тут разобраться полиции, запутается, конечно. Но это еще не все. В этих местах Карл Андерсен слывет полусумасшедшим. Крестьян пугает его черный монокль. Значит, по-видимому, его и признают виновным. Ведь вся эта история так необычна, что вполне соответствует и его репутации, и всему его облику. Кроме того, оказавшись под арестом, не покончит ли он с собой? Не пойдет ли на самоубийство во избежание скандала, который опозорит его семью, если будет установлено, кто он на самом деле?
Маленький доктор из Арпажона просунул голову в приоткрытую дверь:
— Еще кого-нибудь на подмогу, чтобы держать раненого. Нам так и не удалось усыпить его.
Его багровое лицо выражало беспокойство. В саду оставался еще один инспектор.
— Идите сюда! — крикнул ему Мегрэ.
И в эту секунду его неожиданно толкнули в грудь.
205


11. 	Эльза
Это была Эльза. Она прижималась к нему, судорожно всхлипывала, жалобно запиналась.
— Н-не хочу-у, чтобы он у-у-умер... Слы... Слышите?.. Я... Это у-ужасно...
Ее поведение было неподдельно искренним, и никто из этих мужчин с лицами завзятых уголовников не только не рассмеялся, но даже не ухмыльнулся.
— Пустите меня наверх, комиссар! Умоляю вас... Вам не понять...
Однако Мегрэ отстранил ее, и она повалилась на тот самый мрачный диван, на котором он увидел ее впервые, такую загадочную, в черном бархатном платье со стоячим воротничком.
— Я подхожу к концу, слушайте внимательно. Ми- шонне играет свою роль как нельзя лучше. Ему это тем легче, что от него требуют изображать мелкого буржуа, который на фоне кровавой драмы думает только о своей машине с шестицилиндровым мотором. Начинается следствие. Карла Андерсена арестовывают. По счастливой случайности он не наложил на себя руки, его даже отпускают на волю. Жену он не подозревает ни секунды. Ее он никогда и ни в чем не заподозрит. Напротив, будет защищать, даже вопреки самым доказательным уликам. Но вот поступает известие о предстоящем прибытии госпожи Гольдберг, и вскоре она действительно приезжает. Быть может, ей известно, кто завлек ее мужа в эту ловушку и с кем ей придется говорить. Ее подстерегает тот же человек, который убил брильянтщика.
Мегрэ еще раз оглядел каждого в отдельности и заговорил быстрее:
— Убийца надел ботинки Карла, которые позже найдут здесь вымазанными полевой грязью. Это —чтобы побольше было улик. В общем, важно, чтобы датчанина признали виновным, иначе истинные убийцы будут довольно скоро разоблачены. Все в растерянности и смятении. Андерсену надо поехать в Париж — получить гонорар. На шоссе его поджидает человек, совершивший первые два преступления. Под видом полицейского он подсаживается к Карлу на переднее сиденье. Все это придумала не Эльза, а, скорее всего, Оскар. Так мне кажется.
Что же этот «полицейский» говорит Андерсену? Что
206


он проводит его до границы или сведет с кем-то в одном из городов департамента Нор? Его заставляют пересечь весь Париж. Вдоль шоссе на Компьень тянутся густые леса. Убийца стреляет в упор. Видимо, замечает сзади другую машину. Торопится. Улучив момент, сбрасывает Андерсена в кювет, решив, что на обратном пути спрячет его понадежней.
Теперь надо, не мешкая, замести следы, что и делается: машину Андерсена бросают в нескольких сотнях метров от бельгийской границы.
Тут полиция делает роковое для Андерсена заключение: раз, мол, бросил машину, значит, пересек границу, сбежал и, следовательно, виновен.
Убийца возвращается в другом автомобиле. Но в кювете тела Андерсена уже нет. Следы позволяют предположить, что он остался жив. Мужчина, которому поручили убийство, звонит Оскару из Парижа и сообщает об этом. Он и слышать не желает о дальнейшем пребывании в стране, кишащей шпиками.
Любовь Карла к его жене стала легендой. И все знают: раз Карл жив, значит, вернется. А коли вернется то, вероятно, расскажет, как все было. Значит, надо его убрать. Но господин Оскар недостаточно хладнокровен для этого и вообще не желает брать эту заботу на себя.
Тут самое время прибегнуть к услугам Мишонне. Чем он только не пожертвовал во имя любви к Эльзе! Так почему же не заставить его сделать последний прыжок?
План разрабатывается с большой тщательностью. Господин Оскар с женой на виду у всех отправляется в Париж и информирует обо всех своих, даже самых незначительных, перемещениях.
Мишонне просит меня прийти к нему и говорит, что подагра, мол, приковала его к креслу. Видно начитавшись детективных романов, он проводит эту операцию с теми же хитростями, к которым прибегал в страховом деле.
Едва я покинул его дом, как в кресле вместо него оказывается палка от метлы и тряпичный шар, изображающий голову. Режиссура и оформление сцены безукоризненны: если смотреть снаружи, получается полная иллюзия. Запуганная госпожа Мишонне соглашается сыграть в этой комедии отведенную ей роль: за занавеской она изображает уход за больным. Ей изве¬
207


стно, что в этом деле замешана другая женщина, но, вопреки охватившему ее чувству острой ревности, она все же хочет спасти мужа, потому что надеется вернуть его в лоно семьи.
И она не ошиблась. Увидев, что над ним посмеялись, Мишонне уже и сам не понимает — любит он Эльзу или ненавидит. Но он желает ее смерти, это несомненно.
Ему хорошо знаком дом, парк, все входы и выходы. Известно ему и то, что по вечерам Эльза обычно выпивает немного пива. Поэтому, пробравшись на кухню, он подсыпает яду в бутылку. Потом, притаившись в кустах, подстерегает Карла.
Наконец тот появляется. Предельно взволнованный, Мишонне стреляет. Везде расставлены полицейские агенты, и он прячется на дне колодца. Все это произошло несколько часов назад, и в течение этого времени госпожа Мишонне старательно играла свою роль. У нее была инструкция: если около авторемонтной мастерской случится что-либо необычное, ей надлежит звонить по телефону в парижскую ресторацию «Шоп-Сен-Мартен».
Между тем я нахожусь в гараже — она видела, как я вошел туда. Я несколько раз стреляю.
Погасшая лампа —сигнал для машин сообщников не останавливаться.
Госпожа Мишонне дозванивается в Париж, и тогда господин Оскар, его жена и сопровождающий их Гвидо прыгают в машину и вихрем мчатся сюда, где, открыв пальбу, пытаются обезвредить меня: я — единственный, кто все-таки кое-что знает про их дела.
Они едут по дороге на Этамп и Орлеан. Почему же именно по ней, если вполне могут удрать и по другой, в другом направлении? Да просто потому, что как раз по этой дороге и в этот момент катится грузовик, водителю которого механик Жожо передал запасное колесо. А в запаске спрятаны бриллианты. Значит, надо нагнать грузовик и лишь тогда двинуться к границе, с карманами, набитыми «камушками».
Так это все или нет? Впрочем, вас я ни о чем не спрашиваю. Молчите и слушайте дальше... Итак, Мишонне торчит в колодце. Эльза, знающая здесь каждый закоулок, почти не сомневается в местонахождении Мишонне—он, скорее всего, на дне высохшего колодца. Она уже знает, что он пытался отравить ее, и не строит никаких иллюзий насчет этого типа. Если его арестуют,
208


он выдаст всех. Значит, надо его прикончить. И вот она вместе с ним в колодце. В руке у нее пистолет. Но Мишонне извернулся, вцепился ей в горло, сжал запястье. Схватка между ними разыгрывается в почти полной темноте. Раздается выстрел, из колодца вылетает пуля. Эльза невольно кричит, ее одолевает страх смерти.
Мегрэ вновь раскурил погасшую было трубку.
— Что вы на это скажете, господин Оскар?
Насупившись, тот ответил:
— Я буду защищаться. А так ничего не скажу. Или скажу, что виновен только в хранении краденого.
— Неправда! — тявкнул стоявший рядом с ним Гвидо Феррари.
— То есть, как это — неправда? Вот так здорово! Я ведь ждал. Ждал тебя, мой дорогой! Потому что стре- лял-то ты. Все три раза. Сперва в Гольдберга, потом в его жену и, наконец, в машине в Карла. Все именно так и было: ты — профессиональный убийца. По всем статьям.
— Врешь ты все!
— Полегче, полегче...
— Врешь! Не хочу!
— Хочешь шкуру свою спасти, но сейчас Карл Андерсен опознает тебя. А твои дружки наверняка не станут вытаскивать из болота: им грозит только каторга.
Гвидо выпрямился и, тыча пальцем в Оскара, прошипел:
— Он всем заправлял.
— Как бы не так!
Мегрэ не успел и глазом моргнуть, как Оскар трахнул обоими кулаками, соединенными наручниками, итальянца по черепу и рявкнул:
— Ты мне заплатишь, сволочь!
Потеряв равновесие, оба повалились на пол и, задыхаясь от ненависти, стесненные в движениях, продолжали наносить друг другу удары.
Именно в этот момент хирург спустился вниз. На нем были светло-серая шляпа и такие же перчатки.
— Прошу прощения, мне сказали, что здесь есть комиссар полиции.
— Это я.
— Речь идет о раненом. Полагаю, мне удалось его спасти. Но теперь ему необходимы полный покой и тишина. Я было предложил свою клинику, но это, по¬
209


хоже, невозможно. Через полчаса, не позже, он придет в себя, и было бы желательно, чтобы...
Его прервал истошный вопль: итальянец впился зубами «гаражисту» в нос, а жена последнего устремилась к комиссару.
— Скорей! Скорей! Смотрите, что он делает!
Дерущихся разняли пинками ног. Столичный хирург, брезгливо скривив губы, вышел из дома, сел в машину и запустил мотор.
Мишонне тихонько скулил в своем углу, стараясь не смотреть вокруг.
Вошел инспектор Гранжан и объявил:
— Прибыл полицейский фургон. Сейчас заберет голубчиков.
Одного за другим их вытолкали наружу. Теперь уже никто и не думал зубоскалить или петушиться. У дверцы в тюремный фургон едва не завязалась новая потасовка между итальянцем и его ближайшим соседом механиком Жожо.
— Воры! Апаши! —орал итальянец, обезумев от страха.— Мне даже не заплатили, сколько договорились!
Эльза вышла последней. Когда она нехотя ступила на залитое солнцем крыльцо, Мегрэ остановил ее:
— Ну так что же в итоге?
Она повернулась к нему, посмотрела в потолок — там, наверху, лежал Карл — и самым естественным голосом отчеканила:
— А что вы, собственно, хотите? Он тоже виноват. Наступила долгая пауза. Мегрэ молча глядел ей в глаза.
— Впрочем, в сущности, нет...— продолжала она.— Не буду говорить о нем плохо.
— Нет уж, говорите до конца.
— Да вы же сами все понимаете, комиссар. Он маньяк. Не знаю почему, но его определенно возбуждало, что мой отец вор, что я связана с бандой. Только из-за этого он меня и любил. А стань я умницей-разумницей, в которую он хотел меня превратить, я ему очень скоро надоела бы и он бросил бы меня.
Она опустила глаза и, словно стыдясь, добавила:
— И все же мне очень хочется, чтобы с ним не случилось ничего плохого. Он... Как бы вам это сказать? Он все-таки шикарный мужчина. Правда, немного чокнутый.
И в заключение, улыбнувшись, добавила:
— Надеюсь, мы еще увидимся.
210


— Значит, убивал Гвидо?
Вопрос ей явно не понравился, и она словно преобразилась: перед ним снова стояла бывалая продажная девка.
— Не стоит брать меня на пушку, комиссар!
Мегрэ проводил ее взглядом. Она подошла к фур-
грну, обернулась, в последний раз посмотрела на дом Трех вдов, передернула плечами, бросила что-то шутливо подсадившему ее жандарму.
— Все это можно назвать «Делом о трех ошибках»,— сказал Мегрэ стоявшему рядом бригадиру Люкасу.
— О каких ошибках?
— Во-первых, ошибается Эльза: поправляет висящую криво картину с заснеженным пейзажем; курит на первом этаже, уносит отсюда патефон наверх, к себе в комнату, где она якобы заперта. Чувствуя, что ей грозит опасность, она обвиняет Карла, делая вид, будто защищает его. Все это назовем ошибкой Эльзы.
Во-вторых, ошибается страховой агент: вызывает меня к себе, хочет мне внушить, что проведет всю ночь у окна. Это вторая ошибка.
И, в-третьих, ошибся механик Жожо. Внезапно увидев меня и опасаясь, как бы все не вскрылось, он передает какому-то водителю слишком маленькое запасное колесо, в котором спрятаны брильянты. А без всего этого...
— Что — без всего этого?
— Понимаешь, Люкас, когда женщина вроде Эльзы лжет так искусно, что сама начинает себе верить...
— А я вам что говорил?
— Да, говорил... Из нее могло бы получиться нечто из ряда вон выходящее, если бы снова и снова в ней не вспыхивало пламя, если бы не ее постоянные возвращения в мир подонков...
Около месяца Карл Андерсен витал между жизнью и смертью, и его родные, едва узнав об этом, сразу позаботились о его переезде на родину, где он был помещен в санаторий, сильно напоминавший психиатрическую лечебницу. Удалось даже избежать его вызова в качестве свидетеля на процесс, который состоялся в Париже.
Вопреки ожиданиям, требование Дании о выдаче Эльзы не было удовлетворено. Суд приговорил ее к
211


трехлетнему заключению с отбыванием срока во Франции, в тюрьме Сен-Лазар.
Три месяца спустя в приемной этой тюрьмы Мегрэ столкнулся с Андерсеном, который беседовал с директором. Предъявив свое брачное свидетельство, он просил разрешить ему свидание с осужденной.
Карл нисколько не изменился, по-прежнему носил черный монокль, только правое плечо несколько утратило былую подвижность.
Заметив комиссара, он вздрогнул и отвернулся.
— Ваши родители отпустили вас одного? — поинтересовался Мегрэ.
— Моя мать умерла. Я стал наследником.
В пятидесяти метрах от тюремных ворот стоял его роскошный лимузин с шофером в униформе.
— Значит, несмотря ни на что, вы упорно добиваетесь своего?
— Я решил обосноваться в Париже.
— Чтобы приезжать сюда и видеть ее?
— Она моя жена.
Своим единственным глазом он тревожно всматривался в лицо Мегрэ, опасаясь выражения иронии или жалости. Но комиссар ограничился корректным рукопожатием.
В центральную тюрьму города Мелена на свидание с заключенными прибыли две женщины, с виду неразлучные подруги.
— Он неплохой человек,— говорила жена Оскара.— Даже слишком добр, слишком щедр. В кафе давал официантам по двадцать франков на чай. Это его и сгубило. Это и еще... женщины.
— А господин Мишонне, прежде чем познакомился с этой особой, не обманывал своих клиентов ни на сантим. Но на прошлой неделе он мне поклялся, что даже думать о ней перестал.
...В другой тюрьме в камере смертников сидел Гвидо Феррари и все ждал появления адвоката с вестью о помиловании. Но однажды утром за ним припри пять здоровенных парней и увели его, горланя и\громко стуча башмаками.
Перед казнью он отказался от предложенных ему сигареты и рюмки рома и плюнул в сторону священника, пришедшего исповедовать его.
1931 г.
212


ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛОНДОНА
1.
Бывает, что оказавшись в гуще событий, этого не ощущаешь: тебе кажется, будто жизнь по-прежнему идет своим чередом, и лишь, после неожиданного потрясения ты начинаешь понимать, что прожитые часы были чем- то из ряда вон выходящим, и тогда стараешься отыскать потерянную нить происходящего, собрать воедино разрозненные воспоминания.
Почему в тот вечер Малуэн вышел из дома в плохом настроении? Поужинали как обычно, в семь вечера. Ели жареную селедку, был сезон ее лова. Маленький Эрнест поел аккуратно, не перепачкался.
213


Малуэн припомнил, что жена сказала:
— Недавно забегала Анриетта.
— Опять?
Если девчонка находится в услужении в том же городе, почти в том же квартале, это вовсе не значит, что она должна под любым предлогом забегать домой. Да и приходит она только затем, чтобы пожаловаться: что- то не так сказал г-н Лене, что-то наговорила г-жа Лене.
«Хорошо, если бы освободилось место у аптекаря,— подумал Малуэн,— там все-таки лучше, чем у мясника».
Все это было не так уж и важно, но Малуэн ушел из дома не в духе. Впрочем, это не помешало ему, как обычно, прихватить голубой эмалированный бидончик с кофе и сандвичи с колбасой, приготовленные женой.
Каждый вечер он уходил в одно и то же время, точно без шести восемь. Дом его, как и два-три других, стоял наверху скалы, и, выйдя за порог, Малуэн видел внизу море, длинную линию портовой набережной, а еще левее —гавань и город Дьепп. Но так как был разгар зимы, весь ландшафт в этот час состоял из огней: красных и зеленых огней причалов, белых, отсвечивающих в воде, огней набережной, и далее виднелось скопище огней города.
«Туман не так уж густ»,— отметил про себя Малуэн.
Последние четыре дня туман был таким плотным, что прохожие на улицах буквально натыкались друг на друга.
Малуэн спустился по крутой тропе, свернул налево и направился к мосту. Без двух минут восемь прошел мимо морского вокзала, без одной минуты восемь начал подниматься по железной лестнице, ведущей на самую высокую площадку.
Он работал стрелочником. Но в отличие от других стрелочников, чьи будки стоят в стороне от городской суеты, разбросанные среди путей, железнодорожных насыпей и семафоров, будка Малуэна находилась в городе. Даже в самом сердце его. Дело в том, что это был не обычный вокзал, а морской.
Суда, прибывающие из Англии дважды в сутки — в час дня и в двенадцать ночи,— швартовались прямо к набережной. Парижский скорый, покидая железнодорожный вокзал на другом конце Дьеппа, проходил по улицам, словно трамвай, и останавливался в нескольких метрах от судна.
Всего пять подъездных путей, никаких оград и
214


насыпей, ничего, что отделяло бы мир рельсов от остального мира.
Поднявшись на тридцать две ступеньки, Малуэн оказался у стеклянной будки, где, застегивая пальто, уже ждал его сменщик.
— Все в порядке?
— В порядке. На второй путь прибывают четыре рефрижератора.
Малуэн не обратил внимания на это сообщение. А между тем ему предстояло навсегда запомнить малейшие подробности той ночи. На его коллеге было шерстяное кашне, и Малуэн подумал, что попросит жену связать ему такое же, но более темное, поскромнее. Он набил первую по счету трубку и положил кисет с табаком на стол возле пузырька фиолетовых чернил.
Это было и впрямь приятное местечко, лучший наблюдательный пункт во всем городе. На рейде виднелись огни двух траулеров, которые вернутся в порт с началом прилива. На суше, неподалеку от крытого рынка, сверкало огнями кафе «Швейцария», за ним тянулась вереница освещенных витрин.
А поблизости было темно и тихо, закрытые окна и двери, если не считать разноцветную дверь кабаре «Му- лен-Руж», куда только что прошли музыканты. Малуэн знал, что примерно до десяти они будут играть в пустом зале — первые клиенты приходили только к этому часу.
Но играть все равно будут, как и будут стоять на своих местах официанты.
Чугунная печурка раскалилась докрасна. Малуэн поставил на нее бидончик с кофе, открыл шкафчик, достал бутылку водки.
Вот уже тридцать лет он проделывает одно и то же, в том же месте, в то же время. <
В девять часов он открыл путь четырем рефрижераторам, затем самоходному крану, который возвратился на вокзал. В десять увидел, что свет в его доме на скале погас, а у Бернаров еще. горит — они никогда не ложатся раньше одиннадцати.
Как всегда, Малуэн заметил на темном горизонте огни судна из Ньюхейвена. И сразу вокруг его будки появились признаки жизни. Не спеша прошли четверо дежурных таможенников, затем показались носильщики, буфетчик, таксист, и вместе с первым пароходным
215


гудком вся набережная засверкала, как во время праздничной иллюминации.
Малуэн знал, что поезд покинет железнодорожный вокзал Дьеппа задолго до того, как дым парохода окутает гавань.
Естественно, что он занимался поездом, но невольно продолжал наблюдать за тем, что происходило вокруг, в частности, заметил, как в «Мулен-Руж» направилась Камелия, закашлялась у входа, постояла немного и открыла дверь.
Начинался самый короткий отрезок ночи. Пока открывались двери товарных вагонов, судно прошло вдоль причалов, развернулось посреди гавани и пришвартовалось. На набережной находился только служебный персонал, поэтому оказалось легко подсчитать, что первым классом прибыло пять, а вторым — двенадцать пассажиров.
Малуэн налил себе кофе, добавил туда водки и набил третью трубку, которую выкурил стоя, поглядывая на мелькавшие внизу фигуры. Почему один человек заинтересовал его больше остальных? Как обычно, вход загородили, чтобы пассажиры не могли пройти без таможенного досмотра. Так вот, человек, о котором шла речь, пришел со стороны города и стоял по другую сторону барьера, как раз под будкой Малуэна, и тот даже подумал, что мог бы плюнуть ему на голову.
На человеке было серое пальто, серая фетровая шляпа, кожаные перчатки, он курил папиросу. Это все, что Малуэну удалось рассмотреть. Носильщики, таможенники, вокзальные служащие занимались пассажирами, спускавшимися по трапу. Только Малуэн да еще человек в сером успели заметить на носу судна какую-то тень, которая в тот же миг что-то бросила на набережную.
Бросок был изумительно точный, не просто акробатический номер. Пролетев метров пятьдесят, чемодан очутился по другую сторону барьера, и незнакомец в серой шляпе, пришедший из города, уже держал его в руке, продолжая как ни в чем не бывало курить папиросу. у
Он мог уйти. Никому и в голову не Пришло бы его окликнуть. Но он остался на месте, в нескольких шагах от скорого поезда, как обыкновенный пассажир, ожидающий знакомого. Чемодан на вид казался легким. Это был небольшой фибровый саквояж, в котором обычно
216


помещается запасной костюм и немного белья. У Ан- риетты был такой же.
«Что это они провозят тайком?» — задал себе вопрос Малуэн.
Но он даже не подумал, что можно выдать двух незнакомцев, причем второго, на судне, он так и не разглядел. Все это его не касалось. Случись Малуэну поехать в Англию, он тоже провез бы тайком табак и спиртное —так уж принято.
Первой из таможенного зала вышла молодая дама и направилась в купе первого класса. Пожилой господин в сопровождении двух носильщиков прошел в спальный вагон. Почти ежедневно, особенно на ночных пароходах, прибывали пассажиры «люкс», и Малуэну из его будки доводилось видеть министров, делегатов Лиги Наций, знаменитых актеров и кинозвезд. Порой их встречали на набережной фоторепортеры.
Человек с чемоданом оставался на месте. Он походил скорее на англичанина, чем на француза, хотя как знать?.. Наконец из таможенного зала вышел высокий, худой пассажир в бежевом плаще и направился к человеку в серой шляпе. Все очень просто. Они в сговоре. Человек из Лондона сперва перебросил чемодан сообщнику, а теперь они жмут друг другу руки.
«Наверно, поедут поездом?» — подумал Малуэн, но тут же заметил, что оба пересекли улицу и вошли в «Мулен-Руж», откуда на миг донеслись звуки музыки.
Начальник вокзала дал сигнал свистком. В будке раздался звонок. Малуэн до отказа нажал на второй рычаг, и спустя несколько секунд поезд двинулся ко второму, настоящему вокзалу, откуда должен был отправиться в Париж.
Стали гаснуть огни, закрываться двери. Таможенники ушли все вместе, но двое из них завернули в кафе «Швейцария». Один за другим потухли огни и на пароходе, только корма оставалась освещена — кран с шумом выгружал ящики из зияющего трюма.
Каждую ночь все шло заведенным порядком. Еще два-три часа будет скрипеть кабестан, гореть прожектор, освещающий трюм.
Малуэн непроизвольно следил за «Мулен-Руж», за разноцветными окнами которого мелькали тени танцующих.
217


«Быть может, Камелия выйдет с одним из тех двух»,— подумал он.
Как правило, Камелия время от времени покидала кабаре с каким-нибудь клиентом, заворачивала за ближайший угол, и минутой позже раздавался звонок у входа в небольшую гостиницу по соседству. Малуэн и сам ходил туда с ней, просто из любопытства, как и многие другие. Камелия — славная девушка, всегда доброжелательная; она постоянно с ним здоровается, когда он проходит мимо.
— Нет, они выходят без нее,— пробормотал Малуэн.
В своей будке он часто разговаривал сам с собой, и
тогда ему казалось, что он не один.
— Держу пари, сейчас они начнут дележ!
Но те двое, вместо того чтобы направиться к городу, пересекли улицу, подъездные пути и забрались в самое темное, самое пустынное место набережной. Это вызвало у Малуэна улыбку —о нем, Малуэне, никто и не догадывался. Никому не приходило в голову, что наверху, в стеклянной будке, где горит красноватый свет, сидит человек и все видит! Меньше всего об этом думали влюбленные, и у стрелочника накопилось немало пикантных воспоминаний.
На секунду он отвернулся, взял чашку с кофе и отпил глоток. За это время он, наверное, что-то проглядел в поведении незнакомцев, так как, снова взглянув на них, увидел, что худой верзила с удивительной быстротой молотит спутника по лицу.
Бил он правой рукой, не выпуская из левой чемодана. Кулак казался темным, словно на руку был надет кастет. По-прежнему не умолкал кабестан.
Прижавшись лицом к стеклу, Малуэн видел, что избиваемый стоит у самой кромки набережной и вот- вот упадет в воду. Другой это знал и именно с таким расчетом наносил удары. Но он, очевидно, не предвидел, что жертва, падая, инстинктивно вцепится в чемодан и потянет его за собой.
Раздался всплеск, затем второй — более слабый. Первым упал человек. Затем чемодан. Худой верзила, торопливо оглянувшись, склонился над водой/
Лишь много дней спустя Малуэн спросит себя, почему он тут же не позвал на помощь.
Откровенно говоря, он просто об этом не подумал. Когда воображаешь себя участником драмы, то предпо¬
218


лагаешь, что поступишь так или этак. В действительности же все происходит по-иному. Малуэн в самом деле наблюдал за этой сценой как за обычным уличным происшествием,— с любопытством, и лишь когда высокий мужчина выпрямился, стрелочник проворчал:
— Другой-то наверняка готов.
Трубка погасла, он раскурил ее вновь и раздраженно осмотрел набережную. Долг требовал спуститься, но ему было страшно. Разве, совершив убийство, человек остановится перед вторым? Тем не менее Малуэн открыл двери будки. Убийца услышал шум, поднял голову и чуть ли не бегом устремился к городу.
Малуэн тяжело спустился вниз. Как он и предполагал, вода у набережной была неподвижна — никаких следов ни тела, ни чемодана. В пятидесяти метрах вырисовывался форштевень прибывшего судна, из его трюма продолжали выгружать ящики.
Не сбегать ли в кафе «Швейцария», где дежурит полицейский? Он поколебался, вспомнил, что у него кончилась водка, и зашел в «Мулен-Руж», сев у стойки близ двери.
— Порядок? — полюбопытствовала Камелия.
— Порядок... Стопку кальвадоса...
В глубине зала в розовом свете играл джаз, кружилось несколько пар. Камелия ждала, что Малуэн подаст ей знак, и на миг его было потянуло так и сделать, но он выпил вторую стопку кальвадоса и больше об этом не думал.
Настроение было скверное. Он припомнил, что из дома тоже вышел не в духе. Но тут уж дело было серьезное. Он не позвал сразу на помощь, и это, конечно, поставят ему в вину. А ведь он не виноват — просто в голову не пришло.
— Уходишь? — спросила Камелия.
— Ухожу.
Он снова поглядел на воду у набережной и стал в раздумье подниматься по лестнице. При любых обстоятельствах тело искать бесполезно: человек мертв, это точно. А тот, другой, наверняка уже далеко.
Малуэн посмотрел на пульт сигнализации и открыл третий путь, который запросили для товарных вагонов. К «Мулен-Руж» подкатило такси, вышли какие-то два весельчака.
— В конце концов, меня это не касается,—проговорил Малуэн вслух.
219


Он подбросил угля в печку и допил остатки кофе, наступила самая скверная часть ночи, самая холодная. Ветер дул с запада, небо было ясное, через час осядет изморось. Делать было нечего, смотреть не на что, пока не откроется рыбный рынок, который оживает затемно и закрывается днем.
«Он убил, чтобы одному завладеть чемоданом, а в результате остался на бобах»,—подумал Малуэн.
Что же находилось в чемодане? Из-за пустяков не убивают.
Наступил отлив. Через час глубина воды у берега составит еле три метра, а то и меньше, как обычно бывает в полнолуние. Малуэн нахмурился, наморщил нос, почесал висок и вздохнул. Все эти привычки приобретаешь, когда часами находишься в одиночестве: гримасничаешь, жестикулируешь, мычишь, время от времени бормочешь какие-то слова.
— А почему бы и нет?
Холодно, конечно. Но игра стоит свеч...
Малуэн расхаживал по своей клетке, споря с самим собой. Наконец быстро спустился по железной лестнице и направился к набережной.
— Была не была! — еще раз проворчал он.
Он снял ботинки, пиджак, глянул на затихшее английское судно и нырнул. До железной дороги Малуэн рыбачил на траулере. А потом пять лет отслужил на флоте.
Он нырнул раз, второй, третий. Руки его напряженно прощупывали теплую донную тину. В четвертый раз он нащупал старый стальной кабель. И лишь на пятый, когда им уже стал овладевать страх, наткнулся на чемодан.
И тогда его охватила паника. Он сожалел о том, что сделал. Что будет, если его застанут? Он схватил пиджак и пустился бежать, забыв на набережной ботинки.
Никогда еще он не поднимался по железной лестнице так быстро. Из чемодана текла вода. С Малуэна — тоже. Но в шкафу у него лежала рабочая одежда, и он переоделся, то и дело с опаской поглядывая на чемодан, который даже не открыл. За ботинками пришлось снова спуститься. К себе в будку он вернулся в тот момент, когда закрывался «Мулен-Руж».
Камелия вышла последней, посмотрела в его сторону, чтобы удостовериться, что этой ночью она и вправду ему не нужна. А он в это время бормотал:
220


— Что же далыые-то делать?
Открыть чемодан, конечно! От этого не уйти.
Если снести находку в полицию, там его поведение сочтут непонятным; к тому же в чемодане, может, и нет ничего, кроме контрабандного табака.
Чемодан даже не был заперт на ключ, и когда Ма- луэн поднял крышку, он сперва увидел что-то мягкое, мокрое — бесформенную кучу тряпья. Чтобы удостовериться, что ничего другого там нет, Малуэн поворошил и вытащил банкноты.
Первая реакция его была такой же, как в тот момент, когда было совершено преступление: он ничего не почувствовал и лишь тупо уставился на кучу слипшихся от влаги белых английских пяти- и десятифунтовых банкнот.
Малуэну и раньше доводилось видеть десятифунтовые билеты. У него лежало в сберегательной кассе больше пяти тысяч франков, и дом тоже принадлежал ему.
Но здесь речь шла не о десятке или полусотне банкнот, не о пустяке. Перед ним лежал целый чемодан денег. Фантастическая сумма!
Малуэн, осматриваясь вокруг, обошел свою клетку. Море посветлело. По ту сторону набережной, у рыбного рынка, остановилось несколько грузчиков и легковушек, засветились окна двух бистро.
Он отодвинулся от груды банкнот и, словно у него не было более срочного дела, вылил из чемодана воду и поставил его сушиться под огнем. Затем развесил на стуле мокрые брюки и закурил трубку.
— Может, тут даже миллион,— промолвил он вполголоса.
Присев к столу, Малуэн принялся считать купюры, откладывая десятифунтовые в одну сторону, пятифунтовые — в другую. Потом, обмакнув ручку в фиолетовые чернила, перемножил цифры, сложил, и получилась в пересчете на франки сумма в пятьсот сорок тысяч.
Вот оно что! Всего-навсего пятьсот сорок тысяч франков. Малуэн уже свыкся с мыслью и, как будто всю жизнь занимался такими делами, разложил деньги по пачкам, завернул в оберточную бумагу, уложил в чемодан и спрятал его в свой шкафчик.
Стрелочников было трое, и каждый имел шкафчик для личного пользования.
— Ну и дела! — проронил Малуэн, невольно улыбаясь.
221


И все же ему было малость не по себе. Он даже в мыслях боялся строить какие-нибудь планы и признаться себе, что считает деньги своими. Он снова подошел к стеклянной стенке будки. Светало. Двое мужчин беседовали по ту сторону гавани и привлекли его внимание. Один из них, рыбак Батист, имел привычку расставлять удочки в самом порту и вдоль причалов. Его шлюпка, окрашенная в зеленый цвет, называлась «Благодать божья».
Собеседник Батиста был в бежевом плаще, высокий и худой. Да это же убийца! Видно, ночью ему было не до сна и он бродил по городу.
Что это он говорит Батисту, поглядывая на зеленую шлюпку? Неужели осмелится нанять рыбака и вместе с ним прощупать багром дно гавани?
Сам не зная почему, Малуэн улыбнулся. Разговор батиста с незнакомцем не произвел на него никакого впечатления. Рыбак отплыл один, чтобы снять свои удочки, а тот, другой, наблюдал за ним с набережной, то и дело дуя на окоченевшие пальцы.
Прошел еще час, взошло солнце, и светло-зеленая поверхность моря заискрилась, словно рыбья чешуя. В доме Малуэна на втором этаже открылось окно. Жена готовила завтрак сыну, который отправлялся в школу в половине восьмого.
Мост переходил мужчина, и Малуэн знал, что это идет его сменщик.
Все было как всегда. Человек в бежевом плаще то расхаживал вдоль набережной, то возвращался на старое место, неотрывно следя за прилегающей частью гавани и шлюпкой Батиста.
На английском судне матросы, поливая из шланга палубу, бегали босиком по мокрым доскам.
В обшарпанном, покрашенном шкафчике Малуэна, не стоившем и пятидесяти франков, лежало пятьсот сорок тысяч. Кто бы мог вообразить себе такое!
В простенке будки висело треснувшее зеркало. Малуэн с любопытством посмотрел на себя. Все то же бледное лицо: тонкие морщины от морской срли, серые глаза, густые брови, седеющие усы.
— Красавчиком себя возомнил? — спросил вошедший в этот момент сменщик, ставя на печку бидончик с кофе.
— Почем знать? — подмигнул в ответ Малуэн.
Он смотрел на шкафчик. Смотрел на зеленую шлюп¬
222


ку и человека из Лондона, сгорающего от нетерпения на набережной. Как тут было не улыбаться? Так уж само собой получалось.
— Что прибывает? — спросил сменщик, водружая на печку свой бидончик с кофе.
— Десять вагонов ранних овощей.
В глазах Малуэна то искрился, то исчезал смех. Все было очень сложно. Впрочем, не следовало думать сразу обо всем.
Будет время — разберемся.
Спускаясь по лестнице, он представил себе, как разозлится жена, увидев, что он надел ботинки на мокрые носки. На углу улицы, близ кафе «Швейцария», Малуэн издали увидел дочь, которая спешила за молоком для своих хозяев.
2.
Последующие события могли развернуться и так: Малуэн спокойно вернулся бы домой и никогда больше це встретился бы с человеком из Лондона. Видел он его лишь ночью да ранним утром, и то издалека, так что были все основания считать, что он даже не знает его в лицо.
Однако пока Малуэн огибал гавань и пересекал железнодорожный мост, направляясь к дому, зеленая шлюпка Батиста повернула прямо к рыбному рынку, а человек из Лондона с деланным безразличием направился к месту, где должен был причалить рыбак.
У Малуэна еще и тогда была возможность пройти мимо, но, как на грех, он остановился, чтобы посмотреть на огромного ската, а когда поднял голову, то перед глазами оказалось зеленое пятно моря, освещенного солнцем, на переднем плане виднелся бежевый плащ, а за ним голубой силуэт Батиста, гребущего кормовым веслом.
— Привет, Малуэн! — сказал прохожий, несущий корзину крабов.
— Привет, Жозеф!
А ведь он дал себе слово пройти рынок побыстрее, никуда не сворачивая с тротуара. Но теперь уже было поздно. И все по вине шлюпки, на которую смотрели они оба —Малуэн и убийца. А когда двое смотрят на
223


один и тот же предмет, очень редко случается, чтобы они не встретились взглядами. Расстояние между ними не превышало и пяти метров. Их разделял только бронзовый причальный кнехт, покрытый инеем. Предрассветная изморось рассеялась, воздух стал прозрачным, краски мягкими. Половину окружающего мира заняло море, гладкое, без единой морщинки, даже без белой каймы прибоя. Другая половина медленно пробуждалась вокруг сверкающих рыб улова, из глубины города доносились звонки, удары молота, стук поднимаемых на магазинах железных штор.
В своей железнодорожной фуражке, с трубкой в зубах, Малуэн стоял, широко расставив ноги, и делал вид, что загляделся на море —у людей часто бывает такая привычка,— но краешком правого глаза не упускал из поля зрения фигуру в бежевом.
«У него вид отчаявшегося человека»,— подумал стрелочник.
Но, может быть, незнакомец вообще не из веселых? Выглядит он странно: очень худое лицо с длинным заостренным носом и бледными губами, резко выступающий кадык.
Кто он по профессии — угадать трудно. Во всяком случае, не рабочий. У него крупные холеные руки с рыжеватым пушком и квадратными ногтями. Одежда такая же, как на большинстве англичан-путешественни- ков, приезжающих в Дьепп: коричневый твидовый костюм, скромный, но отличного покроя, мягкий воротничок, мягкая шляпа, плащ хорошего качества.
Нельзя было принять его и за служащего — нечто неуловимое в облике говорило о том, что он не ведет сидячего образа жизни. Малуэну представились вокзалы, гостиницы, порты...
Внезапно Малуэну пришла в голову мысль, быть может безосновательная, но соответствующая первому впечатлению: незнакомец похож на тех, кто работает в мюзик-холле или цирке, он —фокусник, чревовещатель или даже акробат.
Батист зачалил свою шлюпку, отгрузил на набережную корзину с угрями. За каждым его жестом печальными, глубоко запавшими глазами, не выпуская папиросы из пожелтевших от табака пальцев, следил незнакомец.
— Не густо! — указал на угрей Батист.
224


Он бросил это англичанину тоном, каким может обратиться рыбак к любому зеваке на набережной.
Заговорит ли тот, в свою очередь, с Батистом? И не для этого ли англичанин так долго поджидал рыбака?
, Стрелочник понимал, что сейчас он здесь лишний, но уже не хотел уходить.
Пока рыбак выбирался на набережную, англичанин чуть повернул свое худое лицо, и два взгляда, встревоженные, удивленные, бессильные оторваться один от другого, впервые скрестились.
И тут Малуэн внезапно почувствовал страх, боязнь всего и вся, а убийца испугался этого стрелочника, неподвижно стоящего на набережной.
«Ни в коем случае не смотреть на будку: убийца сразу догадается»,— подумал Малуэн.
И конечно, тут же посмотрел вверх, не сомневаясь, что тот проследит за его взглядом.
«Он узнает меня по форменной фуражке и...»
Глаза англичанина немедленно метнулись к фуражке.
— Все еще не передумали прогуляться? — спросил Батист.
Ответа Малуэн уже не слышал. Он бежал прочь, расталкивая рыночную толпу, бежал до тех пор, пока не очутился по ту сторону крытого рынка. Когда Малуэн оглянулся, бежевого плаща больше не было видно.
Малуэн был уверен, что незнакомец, как и он сам, убежал и теперь с другой стороны рынка в свой черед высматривает его в толпе.
Обычно, едва поев, он ложился спать и вставал около двух часов дня. Оставшееся до смены время рыбачил или что-нибудь мастерил. В этот день, провалявшись без сна час в постели, он встал и начал одеваться.
— Тебе чего-нибудь надо? — крикнула жена, услышав снизу его шаги.
Ему ничего не было надо, но спать не хотелось. Еще лежа в постели с закрытыми глазами, он думал о морских течениях и делал подсчеты.
После того как тело упало в воду, примерно еще два часа продолжался отлив, а значит, труп утащило на дно или унесло в открытое море.
Это был не первый утопленник в Дьеппе, и, когда хорошо знаешь порт, нетрудно почти точно определить,
8 Жорж Сименон. т. 3
225


где тело будет выброшено на сушу. Оно могло зацепиться за сваю причала, и тогда его долго не обнаружат. Но возможно, что труп поплыл по фарватеру, тогда течение выбросит его на пляж, как это случилось прошлым летом с телом американки.
Малуэн зашнуровал ботинки и спустился вниз по лестнице, дрожавшей под его тяжестью, как, впрочем, и весь дом, построенный из легких материалов.
— Уходишь? — удивилась г-жа Малуэн, занятая стиркой.
— Ухожу.
Это все, что ей полагалось знать. Он поднял крышку кастрюли: интересно, что будет к обеду? Повязывая шарф, вспомнил о кашне сменщика и уже на пороге набил трубку.
С того места, где он стоял, пляж был виден, но слишком далеко, чтобы разглядеть тело, да еще среди телег, вывозивших гальку.
На рыбный рынок Малуэн попал, когда распродажа уже заканчивалась и каменные плиты тщательно промывали. По ту сторону гавани сверкала его будка, освещенная солнцем, и в ней четко вырисовывался силуэт сменщика.
Малуэн заглянул в бистро.
— Стопку кальвадоса,—бросил он, облокотившись о стойку.
Встретится ли он с клоуном? Так теперь Малуэн называл незнакомца. Честно говоря, желания видеть его у стрелочника не было, и все же он искал клоуна взглядом.
Приморский бульвар был безлюден. Большие отели на зиму закрывались, их окна зашторивались или замазывались мелом. Казино, так же как и шикарные магазины по соседству, было закрыто. Малуэн никогда не ходил в ту часть города, где летом ему не было места, а зимой нечего делать. На бульваре прогуливались матери с детьми. Проехала груженная галькой телега, а на пляже рабочие, широко размахивая лопатами, нагружали другие телеги.
Малуэн шел медленно, засунув руки в карманы, покуривая трубку. Его можно было принять за рабочего, вышедшего подышать свежим воздухом. С деланным безразличием он окидывал взором берег, окаймленный водорослями. Трупа там не было. Правда, одна куча водорослей издали походила на тело, и он подошел
226


взглянуть на нее, даже поворошил ногой. Потом, не поднимая головы, повернул обратно к бульвару и, уже всходя по лестнице, нос к носу столкнулся с клоуном.
Как и утром, взгляды их скрестились. Большой йену^ выразили глаза англичанина. Малуэн заметил, что от холода у него посинел нос, а губы трясутся так, что даже дрожит сигарета. Продолжай Малуэн подниматься, они задели бы друг друга.
Малуэн смутился, словно его уличили во лжи, он тут же повернулся к морю и сделал вид, что смотрит на него. Услышав удаляющиеся шаги, резко обернулся — человек из Лондона был уже далеко, а его размашистые шаги придавали ему сходство с кузнечиком.
Кто же он? В лице его не было ничего скотского. Напротив, он, скорее, напоминал неприкаянного, болезненного чудака.
И все же этот чудак привез из Лондона чемодан денег и убил сообщника, чтобы не делиться с ним.
Покойный же... Кем он был —Малуэн, в сущности, понятия не имел. Видел он его ночью, да и то издалека. Знал лишь, что тот был одет в серое и выглядел чуть поплотнее другого. Вот и все.
Малуэн прошел мимо отеля «Ныохейвен», единственной на бульваре гостиницы, оставшейся открытой: у нее была постоянная клиентура из коммивояжеров.
Клоун скрылся за казино, и Малуэну не хотелось вновь встречаться с ним.
«У меня теперь пятьсот сорок тысяч франков»,—не слишком уверенно сказал себе Малуэн, просто чтобы избавиться от угнетавшей его тревоги.
Он находился в ста метрах от мясной лавки, где дочь его жила в услужении. Не странно ли это? Поравнявшись с лавкой, он не увидел дочери — наверное, она была на кухне. Зато г-жа Лене, восседавшая за кассой, кивнула ему.
— Тебе и невдомек, что я богаче тебя,— пробормотал Малуэн.
Но почему же он чувствует себя не в своей тарелке? Решив, что рюмка-другая аперитива взбодрит его, он зашел в кафе «Швейцария». Время приближалось к полудню. Начали прибывать пассажиры парохода, уходящего в час дня, повторились те же маневры, что и ночью. После второй рюмки Малуэну вдруг захотелось
8*
227


подняться к себе в будку, и он вошел туда, сильно запыхавшись.
— Чего это тебя принесло? — удивился сменщик.
Малуэн подозрительно поглядел на него. Он понимал, что не прав, но не мог с собой совладать.
— Тебе что, неприятно меня видеть?
— С чего ты взял?
ч — Вид у тебя такой.
Раздался звонок. Стрелочник открыл третий путь, а Малуэн посмотрел на свой шкафчик. Он хотел было что-то сказать, сгладить неловкость, но на ум ничего не приходило. Впрочем, не следовало создавать впеча- теление, что он пытается сделать первый шаг. Почему это сменщик хранит молчание?
Малуэн постоял две-три минуты посреди будки, делая вид, что следит за возвращающимся с моря траулером. Наконец вздохнул и ушел, ничего не сказав.
— Ну и ладно,— проворчал он, спускаясь по железной лестнице.
Двери «Мулен-Руж» были открыты. Две женщины мыли полы, а хозяин — бывший парижский бармен — полировал зеркало специальным составом.
Малуэн вернулся домой. Усаживаясь за стол, развернул купленную по дороге газету.
— Ты ничего мне не расскажешь? — спросила жена.
— Рассказывать нечего.
Газета могла что-нибудь сообщить, ну хоть в двух строках, о чемодане, о краже, совершенной в Англии, или о фальшивых деньгах.
При этой мысли Малуэн нахмурился. А вдруг и впрямь банкноты фальшивые? С виду клоун не был похож на вора и мошенника. А вот фальшивомонетчиком, работающим где-нибудь в подвале, корпящим над клише, оперирующим типографской краской и кислотами, он вполне мог оказаться.
— Что с тобой? — спросила жена.
Что с ним? Да то, что он в бешенстве. Вернее, боится, что рехнется, если деньги и впрямь фальшивые.
— Больше не будешь есть?
— Нет.
Только бы ей не вздумалось досаждать ему расспросами! Сидеть было больше невмоготу. Встанешь —захочется идти. Но куда?
Найдут ли по крайней мере труп? Скоро стемнеет,
228


а значит, все отсрочится до завтра. Но почем знать? Если утопленник зацепился за старые тросы — их много на дне гавани —тогда уже вообще нечего ждать: его могут выловить через месяц или вообще никогда.
— Почему Эрнеста нет дома? — раздраженно спросил он жену.
— Ты забыл, что сегодня он обедает у тетки?
Малуэн снова отправился в город. Уже в половине
четвертого зажглись огни витрин и уличные фонари. Засветилась и его будка у морского вокзала. Стрелочника начало клонить в сон, но через четверть часа это прошло.
Бесцельно побродив по улицам, он наконец устроился в уголке кафе «Швейцария», где по крайней мере можно было послушать граммофон. В противоположном углу сидела нарядно одетая Камелия, с лисой на шее. Малуэн улыбнулся ей. Она незаметно кивнула, и он чуть было не предложил ей пойти с ним. Но его остановила мысль, что в кармане у него всего двадцать франков.
Как проверить, фальшивые или настоящие деньги в чемодане? Идти с ними в банк нельзя. Вот если бы газеты...
Малуэн стал просматривать только что полученные парижские газеты и довольно долго тихо сидел в своем углу, в тепле, слушая музыку. За соседним столом играли в домино. Его опять потянуло в сон. Но это было, скорее, даже приятно.
Открылась дверь. Она и до этого распахивалась раз двадцать, но Малуэн не обращал внимания, а тут он резко вскинул голову и увидел клоуна. Тот вошел и присел за один из столиков.
Между ними было метра три, не больше. Англичанин не видел Малуэна. Когда подошел официант, он распорядился:
— Рюмку коньяка.
Клоун мог в любую минуту повернуть голову и заметить Малуэна. Но этому помешала Камелия. Она решительно подсела к англичанину и протянула ему руку.
— Где твой приятель? Он назначил мне свидание на четыре, а сейчас уже почти пять.
Малуэн все слышал. Он боялся того, что должно произойти. Ему казалось, что все обязательно закончится
229


взрывом. Человек из Лондона, отвернувшись от Камелии, увидел стрелочника, и в глазах его мелькнул ужас.
— Не знаю,—торопливо ответил он Камелии.—Думаю, уехал в Париж.
Говорил клоун с акцентом, но не сильным. Говорил медленно, не спуская глаз с Малуэна. Камелия тронула его за руку, чтобы он повернулся к ней.
— Зачем это его понесло в Париж?
Угодив между двух огней, клоун сохранил спокойствие и даже улыбнулся.
— А я почем знаю? Тедди не обо всем мне докладывает.
Малуэн сделал еще одно открытие: у этого человека либо испорчены, либо пожелтели от табака зубы.
— Официант! — позвал клоун.
— Ты уверен, что Тедди нет в Дьеппе?
Похоже, Камелия догадывалась о случившемся. Взгляд у нее стал тяжелый, и Малуэн подумал, что ему не хочется, чтобы так смотрели на него.
— Пять пятьдесят, считая рюмку мадам.
Англичанин уплатил, не глядя на стрелочника, и
вышел через другую дверь, чтобы не поворачиваться к нему лицом. Оставшись одна, Камелия попудрилась, подкрасила губы и, в свой черед, подозвала официанта:
— Жозеф, если меня спросят, скажи, что я не могла больше ждать. Пусть приходят вечером в «Му- лен-Руж» — я там буду.
Когда мужчина в бежевом плаще вошел в отель «Ньюхейвен», хозяйка, гордо восседавшая за конторкой в глубине холла, повернулась к окошку буфетной:
— Жермен, прибор господину Брауну.
И улыбнулась Брауну, водружавшему плащ на вешалку.
— Хорошо прогулялись? По-моему, вы недостаточно тепло одеты для такого времени года. Здесь, в Дьеппе, ветры сырые.
Он кивнул, улыбнулся, вернее, изобразил улыбку и направился к бару.
— Жермен! — снова возвысила голос хозяйка.—Господин Браун ожидает вас в баре.
Хозяйке отеля, полной веселой женщине, не составляло труда быть приветливой.
— Виски, мистер Браун? — осведомился Жермен, держа бутылку наготове.
230


Человек из Лондона сел в кожаное кресло; было ясно, что ему нечего делать. Он бездумно смотрел в пространство, а если о чем-нибудь и думал, на лице его это никак не отражалось.
Хозяйка отеля находила его очень изысканным: во- первых, он был высок и худ; во-вторых, говорил мало и почти никогда не смеялся.
— Долго собираетесь гостить у нас, мистер Браун?
— Не знаю. Возможно.
— Если вам хочется заказать какое-нибудь особое блюдо, не стесняйтесь. Зимой у мужа есть время.
Он кивнул.
— В котором часу вы привыкли вставать? Завтрак вам будут подавать в постель.
Он растянул губы в вежливой улыбке, допил виски, со вздохом поднялся с кресла, поволок свое длинное тело по холлу и в салоне снова как бы сложился вдвое, опустившись в другое кресло.
— Жермен, зажгите свет.
Г-н Браун по-прежнему с грустным видом смотрел в пространство, а когда в одиночестве уселся за столик неподалеку от двух коммивояжеров, никому бы и в голову не пришло, что в кармане у него остался всего фунт стерлингов.
А в это время Малуэн, сидя дома за ужином, даже не заметил, что его сынишка облокотился на стол.
— Сдается мне, ты вот-вот свалишься в гриппе,— осмелилась заметить жена.
— Вечно у тебя глупости на уме,—отрезал он.
Малуэн взял свой бидончик с кофе, сандвичи и,
поцеловав в лоб жену и сына, надел фуражку.
Г-жа Малуэн была бы крайне удивлена, если бы ей сказали, что ее муж боится. И самое главное, боится темноты!
Спуск к набережной не был освещен. Малуэн шел вниз так поспешно, что чуть было не упал. В то же время он думал, что мысль жены насчет гриппа не так уж и плоха.
Пусть у него будет грипп —тогда на неделю дадут отпуск!
Огни набережной отражались в водах гавани, и было видно, как Батист направляет свою «Благодать божью» к причалам, заменяя удочки и верши.
— Привет, Малуэн!
231


Голос доносился из сырой мглы, где дрожал огонек шлюпки, и свет этот казался далеким, хотя был совсем рядом.
— Привет, Батист!
Может быть, Малуэн чувствовал бы себя лучше, если бы ему удалось выспаться? Проходя мимо, он заглянул в кафе «Швейцария», но англичанина там не было. К себе в будку он поднялся мрачнее тучи, опоздав на две минуты, и заступил на дежурство, не обмолвившись даже словом со сменщиком.
Светились огни «Мулен-Руж». Туда уже подходили музыканты. Малуэн присел у печки и уставился на рычаги.
3.
Когда утром, после смены, Малуэн, волоча ноги, вошел в кухню, жена, едва взглянув на него, воскликнула:
— Ну теперь-то видишь, что у тебя грипп? Кто был прав?
Она вовсе не была права: никакого гриппа у него нет, но вид и впрямь больной, раз жена это заметила. Правда, у нее особая способность чуять, когда дела не клеятся, особенно если речь идет о чем-нибудь грязном и постыдном или о денежных затруднениях. Она первой замечает прыщик у кого-нибудь на лице или распознает вранье Эрнеста.
— Не ешь много! Сейчас приготовлю тебе грог.
Обычно, возвращаясь с дежурства, он ел разогретое
мясо с картофелем, но сегодня даже не присел к столу и, метнув злобный взгляд на жену, направился к лестнице.
Никогда он еще так не уставал после работы. Нет, это было похуже, чем усталость. Все тело ныло, голова трещала, глаза покалывало. А главное, его мутило, как после отчаянной попойки.
— Оставь меня в покое! — цыкнул он на жену, которая двинулась было за ним наверх.
Охота ему смотреть, как она станет причитать вокруг постели, надоедая ему советами.
— Ты не будешь пить грог?
В ответ он захлопнул дверь ногой. Раздирая уши,
232


ревела туманная сирена. В комнате было холодно. Ма- луэн швырнул один ботинок налево, другой направо, бросил брюки на спинку стула и, оставшись в одной рубашке, уставился на ноги.
Неужто его вновь будут одолевать все те же мысли? Разве не достаточно прошлой ночи? Крадучись, словно собираясь сделать что-то дурное, он босиком подошел к окну и рывком распахнул его так, что затрещали рамы.
На улице стоял туман, и, однако, присмотревшись, Малуэн различил метрах в пятидесяти от дома чью-то фигуру.
Он был доволен тем, что напугал этого человека. Конечно, напугал, иначе для чего нужно было так резко распахивать окно да еще высовываться из него, как чертик из коробочки. Да, он не ошибся: англичанин кубарем скатился с откоса и направился в город.
Малуэн лег в постель, разговаривая сам с собой, как это делал обычно в будке:
— Я непременно должен уснуть, иначе не выдержу!
Ну и ночку он сегодня провел! Правда, не произошло ничего ужасного, ничего, заслуживающего внимания. Предыдущая ночь была в тысячу раз драматичнее — в нескольких метрах от него убили человека, но это не произвело на Малуэна никакого впечатления.
Может быть, это связано с тем, что теперь он знает убийцу? Нет, конечно, он с ним не разговаривал, не знал ни его имени, ни профессии, ни причины убийства, не знал, не ограбил ли тот кого-нибудь и не печатал ли фальшивые деньги; он ничего не знал, но зато знал его.
Знал так, что лицо его стало Малуэну привычней, чем лицо шурина, которого он видит ежемесячно на протяжении последних пятнадцати лет.
До полуночи набережная оставалась безлюдной, прибытие судна из Ньюхейвена прошло как обычно, и пассажиров было очень мало. Вначале ночь была светлой, но затем туман, как если бы пароход привез его с собой, заволок воду и медленно пополз вверх, серебрясь под луной.
От нечего делать Малуэн так набил печку углем, что чугун раскалился докрасна и пришлось отворить окно. Он часто это проделывал: при закрытых окнах ему казалось, что он оглох; когда же рама открывалась, он
233


различал и опознавал любые звуки в порту. Даже не прислушиваясь, говорил про себя:
«Вот «Франсетта» выходит из порта. Неплохая погодка для постановки сетей!»
Или же:
«Вот вернулся на своей машине господин Бабю».
Вообще-то он не знал в лицо судовладельца Бабю, который часто ездил в Гавр и возвращался на своей машине. Дом его находился неподалеку от морского вокзала, и Малуэн всегда слышал шум подъезжающего автомобиля. Вот и все знакомство.
Сейчас с кормы английского судна сгружали соленую рыбу. Но даже скрип кабестана не мешал Малуэну различать другие, более слабые и дальние звуки. Около часу ночи он услышал плеск воды в той стороне гавани, где Батист обычно причаливал свою шлюпку.
Он сразу все понял. Только спрашивал себя, один или вместе с Батистом англичанин в лодке. Когда же все еще в прозрачном тумане шлюпка показалась посреди гавани, стало ясно, что в ней находится только англичанин.
Он не был моряком, это было видно по тому, как он управлялся с кормовым веслом. А так как на шлюпке было лишь одно обычное весло, англичанину приходилось трудновато, тем более что он старался не шуметь. Он загребал то слева, то справа, но, несмотря на все предосторожности, весло всякий раз задевало за борт. Шлюпка рыскала из стороны в сторону. Странное зрелище представлял собой в тумане человек в мягкой шляпе, пытавшийся вести по курсу неуклюжее суденышко.
Сперва Малуэн с любопытством наблюдал за ним, но потом это стало как бы наваждением, и он уже не мог оторвать глаз от шлюпки, ничего другого не видя и не слыша. В сгущающемся тумане, где шлюпка и человек казались иногда просто пятном, Малуэн продолжал все различать, но особенно отчетливо, во всех деталях, представлял себе лицо англичанина.
Он не смог бы сейчас, с такой же точностью, ничего не упустив и не исказив, припомнить черты лица шурина или даже собственной жены.
Шлюпка Приближалась рывками, и Малуэн был уверен, что остроносый человек смотрит сейчас на воду своими печальными глазами, смотрит тревожно и сми¬
234


ренно. Когда фигура его распрямлялась, Малуэн знал: клоун приподнимается, чтобы разглядеть его будку, подвешенную в небе, как бумажный фонарик.
Шлюпка подошла к месту, куда упал чемодан. Вытащив весло из воды, человек встал на ноги, но движения его были такими неловкими и неуверенными, что лодку все время покачивало.
Малуэн угадывал каждый жест: вот англичанин распутывает линь, вот багор стукает о борт, потом уходит в воду.
Над причалами прокатился первый сигнал сирены, и десять минут спустя туман поглотил все вокруг, даже залитую светом дверь «Мулен-Руж*.
Теперь Малуэн мог бы отвлечься, почитать газету или подремать у огня.
Однако он остался у окна, сдерживая дыхание, чтобы не упустить ни звука, и недовольно хмурился, когда скрип кабестана заглушал плеск воды.
По прямой человек из Лондона находился от него примерно в пятнадцати метрах. Англичанин явно ничего не знал о чередовании приливов и отливов и, вероятно, не догадывался, что отлив медленно относит его в открытое море.
Он осторожно погружал багор в воду, но, оглядываясь, замечал, что лодка отдаляется от выбранного места; один раз он даже стукнулся о буксир. Батист, Малуэн, кто угодно сумел бы удержать шлюпку на месте, одной рукой подгребая кормовым веслом, а другой — орудуя багром.
Туман был бел и холоден, как лед, и, казалось, так же тверд. Несколько раз Малуэн с трудом сдерживал кашель. А если бы не сдержал? Человек поднял бы голову—ведь в тумане звуки представляются более близкими, чем на самом деле. Он мог бы упустить линь или выронить багор. Почем знать? С перепугу он мог бы даже упустить весло, и тогда его бы понесло к причалам.
Хватило бы у него духу закричать?
Стоять на ногах англичанин не решался из боязни потерять равновесие. Сидя же, он был скован в движениях и потому все время пытался устроиться поудобней. Малуэн с яростью повернул рычаг, открывая путь веренице вагонов, и опять повернулся к окну.
Ни на один миг он не вспомнил об убитом, который
235


его не интересовал, вернее, не занимал никакого места в его мыслях. Малуэн ведь даже не разглядел его! Заметил только пальто, шляпу, тень, качнувшуюся над водой.
Впрочем, мертвому, поскольку он мертв, не нужен чемодан.
А вот клоуну он чертовски необходим! До невероятности! Всего лишь прошлой ночью на этом самом месте он совершил преступление. Ему неизвестно, найдено ли тело, были или нет свидетели, не рассказали ли они о случившемся.
Трудно предположить, что такие мысли не приходят ему в голову. Но вместо того, чтобы с первым же поездом или судном покинуть Дьепп, он пытается найти чемодан. И при этом у него вид отчаявшегося человека.
Такой вид был у него уже утром, когда он с завистью смотрел на шлюпку Батиста, пересекавшую гавань. Еще тогда Малуэн предвидел, что он вернется, но сейчас ему стало жутко при виде упорства, с каким англичанин продолжал свои поиски в этой влажной мгле. Умеет ли он хотя бы плавать?
Видно, деньги нужны ему позарез!
Малуэн мог бы просто посмеяться над чудаком. Ведь деньги-то лежат в его шкафчике. Но ему, напротив, было далеко не весело, когда он слышал, как клоун неумело шарит багром по дну. Хорош он будет, если вместо чемодана выудит труп!
А что если ему просто не на что уехать из Дьеппа? Или, может, эти деньги предназначались кому-нибудь другому?
В эту ночь Малуэн впервые забыл о своей трубке. Со стороны «Мулен-Руж» приближались голоса, он узнал Камелию. Двери закрывались. С грохотом опустилась металлическая штора. Последним прошел официант, который жил по ту сторону гавани, неподалеку от Малуэна.
Если часами слушать, как крыса грызет перегородку, то и от этого взбесишься. А тут человек скребется где-то рядом, среди воды и тумана. Да еще ты заранее знаешь, что все это без толку, что ничегошеньки он не найдет! Представляешь себе его смешной нос, еще более вытянувшийся от отчаяния!
Малуэн мог бы, конечно, сказать себе, что лично для него все складывается наилучшим образом. Но нет,
236


он себе этого не говорил, хотя в иные минуты просто выходил из себя.
Один раз он даже вынул из кармана ключ, отпер шкафчик и вытащил на стол чемодан. Чемодан просох, но сохранил следы сырости, напоминающие контуры географической карты. Желтоватые пятна виднелись и на банкнотах. А за окном по-прежнему раздавались всплески весел.
Ему стоило только крикнуть: «Эй, ты! Лови!» — и бросить человеку пачку денег, чтобы тот мог совершить задуманное.
— Нет, совершенно невозможно,— вздохнул Малуэн и, запирая чемодан в шкафчик, чуть было не оставил ключ на столе.
Заметив это, он побледнел, потому что понял: отныне он во власти случая, оплошности, недосмотра. Ведь ключ мог найти сменщик. И подумать: «А вдруг у Малуэна водка лучше моей?..»
Ему самому доводилось прикладываться к бутылке товарища, а потом доливать ее водой.
Подумав о воде, Малуэн представил себе покрасневшие от холода руки человека, надрывавшегося в гавани. Несмотря на силу, с какой он нанес удар кулаком в ту ночь, англичанин явно не приучен к тяжелой работе.
Может, он еще в Лондоне решил утопить товарища? А может, они поссорились за выпивкой в «Мулен-Руж»?
Больше всего Малуэну действовал на нервы звук погружающегося в воду багра, звук, который повторялся каждые две-три минуты. И так сотни раз! А в довершение всего размеренно выла сирена, и рев ее был настолько мощен, что, казалось, вот-вот разнесет весь город. В сравнении с ним скрип кабестана походил на нежную музыку.
В четыре утра Малуэн с радостью отдал бы половину банкнот, лишь бы увидеть, что шлюпка уплыла. И все же, когда в четверть пятого он услышал всплеск воды от весла и понял, что «Благодать божья», пересекает гавань, он ощутил пустоту, его охватило беспокойство.
Разглядеть лодку ему не удалось. Даже корпус английского судна был едва различим в тумане. Разбираться в том, что происходит, помогали только звуки: сперва раздался звон цепи, когда человек причалил суденышко, затем его шаги по набережной, по железнодорожному мосту, снова по набережной.
237


Малуэн сказал:
— Идет сюда.
Чтобы вернуться в город, англичанин должен свернуть за угол кафе «Швейцария», и тогда звук его шагов станет слабее. Но звук становился сильнее и наконец замер. Человек подошел к подножию башни.
Из предосторожности Малуэн присел. В освещенной будке четко вырисовывался его силуэт, в него легко было попасть из револьвера.
Едва он устроился за столом, покрытым рваным листом промокательной бумаги, как лестница дрогнула. Кто-то поднялся на первую ступеньку.
Малуэн затаил дыхание. Оружия у него не было, он ни за что бы на свете не стал бы стрелять в человека из Лондона. Почему—он и сам не знал.
«Если клоун не поднимется, пожертвую пятьсот франков на часовню»,—решил Малуэн.
Часовня стояла на вершине скалы, неподалеку от его дома, и жены моряков ходили туда молиться, когда судна не возращались в порт.
«Пожертвую, как только обменяю банкноты»,—поправил он себя, подумав, что ему не удастся изъять пятьсот франков из денег, предназначенных на домашние расходы, не возбудив подозрений жены.
Англичанин внизу колебался. И это было естественно. Возможно, ему сказали, что стрелочник, которого он трижды встретил в течение дня, работает в ночную смену. А может, он и сам выследил Малуэна?
Не догадывается ли он, что чемодан уже достали из воды?
Итак, двое находились совсем близко друг от друга, их одолевали мысли об одном и том же, но ни один не знал, что известно другому.
«Если он поднимется, я отдам ему чемодан».
Англичанин поднялся еще на две ступеньки.
«Выделит же он какую-то часть мне за труды...*.
Малуэну хотелось закричать. А ведь он был человек сильный. Ему не раз доводилось ввязываться в драки в кафе.
Самое ужасное было то, что он неизменно представлял себе худое и мрачное лицо клоуна, которое с минуты на минуту могло появиться в двери.
Но нет! Клоун отпустил перила. Галька заскрипела под его подошвами. Может, ему еще страшнее, чем
238


Малуэну? Или его напугал звонок, известивший о приближении вагонов? Стрелочник нарочито шумно перевел рычаги и различил далекий звук соединившихся рельсов с таким удовольствием, какого еще никогда не испытывал.
В бистро на рыбном рынке зажглись огни. Ночь близилась к концу. Еще самое большее час темноты, один час, в течение которого Малуэн не будет знать, что делает тот, другой: клоун исчез, растворился в молочном тумане, который становился все более непроницаемым. Доносились лишь привычные шумы порта и города.
Оставалось убить время, слушая, как входят в порт два траулера, которые двигались очень медленно, вслепую, под оглушительный вой всех своих сирен. Когда траулеры оказались между причалами, стали слышны даже голоса впередсмотрящих, склонившихся над форштевнями.
Малуэн набил первую за смену трубку и налил себе рюмку водки из бутылки сменщика, который позабыл ее на столе, там, где Малуэн чуть было не оставил свой ключ.
Занимался день. Теперь все пойдет заведенным порядком: послышатся звуки рыночного колокола, стук телег, рокот грузовиков, характерный скрип плетеных корзин с уловом, голоса людей, шлепанье мокрой рыбы, падающей плашмя на плиты мостовой.
Малуэн открыл путь вагонам со свежим уловом. Когда он в последний раз подбросил угля в печку, уже рассвело. Но видимость не стала лучше, чем ночью.
Автомашины шли с включенными фарами. Появились огни в домах, все в тех же домах, где рано встают одни и те же люди.
— Все в порядке? — спросил сменщик, открывая дверь.
— В порядке,—откликнулся Малуэн, позабыв, что накануне они повздорили.
Он посмотрел на свой шкафчик, убедился, что ключ у него в кармане, и стал спускаться по лестнице, железные перила которой были покрыты инеем.
Едва он минул морской вокзал, как заметил у края тротуара клоуна. Плащ его промок, шляпа потеряла форму. Человек стоял, засунув в карманы руки, и смотрел на него. Клоун его ждал. Казалось, он вот-вот шагнет навстречу и заговорит.
239


Малуэн не убежал бы. Не шевельнул бы пальцем, чтобы защитить себя. Он заранее принял решение — все выслушать и поступить так, как ему скажет англичанин. Даже вернулся бы в будку за чемоданом. Разве это не заметно по его виду?
Но человек из Лондона не шагнул ему навстречу, не заговорил; глаза его лихорадочно блестели, рот скорбно кривился, и он лишь смотрел, как стрелочник проходит мимо.
Малуэн споткнулся, поступь его стала неуверенной: он ждал удара или нападения. Потом свернул налево — дорога была настолько ему знакома, что он прошел бы по ней с закрытыми глазами. Обернуться он не смел и даже почувствовал облегчение, услыхав за спиной шаги англичанина.
На остановке такси стояли водители. Малуэн сообразил, что пересекает рынок, но ничего не увидел вокруг, по крайней мере ничего в отдельности — и не только из-за густого тумана. Он был поглощен одной мыслью: клоун его преследует.
Он пришел в себя, лишь услышав голос жены:
— Ну, теперь ты сам видишь, что у тебя грипп!
Раз уж речь зашла о гриппе, то это целиком по ее части —повод готовить отвары, напускать на себя еще более несчастный вид и, не боясь мужа, шпынять мальчишку. Малуэн был разбит, опустошен, подавлен, и тем не менее ему нужно было все обдумать.
Только не так, как это делает жена, которая способна по три дня обсуждать покупку кастрюли или бесконечно пережевывать вопрос о том, брать ли Эрнесту уроки игры на скрипке, о чем уже больше года говорят и в его семье, и у шурина.
Все обдумать! Не исключено, что англичанин бродит возле дома. Ему известно, что Малуэн все знает. Или по крайней мере может знать.
Нести чемодан в полицию слишком поздно. Но даже если и не было бы поздно, Малуэн решился бы на такой шаг лишь скрепя сердце.
Что произойдет, если англичанин останется в Дьеппе? Будет ли и впредь высовывать свою клоунскую башку из-за каждого угла?
Малуэн встал с кровати и отворил окно так же резко, как в первый раз, но не увидел никого, кроме жены Бати¬
240


ста, разносившей по домам рыбу, да еще своей жены, которая, поторговавшись, купила сельдей. Опять сельди!
Он немного поспал. Теперь за пеленой тумана угадывался желтоватый диск солнца.
Накануне в это время Малуэн, против обыкновения, был на улице. И может быть, потому, что это было непривычно, сохранил приятное воспоминание о своем бесцельном шатании, особенно от стаканчиков, пропущенных в «Швейцарии», лучшем кафе города, а не в какой-нибудь забегаловке.
Вне четырех стен, среди шума и толпы движения, лучше думается. Мелочи не заслоняют главного. Он оделся, и тут, как следовало ожидать, на шум прибежала жена.
— Надеюсь, ты не собираешься на улицу?
Очень хотелось бы избежать сцены, но...
— Отстань!
— Потом вернешься и начнешь жаловаться, что заболел! А ухаживать за тобой мне.
Не чудно ли получается? Живешь с женщиной двадцать два года, имеешь от нее детей, делишь с ней заработок, а по сути дела —чужой она тебе человек! И сама же виновата во всем — ничего не понимает и вечно хнычет. Она даже мысли не допускает, что в дни, когда муж ходит играть в шары, он имеет право вернуться навеселе. Никогда не спросит — кто выиграл? Больше того, она одна не знает, что он лучший игрок Дьеппа!
— Уверяю тебя, Луи...
— Заткнись!
Она спокойно выслушала грубость,— привыкла, хотя раньше от такого словца проплакала бы три дня подряд.
— За семью отвечаю только я, верно? — Он посмотрел ей прямо в глаза.—Это я работаю! И деньги на жратву тоже я приношу! А если завтра я скажу, что мы богаты? Что тогда? Если завтра я покажу тебе сотни тысяч?
Он провоцировал ее. И она отступила, но не потому, что была потрясена, а просто хотела прекратить ссору. Но он был уже не в силах остановиться.
— Считаешь, я на такое не способен? Ты ведь это думаешь? У нас ведь только шурин умник, потому как служит в банке. Погоди же! Именно ему я вручу деньги, чтобы он открыл мне счет.
Тут ему полегчало. Он надел свой лучший костюм
241


из толстого синего сукна, какой обычно рыбаки носят по воскресеньям.
— Ты забыл носовой платок,—сказала жена.
— Я ничего не забываю, заруби себе на носу!
Его подмывало взглянуть на себя в зеркало и улыбнуться своему изображению, но он лишь пожал плечами и вышел.
Улицы как таковой еще не существовало, только перед домом замостили пятачок тротуара. Малуэн обходил лужи, чтобы не запачкать начищенные ботинки. На вершине откоса ему встретился Эрнест, который возвращался из школы. Он поцеловал сына в холодную щеку.
— Потарапливайся! Мать ждет.
Наконец он спустился к гавани, убеждая себя, что должен хорошенько подумать. Время от времени он оглядывался, удивляясь, почему нигде не видно незнакомца.
4.
Было примерно половина пятого — огни уже давно зажглись,—когда он увидел англичанина, выходившего из почтового отделения. Малуэн ускорил шаги, чтобы следовать за ним на расстоянии, и оба пошли вдоль витрин.
Что делал этот человек весь день? Спал? Бродил вокруг гавани? Вряд ли —Малуэн долго прохаживался там взад и вперед и наверняка встретился бы с ним.
Англичанин шел быстро. Было холодно. По-прежнему везде царил туман и в конце причала выла сирена.
У антикварной лавки он свернул вправо. Дальше идти было некуда—короткий переулок вел к дамбе, неподалеку от отеля «Ньюхейвен». Над входом в отель, словно две луны, светились в тумане два шара из матового стекла. Слева, из непроглядного мрака, доносилось дыхание моря.
Почувствовал ли англичанин, что за ним идут? Он ни разу не обернулся, но ускорил шаг, хотя, возможно, просто хотел побыстрее дойти до места.
Просторный вестибюль отеля обставлен стульями, креслами, вешалками. Дальше, расширяясь еще больше, он переходил в холл, где с левой стороны помещалась конторка, а с правой — американский бар.
В плетеном кресле сидел мужчина с мягкой шляпой
242


на коленях. У него был такой спокойный, такой терпеливый вид, словно он едет в поезде и ждет остановки. А видел он перед собой лишь освещенный вестибюль, за которым стеной вставала сырая ночь.
Человек этот заметил, как из темноты вынырнула фигура в светлом плаще. Хозяйка, занятая каким-то счетом, со своего места ничего не могла увидеть, но обладала способностью узнавать людей по походке.
— А вот и господин Браун,—сказал она, улыбаясь.
Когда Браун дошел до середины вестибюля, на тротуаре появилась едва различимая фигура, несколько секунд помаячила в тумане, затем исчезла. То был Малуэн.
Человек из Лондона не знал, что его ждут, и шел потупясь. Он поднял голову лишь в трех шагах от плетеного кресла. Нос его сморщился, тонкие губы сложились в гримасу, которую он попытался выдать за улыбку, а вновь прибывший встал и, протянув руку, поздоровался по-английски.
— Рад видеть вас, мистер Браун.
Сам ли Браун протянул в ответ руку или посетитель схватил ее? Во всяком случае, он так долго и крепко пожимал ее, словно больше не хотел отпускать.
Хозяйка любезно объяснила:
— Ваш друг появился, как только вы ушли, но при таком тумане предпочел не разыскивать вас по городу, а подождать здесь.
Повернувшись к ней, Браун вновь попытался изобразить презрительную улыбку.
— Хотите, я зажгу свет в салоне?
Это была комната с большими окнами слева от вестибюля, напротив столовой, находившейся справа. Нажав кнопки на распределительном щите, хозяйка осветила салон, серый и тоскливый, как приемная дантиста, с такими же журналами на столе. Не теряя времени, она открыла окошко в буфетную.
— Жермен, узнайте, что господа будут пить.
Посетитель отпустил наконец руку Брауна.
— Виски, мистер Браун? — подскочил Жермен.—А вам, сэр?
— Прекрасно! Два виски.
Они вошли в салон, Браун снял плащ, а его спутник опустился в кресло и положил ногу на ногу.
— Вы удивлены встречей со мной, мистер Браун?
Они были примерно одного возраста, но человек с
243


мягкой шляпой держался настолько уверенно, что казался почти агрессивным.
Жермен подал виски. Собеседники не закрыли двери салона — так им будет спокойно, если не говорить слишком громко.
Атаку начал посетитель:
— Я солгал бы, сказав, что не предполагал найти вас в Дьеппе. У вас уже стало просто манией время от времени совершать поезки на континент.
Браун молчал, видно было, что он не расположен к разговору. Он печально смотрел на собеседника, стиснув руками колено.
— Кстати, вы встретили здесь своего приятеля Тедди? Нет? Разминулись? А между тем его видели в Дьеппе в момент вашего прибытия.
Через застекленную дверь виднелась хозяйка, которая выписывала счета для обоих приезжих и с любопытством поглядывала в их сторону.
— У вас усталый вид, мистер Браун. Нездоровится? Опять печень?
Браун вздохнул, переложил левую ногу на правую и снова сцепил руки на коленях.
— Знаете,—продолжал приезжий,—чего мне стоило отговорить старика Митчела ехать вместе со мной?
Браун не шелохнулся, оставшись все таким же мрачным, безучастным, и тогда выведенный из себя собеседник поднялся, дважды обошел салон и, встав за спиной Брауна, положил ему руки на плечи. На этот раз тот вздрогнул, но еле заметно и остался сидеть нога на ногу.
Посетитель сел и уже менее развязно, скорее сердечно, сказал:
— Старика Митчела вы знаете не хуже, чем я. Пятнадцать лет назад, когда вы только начинали выступать в мюзик-холле, он уже был владельцем «Палладиума» и, если память мне не изменяет, не раз подписывал с вами контракты... Прекрасный зал! Особенно великолепен фасад из крупного серого камня... Да вы же его наверняка помните. Тротуар залит светом, у подъезда вереница машин, два полисмена, швейцар, рассыльные... А над входом светящиеся буквы — название спектакля. Все ослепительно сверкает, до того ослепительно, что позади все черным-черно. Например, стена, вернее, часть фасада над антресолью.
244


Браун закурил и вновь опустил руки на колени.
— Вам известен и кабинет Митчела, верно? Он на самом верху, под крышей, на уровне карниза, нависшего над залом. Митчел ни за что не хотел перебираться в другое место, хотя артистам не слишком нравилось подниматься по железной лестнице чуть ли не на шесть или семь этажей...
Хозяйка отдавала распоряжения Жермену, который начал сервировать столы в столовой.
Заглянув в салон, он осведомился:
— Господа будут есть вместе?
— Конечно! — ответил вновь прибывший.
Браун промолчал.
— И, наконец, вам известно, мистер Браун, что в субботу на той неделе Митчел решил продать свое заведение одной из кинокомпаний. Об этом писала вся пресса, сожалея, что старого мюзик-холла не станет. Вам, очевидно, известно также, что продажа состоялась около трех дня в кабинете Митчела и покупатели тут же вручили ему задаток в пять тысяч фунтов.
Это любопытно. Говорят, Митчел пошел на такой шаг лишь для того, чтобы дать приданое дочери. Но вас это не касается. Займемся событиями субботнего дня и вечера.
Банкноты заперты в сейфе Митчела, так как банки уже закрыты. Заканчивается утреннее представление, и, как обычно, Митчел даже не выходит обедать из здания театра, перекусив сандвичами в своем баре.
Вы знаете этот бар? Тот, что на втором этаже, с окнами, находящимися как раз позади светящихся букв рекламы. Одно из этих окон всегда приоткрыто, чтобы дать выход табачному дыму.
В восемь вечера деньги все еще в сейфе. В половине девятого Митчел забирает из кассы дневную выручку и уносит к себе в кабинет. У ведущей туда железной лестнице всегда дежурит служащий, чья обязанность никого не впускать. В нескольких метрах от кабинета, на карнизе, Митчел устроил маленькую площадку, откуда одновременно видны и зал, и сцена.
Браун покорно слушал.
— Я почти закончил. А теперь будьте внимательны: Митчел уходит из кабинета и проводит точно двадцать минут на карнизе зрительного зала. Когда он возвращается к себе, сейф пуст. По лестнице никто не спу¬
245


скался и не поднимался — так утверждает охранник. Зато чуть позже я узнаю, что старина Браун выпил в баре стакан пива.
Улавливаете? Попасть туда можно только с фасада, то есть поднявшись по отвесной стене с опорой на швы между камнями. На мой взгляд, такой акробатический трюк по силам только одному человеку. А теперь о моей миссии...
Шумные возгласы возвестили о появлении коммивояжеров, которые, не заходя в салон, устроились в баре. Браун еще раз переменил ногу.
— Папаша Митчел неплохой человек. Говорят, что на артистах, работавших на него сначала в провинции, а потом в Лондоне, он за тридцать лет нажил целое состояние. Могу присягнуть, что это не так и полученные им пять тысяч фунтов —почти все, чем он располагает, чтобы дать приданое дочери и скромно дожить до конца дней.
Он пригласил меня в известный вам кабинет и сказал, что ему плевать, будет вор наказан или нет, но что он во что бы то ни стало хочет вернуть свои деньги или хотя бы часть их. Понятно?
У Брауна, вероятно, пересохло в горле —он отхлебнул виски, подержал его во рту и проглотил.
— Мы находимся во Франции, это облегчает ваше положение. Митчел удовлетворится пятью тысячами фунтов и готов пожертвовать выручкой от обоих субботних представлений.
Наступило молчание. Слышались только удары шаров — бильярдная располагалась рядом с баром, хотя ни стола, ни игроков не было видно. В общей симфонии звуков сирена с мола служила как бы смутным и мрачным аккомпанементом.
— И знаете, мистер Браун, что ответил бедному старине Митчелу я, инспектор Молиссон? А буквально вот что: «Попытаюсь встретиться с феноменом, которого мы в Скотленд-Ярде зовем Невезучим. Этот тип на редкость ловок и не впервые разгуливает по стенам с такой же легкостью, как муха. В первый раз ему пришлось бросить добычу и удрать по крышам. Во второй на него напали на улице, когда он возвращался домой, а в третий — украденные ценности оказались фальшивыми».
И еще я добавил: «Если я застану его дома в Нью-
24«


хейвене, в обществе его маленькой и такой милой жены, у которой уже двое детишек, переговоры будут легкими: Невезучий, в сущности, и мухи не обидит. Но если до того, как я пожму ему руку, он успеет встретиться с неким Тедди, все станет намного труднее*. Кстати, вы виделись с Тедди?
Браун обжег себе пальцы окурком...
— Сколько, вы сказали, там было денег? — спросил он.
Инспектор Молиссон постучал по столу, чтобы ему
принесли еще виски.
— На круг тысяч шесть фунтов.
— Вы, конечно, побывали у меня в номере?
— Я попросил хозяйку дать мне соседнюю комнату, рассказав, как мы дружны. Похоже, ваша дверь не так уж хорошо закрывается.
— И вы побывали у меня дома в Ньюхейвене?
— Ваша жена угостила меня чаем. Сама она в это время купала ребятишек. Старший — настоящий крепыш для своего возраста.
— Что она вам сказала?
— Что ваши хозяева снова послали вас в Амстердам. Не очень-то хорошо обманывать жену. Кстати, на буфете лежал счет за газ. Перехватив мой взгляд, ваша супруга покраснела и опустила счет в ящик.
Браун осушил до дна вторую порцию виски и встал.
— Так что же мне передать старине Митчелу? — настаивал испектор — Я обещал позвонить ему сегодня вечером. Только на таком условии он согласился не приезжать сюда лично. Представляете себе, он во что бы то ни стало хотел вас видеть и убедить. А ведь старику уже стукнуло семьдесят два.
— Я могу подняться к себе в номер? — спросил Браун.
Не отвечая, инспектор тоже встал, вплотную подошел
к собеседнику и неуловимо быстрым движением прощупал карманы Брауна, чтобы убедиться, что он безоружен.
— Жду вас в холле.
Браун оставил на кресле в салоне плащ и прошел мимо улыбнувшейся ему хозяйки.
— Когда будете обедать, мистер Браун? Муж приготовит для вас и вашего друга отличную камбалу по- дьеппски.
— Минутку, я сейчас.
По лестнице Браун поднялся обычным шагом, разве
247


что ускорил его на последних ступенях. Было слышно, как он открывает дверь. Оглядевшись с видом человека, который любуется меблировкой, инспектор тихо спросил хозяйку:
— Это точно, что второго выхода нет?
Он нахмурился, возвел глаза к потолку и со злостью посмотрел на шумных игроков в бильярдной.
— Ничего не слышно,—неожиданно процедил он.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я...
Хозяйка в свою очередь подняла голову.
— А ведь по террасе кто-то ходит...
Она забыла предупредить, что над столовой и холлом есть открытая терраса, куда выходят окна номеров. Инспектор бросился на улицу, увидел тощую фигуру, летящую с высоты четырех метров. Человек тут же вскочил и метнулся вдоль домов.
Преследовать его было бесполезно. Постояв на краю тротуара, Молиссон набил трубку, вернулся в гостиницу и объявил:
— Пообедаю позже.
— А мистер Браун?
— Сегодня он, наверно, обедать не будет.
В конце вокзального перрона, над плохо освещенным служебным помещением, была вывеска «Комиссариат полиции». Инспектор встретился там со своим французским коллегой. Выслушав Молиссона и кое-что записав, тот сразу оповестил по телефону полицейские участки и жандармские отделения округи.
— Говорите, он без денег?
— Во всяком случае, без французских. Я справлялся у служащих отеля. Ему даже папиросы покупал рассыльный, а я знаю, что это значит.
— Тогда мы возьмем его завтра еще до полудня.
Чтобы вернуться домой, Малуэну надо было пересечь центр города. Переходя от одной освещенной витрины к другой, он оказался на улице Сент-Ион, миновал лавку торговца трубками, но тут же вернулся и недолго думая вошел в нее.
— Мне нужна пенковая трубка с янтарным мундштуком.
— Янтарь настоящий?
248


Он купил трубку за двести пятьдесят франков — точно такую они подарили вскладчину помощнику начальника вокзала по случаю награждения орденом к тридцатипятилетнему юбилею службы. Тут же у прилавка Малуэн набил ее табаком и закурил.
Все-таки маленькое удовлетворение!.. Тихонько покуривая, он прошел шагов двадцать, и тут его взгляд остановился на мясной, где служила дочь. В других лавках было еще полно народа, а здесь уже опустили жалюзи, мясо убрали в холодильник.
В лавке не было никого, кроме Анриетты. В сабо, непричесанная, она старательно намывала красные плитки пола, повернувшись спиной к улице. Ее задравшееся короткое платье открывало ноги выше колен и даже полоску кожи над черными чулками.
Посасывая трубку, Малуэн пересек улицу и окликнул с тротуара:
— Анриетта!
Не выпуская из рук тряпку, она обернулась и выдавила:
— Ты?.. Как я испугалась!
— Ты же говорила, что полы моют приказчики.
— Теперь не моют. Хозяйка считает, что у них и без того работы довольно.
Сам не зная почему, Малуэн почувствовал себя униженным — может, оттого, что они разговаривали через решетку, может, оттого, что Анриетта не прекратила работу, чтобы поговорить с отцом. Из комнаты за лавкой донесся визгливый женский голос:
— Что там у вас, Анриетта?
— Ничего, мадам.
Малуэн понимал, ему лучше уйти.
— У тебя красивая трубка,— заметила дочь, выкручивая хлюпающую тряпку.—Мама подарила?
Послышались шаги. На пороге появилась откормленная женщина с поросячьим лицом.
— Анриетта!..
— Да, мадам,—пролепетала служанка, и волосы ее опять свесились над ведром.
— Я же запретила вам разговаривать с мужчинами.
Хозяйка мясной делала вид, что не видит Малуэна,
и обращалась только к Анриетте.
— Да это же мой отец,— возразила девушка, распластав тряпку и подбирая воду.
249


— А хоть бы сам папа римский! У вас еще кухня не убрана.
Малуэн снова видел только спину дочери и ее слишком высоко обнаженные ноги. По тротуару мимо шли люди.
— Анриетта! — окликнул он.
Она не посмела даже обернуться. Лавочница стояла на месте, ожидая, что последует за брошенным ей вызовом.
— Собирай свои вещи, дочка!
— Это еще что такое? — вспылила мегера, шагнув вперед и заложив короткие руки в карманы фартука.
Малуэн вообще был упрям, а сейчас к тому же сам толком не знал, чего хочет. Он мог бы проникнуть в лавку через решетку, но ему казалось, что будет достойней остаться на улице.
— Анриетта, сейчас же ступайте заканчивать уборку на кухне.
— Да, мадам.
— Анриетта, запрещаю тебе идти туда. Собери вещи и немедленно следуй за мной.
Сцена становилась комичной, и, уразумев это, Малуэн завелся еще больше. К тому же и он, и лавочница притворялись, что не замечают друг друга.
— Бели хотите, можете уволиться, Анриетта, но только через неделю. Вообще, я выставлю вас в любом случае: нечего вам делать у меня в доме. Но сперва отработайте положенную неделю.
— Анриетта, кому я сказал? Иди оденься.
Служанка вытерла глаза тыльной стороной руки и,
не выпуская тряпку, посмотрела на хозяйку, потом на отца, маячившего по ту сторону решетки.
— Поняла?
— Вы слышали, Анриетта? Предупреждаю, что в случае надобности вызову полицию.
— Вот и прекрасно! Зовите,—отпарировал Малуэн.
Он сам не знал, как поступил бы в таком случае.
Он был не прав и потому распалялся все сильнее.
— В последний раз повторяю — идем со мной!
Анриетта убежала в дом. Хозяйка, чтобы не показать,
что сдается, еще постояла, облокотясь о кассу. Малуэн отчаянно дымил, забыв даже, что держит в зубах трубку стоимостью в двести пятьдесят франков.
«Я не имею права оставлять дочь в этом доме,—
250


твердил он себе, хотя и без особой уверенности,— Когда у тебя пятьсот тысяч франков, а то и больше...»
С того места, где он стоял, можно было видеть стеклянную будку, где в шкафчике из некрашеного дерева лежал чемодан. Лавочница удалилась. Из задней комнаты донеслись голоса, и Малуэн различил всхлипывания.
Он расхаживал взад и вперед — каменный взгляд, стиснутые зубы. Ему необходимо было убедиться, что он способен проявить решительность. Напротив помещался писчебумажный магазин, рядом —лавка дьеппских сувениров.
Наконец он обернулся. Анриетта шла через мясную в шляпке и пальто, с чемоданом в руке. Она открыла решетку.
— Зачем ты это сделал? — спросила она, шагая рядом с отцом.
— Затем!
— Она собирается жаловаться в комиссию по трудовым спорам. Будь господин Лене на месте, случилась бы драка. Он ведь сущий зверь.
Малуэн презрительно улыбнулся и, вспомнив о трубке, с удовольствием сделал затяжку.
— Положись на своего отца! — проронил он, когда они поравнялись с кафе «Швейцария».
Сквозь занавески он заметил Камелию, которая, как всегда, одиноко сидела в своем углу за рюмкой мятного ликера.
5.
В домике над кручей разразилась неожиданная, смешная и отвратительная сцена. В этот день г-жа Малуэн вымыла жилье так капитально, что кое-где до сих пор виднелись влажные следы.
За минуту до того, как Малуэн с Анриеттой переступили через порог, ни отец, ни мать, ни дочь не предвидели, как развернутся события, но скандал уже висел в воздухе. Поднимаясь по склону, Анриетта вздохнула:
— Что теперь мать скажет?
«Что теперь скажет мать?» — спрашивал себя и Малуэн, поворачивая ключ в замке. А почему, собственно,
251


она должна что-то сказать? И какой резон Анриетте беспокоиться, что скажет мать?
В кухню он вошел первым, сразу постаравшись занять как можно больше места. Анриетта задержалась в темноте коридора, поэтому г-жа Малуэн спросила:
— Ты с кем пришел?
— С твоей дочерью.
Буря разразилась не сразу. Г-жа Малуэн накрыла на стол и вновь заговорила, уже разлив суп по тарелкам:
— Почему она взяла сегодня выходной?
— Она не брала выходного. Это я велел ей бросить работу.
— Очень умно!
Это было последнее мгновение тишины. Потом стало не слышно ни тиканья будильника, ни урчания плиты.
— Что ты сказала?
— А то, что вечно у тебя так: месяцами молча все терпишь, все проглатываешь, а в самый неподходящий момент делаешь большую глупость.
— Ах, выходит, я сделал глупость? По-твоему, нужно было оставить Анриетту в этой лавке, где прохожие видят ее голый зад, когда она полы моет?
— Ешь! Посмотрим, как мы теперь выкрутимся в конце месяца.
— Думаешь, я не понимаю?
— Чего не понимаешь?
— Намеков твоих! Дескать, я мало зарабатываю, не могу прокормить семью, не так ли? Я...
Первый удар кулака сотряс стол и стал началом новой вспышки ссоры. Теперь уже трудно было найти связь между репликами. Без всякой видимой причины муж и жена перескакивали с одной темы на другую только потому, что на ум приходили особенно язвительные слова.
— Скажи еще, что я пьяница!
— Я этого не говорила, но повторяю —ты выпил. Стоит тебе выпить, как ты становишься другим человеком.
— Слышишь, Анриетта? Твой отец пьяница, зато мать — святая.
Анриетта плакала.
Г-жа Малуэн машинально отправляла в рот куски хлеба, но забывала их разжевывать.
— Твоя семейка и без того достаточно попрекала
252


меня тем, что я простой рабочий. Как будто твои родственнички большего стоят! Черт знает кого из себя строить они, конечно, могут. А вот в кастрюлю поло- жить-то им нечего.
— Во всяком случае, мы хоть воспитанней, чем...
Дальше перепалка стала еще более путаной и бессмысленной.
— ...двадцать лет я с тобой мучаюсь...
— ...не знаю, что меня удерживает...
— ...от чего?
— ...от...
— Папа!
— Да, да, погляди на своего отца! Хорош!
— Может, я пришелся бы тебе больше по вкусу, если б выложил на стол пятьсот тысяч франков, а?
— Ты мне противен. Убирайся и проспись!
— За пять тысяч франков вся твоя семейка прибежит лизать мне пятки.
— Запрещаю тебе...
— Папа! Мама!
Взлетела рука, но ударила лишь по столу, и несколько секунд спустя с грохотом хлопнула входная дверь. Малуэн, забыв бидончик с кофе и сандвичи, ринулся в порт.
— Ешь! — бросила дочери г-жа Малуэн.— Завтра он обо всем забудет. А вот места тебе до праздников, уверена, не подыскать.
В отеле «Ньюхейвен» инспектор Молиссон в одиночестве сидел за столом, накрытым на две персоны, и неторопливо обедал. С других столов на него поглядывали с уважительным любопытством.
— Это человек из Скотленд-Ярда,— шепотом сообщил хозяин отеля, вышедший в белом колпаке поздороваться с клиентами перед обедом.
— А господин Браун?
— Похоже, это знаменитый английский грабитель.
Хозяйка за конторкой уже подбила итог: Браун задолжал четыреста двадцать франков, которых ей, пожалуй, не видать.
Туман еще не рассеялся, но теперь это был обычный туман, который висит над Ла-Маншем половину зимы. Тем не менее сирена по-прежнему выла. От дыхания прохожих в воздух поднимался белый пар.
До половины десятого Малуэн не заметил из своей
253


будки ничего особенного. Он положил новую пенковую трубку на стол и время от времени поглядывал на нее укоризненно, словно она в чем-то провинилась. Поворачиваясь налево, он видел свет в окне своего дома, и на лбу у него появлялись морщины.
Ночные тайны начались с траулера «Франсетта», который заканчивал погрузку угля, чтобы через час, с началом прилива, выйти в море. Прожектор, подвешенный к грузовой стреле, освещал палубу. Корзины с углем, раскачиваясь на талях, одна за другой опрокидывались в трюм.
Внезапно на освещенную часть палубы вынырнули из тьмы трое в штатском. Один из них что-то сказал, но что именно — Малуэн не расслышал, и тотчас же кто-то из матросов побежал искать капитана в соседнюю пивнушку.
Разговор происходил в лучах прожектора. Стрелочник узнал в одном из пришедших сотрудника полиции. Он видел, как все трое расхаживали по палубе, потом зашли в рубку, затем в радиорубку, а по набережной в это время вышагивал жандарм в форме, и также шаги доносились с другой стороны гавани.
Полицейские осмотрели остальные суда —«Фанфарон» и «Пошел-пошел», которые готовились выйти на лов в ту же ночь. Когда с досмотром было покончено, три фигуры не удалились, а стали прогуливаться по набережной, наклоняясь над баркасами, заглядывая в окна кафе.
За тридцать лет Малуэну доводилось раз сто быть свидетелем подобной картины, и чаще всего это начиналось с телеграммы из Парижа: «Взять под наблюдение вокзалы, порт, все пограничные пропускные пункты».
Он видел, что Камелия ничего не заметила и, как обычно, одной из первых вошла в «Мулен-Руж».
Время шло. Малуэна клонило в сон. Он ощущал тяжесть во всем теле и злился, что не захватил с собой кофе. Несколько раз, между десятью и двенадцатью, начинал клевать носом, но полностью не отключался и даже сманеврировал однажды стрелками, наверно, в полусне, потому что, внезапно увидев вагоны, не сразу сообразил, действительно повернул рычаг или это ему приснилось.
Как всегда, скорый «Дьепп—Париж» вытянулся, сверкая окнами, на первом пути в тот самый момент, когда
254


пришвартовалось судно и у трапа возник комиссар полиции, который нечасто позволял тревожить его ночью.
Ничего из ряда вон выходящего не произошло. Пассажиров сперва направили в паспортный зал, затем в досмотровый. Но кроме комиссара близ поезда стоял жандарм, и этого было достаточно, чтобы все приобрело необычный характер.
Досмотр, видимо, был самый тщательный. Первый пассажир вышел и занял свое место в поезде лишь спустя десять минут. За ним в вагоны сели пять, потом семь, десять, пятнадцать человек.
Наконец из досмотрового зала появился старик в шубе с двумя чемоданами в сопровождении девушки. С виду они казались богатыми пассажирами, и проводник пульмановского вагона кинулся было взять багаж, но старик не отдал чемоданов и встревоженно смотрел по сторонам.
Даже издали он привлек к себе внимание, и не только дорогой шубой, но и длинными, как у актера, седыми волосами, ниспадавшими на каракулевый воротник.
Когда часто наблюдаешь высадку пассажиров с судов, нетрудно угадать, что испытывает каждый приезжий. Старик и девушка, как все те, кто не уезжает парижским поездом, а остается в Дьеппе, явно не знали, куда деваться. Зимой в Дьеппе обычно не очень-то хорошо обслуживают приезжих. Старик тщетно искал служащего гостиницы или шофера такси. Дважды он останавливал прохожих, но те не понимали его или не могли помочь советом.
Наконец приезжими занялся один из носильщиков. Он повел их вдоль поезда, обошел паровоз, и через несколько минут старик с девушкой уехали на такси.
Поезд тоже ушел. Стали закрываться вокзальные службы. Малуэна мучила жажда, и он тешил себя мыслью, что, как только все утихнет, он быстренько сбегает в «Мулен-Руж* выпить чего-нибудь горячего.
Но надежда оказалась напрасной. Едва стихла суета на перроне, как вдруг обнаружилось непривычное оживление. Малуэн, например, увидел в разных местах четырех жандармов с поблескивающими галунами, потом еще две фигуры, вероятно тоже жандармов, но иэ-ва темноты не разглядел их мундиров.
Комиссар тоже не уходил. Это был человек маленького роста, худой, в штатском пальто в обтяжку н ла-
255


новых ботинках, которые поблескивали всякий раз, когда он пересекал световой круг под газовым фонарем.
Он все время нервно и суетливо переходил с места на место, и всюду, где он останавливался, кто-нибудь стоял на посту — жандарм, инспектор в цивильном или полицейский.
Операция велась с размахом. Малуэн видел лишь малую часть ее, но был уверен, что сеть раскинута по всему городу.
Не человека ли из Лондона ищут? Малуэн нашел, что это вполне вероятно,—того нигде не было. Последние сомнения стрелочника исчезли, когда на тротуаре появилась новая фигура. Тут уж невозможно было ошибиться: вновь пришедший был чересчур похож на английского детектива, которые время от времени наезжали в Дьепп для слежки или наблюдения и по неделе, а то и по две простаивали у сходен каждого прибывающего судна.
Этот направился прямо в «Мулен-Руж», что говорило о его знакомстве с городом. Пока он там находился, Малуэн с беспокойством следил за входной дверью и разволновался еще больше, когда увидел, что полицейский вышел оттуда вместе с Камелией.
Его-то она не поведет в соседний отель. Наверное, в кабаре было не очень удобно беседовать, и теперь они прохаживались по тротуару у подножия железной башни: пройдут метров сто, круто повернут —и обратно.
Инспектор держался спокойно. Ничего не записывал. Иногда кивал, словно в знак согласия. Камелия же говорила, захлебываясь то ли от злости, то ли от волнения. Один раз даже вцепилась руками в инспектора, но тот, не прекращая прогулки, осторожно высвободился.
Еще накануне Малуэн подумал бы, что, если его станут допрашивать, он потеряет голову. Сейчас, к собственному изумлению, он был так же невозмутим, как и полицейский. С высоты своей стеклянной клетки он наблюдал за этой парой, за жандармами, иногда за комиссаром, который появлялся то на одном, то на другом из постов.
Реконструировать ход событий было нетрудно. Лондонскую полицию известили об ограблении, которое, быть может, завершилось убийством, и след привел в Дьепп. Местного комиссара также известили, и он начал розыск человека в плаще, пытаясь хотя бы помешать
256


его бегству. Именно поэтому обыскивали траулеры перед снятием с якоря, закрыли выход из порта, взяли под наблюдение дороги и вокзалы.
С высоты будки весь этот спектакль не производил большого впечатления, люди, занятые в игре, казались совсем маленькими, а перебежки комиссара от одного поста к другому даже комичными.
Больше всего Малуэна беспокоила Камелия, у которой явно накипело на сердце. Сказала ли она уже инспектору из Ярда, что те двое с чемоданом заходили в «Мулен-Руж» и вышли оттуда вместе? Может, она даже видела, как они вместе направились в гавань? Если да, то внимание инспектора неизбежно привлечет будка, которая светилась в темноте, как маячный фонарь.
На набережную выскочило такси и медленно, словно неуверенно, пошло вдоль тротуара. Поравнявшись с шагающей парой, машина остановилась. На тротуар вышел седовласый старик и сперва пожал руку инспектору, а лотом — небрежно — и Камеяии. Некоторое время они разговаривали втроем, но женщину уже оттеснили на второй план. Она вернулась в «Мулен-Руж», ею больше не интересовались, а инспектор, уже с менее безразличным видом, расплатился за такси, которое повернуло к городу.
Дальнейшие поступки человека из Ярда и седого старика сперва показались Малуэну загадочными. Они остановились у входа в вокзал, инспектор стал неторопливо осматривать землю вокруг, жестом обозначив пространство в трех метрах от вокзала, где по прибытии парохода стоял парижский поезд.
Затем инспектор направился к судну и несколько раз прошелся мимо него по набережной, причем старик покорно следовал за полицейским.
У Малуэна сузились зрачки, напряглось тело: заработал инстинкт самосохранения. Он не смотрел на шкафчик, где лежал чемодан. Казалось, им движет боязнь. Минут пять, упрямый, набычившийся, он размышлял, но наконец, решившись, тщательно закрыл окно, набил углем печку и пошуровал кочергой, чтобы пламя разгорелось получше.
Только после этого у него достало духу присесть к столу, вытянуть ноги и, глядя в пространство, набить новую трубку. Теперь он не видел, что происходит на набережной, с трудом различал крыши ближайших до¬
9 Жорж Сименон, т. 3
257


мов, а вскоре стекла будки запотели, посерели и стали белыми, словно матовые.
Лишь они, трое стрелочников, знали этот секрет: зимой, когда будка отапливается, нужно оставлять одну раму открытой — в таком случае стекла сохраняют прозрачность и видно, что происходит снаружи. Один из них, страдающий ревматизмом, предпочитал даже гасить огонь, чтобы не было сквозняка.
Малуэн был не глупее английского полицейского. Он знал, что, прохаживаясь вдоль судна, инспектор из Ярда задает себе вопрос: каким образом чемодан с банкнотами миновал таможню?
Он неизбежно проследует по пути сообщников до «Мулен-Руж», а выйдя оттуда, осмотрится вокруг. И что же он увидит? Стеклянную будку! Если он ее не заметил до сих пор, то лишь потому, что находился слишком близко от нее, но уж этой ночью...
Совсем близко послышались голоса. Сквозь закрытые рамы доносились лишь неразборчивые звуки. Малуэн отодвинул стул, положил ноги на стол, и, откинувшись назад, сделал несколько глубоких затяжек.
Все происходившее так мало его трогало, что он просто сгонял с губ невольную улыбку. Когда на железной лестнице послышались шаги, он сделал вид, будто дремлет, что было, впрочем, нетрудно. Через несколько секунд раздался стук в дверь, и Малуэн проворчал:
— Войдите!
Вошел инспектор. Малуэн подумал, что, если дверь останется приоткрытой, стекла отпотеют. Он поднялся и захлопнул дверь, сердито глянув на посетителя.
— Что вам здесь нужно?
Ну как не улыбнуться, видя, с каким недоумением полицейский уставился на стекла будки?
— Я из Скотленд-Ярда и хотел бы кое-что у вас узнать.
Тыльной стороной рукава инспектор протер стекло и попробовал определить, что оттуда видно.
— Мы где — во Франции или в Англии? — нахально спросил Малуэн.
Инспектор удивленно обернулся, посмотрел на печку, пенковую трубку, покрытый старой промокательной бумагой стол и пузырек с фиолетовыми чернилами.
— Я работаю в контакте с французской полицией,— сказал он.
258


— А кто мне это подтвердит?
Малуэн был восхищен тем, как играет свою роль.
— Если настаиваете, могу позвать комиссара, но право же, не стоит труда. Я задам вам только пару вопросов. Эти рамы всегда закрыты?
— Всегда.
— Как же вы устраиваетесь, чтобы видеть вагоны?
«Ну кто мне поверит, если я скажу, что в такую
минуту мне хотелось рассмеяться?» — подумал Малуэн.
Но это была правда. Движением головы он указал на ту часть стекла, которую инспектор вытер рукой.
— Делаю, как вы,— ответил он.
— В последние ночи вы не заметили ничего необычного?
— Что вы называете необычным?
— Ничего. Благодарю вас.
Инспектор еще раз окинул взором стул, печку, стол, чернила и даже шкафчик, прикоснулся рукой к шляпе и вышел. Только тогда Малуэн почувствовал, что у него перехватило горло; в этот момент он дорого бы дал за чашку кофе. Водки в бутылке уже не было, а сменщик на сей раз не забыл запереть свою в шкаф.
Малуэн больше не мог открыть раму и выглянуть на улицу. Жара становилась невыносимой. Он снял пиджак, расстегнул на груди рубашку. Легкий шум показал, что пошел мелкий ноябрьский дождь.
Даже не двигаясь с места, Малуэн ясно представлял себе ночной пейзаж: линии желтых огней с размытыми дождем ореолами, блестящие мокрые улицы, темные набережные, воды гавани, покрытые подвижными кружочками, жандармов в шинелях с поднятыми воротниками, маленького комиссара, вприпрыжку расхаживающего взад и вперед, раздраженного и старательно избегающего грязи из-за своих лакированных ботинок.
Камелия сидит в «Мулен-Руж», где клиенты приглашают ее танцевать и угощают выпивкой.
Но где же человек из Лондона? Не в гостинице, конечно. Он видел, как стягиваются к порту и городу силы полиции. Значит, не пройдет он и трехсот метров, как наткнется на жандарма или инспектора.
Поиски начались, как всегда, с обыска судов, где легко укрыться, а также с подозрительных, гостиниц.
Тут Малуэн спросил себя: «Будь я на его месте, куда бы я спрятался?»
9*
259


Первым делом он подумал о пещерах в скале, но ведь и жандармам придет та же мысль.
Если англичанин спрятался там, ему конец.
Беспрестанно перебираться с места на место тоже не лучше. Отвязать баркас и выйти в море? Бесполезно: все порты предупреждены.
Есть всего один выход: иметь в городе друга и попросить у него убежища.
Но человек из Лондона ни с кем, кроме Камелии, не разговаривал, а она явно за что-то на него сердится.
«Его возьмут!» —заключил Малуэн, и ему стало не по себе.
Затем он подумал: «Пусть возьмут, это в моих интересах. Тогда он не придет требовать деньги».— И тут же осекся: «Но он скажет, что бросил чемодан в воду близ поста стрелочника».
Малуэн задыхался. Он вышел подышать свежим воздухом и на миг увидел гавань, окруженную огнями, пестрые окна «Мулен-Руж». Посмотрев в сторону своего дома, с досадой подумал, что по возвращении увидит надутые лица, возможно, его встретят упреками или новым скандалом.
Впрочем, можно от всего отделаться, стоит только подняться в спальню и лечь: сон ему необходим. Он снова задремал и проснулся, когда уже светало. Теперь он наконец открыл окно и осмотрелся.
Прежде всего поискал глазами жандармов и увидел всего двоих: по одному на каждой набережной, но около рынка из автомобиля выходили люди. Малуэн узнал среди прибывших капитана порта и морского комиссара. К ним подошел с объяснениями городской комиссар. Человек из Ярда был тут же. Старик, видимо, ушел спать.
Через несколько минут от причалов отвалили портовые шлюпки, в каждой из них сидели по три человека, и Малуэну хватило этого, чтобы все понять. Такие сцены повторялись периодически. Всякий раз, когда тело утопленника не удавалось обнаружить, поиски велись баграми и кошками.
Представители власти остались на набережной под мелким дождем, их мокрые плечи поблескивали. Еще несколько минут они о чем-то совещались, затем разошлись.
Погода стояла отвратительная, сырая и холодная,
260


небо висело низко над головой. С вагонов капало. Г-н Бабю, судовладелец, выкатил из гаража свою машину, залил радиатор горячей водой, но, несмотря на это, полчаса заводил мотор вручную, прежде чем тот заработал.
— Что, этой ночью кто-нибудь утонул? — спросил Малуэна сменщик, завидев лодки.
— Ничего такого не было.
— Ну и жарища! — проворчал сменщик, закрывая заслонку печки.
А в это время человек из Лондона где-то прятался, возможно, дрожа от холода, возможно, без денег и еды.
Суетясь вокруг мужа, г-жа Малуэн заметила, что он избегает смотреть ей в глаза.
Она решила, что это из-за вчерашнего скандала, и первая сделала шаг к примирению.
— Я не стала будить Анриетту,— вполголоса сказала она, подавая кофе.— Пусть воспользуется случаем. Без места она долго не пробудет.
6.
— Ольга, поживее завтрак мисс Митчел!
Когда горничная с подносом проходила мимо, хозяйка жестом остановила ее и бегло осмотрела еду.
— Добавьте тостов и порцию масла.
Часы над баром из красного дерева, наверно, показывали половину десятого. Но время теперь ничего не значило для отеля «Ньюхейвен». Отель перестал жить нормальной жизнью.
Старый Митчел, вернувшийся только в пять утра, уже встал. Было слышно, как он расхаживает по ванной комнате, и коридорный утверждал, что он делает гимнастику.
Инспектор Молиссон всю ночь провел на улице. Хозяйка уже сидела за конторкой, когда он вернулся. Внешне он был совершенно спокоен, словно человек, непричастный к происходящему.
— Я хочу поспать до десяти, н если позвонят или будут спрашивать, ни в коем случае не беспокойте меня. В десять распорядитесь подать завтрак.
— Но спать-то вам придется всего два часа.
— Этого достаточно.
261


Он был очень любезен и прост, однако хозяйка не решилась его расспрашивать. Рассыльный, явившийся в отель в половине девятого, рассказал, что всюду торчат жандармы и полицейские. Разумеется, он несколько преувеличивал, но, в общем, так и было: торговцы, открывая магазины, тоже это заметили.
Дождь, видимо, зарядил на весь день. Обманчивое зеленое море избороздили белые барашки. Без четверти девять зазвонил телефон, спрашивали инспектора, но хозяйка осталась неумолима.
— Нет, сударь! Мистер Молиссон категорически запретил. Будьте любезны перезвонить после десяти.
Приступая к работе, Жермен тихо бросил:
— Я все думаю, возьмут его или нет.
Хозяйка с удивлением отметила, что все это время и не вспомнила о Брауне. Ее больше занимал размах полицейской операции и спокойствие инспектора Скотленд-Ярда.
— Где он может скрыться? — продолжал Жермен, натягивая белую куртку, которую носил в те часы, когда не прислуживал за столом.—Вот вы, например, мадам Дюпре, разве заподозрили бы в нем преступника? Он с таким печальным видом пил свое виски и молча, лишь взглядом просил вторую порцию.
— Тсс! Спускается мистер Митчел.
Дыша тяжело и шумно, как после попойки, хотя он и капли в рот не брал, Малуэн перевернулся на левый бок и лишь тогда сообразил, что лежит в своей постели и проспал уже примерно час. Он слышал, как хлопнула входная дверь — кто-то, видно, вышел из дома. О» снова попытался размышлять, но почувствовал, что конца этому не будет, а мысли придут неприятные, а потому счел за благо снова уснуть.
Из дома вышла не жена — она в это время начищала фламандской пастой кухонную плиту,— а Анриетта. Тяжелый ключ оттягивал карман ее пальто. Она обулась в сабо и повязала волосы платком.
— Пойди-ка набери к завтраку крабов,—велела ей мать.
Для этого не обязательно было спускаться по крутой тропе к гавани, можно было просто дойти прямо по тропинке до скалы. Землю покрывала жесткая трава
262


того же линяло-зеленого цвета, что и море. На углу, между скалой и гаванью, девушка заметила жандарма, но не придала значения и направилась к расщелине, по которой можно было спуститься к воде.
Был отлив. Широкую, в двести метров, полосу гальки покрывали водоросли и прочие морские растения, в них-то и нужно было искать крабов с помощью специального крюка, но так, чтобы не поскользнуться. Уже с шести лет Анриетта ловила тут крабов. Редкий дождь прибил ее волосы к вискам, она глубоко вдыхала воздух, пропитанный резким запахом водорослей. Невдалеке стоял сарай, который отец сколотил из старых досок у подножия скалы, использовав склон как опору. Анриетта направилась к нему.
Над ее головой все время маячил жандарм, от нечего делать следивший за ней.
«Отец забыл запереть дверь»,—подумала девушка, попытавшись повернуть ключ в скважине.
В сарае стояла плоскодонка, на которой Малуэн уходил в море рыбачить, верши для ловли омаров, удочки и множество всякой всячины, выброшенной морем на берег во время сильных штормов: пустые бочки, куски пробковой коры, ящики из-под галет, обломки досок.
Внутри царил полумрак. Анриетта знала, что корзины лежат слева, шагнула к ним и вдруг остановилась, пораженная необычным звуком. Она замерла, прислушиваясь. Сперва решила, что в сарае завелась крыса, но звук повторился. Нет, так крыса не шебаршит. Но тут глаза ее привыкли к полумраку, и она различила молочно-белое пятно лица.
Почему она не закричала? Может, потому, что вспомнила о стоящем на откосе жандарме? Не взяв крюка и корзинки для крабов, Анриетта попятилась, машинально закрыла дверь и сунула ключ в карман.
Не раздумывая, она побежала обратно. По мере приближения к дому страх ее возрастал, хоть она и дивилась проявленному ею хладнокровию. Анриетта тихонько постучала и, едва мать открыла ей, тут же выпалила:
— У нас в сарае человек!
— Что ты несешь?
— Я видела жандарма на скале. Наверно, кого-то разыскивают.
Наверху, в маленькой спальне, Малуэн услышал голоса женщин и приоткрыл глаза. Он посмотрел на обои
263


с серебряной полоской, которыми заменил прежние, в цветочек: торговец сказал, что полосатые более современны. Но он так к ним и не привык, равно как к куску красного шелка с четырьмя деревянными висюльками, который служил абажуром.
Чтобы разобрать, о чем идет внизу речь, ему достаточно было поднять голову и прислушаться.
Малуэн заколебался — прислушаться или продолжать спать.
Он предпочел последнее, но даже во сне сознавал, что после пробуждения ему придется думать о неприятных вещах.
— Завтрак вам подадут в столовую, мистер Митчел. Жермен, завтрак господину Митчелу... Яичница с беконом, не так ли!
Старик был забавен: тщедушный, удивительно нервный, но особенно поражали в нем розовая, как у ребенка, кожа и невинное выражение обрамленного сединами лица.
— Его еще не арестовали? — с трудом выговорил он, так как по-французски знал всего несколько слов, да и те произносил плохо. Так плохо, что Жермен ничего не понял, и г-же Дюпре пришлось перевести:
— Мистер Митчел спрашивает, арестовали вора или еще нет... Не знаю, мистер Митчел. Инспектор пошел спать и велел не будить его до десяти.
Она взглянула на часы, было без десяти десять. И в тот же миг под рукой у нее зазвонил телефон.
— Алло!.. Да, отель «Ньюхейвен»... Нет, сударь... Позвоните, пожалуйста, через десять минут... Уверяю вас, это невозможно... Что вы сказали?.. Извините, господин капитан, я в самом деле не имею права...
Из окошечка буфетной высунулась голова ее мужа в белом колпаке.
— Это капитан порта,—жестикулируя, объяснила она.— В море что-то выловили.
Сквозь застекленную дверь столовой хозяйка видела м-ра Митчела, который неторопливо ел.
— Жермен, без трех десять. Время готовить поднос...
Жермен понял и через три минуты постучал в шестой номер. Четверть часа были слышны шаги, лилась вода из крана; наконец дверь открылась и по лестнице
264


спустился инспектор Молиссон, свежевыбритый, в вычищенном костюме, с волосами, смоченными одеколоном.
— Звонил капитан порта. Кажется, отыскали тело.
Бросив завтрак, подбежал старый Митчел. Инспектор, подав ему правую руку, левой схватился за телефонную трубку.
— Алло! Кабинет капитана порта, пожалуйста...
Держа трубку, он что-то говорил по-английски своему
соотечественнику. Около бара по стойке «смирно» застыл Жермен, за окошечком — хозяин. Г-жа Дюпре смущенно улыбалась, словно извиняясь за свое присутствие.
Закончив разговор, инспектор обменялся несколькими фразами по-английски с Митчелом, потом сказал Жермену:
— Мое пальто, пожалуйста.
— Простите, мистер Молиссон... Позвольте спросить, не нашли мистера Брауна? — залилась от смущения г-жа Дюпре.
Он с удивлением посмотрел на нее:
— Почему Брауна?
— Я думала... Сама не знаю... Мне казалось...
— Найден труп. Труп человека, которого убил ваш мистер Браун.
Она еще сильней покраснела, когда инспектор сказал: «Ваш мистер Браун». Это звучало почти как обвинение. Потом забеспокоилась, не заметил ли намека муж, но тот не обратил внимания на реплику инспектора.
— Принесите также шубу мистера Митчела, Жермен.
Оба англичанина ушли, и в доме сразу стало как-то
неуютно. Сперва все молчали. Жермен поставил стакан на место и, глядя на стойку, тихо проронил:
— Как вы считаете, госпожа Дюпре, это правда?
Тем временем хозяйка смотрела на кресло, в котором любил подолгу сидеть м-р Браун, устремив взор в пространство. Кресло стояло в двух метрах от нее. Время от времени они с Брауном обменивались несколькими словами. Она даже спросила как-то, не женат ли он, и тот молча показал ей свое обручальное кольцо.
Ей тогда показалось, что тоска Брауна вызвана недостойным поведением или злобным характером его жены.
— Накрывайте столы, Жермен! Пять приборов для мистера Генри и два для парижан.
265


На кухне у Малуэна продолжали шептаться.
Дом был почти новый, хорошо обставленный и оборудованный так, что поддерживать в нем порядок не составляло труда. Двор, вымощенный плитами, прачечная, кладовка за кухней. Паркет покрыт лаком, стены лестничной клетки — масляной краской. А вот о толщине перегородок не подумали. В любой комнате слышно все, что говорится в соседней, и когда, к примеру, Малуэн одевался в спальне, с четверть часа во всем доме стоял шум.
— Ты уверена, что заперла дверь на ключ?
— Я так сделала ненарочно. Просто выскочила и повернула ключ.
— Не знаю даже, нужно ли говорить об этом отцу. Понятия не имею, что с ним творится в последние дни... Ты заметила трубку, которую он себе купил, ничего нам не сказав? Вчера и позавчера он почти не спал...
Можно было предупредить жандарма и дать ему ключ.
Они обе подумали об этом, но от такой мысли тут же потупились, почувствовав тяжесть на сердце, особенно Анриетта, которой сейчас уже казалось, что в полутьме она увидела глаза затравленного зверя.
— Если б только знать, что он натворил!
— Может, что-нибудь напечатали в утренней газете?
Газета лежала в почтовом ящике, читал ее только
Малуэн, когда вставал. Анриетта пробежала заголовки, перевернула страницы, но не нашла ничего#, что относилось бы к человеку, спрятавшемуся в сарае.
— А если он туда забрался, чтобы украсть отцовские снасти?
Они перепугались: в случае пропажи удочек гнев Малуэна был бы ужасен.
Он спал так чутко, что все время слышал у себя наверху шепот в кухне и все же старался спрятать голову под подушку, притворялся даже, что храпит, словно пытаясь хитростью приманить сон. Рев сирены оповестил его, что уже одиннадцать утра. Но в обычные дни он вставал на два часа позже, так что время подумать у него еще будет.
266


Мисс Митчел спустилась по лестнице в холл отеля «Ньюхейвен», и хозяйка с любопытством рассматривала ее: ночью приезжих принимала не она, а дежурный. Еще до знакомства с людьми мы пытаемся представить себе их. Г-же Дюпре Эва Митчел рисовалась тоненькой, решительной, со спортивной внешностью девушкой.
На самом деле она выглядела маленькой девочкой, вернее, куклой с огромными голубыми глазами и крошечным носиком. Она знала несколько французских слов, чуть больше, чем отец, и акцент у нее был умилительный.
— Есть что-нибудь новое? — осведомилась она.
— Новое насчет чего, мисс?
— Насчет наших денег.
— Нет. Знаю только, что из воды вытащили... простите... труп. Жермен только что рассказал, что тело пробыло в воде двое суток — зацепилось за сваю южного причала.
— Южного причала...— повторила девушка, словно на уроке французского.
Она не поняла. Г-жа Дюпре говорила слишком быстро. Эва Митчел осмотрела бар, столовую, салон, вероятно отыскивая, где бы пристроиться, но в конце концов направилась к двери.
Хотя дождь все еще лил, она перешла через улицу и теперь в одиночестве прогуливалась по набережной. Издали она казалась еще более хрупкой, совсем ребенком.
У самой гавани инспектор и Митчел вышли из ангара, и полицейский сказал капитану порта:
— Да, это Тедди. Я вышлю вам его досье.
— Вы полагаете, что его убили?
— Не полагаю — уверен. Рано или поздно это должно было случиться. Знай вы Брауна, вы поняли бы меня. Тедди был его злым гением. Заставлял его делать то одно, то другое, и никогда, как нарочно, Брауну ничего не доставалось.
Последовали рукопожатия. Митчел был крайне возбужден. Пока они шагали по набережной, он забросал инспектора вопросами:
— Но вы передали этому парню мое предложение?
— Я буквально повторил ваши слова.
— Уверен, что он даже не заходил в отель.
— Но вы же говорили, что, стоит Брауну убедиться,
267


что все раскрылось, как он откажется от банкнот, лишь бы его оставили в покое.
Инспектор промолчал. Издали он увидел жандармов и полицейских в штатском. Обитатели Дьеппа тоже узнавали их, во всех лавках только и разговору было что о случившемся, хотя газеты даже не упоминали ни о каком преступлении или крупной краже.
— Ступайте к дочери, мистер Митчел.
— А знаете ли вы, что именно у меня он впервые показал свой акробатический номер. Раньше он был простым клоуном в бродячем цирке.
— Да. Идите к мисс Эве, она, должно быть, скучает одна в гостинице.
Малуэн измучился, пытаясь заснуть. Он так вертелся, что у него заболел затылок. Напрасно он пытался избавиться от беспокойных мыслей, они сами лезли в голову, стоило лишь на минутку расслабить волю.
— Отец встает,—объявила г-жа Малуэн, застилая стол скатертью.
— Рассказать ему?
— Посмотрим сперва, в каком он настроении. Я подам тебе знак.
Чаще всего Малуэн спускался вниз, надев на ночную рубашку лишь брюки да куртку и сунув ноги в домашние войлочные туфли.
Однако на этот раз он долго расхаживал по спальне, а когда распахнул дверь в кухню, на нем, как и накануне, был воскресный костюм.
— О каких таких секретах вы шептались все^утро? — проворчал он, подозрительно озираясь.
Он открыл кастрюлю и скривился:
— Опять капуста!
— Я хотела приготовить крабов,—растерялась жена.
— Ну и где же они?
На углу стола он увидел большой черный ключ и косынку Анриетты, которую дочь надевала, только когда ходила на берег.
— Ведь был отлив?
— Да, папа.
Г-жа Малуэн подала дочери знак — рассказывай.
— Сейчас объясню... В прошлый раз ты, наверное, забыл запереть сарай.
268


— Что ты болтаешь?
— Уверяю тебя, дверь была не заперта.
Нахмурив брови, он ждал продолжения, повернувшись спиной к плите и набивая трубку.
— Сперва я заметила на откосе жандарма. Мне надо было взять крюк и корзину...
В этот момент жена и дочь казались ему чуть ли не врагами.
— Ну и дальше? Ты что, онемела?
— В сарае я увидела мужчину,—торопливо выкрикнула Анриетта.— Он прятался за лодкой.
Малуэн ринулся к ней, словно хотел ударить.
— Что он тебе сказал? Повтори, что он тебе сказал!
— Луи! — простонала жена.
— Да говори же, черт тебя возьми!
— Он ничего не сказал. Я убежала.
Малуэн глубоко дышал, и взгляд его отяжелел, как бывало в кабачке, когда в воздухе пахло дракой.
— Ты сказала об этом жандарму?
— Нет,—чуть не плача, ответила Анриетта.
Он посмотрел на ключ и снова взорвался:
— Выходит, ты его заперла?
Ответить Анриетта уже не посмела. Она только кивнула и подняла руки, чтобы нрикрыться от ударов.
Малуэн задыхался. Ему надо было что-то сделать, не важно что, лишь бы дать разрядку нервному напряжению, и первой жертвой стала трубка —он изо всех сил швырнул ее на пол, и она раскололась, как яйцо.
— Гром небесный! Ты заперла его в сарае?
Одной трубки было мало, и г-жа Малуэн, следившая
за угрожающим взглядом мужа, поспешила убрать суповую миску.
— Гром небесный! — повторил он.
Все могло случиться, но такое! Человек из Лондона заперт именно в его сарае!
— Что ты собираешься делать, Луи?
Он схватил ключ и засунул его в карман.
— Что я собираюсь делать?
Да он и сам не знал. Но, чтобы их припугнуть, ухмыльнулся:
— Слушайте! Во-первых, вы обе будете молчать, понятно? Я не потерплю, чтобы ко мне приставали с расспросами. А теперь занимайтесь своими бабьими делами.
269


Тяжело ступая, он прошел через коридор, снял с вешалки фуражку и распахнул дверь. Дождь стал мельче, но чаще. Уже через несколько шагов по щекам и рукам у него побежала вода. Он не подумал, что надо взять старую деревянную трубку, и теперь ему нечего было курить.
Не пройдя и пятидесяти метров, он заметил жандарма, который стоял на краю скалы неподвижно, как часовой. Дальше виднелось море, зеленое с белыми полосами. А совсем вдалеке, на фоне безграничного неба, темнело пятно —дым ньюхейвенского парохода.
7.
— Привет! — бросил Малуэн, заложив руки в карманы и остановившись на краю обрыва.
Он мог позволить себе такую бесцеремонность: железнодорожник не ниже рангом, чем жандарм, и тот, посмотрев на форменную фуражку, понял это и по-приятельски ответил:
— Привет!
— Что-нибудь стряслось?
Малуэн делал вид, что смотрит на море, но косился в сторону сарая, крыша которого, наполовину из рифленого железа, наполовину толевая, находилась прямо под ним.
— Ищем какого-то англичанина,— вздохнул жандарм, поворачиваясь в сторону города, где при хорошем зрении можно было разглядеть часы на морском вокзале.
— А, так это англичанин.
У жандарма на уме было одно — когда его сменят, и Малуэну стало противно. Ему хотелось поболтать подольше, наговориться всласть: он понимал, что прячущийся в сарае человек услышит их. Начинался прилив. К пяти часам вода подойдет к скале и, если будет ветер, прибой заплещется у дверей сарая.
— Вы здесь живете? — спросил жандарм из вежливости.
Малуэн указал на три дома, высящиеся на откосе, и его собеседник сочувственно вздохнул:
— Не очень-то здесь весело!
— Скажите, а вдруг этот ваш англичанин вооружен?
— Вроде бы нет.
270


Уходить Малуэну не хотелось, но как-то уж очень странно торчать тут под дождем, пялясь на море. Однако именно дождь, присутствие жандарма, тоскливое зрелище мокрых крыш, белые барашки на зеленом море успокаивали его. Ему нужно было, чтобы вселенная казалась угрюмой. Он слушал стук дождевых капель по рифленому железу крыши и знал, что струи воды просачиваются внутрь.
— А точно известно, что он не покинул город? — спросил Малуэн так же равнодушно, как если бы попросил прикурить.
— Да я же знаю только то, что мне сказали. Инспектор Скотленд-Ярда утверждает, что у этого типа в кармане ни гроша, ни ножа, ни револьвера.
Это навело Малуэна на мысль, что его клоун сидит без еды. Ну, прямо с ума сойти: стой здесь и думай об одном и том же.
Не решил ли беглец, услышав голоса, что он окружен? Не дрожит ли от страха и холода? А что он испытал, когда вошла Анриетта?
Малуэн столкнул ногой с обрыва ком земли, и тот упал на рифленное железо крыши.
— Сарай ваш? — спросил жандарм.— У вас есть лодка?
— Плоскодонка. Но в ближайшие дни куплю моторку.
— С каких лет у вас на железной дороге выходят на пенсию?
— С пятидесяти пяти.
Они вели неторопливую беседу, а внизу по-прежнему сидел голодный человек! Малуэн пнул ногой еще один ком земли, как мальчишка, который гоняет камень, возвращаясь домой из школы. Но глаза у него забегали — в тот момент, когда жандарм поинтересовался насчет пенсии, стрелочник подумал: «Если я не отопру дверь, клоун через несколько дней умрет*.
Воображение тут же стало рисовать ему страшные картины: например, ночью, в самый разгар прилива, он тащит к морю худое одеревеневшее тело.
— Пойду перекушу,—пробормотал он.
И, засунув руки поглубже в карманы, направился к дому.
Хуже нет, чем давать волю мыслям. Ночью жандармы, несомненно, будут делать обход с карманными фонариками, и стоит человеку, на свою беду, пошевелиться...
271


Все, даже Эрнест, вернувшийся из школы, уже сидели за столом. Малуэн молча принялся за еду, поочередно поглядывая на домашних.
— Пойдешь со мной в город? — спросил он вдруг Анриетту.
Девушка посмотрела на мать, та кивнула:
— Вот и хорошо. Ступайте, прогуляйтесь вдвоем.
— А я? — заныл Эрнест.
— А ты останешься дома.
Малуэн поднялся в спальню причесаться и почистить костюм. Потом достал старую коробку, которая хранилась в зеркальном шкафу: надо взять немного денег. В коробке лежали тысячефранковый и пятисотфранковый билеты, и он украдкой сунул их в карман.
— Готова, Анриетта?
— Еще пять минут.
Когда он проходил мимо комнаты дочери, ему захотелось распахнуть дверь. В тазу плескалась вода. Малуэн на секунду приостановился и насмешливо бросил:
— Прихорашивайся, прихорашивайся!
Да, тот человек голоден. Дождь не прекращается, а в сарае, конечно, образовалось с десяток щелей, через которые каплет ледяная вода.
— Эрнест, выйди-ка на минуту.
— Зачем?
Малуэн выставил мальчика в коридор и протянул руки к огню, как делал обычно после мытья.
— Я обдумал то, о чем рассказала Анриетта утром,— сказал он жене.—Об этом никому ни слова, понятно?
— А если он сбежит на твоей лодке?
Об этом Малуэн не подумал. Он с огорчением вздохнул: 1
— Что поделаешь!
Анриетта напудрилась и подкрасилась, несколько переборщив с помадой, что было особенно заметно на фоне зеленого шелкового платья. Когда она надевала его, все сразу замечали, что она полнее, чем кажется.
— Куда пойдем?
— Посмотрим.
До тропинки вниз они шли молча, и Малуэну было беспричинно радостно, словно он отправился на праздник или на свадьбу и повседневная жизнь куда-то отступила.
— Хозяин за тобой не приударял?
272


— Еще чего!
Он изучал дочь своими маленькими глазками с удовольствием и в то же время с беспокойством.
— Я посоветовал матери никому не рассказывать о сарае. Разумеется, и ты никому не говори.
В порту отчаливал траулер, и весь экипаж, собравшийся на палубе, с улыбкой поглядывал на Анриетту. Она тоже шла не обычной своей походкой, а выступала как-то мягко, торжественно, и на лице ее светилась радость.
— Мы идем в кафе «Швейцария»?
Малуэн ответил не сразу, он посмотрел на свою стеклянную будку на конце порта и вздрогнул при мысли, что теперь богат. Это было неслыханно, неправдоподобно! В одиночестве он даже не отдавал себе отчета в том, что собой представляют такие деньги, но сейчас, прогуливаясь с дочерью, открывал для себя все новые и новые перспективы.
— Тебе не хочется снова идти на работу?
— Нет. Но это невозможно,— ответила она, не подозревая, какой смысл вложил в эти слова отец.
— А если бы стало возможно? И я одел бы тебя лучше, чем дочь Лене?
— Ну, эта сколько на себя ни истратит, так и останется пугалом огородным.
В стеклянной будке Малуэн различил фигуру сменщика. День был серый. Огней еще не зажигали, и все вокруг казалось мрачным и убогим. Дневной стрелочник тоже, наверно, видел его и завидовал, что он гуляет со своей прифрантившейся дочерью.
На углу набережной дежурили два жандарма, еще один —у входа в морской вокзал. Прохожие спешили. День угасал. Пешеходы жались к домам, чтобы их не забрызгали автомашины.
Кафе «Швейцария» зажгло огни. Зазвучал граммофон. Камелия уже сидела в своем углу и, поскольку Малуэн пришел с дочерью, делала вид, будто они незнакомы, что, однако ж, не помешало ей оглядеть Анриетту с головы до ног.
— Выпей-ка чего-нибудь сладкого, скажем ликеру. Официант! Один ликер и один кальвадос!
— Бенедиктин? — осведомился официант.
Анриетта поморщилась и покачала головой.
— Мне тоже кальвадос, только с сахаром.
Она первой заговорила о том, что их волновало.
273


— Я все думаю, есть ли у него еда. И потом, молодой он или старый?
Ни молодой, ни старый! Он человек без возраста. Печальный неприкаянный бедняга.
«Невезучий»,— подумал Малуэн, припоминая медленно плывущую шлюпку и человека в ней, погружающего багор в воду в поисках чемодана.
— Трубка была дорогая, отец?
— А что?
— Если не очень, то я куплю тебе другую.
Ему стало страшно — а вдруг она узнает, что трубка стоила двести пятьдесят франков?! Он перевел разговор на другую тему.
— Кажется, мать просила тебя купить голубую шерсть?
— Да. Она хочет, чтобы я связала Эрнесту свитер.
Интересно, сколько стоит мех, который носит Камелия? Малуэн вспомнил, как однажды, целуя девицу, он прикоснулся к теплому надушенному меху. В мехах он не разбирался и спросил об этом у дочери. Анриетта высокомерно ответила:
— Держу пари, что он искусственный! А женщина эта — шлюха. Я ее знаю. По утрам она приходила в мясную лавку в грязном халате и стоптанных туфлях.
— А искусственный мех сколько может стоить?
— Пожалуй, три сотни франков.
Он выпил вторую рюмку кальвадоса и вынул для расплаты с официантом пятисотфранковый билет.
— Пошли!
— Куда?
— Увидишь!
Бывают дни, когда алкоголь не действует или просто вызывает головную боль, иной же раз он вселяет в душу надежду и оптимизм. Так было сейчас с Малуэном. Глаза его блестели и, выходя, он тайком дружески помахал Камелии.
Стемнело. Витрины светились огнями. Зонты прохожих сталкивались. Малуэн заметил на одной молодой женщине элегантный голубой плащ и тут же решил купить дочери такой же. С безразличным видом и легкой улыбкой он завел Анриетту в магазин «Новые галереи», прошел от секции к той, где торговали непромокаемой одеждой, и сразу же подозвал продавщицу:
— Покажите-ка нам голубые плащи.
274


— Простые или шелковые?
Пока дочь примеряла, Малуэн думал об инспекторе Скотленд-Ярда, именно ему адресуя вызывающую улыбку. Он бросал вызов не только инспектору, но и простофиле-жандарму, своему утреннему собеседнику, и маленькому комиссару, который все еще, вероятно, бегал под дождем как одержимый.
— Сколько? — спросил он.
— Сто семьдесят пять франков. К плащу можем предложить подходящий берет.
Он купил и берет за двадцать франков, потом оглядел полки —нельзя ли еще что-нибудь приобрести.
— Останетесь в плаще, мадмуазель?
Само собой. И она дала свой адрес, чтобы ей отослали старое пальто. На улице стрелочника и его дочь охватило еще более праздничное настроение. Прохожие замечали это по их возбужденным, улыбающимся лицам. Малуэн решил про себя, что может полностью израсходовать взятые в коробке пятьсот франков.
— Туфли у тебя еще хорошие?
— Не промокают, но к голубому плащу не подходят.
Купили и туфли. Было радостно подойти к кассе и
спросить с самым равнодушным видом, словно сумма не имела для них никакого значения:
— Сколько с нас?
Г-жа Малуэн пробегала бы по городу полмесяца, прежде чем выбрала такую пару обуви! Жандарма наверняка уже сменили. Может быть, вообще сняли пост — нельзя же веки вечные охранять берег только потому, что кто-то сбежал.
— Довольна?
— Еще бы! Но что скажет мать?
Глаза его совсем сузились, он молча подвел дочь к магазину перчаток:
— Входи.
Анриетта уже с беспокойством поглядывала на возбужденное лицо отца.
— Вам на меху или на шерстяной подкладке?
— Какие получше.
Самое удивительное, что ему хотелось плакать от радости и волнения. Он словно жил теперь в каком-то ином мире. Не будь он богат, сидел бы сейчас дома, что-нибудь мастерил, как всегда после полудня, или играл в домино в кабачке.
275


— Купи пару и для матери. Она будет довольна.
— Я размера не знаю.
— Если они не подойдут, мы обменяем, мадемуазель,— поспешно вмешалась продавщица.
Все вокруг были любезны. В соседнем магазине, где они покупали чулки, к Анриетте обратились: «сударыня», и Малуэн отвернулся, чтобы спрятать улыбку.
Все это прекрасно, но на что надеется человек, укрывшийся в сарае? У него ни гроша. Полиции известны его приметы.
Неожиданно Малуэна перестали интересовать покупки дочери. Убийца забрался в его сарай. Не собирается ли он под покровом ночи проникнуть к Малуэнам? Дом он знает. Не может же он догадаться, что чемодан остался в будке стрелочника. Знает он и то, что Малуэн по ночам на работе.
В газетах полно историй подобного рода: рецидивист, разыскиваемый правосудием, понимая, что ему терять больше нечего, проникает в стоящий на отшибе дом или ферму, убивает женщин и стариков топором или ломом, забирает деньги, опустошает кладовку, а вино пьет прямо из бутылки, отбив горлышко.
— Сколько? — спросил Малуэн кассиршу упавшим голосом.
Анриетта заметила, что отец переменился в лице, и тихонько сказала:
— Считаешь, что это слишком дорого?
— Да нет же!
— Рассердился?
— Говорю тебе—нет!
Малуэн не любил Эрнеста, потому что все находили в нем сходство с дядей, а мать всегда защищала сына от поучений отца. Но все же он купил ему новый раиец и акварельные краски. Анриетта несла покупки, дождь поредел, но капли стучали по бумажным пакетам с вещами.
Что бы еще купить? Теперь, когда он разменял и тысячефранковый билет, не было расчета останавливаться. Но мысль купить что-нибудь для себя даже не приходила ему в голову.
— Ты должен купить себе новую фуражку, отец.
Ах да, фуражку железнодорожника. А почему не всю
форму?
— Зайдем сюда на минутку.
276


Это было бистро, и у бара он проглотил аперитив в надежде вернуть себе хорошее настроение. Ведь он даже не имеет права оставаться ночью дома, чтобы охранять свою семью!
— Чего выпьешь?
— Ничего. Не хочется мне.
— И все-таки налейте ей рюмочку,— сказал Малуэн официанту. Ведь если она не выпьет, это будет вроде как упрек.— Пей, вреда не будет. Где тут есть меховой магазин?
— Напротив почты.
Малуэн пьянел, от навязчивых мыслей становился упрямей. У меховщика он вел себя не слишком любезно.
— Сколько стоит лиса?
— Настоящая? От пятисот франков и выше.
— Покажите.
Дочь потянула его за рукав.
— Не надо! Мать рассердится. Искусственная тоже хороша.
— Отстань!
Радостное чувство опьянения у Анриетты стало проходить, но оно вернулось, как только мех обвил ей шею. Это была рыжая лиса, не подходившая к плащу.
— В ней и пойдете?
Еще бы, конечно, в ней! Они снова вышли на улицу со своими пакетами.
— Не пора ли возвращаться? — забеспокоилась Ан- риетта.
Она перешла на другую сторону, чтобы пройти мимо мясной, но жалюзи были опущены, лавка пуста. На углу какая-то женщина расспрашивала прохожего. Малуэн обратил на нее внимание, потому что говорила она по-английски. На ней был черный костюм, легкий не по сезону. У женщины были неправильные черты лица, рыжие волосы выбивались из-под шляпки, тонкую шею украшала золотая цепочка с медальоном.
— Купи-ка газеты,— сказал Малуэн дочери.
Он старался не глядеть на застекленную будку. Обходя кафе «Швейцария», чтобы выйти на набережную, они вновь столкнулись с Камелией, стоявшей в укромном местечке с английским инспектором.
Малуэн ускорил шаг. Его не в чем упрекнуть! Он не сделал ничего дурного. Нахмурив брови, он обдумы¬
277


вал, как покончить с сараем. А потом пусть пройдет несколько недель или месяцев, и тогда можно будет попроситься на пенсию.
Он переедет куда-нибудь, только обязательно в пределах Нормандии, например к югу от Сены, скажем в район Кана. Купит парусную лодку и будет удить рыбку в свое удовольствие.
— Я все думаю, что скажет мать.
По мере приближения к дому беспокойство Анриет- ты возрастало. У Малуэна оставалось ровно столько времени, чтобы успеть переодеться и поужинать перед уходом на работу.
Не попытается ли тот человек ночью выйти из своего убежища? За плоскодонкой лежат инструменты. Доски можно пропилить...
Не знать, где сейчас клоун, было ужасно, но еще ужаснее знать, что англичанин в сарае! Разве клоун остановился перед убийством сообщника? Нет! Убил запросто, так хладнокровно, что и представить себе невозможно, если своими глазами не видел. Может быть, именно поэтому Малуэн не испытал потрясения.
Если клоун не ел со вчерашнего дня, то, наверное, совсем плох: он и раныпе-то выглядел вконец измученным.
Однако в темноте сарая он обладает известным преимуществом...
Не лучше ли тихо, не привлекая ничьего внимания, потолковать с ним через стенку и предложить часть банкнот?
— У нас кто-то в гостях,— заметила Анриетта, когда
они подходили к дому. ^
— Почему ты так думаешь?
— Коридор освещен.
Когда чужих не было, свет в прихожей не зажигали.
— Ключи при тебе?
Анриетта отперла дверь. Послышались голоса. Дочь решила оставить одежду и покупки в коридоре, но отец подтолкнул ее к кухне.
Там находился шурин со своей женой.
— А я и не знал, что вы придете,—сказал Малуэн, не глядя им в лицо.
В тот же миг раздался возглас матери:
— Что это, Анриетта? Это тебе отец купил?
278


Она ощупывала плащ, шляпку, перчатки, посматривая на мужа с возрастающей тревогой.
— А мне ничего не купили? — захныкал Эрнест, развязывая пакет с чулками.
Золовка нашла плащ слишком кричащим. Шурин проронил:
— Я только что толковал сестре, что ты неправильно поступил, сняв Анриетту с надежного места у коммерсантов с деньгами.
На кухне собралось слишком много народу, да и пакеты с покупками усугубляли беспорядок. Говорили все разом. Анриетта показывала туфли. На плите что-то подгорало.
— По нынешним временам трудно найти хорошее место.
Малуэн опустил голову, как разъяренный бык. Все вокруг были возбуждены. Он чувствовал, что среди этой суматохи ему так и не удастся прийти к какому-то определенному решению.
— К черту все! — наконец выругался он и, пав духом, открыл дверь.
Он поднялся в спальню, чтобы переодеться, и до того, как щелкнуть выключателем, утер глаза.
8.
Холл от столовой отделяла застекленная перегородка, и г-жа Дюпре могла руководить обслуживанием клиентов со своего места: одно окошко связывало ее со столовой, второе —с буфетной.
Этим вечером было малолюдно. К обеду зашла пара, осведомившаяся о стоимости блюд: молодожены скромного достатка, которые отправлялись в Лондон в свадебное путешествие. Их посадили в левый угол, где они и принялись за еду, подавленные пышностью серебряных приборов и фраком Жермена.
За столом сидели только англичане, если не считать представителя какой-то фирмы, приехавшего в Дьепп недели на две.
Старый Митчел с дочерью расположились по одну сторону стола, инспектор Молиссон —по другую.
Обед проходил в тишине, и г-жа Дюпре знала, что до конца его все будут молчать. Так всегда, когда в зале
279


не накрывают по крайней мере пять столов. Сразу воцаряется всеобщая неловкость, и посторонний, случайно завернувший поесть, невольно останавливается на пороге и тут же уходит. Поскольку зал был пуст, Жермен подавал кушанья очень быстро и накидывался на пустые тарелки, словно на добычу.
Когда он стал разносить сыр, хлопнула входная дверь. Послышались неуверенные шаги, и появилась молодая женщина. Она застенчиво огляделась по сторонам.
— Хотите снять номер? — громко спросила хозяйка со своего места.
Женщина ответила по-английски, и г-жа Дюпре позвала Жермена, который немного знал этот язык.
Молиссон из столовой увидел женщину и поднялся, чтобы узнать причину ее взволнованности.
— Это жена Брауна,— прошептал он, перед тем как направиться в холл.— Хотел бы я знать, что ей здесь нужно.
— Я знаю.— Эва Митчел тоже встала, положила салфетку на стол и чуточку вызывающе улыбнулась инспектору.—Это я вызвала ее телеграммой.
Она не теряла ни минуты, нисколько не колебалась, как будто все предусмотрела заранее. Еще с порога холла спросила по-английски:
— Миссис Браун, если не ошибаюсь? Будьте любезны пройти со мной в салон. Я — мисс Митчел.
М-с Браун было под тридцать, когда-то, лет десять назад, она была, видно, очень красива какой-то хрупкой красотой, которая еще не исчезла, но несколько потускнела. Перед тем как выйти за Брауна, она была одной из герлз в третьеразрядной труппе. Незаметная и покорная тогда, как и теперь, она со все той же улыбкой как бы просила прощения за то, что вообще существует на свете.
Эва Митчел присела на ручку кресла и закурила сигарету.
— Нет ли у вас известий от мужа?
— Нет. Он, вероятно, в Роттердаме. Когда пришла ваша телеграмма, я подумала, что с ним произошел несчастный случай.
— Чем, по-вашему, занимается мистер Браун?
— Он коммивояжер одной французской фирмы по производству театрального грима и париков.
— Если он так сказал вам, значит, солгал. Муж ваш грабитель, а господин, сидящий рядом с моим отцом,—
280


инспектор Скотленд-Ярда, которому поручено его арестовать.
Она сказала это так просто, что м-с Браун окаменела, широко раскрыв глаза и даже не пытаясь протестовать.
— Мой отец, которого вы видите, директор «Палладиума» Хэролд Митчел.
Маленькая м-с Браун слегка поклонилась, скорее ослепленная этим именем, чем напуганная обвинениями девушки.
— Ваш муж украл у него больше пяти тысяч фунтов.
Молиссон наблюдал за женщинами через стекла перегородки: ему показалось, что м-с Браун, которая, сложив руки на замке своей сумочки и стоя перед мисс Митчел, сидевшей на ручке кресла, готова сделать все, что прикажет собеседница.
— Если вам нужны доказательства, могу пригласить инспектора.
М-с Браун из вежливости покачала головой.
Именно в это время Малуэн вошел в свою застекленную будку, бросив обычное:
— Привет!
— Привет, старина! Что с тобой? — спросил сменщик.
— Со мной? А что со мной может быть? — Он поставил на печку бидон, выложил на стол сандвичи, вынул из кармана газету.— Порт все еще кишмя кишит жандармами?
— Теперь они совершают обходы. Мелькнул карманный фонарик в каком-нибудь закоулке, значит, они там и шарят.
Эва Митчел не теряла времени, чтобы не дать собеседнице опомниться.
— Эти деньги — все, что осталось у нас с отцом. Если Браун вернет их, мы выделим ему часть и не станем возбуждать дела. Если же откажется, он будет судим и повешен за убийство.
— За убийство?
— Здесь, в Дьеппе, три дня тому назад ваш муж убил своего сообщника Тедди. Вы знали Тедди, не так ли?
— Он работал на ту же фирму, что и мой муж.
281


— Другими словами, они вместе проделывали свои номера.
Браун обчистил контору моего отца и присоединился к Тедди в Дьеппе. Видимо, при дележе они повздорили, и ваш муж убил Тедди. Не верите, позовите инспектора. Теперь Браун скрывается где-то в городе, и именно вы должны его найти и передать ему, что я сказала. Деньги у вас есть?
— Я уехала из Ньюхейвена с двумя фунтами.
— Вот еще два. Поесть и переночевать можете здесь. Это недорого.
— Что я должна сделать?
Она еще не плакала, но была уже близка к тому, постепенно начиная осознавать происшедшее.
— Вам виднее. Ищите! Дайте объявление в газету. Возможно, инспектор вам что-нибудь посоветует.
Эва Митчел вернулась к столу и принялась за десерт. Молиссон с изумлением воззрился на нее.
— Что вы ей сказали?
— Правду. Она скорее найдет мужа, чем мы. Может быть, узнав о ее приезде, он явится сам.
— А если она его найдет? — остолбенело выдавил он.
— Этого я и добиваюсь.
— Но ведь он совершил преступление...
— Во Франции нас это не касается. Пусть этим занимается французская полиция.
Отец наблюдал за дочерью с не меньшим удивлением, но к его восхищению примешивалось чувство неловкости.
— Почему ты ничего не сказала нам?
— Потому что вы могли помешать мне вызвать ее.
Эва сидела спиной к застекленной перегородке салона, и только инспектор по-прежнему видел м-с Браун, которая съежилась в кресле, закрыв лицо руками. Молиссон положил салфетку на стол и вышел в салон. Молодая женщина подняла голову на шум шагов и, не отрывая рук от лица, тяжело вздохнула:
— Это правда?
— Правда,—ответил он, садясь рядом.—Браун в трудном положении. Раньше ему угрожала только тюрьма, но теперь...
— А правда ли, что, если он вернет деньги...
— Да, Митчел отзовет свою жалобу. Скотленд-Ярд не станет его разыскивать. Им займется французская
282


полиция. А уж ускользнуть от нее —дело Брауна. На кого вы оставили мальчика?
— Мальчика и девочку,—машинально поправила она.— За ними присмотрит соседка. Но скажите, что я должна делать?
Инспектор посмотрел на Митчелов, продолжавших есть, потом на выцветший ковер и закурил трубку.
— Вероятно, разумней всего просто походить по городу, заглядывая в самые безлюдные места. Дьепп невелик. Есть шанс, что Браун вас заметит.
Ей было страшно —это читалось у нее в глазах. Ее пугали пустынные улицы и даже встреча с мужем. Мо- лиссон не знал, что еще сказать.
— Прежде всего, советую вам пообедать и лечь спать. Завтра у вас будет достаточно времени принять решение.
И она осталась одна в маленьком салоне, куда зашла хозяйка и спросила по-французски, не хочет ли гостья пообедать? Англичанка не поняла. Г-жа Дюпре жестами объяснила, но м-с Браун покачала головой.
— Вот увидите, она его найдет,— твердила Эва Митчел.— Я знаю, ей тяжело, но и моему отцу в его возрасте нелегко остаться без денег, когда он сам обогатил стольких актеров.
Молодожены встали из-за стола, перешли в салон, но тут же его покинули, увидев женщину с красными от слез глазами. Муж спросил у хозяйки:
— Есть в городе кино?
Туда они и отправились. В «Мулен-Руж», на своем обычном месте у бара, сидела Камелия с блуждающим взглядом и горькой складкой у рта. Хозяин только что дочитал газету.
— Ты его знала?
— Малыша? Его звали Тедди. Он приезжал во Францию почти каждый месяц и всегда вспоминал обо мне. Я знала, что он занимается опасными и незаконными делами. В определенные моменты любой человек может проговориться, но Тедди был не из таких. Это был настоящий джентльмен, как говорят англичане. Вежливый, воспитанный. Всегда пропускал меня первой в номер и никогда не уходил, пока не уйду я...
Камелия запнулась.
— Только не этот вальс,— крикнула она музыкантам и объяснила хозяину: — Именно его играли, когда он был здесь в последний раз с тем худым верзилой. Я
283


предложила ему потанцевать, но он ответил, что сейчас занят и вернется попозже. Мне не понравилось лицо его товарища, и я тихо сказала Тедди: «Остерегайся своего дружка!» У меня всегда бывает предчувствие. Так было, например, когда умер мой брат... И тут Тедди подмигнул мне. Они выпили три-четыре стаканчика виски, бармен наверняка помнит, и ушли. Я танцевала с Деде, а на душе было тоскливо. Я словно чувствовала, что Тедди не вернется. На следующий день я раза два- три встретила его дружка. Даже говорила с ним. Но еще ничего не знала, иначе тут же позвала бы легавых.
Ее слушали официант и таксист, который каждый вечер заезжал в кабаре пропустить рюмочку.
— Я все думаю, где убийца может скрываться,— промолвил хозяин, наливая рюмку Камелии...
М-с Браун вышла из отеля, никому не сказавшись. Однако, опасаясь, как бы она не наделала глупостей, инспектор последовал за ней. Города она не знала и сперва шла вдоль дамбы в темноте. Вокруг было безлюдно. Затем она вернулась, дошла до освещенной улицы, прошла еще немного и, сама того не заметив, оказалась в центре города.
Шла она спотыкаясь, как очень усталый человек. То пускалась бежать, то, вконец обессилев, внезапно останавливалась. Прохожие оглядывались на нее. Молиссон, видевший только ее спину, догадывался, что она плачет, и спрашивал себя, в чьих интересах действовала Эва — старика отца или своих?
Сыщик был недоволен: он предпочел бы сам сообщить м-с Браун ужасное известие, чем быть свидетелем того, как светловолосая девчонка Эва без*, колебаний доводит до конца задуманный план.
Что могла предпринять маленькая м-с Браун? Она ведь наверняка думает, что от нее зависит сейчас жизнь мужа, что она должна во что бы то ни стало найти его и заставить отдать пять тысяч фунтов.
Дождь перестал, но мостовые были еще мокрыми, и в свете газовых фонарей блестели лужи. Внезапно м-с Браун вышла к самой воде, долго неподвижно стояла у парапета, затем повернула обратно. Столкнувшись с инспектором, она воскликнула:
— Скажите, что я должна сделать?
Она и плакала и не плакала: лицо кривила стра¬
284


дальческая гримаса, но слез не было —они уже иссякли.
— Я провожу вас в отель, вам следует поспать. Мисс Митчел напрасно дала телеграмму.
— Но ведь она хотела спасти Брауна.
Женщина лишь с трудом дала себя увести и время
от времени останавливалась у темных улочек с явным намерением громко позвать мужа.
— Идемте же.
— А если он прячется здесь?
Внезапно она быстро заговорила:
— Я знаю Тедди Бастера. Браун говорил, что это его патрон, просил быть с ним любезной.
— Да, нечто вроде патрона,— вздохнул Молиссон, которого это глупое хождение по городу утомило больше, чем целый день расследования.—Пойдемте.
— Он хотя бы в пальто?
— Нет. Плащ остался в отеле.
Похолодало. Стоит подуть восточному ветру, и к утру подморозит.
— Где же он найдет себе еду?
— Не знаю, миссис Браун. Не задавайте мне больше вопросов. Завтра мы, наверное, все узнаем.
Пересекая холл отеля, они увидели в салоне Эву Митчел с отцом —те играли в шашки. Молиссон подумал, не следует ли ему уложить м-с Браун в постель — настолько она ослабела.
— Обещаете, что до завтра ничего не предпримете?
— Да, да, конечно.
Спустя десять минут он звонил из телефонной будки местному комиссару.
— Алло! Вы, комиссар? Ничего не нашли?
— Ничего. Обходы будут длиться всю ночь. Есть почти полная уверенность, что он все еще в городе. Да, кстати, мне доложили, что на пароходе прибыла англичанка с паспортом на имя миссис Браун. Это...
— ...его жена. Я занимаюсь ею.
У себя в будке Малуэн отбросил газету, которую только что прочел. Это был местный листок: большие столичные газеты делом не заинтересовались. Изложена была вся история. Репортеру, видимо, удалось «разговорить» Молиссона, так как газета сообщала сведения
285


о прошлом Брауна, приводила все подробности ограбления «Палладиума» и даже поместила фотографию старика Митчела и его дочери, выходящих из отеля «Нью- хейвен».
Уже два дня Малуэн бессознательно избегал смотреть на шкафчик, и все эти два дня голова у него просто раскалывалась от раздумий. Это было тем более нестерпимо, что занимали его, в сущности, одни и те же мысли.
Не поступил ли он неосторожно, сделав сегодня такие покупки? Вчера шурин, ясное дело, что-то заподозрил. Не зря же он заметил:
— Можно подумать, тебе достался главный выигрыш в лотерее!
Не хотелось Малуэну смотреть и в сторону откоса, где скала казалась черным, чернее самой темноты пятном. Он никогда не предполагал, что этим чемоданом будет заниматься столько народу. Но, может быть, самое сильное впечатление на него произвел не инспектор Скотленд-Ярда, а старик Митчел с его замашками хозяина. Такой человек, спроси он, скажем, у Малуэна адрес отеля или магазина, наверняка дал бы ему на чай. И стрелочник взял бы!
Возможно ли, что у Митчела нет больше ни гроша? Эта мысль льстила Малуэну и в то же время смущала его. В довершение всего газетная заметка кончалась фразой, которая врезалась Малуэну в память:
«У Брауна жена и двое детей, которые живут в Нъюхейвене и, по всей видимости, ничего еще не знают».
Перед его взором стоял Браун, в мяхом плаще, поношенном костюме, стоптанных ботинках. Он представлял себе дом, построенный на обрыве в Ньюхейвене, похожий на его собственный на обрыве в Дьеппе, разве что чуть побогаче, да и то вряд ли.
Малуэн открыл запрошенный третий путь, выпил чашку обжигающе горячего кофе. Он заметил на набережной инспектора Молиссона, разговаривавшего с англичанкой, которую после полудня встретил на улице.
Малуэн задыхался. Он чувствовал, что должен что-то сделать. Был момент, когда ему захотелось открыть шкафчик и выбросить чемодан в море.
А толку что? Нет, это ничего не изменит. Будь у него хотя бы уверенность, что через неделю-другую,
286


когда все успокоится, он сумеет найти его на том же месте! Но чемодан унесет отливом, или он погрузится в ил, или зацепится за якорь какого-нибудь парохода.
Казалось, он не думал о Брауне. Он не хотел о нем думать. И тем не менее все его мысли неизменно возвращались к сараю. Он так часто рыбачил по ночам, что знал, насколько и когда поднимается уровень моря. Ему чудился шелест прибоя о гальку, он вдыхал запах смолы, которой покрыл свою плоскодонку, и был уверен, что Браун уже перепачкал свою одежду.
Жандармы наверняка осмотрели пещеры в скале. Но они явятся снова. Проходя мимо сарая, кто-нибудь из них, может быть, пнет ногой стену искажет: «А вдруг он здесь?»
— Взламывать дверь они не имеют права,—сказал вполголоса Малуэн.
Но если человек в сарае вдруг чем-то выдаст свое присутствие, разве жандармы станут раздумывать? Хорошо это будет или плохо? И упомянет ли Браун о стрелочнике?
Когда пароход из Ньюхейвена вошел в порт, Малуэн не обратил внимания на его маневры. Он ничего не видел, кроме игры света и тени. И ничего не слышал, кроме звонка, подававшего сигнал о переводе стрелок. Все остальное сливалось в неясный гул.
Не решался он смотреть и в сторону своего дома, где уже давно погас свет. В сарае достаточно инструментов, чтобы взломать замок. Если Браун знает, что деньги у Малуэна, он, скорее всего, подумает, что стрелочник спрятал чемодан у себя дома.
Комиссар, стоя у входа в морской вокзал, окидывал взглядом каждого пассажира, и Малуэн чуть было не подошел к нему. Может, наказание будет не слишком строгим? Судимости у него не было. Все бросятся его защищать. Но чемодан, конечно, отберут! И место свое он потеряет!
Он будет вынужден, подобно Батисту, что-то мастерить, продавать рыбу на улицах или делать что-нибудь в том же роде. Анриетте придется вернуться на работу, и она будет злиться на отца. А жена — без устали повторять:
— Вот что получается, когда хочешь быть всех умней!
Шурин будет на седьмом небе от злорадства. Эрнест
и тот перестанет его слушаться.
Если б он мог спуститься хоть на несколько минут
287


в «Мулен-Руж», он бы навился. Даже с Камелией ношел бы, лишь бы доказать себе, что он еще здоровый и сильный мужчина.
Малуэн видел только двух жандармов. Но когда ушел парижский скорый, стали заметны блуждающие огни карманных фонарей, и он понял, что поиск продолжается. Патруль прошел мимо поста стрелочника, и луч света скользнул по железной лестнице.
Только спустя часа два он заметил огни фонарей на противоположной стороне гавани, буквально в ста метрах от его дома.
— Человек голоден! — процедил сквозь зубы Малуэн и тут же добавил: — С этим нужно кончать!
Провести еще несколько ночей так, как он провел три последних, просто немыслимо. Он еще не знал, что сделает, но решил обязательно что-то предпринять. Если бы не его идиотская служба, Малуэн немедленно отправился бы к сараю, но пост без присмотра оставлять нельзя.
Приняв решение, Малуэн почувствовал, что на душе стало легче. Он взглянул на часы — до смены оставалось три часа, и он прождал их. Рыбный рынок открылся еще затемно. Занимался день, ясный и холодный. Сменщик явился в промерзшей одежде, из носа у него текло.
— Порядок?
— Порядок.
Ничего заранее не обдумав, Малуэн прошел по то- роговой улице, где только что открылась колбасная, купил колбасы, две коробки сардин, кусок паштета и опасливо оглядел себя в зеркало на стене.
На рынке он завернул в кабачок и попросил наполнить голубой бидончик разливной водкой.
9.
Возможно, за ним наблюдают в бинокль. Так нередко делают рыбаки, выбирая сеть недалеко от берега. Заметят черную точку на скале или у ее подножия и говорят: — А вот и Малуэн пошел за крабами.
И если руки не заняты сетью, берут бинокль — он у них всегда наготове —и рассматривают берег.
В перламутровом свете рождающегося дня виднелись
288


три рыбачьих баркаса —два с коричневыми парусами, один с голубыми.
Малуэн шагал к сараю с тем внешним спокойствием, за которым скрывается страх. Да, он испытывал страх, как если бы ему предстояло что-нибудь трудное — разговор с высоким начальством или выступление на митинге.
В такие моменты голова особенно ясна. Все видишь, все слышишь и в то же время вроде бы раздваиваешься. Вставляя ключ в замок, Малуэн как бы видел себя со стороны или в зеркале.
Можно было приоткрыть дверь на несколько сантиметров, швырнуть в сарай еду, снова запереть его и уйти. Можно было просто удалиться, оставив дверь открытой. Он уже перебрал в уме столько вариантов, что потерял к ним интерес.
Поступит он так или иначе, цель одна —лишь бы что-то сделать. Что — не имело значения. Просто он знал: отступать поздно.
Ключ повернулся легко: Малуэн бережно относился к своим вещам, и замок был смазан. Для начала стрелочник приоткрыл дверь и уставился в полумрак, где вырисовывался нос плоскодонки, которую он перекупил у одного рыбака, промышлявшего треской.
Все было тихо. Ни звука, ни шороха. Малуэн не уловил даже движения воздуха, всегда выдающего присутствие живого существа.
Тогда он приоткрыл дверь пошире, в сарай ворвался свет, и в то же время в нос ударило острым запахом человеческих нечистот. Малуэн нахмурился и внимательно осмотрел все, что окружало лодку, стоявшую на деревянных катках. Справа — бочонок со смолой, слева — груды корзин, и всюду, до самых дальних уголков, форменный хаос — разбросанные доски, ящики, якорь, пеньковые тросы, старые банки.
«Душновато здесь»,— подумал он.
Ему никогда не доводилось оставаться в сарае при закрытых дверях, и его раздражала едкая вонь, но он снова и снова обшаривал глазами стены.
Машинально, просто потому, что он за этим и пришел, Малуэн вынул из кармана колбасу и положил на плоскодонку, то и дело оглядываясь по сторонам —не высунется ли где рука или нога.
— Господин Браун...—заговорил он так, как если б встретил знакомого.
10 Жорж Снменон, т. 3
289


Рядом с колбасой легли обе коробки с сардинами.
— Послушайте, господин Браун, я знаю, что вы здесь. Сарай принадлежит мне. Если бы я хотел вас выдать, то сделал бы это еще вчера...
Он прислушивался, чуть подавшись вперед, как человек, бросивший камень в таинственную глубь колодца. Ни звука, кроме эха его собственного голоса.
— Ладно, как хотите. Только заметьте, я пришел по-хорошему. Вчера не мог —у обрыва, как раз над вами, стоял жандарм.
Голубой бидончик Малуэн по-прежнему держал в руке, почему-то не решаясь пошевелиться. Он говорил, как актер, заучивший текст, хотя на самом деле импровизировал:
— Сейчас самое важное — поесть. Я принес колбасу, сардины, паштет. Вы меня слышите?
Уши у него покраснели, как в детстве, когда нужно было декламировать стихи, но голос посуровел.
— Зря вы хитрите. Я же знаю, что вы меня слышите. Если бы вы ушли, замок был бы сломан, а дверь приоткрыта.
Да где же он? За бочонком со смолой? За грудой корзин? А может, под лодкой? Там места хватает.
— Оставляю вам еду и бидончик с водкой. Думаю, мне лучше снова запереть дверь, а то жандармы увидят при повторном обходе, что она открыта, и могут заглянуть сюда.
Раньше ему никогда не доводилось говорить в пустоту. Это сбивало с толку и вызывало раздражение.
— Послушайте, мы не можем терять время. Я должен знать —вы живы или мертвы.
Он даже не улыбнулся при мысли, что, моЗкет быть, обращается к мертвецу.
— Скажите хоть слово или подайте какой-нибудь знак. Я не буду пытаться вас увидеть и тут же уйду, а завтра опять принесу еды.
Малуэн выждал еще, но взгляд у него стал жестким. У рта появилась угрожающая складка, и он набычился — верный признак того, что вот-вот вспылит.
— Не пытайтесь делать вид, будто не понимаете по-французски. Я сам слышал, как вы разговаривали с Камелией.
Он подождал еще. Чтобы не выйти из себя, мысленно сосчитал до десяти.
290


— Считаю до трех,— объявил он громко — Раз... Два...
Теперь это был уже не только гнев. Появился страх.
Малуэн не смел больше шевельнуться. Говорил себе, что стоит обыскать сарай, как он наткнется на бездыханное тело, скорченное где-нибудь в углу, как крыса, объевшаяся отравленным зерном. На секунду он подумал о запахе...
Нет, за сутки труп не разлагается!
— Ладно, ухожу.
Он и впрямь отступил на шаг с намерением уйти. Сзади, за открытой дверью, сверкало залитое солнцем море. Было так просто выйти, оставив еду на плоскодонке.
— Я ухожу,— повторил он.
Но не уходил. Не мог уйти. Ноги словно приросли к земле.
— Признайтесь, так не очень-то честно. Я же пришел по-хорошему...
«Да уходи же, дурень!» — говорил ему внутренний голос. А он ему отвечал: «Одну минутку... Всего минутку... Он откликнется, и я сразу уйду».— «Но будет поздно!»—А разве это моя вина?»
Да, его ли вина в том, что он не в силах переступить порог, вернуться в ожидающий его мир/ солнца и свежести? Глаза его блуждали по сторонам. Голос утратил уверенность, зазвучал умоляюще:
— Господин Браун, не ждите, пока я разозлюсь.
В предчувствии решающей минуты, его охватила дрожь.
— В последний раз считаю до трех. Раз... два...
Он по-прежнему смотрел прямо перед собой, забыв, что за спиной у него самый темный угол сарая. Именно там что-то легонько треснуло, и, прежде чем Малуэн успел повернуться, ему нанесли удар по правому плечу. Ударили чем-то тяжелым — ломом или заостренным концом молота.
— Сволочь! — рявкнул он, круто повернувшись.
Позади него стоял Браун. Во всяком случае, тот, кто
был Брауном и кому во время разговора Малуэна с самим собой стоило только протянуть руку, чтобы прикоснуться к нему.
Англичанин оброс рыжей бородой. Глаза его сверкали в полутьме, кадык ходил вверх и вниз в такт горячему прерывистому дыханию.
ю*
291


Рука вторично занесла оружие — не молот, а крюк, которым достают крабов из-под камней и водорослей.
Малуэн инстинктивно перехватил поднятую руку, завернул ее так, что затрещали кости, и вырвал крюк.
Нервозности как не бывало. Он смотрел на скорчившегося от боли человека. Тот весь напрягся, готовясь к прыжку. Малуэн уже не думал, что это Браун да и вообще человек. Он сознавал только, что это живое существо, готовое вцепиться в него, что сейчас тела их тесно сплетутся, покатятся по земле, а пальцы постараются вцепиться в горло, выдавить глаза, выкрутить конечности.
И тогда Малуэн ударил — быстро, точно, безжалостно. Он даже не прицелился. Крюк вошел в нечто мягкое, и это нечто вскрикнуло.
Но человек еще жил. Глаза его блестели. К Малуэну потянулась рука.
— Получай! — выдохнул стрелочник и снова ударил крюком.
Каждый удар отдавался в его теле, как в тот день, когда он забил крысу каблуком. Бить пришлось раз десять: крыса хотела жить.
Он снова ощутил на лице чужое горячее дыхание, ноги его коснулась рука, пытающаяся его свалить.
— Получай! Получай!
Поверженный уже едва шевелился. Он корчился на земле. Пальцы его медленно разжались. Тело свела новая судорога, и Малуэн изготовился к удару.
Англичанин лежал ничком. Серый костюм выпачкался, изорвался. В волосах запеклась кровь. Тело застыло в жуткой неподвижности, и Малуэн, (»азом обессилев, упал на колени, зарыдал, потерянно вскрикнул, задрожал и затрясся в ознобе.
— Простите!.. Да скажите же что-нибудь!.. Простите!.. Я ненарочно... Вы сами знаете, я этого не хотел...
Он не решался притронуться к мертвому, глядел на приплюснутый к земле нос.
— Господин Браун!.. Господин Браун!.. Ну скажите же что-нибудь! Я схожу за врачом... Он вас вылечит... Я верну вам чемодан... Помогу бежать...
Он повернулся к открытой двери и увидел голубой и коричневый баркасы, словно подвешенные над гладким, как небо, морем.
— Господин Браун!.. Ради всего святого... Признай¬
292


тесь хотя бы, что вы начали первым... Я же принес вам есть и пить...
Он встал на колени, взял с плоскодонки бидон и, превозмогая ужас, перевернул на спину распростертое тело.
Глаза были открыты. На виске виднелась рана, точнее, дыра, настоящая дыра, как в любом другом предмете.
— Господин Браун!
Он открыл бидон, приложил горлышко ко рту англичанина и наклонил. Водка, булькая, полилась по сжатым губам, по подбородку, обтекая кадык.
— Мертв...—выдохнул Малуэн, словно человек, очнувшийся от сна.
Он поднялся, отряхнул запыленные колени, пригладил и откинул назад волосы. Дыхание наладилось не сразу. Грудь бурно поднималась и опускалась. Немного саднило горло — вероятно, от крика.
Он не помнил, плакал ли, и удивился, почувствовал, что веки покалывает. Потом нагнулся, поднял бидончик и засунул его в карман, даже не подумав допить водку.
Им овладело жуткое спокойствие, какого он еще никогда не испытывал, спокойствие, похожее на пустоту. Он двигался, как любой другой человек, но отчетливо сознавал, что он уже не такой, как другие. Он переступил неведомую границу, но сам не знал, в какой момент это произошло.
Постепенно мысли его обретали прежнюю ясность, он чувствовал, что лицо утратило напряженность, мышцы расслаблялись, кожа стала эластичной.
Малуэн принялся наводить в сарае порядок. Рассказать об этом — не поверят. И все-таки так было! Он привел в порядок сперва одежду, потом все вокруг. В пылу схватки он не заметил, как разбросались вещи, рассыпалась груда корзин.
Оставались глаза Брауна — их надо было закрыть. Малуэн проделал это, даже не вздрогнув от прикосновения к векам. Промолвил только:
— Вот и все.
Положив колбасу и коробки сардин в карман, он осмотрелся, удостоверился, что делать больше нечего, и уже собрался было выйти, как вдруг услышал женский голос:
— Привет, Луи!
Он шагнул к порогу и остановился в дверном проеме.
— Привет, Матильда!
— Выйдешь в море?
293


— Может, выйду, а может нет.
Голос Малуэна звучал как обычно. Из-за солнца он слегка зажмурился. Матильда, старуха, собиравшая крабов для продажи, проходила метрах в двадцати от него. В руках у нее был крюк, точно такой же, как у него в сарае, она шла, согнувшись пополам под тяжестью корзины за спиной.
— Думаешь, подморозит?
— Похоже, да.
Она прошла, а он все стоял на месте, за спиной у него лежал мертвец, перед ним расстилалось море. Воздух стал так свеж, что лицо покалывало. Дул восточный ветер, и море, небо, скала напоминали внутренности раковины — так ясны и переливчаты были их тона. Вдали на баркасе под голубым парусом рыбаки выбирали сеть и бросали устриц в корзинки.
Малуэн закурил трубку и с минуту смотрел на поднимающийся вверх дымок.
Делать больше было нечего. Отныне ему вообще уже нечего будет делать. И с трубкой в зубах, ощущая боль в плече, он бездумно стоял в дверях минуту, другую, третью.
«Вот выкурю трубку и пойду»,—пообещал он себе.
Он предчувствовал: ему еще предстоит многое, но об этом будет время подумать. Торопиться некуда. Это ведь касается его одного.
Прошлой ночью в застекленной будке, когда он еще был таким, как любой другой, разве что тяжелей и медлительней, у него в голове вертелись бессвязные мысли; он думал о сарае и даже представлял себе, как убьет Брауна. Теперь все это завершилось в воображении картиной того, как он тащит в темноте труп к морю.
При этой мысли он пожимал плечами. Разве у плодов воображения есть что-нибудь общее с действительностью, с той настоящей действительностью, о которой люди даже не подозревают?
Когда он обдумывал возможность убить Брауна, он не хотел его убивать и был уверен, что не убьет, что никогда не сможет этого сделать.
И все же он убил Брауна!
Если бы только он мог сказать, почему, положив еду на лодку, сразу же не ушел? Какой демон толкал его нести всякий вздор, хныкать, угрожать, обещать, счи¬
294


тать до трех, как мальчишка, которому хочется позлить сестру?
Никто не может ответить на этот вопрос. Даже он сам. Но он-то знал, что здесь и кроется загадка.
Трубка погасла, а он все еще стоял. Свежий воздух обмывал лицо. Он послюнил и стер крошечное пятно крови на указательном пальце правой руки.
— В путь!
Матушка Матильда по-паучьи ползала на четвереньках по камням, облепленным водорослями.
Малуэн закрыл дверь на ключ и по гальке стал взбираться на крутой склон. Над всеми тремя домами курились дымки, розовеющие в солнечных лучах. Под каждым окном белели обтесаные камни. Из гавани без буксира выходил траулер, бесшумно, словно увлекаемый волнами.
«Когда траулер в гавани, всегда кажется, что он идет быстрее, чем в открытом море»,—подумал Малуэн.
Перед входной дверью он очистил подошвы о скребок, потом остановился в коридоре у вешалки.
— Это ты? —спросила жена сверху.
— Да.
— Что-то запоздал ты. Я уж собиралась за тобой Анриетту послать...
Анриетта в старом платье и красных комнатных туфлях, из которых торчали голые лодыжки, была на кухне.
— Покорми-ка меня.
Малуэн не часто говорил так мягко. Он выложил на стол колбасу и сардины и тут только вспомнил, что паштет оставил на плоскодонке.
— Зачем ты это принес?
— Колбасы захотелось. Мать убирается в комнатах?
Он съел семь кружков колбасы, выпил кофе, потом попросил вина и продолжал есть. Он был голоден. Ему казалось, что с каждым глотком пустота в груди заполняется.
— О чем говорил вчера твой дядя Виктор, когда я ушел?
— У дяди Виктора —один разговор.
— Спорю, что он говорил о мехе.
— Он считает, что в нашем положении так не поступают: девушке не покупают лису, его жена дождалась своей только после замужества.
— Бедняга! — сказал Малуэн.
Хорошо, что жена наверху и оставила его наедине с дочерью.
295


— Покажешь мне лису? И вообще все, что я тебе вчера купил.
Не переставая есть, он пощупал мех, нашел его менее пушистым, чем показалось накануне, и на миг помрачнел.
— Как долго носится такой мех?
— Года три-четыре, если надевать только по воскресеньям. Что с тобой?
— Ничего.
Конечно, ничего. Просто непроизвольная гримаса.
— Принести тебе шлепанцы?
— Нет, мне придется выйти. Эрнест в школе?
— Давно. Ты забыл, что уже девять?
Он потряс голубой бидончик и вылил остатки водки в стакан.
— Ну вот! — сказал он, вытирая губы.
— Что — вот?
— Вот и все! И ничего. В общем, конец. Тебе не понять.
— Что это с тобой сегодня?
— А что со мной?
— Не пойму. Ты какой-то странный. Мне даже боязно.
— С чего бы?
Он стоял спиной к огню, руки за спиной, в своей обычной возе. На столе, рядом с грязными тарелками, как живая, растянулась лиса и лежал голубой плащ, от которого попахивало резиной.
— Ах да! Дядя Виктор сказал еще, что такие плащи носить вредно, они не дают коже дышать.
Тепло разморило Малуэна. Он чувствовал, как его обволакивает лень, и решил встряхнуться, пока не поздно.
— Дай мне фуражку. Нет, не новую. Еще ^годится и старая.
Под лестницей он остановился, услышал, как жена подметает пол, взялся было за перила, но передумал.
— Привет, Жанна! — крикнул он.
— Ты не ложишься?
— Лягу позже.
— Если увидишь колбасника, скажи ему, что...
— Не нужно. Я принес колбасы.
Он повернулся к дочери и, как обычно, небрежно поцеловал ее не то в щеку, не то в волосы.
— Пока,—сказала она.
Он промолчал, открыл дверь и захлопнул ее, переступив через порог из синеватого камня.
296


10.
Было без двадцати десять. Жермен открыл люк в погреб, чтобы пополнить запас бутылок в баре. Г-жа Дюпре по телефону диктовала заказ:
— Да, семнадцать эскалопов... Не очень жирных...
Не переставая говорить, она следила за часами —
инспектор Молиссон просил разбудить его ровно в десять. Было слышно, как наверху, в ванной, старый Митчел занимается ежедневной гимнастикой.
Эва уже сошла вниз. На ней было платье в красный цветочек. Как обычно, она прошла мимо г-жи Дюпре, не поздоровавшись, глядя прямо перед собой. Несколько минут девушка стояла на пороге отеля, а потом без пальто, с непокрытой головой, направилась к женщине, опиравшейся о парапет набережной.
Погода стояла ясная и прохладная. Безоблачное небо и цветастое платье наводили на мысль о лете. Облокотись на парапет, маленькая м-с Браун безразлично глядела на море, но, услышав голос Эвы, вздрогнула.
— Камбала у вас сегодня есть? — осведомилась хозяйка по телефону.
Она посматривала то на часы, то на набережную. Черная фигура — м-с Браун, белая — мисс Митчел. За ними виднелись коричневые паруса.
— Прикиньте, кстати, еще две дюжины устриц,— прибавила г-жа Дюпре.
Это не мешало ей думать: «Что она там еще втемяшивает?»
А Эва что-то горячо доказывала, увлекая спутницу за собой к гостинице.
— Алло!.. Нет, это слишком дорого. Положите только камбалу.
Женщины перешли с позолоченной солнцем набережной в серый полумрак холла, потом в еще более темный салон, а мисс Митчел все продолжала говорить. Время от времени м-с Браун поднимала на нее испуганные глаза, лепетала несколько слов, и, даже не зная английского, нетрудно было догадаться, что она повторяет:
— Но что я-то могу сделать?
Эва же не умолкала, обрушивая на маленькую м-с Браун лавину фраз — приказаний и угроз одновременно.
— Простите, инспектор Молиссон здесь?
297


Г-жа Дюпре не заметила, как вошел и вырос перед ней незнакомец с дешевым чемоданом в руке.
— Через десять минут его разбужу,—ответила она, посмотрев на часы —Кто его спрашивает?
— Не имеет значения.
Малуэн не торопился. В холле стояли кресла двух видов — плетеные и плюшевые. По привычке к смирению он выбрал плетеное, сел, положил фуражку на колени, чемодан поставил на пол, но закинуть ногу на ногу не решился.
Несколько минут он не замечал того, что происходит в салоне, хотя сидел напротив застекленной перегородки. Потом его внимание привлекла Эва, искавшая перо. Не найдя его, она направилась к конторке и задела платьем ноги стрелочника.
Эва была тех же лет, что Анриетта, но между ними не было ничего общего ни в манере держаться и говорить, ни в одежде, и Малуэн безрадостно подумал о голубом плаще.
— Дайте ручку и чернила.
— Сейчас, мисс Митчел.
Он проследил за нею взглядом и, когда она вернулась в салон, заметил подавленную женщину в черном костюме — такой же мог быть и на Анриетте.
Английского Малуэн не знал. Эва усадила м-с Браун за круглый столик и стала диктовать:
«Просьба к Питту Брауну...»
Малуэн с удивлением услышал французские слова, но мисс Митчел тут же с раздраженным жестом снова заговорила по-английски, через силу сдерживая злость. Дважды она показала м-с Браун, как пишутся слова, а та опускала голову.
В конце концов Эва отстранила женщину, заняла ее место и сама стала составлять текст, произнося вслух слова, которые писала:
— «Просьба к Питту Брауну во что бы то ни стало связаться со своей женой, Дьепп, отель «Ньюхейвен».
Малуэн долго смотрел на них, ничего не понимая: голова у него работала медленно. Когда же до него дошел смысл происходящего, он так и впился глазами в женщину в черном костюме.
298


Она, видимо, проплакала всю ночь: нос у нее покраснел, веки припухли. Малуэн по-прежнему сравнивал ее со своей дочерью и подметил стоптанные каблучки, медальон, видневшийся в вырезе блузки, непокорные, как у Анриетты, волосы.
Затем на лестнице послышались шаги, но появился не инспектор, а старый Митчел. Он поздоровался с г-жой Дюпре — он обычно со всеми здоровался — и вошел в столовую, куда тут же побежал Жермен.
Только сев за стол, Митчел заметил в салоне Эву и г-жу Браун, но сделал вид, что его это не касается, и распорядился насчет завтрака.
Эва вторично, не извинившись, задела Малуэна и протянула над конторкой лист бумаги:
— Отправьте это объявление в газеты Дьеппа. За мой счет.
Она подошла к отцу, поцеловала его в висок и, стоя, заговорила:
— Жермен, разбудите господина Молиссона и скажите, что его ждут.
Малуэн оставался бесстрастен, ни на что не реагировал, словно лишившись присущей людям способности волноваться. Он мог бы до вечера просидеть вот так, не двигаясь, на краешке плетеного кресла, и, глядя на него, никто бы не подумал, что столь упорно разыскиваемый чемодан стоит у его ног и что он только что убил человека, к которому обращалась м-с Браун в объявлении.
Появилась уборщица с ведром, тряпкой и щеткой и принялась мыть в холле пол.
— Простите за беспокойство,— сказала она,— вам придется на минуту поднять ноги.
Дома, когда убирали кухню, он точно так же держал ноги на весу, пока под ним проведут тряпкой.
В столовую вошел Жермен с подносом, где стоял завтрак мистера Митчела — яичница с беконом, кружочки масла на хрустальном блюдце, горшочки с вареньем. Проходя мимо, он рассеянно скользнул глазами по Ма- луэну, отметив только фуражку железнодорожника.
М-с Браун в салоне забилась в кресло и, казалось, ждала новых указаний Эвы, чтобы продолжать жить. Митчел завтракал. Дочь его, стоя в солнечных лучах, проникавших сквозь грязные окна, наверняка расска¬
299


зывала отцу, что сделала сегодня утром, а инспектор брился в это время у себя в номере.
Малуэн сидел, как в вокзальном зале ожидания. Он мог уйти: никто бы ему не помешал. Мог унести чемодан, сесть в поезд, потом в другой, приехать в любой город, зайти в любой банк и обменять банкноты.
Достаточно было протянуть руку, поднять чемодан и выйти на солнце.
Он мог даже оставить чемодан на месте, где тот, возможно, пролежал бы день-два, пока прислуге не пришло бы в голову заглянуть внутрь.
Хозяйка за конторкой говорила по телефону:
— Алло! Да, Браун. «Б» — «Бернар», «р» — «Робер»...
Она диктовала объявление слово в слово.
— Появится в вечернем выпуске?.. Скажите, пожалуйста, сколько я должна? Это для одной клиентки.
И вдруг, когда Малуэн этого не ожидал, совсем другим тоном произнесла:
— Да, господин инспектор, тот, что сидит вон там.
Малуэн встал, у него перехватило горло, и он еще
раз взглянул на м-с Браун.
— Вы хотели поговорить со мной?
Неужели он так и не сумеет заговорить? Малуэн смотрел на Молиссона, губы его дрожали, он был не в состоянии произнести то, что решил сказать. Это продолжалось несколько секунд, и, чтобы покончить со всем одним разом, он рывком поднял чемодан, протянул его полицейскому и выдавил:
— Вот!
Молиссон, нахмурив брови, приоткрыл крышку и, повернувшись к столовой, спокойно позвал: *•
— Мистер Митчел!
Малуэн заметил, что инспектор не обрадовался, напротив, взгляд его стал жестким. Старик Митчел оставил завтрак и вслед за дочерью направился в холл.
— Вот ваши деньги,— сказал сотрудник Ярда, указывая на чемодан.
На Митчела он не глядел, а наблюдал сквозь стекло за м-с Браун. Она, не догадываясь, что происходит, тоже смотрела на них. Проверяя содержимое чемодана, старик положил его на стол и стал неторопливо выкладывать банкноты стопками, вполголоса пересчитывая их. Эва что-то шепнула отцу на ухо. Он поднял голову,
зоо


взглянул на Малуэна, взял один билет, подумав, добавил второй и протянул ему.
Митчел удивился, когда стрелочник отрицательно покачал головой, и, решив, что этого недостаточно, добавил третий билет.
— Браун? — спросил Молиссон.
М-с Браун, привлеченная видом банкнот, стояла в дверях салона, покорно ожидая объяснений. Эва, помогая отцу считать деньги, издали объяснила ей, в чем дело.
Было еще не поздно. При желании Малуэн мог сказать, что нашел чемодан, поклясться, что больше ничего не знает. М-с Браун не отрывала от него вопросительного взгляда, в котором уже читалось отчаяние.
Малуэн вынул из кармана носовой платок и вытер лоб. Он подумал, что раз она не понимает по-французски, можно сказать вее, и быстро, на одном дыхании, ироровил:
— Я только что убил Брауна.
Вот и все! Он глубоко вадохнул и отвел глаза в сторону. Молиссон, не теряя ни минуты, уже снимал с вешалки нальто и шляпу.
— Пойдемте ео мвоМ
Но м-с Браун увязалась с ними, и по виду ее было ясно, что она не отстанет. Молиссон не решался повернуться к ней. Малуэн с трудом сглотнул слюну, и тут женщина на ходу спросила по-английски дрожащим голосом:
— Что он сказал?
Они шли по тротуару, над ними сияло солнце. Молиссон шел посередине. Никто из них не знал, куда они идут, и все-таки каждый догадывался.
— Она спрашивает, долго ли мучился ее муж?
— Она поняла?
Малуэн чуть было не бросился бежать, но это был лишь мимолетный порыв — ноги не слушались его, хоть он и шагал вместе с остальными.
— Что ей сказать? — спросил Молиссон.
— Не знаю. Он мертв. Понимаете?
Он действительно не знал. До него не доходил смысл вопроса.
Он попытался вспомнить, но в памяти не сохранилось ничего такого, что соответствовало бы слову «мучиться».
— Все это не так...— пробормотал он, впервые почув¬
301


ствовав, что бессилен что-нибудь объяснить. И чтобы не видеть склоненного к нему лица м-с Браун, стал смотреть на море.
— Скажите ей, нет, не мучился.
Молиссон заговорил по-английски. М-с Браун приложила платок к глазам. Малуэн сам повернул в сторону скалы.
— Это далеко? — спросил инспектор.
— По ту сторону гавани, в двух шагах от моего дома. Сами увидите.
Зимой выдается не более двух-трех таких дней, таких тихих и прозрачных, что хочется услышать колокольный перезвон, как в воскресенье.
— Привет, Луи! — крикнул кто-то, когда они проходили через рыбный рынок.
Малуэн узнал Батиста, который, пользуясь хорошей погодой, вытащил на берег свою шлюпку и перекрашивал ее в светло-зеленый цвет.
— Привет! —эхом откликнулся Малуэн.
Он равнодушно посмотрел на стеклянную будку, сверкавшую на той стороне гавани. Все трое, словно по уговору, шагали в ногу, и у Малуэна не было ощущения, что его спутники — иностранцы.
Они почти не говорили, но м-с Браун уже все знала. Она не кричала, не угрожала, ни одним жестом не выдала своей муки. Она поняла французские слова, не зная языка. Догадалась, куда они идут, и шла так же быстро, как они, с таким же осунувшимся лицом, неподвижным взглядом и пересохшими губами.
Завидев свой дом на откосе и его сверкающую на солнце стену, Малуэн указал на него Молиссофу:
— Вот здесь я живу.
М-с Браун тоже посмотрела на дом.
Они шли все быстрее. Она держала в руке свернутый комочком носовой платок, изредка поднося его к глазам.
Одно из окон второго этажа было открыто. В глубине комнаты кто-то ходил — то ли Анриетта, то ли ее мать.
— Сюда. Только осторожно, дорога плохая.
Они обогнули скалу. Баркас под голубым парусом возвращался в порт, и хозяин его крикнул:
— Привет, Луи!
— Они ходили за устрицами,—пояснил Малуэн.
Он сказал это робко, словно хотел любезностью сгладить воспоминание о своем преступлении. На самом
302


деле все было не так. Он просто подчинялся инстинкту, побуждавшему его быть особенно предупредительным с маленькой м-с Браун, которая не привыкла ходить по прибрежной гальке и сбивала в кровь щиколотки.
Два других баркаса продолжали лов. Прилив прибил их так близко к берегу, что видно было, как дымятся трубки и рыбак прямо из бутылки пьет вино..
— Отсюда уже виден сарай,— сказал Малуэн и добавил: — Я всегда работаю ночью, а днем на свободе что-нибудь мастерю, рыбачу, занимаюсь всем понемногу. Сам построил сарай для плоскодонки и инструментов.
Он рассказывал об этом так, словно говорил: «Вот видите, какой я. В сущности, я так же несчастен, как госпожа Браун. Мы оба несчастны. Сами видите!»
Он вынул ключ, на который испуганно уставилась англичанка. Тени под ее глазами стали еще глубже, она схватила инспектора за руку.
— Все так глупо вышло,—выдавил Малуэн.
И, согнувшись, словно в ожидании удара, посторонился, чтобы не мешать им видеть.
М-с Браун приросла к месту. Вцепившись в инспектора, она впилась глазами в мертвое тело, потом посмотрела на Малуэна и снова на труп. Она не могла ни говорить, ни двинуться, ни, казалось, даже дышать.
— Вот он! — повторил стрелочник. Колени у него дрожали, ладони взмокли.
— Он прятался в сарае? — кашлянув, спросил инспектор.
— Да. Я узнал об этом, принес ему колбасы и сардин. Видите бумагу на лодке? В ней паштет.
Он смолк. М-с Браун бросилась на землю, прямо на гальку, забилась, закричала, ноги и руки ее свело судорогой. Инспектор опустился на колени и заговорил по-английски. Малуэн не знал, что делать, куда себя девать. Он вытащил платок, благо тот был чистый, развернул и прикрыл им лицо Брауну.
— Заприте сарай,—приказал Молиссон, продолжая успокаивать женщину.
Малуэн повиновался, повернул ключ, положил его в карман и тихо ждал, глядя на море.
Прошло несколько минут. Когда он повернулся, инспектор помогал м-с Браун подняться, отряхивал пыль с ее платья. Не глядя на Малуэна, женщина произнесла несколько слов.
зоз


— Она спрашивает, не просил ли он что-нибудь ей передать,— перевел Молиссон.
Что мог ответить Малуэн? Она ничего не поняла. Все произошло совсем не так. Ведь они дрались, нанося друг другу удары крюком, пока один не смолк. Он задумался. Ему хотелось сделать ей приятное, но в голову ничего не пришло, и он лишь покачал головой.
Его удручало, что он ничего не может сказать, но еще горше становилось от сознания, что единственным человеком, способным все объяснить, был убитый.
— Пошли,— вздохнул он.
И чуть не рассердился, прочитав удивление на лице Молиссона.
— Куда вы хотите идти?
— В полицию.
Неужели он повсюду будет наталкиваться на стену? Что необычного в его поведении? Произошла катастрофа, такие случается каждый лень. Порой это несчастный случай или кораблекрушение, порой — преступление. Не все ли равно?
Браун мертв. Но вместо него мог умереть Малуэн, и тогда Брауну пришлось бы все объяснять г-же Малуэн.
А если разбираться, кто стал несчастен, так все они несчастны, в том числе ничего пока не подозревающие Анриетта и Эрнест.
— Вернемся в город, а там посмотрим,— сказал Молиссон.
— Как хотите. Только смотреть-то нечего.
Он дорого дал бы, чтобы помочь м-с Браун шагать по гальке, и порой поглядывал на нее, словно надеясь, что она согласится опереться на его руку. И *в то же время был уверен, что Эве Митчел она разрешила бы утешать ее.
— До слез глупо! — непроизвольно бросил он инспектору.
— Что он сказал? — спросила по-английски м-с Браун.
— Ничего,—ответил Молиссон, помедлив.
На пороге отеля Малуэн остановился и заявил:
— Я подожду вас здесь.
Он заметил, что англичанин боится, как бы он не сбежал, и ему стало противно. Из отеля выносили тяжелые кожаные чемоданы с наклейками дорогих гости¬
304


ниц — багаж Митчела. Сам старик, закутавшись в шубу, оплачивал счет.
Малуэн видел, как он в сопровождении инспектора и м-с Браун вошел в салон. Вскоре к ним присоединилась и Эва в дорожном костюме. Наконец Молиссон вышел, направился к Малуэну, и тот спросил:
— Ей-то они хоть что-нибудь дали?
— Да.
— Много?
— Сто фунтов.
Они шли бок и бок по освещенному солнцем городу, и полицейский внезапно заговорил о том, что его занимало:
— Почему вы идете в полицию?
— А куда мне еще идти?
— Ну, не знаю. Если бы захотели... Думаю, вы сошлетесь на необходимую самооборону?
И тут Малуэн взорвался:
— Неужто вы полагаете, что для меня важно это?
В кабинет комиссара он вошел первым. Поскольку
комиссариат находился при вокзале, а на Малуэне была форма железнодорожника, комиссар решил, что речь идет о служебном деле.
— Что вы хотите, старина?
И, не веря своим ушам, он подскочил на месте, когда «старина» ответил:
— Сегодня утром я убил Брауна и пришел, чтобы объяснить вам...
— Минутку! Минутку!
Комиссар повернулся к Молиссону.
— Что он несет? Вы его знаете?
Малуэн разглядывал лакированные ботинки комиссара, его двубортный синий костюм, волосы, разделенные пробором, узкую ленточку Почетного Легиона и думал: «Этот ничего не поймет!»
— Начнем сначала,— сказал комиссар, садясь за стол и отвинчивая колпачок вечной ручки.—Кто вы такой?
— Луи Малуэн, стрелочник морского вокзала.
— Откуда вам знаком английский подданный по фамилии Браун?
Малуэн жалел уже, что пришел. Такого он не предвидел. Он хотел подчиниться судьбе, отправиться в тюрьму —что поделаешь, он убил человека, но пойти на это просто и достойно.
305


— Я видел, как он столкнул в воду своего сообщника, а потом выудил чемодан.
Взгляд его стал таким же тяжелым, как в дни визитов шурина.
— Что вы сделали с чемоданом?
— Он только что передал его Митчелу,—вмешался Молиссон, который догадался о состоянии Малуэна.
— Почему?
— Да потому, что я убил Брауна, черт возьми! — прохрипел Малуэн.
— Минуточку. Мне кажется, что одно не имеет отношения к другому. С какой целью вы убили Брауна?
— Я не хотел убивать его. Я принес ему колбасы и сардин, окликал его целых четверть часа. Он делал вид, что его там нет или что он умер. Когда же я услышал, как он шевелится...
— Сколько ударов вы нанесли?
— Не считал.
— Вскрытие покажет. Что вы сделали с чемоданом, когда Браун умер?
— Сперва пошел домой.
— Чтобы смыть следы крови?
— Да нет же! Просто пошел к себе.
— Признаетесь, что поели?
— Да, ел и даже колбасу Брауна,— с вызовом бросил Малуэн.—Теперь вы довольны?
— Значит, вы убили, чтобы завладеть деньгами?
Стрелочник предпочел отмолчаться и, стиснув зубы,
тяжелым взглядом смотрел себе под ноги.
Комиссар, полузакрыв глаза, с минуту наблюдал за ним, потом снял трубку.
— Дворец правосудия, мадемуазель... Алло!.. Прокурора республики, пожалуйста... Алло! Это вы, господин прокурор! Говорит Жане. У меня в кабинете человек, у которого были банкноты, украденные у Митчела... Да, да. Я докладывал вам позавчера об этом деле... Нет, француз, железнодорожник. Сегодня утром он убил Брауна...
Почему ему понадобилось подмигивать во время этого разговора?
— Договорились! Я там буду. Мы сможем выехать на место происшествия сразу после завтрака.
На камине стояли мраморные часы. Они показывали половину двенадцатого. Эрнест уже вышел из школы и
306


идет по крутой тропе вместе с мальчишкой Бернаров из соседнего дома.
— Алло! Дайте городской комиссариат полиции... Комиссариат? Говорит Жане. Будьте любезны прислать двух человек для конвоирования субъекта, которого мне только что доставили.
Никто не доставлял Малуэна. Зачем эта ложь? И почему он стал «субъектом»?
— Что до вас, милейший...— вставая, начал комиссар...
Его удивил взгляд Малуэна, которого он никак не
ожидал,—строгий, глубокий, как бы свысока оценивающий маленького человечка в лакированных ботинках.
— По закону во время выезда на место происшествия вас должен сопровождать адвокат,— затараторил комиссар.— Выезд состоится сегодня после завтрака. Есть у вас кто-нибудь на примете?
Еще чего! Малуэн пожал плечами, с тоской подумав о недавнем посещении сарая, когда их было трое.
Насколько же тогда все было проще и достойней!
— Домашних предупредили?
— Может, мне пригласить их туда на спектакль? — отпарировал Малуэн, сам удивившись своей дерзости.
На самом-то деле он вовсе не склонен был шутить. Напротив, ему хотелось поразмыслить в тишине. Его следовало бы отвести в камеру и оставить в покое до решения его участи.
— Ничего, скоро перестанете нос задирать!
Малуэн улыбнулся, словно этой улыбкой запер от
всех на замок свою внутреннюю жизнь.
Все ясно. Он больше ничего не попытается объяснять. Покорно даст те показания, которых от него потребуют, и не скажет ни слова больше.
В тот же день после завтрака он, не склоняя головы, прошел сквозь толпу зевак, собравшихся вокруг сарая. Почему он должен опускать голову перед Батистом? Или перед хорошо одетыми мужчинами с портфелями, которые так суетятся вокруг?
— Вы признаете, что...
С хитрым видом они соревновались, кто лучше сумеет загнать его в угол, хотя он сам все объяснил, не ожидая, пока за ним придут.
Откуда-то сверху до него донеслись всхлипывания, и, подняв голову, он увидел жену, стоявшую рядом с Бернаром. Она плакала, утираясь передником. Эрнеста, навер¬
307


ное, оставили у других соседей. Он долго искал глазами Анриетту и наконец увидел ее: она пряталась в толне.
— Повторите в точности все, что вы делали утром.
Он с презрением глядел на всех без исключения —
на прокурора, на следователя с маленькой бородкой, на других, чьих чинов не знал. Ему дали адвоката, который беспрерывно подавал ему знаки, означавшие: «Внимание!»
Внимание к чему? Раз им так хочется, почему не повторить всю сцену? Вот только тех самых слов ему не сыскать, а без них жесты теряли смысл.
«Прости меня, мой бедный Браун,— повторял он про себя — Они обязательно хотят видеть, как я размахивал крюком».
Когда он взял в руки крюк для ловли крабов, взял спокойно, как его всегда и берут, но толпе прошел ропот и люди в ужасе отступили.
— В каком месте находился этот предмет?
— Ни в каком. Его держал в руках Браун.
— Куда вы наносили удары?
— Куда попало.
Снова ропот в толпе! Но Малуэну было все равно. Пожалуй, даже приятно убедиться, насколько они глупы.
— Поглядите! Вот он — паштет.
— Не трогать! — прикрикнул следователь.
Все продолжалось часа два — письмоводатели строчили, адвокат препирался со следователем. С Малуэна сняли наручники, чтобы он мог взять крюк, а когда все кончилось, снова надели.
— Не хотите ли еще что-нибудь уточнить? — спросил прокурор у адвоката. »
— Нет. Разумеется, я требую психиатрической экспертизы моего клиента.
Еще накануне каждый из присутствующих, проходя мимо Малуэна, говорил: «Привет, Луи!»
А сейчас все с ужасом смотрели на него, словно он уже не Малуэн, да и вообще не человек. Даже дочь его пряталась за чужими спинами.
К сараю нельзя было подъехать на машине, и процессия прошла часть пути пешком. Мальчишки бежали вдогонку, боясь потерять арестованного из виду, фотографы преграждали ему дорогу.
Наконец его заперли в камере, и он с удовлетворением оглядел белые стены, узкую койку, поднятую к
зоз


стене, откидной столик. Еще никогда в жизни ему так не хотелось спать, и он чуть было не заснул одетым, но тут к нему ввели адвоката.
— Позвольте вам сказать, что вы совершили все мыслимые промахи.
Дома у него, собравшись на кухне, где уже зажгли лампу, все, вероятно, плачут, а голубой бидончик, который он купил в субботний вечер перед рождением Анриетты, стоит на столе, и от него пахнет водкой.
— Я пришел дать вам кой-какие советы.
Малуэн посмотрел на адвоката так, как смотрят на
забавный, но бесполезный предмет.
— Все единодушно находят ваш цинизм возмутительным, а это усложняет мою задачу. Нужно...
— Кстати, когда будут похороны? — перебил Малуэн.
— Чьи похороны?
— Брауна.
— Пока неизвестно. Сперва произведут вскрытие.
— Зачем? Я же все объяснил.
— Нужно выяснить, какой удар оказался смертельным и как он был нанесен.
— Жена его уехала?
— Нет, все еще в отеле.
— Думаете, Брауна похоронят в Дьеппе?
— Если только она не оплатит перевоз тела в Лондон.
— Платить должны Митчелы! — Малуэн посмотрел на адвоката, нахмурив брови, и вздохнул: — Оставьте меня!
— Нам необходимо договориться...
— Да, завтра. Или потом.
Ну что ж, значит, он не пойдет на похороны: м-с Браун истратит полученные сто фунтов на то, чтобы увезти тело мужа, и он никогда не увидит ни его, ни ее.
Идиотизм, конечно, но ничего не попишешь! Самое же обидное в том, что все могло сложиться по-иному. Что за сплетение случайностей!
Вот, например, ночью, когда Браун чуть было не поднялся к нему в будку. Что они сказали бы друг ДРУГУ» если бы он вошел?
Или когда Браун следовал за Малуэном до самого дома, не решаясь с ним заговорить, а Малуэн в это время уже готов был отдать ему чемодан?
Или даже сегодня утром, когда он пришел в сарай с колбасой, сардинами и паштетом?
309


Что сказали бы они друг другу? Что решили бы? Как жили бы потом и что сталось бы с двумя домами, в Ньюхейвене и в Дьеппе, с женами и детьми?
— Это было невозможно,—заключил Малуэн вполголоса.
— Что — невозможно?
Он только сейчас заметил своего адвоката и снова вздохнул:
— Ничего. Я думаю.
— Вот именно. Я лично считаю, что вы слишком много думаете! Лучше не возражать.
— А сейчас я хочу спать.
Это было не так. Едва адвокат вышел и зашушукался в коридоре с надзирателем, Малуэн бросился на кровать и опять задумался о Брауне, его жене, о своем доме по ту сторону гавани, в окнах которого вечером появлялся свет.
Когда его приговорили к пяти годам тюрьмы, жена и дочь с плачем бросились к нему в объятия, а он, поцеловав их, оглянулся, словно ища кого-то.
1933.
310


НЕГРИТЯНСКИЙ КВАРТАЛ
— Смотри, здесь одни негры,— прошептала Жермена. Пароход маневрировал, подползая к причалам, и с
прогулочной палубы была хорошо видна пристань, на которой в два ряда стояли чернокожие грузчики.
Муж Жермены посмотрел на них и неуверенно ответил:
— Конечно.
Почему «конечно»? Пароход находился у входа в Панамский канал, то есть в Центральной Америке. Разве не естественнее было бы увидеть здесь индейцев? Прошло еще два часа, и путешественникам при¬
за


шлось еще не удивляться. Супруги были одеты в белые полотнянные костюмы, на головах — пробковые шлемы. Дюпюш, говоривший по-английски лучше, чем его жена, вступил в переговоры с негром. Взяв багаж Дюпю- шей, негр вручил мужу картонный номерок и проворчал сквозь зубы:
— Вашингтон-отель?
— Yes,—ответил Дюпюш. Он был поражен, потому что рассчитывал остановиться именно в Вашингтон- отеле.
Пароход «Верден» стоял в Кристобале всего три часа. Пассажиры, ехавшие до Таити, торопливо сбегали по трапу, чтобы успеть осмотреть город, пока пароход будет ждать своей очереди у Панамского канала. Кто-то спросил Дюпюшей:
— Долго пробудете в Кристобале?
— Два дня, пока не придет наш пароход.
— Желаю удачи!
Здесь даже солнце светило по-иному, незнакомым и непривычным было все: форма таможенных чиновников, полицейских, американских солдат, охранявших порт и прилегающие к нему улицы. Негры хватали пассажиров за руки и тащили их к автомобилям, но Жермена облюбовала одноконную пролетку под белым тентом, с которого свивали помпончики.
— Ключи от чемоданов не забыл? А метрдотель остался доволен чаевыми? Смотри, нам кланяется госпожа Роше.
Они помахали г-же Роше, которая возвращалась к мужу, служившему на Гебридских островах. Супруги Дюпюш жадно смотрели по сторонам, словно хотели впитать в себя пейзажи этой страны.
— Вашингтон-отель? — осведомился чернокожий кучер.
Справа красивый проспект, с двух сторон обсаженный пальмами. Вдоль него роскошные особняки, принадлежащие мореходным компаниям.
— Надо узнать, где здесь почта.
Затем широкая, залитая солнцем улица, идущая параллельно железной дороге. Универсальные магазины, лавки и на каждом пороге левантийцы, зазывающие туристов.
Наконец показался парк, засаженный кокосовыми пальмами, в глубине его белели колонны Вашингтон-
312


отеля. В гигантском прохладном холле бои были в белой униформе, а дежурный администратор — в куртке. Дю- нюш обратился к нему по-английски.
Багаж уже прибыл, и через две минуты супруги очутились в своем номере, заглянули в ванну, распахнули окна и шкафы.
Дюпюш не посмел признаться жене, что номер стоит десять долларов в сутки. Впрочем, не все ли равно? Что значат для них теперь несколько лишних долларов? В холле они увидели несколько старших офицеров американской армии. Зал ресторана был просторным, в парке виднелся мраморный купальный бассейн.
— Ванну примем вечером,—решила Жермена.—А сейчас первым делом в банк.
Было так жарко, что Дюпюш оставил пиджак в номере. Бой уже подозвал машину.
— Не надо. Мы пешком.
Им хотелось посмотреть город. Около полудня супруги, по-видимому сбились с пути: они оказались в унылом, грязном квартале, застроенном деревянными домами, на тротуарах было полно негров. Солнце стояло в зените, у дверей дремали чернокожие женщины. Жермена тревожно огляделась.
— Какая вонь!.. Спроси у кого-нибудь дорогу.
Через четверть часа они вышли на проспект, о чем
догадались по тому, что увидели лавки левантийцев, нродававших пассажирам «Вердена» сувениры и безделушки.
— Спроси, где банк, Жозеф!
— Знаешь, по-моему, именно здесь мне рекомендовали купить полотняный костюм.
— Сперва в банк!
— Рростите, мсье, где тут «Нью-Йорк Чейз Бэнк», please .
— Второй квартал налево.
— Смотри-ка,—сказал Дюпюш, когда они проходили мимо кафе,—здесь пьют довоенный перно! После банка мы обязательно завернем сюда.
Банк оказался маленькой конторой, в которой восседал единственный служащий. Дюпюш протянул ему аккредитив на двадцать тысяч франков, но тот даже не взглянул на него.
Пожалуйста (англ.).
313


— Вам следует обратиться в панамское агентство.
Жермена, почти не понимавшая по-английски, забеспокоилась.
— Мы занимаемся только обменными операциями. Садитесь на двухчасовой поезд, и через сорок пять минут вы будете в Панаме.
— Идем, Жермена.
— Что он сказал?
— Надо ехать на другой конец канала, в Панаму. Но мы еще успеем позавтракать и выпить перно.
Было душно и немножко хотелось спать. Солнце проникло в вагон, озаряло тростниковые кресла и людей, читавших американские газеты. Мужчины были в воротничках и галстуках, один Дюпюш без пиджака и в пробковом шлеме.
Слева бежала водная серо-зеленая равнина, справа иногда появлялась водная гладь Панамского канала, по которой медленно двигались суда.
— Мне больше нравились Антилы,— заметила Жермена.
Они провели двое суток в Фор-де-Франс на Мартинике. Здесь, в Панаме, сильнее чувствовалась цивилизация. Слишком много было комфортабельных бунгало, автомашин и американских солдат.
— Бумажник не забыл, Жозеф?
В Панаме они сели в открытую машину, которой управлял метис.
— «Нью-Йорк Чейз Бэнк»!
Впечатления громоздились одно на другое. Сначала они ехали по узким улочкам с множеством лавчонок. Потом начались улицы потише, застроенные деревянными домами; наконец, Дюпюши оказались в районе, где ходят трамваи и высятся каменные здания, где помещаются конторы, магазины музыкальных инструментов и радиоприемников, гаражи.
Машина остановилась на тенистой площади, обсаженной роскошными деревьями, перед красивой церковью, построенной в староиспанском стиле, и шофер указал на угол, где разместился американский банк.
Они вошли, и Дюпюш нагнулся к первому же окошку. Его послали ко второму. Наконец рассыльный-негр
314


проводил его в кабинет директора агентства. Дюпюш протянул ему аккредитив.
— Дадите мне половину в долларах, а половину — во франках,—сказал Дюпюш и достал из бумажника паспорт.
Директор просмотрел аккредитив и вызвал по телефону служащего. Вместе с директором они некоторое время молча рассматривали аккредитив, потом придвинули бланк каблограммы, лежавший на столе. Наконец директор возвратил Дюпюшу аккредитив.
— Весьма сожалею...
— Вы не можете выплатить мне сегодня?
— Я не могу выплатить вообще. Акционерное общество «Копи Эквадора» обанкротилось. Сегодня мы получили каблограмму из нашего парижского отделения, в которой нам предложено прекратить платежи.
— Тут какая-то ошибка! — закричал Дюпюш.— Этого не может быть. Аккредитив выдан всего месяц назад, его подписал директор-распорядитель господин Гренье! Я главный инженер АОКЭ, еду в Эквадор руководить работами...
— Весьма сожалею...
— Подождите! Надо немедленно дать телеграмму в Париж, тут, безусловно, недоразумение.
Дюпюш обливался потом, ноги у него подкашивались. Жермена спросила:
— Что он говорит? Не хочет выплатить?
Дюпюш жестом велел ей замолчать.
— Послушайте, общество выдало мне десять тысяч наличными на проезд до Панамы. Послезавтра я должен пересесть на «Святую Клару», пароход компании «Грейс- Лайн», чтобы ехать в Гуаякиль. Эти двадцать тысяч мне необходимы, ин^че...
— I’m sorry... . Еще раз извините,— повторил американец, распахивая перед Дюпюшем дверь кабинета.
— Простите, один вопрос: сколько времени потребуется, чтобы дать телеграмму в Париж и получить ответ?
— Двое суток.
Дверь захлопнулась, они оказались на тротуаре. Тот же шофер подбежал к ним.
— Прокатить по городу?
У Дюпюша кружилась голова.
Извините (англ.).
315


— Что думаешь предпринять? — нахмурив брови, спросила Жермена.
— Пойти к нашему консулу или посланнику. Надеюсь, в Панаме есть французский посланник?
— Есть, мсье, есть! — подтвердил метис, слышавший их разговор.
Машина остановилась на безлюдной площади у красивого особняка, утопавшего в цветах. Жермена осталась в машине. Дюпюш позвонил, ему открыл мулат и провел в кабинет, где на столе лежала гора старых журналов. Пришлось подождать — посланник отдыхал после обеда. Спустя некоторое время он, без пиджака, вышел к Дю- пюшу.
— Что он тебе сказал?
— Что телеграфировать можно, если я настаиваю, но предупредил, что американские банки никогда не ошибаются.
Шофер ждал, куда прикажут ехать.
— Что же нам делать?
— Все-таки надо дать телеграмму!
Чтобы вытереть лоб, Дюпюш снял шлем и позабыл снова надеть его. Он чувствовал себя неважно после перно, выпитого без сахара.
«Париж АОКЭ
Прошу немедленно принять срочные меры оплате аккредитива тчк Пароход уходит завтра тчк Следующий пароход через месяц тчк
Дюпюш».
Каждое слово стоило одиннадцать франков. Дюпюш поспешно опустил в карман бумажник, в котором оставалось всего тысяча двести франков.
Шофер невозмутимо сидел за рулем, Жермена забилась в уголок.
— Пройдемся пешком: нам нужно поговорить.
Дюпюш рассчитался с шофером, и они пошли по
оживленной торговой улице.
— Что ты решил?
— Не знаю... Ничего не могу понять.
Они совершенно забыли, что находятся в Панаме, вокруг деревянные дома, а прохожие говорят по-англий¬
316


ски или по-испански. Они шли, ничего не видя, без единой мысли в голове.
— Сколько у тебя осталось?
— Меньше тысячи двухсот франков... Нет, это невозможно! Гренье обязательно мне ответит.
Гренье пригласил их завтракать на следующий день после свадьбы в роскошный ресторан на Елисейских полях. Он вообще был шикарный тип. Учреждение, которым он руководил, помещалось на Беррийской улице, в одном из небоскребов американского тина. За завтраком Гренье спросил Жермену:
«Итак, маленькая новобрачная, вы довольны свадебным путешествием, которое я для вас устроил?»
И преподнес ей цветы.
— Послушай, Жозеф, наш багаж остался в Кристобале!
Дюпюш с ужасом вспомнил о номере в Вашингтон- етеле, за который надо платить десять долларов в день.
— Мы позвоним, чтобы багаж переслали сюда. Здесь должны быть менее дорогие гостиницы.
Дюпюш растерянно шагал, сам не зная куда. Вскоре они оказались в районе, который напоминал негритянский квартал Кристобаля, но был обширнее и мрачнее.
— Куда это мы зашли? — спросил Дюнюл у жены.
— Не знаю. А ты что, не смотрел, куда идешь?
Кругом, насколько хватало глаз, виднелись только
двухэтажные домишки с верандой наверху. В окнах сушилось белье, на улицах в метр шириной ютились жалкие лавчонки. На прилавках лежала странная снедь, и в воздухе плавали незнакомые запахи. Встречные негры в матерчатых туфлях или веревочных сандалиях заглядывали Дюпюшам в глаза. Особенно их интересовала Жермена, которая шла с опущенной головой.
— Пойдем в другое место, Жозеф!
— С удовольствием. Но куда?
Они все дальше углублялись в этот странный квартал, в сущности, целый город. Улицы делались уже, а негров на тротуаре становилось все больше.
Они выбились из сил. Рубашка на Дюпюше взмокла и прилипла к спине, пиджак он оставил в гостинице. Внезапно зашуршали шины, заскрипели тормоза. Их обогнал давешний шофер, он остановил машину и улыбнулся. Потом заговорил по-французски с легким испанским акцентом:
317


— Не стоит вам здесь гулять. Садитесь, я отвезу вас в одно место. Там есть французский отель...
— Да, да! — облегченно вздохнул Дюпюш.— Во французский отель!
В конце концов все разъяснится, все встанет на место.
Машина пересекала новый квартал, который производил не менее неожиданное впечатление. В садах утопали ультрасовременные виллы.
— Здесь помещаются посольства и консульства,— пояснил шофер.
Машина выехала на тенистую площадь, которую Дю- пюши сразу узнали по церкви в испанском стиле. Обогнув ее, шофер остановился перед белым фасадом с золотыми буквами «Гостиница Соборная».
— У вас не осталось багажа на вокзале? Могу привезти.
— Спасибо.
— Если захотите покататься по городу, спросите Педро. Меня здесь все знают!
Дюпюш с трудом изобразил благородную улыбку.
Дюпюш говорил очень быстро. Эта женщина, эта сморщенная старушка в черном, похожая на провинциальную кассиршу, подавляла его.
— Вы понимаете меня?.. Мы отплываем послезавтра на «Святой Кларе». А багаж остался в Вашингтон-отеле в Кристобале. Мы ожидаем телеграммы.
— Вы хотите, чтобы багаж доставили сюда?
Старушка сняла телефонную трубку, вызвала Вашин-
гтон-отель и сказала несколько слов по-английски.
— Ваш багаж будет здесь к восьми часам.
Старушка подозвала боя-негра в накрахмаленном полотняном костюме и протянула ему ключ.
— В шестьдесят седьмой.
Она ничуть не удивилась, увидев французов, и почти не взглянула на них. Ей они были совершено безразличны. Дюпюши молча последовали за боем. Архитектура здания показалась им необычной: оно напоминало внутренний дворик под стеклянной крышей. Каждый этаж отеля был окаймлен галереей, на которую выходили двери номеров.
Они поднялись на лифте и вошли в просторную
318


комнату. Шторы на окнах были опущены, в комнате царил полумрак. Бой ушел.
Вот и все. Дюпюши остались вдвоем. Осмотрели комнату, широкий диван, одинаковые медные кровати, ванную.
— Сколько стоит этот номер? — спросила Жермена.
— Не знаю.
Он не посмел задать старушке этот вопрос. Чтобы чем-нибудь заняться, Дюпюш поднял штору, и комнату залило солнце. За окном была тенистая площадь, обсаженная высокими деревьями, похожими на эвкалипты. На скамейках, в тени, сидели люди в соломенных шляпах, читая газеты или рассеянно следя за ленивой игрой света в листве.
— Не мог же он обанкротиться так быстро!
Дюпюш думал о Гренье, с которым подписал контракт на пять лет на должность главного инженера акционерного общества «Копи Эквадора»; Дюпюш должен был получить пятьдесят тысяч франков подъемных, однако в последний момент Гренье выдал ему всего десять тысяч наличными и два аккредитива по двадцать.
— По одному вы получите деньги в Панаме, по второму—в Гуаякиле,—сказал он Дюпюшу.
— А если дать телеграмму в Гуаякиль? — подумал вслух Дюпюш.— Быть может, мне выплатят там?
— Что же тогда останется от тысячи двухсот франков? — возразила Жермена.
Она была права: лучше подождать ответа от Гренье. Жермена сбросила туфли и растянулась на кровати. Это раздражало Жозефа.
— Нет, не надо валяться. Лучше пойдем вниз, немного развлечемся.
— Я устала. Иди один.
У нее было такое же измученное лицо, как и в первые дни плавания, когда она страдала от морской болезни, но ни за что не хотела признаться в этом. Раньше она лишь несколько раз ездила из Амьена в Париж и обратно.
Дюпюш прикоснулся губами к влажному лбу жены, но без всякой нежности: он был слишком озабочен. Потом спустился в холл и несколько минут бесцельно бродил там.
— Ищете бар? — осведомился пожилой мужчина, сидевший за конторкой. Он выглядел лет на шестьдесят — шестьдесят пять, но, как и все вокруг, был в белом;
319


целлулоидный воротничок и черный галстук дополняли костюм.
— Не угодно ли вам заполнить карточку?
Он встал за спиной Дюпюша, чтобы видеть, что тот пишет.
— Голову на отсечение даю, вы северянин. Я сразу понял это по вашему выговору: Амьен! И я слышал ваш разговор с госпожой Коломбани. Чудный город... У меня там были друзья — торговали шерстью.
Он взял пресс-папье и промокнул листок.
— Чего-нибудь выпьете?
Он толкнул одну из дверей, и они оказались в обширном и пустынном кафе. Чернокожий мальчишка бросился на колени перед Дюпюшем и принялся чистить его ботинки.
— Так чего мы выпьем?
— Что хотите. Можно перно.
Но незнакомец заказал пиво с лимонадом.
— Вы долго пробудете в Панаме?
— Послезавтра я отплываю к месту назначения. Я вновь назначенный главный инженер компании «Копи Эквадора». Прежний наделал глупостей, и его отозвали. Гренье в Париже предложил мне его место...
Язык у Дюпюша развязался, может быть, потому, что было жарко, а пить он не умел. Огненные полосы солнца слепили его, лицо собеседника принимало невероятные размеры. Это было интересное лицо —узкое, морщинистое, с маленькими дырочками глаз, которые казались усталыми, но глядели так пристально и настойчиво, что становилось не по себе.
— С вами едет жена?
— Да. Я женился за три дня до отъезда. Мы были помолвлены два года, но можно сказать — всю жизнь, потому что родились на одной улице... Вы знаете Амьен?
— Приходилось там бывать.
— Жена моя работала телефонисткой. Родители ни за что не хотели отпускать ее так далеко. Тогда Гренье сам написал им — Гренье — это мой директор — и заверил их в том, что климат в Эквадоре очень здоровый... Вы бывали в Эквадоре?
— Да.
— А в Гуаякиле?
— Прожил там пять лет.
Дюпюш чувствовал потребность говорить, жестом
320


приказал бармену-негру снова наполнить свой стакан. Потом небрежно бросил негритенку-чистилыцику несколько серебрянных монет, но собеседник вернул негритенка, отобрал у него половину денег и отдал их Дюпюшу.
— Не следует их баловать. Пятнадцать центов — этого более чем достаточно.
Что бы ему еще рассказать?
— Сначала мы остановились в Кристобале, в Вашин- гтон-отеле.
— Знаю этот отель. Там слишком дорого.
— Потом мы приехали сюда налегке и остановились у вас. Багаж нам привезут скоро...
— К восьми часам,—уточнил собеседник.
Он был спокоен, слишком спокоен. Казалось, он не делает лишних движений и говорит вполголоса, чтобы не утомляться.
— Из Европы вы плыли на «Вердене»? Он придет сюда через час, и вы сможете повидать своих попутчиков. Почти все они останавливаются у нас.
У Дюпюша заболела голова.
— А в Панаме много французов?
— Во-первых, наш хозяин, владелец отеля, и его сыновья. Собственно говоря, они корсиканцы, но это все равно. Потом братья Монти. Они держат кафе в негритянском квартале и буфет на ипподроме. Французы есть еще в Кристобале, но о них даже говорить не стоит.
— Правда, что здесь живут беглые каторжники?
— Всего двое или трое, но это самые мирные и спокойные люди... Ваша супруга прилегла?
— Да, отдыхает.
У Дюпюша не хватило мужества подняться. Когда собеседник на минуту покинул его и отошел к своей конторке, он вдруг почувствовал себя невыносимо одиноким и с трудом дождался его возвращения.
— Давно здесь живете? — спросил он.
— Вот уже сорок лет, как я в Южной Америке.
— Что будете пить?
— Ничего. Чем больше пьешь, тем невыносимей жара.
Дюпюш весь вспотел, но жажда по-прежнему томила
его. После некоторого колебания он заказал себе еще одно перно и счел нужным извиниться:
— Понимаете, во Франции настоящий перно давно
11 Жорж Сяменон, т. 3
321


запрещен. А между тем он доставляет столько удовольствия...
Дюпюш забыл послать матери открытку, как обещал. С тех пор как он сидел в кафе с этим незнакомым человеком, город начал ему казаться более гостеприимным. Его уже не удивляло, что собор напротив деревянный, а не каменный. Вполне естественным находил Дюпюш и то, что костюм на нем самом из белого полотна, а бармен — негр.
И, напротив, совершенно неправдоподобным представлялось то, что всего три недели назад в церкви святого Иоанна в Амьене состоялась его свадьба с Жер- меной. «Газетт д’Амьен» сообщила об этом на следующий день:
«Наш выдающийся земляк Жозеф Дюпюш, блистательно сдав последние экзамены на звание горного инженера, отправляется в Южную Америку, чтобы высоко держать там французское знамя.
Ему и его мужественной молодой супруге мы желаем от всей души...»
Г-жа Дюпюш приехала на вокзал с приятельницей, чтобы не чувствовать себя одинокой после того, как уйдет поезд. Она привезла им на дорогу пирог, -но им не хотелось есть, и Жермена выбросила его за окно.
— Бедная мамочка!..
Отец Жермены знай твердил:
— Прежде всего, не забывайте ежедневно принимать хинин!
Он был почтовым служащим и устроил Жермену работать телеграфисткой. Отведя зятя в сторонку, он прошептал с трагическим лицом:
— И ни в коем случае не вздумайте обзавестить ребенком, ясно?.. У вас еще хватит времени.
Потом завтрак в Париже с Гренье. Потом поезд Париж—Марсель, посадка на пароход «Верден». Среди пассажиров был чиновник с Маркизских островов. Несмотря на высокий чин, он сразу подружился с ними.
— Мне думается, АОКЭ в неважном положении,— вздохнул собеседник Дюпюша — Вы четвертый директор за последние десять лет.
— А, так вы знаете это общество?
— Я знаю обо всем, что происходит в Южной Америке. Например, что сыну одного крупнейшего владельца плантаций какао, который перед войной зарабатывал
322


пять миллионов в год — пять миллионов золотом! — теперь не на что купить пароходный билет.
В окно Дюпюш увидел Педро, шофера. В его машине сидели три пассажира с «Вердена». Они остановились и принялись фотографировать собор.
Но зачем теперь были Дюпюшу эти люди? Они уезжали, а он оставался здесь, в Панаме!
— Скажите, а жизнь тут дорогая?
— Не дороже, чем в Кристобале. И, уж конечно, здесь дешевле, чем в Вашингтон-отеле. Я думаю, вам предложат полный пансион на двоих за пятнадцать долларов в сутки. Когда Че-Че вернется, он вам скажет точно.
— Пятнадцать долларов в сутки...—повторил Дюпюш, стараясь, чтобы голос его звучал естественно. У него оставалось всего восемьдесят долларов.
Вошли двое мужчин.
— Вот братья Монти, о которых я вам говорил.
Монти подсели к их столу.
— Господин Дюпюш, инженер из Амьена.
— Очень приятно! Что будем пить?
В зале было уютно и тихо, совсем как в провинциальном кафе.
— Пикон-гренадин.
— Два пикона-гренадина.
— Вы ехали на «Вердене»? Судовой комиссар —наш приятель.
Волнение Дюпюша почему-то усилилось. Он выпил еще. Ему опять захотелось поговорить. Он описал завтрак с Гренье, показал контракт. Восемь тысяч жалованья в месяц, доля в прибылях. Новые знакомые, однако, слушали без особого интереса.
— Это то самое общество, которое постоянно меняет директоров? — спросил один из Монти.
Эти люди знали все! Они говорили о Гуаякиле так, словно это пригород Панамы, о Перу, Чили, Боготе и других городах, про которые Дюпюш и не слыхал. Казалось, они беседуют о чем-то таинственном и непонятном.
— Луи получил известия из Бельгии.
— Ну и какие?
— Она не приедет. Он в бешенстве.
Дюпюш сидел среди них с тяжелой головой и блуждающим взглядом. Вероятно, кто-то угостил его сига¬
11*
323


рой, потому что, вернувшись в йомер, он обнаружил незажженную сигару у себя во рту. Жермена спала. Волосы у нее растрепались, лицо блестело, платье задралось выше колен, обнажив мускулистые, сильные ноги.
Дюпюш растянулся рядом, она проснулась.
— Что нового? — спросила жена.
— Какие могут быть новости!..
Жермина недовольно нахмурилась.
— От тебя пахнет спиртным.
— С чего ты взяла? Дай мне спать.
— Куда ты ходил?
— Никуда. Был внизу.
Дюпюш слышал, как она вытащила у него бумажник и пересчитала деньги.
— Пил ведь, правда?
— Одно перно. С шикарным типом, который может нам пригодиться.
Он с трудом выговаривал слова и не мог поднять веки.
— Гуаякиль... Богота... Бонавантар... Большой Луи...
Сквозь сон он услышал, как постучали в дверь, потом с шумом внесли и поставили чемоданы. Жермена шепнула ему на ухо:
— Жозеф! Послушай, Жозеф... Проснись же на минутку!.. Сколько надо дать на чай?
— Не знаю...
Он все еще спал, во рту оставался неприятный вкус. Потом Дюпюш вдруг приподнялся и сел на кровати. В комнате было темно, за окном горели огни, и откуда-то издалека доносились обрывки военного марша.
— Жермена! — окликнул он.
Никто не отозвался.
Он крикнул громче, уже с тревогой:
— Жермена!
— Что тебе?
Оказывается, она сидела в тростниковом кресле на балконе.
— Надеюсь, протрезвел? — сухо спросила она.
Дюпюш поднялся и сделал несколько шагов к окну.
Павильон в центре площади был иллюминирован, вокруг неторопливо прогуливалась нарядная толпа. Стало прохладнее, от деревьев исходил какой-то особый аромат.
— Который час?
— Десять.
— Ты так и не обедала?..
324


Он заметил разбросанные по комнате чемоданы.
— А, хорошо. Значит, багаж привезли.
Он был растерян и не знал, что сказать, что делать.
— Все-таки надо бы пообедать.
— Я не голодна.
Уже несколько месяцев Дюпюш не пил и не мог понять, почему это случилось с ним сегодня. Он чувствовал, что жена сердита на него, и ему стало стыдно.
— Прости, Жермена. Я очень нервничал. Меня угостили...
— Оставь меня в покое.
— Жермена, уверяю тебя...
— Замолчи! Ты бы послушал, как ты храпел...
— Клянусь тебе, я не мог отказаться.
— Еще раз прошу: оставь меня в покое.
И тут неизвестно почему Дюпюш вдруг взорвался. Лампу в комнате они так и не зажгли, лицо Жермены было слабо озарено светом, проникавшим с улицы. Внезапно она показалась Дюпюшу чуть ли не врагом.
— Ну конечно, оставить тебя в покое! Тебе наплевать, что у нас нет денег. Мне одному приходится хлопотать и думать о неприятностях. А если я, не дай Бог, выпью стаканчик...
Не слушая его, она вышла на балкон и уселась в кресло.
— Жермена, поди сюда...
Она не шелохнулась.
— Жермена, прошу тебя...
— Отстань.
Дюпюш разбушевался. Он выкрикивал бессвязные слова: она его не понимает, он одинок и несчастен, Жермена ему не помощница, и лучше бы сидела у своего коммутатора, а не выходила замуж.
В ярости он ударил кулаком о стену, ушиб руку и заплакал.
Видимо, опьянение еще не прошло. Очнулся он в кровати, Жермена лежала рядом, но не спала. Приподнявшись на локте, она внимательно смотрела на него.
Как она догадалась, что он хочет пить?
— Пей,— протянула она ему стакан воды.
Но ему показалось, что лицо ее не выражает нежности.
— Ты больше меня не любишь?
— Пей... Поговорим об этом завтра.
325


Он заснул опять, но и во сне все время помнил, что утром предстоит неприятное объяснение.
«Она меня больше не любит! Она меня не понимает!»
Ему приснилось, будто из-за аккредитива его посадят в тюрьму. Почему-то тюрьма помещалась в соборе и охраняли ее часовые в такой же форме, какая была на солдатах в павильоне.
Было уже совсем светло, когда в дверь постучали. Вошел бой с подносом в руках.
— Распишитесь, пожалуйста.
На подносе лежала телеграмма. Дюпюш прочел ее. Это была его телеграмма, которую он дал Гренье. Он осмотрел бланк со всех сторон и разыскал краткую пометку: «Выбыл, не оставив адреса».
Когда бой вышел, Жермена скинула простыню, укрывавшую ее с головой.
— Ты получил свои двадцать тысяч?
Он коротко ответил:
— Нет.
Они молча смотрели на балкон, на ослепительный солнечный свет, льющийся на тростниковое кресло. Трамваи с грохотом огибали площадь, останавливались возле собора, шли дальше. Уже было жарко.
II
Если бы Дюпюшу сказали, что все это происходит во сне, он ответил бы:
— Разумеется! А как же иначе?
Но это происходило не во сне. Дюпюш стоял на тротуаре рядом с машиной братьев Монти —Эжена и Фернана. Он еще не знал точно, кто из них Эжен — высокий, с седеющими волосами, или маленький, с рукой, парализованной после ранения на войне.
Солнце садилось, и деревянные дома на одной стороне улицы казались кроваво-красными, на другой — пепельно-серыми.
— Сначала кровать. Раз-два взяли!
Братья Монти не обращали на него внимания. Они снимали с крыши машины, на которой приехали, стол и кровать.
— Эй ты, пойди сюда! — крикнул один из братьев
326


негру, наблюдавшему за разгрузкой.— Возьми этот стол и снеси его на второй этаж.
Дюпюш уже успел выпить. Он не был пьян, но мысли его утратили четкость. Он увидел над дверью надпись:
«Эмиль Бонавантюр. Верхняя одежда».
Дюпюш пересек мастерскую. Здесь пахло шерстью и краской, в углу стоял манекен. Высокий негр в черном, с очками в стальной оправе на носу, посмотрел на Дюпюша и не сказал ни слова.
Дюпюш стал подниматься по лестнице.
— Сюда! — крикнул сверху один их Монти. Дюпюш вошел в комнату, оклеенную обоями в розовый цветочек.
— Вот вы и у себя. До завтра!
Братья пожали ему руку и ушли. В комнате не было стульев, и Дюпюшу пришлось сесть на железную кровать.
Когда Дюпюш проснулся в гостинице «Соборная», в его памяти всплыло имя: г-н Филипп. Но кто был этот г-н Филипп — спокойный и холодный пожилой господин, который так хорошо знает Южную Америку и накануне принимал Дюпюша в отеле? Теперь он знал о нем гораздо больше, ему рассказали всю жизнь г-на Филиппа. Тот долгое время был управляющим пароходной линией «Френч-Лайн», а потом разорился, потеряв не один миллион на неудачных спекуляциях.
Тогда его подобрал Че-Че и дал ему место управляющего в своем отеле. И странно: решительно все звали богатого собственника просто Че-Че , а его управляющего — господин Филипп.
За эти дни Дюпюш слышал еще о многих, но сведения эти были беспорядочны, и он охотно разобрался бы в них.
Однако сейчас он чувствовал себя усталым и решил отдохнуть. Выйдя на веранду, которая шла вдоль фасада, Дюпюш нос к носу столкнулся со старой негритянкой, чистившей картофель.
А как же иначе? На втором этаже было три комнаты, и веранда принадлежала обитателям всех трех комнат, как двор дома принадлежит всем жильцам. Дюпюш и
Уменьшительное от Франческо (франц. — Франсуа) на корсиканском диалекте итальянского языка.
327


сам не мог бы рассказать о событиях, которые привели его сюда, в негритянский квартал.
Впрочем, его желания никто и не спрашивал. Его сгрузили здесь так же, как сгрузили кровать и стол. Он даже не знал, как ему вернуться в город. Хотя нет: где-то невдалеке звенел трамвай, значит, нужно идти в ту сторону.
Улицы здесь были немощеные, повсюду виднелись ямы в полметра глубиной. Жили здесь только цветные, и жили они, очевидно, на улице, то есть сидели на тротуарах, на порогах домов, на стульях, стоявших у стен.
О чем думал теперь Дюпюш? Ах да, Че-Че. В то первое утро, проснувшись, Дюпюш заявил Жермене:
— Надо предупредить хозяина отеля.
Он спустился на первый этаж и обратился к старой даме, сидевшей за кассой:
— Я бы хотел поговорить с хозяином, сударыня.
— Подождите минутку в холле. Муж сейчас придет.
Вскоре он увидел хозяина. Это был невысокий человек лет шестидесяти пяти, коренастый и коротконогий, с массивной головой, крупными чертами лица и кустистыми бровями.
— Вы хотели поговорить со мной?
Дюпюш сразу понял, что перед ним корсиканец. Хозяин внимательно осмотрел Дюпюша с головы до ног и указал на дверь кафе.
— Там нам будет удобнее... Это вы приехали вчера с молодой дамой?
— Я приехал с женой.
— Какая разница.
Бармен был уже на своем посту. Подбежал маленький чистильщик, но хозяин бросил:
— Не надо. Иди играть.
— Так вот, сударь, я главный инженер АЭКО...
— Которое обанкротилось,—уточнил корсиканец.
— Откуда вы знаете?
— У меня друзья в Гуаякиле.
— Но я этого не знал. Я ехал туда работать. В Панаме мне должны были оплатить аккредитив на двадцать тысяч франков...
— Да.
— Что —да?
— Ничего, продолжайте. Включи вентиляторы, Боб!
Корсиканец почти не обращал внимания на Дюпю-
328


ша. Он подозвал боя и отдал ему какие-то распоряжения.
— Продолжайте.
— Я счел своим долгом предупредить вас, что денег у меня нет и что...
— Монти не заходили? — спросил корсиканец у бармена.
— Мсье Эжен у парикмахера.
— Ладно. Посидите здесь, господин... господин...
— Дюпюш.
— Подождите, пожалуйста, немного. Выпейте чего- нибудь.
И Дюпюш, сам не зная зачем, опять выпил перно.
Это произошло два дня назад, и с тех пор Дюпюш узнал многое. Так, ему стало известно, что Франсуа Коломбани, в просторечии Че-Че, прибыл в Южную Америку без гроша. Теперь ему принадлежал отель. Кроме того, через Гастона, своего старшего сына, он вел в Кристобале, на другом конце канала, оптовую торговлю вином, Коломбани интересовали также автомобили, духи и даже лов жемчуга.
Дюпюш увидел, как по улице пошла Жермена. Он выскочил и догнал ее.
— Погуляй еще немножко, Жермена. Меня просили подождать.
И пока длилось совещание, Дюпюш видел, как Жермена покорно бродит по площади, присаживаясь иногда на скамейку.
Это было настоящее совещание. Прибыли братья Монти, один из них, судя по запаху, прямо из парикмахерской; вернулся Че-Че и сел к столу вместе с молчаливым г-ном Филиппом.
— Так вот,— начал Че-Че.— Этот господин в затруднении: у него нет денег. Он инженер и наш соотечественник.
Остальные разглядывали Дюпюша, словно прикидывая, на что он годится.
— А вы не хотите вернуться во Францию? — спросил высокий Монти, наверное Эжен.
— У нас с женой нет денег на проезд.
— А если написать родным?
Над головой гудел вентилятор. Бармен обтирал бу-
329


тылки, мыл стаканы. На улице под палящим солнцем ждал клиентов негритенок-чистильщик.
— У меня только мать, но как раз я и должен ей помогать.
— А у вашей жены?
— Отец ее занимает приличное место на почте, но я не могу просить у него такую сумму. Вы же понимаете...
Г-н Филипп смотрел в сторону. Че-Че старательно чистил ногти перочинным ножичком.
— Я хотел бы найти место здесь. Если в стране есть рудники...
— Рудники есть, но они принадлежат англичанам.
— Может, ты займешься им? — спросил Че-Че Эжена Монти.
— Ладно, посмотрю, что можно сделать.
Они отошли в угол и долго шептались. Тем временем Дюпюш подробно объяснял Монти — тому, у которого была парализована рука,—как нелегко ему приходится.
Дюпюш и Жермена позавтракали в просторном кафе. Они не посмели заказать вина, так как деньги кончились.
— Что они сказали тебе? — спросила Жермена.
— В три часа Монти заедет за мной на машине.
— Зачем?
— Не знаю.
Он и в самом деле не знал. Эти люди не говорили лишнего, а Дюпюш не осмелился спрашивать. Кроме того, он не знал, ни кто они, ни чем занимаются. Жермена скорчила оскорбительную гримаску, словно желая сказать, что на его месте она давно бы вышла из положения.
— И ты их ни о чем не спросил?
Ее отец сказал бы то же самое: «На вашем месте я потребовал бы от Гренье...»
Дюпюшу очень хотелось бы посмотреть, как он разговаривает со своим начальством!
— Нет, я ни о чем не спросил. Хватит и того, что я доставил им столько хлопот.
Монти приехал вовремя, Дюпюш сел в его машину.
— Сначала мы заедем к одному приятелю, который может нам пригодиться.
ззо


Через пять минут они были в огромном универмаге. Почти все продавщицы здоровались с Монти. Оба поднялись на второй этаж и вошли в кабинет, где сидел молодой сирийский еврей. Он пожал им руки и вежливо предложил сесть.
— Как поживаешь? — спросил он Монти.
— Неплохо. Позволь тебе представить господина Дю- пюша, французского инженера. У него неприятности. Он здесь с женой, а денег у него не осталось ни гроша.
Молодой еврей пригладил густые волосы. На Дюпю- ша он и не взглянул.
— С Джоном говорил?
— Нет еще. Я думал, ты сможешь...
— Сам видишь, что делается. На прошлой неделе мне пришлось уволить несколько человек.
— А его жену ты не мог бы пристроить? Во Франции она была телефонисткой.
Нет, у него не было места для телефонистки. Оставалось только отправляться на поиски Джона.
— Поедешь на охоту в воскресенье?
— А ты?.. Кристиан приглашал нас ловить меч-рыбу на его моторке.
Дюпюш слушал их разговор и все отчаяннее цеплялся за Монти.
Машина стояла у входа в магазин, через несколько минут Монти затормозил около гаража.
— Джон на месте?
— Он в баре напротив.
Это был итальянский бар, длинный и узкий, как коридор. Здесь подавали пармскую ветчину, салями и кондитерскую выпечку. Высокий светловолосый молодой человек пожал руку Монти, а за компанию и Дю- пюшу.
— Послушай, у тебя не найдется работенки для моего товарища? Он инженер, приехал из Франции...
Джон был американец.
— Ты же сам знаешь, старина: работы нет... За последний месяц я не продал ни одной машины.
— А у твоих друзей на канале?
— Туда иностранцев не берут.
331


Опершись о балюстраду, Дюпюш нахмурился и бормотал:
— Пэт... Пэт... Кто это?
Имя вертелось у него в голове, но он не мог вспомнить, где его слышал.
Они выпили с Джоном виски.
— Теперь поедем к моему брату,— объявил Эжен Монти
Машина свернула в негритянский квартал и остановилась на углу, перед невзрачным кафе. Фернан Монти сидел за столиком и играл с Кристианом Коломбани в бел от.
Кристиан был сыном Че-Че и его третьей жены, той самой старушки, что сидела за кассой. Ему исполнилось двадцать пять лет и, по слухам, предстояло унаследовать состояние старика. Он спросил у Дюпюша:
— Играете в бел от?
— Нет, не приходилось. Немного играю в бридж.
Братья Монти пошептались в уголке и засели за
белот вместе с Кристианом. Дюпюш следил за игрой.
— Придется съездить еще куда-нибудь,— вздохнул наконец Эжен.
На улице Монти небрежно показал на квартал деревянных домов.
— Это мои. Пока на канале шли работы, каждый дом приносил несколько тысяч франков в год. Но сейчас работы закончены, и неграм нечем платить.
Машина спустилась под гору и остановилась перед просторной пивной с бассейном, в котором под струями фонтана плавали маленькие крокодилы.
Наконец Дюпюш вспомнил, кто такая Пэт. Эжен Монти попросил позвать директора и пояснил Дюпюшу:
— Сейчас он придет. Это муж Пэт Патерсон, знаменитой американской летчицы. Она пересекла Атланти- ческир океан через несколько лет после Чарлза Линдберга .
Подошел долговязый и мрачный человек.
— Как дела, Патерсон?  ** Американский летчик (1902—1974), в 1927 г., впервые осуществивший беспосадочный перелет Нью-Йорк — Париж.
332


— Прескверно. Выручка за эту неделю на тридцать тысяч меньше, чем в это же время в прошлом году.
— Нет ли какой-нибудь работенки для моего товарища? Он инженер, приехал из Франции.
Везде приходилось выпивать стаканчик чего-нибудь: пива, виски, перно. Что еще видел Дюпюш за этот день? Они колесили по узким улицам какого-то квартала. На пороге каждого дома сидела женщина — белая или черная.
— Барильо Рохо, то есть красный квартал,—сказал Монти, сидевший за рулем.— Понятно?
Когда они возвратились в отель, Че-Че был в холле. Жермена пила чай со старой дамой, обе оживленно болтали.
— Мне нужно вам кое-что сказать,— рассеянно, словно думая о другом, бросил Дюпюшу корсиканец.
За время разговора Коломбани раза четыре уходил — то к телефону, то проводить или встретить клиентов.
— Мы потолковали с вашей женой. Она очень приятная женщина. Я предложил ей полдня заменять госпожу Коломбани за кассой, она согласилась.
Дюпюш тупо заморгал. Он бросил взгляд на Жермену, но она не обращала на него никакого внимания.
Она получит комнату, полный пансион и тридцать долларов в месяц.
Дюпюшу показалось, что старик подмигнул Монти.
— Но я никогда не нанимаю мужа и жену. Я знаю по опыту, к чему это приводит. Вам придется найти себе комнату в другом месте, а со временем вы подыщете и работу.
Здесь Че-Че отвел жену Дюпюша в сторону. Когда он вернулся, Монти заявил:
— Предлагаю вам комнату в одном из своих домов. Бесплатно. Поставим там для вас кровать и стол. И работу подберем рано или поздно.
Жермена даже не плакала. Ложась спать, она только сказала:
— Ты опять пил.
— Уверяю тебя...
— Оставь! Конечно, ты не пьян мертвецки, как вче-
эээ


ра, но ты пил. До чего ты дойдешь, когда меня не будет рядом?
— Клянусь тебе, Жермена...
Он слишком устал, чтобы спорить, чувствовал себя измотанным до предела. Утром, когда Жермена одевалась, он с огромным трудом открыл глаза.
Неужели у нее не нашлось для него ласкового слова? Конечно нет. Ведь это она ухитрилась раздобыть место и теперь спасала положение, хотя это не стоило ей большого труда: понравилась старухе, вот и все.
«Ты опять пил».
Она ничего не поняла. Может быть, думала, что он примется благодарить ее?
Дюпюш брился в опустевшей комнате и порезался. На вешалке висел розовый халатик, в котором она была в их брачную ночь. Он вспомнил, что в ту ночь у Жермены было замкнутое, немного пренебрежительное лицо. Казалось, она думает только об одном —как соблюсти свое достоинство.
Разве он мог возражать против того, что она согласилась на это место? Жалованье, хорошая комната, питание бесплатно...
Дюпюш спустился в холл очень поздно и увидел, что Жермена сидит за кассой рядом с г-жой Коломбани. Старуха предупредила:
— Сейчас заедет Эжен и заберет вас и ваши вещи.
Разумеется, от него ускользнуло множество подробностей, ему никак не удавалось соединить в одно целое обрывки воспоминаний. Он отлично помнил, например, что играл в карты с каким-то бритоголовым типом. Но где это было? И когда?..
Почему г-н Филипп больше не заговаривает с ним? Бродя по холлу, Дюпюш несколько раз встречал его, пожимал ему руку, но он немедленно исчезал, приняв озабоченный вид.
Все вокруг было зыбко и неопределенно. Лишь отель прочно стоял на своем месте. Он занимал целый квартал. В отеле были внутренний дворик, галерея на каждом этаже, кафе и просторная столовая, в уголке которой стоял столик четы Коломбани.
Дюпюш еще не ориентировался в городе: он лишь несколько раз проехал по нему в машине Эжена Монти.
Он видел слишком много новых людей, и все они отнеслись к нему со вниманием, но внимание это было
334


каким-то странным. Ничто в их жизни не изменилось. Его возили то туда, то сюда. Встречались с приятелями. Болтали о чем угодно — о воскресных бегах, о прогоревшем кинотеатре, о жене какого-то англичанина, которая покончила с собой. А потом тихо говорили:
— Кстати, у тебя не найдётся какой-нибудь работы для нашего друга Дюпюша? Он инженер, приехал из Франции...
— Ты был у Чавеса Франко?
— Еще нет...
Эжен Монти был непохож на человека, который работает. Дюпюш знал, что Эжен женат на местной девушке, видел их вместе в окнах квартиры на четвертом этаже прекрасного современного здания.
Оба Монти неважно говорили по-французски, в их речи часто проскальзывали жаргонные словечки. К Дю- пюшу они обращались с известной почтительностью.
— Ваша жена очень мила... Че-Че прямо втюрился в нее, а это случается редко. Раньше он и слышать не хотел, чтобы за кассой сидел кто-нибудь, кроме его жены.
Ну а он, Дюпюш, что будет с ним? Его попросту погрузили в машину, к крыше которой были привязаны стол ножками кверху и железная кровать, потом туда же поставили кувшин и ведро.
Его привезли сюда, провели через мастерскую портного Бонавантюра и оставили в этой комнате с розовыми обоями. Соседка, старая негритянка, вернулась на кухню стряпать обед. Ее место на веранде заняли двое негров; подперев голову рукой, они глядели на улицу, где играла детвора.
У себя в Амьене Дюпюш никогда не стал бы разговаривать с такими людьми, как эти Монти или даже Че-Че.
— Не смей играть с уличными мальчишками! — говорила мать, когда он был еще маленьким.
— Он женился на дочери трактирщика,—презрительно бросил отец, когда один их знакомый обвенчался с Мартой, отец которой держал бистро за углом.
Даже в школу Дюпюша заставляли ходить в перчатках. Мать его ни за что на свете не пошла бы на рынок за сто метров от дома, не надев шляпку с вуалеткой,— в те времена вуалетки еще носили.
В этом мире не пили спиртного. В шкафу, правда, стоял графин с вином, но вынимали его оттуда два-три раза в год, когда из Парижа приезжал дядюшка Гий¬
335


ом, торговавший зонтами в лавке возле кладбища Пер- Лашез.
Кем были бы эти Монти во Франции? Что касается Че-Че, то он сам говорил, что начинал в Америке официантом в кафе Вашингтон-отеля.
Спускались сумерки, и пурпурный свет, озарявший дома напротив, стал гаснуть. Комнаты в этом доме, в сущности, не были комнатами. Жили здесь на верандах, а в комнатах часто не было даже дверей. Жизнь протекала у всех на виду.
Вот старый негр перевязывает больную ногу, женщина стирает в ведре белье, по полу ползают голые ребятишки.
Где-то слева вокзал — оттуда доносятся паровозные гудки. Справа слышатся звонки и грохот трамваев.
У Дюпюша всегда глаза были на мокром месте, они краснели даже от легкого сквозняка. Он часто плакал из-за пустяков. И теперь ему захотелось плакать, склонившись над этой немощеной улицей, где он был единственным белым.
«Завтра не буду пить! — дал он себе слово.— Оденусь поприличнее и пойду к французскому посланнику. Он мне что-нибудь подскажет...».
Дюпюш чувствовал себя покинутым. Монти, Че-Че и прочие оставили его, и, поскольку их не было рядом, он их презирал.
«Посланник поймет меня. Представит людям нашего круга...»
На веранде уселась гибкая и худенькая негритяночка лет пятнадцати, в зеленом платье, под которым, по-видимому, ничего не было. Она листала иллюстрированный журнал.
В воздухе стоял какой-то запах. Портной вытащил на улицу кресло-качалку и уселся в нем. Все прохожие здоровались с ним.
— Мне дали маленькую, очень чистую комнатку наверху. Госпожа Коломбани очень мила со мной.
Он не осмелился предложить ей телеграфировать отцу. Однако ему было известно, что у тестя не меньше десяти тысяч франков сбережений, которых им вполне хватило бы, чтобы вернуться во Францию. Но он знал, что тесть не любит его. Отец Жермены предпочел бы эятя-чиновника.
— По крайней мере пенсия...— то и дело повторял он.
336


Но во Франции не было места для молодого инженера. Дюпюш убедился в этом на собственном опыте. Подписав контракт с Гренье, он расхвастался:
— Мы проживем в Эквадоре пять лет. Если будем откладывать по сорок тысяч в год, вернемся с капиталом и...
Дюпюш отошел в угол, где стояло ведро, его вырвало. Желудок отказывался переваривать пряную, наперченную пищу. Глазами, полными слез, он смотрел на железную кровать без простыней, покрытую грубым бумажным одеялом. Он злился на Жермену, сам не зная за что. Впрочем, нет, он знал. Когда они были женихом и невестой и Дюпюш учился в Париже, Жермена восхищалась его умом и образованностью.
Но ступив на борт корабля, она запела по-другому:
— Не делай этого... Поздоровайся с капитаном... Тебе не следовало бы...
Она решила, что сама будет обменивать деньги, и заявила:
— Тебя непременно обсчитают.
А теперь, после того как он напился, она стала смотреть на него свысока.
— Не вздумай приходить ко мне пьяным.
Ну и пусть! Ему захотелось выпить. В карманах еще звенела какая-то мелочь. Дюпюш спустился, пересек мастерскую портного и пошел на шум трамваев по направлению к главной улице негритянского квартала, который местные жители почему-то именовали Калифорнией.
Кафе Монти оказалось гораздо ближе от его дома, чем он думал. Лампы были зажжены, и оба брата Монти играли с неграми в карты.
Дюпюш перешел на другую сторону, свернул за угол и очутился на главной улице. Народу здесь было не меньше, чем, скажем, на парижской Фобур-Сен-Мартен. Разница заключалась в том, что тут были одни негры и мулаты. Дюпюш бормотал:
— Так и скажу посланнику...
Че-Че был совладельцем нескольких золотых приисков. Месторождения были небогатые, их разрабатывали только тогда, когда цены на золото поднимались. Но почему-то эти люди не хотели видеть в нем горного инженера и возили его то в универмаг, то в гараж, то в пивную.
Дюпюш вдруг решил зайти в кино. Звонок напомнил
337


ему детство, первые кинематографы во Франции. В зале, битком набитом чернокожими, было душно и скверно пахло. Показывали старый фильм на испанском языке.
— Первые дни лучше не приходи ко мне,—сказала ему Жермена,— а то Коломбани подумают, что ты станешь торчать у них постоянно.
Ничего не скажешь, практичная женщина! Она уже устроилась, у нее даже есть комната, комфортабельная, почти роскошная, в приличном отеле.
От этого он злился еще больше. Он предпочел бы видеть ее растерянной, хотел бы, чтобы она не так быстро поладила со старой г-жой Коломбани.
Дюпюш вышел из кино и задумался: пойти выпить или не стоит? И куда? Ему попадались лишь бары, где торчали сплошь негры, входить туда один он не решался.
Это напомнило ему дни военной службы, когда он был еще новобранцем. Его зачислили в кавалерию, вероятно, по ошибке: он в жизни никогда не имел дела с лошадьми. Он чувствовал себя несчастным в грубых сапогах и дрожал при мысли, что предстоит вести лошадей к поилке или чистить. Пришлось подружиться с соседом по койке, который был раньше батраком на ферме. Парень даже по-французски говорил неправильно, зато помогал Дюпюшу советами.
Через два месяца Дюпюша назначили ротным писарем, теперь он мог нарушать форму одежды и не ходил в наряды. Больше того, он выдавал увольнительные!
Да, он пойдет к посланнику. Обязательно сходит и объяснит, что...
А пока что Дюпюш никак не мог попасть на свою улицу. Он бродил по темным переулкам, негры семьями сидели на тротуарах, подходить к ним Дюпюш не отваживался.
По-видимому, Че-Че просто презирает его, иначе он и ему предложил бы комнату: ведь в отеле их восемьдесят четыре. Дюпюш непременно расплатился бы с ним потом.
Так нет! С ним обращались свысока, таскали его по городу, представляли каким-то людям.
«Нет ли у вас чего-нибудь для него? Это инженер из Франции, который...» Вдруг в нескольких шагах от себя Дюпюш увидел портного в кресле-качалке. Огни в доме были уже погашены. Дюпюш прошел через мастерскую, поднялся к себе и ощупью поискал на стене выключа¬
338


тель. Но электричества в этом квартале не было, а Монти не дал ему лампы.
Оставалось одно — завалиться спать. Однако заснуть ему не удалось: негры сидели на веранде до поздней ночи и, наслаждаясь ночной прохладой, рассказывали длинные истории на каком-то непонятном языке.
«Завтра пойду к посланнику и скажу ему...»
Дюпюш не был пьян, но соображал с трудом. Все тело ломило, болела голова. Ах, если бы кто-нибудь ущипнул его и он проснулся в своей прежней комнате, в прежней постели! Или в каюте первого класса, с Жерменой в ночной рубашке. Он спросил бы:
— Где мы?
— Ты говорил во сне.
— Ах, вот оно что!
Но этого не случилось. Он не спал, нет. Он лежал в ночной тишине негритянского квартала, в Калифорнии, на ржавой железной кровати, которую Эжен Монти — тот, что повыше,— раздобыл неизвестно где.
С веранды в окно иногда просовывалась голова: интересно все-таки, как спят белые люди?
И все время слышались осторожные шаги, приглушенный смех, неясное бормотание. По соседней улице проехала телега, процокали подковы. Затем все стихло, только напоследок стрекотали цикады, которых засуха скоро прогонит из города.
В девять утра, даже не заходя в отель, Дюпюш позвонил у дверей французского посольства. Он вручил метису свою визитную карточку, после чего его ввели в приемную, заваленную французскими книгами и газетами.
Накануне Дюпюш ничего не пил, поэтому в горле у него пересохло.
— Господин посланник примет вас через несколько минут. Присядьте, пожалуйста.
Но Дюпюш не сел. Ему не терпелось поговорить с посланником.
Ill
На пароходе приехали пятьдесят учителей из Чили. Они направлялись в Бостон на педагогический конгресс и в течение двух суток были гостями Панамы. Правительство предоставило им гостиницу «Соборная», где
339


был устроен большой банкет. Это помешало Жермене воспользоваться первым свободным вечером.
Но теперь чилийцы уехали. В этот день в павильоне на площади играла музыка. Бледные шары освещали площадь, и деревья в свете их казались театральными декорациями. Толпа гуляющих огибала павильон двумя потоками: женщины — отдельно, мужчины — отдельно, здесь часто происходили встречи, раздавались шутки и остроты.
Воздух был почти прохладный, мягкий и влажный. Дюпюш поджидал Жермену, издали следя за подъездом отеля. Завидев ее стройную фигуру, Дюпюш почувствовал волнение, совсем как в Амьене, когда женихом ждал Жермену под уличным фонарем.
Жермена на ходу натянула перчатки. Жестом, хорошо знакомым Дюпюшу, взяла его под руку.
— Ты не устала? Не очень мучилась от жары?
— Нет. В отеле прохладнее, чем на улице.
Они обошли площадь вместе со всеми, затем вырвались из людского потока в первую попавшуюся улицу. Дюпюш наклонился и осторожно поцеловал Жеремену в щеку.
— Я соскучился по тебе,— сказал он смущенно.
В тот вечер он был очень нежен. Словно желая сделать жене приятный сюрприз, добавил:
— Сегодня не пил ни капли.
Она внимательно посмотрела на него и удовлетворенно сказала:
— Очень хорошо. ¿м
И тут же начала задавать вопросы:
— Работу не нашел?.. А что посланник?..
— Он славный человек. И принял меня приветливо.
О да! Этот славный человек отчаянно потел и пыхтел,
глядя на посетителей большими скорбными глазами.
— К сожалению, ничем не могу помочь, дорогой мой. Кредитов у меня нет. При всем желании я не в силах репатриировать вас. Я сам уже семь лет не был во Франции, все мои ресурсы поглощают официальные приемы.
Посланник потел еще больше, чем Дюпюш. В маленькой комнатке за кабинетом всегда сушилось несколько рубашек. Посланник менял из одну за другой.
Дюпюши медленно шли по улице, как когда-то в Амьене.
340


— Он выдал мне постоянный пропуск в Интернациональный клуб.
Особой горечи в его голосе не слышалось: Дюпюш дал себе слово быть сегодня очень внимательным, очень спокойным..
— А как твои дела, Жермена?
— Я вполне освоилась с работой. Она не такая уж трудная. Но госпожа Коломбани все равно сидит возле меня почти весь день.
— Кормят тебя хорошо?
— Как клиентов. Я ем в зале ресторана.
— Они ничего не говорили обо мне?
Она отрицательно покачала головой, но он не поверил. За три дня он раз пять заходил на минутку, чтобы поздороваться с Жерменой. И всегда Че-Че и г-н Филипп избегали его. Да, они подавали ему руку, но сразу исчезали. Дюпюшу казалось, что здороваются они с ним неохотно.
Пара вышла с темной улицы на освещенную. Жозеф остановился перед освещенным баром и сказал жене:
— Вот здесь я завтракаю, прямо у стойки. Цены тут невысокие.
Вдруг он спросил:
— Ты не писала отцу?
— Написала. Вчера.
— Что?
Он с тревогой смотрел на Жермену, стараясь не выдать своего волнения.
— Что денег мы еще не получили и потому задерживаемся в Панаме.
— А насчет того, что ты работаешь?
Он почувствовал, что она смутилась, и поспешно добавил:
— Почему бы и не написать, раз ты действительно работаешь?
Но сердце у него сжалось. Он знал, что тесть с наслаждением покажет это письмо старой г-же Дюпюш.
— Тебе недолго придется работать, Жермена. Через семь-восемь дней я подыщу себе что-нибудь.
— Ты уже искал?
— Я ищу все время.
Они миновали вокзал, прошли по переходу через пути. Картина изменилась, начинался негритянский квартал.
Лавочки здесь были меньше и грязнее, толпа более
341


шумная и развязная. Мужчины откровенно рассматривали Жермену, оборачивались и хихикали.
— Я спрашивала госпожу Коломбани, нельзя ли мне жить с тобой,— прошептала Жермена.— Она сказала, что белая не может жить в негритянском квартале.
Дюпюш молчал, хотя и был взволнован. Жермена говорила ласково, она хотела утешить его, и он легонько сжал кончики ее пальцев.
— Вон на том углу кафе Фернана Монти. Мы пойдем по этой улице, потом свернем налево, а там и мой дом. Ты увидишь портного Бонавантюра.
— Ты часто бываешь у Монти?
— Как можно реже. Но когда я пытаюсь что-то предпринять без их помощи, они вроде как обижаются...
Они шли посредине улицы. Вдоль тротуаров и на порогах сидели какие-то темные фигуры. Где-то играл аккордеон.
Возле дома, где поселился Дюпюш, на углу переулка шириной не более метра, Жермена вдруг остановилась.
— Посмотри! Что это? — шепнула она.
Две тени—одна маленькая, девичья, другая мужская — осторожно перелезали через подоконник.
— Это моя соседка,—пояснил Дюпюш.— Когда она возвращается с мужчиной и боится разбудить мать, она через окно пролезает в заднюю комнату портновской мастерской, и никто ничего не слышит.
Жермена забеспокоилась. Но она разволновалась еще больше, когда пришлось в темноте пересекать мастерскую портного. Там слышался громкий храп. Дюпюш вел жену за руку, а другой рукой пытался нащупать лестничные перила. Наверху он зажег свечу.
— Внизу кто-то есть?
— Это Бонавантюр. Он всегда спит в углу мастерской.
Жермена говорила шепотом.
— А на веранде тоже спят?
— Конечно. Там спят соседи — отец и мать этой девчурки, которую мы видели с мужчиной. Ей всего пятнадцать. Садись, Жермена...
В комнате кроме кровати стояло соломенное кресло. Жермена не знала, где пристроиться. Дюпюш через силу улыбнулся.
— Сама видишь, не дворец, но жить можно.
Он подумал, что сейчас опять останется один, на глазах у него выступили слезы. Когда ему было лет
342


шесть, он молился на ночь, стоя на коленях в кроватке. К заученным словам молитвы он прибавлял свои:
Пресвятая Дева, святой Иосиф и Ты, прекрасный маленький Иисус, пусть у мамы не болит спина, а у папы всегда будет работа и все мы умрем в один день.
Он не мог примириться с мыслью, что однажды мать повезут в гробу, на катафалке. Он рыдал, когда думал об этом, один в своей кроватке, охваченный невыносимым ужасом.
Дюпюш смотрел на Жермену, собиравшуюся уходить. Он робко приблизился к ней и хотел ее поцеловать.
— Осторожнее! — сказала она, указывая на веранду, где кто-то шевелился.
Дюпюш спустил на окно занавеску и попытался увлечь жену к железной кровати.
— Нет, Жозеф! Не здесь. Оставь меня.
— Но нас никто не видит...
— Зато все слышно. Умоляю тебя...
Дюпюш отодвинулся и равнодушно согласился:
— Ты права.
Он будет спокоен до конца, это решено. Он не упрекнул Жермену за письмо к отцу. Не упрекнет он ее и за холодность. Л она сидела, не зная что сказать, и хотела одного — как можно скорее уйти.
— Пойдем?
— Да. На улице тар, хорошо...
Опять заскрипели ступени лестницы, заскрипел дощатый пол мастерской. На мгновение негр перестал храпеть. Выйдя, Жермена невольно посмотрела на окно, в котором исчезла девочка со своим спутником.
— Знаешь, Эжен предложил мне место,—вдруг сказал Дюпюш. Он вспомнил об этом, как только заметил, что жена не взяла его под руку.
— Какой Эжен?
— Эжен Монти —тот высокий, с седыми волосами.
— А где?
— Сейчас увидишь.
— Нет, ты скажи!
— Ни за что. Так ты лучше себе представишь.
Она шагала, четко постукивая высокими каблучками. Ей было не по себе в этом квартале. Дюпюш же, напро¬
343


тив, гулял с удовольствием, и в этом заключалась его месть. Он посматривал на Жермену краешком глаза.
Во всех домах окна и двери были распахнуты настежь. За ними спали или лежали с открытыми глазами люди, каждой порой жадно впитывая ночную свежесть: мужчины и женщины в ожидании завтрашнего дня, ребятишки, сгрудившиеся в кучу на полу.
— Место хорошее? — спросила Жермена.
— Увидишь.
— Но ты согласился?
— Еще нет.
С досады и отчаяния он решил завтра же принять предложение — ведь Жермена не нашла нужных слов, не захотела приласкать его.
— А почему ты сразу не сказал мне об этом?
— Подожди. Осторожней: трамвай...
Им оставалось пройти по переходу через железную дорогу, чтобы оказаться в испанской части города, где сверкали рекламы обоих кабаре. Их нагнал извозчик. Он придержал лошадь, но Дюпюш жестом отказался от его услуг.
Начиналась ночная жизнь. В баре «У Келли» играл аргентинский оркестр. В зале, залитом голубым светом, танцевало несколько пар, такси подвозили новых посетителей — пассажиров парохода, только что пришедшего из Сан-Франциско.
Мужчины были без пиджаков, перебросив их через руку, как Дюпюш в первый день в Панаме. Один, несмотря на ночное время, так и остался в тропическом шлеме.
Они отплывали рано утром. Они уезжали все, все! Ежедневно через канал проходило около двадцати пароходов. Сотни пассажиров шли прогуляться по твердой земле и смотрели по сторонам со спокойным любопытством.
Один Дюпюш должен торчать здесь!
— Ты не сказал мне, что это за место.
— А ты остановись на минутку. На углу виднелся фанерный барак, ярко освещенный двумя ацетиленовыми лампами. У дощатого прилавка стояли четыре табурета. Метис в белой поварской куртке жарил сосиски и подавал их клиентам на ломте хлеба.
— Ну? — спросила Жермена.
— Вот это место мне и предлагает Эжен, разумеется,
344


пока нет ничего лучше. Говорят, с чаевыми можно заработать два доллара за ночь.
Он говорил с трудом, словно ему сдавили горло. Но Жермена этого не заметила. Она спокойно продолжала идти. Не удивилась, не возмутилась. До самого отеля Дюпюш не посмел заговорить с ней.
Концерт на площади кончился. На скамьях сидели несколько парочек.
— Спокойной ночи,— прошептал Дюпюш.
— Хочешь зайти на минутку?
— Да нет, не стоит.
Дюпюш не хотел встречаться ни с Че-Че, ни с г-ном Филиппом. Он собирался попросить у Жермены денег, но не думал, что в последний момент у него не хватит смелости. Неужели она не догадывалась, что у него ничего не осталось. Она лишь сказала:
— Обещай, что не будешь пить.
— Черт возьми!
— Почему ты так мне отвечаешь?
— Так просто... До свидания, маленькая. Не бойся, мы выкарабкаемся!..
— Разумеется.
Жермена наскоро поцеловала его и перебежала площадь. Перед подъездом отеля она остановилась и помахала мужу рукой. Через окно он видел, как она разговаривает в холле с г-жой Коломбани и Че-Че. Затем они присели и выпили на ночь.
Он толкнул дверь бара Фернана и направился к столу, за которым сидели оба брата Монти, Кристиан и еще какой-то мужчина, которого Дюпюш не знал.
— Садитесь к нам,— сказал Эжен, пожимая Дюпюшу руку.— Вы еще не знакомы с Жефом?
Эжен был самым вежливым в этой компании. К Дюпюшу он обращался с оттенком почтительности.
— Жеф, это господин Дюпюш. Он инженер, ехал в Гуаякиль руководить работами в рудниках АОКЭ. Здесь у него ни знакомых, ни денег. Мы ищем для него работу.
Бар был плохо освещен. Как и во всем негритянском квартале, в нем царил тусклый полумрак. Двое клиентов пили, облокотившись о длинную стойку, за которой
345


поблескивало множество бутылок, привезенных сюда со всех концов света.
— Очень приятно,— протягивая лапу, пробурчал Жеф.
Он был чудовищен. Два метра ростом, необъятно
широк в плечах, наголо обритый череп, двухдневная щетина на щеках. Типичный беглый каторжник. А может быть, он хотел им казаться? Голову Жеф держал низко, исподлобья следя за собеседником. У него был тягучий голос с сильным фламандским акцентом. Вдобавок он все время гримасничал.
— Жеф — владелец «Французской гостиницы» в городе Колон,— пояснил Эжен.— Он старожил, прибыл сюда почти одновременно с Че-Че.
— Вы бывали и в Кристобале, и в Колоне? — осведомилось чудовище.
— Мы с женой провели несколько часов в Кристобале, в Вашингтон-отеле, когда приехали сюда.
— Понятное дело.
Кристиан Коломбани, как всегда безупречно выбритый и надушенный, покуривал сигару. В глубине бара находилось несколько лож, в которых можно было уединиться, задернув занавес. Некоторые из них, очевидно, были заняты — оттуда доносился шепот.
— Чем занимаетесь сейчас? — спросил Жеф, сделав официанту знак наполнить стаканы.
— Сам не знаю. Наш посланник дал мне постоянный пропуск в Интернациональный клуб. Быть может, встречу там людей, которые мне помогут.
Жеф пил мятную настойку с водой, остальные — пиво. Никто не удивился тому, что человек из Колона допрашивает новичка, словно следователь.
— Ничего вы не найдете в этом клубе. Дохлое дело.
Это был последний раз, когда Жеф сказал Дюпюшу
«вы». Потом он говорил ему «ты», как, впрочем, и всем остальным.
— Приехал бы ты раньше, когда на канале была работа, я и слова бы не сказал. Теперь другое дело. По одну сторону живут американцы... Они живут у себя в зоне, у них свои клубы и магазины. По другую сторону — панамцы, они дерутся из-за того, кого посадить президентом или министром.
Жеф не сводил глаз с Дюпюша, и тот почувствовал беспокойство. Оба Монти вежливо молчали. Видимо, они и сегодня играли в карты, как каждый вечер. Стол
346


был покрыт красной скатертью с рекламой нового аперитива.
— Что будешь пить, Дюпюш?
— Пиво.
— Где твоя жена?
— Отец взял ее к нам кассиршей,— вмешался Кристиан.— Она живет у нас в отеле.
В разговор вступил Эжен Монти.
— Я пока нашел ему место. Крсчи берет его продавцом сосисок.
Жеф заворчал совсем по-медвежьи. Он облокотился о стол, который казался слишком маленьким для него.
— Нет, так не пойдет.
Он закурил сигарету и выдохнул облако дыма.
— Хочешь, я дам тебе совет, малыш? Убирайся отсюда! С женой или без жены, но убирайся.
Жеф повернулся к Кристиану:
— Твой отец рассказывал мне о нем. У нас с ним одно мнение: Дюпюш ничего здесь не добьется, и в один прекрасный день дело закончится скандалом...
— Я вас не понимаю,— пробормотал Дюпюш.
— Плевать! Зато я себя понимаю. Эжен и Фернан тоже меня понимают. Правильно, ребята?
Никто не ответил.
— Поверь, парень, постарайся смотаться, и поскорее. Есть у тебя на родине кто-нибудь, кто мог бы прислать тебе тысячи три-четыре?
Дюпюш собрал все силы.
— Я и сам выберусь отсюда.
— Рассказывай!
— И потом, посланник пообещал мне...
— Оставь этого толстого соню в покое. Вся его энергия уходит на то, чтобы менять рубашки.
— Возле Дарьена есть рудники, я мог бы поехать туда...
— Гм!
— Что вы сказали?
— Ничего. Допивай. Умеешь играть в белот?
— Нет.
— Тогда смотри, как мы будем играть, и помалкивай.
Почему Дюпюш не ушел? Он сел рядом с ними и
стал следить за игрой.
Несмотря на все, что наговорил ему Жеф, он не рассердился на него. Время от времени, не отрываясь от игры, казалось даже, Жеф хочет ободрить Дюпюша.
347


Раздвинулась красная занавеска, закрывавшая одну из лож, и через зал прошла негритянская пара. На мужчине был темный костюм и соломенное канотье. На женщине, уже немолодой и очень толстой, ярко-розовое платье. Они ушли, и никто не обратил на них внимания. Только Фернан повернулся к бармену-негру:
— Уплатили?
— Уплатили.
— Козырь, козырь и марьяж червей...
Трамваи уже не ходили. На улице было тихо, и когда игроки замолкали, слышалось тиканье стенных часов.
Жеф выиграл партию и повернулся к Дюпюшу.
— Ну? Подрезал я тебе крылышки?
Дюпюш не ответил.
— А ты не обижайся. Я сказал это потому, что хочу тебе добра. Мы нагляделись на таких, как ты, так что научились разбираться...
Если бы Эжен Монти мог, он заставил бы Жефа замолчать. Он посматривал на Дюпюша, пытаясь подбодрить его.
— Лучше быть откровенным, верно?.. Так вот, больше двух лет ты не протянешь.
Ни Кристиан, ни Монти не удивились. Фернан встал и отошел, его позвали из ложи. Вернувшись, он прошептал:
— Опять этот старый англичанин.
— С негритянкой?
— С двумя. Им удалось выставить его на шампанское.
Действительно, бармен опустил бутылку шампанского в ведерко со льдом.
— Кстати, Маленький Луи уезжает на будущей неделе.
— С женой?
— Конечно. Пробудут во Франции полгода. Ей необходимо. Кризис кризисом, а она ведь все равно делала свои десять долларов в день.
Дюпюш поднялся и стал разыскивать шляпу.
— Я, пожалуй, провожу вас немного,— поколебавшись, предложил Эжен.
Он все понимал! Не успели они выйти за дверь, как он сказал:
— Не обращайте внимания. Жеф хороший парень, но грубоват.
— Он бывший каторжник, не так ли?
— Точно не знаю. Когда-то у него были неприятно¬
348


сти. Но он живет в Панаме уже тридцать лет. Если бы видели, какая у него гостиница в Колоне! Там собираются те семь или восемь французов, которые живут в городе и у которых, как и жена Маленького Луи, жены в особом квартале, понимаете?
Эжен взял Дюпюша под руку.
— Сами знаете, мы коммерсанты, мы должны больше общаться, всюду бывать. Жеф иногда наезжает в Панаму на два-три дня. Я понимаю, он произвел на вас ужасное впечатление.
— Почему он сказал, что я не протяну здесь больше двух лет?
— Он вечно преувеличивает. Привычка.
— Он говорит, что и Че-Че так считает.
— Че-Че не любит приезжих. Но вообще-то он славный, нашел же место для вашей жены. А вы подумайте о моем предложении насчет сосисок. Здесь это не считается унизительным, напротив... Однако мне пора прощаться; они не начнут партию без меня.
И Эжен удалился, несколько смущенный.
Святая Дева, святой Иосиф и ты, прекрасный маленький Иисус...
Мать ждет письма, а он все еще не собрался с духом написать ей. Дюпюш попытался сообразить, который теперь час во Франции, но запутался и бросил. Две негритяночки лет четырнадцати загородили дорогу и обратились к нему по-английски.
Дюпюш отрицательно покачал головой и отодвинул их в сторону. Он был в дурном настроении. Где взять денег, чтобы послать их в конце месяца матери, как обещано? Она дала ему возможность продолжать учение, несмотря на смерть отца. Получив наконец диплом, он долго не мог устроиться во Франции. А когда стал женихом Жермены, мать плакала и твердила:
— Ты хочешь оставить на- старости лет меня совсем одну.
Но разве он виноват в этом? Он еще не начинал жить. Он только подготовлял свое будущее, ничего не знал, кроме книг, и у него даже нет денег на то, чтобы развлекаться вместе с другими.
Что имел в виду Жеф, когда сказал, что дает ему сроку всего два года? Самое большее —два! А может быть, и один. Он сказал еще, что Че-Че с ним согласен.
349


Значит, Че-Че не верит в него. Да и братья Монти, если разобраться, тоже.
Дюпюш начинал понимать. Это люди другого круга, он стесняет их своим присутствием. Они делают вид, что хотят помочь ему, хотя на самом деле стараются спровадить его как можно скорее.
А этот Кристиан, который ничего не делает, только катает девушек в своей машине? Неужели Кристиан лучше него? Во Франции Дюпюш даже разговаривать с ним не стал бы!
Однако, когда он рассказал о них посланнику, тот неуверенно промямлил:
— Все они отличные ребята, в особенности братья Монти. Эжен женился на местной девушке. Его здесь все очень любят, он владелец двух десятков домов...
Дома! Это такие же деревянные лачуги в негритянском квартале, как та, где живет Дюпюш.
— А Фернан — инвалид войны...
Дюпюш толкнул дверь мастерской, чуть не споткнулся о спавшего на полу портного и осторожно взобрался по лестнице.
На веранде вповалку спало соседнее семейство — отец, мать и дочка, та, что накануне вечером влезала с мужчиной в окно.
Труднее всего Дюпюшу было расположить своих новых знакомых по социальной шкале. Говорили, например, что у Че-Че больше двадцати миллионов, что посол охотится в его владениях. Однако он был когда-то официантом в Вашингтон-отеле и начинал в Панаме одновременно с Жефом.
Что делали бы во Франции братья Монти? По всей вероятности, были бы завсегдатаями подозрительных баров где-нибудь на Монмартре или у заставы Сен-Мартен. А Жеф?.. Очевидно, этот был убийцей. Недаром же его отправили на каторгу.
Но здесь они смотрели на него, Дюпюша, с пренебрежительной жалостью и говорили ему: «Вот тебе добрый совет: сматывайся отсюда!»
Говорили без всякой злобы, просто желая оказать ему услугу. Жермена и та считает, что продавать горячие сосиски — самое подходящее для него занятие!
В доме пахло неграми. В квартале пахло неграми и пряностями. Разило ими и одеяло, которым Дюпюш укрывался, чтобы заснуть.
350


Закрыв глаза, он, Бог весть почему, увидел соседскую девчонку, перелезавшую через подоконник, и подумал о том, что происходило в темной комнатке за мастерской портного. Эти мысли взволновали его. Девчонка спала рядом, на веранде, прямо на циновке. Дю- пюш не шевельнулся, он только подумал, что, если он захочет...
Пожалуй, больше всего удивляла Дюпюша Жермена. Она ничуть не изменилась. Носила те же платья, держалась с обычной спокойной уверенностью, писала письма отцу и старалась как можно лучше справляться с работой, которую поручала ей г-жа Коломбани.
А кто такая эта г-жа Коломбани? Она походила на старую кухарку, но, быть может, тоже начинала в одном из кварталов, о которых говорил Жеф?
Дюпюш накануне с такой радостью сообщил Жермене, что целый день не пил! Но она и в этом не увидела ничего особенного. Ей ведь не приходилось бродить по улицам, читая вывески. Она не знала, что такое, собравшись с духом, войти в магазин или в английское либо американское учреждение и униженно просить работы.
Говоря по совести, Дюпюш никуда еще не обращался. Он не осмеливался. В Интернациональный клуб — роскошные гостиные, сад, плавательные бассейны, столы для бриджа и баккара — и то заглянул всего на пять минут.
Он даже не рискнул выпить там рюмку: не знал, какие цены в баре, и к тому же чувствовал, что за ним наблюдают.
«Молю, Господи, сделай так, чтобы я нашел работу!» Теперь он уже не твердил: «Пресвятая Дева, святой Иосиф...» — и подавно: «ты, прекрасный маленький Иисус...» Он не ходил в церковь уже пять лет. Поэтому только шептал: «Сделай так, Господи, чтобы я нашел работу!»
Только бы найти ее! Тогда он докажет всем, что он ничуть не хуже их, даже лучше. Докажет Жермене, что он настоящий мужчина! Тогда можно будет написать тестю, что, несмотря на постигший их удар, положение восстановлено. И в конце каждого месяца регулярно посылать матери обещанные деньги.
Потом он придет к Че-Че как солидный клиент, потребует лучший номер, и г-н Филипп перестанет избегать его. И сам Че-Че, коротконогий, большеголовый,
351


важный Че-Че, наживший свои миллионы относительно честным путем, будет ему кланяться.
Один только Эжен Монти понял его, вернее, начинал понимать. Он не настаивал, предлагая ему жарить сосиски. Но смешнее всего будет, если выяснится, что произошло недоразумение. Дюпюш написал письмо Гренье и отправил его авиапочтой. А Гренье не из тех, кто сдается, он сумеет снова встать на ноги, защитить себя и Дюпюша.
Время от времени чье-то тело грузно поворачивалось на дощатой веранде. У старой негритянки была форменная мания: она стонала во сне.
Наконец Дюпюш задремал. Ему снилось, что он перелезает через подоконник, а девчонка через голову стаскивает платье. Сон был в руку: проснувшись, Дюпюш увидел ее на веранде. Она сидела на табуретке, высоко подоткнув юбку, и мыла в тазу ноги. Заметив Дюпюша, она весело помахала ему рукой.
IV
Он смотрел на нее одним глазом, другой был закрыт подушкой. Она засмеялась: очень смешно, когда на тебя смотрят одним глазом. Ее стройная фигурка была залита солнцем, и Дюпюш не сдержал улыбки. В негритянском квартале наступал деловой час — час рынка. Торговля шла в основном на главной улице, где ходил трамвай, но кипела и на близлежащих. Там стоял шум, с которым контрастировала тишина опустевшего дома.
Девчонка зачерпывала воду пригоршней и смотрела, как струйка стекает по намыленным ногам, потом поворачивалась к Дюпюшу, хохотала, встряхивала курчавой головкой.
Дюпюш тоже повернулся, чтобы лучше видеть, и тогда, сполоснув ноги, между пальцами которых кожа была более светлой, девчонка неожиданно присела, высоко задрала платье, развела колени и намылила себе низ живота.
Почему Дюпюш заговорил? В голосе его слышалась нерешительность.
— Тебя как зовут?
— Вероника.
352


Имя звучало как песня. Весело гримасничая, Вероника продолжала мыться.
— А тебя как?
— Дюпюш...
Она схватила полотенце и кое-как вытерлась. Платье прилипло к влажному телу. Вероника сделала несколько шагов и вошла в комнату. На столе лежала белая полотняная фуражка, которую Дюпюш купил на Маритинике. Девчонка взяла ее и надела.
— Красиво?
Она осторожно, как дикий зверек, двигалась по комнате, внимательно следя за движениями мужчины и за выражением его лица, словно боялась, что он рассердится. Наконец подошла совсем близко к кровати. Дюпюш протянул руку. Нога у Вероники была твердая и прохладная, как полированный камень.
— Хочешь любви?
Она не сняла с головы фуражку. Зеленое платье сбилось до самых подмышек. Услышав скрип лестницы, Дюпюш насторожился, но Вероника успокоила его.
— Ничего. Это мама.
Раздалось тяжелое пыхтенье, соседняя дверь открылась, кто-то, отдуваясь, положил на стол сумку со съестным.
— Вероника!
— Да? — отозвалась она тонким голоском, но Дюпю- ша не оттолкнула. Никогда еще он не чувствовал себя таким неловким. С ним происходило что-то странное, и Веронике пришлось взять инициативу на себя. Молча, продолжая улыбаться, она внимательно следила за выражением его лица.
Она смотрела на него нежным и в то же время насмешливым взглядом, изо всех сил стараясь, чтобы ему было хорошо.
Когда он вытянулся и отвернулся от нее, она поцеловала его в лоб, расхохоталась и спрыгнула с кровати.
— Можно это взять?
Она дотронулась до белой фуражки, которую так и не сняла. Дюпюш кивнул, и Вероника побежала показывать матери подарок.
Через несколько минут Дюпюш начал одеваться. На веранде послышались тяжелые шаги, черная рука ото¬
12 Жорж Сименон, т. 3
353


двинула занавеску, которую Дюпюш успел отпустить. Обнажив в широкой улыбке зубы, мать Вероники про- тягивала жильцу кружку горячего кофе.
Вот и все. Как просто! Еще вчера он не принял бы этой кружки, но сегодня это казалось ему вполне естественным.
Немного погодя Дюпюш спустился и прошел через мастерскую. Портной Бонавантюр, как обычно, поднял голову и посмотрел на него, но не поздоровался. По-видимому, он принадлежал к какому-то иностранному негритянскому племени. Он никогда не улыбался, никто не видел его без галстука и воротничка.
Даже сейчас, с полным ртом булавок, примеряя костюм молодому мулату, Бонавантюр ни на секунду не терял достоинства, движения его большого тела оставались размеренными.
Дойдя до угла, Дюпюш почему-то обернулся. Вероника и ее мать, облокотившись о перила веранды, смотрели ему вслед.
В это утро Дюпюшу захотелось прогуляться по «зоне». Вероятно, э'га прогулка была для него вместо ванны.
Сейчас он отчетливо, можно сказать, всей кожей ощущал географию мира. Когда Дюпюш пересекал железнодорожный переезд, он ясно представил себе, в какой точке земного шара в данную минуту находится.
Всего лишь в двух километрах прямо перед ним и почти сразу за каналом массивной глыбой высился североамериканский континент. А за спиной Дюпюша на расстоянии десяти километров начинались апокалиптические пейзажи Южной Америки.
О канале он узнал еще в школе, но до сих пор не представлял, как тот выглядит.
Два совершенно различных мира разделялись каналом. На каждом его конце стояло по городу: Колон на Атлантическом океане, Панама — на Тихом. Дюпюш даже не подозревал, что эти города не сообщаются, что даже дороги между ними не существует.
Он брел по улицам большого города, по которым сновали автомобили, и думал о том, что всего час езды отделяет его от девственного леса и неисследованных горных цепей.
Это его не волновало, скорее, раздражало, как и все
354


вокруг. Пароходы беспрерывно бороздили канал. Они шли из Китая и Перу, из Аргентины, Нью-Йорка и Европы — одни шли с севера на юг, другие с юга на север, третьи пересекали океан.
Тем не менее старожилы вроде Че-Че, не выходя из дома, безошибочно определяли по гудку название парохода.
— A-а, это «w» возвращается во Францию.
Имелся в виду пароход компании «Трансатлантика»,
названия всех судов которой начинаются с буквы «w» и которые ходят в Сан-Франциско с грузом и пассажирами.
Но Че-Че не только называл корабль, но еще и уточнял:
— На борту должна быть жена консула.
А скромный, всегда усталый г-н Филипп свободно говорил на семи языках и был знаком со всеми капитанами кораблей.
Однако беспокоило Дюпюша не это. Строго говоря, то, что он сейчас испытывал, нельзя назвать беспокойством. Просто ему необходимо было привыкнуть. Жителю равнины трудно дышится в горах, он чувствует себя там неуверенно.
Дюпюшу как раз и не хватало уверенности. Он не знал, например, кто эти люди, снующие по улицам. Высокие, худощавые, черноволосые, очень подвижные...
Все они уверяли, что происходят от испанских конкистадоров, но в жилах у них течет и индейская кровь. Негритянская, а может быть, и китайская, наверно, тоже. Китайцев здесь было очень много.
Но не все ли равно? Разве Дюпюшу легче от этого, когда все вокруг так зыбко и ненадежно?
Эжен Монти сказал ему как-то о президенте Республики Панама:
— Он наполовину деревенский индеец, бывший учитель. Своего зятя он отправил послом в Париж, но зять хочет в свой черед стать президентом.
А совсем рядом, в Венесуэле, у президента республики больше сорока жен и добрая сотня законных отпрысков!
Чтобы уйти от всего этого, Дюпюш направился в «зону», хоть и знал, что будет там беситься еще больше.
Американцы владели каналом —и только. Они и знать не хотели Панамы, их не интересовали панамцы, негры, президенты, девственные леса и дикие горы.
12*
355


Они жили в своей «зоне» — изолированной маленькой стране, тянувшейся вдоль берегов канала. От Панамы эту страну отделяли часовые и колючая проволока. За проволокой были уютные коттеджи со светлыми занавесками, безупречно гладкие дороги, площадки для тенниса и гольфа, клубы, детские ясли и салоны, где дамы пили чай. Здесь был совсем иной пейзаж— чистенький, щеголеватый, спокойный.
Да, это была страна! Страна, где не утратили своей ценности такие понятия, как воспитание, диплом, честность.
Но Дюпюпгу нечего было делать в этой стране. Он остался по ту сторону колючей проволоки, затерянный в толпе метисов, индейцев и негров. Его лучшим другом был Эжен Монти, торговавший лимонадом на скачках.
Дюпюш вновь и вновь возвращался к этим горьким мыслям, пожалуй, только воспоминание о смехе Вероники не дало ему впасть в отчаяние.
Никогда Жермена не смеялась, даже не улыбалась вот так. Она никогда не думала о том, чтобы доставить ему радость. Быть может, любовь внушала ей отвращение? Она испытывала стыд, едва ее страсть была удовлетворена.
А Вероника ничуть не стыдилась! Она не думала о себе, ее радостью было зажечь радость в глазах мужчины.
Дюпюш нахмурился, подумав о том, что вечером она перелезала через подоконник с каким-то незнакомцем.
Но что поделаешь, если не на что опереться? Это раньше он мечтал, как заживет в чистом доме возле фабрики, где все уважали бы его, обзаведется счетом в банке, собственной машиной, детьми. Как по воскресеньям его мать будет навещать внучат...
Он все шел, иногда машинально поглядывая на витрины. Вскоре он оказался недалеко от гостиницы «Соборная», но появляться там не хотелось.
Два континента, между которыми он пробирался, раздавливали его миллионами своих жителей, своими чересчур густыми лесами, своими деревьями, горами, реками. Одна Амазонка могла бы затопить всю Европу!..
Но он твердо знал, что должен привыкать. И привыкнет! Он станет таким же, как Жеф, братья Монти, сам Че-Че.
Начинать придется с сосисок? Ладно, пусть так.
— Мсье Дюпюш!
356


Ему давно казалось, что он слышит свое имя, не понимая, что зовут именно его. Запыхавшийся бой из отеля наконец догнал француза.
— Я бегал к вам домой, но не застал. Вот повезло, что я вас встретил. Вас просят сейчас же прийти.
— Куда?
— В отель. Вас кто-то спрашивает.
До отеля ходу было три минуты. Площадь в этот час была пустынна, только садовник поливал клумбы около павильона. Бой старался поспеть за широким шагом Дюпюша. Он шел с гордым видом, словно изловил преступника.
Че-Че сидел у кассы рядом с Жерменой. Она подняла голову и посмотрела на мужа.
— Меня кто-то ищет? — не поздоровавшись, спросил Дюпюш.
— Да. Пройдите поскорей в бар, он там. Его пароход отплывает в полдень.
Жермена крикнула:
— Только не перно. Ты же знаешь, как оно на тебя действует.
Когда Дюпюш вошел в бар, из-за стола поднялся мужчина. Он сделал два шага к Дюпюшу и пристально посмотрел ему в глаза.
— Вы Дюпюш?
— Да.
Дюпюш силился вспомнить, где видел этого человека. Его лицо казалось ему знакомым.
— Я Лами. Вы меня не помните?
Руки он не протягивал, сверля Дюпюша недобрыми блестящими глазами. Щеки у него ввалились, у рта залегли горькие складки.
— Присядьте. Несмотря ни на что, мне хотелось вас повидать.
На столе стоял стакан виски с содовой. Дюпюш машинально заказал себе то же.
— Ну как, вспомнили?
Если бы Дюпюшу сказали, что против него сидит сумасшедший, он ничуть не удивился бы. У незнакомца был странный злобный взгляд, от которого становилось не по себе, и потом, он все время подавался вперед с
357


угрожающим и упрямым видом. При этом его губы кривились в саркастической усмешке.
— Не припоминаете? Ну что ж... А я прекрасно помню тот вечер, когда мы с вами гуляли после коллоквиума по улицам Нанси.
Постойте... Вы учились в университете. И были на два курса старше меня.
— На три.
Теперь Лами принял удовлетворенный вид, словно записал очко в свою пользу.
— Я даже помню ваши слова. Вы говорили, что мечтаете жениться, завести детей...
Правильно! Дюпюш носился с этой мечтой еще до встречи с Жерменой.
— Почему вы не сели на пароход? — грубо спросил Лами.
— Какой пароход?
В бар проскользнул г-н Филипп. Слышит ли он их разговор?
— Не делайте невинного лица, Дюпюш. Посмотрите сюда.
Он вытащил из кармана пистолет и положил на стол между стаканами.
— Убивать вас я не стану, хотя сам не знаю, что мне мешает.
— Я вас не понимаю,— пробормотал Дюпюш, пытаясь подняться.
— А этого вы тоже не понимаете?
Лами сунул ему под нос телеграфный бланк. Дюпюш прочел:
«Предлагаю сдать руководство предприятием оставшиеся фонды Жозефу Дюпюшу зпт сесть первый пароход тчк Гренье»
В сердце Дюпюша возродилась надежда. Гренье не разорился! Он дал телеграмму! Но тут же увидел дату.
— Этой телеграмме две недели,— устало сказал он.
— И что же?
— Вы сами знаете что... Судя по ней, я предполагаю, что вы служили в АОКЭ.
— Вот именно!
— Оно обанкротилось.
Они все еще не понимали друг друга. Лами нервничал и, чтобы успокоиться, вторично заказал виски.
358


— Что вы мне рассказываете? Я сел на пароход неделю назад. Судно было паршивое, товарно-пассажирское, зато проезд дешев. Я так и знал, что встречу вас в Панаме или Кристобале. В этих краях невозможно не встретиться. И я дал себе слово...
Он бросил взгляд на пистолет. Г-н Филипп опустил веки.
— За что? — только и спросил Дюпюш.
Лами, конечно, был болен. Пальцы его мелко дрожали, нижняя губа мелко дергалась.
— Я и сам не знаю! — выкрикнул он.— Я думал, вы интриговали против меня, чтобы занять мое место. Иначе почему бы меня вдруг отозвали?
— Я этого не знаю.
— Что вам говорили в Париже?
Дюпюш вспомнил и закусил губу. Он все понял. Гренье объяснил тогда: «Тамошний главный инженер наполовину выжил из ума. Судя по его рапортам, он пьет чичу и живет с индеанкой».
Значит, это и был Лами, которого он знал по университету в Нанси?
— Так что вам обо мне говорили?
— Теперь это не имеет значения, раз Общество обанкротилось. Но почему они не предупредили вас телеграммой? Или вы уже были в пути?
— Что вам обо мне говорили? — упрямо повторил Лами.
— Я сам узнал о катастрофе, лишь приехав сюда. Мне дали аккредитив, я пошел получать по нему, а банк отказался платить.
Но Лами это не интересовало. Им владела одна лишь навязчивая мысль.
— Вам сказали, что я пью?
— Что-то в этом роде.
— И что у меня ребенок от индеанки?
— У вас есть ребенок?
— Вас это не касается! Это никого не касается, понятно? Это не мешало мне управлять рудником. Да и было бы чем управлять! Но я обещаю вам потрясающий скандал в Париже!.. И если бы вы приехали туда, я сумел бы повеселить вас четверть часика... Эй, официант, еще виски!  ** Чича — маисовая водка.
359


Г-н Филипп встал и все так же молча вышел в холл.
Через минуту в бар, чего раньше не бывало, вошла Жермена и притворилась удивленной.
— Прости, я не знала, что ты занят.
Дюпюш понял. Ее прислали для того, чтобы помешать из разговору или, на худой конец, осадить Лами, который слишком разгорячился.
— Моя жена,— представил Дюпюш.— Господин Лами, бывший главный инженер АОКЭ...
Лами ухмыльнулся.
— Вам здорово повезло, что Общество обанкротилось! Просто повезло, уверяю вас.
Жермена, все еще ничего не понимая, присела к столу.
— Я полагаю, Гренье заверил вас, что климат там превосходный, а жизнь прекрасна? Хотел бы я посмотреть на вас, сударыня, в тех краях! Огромная река, грязь по колено, жара такая, что невозможно писать: чернила расплываются от пота.
Казалось, Лами бросает им вызов.
— А колики! У вас уже были колики? Я подох бы, если бы не моя подружка. Да, сударыня, у меня там любовница-индеанка, которую я считал женой. Она родила мне ребенка, и я не стыжусь в этом признаться. Будь у меня деньги, я взял бы ее с собой во Францию, потому что она лучше вас всех.
Лами явно намеревался учинить скандал. Быть может, для этого он и пришел сюда? Он с отвращением проглотил третью порцию виски, и было видно, что он выпил немало еще до прихода Дюпюша.
— Это Общество — шайка сволочей и мерзавцев, понимаете?
Лами схватил пистолет и сунул его в карман.
— А как насчет того, чтобы вернуться во Францию вместе со мной? — с издевкой спросил он.— Неужели вы надеетесь на то, что Общество воскреснет?
— У нас нет денег,— медленно процедила Жермена.
— Вот это номер! Значит, вы застряли здесь потому, что у вас нет денег?
— Именно, сударь. Я служу в этом отеле, чтобы заработать на жизнь.
Видимо, Жермена не понимала, в каком состоянии Лами. Она говорила с ним как с разумным человеком.
Лами поднялся, и его невероятная худоба стала еще
360


заметней. Его тело казалось дряблым и бессильным, а ведь он был старше Дюпюша всего на три-четыре года.
— Официант, сколько с меня?
Лами искал эффектную завершающую фразу: он, безусловно, был расположен к позерству.
— Сударыня...
Лами склонился над рукой Жермены, потом хлопнул Дюпюша по плечу.
— А тебе, старина, желаю мужества!..
— Что с ним? — спросила Жермена.
— Не знаю. По-моему, он не совсем нормален.
— Что он тебе сказал?
— Он возвращается во Францию. Кажется, собирался меня застрелить. Хотя не думаю, скорее, просто хотел попугать.
— Ты видел братьев Монти?
— Вчера вечером, когда мы с тобой расстались.
— И что вы решили?
— Ничего. То есть решили...
Он выдержал паузу и сказал:
— Буду торговать сосисками.
Ему хотелось поскорее остаться одному. Издали он поклонился г-ну Филиппу, и тот ответил едва заметным кивком. Дюпюш вышел, перебрался на теневую сторону улицы и быстро направился к итальянскому бару. Перед тем как войти, он удостоверился, что Джона в баре нет.
Ему никак не удавалось отделаться от образа Лами. Гримасничающий, в белой одежде, которая чуть не падала с исхудалого тела, тот стоял перед ним, и голос его звучал в ушах Дюпюша.
«Во Франции его упрячут в сумасшедший дом! — твердил он про себя, чтобы успокоиться.—Он безумец, это же совершенно ясно!»
Его представление о географии мира обогатилось сегодня новым открытием: широкая река впадает в Тихий океан, и надо плыть долгие недели вверх по ней, прежде чем на берегу покажутся деревянные здания АОКЭ. Пот смешивается с чернилами. От колик лечит индеанка, которая родила ребенка...
«Она лучше вас всех...»
Почему Лами сказал ему это именно сегодня, когда он сблизился с маленькой Вероникой? Интересно, какой
361


вкус у чичи? Индеанки жуют зерна маиса, потом эта кашица, разбавленная водой, бродит...
— У нас сегодня равиоли! — объявил официант.
— Давайте! Только расплачусь завтра, хорошо? Послышался гудок: пароход, на борту которого едет
Лами, входил в канал. Через две недели он придет в Ла-Паллис. Там, конечно, будет дождливо и холодно. Сейчас февраль, а в феврале во Франции еще зима.
— Стаканчик молодого вина?
— Пожалуй.
Надо было во всем разобраться, выбрать определенную линию поведения и держаться ее во что бы то ни стало.
Иначе...
V
Прошло три месяца, в Панаме наступило самое жаркое время года. В кафе Монти затянулась вечерняя партия в белот. Бармен дремал за стойкой. Все сидели без пиджаков. Фернан был в подтяжках и напоминал собой рабочего, отдыхающего воскресным утром.
Кристиан Коломбани играл в паре с Дюпюшем, который только что объявил терц и белот.
— Козырь и козырь, туз и старшая десятка!..
Эжен подсчитывал и записывал очки. Кристиан только что побывал у парикмахера, и его темные, как никогда тщательно подвитые волосы распространяли сладкий запах духов.
— Кстати, Джо...— начал Кристиан, сдавая карты.
Дюпюш сразу понял, в чем дело, потому что братья
Монти как по команде приняли деловой вид.
— Я хотел спросить тебя... Ты не будешь против, если я приглашу твою жену на праздник в морском клубе?
Дюпюш ответил спокойно, невозмутимо и совершенно естественно:
— Нисколько.
Ответ прозвучал так, что все засомневались, не притворяется ли Дюпюш. Но он не притворялся. Игра продолжалась, хотя Кристиан и заторопился: ему надо было еще успеть переодеться и предупредить Жермену — праздник должен был состояться в тот же вечер. Как
362


только набралась тысяча очков, он поднялся из-за стола, едва скрывая нетерпение.
— Сколько с меня, Фернан?
— Два круга. Стало быть, восемьдесят сантимов.
Конечно, расплачивались они не сантимами, а американскими центами, но между собой всегда называли центы сантимами, как это принято у панамских старожилов.
Машина Кристиана стояла у дверей. Все трое смотрели, как она тронулась. Эжен потянулся, зевнул и сказал:
— А я сегодня вечером должен сводить жену в кино.
Жены его никто никогда не видел. Только Дюпюш
раза два заметил ее на балконе собственного дома, стоявшего в квартале, где были расположены посольства. Ему рассказывали, что она молода, из хорошей семьи, дочь богатых родителей. Он знал еще, что несколько недель назад Эжен надеялся стать отцом, но роды случились преждевременные и ребенок родился мертвым. Дюпюш предсталял себе г-жу Монти хрупкой, чуть печальной женщиной, которая проводит жизнь среди диванов и подушек своей роскошной квартиры.
— Шикарный парень этот Кристиан! — уронил Фернан.
Он сказал это просто так, чтобы не молчать, но это была правда: любой другой и избалованный и богатый бездельник на месте Кристиана был бы невыносим, а Кристиан оставался хорошим парнем и отличным товарищем. Если он обгонял Дюпюша на своей машине, то обязательно останавливался и спрашивал:
— Куда идешь?
И подвозил Дюпюша, куда тому надо было, ждал, пока он выйдет, и вез его пить свежее пиво у Келли или в «Ранчо».
Три месяца прошли незаметно. Незаметно потому, что за это время ничего не случилось. Дюпюша выучили играть в белот и немножко говорить по- испански.
Впрочем, нет, одно событие все же произошло. Дюпюш получил длинное письмо от Гренье. Гренье писал, что стал жертвой конкурентов, но битва еще не проиграна. В один прекрасный день он снова станет на ноги, и тогда страдания и выдержка Дюпюша будут вознаграждены.
363


«Продолжайте изучать язык, привыкайте к стране и климату. Пока я не могу перевести Вам денег, у меня описали все имущество, и я живу в скромной гостинице...»
Письмо было написано на бланке Фуке *.
Дюпюш не нуждался в неопределенных обещаниях — он и без них ждал. Ждал, потому что это вошло у него в привычку. Вообще, он приобрел немало новых привычек; жизнь была заполнена множеством мелочей, которые порабощали его изо дня в день.
— Зайдешь после кино? — спросил у брата Фернан.
— Вряд ли. Жене захочется домой...
Игра кончилась, сказать друг другу им было нечего. Они сидели в прозрачном кафе и курили, следя через окно за прохожими.
— А вот и Ника! — объявил Эжен.
Так звали теперь Веронику. Она открыла стеклянную дверь и остановилась на пороге, ожидая разрешения войти. Дюпюш знаком подозвал ее, она подошла и протянула руку.
— Добрый день! Можно мне чего-нибудь выпить?
Это тоже вошло в обычай, стало чем-то ритуальным.
Приятели Дюпюша приняли Веронику в свой кружок. При встрече с ним без околичностей сообщали:
— Слушай, я видел Веронику; по-моему, она ищет тебя.
У Эжена тоже были любовницы, он менял их чуть ли не каждый месяц. Иногда не обходилось без скандала, так как женщины ни за что не хотели с ним расставаться. Одна даже написала на него жене анонимное письмо.
Бармен уже знал вкусы Вероники.
— Тебе с пеной?
В кафе Монти обычно бывало пусто. Дюпюш даже спрашивал себя, зачем Фернан держит это заведение? Однако дни получки у рабочих восполняли выручку остальных дней недели.
— Ну ладно, я пошел.
Уходить Эжену совсем не хотелось. Он со вздохом пожал руку Фернану и Дюпюшу и вышел на улицу. Его машина стояла на углу.
Дюпюш подождал, пока Вероника допьет пиво. Затем поднялся.
* Самый дорогой ресторан Парижа.
364


— Как у тебя дела там? — спросила Вероника.
— Помаленьку.
Солнце зашло, Дюпюшу пора было на работу. Он пересек железнодорожный переезд. Вероника, как обычно, провожала его. На ней были лакированные туфли и смешная маленькая шляпка. Они миновали два кабака, большое кафе и вышли к тому углу, где стояла сосисочная.
Ключ от нее был у Дюпюша, два негра уже ожидали его. Он отпер дверь, негры принялись разводить огонь, а Дюпюш уселся за кассу, распаковывая пакетики с мелочью, и разложил ее по отделениям в ящике.
Когда-то он боялся этой работы, и это было естественно. Но ему не пришлось носить белой поварской куртки и подавать сосиски клиентам. Этим занимались негры, а Дюпюш был чем-то вроде управляющего. Его звали «патрон», он отвечал за кассу и заботился о товаре.
Первая жареная сосиска полагалась Веронике. Она не садилась на табурет, а прогуливалась неподалеку и медленно, чтобы продлить удовольствие, уничтожала сосиску, стараясь делать все это понезаметней. Обязанности Дюпюша не были обременительными. Он даже не должен был постоянно торчать за прилавком. Как только в кухне все было налажено, он мог пойти посидеть на террасе в кафе напротив или прогуляться по кварталу; правда, время от времени приходилось наведываться в сосисочную, чтобы негры не прикарманивали выручку.
За эту работу Дюпюш получал доллар в день и незначительный процент с оборота.
— Я видела твою жену,—откусив сосиску,—сказала Вероника.
— Сегодня?
— Два часа назад. Она входила в магазин Вуольто.
Запах кипящего масла разнесся по перекрестку. Подошел повар и попросил ключ от холодильника: надо было пополнить запас сосисок.
А ты уверена, что это была она?
— Конечно.
Вероника видела Жермену только издали. Неизвестно почему, она прониклась к ней благоговейным обожанием, в котором было что-то мистическое.
— Твоя жена такая красивая!
Это находил и Кристиан, и многие другие жители города. Дюпюш удивлялся. Он слишком привык к пра-
365


вильным чертам ее лида, к строгой белокурой красоте северянки. Она больше не волновала его.
Однако сообщение Вероники заставило его нахмуриться. Кристиан не сказал ему, что вечер в морском клубе будет костюмированным. Зачем Жермена отправилась к Вуольто, если не купить или взять напрокат костюм?
Ей давно уже хотелось надеть национальный наряд панамских женщин — широкую юбку, узенький корсаж и кофточку, оставлявшую открытыми плечи и грудь, но в последние дни она старалась не говорить об этом.
— Ты рассердился?
Вероника всегда готова была исчезнуть, как только замечала, что ее присутствие начинает раздражать Дю- пюша.
— Я скоро вернусь, хорошо?
Он ее не удерживал. Вероника удалилась, покачивая на ходу обтянутой светлым платьем мальчишеской фигуркой и для вида останавливаясь у витрин, как важная дама на прогулке.
— Hello, boy! — крикнул Джон, мимоходом коснувшись руки Дюпюша.
С ним, как всегда, были приятели, только что сошедшие с парохода и отправлявшиеся кутить до утра. Дю- пюш присел на углу лавчонки. Вначале он стеснялся показываться за кассой, но потом привык. Теперь по воскресеньям на скачках, когда официанты Монти не справлялись, Дюпюш помогал им разносить лимонад и не испытывал ни малейшей неловкости.
Разумеется, он не считал, что это в порядке вещей. Однако даже горечь приносила Дюпюшу какое-то странное удовлетворение.
«Они решили, что такого удара мне не выдержать. Жеф так и заявил. Что ж, пусть теперь признаются, что ошиблись».
Дюпюш знал, что вскоре появится Вероника: она никогда не исчезала надолго и всегда бродила где-нибудь поблизости, время от времени просовывая свой черный носик в дверь закусочной.
Дюпюш попросил ее больше не путаться с другими мужчинами. Она поклялась, но была несколько удивлена такой просьбой. Интересно, держит ли она слово?  ** Привет, парень! (Англ.)
Збб


Дюпюш, как и Жермена, зарабатывал немного. Но, отказав себе кое в чем, они, конечно, могли бы снять комнату в европейском квартале.
— Подожди чуть-чуть. Как только я стану зарабатывать побольше...— говорил жене Дюпюш.
Он побывал в домах, где сдавались меблированные комнаты. Они показались ему мрачными, все походили одна на другую. И потом, везде были соседи, жившие своей жизнью, занятые своими делами; пришлось бы знакомиться с ними, ходить друг к другу в гости. Он предпочитал пересекать по вечерам мастерскую Бона- вантюра, который по-прежнему презрительно отворачивался от него.
Когда на канале было много работы, негров вербовали повсюду, главным образом на французских и английских Антилах. Родители Вероники — фамилия их была Космо — приехали с Мартиники, поэтому Вероника ходила к первому причастию, носила на шее золотой крестик и кое-как лопотала по-французски.
Портной Бонавантюр, который считал себя англичанином, был протестантом.
— Грязный негр! — ворчал он каждый раз, когда мимо него проходил старик Космо.
Бонавантюр был портной с патентом. Он никогда не носил полотняных костюмов, только суконные, и его крахмальные воротнички были не ниже четырех сантиметров.
Он выходил из себя, когда видел, как старик Космо накупает каждое утро копеечных вееров, чтобы затем отправиться в порт, взять приступом вновь пришедший корабль и распродать свой товар пассажирам.
Еще больше возмущал его Дюпюш, этот белый, живущий среди негров! Из своей мастерской Бонавантюр слышал все, что происходит в доме. Он знал, что каждое утро, когда мамаша Космо уходит на рынок, Вероника проскальзывает в комнату Дюпюша. Иногда они возвращались очень поздно, после закрытия сосисочной.
Жильцы дома напротив тоже это знали, как, впрочем, и вся улица. Это стало общим секретом. А простодушная мадам Космо иногда обходилась с Дюпюшем как с зятем.
Правда, всегда почтительно! Она чистила ему обувь, стирала белье и гладила полотняные костюмы. Разумеется, Дюпюш платил ей, но дело было не в этом. Дю-
367


пюш теперь входил в их комнату как в свою. Он сам брал кофе с печки и сахар из жестяной коробки. По утрам мадам Космо приносила ему кипяток для бритья, она могла прийти неодетой, с мокрыми волосами, непричесанной.
Негры звали его мсье Пюш. Вероника тоже —она как-то сказала, что Жозефом может называть его только жена.
— Я не хочу звать тебя, как она. Это было бы нехорошо.
Слово «хорошо» в ее представлении выражало Беспорядочность, честность, приличие и чувства тоже...
— Не надо. Это нехорошо! — прошептала она как-то вечером, когда они с Дюпюшем шли по пустынным улицам и он попытался взять ее под руку.
И сама же напомнила ему:
— Сегодня тебе надо сходить к жене.
Дюпюш виделся теперь с Жерменой далеко не каждый день и не мог объяснить, почему так получается. В Амьене он горячо любил ее. Женихом и невестой они могли часами целоваться где-нибудь на темной улице. На пароходе она каждый день меняла платья, и он чувствовал себя влюбленным.
Может быть, отель Че-Че казался ему враждебным, хотя там было светло, чисто и оживленно, в холле всегда толпился народ, в баре царила прохлада.
Только вот с первого дня на него здесь смотрели как-то странно. Г-н Филипп вскоре перестал замечать его, Че-Че говорил с ним подчеркнуто покровительственным тоном.
Это продолжалось до сих пор. Ему рассеянно пожимали руку и тут же возвращались к своим делам. Когда он по вечерам гулял с Жерменой, она говорила только об отеле, о семье Коломбани и клиентах.
— Вчера приехали американцы на собственной яхте. Они пили в баре шампанское до четырех утра. Сегодня отплывают на Таити, оттуда — в Япониф. А на будущей неделе к нам приедет Дуглас Фербенкс .
Иногда она сообщала Дюпюшу интересные вещи.
— Угадай, чем занималась госпожа Коломбани до того, как вышла замуж. Она была портнихой! А еще  ** Фербенкс Дуглас (1883—1939) — знаменитый американский актер немого кино.
368


раньше горничной в одном семействе, приехавшей в Панаму из Парижа. Потом стала шить, и Че-Че женился на ней. А теперь у них больше сорока миллионов.
Б голосе Жермены не было ни .зависти, ни злости. Она просто говорила о том, что ей интересно.
— В прошлом году Че-Че ссудил президенту деньги на избирательную кампанию. Президент часто звонит ему, они на «ты».
' Вскоре Дюпюш всей душой возненавидел огромный белый дом на Соборной площади. Он ненавидел в нем все—холл, внутренний двор, коридоры, ванные.
— Похоже, ты обедаешь с ними?
Дюпюш знал это от Эжена Монти. Жермена обедала за столиком хозяев, в глубине зала. И Кристиан бывал теперь в отеле гораздо чаще, чем раньше.
Поэтому они и смутились, когда Кристиан упомянул за картами о празднике в морском клубе. Дюпюш помалкивал, но догадывался о многом, и остальные, хоть и были очень тактичны, тоже кое-что знали.
Раньше Кристиан никогда не ездил в машине один. Рядом с ним обязательно сидела какая-нибудь девчонка. По этому поводу они даже придумали шутку, которая вошла в традицию. Усаживаясь в бел от, партнеры обнюхивали плечи Кристиана.
— Смотри-ка. У него новенькая! Незнакомый запах.
Кристиан самодовольно улыбался. Все его время уходило на то, что он подбирал на улицах девчонок, потом катал их в машине и увозил за город, в гостеприимные харчевни. Теперь Кристиан почти всегда был один. Уже несколько раз его насмешливо спрашивали:
— Ты что, влюбился?
Спрашивали только в отсутствие Дюпюша. И все же Дюпюшу приходилось ловить многозначительные взгляды, выслушивать намеки и томиться от красноречивых пауз.
Здесь, как и в негритянском квартале, тоже существовал молчаливый сговор. Все всё знали, и лучшим доказательством тому было молчание, наступавшее, как только появлялся Дютош.
Увлечение Кристиана выглядело довольно странно. Он мог выбирать среди красивейших девушек Панамы. Пассажирки, сходившие с пароходов, тоже благосклонно посматривали на красивого корсиканца. Что он нашел в Жермене?
13 Жорж Слюной, т. 3
369


Впрочем, Дюпюш понимал и это. Несмотря ни на что, Кристиан оставался сыном Че-Че. У него были деньги, но не было ни образования, ни воспитания.
А Жермена всем этим обладала, и даже в избытке!..
— Можно мне еще сосисочку?
Вероника стояла у прилавка, покачивая узенькими бедрами.
— Грустишь, Пюш?
— Нет, просто думаю.
— Держу пари, что о жене!
Неужели и она что-то знает? Возможно. Но это было бы чересчур. Дюпюш не хотел выглядеть смешным.
— Дай горчицы,— сказала она негру, который положил горячую сосиску между двумя кусками хлеба — Побольше!
Вероника обожала все острое, соленое, наперченное, пряное.
— Знаешь, Пюш, что нам надо сделать? —Она с глубокомысленным и забавным видом морщила лоб.— Перебраться в Колон. Вы с женой живете в одном городе, но на разных квартирах. Это нехорошо. На жизнь можно зарабатывать и в Колоне.
Переехать на другой конец канала, в Колон или Кристобаль?
Кристобаль — это американская зона порта, а Колон — панамский город. У Жефа там гостиница. И там же находится пресловутый квартал, где среди женщин есть и дюжина француженок.
Когда прибывают американские корабли, на колонские улицы устремляется тридцать тысяч матросов сразу.
Почему-то Дюпюш вспомнил Вашингтон-отель, его десятидолларовые номера и парк с бассейном.
— Почему тебе хочется в Колон?
— Не знаю. Мне кажется, так будет лучше.
Для Вероники слово «лучше», как и «хорошо», было фетишем, оно имело множество значений и заключало в себе множество понятий.
Лучше — из-за Жермены. Может быть, из-за Кристиана тоже. Из-за того, что на центральной площади Колона не будет этого огромного враждебного здания отеля...
Улица оживилась. В ехавших друг за другом автомобилях сидели только шведы: накануне в порт пришел
370


комфортабельный пассажирский пароход из Швеции, совершавший кругосветный рейс.
Наверное, праздник в морском клубе сейчас в разгаре. Дюпюш вспомнил окруженные парком салоны у самой воды. Там сейчас танцует Жермена. И, может быть, после танца...
Он почти не испытывал ревности. Ему не хотелось быть смешным, вот и все. Он не потерпит, чтобы Кристиан и другие считали его идиотом.
— Ты не идешь домой, Пюш?
— Нет еще. Приходи за мной через час.
— Так поздно?
Дюпюш подсчитал выручку. От запаха кипящего масла у него пропал аппетит, но он все же немного поел и сел у дощатого барака. Шоферы и извозчики ужинали, запивая сосиски пивом. Утром Дюпюш совершенно неожиданно получил открытку. На ней был изображен новый ла-рошельский мол и стоял ла-ро- шельский почтовый штемпель.
«Знаменитому инженеру Дюпюшу, лицемеру и временному управляющему АОКЭ
через французского посланника в Панаме
И еще более шутовская подпись:
«Лами-ми-фа-соль-ля-си-до*.
— Ты видел Веронику?
Дюпюш поднял голову.
Он думал о другом, и ему пришлось сделать усилие, чтобы оторваться от своих мыслей. Перед ним стоял молодой негр и улыбался.
— Она сейчас пошла в гостиницу с туристами — двумя женщинами и мужчиной. Взяла с собой мальчишку, Тефа, этого паршивого негра...
Парню, который стоял перед Дюпюшем, было лет шестнадцать, он тоже был негр, но это еще ничего не значило: для негра другой негр — всегда паршивый негр.
— Что ты ту плетешь? Пошел к чертям!
Негр убежал. Дюпюш опять уселся на свой складной стул. Он не поверил негру, но почувствовал беспокойство. Ему стало не по себе. Было уже за полночь. Проехал автомобиль Эжена, и Дюпюш успел заметить силуэт г-жи Монти в вечернем платье.
13*
371


Прошло полчаса, три четверти часа. Улицы пустели еще больше, машин становилось все меньше. В тишине отчетливо разносились звуки джаза, игравшего в баре «У Келли». Одна из платных партнерш пришла оттуда съесть сосиску.
— Там задохнуться можно,—сказала она.—Шведов набилось нолным-полно.
А потом на углу появилась тоненькая фигурка Вероники. Она подошла к нему как ни в чем не бывало.
— Где ты была?
— Что с тобой, Пюш?
— Я спрашиваю: где ты была?
Он оттащил ее подальше, в темноту пустынной улицы. Он не хотел устраивать ей сцену при неграх.
— Больно, Пюш!
Она говорила правду — он сильно стиснул ей руку.
— Ты что же это устраиваешь?
— Отпусти меня... Послушай...
В ее больших глазах не было и тени раскаяния — одно лишь ребячье желание, чтобы ее поскорее простили.
— Послушай, Пюш. Это все Джим...
— Какой Джим?
— Джим, шофер. Тот, что живет рядом с нами, у торговца арбузами.
— Ну?
— Он обогнал меня и остановился. В машине были господин и две красивые дамы.
— Значит, это правда?
— Подожди, Пюш. Я не сделала ничего плохого. Они предложили мне десять долларов.
Он сжимал ей руки, и она боялась, что ей опять будет больно.
— За что?
— Если я приду к ним в гостиницу со своим дружком. Только надо было притвориться, будто он мой брат.
— Ну?
— Я не захотела. Тогда господин протянул мне в окно двадцать долларов.
— И ты согласилась?
В руках Вероника держала старенькую, потертую сумочку. Она открыла ее и вытащила две бумажки по десять долларов.
— Он ко мне и не прикоснулся. Они стояли и смотрели, все трое, господин и две дамы. Одна была очень
372


красивая. Ей чуть дурно не стало. Пришлось ее усадить в кресло.
— Значит, ты...
— Неужели ревнуешь, Пюш?
— Как ты могла...
— А что здесь особенного? Ведь он же мальчишка, я даже не знаю его. Его откуда-то привез Джим.
Вероника протягивала ему кредитки как подарок. Он грубо вырвал их, скомкал, бросил в канаву.
— Мразь! — прорычал он, повернулся и большими шагами направился к сосисочной. Вероника тут же выловила кредитки, разгладила и спрятала в сумочку.
Дюпюш был так взбешен, что с трудом переводил дыхание. Он набросился на одного из поваров — зачем тот дает к сосискам слишком много хлеба.
До закрытия оставался еще час, а то и больше. И все из-за этих шведов, которые ни за что не хотят убраться на свой пароход.
Одна за другой проезжали машины. В них сидели дамы, украшенные цветами и фальшивыми драгоценностями в волосах. Они возвращались из морского порта. Это были жены официальных лиц — посланников и дипломатов, остальные обычно танцевали до утра.
Народу в сосисочной было немного: несколько таксистов, завсегдатаев заведения, и молодые дельцы из города. У них не хватало денег на ресторан, и они старались развлекаться, несмотря ни на что.
— Закрываем! — объявил наконец Дюпюш подручным.
Они заперли сосисочную и закрыли окна ставнями.
Когда Дюпюш поворачивал в замке ключ, рядом появилась тень. Вероника стояла возле него, обеими руками вцепившись в сумочку.
— Ты зачем пришла?
Она не ответила. Она просто пошла за ним следом. Быть может, знала, что злиться Дюпюш будет недолго.
— Ты говоришь, он не тронул тебя?
— Кто?
— Швед.
— Нет. Они только смотрели.
— И все?
— Все. Ты очень злой, Пюш...
Еще бы! Они перешли через железную дорогу и вступили в молчаливую жаркую тьму негритянского квартала.
373


— Зачем ты это сделала?
— Так ведь двадцать долларов! За десять я не соглашалась...— Она умоляюще вцепилась в его руку.— Пюш!..
На своих высоких каблучках Вероника с трудом ковыляла по неровной дороге.
— Такие пустяки, Пюш!
Вдалеке слышался шум машин, направляющихся в порт. Это отвозили шведов, завтра они поплывут на Таити, и таксисты будут там вечером подбирать для них незанятых девчонок.
— Нет, надо нам в Колон переезжать.
— Заткнись! — грубо оборвал он.
Дюпюш на цыпочках пересек мастерскую Бонаван- тюра, который его презирал.
— Спокойной ночи, Пюш.
— Спокойной ночи.
Он поднялся к себе и вскоре услышал, как Вероника устраивается спать на веранде подле своих храпящих родителей.
Можно поспорить, что Жермена еще танцует.. Она будет танцевать до последней минуты, пока музыканты не уберут инструменты и не погасят половину люстр, что послужит сигналом к разъезду.
И, конечно, этот идиот Кристиан утопает в блаженстве!
VI
Иногда казалось, что Коломбани подстраивает это нарочно. Когда бы Дюпюш ни проходил мимо Соборной площади, он через окно отеля обязательно видел Кристиана, облокотившегося о кассу. Того самого Кристиана, который утверждал, что ему плевать на дела отеля. Каждое утро Кристиан появлялся в новом костюме, а иногда переодевался и в течение дня. От него пахло парикмахерской еще сильнее, чем обычно. Он мог часами стоять около Жермены и рассказывать ей смешные истории.
Если Дюпюш входил, Кристиан касался его руки кончиками пальцев и небрежно справлялся:
— Как дела?
А Жермена чувствовала себя отлично, даже похорошела. Она, казалось, родилась для того, чтобы сидеть за кассой большого отеля. В ней появилось спокойствие,
374


невозмутимость, уверенность в себе. Завидев мужа, Жермена равнодушно выпрямлялась, словно перед ней стоял посетитель.
— Ты хотел мне что-то сказать?
— Да... Впрочем, нет.
Начни он ей обо всем рассказывать, на это ушло бы слишком много времени. К тому же их отношения после такого разговора стали бы еще более натянутыми.
— Просто я шел мимо,— говорил он извиняющимся тоном.
Потом уходил —и все продолжалось по-прежнему. Кристиан и Жермена смеялись по пустякам, как могут смеяться только влюбленные. А старики Коломбани смотрели на них и радовались.
Они действительно радовались, в этом не приходилось сомневаться. Все знали, что Кристиан попался. Че-Че с женой были довольны, сочувственно улыбаясь Кристиану и Жермене, предоставляли им возможность побыть наедине, совсем как жениху и невесте.
А как же быть с Дюпюшем? Ведь он —супруг. Как же будет он выглядеть во всей этой истории? Может быть, они поняли буквально предсказание Жефа, что Дюпюш не протянет и года, а следовательно, освободит место.
Дюпюш предпочел уехать. То есть решил не совсем он —просто однажды Эжен Монти обратился к нему с просьбой, и он ухватился за эту возможность.
Эжен сказал:
— Не свезешь ли этот пакет Жефу? Вернешься следующим поездом.
Маленький пакетик, запечатанный, аккуратно перевязанный бечевкой. Жеф должен был через кого-то переправить его во Францию.
Поезд шел. Дюпюш смотрел в окно на лесные заросли, сквозь которые не пробраться человеку. Он сидел на теневой стороне вагона, курил сигарету и чувствовал себя превосходно. Он не был счастлив в полном смысле этого слова, но на душе у него было легко.
Он еще ничего не решил. Не думал о том, останется он в Колоне или вернется в Панаму. Просто спрашивал себя: не для того ли его отослали, чтобы Жермене и Кристиану было спокойнее?
Он не ревновал. Встречая Жермену, не испытывал ничего, кроме легкой досады.
375


Он ведь ни в чем не виноват; впрочем, Жермена тоже. Возможно, они никогда не узнали бы о пропасти, зияющей между ними, если бы не оказались вдруг в чужой стране без гроша в кармане, без друзей, без помощи.
Не случись этого, они, возможно, прожили бы бок о бок всю жизнь, искренне считая, что любят друг друга с большой нежностью. А тут Дюпюш стал пить, а когда возвращался, Жермена встречала его попреками.
Че-Че предложил ей место кассирши, и она согласилась, даже не посоветовавшись с мужем, хотя знала, что им придется жить врозь.
Их можно было бы оправдать тем, что они растерялись, были подавлены, сбиты с толку новой обстановкой, но потом пропасть между ними не уменьшилась. Жермена уже не показывала Дюпюшу писем отца, а Дюпюш коротко сообщал:
— Получил письмо от мамы.
А ведь от природы он был мягок и нежен! Раньше он часто думал, что они с Жерменой созданы друг для друга, что не могут не любить друг друга и эта любовь является смыслом их жизни, а теперь у него сжималось горло при мысли, что все кончилось, а он даже не понимает почему.
Сколько раз он собирался, как только придет Жермена, обнять ее и сказать... Но что?
Ничего! Ему нечего было ей сказать. Она слишком спокойна, слишком уверена в себе. Тщательно причесанные волосы, безмятежное лицо, отутюженное платье...
«Пюш!»
Дюпюш сидел в пустом вагоне и улыбался. Голосок Вероники звенел у него в ушах. Он попробовал припомнить голос Жермены: «Джо...»
Нет! Когда Вероника говорит «Пюш» — этого вполне достаточно, больше можно ничего не прибавлять. Она просто говорит «Пюш!» — и глаза ее сияют радостью и весельем. А когда Жермена произносит «Джо», это значит лишь, что она только начинает говорить.
— Джо! Госпожа Коломбани объяснила мне...
За огромными белыми домами пароходных компаний сверкнуло море. Поезд прошел совсем близко от причалов и остановился у базара, где торговали японским шелком, слоновой костью, духами и сувенирами.
Здесь, в Колоне, мужчины и женщины в белых костюмах и тропических шлемах тоже бродили от витрины к витрине, всему удивлялись, меняли деньги и отправ¬
376


ляли открытки во все концы света. Жирные левантийцы затаскивали их в магазины совершенно так же, как в Панаме.
Дюпюш шел по улице, где были только ночные кабаре и американские бары, у стоек которых могло поместиться тридцать человек. Сейчас улица была пустынна, лишь кое-где в барах сидели и пили пиво матросы в накрахмаленных белых шапочках.
Дюпюш узнал у прохожих, где заведение Жефа. Гостиница была третьеразрядная, однако довольно комфортабельная. Здесь и сидел Жеф, он был один. Развалившись на стуле и нацепив очки, он читал американскую газету.
— Ну и ну! — поднял он глаза.— Ты откуда?
Они виделись всего раз, но с тех пор Дюпюш тоже привык обращаться ко всем на «ты».
— Эжен просил передать тебе этот пакетик.
— Ладно.—Жеф запер пакет в ящик.—Что будешь пить?
— Пиво.
В пустом и прохладном зале было приятно сидеть. Здесь все гораздо больше, чем в кафе Монти, напоминало Европу. Салфетки стояли в полых металлических шарах, на стенах висели зеркала с гранеными краями.
— Твое здоровье! Вечером домой?
Жеф раздался еще больше, но, несмотря на жир, тело у него было сильное и мускулистое. По-прежнему он смотрел исподлобья, и по-прежнему челюсти его непрерывно двигались, словно что-то пережевывая.
— Еще не знаю. Нет ли тут для меня чего-нибудь подходящего?
Жеф внимательно рассматривал Дюпюша, словно стараясь определить, во что обошлись тому три месяца жизни в Панаме.
— Все так же потеешь?
— Потею.
— Это даже полезно, только смотрится не очень приятно. Налить еще пива? А почему ты хочешь перебраться в Колон?
— Не знаю.
— Не поладили с женой, да? Я сразу понял, что так оно и будет, и сказал об этом Че-Че. Все женщины хитры, даже самые глупые. Вот и она сразу сообразила, что тебе крышка, а раз так, зачем ты ей?
377


Жеф достал из желтой коробочки ароматическую пастилку, сунул ее под толстый язык и замолчал. Он вообще был неразговорчив. В разгар беседы вдруг надолго немел, уставившись в пространство, и если кто- нибудь осмеливался продолжать разговор, бросал на него свирепый взгляд.
— По-испански научился?
— Немного. Объясниться могу.
— Тогда не понимаю, почему бы тебе не заняться пароходами?
— А что это значит?
— В хорошем костюме поднимаешься на пароход и делаешь вид, что пришел кого-то встречать. А сам подбираешь солидных клиентов и везешь их к город. В лавках тебе отчисляют десять процентов, в кабаках можно выколотить до тридцати.
Жеф помолчал, рассматривая Дюпюша, и добавил:
— Ничего позорного тут нет.
Он помолчал еще.
— В крайнем случае можешь не заниматься пароходами, приходящими из Франции.
«Дорогая Жермена.
Пишу тебе эту записку наспех, чтобы успеть отправить ее с вечерним поездом и ты не беспокоилась обо мне. Я нахожусь в гостинице у Жефа, он дал мне комнату на первое время и советует остаться в Колоне: здесь больше шансов заработать, так как пароходы стоят гораздо дольше, чем в Панаме.
Буду держать тебя в курсе. Передай от меня привет г-ну Филиппу и всему семейству Коломбани.
До скорого свидания. Целую».
Что он мог еще написать? Это было вежливое и не слишком холодное письмо. Жермена, конечно, обрадуется, не говоря уж о Кристиане.
Дюпюш подумал и приписал:
«О вещах не беспокойся. Я напишу Монти, они перешлют их сюда. О деньгах не думай, сейчас они мне не нужны*.
Вот и все!
Жеф сидел с газетой цапротив него. Мухи жужжали в солнечных лучах, из кухни доносился запах еды.
378


Дюпюш заклеивал конверт, когда открылась дверь над лестницей. Довольно молодая женщина в светлом шелковом платье и большой соломенной шляпе остановилась посреди кафе.
— Уже встала? — проворчал Жеф.
— Да. Мне нужно на почту.
Она вопросительно посмотрела на Дюпюша, и Жеф пояснил:
— Этот парень будет заниматься пароходами...
Женщина пошла к выходу, и на свету Дюпюш увидел
сквозь тонкий шелк контуры ее тела. Когда она вышла, Жеф сказал:
— Это Лили. Танцует в кафе-шантане «Атлантика, а живет и столуется у меня. Она редко встает так рано.
Было пять пополудни. Солнце еще пекло, но тени стали длиннее.
«Дорогой Эжен»
Вероника не умела читать, поэтому Дюпюш был вынужден обратиться к кому-нибудь другому.
«Покамест остаюсь в Колоне: Жеф советует мне заняться пароходами. Будь добр, повидай Веронику и скажи, чтобы она забрала мои вещи и привезла их сюда. Она знает, где что найти. Если у нее нет денег на билет, дай ей, пожалуйста, сколько нужно; верну при встрече. Заранее благодарю за это, как и за все, что ты сделал для меня. Впрочем, я буду часто наезжать в Панаму, чтобы повидать и пожать руки всем вам. Твой друг
Джо».
Дюпюш остался доволен и этим письмом. Оба письма он отнес к поезду. На обратном пути он встретил Лили, она лениво прогуливалась вдоль лавок, и мужчины оборачивались ей вслед.
Дюпюш немного волновался — он ничего не сказал Жефу о Веронике, а между тем уже соскучился по ней. К тому же без нее ему придется трудно — некому будет следить за его костюмами.
Вечер был утомительный. Пришлось начинать все заново, привыкать к новой обстановке, новым лицам, новому образу жизни. Когда Дюпюш вернулся в гостиницу, там сидели четыре француза, играли в белот и
379


пили пикоп-гренадин. Жеф представил Дюпюша, и ему освободили место возле играющих.
Никто, однако, не обращал на него внимания. Игроки отрывались от игры только для того, чтобы переброситься несколькими словами о делах, главным образом о предстоящих скачках, а также о неком Гастоне, который должен был дать им телеграмму из Марселя.
В столовой начали накрывать столы, и из кухни пахло так славно, что на минуту можно было поверить, будто ты во Франции.
Жеф подмигнул Дюпюшу и отвел его в угол.
— Деньги у тебя есть?
— Долларов десять.
— Ладно. На первых порах, пока не начнешь зарабатывать, кормиться и жить будешь у меня, рассчитаешься потом,— проворчал он и указал на один из столов: — Садись и ешь.
За соседним столом обедала Лили, перед ней лежал роман. Приходили и другие женщины, торопливо проглатывали тарелку супа, съедали фрукты и исчезали. Дюпюш догадался, что это француженки из пресловутого квартала, которых опекали мужчины, игравшие в белот.
— Попроси Лили подучить тебя,—сказал Дюпюшу Жеф.— Она славная баба. Работать она начинает только в десять, поэтому успеет показать тебе места, куда ты будешь возить своих клиентов... Слышишь, Лили? Согласна?
— С удовольствием.
Все прошло очень мило. В общем, здесь было куда веселее, чем в Панаме. Строго говоря, Колон нельзя даже назвать городом: его выстроили для иностранцев, сходивших на берег во время стоянки парохода.
Несколько кварталов занимали лавки, пивные, бары, ночные кабаки. Дальше, как и в Панаме, тянулись деревянные негритянские домики. Здесь был свой негритянский квартал.
— Вы не бывали в Колоне? — спросила Лили. Она едва поспевала за размашистыми шагами Дюпюша.
Кругленькая брюнетка Лили говорила с южным акцентом — очевидно, была из Ажена или Тулузы.
— Я здесь уже полгода. А раньше работала в Калифорнии в одной эстрадной труппе... Смотрите! Квартал начинается отсюда.
380


Двухэтажные деревянные дома, совершенно такие же, как в Панаме, только на первых этажах вместо лавок и мастерских маленькие салоны, двери которых открываются прямо на улицу.
На пороге каждого дома женщина — негритянка, мулатка или белая.
— Вот эту вы видели: она обедала у Жефа. Знаете, сколько она делает за ночь? От пятнадцать до двадцати долларов. Каждый год вместе с мужем уезжает во Францию отдохнуть месяца на два.
Лили провела Дюпюша по всем кабаре. Был тот час, когда оркестранты уже в сборе и сидят на своих местах, ожидая первых клиентов, чтобы начать играть. Перед зеркалами прихорашивались платные танцовщицы.
— Вот это «Атлантик», где я работаю. Это самый лучший местный кабак. Здесь вам отчисляют двадцать процентов с заказа и тридцать за шампанское. Мой стол вон там, направо... Если приведете клиента и мне, я тоже не останусь в долгу.
Они вышли из розовато-лилового «Атлантика» и перешли в «Мулен-Руж».
— Это кабак похуже. Танцорки здесь цветные. У нас в «Атлантике» это запрещено.
После «Мулен-Ружа» они зашли в «Тропик». Женщины здесь были уродливы, скатерти — сомнительной чистоты.
— Впрочем, ночью это не важно. Вам надо только водить клиентов из одного кабака в другой. А если они захотят ужинать, то лучший ресторан помещается вот там, за «Тропиком».
Одновременно зажглись все световые вывески, улицы заполнились толпой американских матросов.
— До скорого! Мне пора на работу.
Дюпюш долго бродил по городу, потом вошел в бар, сел на табурет, заказал виски. Отовсюду неслись оглушительные звуки джаза. Подъезжали такси, привозившие пассажиров с пароходов.
С ними были красивые женщины, чаще всего блондинки. Одни были в вечерних платьях, другие в пляжных пижамах. Повсюду шныряли негры, торговавшие всем, чем угодно,— цветами, веерами, арахисом и ломтями арбузов. Чернокожие мальчишки распахивали дверцы машин, чистили обувь, предлагали лотерейные билеты.
Какой-то мужчина уселся рядом с Дюпюшем, заго¬
381


ворил по-английски и предложил с ним выпить. Уже сильно пьяный, он упорно пытался вспомнить те несколько французских слов, которым выучился в департаменте Нор в последние месяцы войны.
— Амьен... Компьень...— повторял он бессмысленно.
Затем сообщил Дюпюшу, что едет на Таити, купит
там остров и будет возделывать землю. Он очень боялся остаться в одиночестве и держал Дюпюша за плечи, чтобы тот не ушел.
— Чикаго знаете?
— Нет.
— Новый Орлеан знаете?
— Нет.
Он приходил в отчаяние от того, что не может объясниться по-французски, и Дюпюш напрасно старался втолковать ему, что понимает по-английски.
Дюпюш все же уловил смысл его речи: он пьян с самого отъезда из Чикаго и решил не протрезвляться до приезда на Таити — иначе не побороть дорожную скуку.
Бармен делал Дюпюшу какие-то таинственные знаки. Американец вытащил пачку долларов, бросил деньги на стойку и поволок Дюпюша в другой бар.
— Таити знаете?... Таити здорово! Замечательно!.. Ницца знаете? Тоже здорово, тоже замечательно...
Они выпили и в следующем баре. Здесь американец чуть не рассердился — к коктейлю не подали маслин.
— Он с вами? — спрашивали у Дюпюша.
— Нет. Я совсем его не знаю.
— А вам хоть известно, с какого он парохода?
Пьяного пытались расспросить, но он только требовал маслин. Названия своего судна он не помнил. Около трех утра сел на тротуар и, подперев голову руками, грустно уставился на свои ноги.
В кармане у него оставалось самое меньшее триста долларов, и Дюпюш раздумывал, не взять ли их на сохранение.
— Вы с того судна, что пришло вчера? — спрашивал он американца.
— А мне плевать!
— Вам надо вернуться на пароход. Постарайтесь вспомнить название.
Вокруг них собрались прохожие. Кто-то сказал, что на Таити идет «Амьен», прибывший вчера. Он уходит этой ночью.
382


Кое-как Дюпюшу удалось впихнуть американца в такси. Приехали в порт, Дюпюш пошел справиться.
— «Амьен»? На нем уже выбирают якорь!
Американца погрузили в моторную лодку, которая
мгновенно исчезла во тьме. Дюпюш стоял на пристани, потрясенный, словно сам чуть не отстал от парохода.
Ему захотелось повидать Лили, и он зашел в «Атлантика Она сидела за столиком с йностранцем и смогла только издали улыбнуться.
Он был женат, и его жена осталась где-то на другом конце канала. Он не скучал по ней, нет, но в этот грустный предрассветный час ему было не по себе, и он невольно повторял слова американца:
— Таити!.. Здорово, замечательно!..
В Амьене все тоже завидовали ему, узнав, что он едет в Южную Америку. Наверное, и Таити такой же мираж. А все-таки при виде отплывающего парохода у Дюпюша сжималось сердце. Все равно сжималось, куда бы этот пароход ни шел. Особенно больно было ему глядеть на пассажиров. Они стояли во всем белом на чистой палубе и улыбались: пассажиры всегда улыбаются — впереди у них долгие беззаботные дни. Они будут переходить из столовой в салон, из салона в бар. Будут играть в бридж или в игры, в которые всегда играют на палубах,— простые и наивные, как игры детей...
А остановки! Все перекликаются, собираются группами. Смотрят в бинокль на приближающийся берег, осведомляются, по какому курсу ходят здесь их деньги. Все забавляет пассажира: негр, продающий открытки, шофер такси, говорящий на невероятной смеси нескольких языков, форма автомобильных кузовов, мундиры таможенников.
Дюпюш вернулся в гостиницу. Жеф сидел за столом с двумя теми же клиентами, что накануне. Они даже не разговаривали, а, не глядя друг на друга, наслаждались прохладой. Жеф указал Дюпюшу на стул. В общем, все это очень напоминало вечера у братьев Монти с той разницей, что здесь было посветлей и почище, а посетители — белые.
Дюпюш заказал анисовую с водой и устало опустился на банкетку. Сначала он не догадывался, чего ждут эти посетители, но вскоре понял. Подошли две женщины.
383


— Больше не могу —умираю с голоду! — объявила одна.
Другая поцеловала одного из мужчин и, не говоря ни слова, села.
— Два жарких!
Жеф поглядел на Дюпюша, и тот покраснел.
— Держу пари, что ты не побрезгуешь луковым супом,— сказал Жеф.— Эй, Боб! Три луковых супа.
— Много народу приехало?
— С французского парохода почти никого. Два-три чиновника с женами. Одна пара даже привезла с собой мальчонку. А потом пришел чилийский пароход. У них, как всегда, затруднения с валютой. Ничего не могут себе позволить и только спрашивают: «А сколько это будет на песо?»
Все позевывали. Жеф сидел, откинувшись на спинку кресла, чтобы удобнее было пристроить брюхо на столе. Рубашка у него выбилась из брюк.
— Берта больше ничего не говорила?
— Пусть только пикнет! Я ей глаза выцарапаю.
Это сказала маленькая блондинка лет сорока, с потасканным уже лицом. Недавно тут произошел скандал. Раньше Берта входила в их компанию и столовалась у Жефа, но однажды завязалась потасовка из-за англичанина, которому Берта рассказала кое-что о своей подружке.
— Деде наглупил...
Деде, Бертин сутенер, из-за этого скандала не мог больше играть в карты у Жефа. Вот почему он вместе с отверженной подругой ужинал сейчас в маленьком ресторанчике у одного немца.
Суп был отличный, и Дюпюш ел с удовольствием.
— Смотри-ка! — удивился он.—У вас есть даже настоящий швейцарский сыр!
— А ты думал!..
Одна из женщин бросила:
— Вы, вероятно, бельгиец?
— Нет. А почему вы так решили?
— Выговор такой... Но вы, во всяком случае, с севера?
— Да, из Амьена.
— Я знавала одного типа оттуда. Он держал кафе возле канала...
Дюпюш извинился. Он не знал никакого кафе возле канала.
3X4


— Правда, что вы занимаетесь пароходами?
— Хочу попробовать.
— Тогда смотрите, не водите клиентов к Берте! Тащите их к Изабелле или ко мне, мы с ней всегда поладим.
Изабелла, брюнетка с длинным острым носом, поддакивала. Время шло незаметно, приятно пахло луковым супом. Дюпюш раскурил сигарету, его сосед зевнул во весь рот.
— Что если пойти поспать?
Они жили не у Жефа, а снимали неподалеку меблированную комнату. Жефу предстояло сидеть в кафе еще целых два часа. Но это не мешало ему утром первым быть на ногах. Все знали, что Жеф спит не больше трех часов. Днем он иногда позволял себе подремать несколько минут, сидя на стуле, и уверял, что этого для него достаточно.
— Твоя комната на втором этаже, третья,— сказал он Дюпюшу.— Уборная в конце коридора.
Дюпюш не знал, следует ли ему жать всем руки на прощание. Он все же пожал. Его проводили взглядами до самой двери.
Что же дальше? «Амьен» медленно идет по каналу, его мощные прожекторы освещают берега, на мостике стоят капитан и лоцман, пассажиры спят в каютах, пьяница-американец — тоже. Интересно, стащил у него водитель моторки триста долларов?..
А почему бы нет?
VII
Лили вернулась очень поздно и не одна. Дюпюш только задремал, как его разбудил солнечный луч, который подкрался к его щеке. В соседней комнате все еще шушукались. На первом этаже пронзительно затрезвонил будильник.
Было шесть часов. Дюпюш лежал с полузакрытыми глазами и думал, что первый поезд из Панамы отходит в семь десять. Успеет ли Вероника на него? А может, Эжен Монти не сумел выполнить его просьбу или Вероника замешкалась со сборами?
385


Дюпюш встал, побрился, оделся. Как ни странно, бессонная ночь почти не утомила его. Утренний воздух был насыщен непривычными звуками.
По сравнению с Панамой здесь преобладали пароходные гудки и скрежет подъемных кранов. Зато не было слышно трамвая и не гремели конные тележки, направляющиеся к рынку.
Над головой у Дюпюша задрожали половицы под босыми ногами. Когда он спустился вниз, мулат Боб уже заваривал кофе в огромном кофейнике. Ставни были открыты, видимо, специально ради Дюпюша. Улицы оставались еще пустынны, и на всем пути к вокзалу Дюпюш встретил лишь двух американских полицейских.
Вокзальные часы показывали десять минут восьмого, он пришел слишком рано. Дюпюш прогуливался по перрону, поглядывая вдаль, туда, где рельсы сливались в одну черту.
Теперь он мог покляться, что Вероника приедет этим поездом. И все же радость охватила его, когда он увидел Веронику в первом от паровоза вагоне. Это был вагон третьего класса, открытый с обеих сторон. Вероника сидела паинькой с пакетами на коленях.
— Пюш! — закричала она, подняв руку.
Дюпюш с трудом удержался, чтобы не расцеловать ее здесь же, на перроне. Американские чиновники совсем ее затолкали. Дюпюш был доволен, а Вероника хохотала, передавая ему пакеты и чемоданы. Она гордилась, что сумела привезти так много.
— Как ты дотащила все это до вокзала?
— Меня провожали мама с папой.
Это означало, что семейство Космо вышло из домика портного в пять утра. Все трое были нагружены узлами и чемоданами, и Дюпюш представил себе лицо Бона- вантюра, когда Космо дважды продефилировали через его мастерскую.
— Подожди. Давай оставим вещи в камере хранения. Я пойду поговорю с Жефом, спрошу, что нам делать.
Дюпюш только теперь заметил, что на Веронике новая шляпка земляничного цвета. В руках она держала большой пакет, завернутый в серую бумагу. Когда Дюпюш хотел взять и его, она запротестовала:
— Не надо, это мои вещи.
386


Их шаги гулко отдавались в пустынных улицах. Вероника спросила:
— Комнату нашел?
— Да. Немного подальше.
Они подошли к гостинице. Жеф без пиджака стоял на пороге и дышал свежим воздухом. Он увидел их, но не шелохнулся. Неизвестно почему, Дюпюш вдруг почувствовал, что неприятности будут обязательно. Они приближались к Жефу, тот положил на язык крохотную пастилку и опустил желтую коробочку в карман брюк.
— Доброе утро! — поравнявшись с ним, сказал Дюпюш. Жеф молча посторонился, пропуская его. Когда Дюпюш прошел, Жеф перед самым носом Вероники закрыл дверь. Дюпюш этого не заметил.
Обернувшись, он пробормотал:
— Где же она?
Перед ним огромный и неподвижный, как каменное изваяние, возвышался Жеф. Он смотрел на Дюпюша своими большими глазами и многозначительно вертел пальцем у виска.
— Что случилось, Жеф?
— Ты что, спятил?
— Почему? Это Вероника.
— Не знаю, может быть, это и Вероника, но она негритянка, и к себе в дом я ее не впущу. Я знал, что ты придурок, но не думал, что ты можешь дойти до такого. Видел ты, чтобы кто-нибудь из нас водился с этими обезьянами? Видел ты, чтобы белый показался с негритянкой на улице? И ты полагаешь, что после этого с тобой будут разговаривать?
Дюпюш взял со стола свою соломенную шляпу и тихо сказал:
— Хорошо.
— Куда ты?
— Пока не знаю.
Он был в дверях, когда Жеф окликнул его.
— Слушай, Дюпюш, это вовсе не значит, что ты не должен бывать у меня, понятно? Приходи, но один!
Вероника сидела у двери, держа на коленях пакет в серой бумаге. Увидев Дюпюша, она вскочила и пошла следом за ним, как собачонка. Потом вздоха нула:
— Так я и знала, что ничего не получится!
387


— Будет лучше, если я пойду одна,—сказала ему Вероника — С тебя возьмут дороже.
Она унесла с собой пакет, в котором, наверно, было ее зеленое платье и немножко белья. Дюшош остался в молочной на углу бульвара, где продавали мороженое. Он просидел там около часа.
Молочная стояла на границе негритянского квартала. Быть может, потому, что город был молод, его негритянский квартал не так темен и мрачен, как в Панаме. Улицы были шире и вымощены. В чистенькой, белой молочной приятно пахло ванилью.
Подальше, на пустыре, сушилось на солнце множество простынь, рубашек, кальсон. За несколько часов здесь успевали выстирать и выгладить белье пассажиров с судов на стоянке. Негритята, мальчики и девочки, шли в школу. Черные, шоколадные, совсем светлые, они проходили мимо Дюпюша, поглядывая на лимонное мороженое, которое он себе заказал.
По-видимому, Вероника ушла далеко отсюда. Он видел, как она входила в один дом, потом в другой, в третий, затем повернула за угол и исчезла. Прибежала запыхавшаяся и сияющая, бросилась на стул и, не переводя дыхания, выпалила:
— Нашла, Пюш!
Пакета с ней не было.
— Эти люди с Мартиники, их фамилия тоже Космо! Наверное, папины родственники.
Дюпюш заказал для нее мороженого, она принялась с наслаждением лизать его своим тонким язычком.
— Вот увидишь, Пюш, тут гораздо лучше, чем у Бонавантюра.
Дом был новенький, выкрашенный в светло-зеленый цвет. На первом этаже молодой негр держал мастерскую по ремонту велосипедов. Их комната, оклеенная обоями с изображением павлинов, распустивших хвосты, находилась на втором. Кроме узенькой железной кровати в комнате были стол, зеркало, вешалка и туалетный столик.
— Доволен, Пюш? Всего десять долларов. Я уплатила за месяц вперед... Хочешь любви, Пюш?..
Она уже сидела на краю железной кровати и стаскивала с себя платье, под которым были только белые хлопчатобумажные трусики.
388


На следующий день Дюпюш зашел к Жефу. Тот сидел с двумя мужчинами, которых Дюпюш не знал. Он не ощутил ни малейшего сожаления, что расстался с этой гостиницей. Напротив! Кормили у Жефа хорошо, и диваны в кафе были удобные, к тому же Дюпюш знал: здесь ему не предъявят счета, пока у него не будет денег.
И все-таки он испытывал теперь то же чувство свободы, что и при отъезде из Панамы. Тогда он освобождался от Коломбани, от Жермены, сидящей за кассой, и даже от братьев Монти. Они были очень милы с ним, но само их присутствие уже сковывало его.
С первого же дня эти люди взяли его в плен. Сам того не желая, он давал им полный отчет в своих действиях, а они обсуждали их, критиковали! Испускали красноречивые вздохи!
Все объяснялось очень просто. Они не верили в него, даже Эжен, относившийся к нему лучше остальных. Они помогали ему, потому что так принято. А может быть, из-за Жермены? И ожидали катастрофы. Какой? Дюпюш не знал. Возможно, они думали, что как-нибудь вечером в приступе тоски он покончит с собой. Или проберется зайцем на уходящий в Европу пароход? Или доведет себя до того, что угодит в больницу?
Нет. Баста! — как говорит Вероника.
Это слово означало у нее: «ладно!», «оставь!», «хватит!» Так вот, баста!.. Так лучше, пусть он будет в Колоне, а они —на другом конце канала. И то, что он избавился от опеки Жефа, тоже к лучшему. В Панаме его заставили продавать сосиски, и он повиновался. Здесь он следовал советам Жефа, но равнодушно, без всякого доверия.
Дюпюш направился порту. У причалов его окликнул полисмен, указал на сигарету, и он раздавил окурок каблуком. Пришвартовывался пароход компании «Грейс- Лайн», рейсом из Нью-Йорка в Сантьяго. Подъемные краны вздымали к небу железные руки. Над бортом парохода виднелся ряд голов —это пассажиры нетерпеливо ждали стоянки. Сейчас они ринутся на сушу, будут бегать по лавкам и барам, а' вечером вернутся на судно.
Как только сходни коснулись набережной, Дюпюша увлек за собой соток негров и мулатов, бравших пароход приступом. Здесь были продавцы сувениров и грузчики, которые бросались к лебедкам, спускались в трюмы, выгружали ящики и грузили на их место новые.
389


Дюпюш остановился у группы пассажиров, фотографировавших город и порт.
Никто не спросил Дюпюша, зачем он пришел сюда. На нем был приличный белый костюм, воротничок и черный галстук, и его принимали за пассажира, а может, и за агента пароходной компании.
Даже воздух был праздничным и пьянящим. Особенно радовалась одна девушка из Южной Америки. Ей не стоялось на месте, она подхватила двух подруг, сбежала по трапу и остановила такси с откидным верхом.
Дюпюш покачал головой. Он не ошибся, предполагая, что у него ничего не получится, и теперь тщетно искал себе жертву. Он нерешительно обратился к маленькому седому старичку, который, казалось, торопится меньше остальных.
— Не собираетесь в город?
Старичок посмотрел на него прозрачными глазами и не счел нужным ответить. По-видимому, это англичанин и к тому же важная птица. Через минуту его уже фотографировали, и он давал интервью журналистам.
Началась выгрузка. Дюпюш для очистки совести побродил еще немного по палубе, а затем облокотился о поручни и стал смотреть в черную пропасть трюма.
Там, в глубине, пятеро грузчиков-негров суетились вокруг автомобиля, заводя под него стальные стропы. На баке рядом с Дюпюшем, перед барабанами кабестана, сидел на откидном стульчике маленький испанец. Ноги его стояли на педалях, руки он, как шофер, держал на рукоятках.
Испанец наклонился и заглянул в трюм. Старший из грузчиков крикнул, и барабан заскрипел, наматывая натянувшийся трос. Машина оторвалась от пола и повисла в воздухе.
В три приема машину удалось извлечь из трюма. Она описала дугу и опустилась на набережную, где ее поджидал шофер в ливрее. Он запустил мотор, и старый англичанин уехал.
В чреве парохода были и другие автомобили. Совсем новые были упакованы в огромные деревянные ящики. Палуба опустела, но Дюпюш решил задержаться и еще раз поглядеть на разгрузку.
Один из ящиков зацепился за край люка. Испанец наклонился к трюму, прокричав в люк какое-то прика¬
за


зание, и потравил трос, потом снова заглянул в трюм и вдруг издал отчаянный вопль.
Никто ничего не понял, даже Дюпюш, стоявший совсем близко. Испанец судорожно извивался, бросаясь во все стороны, но его рука оставалась на кабестане, словно схваченная капканом.
В сущности, это и был капкан. Люди на пристани слышали крики, но не понимали, откуда они исходят, и, задрав головы, глазели на пароход. Дюпюш не мог ничего сделать —с прогулочной палубы нельзя попасть на бак. Наконец прибежал один из офицеров.
— Осторожнее!
Раздался отчаянный скрип кабестана, офицер ухватился за рычаги, дал обратный ход. Автомобиль опустился ниже, а испанец весь в крови упал на палубу и затих.
Все дальнейшее произошло быстро. Прибежал судовой врач, на набережной показалась машина «Скорой помощи». Крики стихли. Слышался топот ног и отдаваемые вполголоса приказания. Испанца положили на носилки, которые вдвинули в машину.
Матрос выплеснул ведро воды, и красная лужица на баке исчезла. Пятеро негров все еще стояли в трюме под зависшим над ними ящиком с машиной.
— Что с ним? — спросил Дюпюш у офицера, проходившего мимо.
— Тросом размозжило руку, пальцы остались на барабане.
Палило солнце, люди молчали. Грузчики уселись в тени. Прибежал агент пароходной компании и заметался между группами докеров. Дюпюш решился. Он сбежал на берег и перехватил озабоченного агента.
— Вам нужен крановщик?
— Я послал в город, так что скоро привезут замену. Но до тех пор...
— Я знаю это дело и могу вам помочь.
Дюпюш не сказал, что он инженер.
— Валяйте! Мы уже и так запоздали на час. Вам заплатят в двойном размере, как за сверхурочные.
К Жефу Дюпюш вошел вразвалку. Был час вечернего аперитива, и завсегдатаи сидели на своих местах.
— А, это ты,— проворчал Жеф.— Ну как, нашел клиентов?
391


— Нет,— ответил Дюшош,— зато нашел место. Сколько я тебе должен?
Он вынул тоненькую пачку денег — долларов семь или восемь: пароходная компания сдержала свое слово и рассчиталась с ним по двойному тарифу.
— Какое место?
— Крановщика. Пока временно — там произошел несчастный случай. Думаю остаться в порту. Во всяком случае, мне уже предложили вступить в профсоюз.
— Дерьмо! — сказал женский голос.
Лили только что встала и теперь завтракала за соседним столом. Кто-то фыркнул, Жеф тоже с трудом удержался от смеха.
— Можешь гордиться: попал в яблочко!
Дюпюш не понимал. Он думал всех поразить, а над ним хохотали.
— Не врубился, парень? А ну-ка скажи, видел ты когда-нибудь крановщика, который разбогател?
Ты что там делаешь?
— Работаю на кабестане.
— Чудесно. Вот и будешь работать на нем всю жизнь. Пойми, если даже и бывает счастливый случай, на кабестан он к тебе не придет. Можно торговать сосисками, лотерейными билетами, можно собирать окурки на тротуарах или открывать дверцы машин. Это не помешает тебе разбогатеть, если подвернется случай. Но если ты станешь рабочим, да еще членом профсоюза — пиши пропало!
Сутенеры в своем углу улыбались и дружно кивали.
— Сколько я тебе должен? — покраснев, повторил Дюпюш.
— Рассердился?
— Да нет же.
— Выпей стаканчик и ступай к своей черномазой. Ты еще придешь ко мне и попросишься переночевать...
Жеф грузно поднялся, вынул из ящика карты и отошел к приятелям.
— Ну как? Сыграем?
— Он прав,—тихо бросила Лили —Если тебя затянет в этот капкан...
В капкан! Как руку испанца... Весь день на стальной шестерне оставалась кровь.
Чтобы не показывать, как он подавлен, Дюпюш выпил кружку пива, затем поспешил домой и не без труда
392


разыскал свое новое жилище. Вероника сидела у окна, ее мордочка темнела меж двух горшков с цветами.
— Я все думала, где ты, Пюш?
Она уже съездила в камеру хранения за багажом. Комната была прибрана, вещи расставлены.
— Я голодная, Пюш!
Было семь вечера. Они пообедали в ресторанчике, сколоченном из досок, который посещали лишь негры и метисы.
— Тут есть санкоче, Пюш! — закричала Вероника, вздохнув пар, поднимавшийся над тарелкой соседа.
Дюпюш тоже заказал санкоче — древнюю похлебку рабов. В ней было все — сладкий картофель, юкка, маис, куски баранины или козлятины.
— Я нашел место,— объявил наконец Дюпюш — Теперь у нас будут деньги.
На миг ему показалось, что и она ответит ему так же, как Жеф со своей компанией. Но Вероника только сдвинула брови.
— Какое место?
— Крановщика. В общем, рабочего на лебедке...
Она успокоилась и продолжала есть. Насытясь, Дюпюш решил пройтись — больше все равно делать было нечего. Они миновали улицу, вторую. Вышли к берегу моря, вдоль которого росли кокосовые пальмы и зеленел узкий газон.
Отсюда начинался американский квартал — нарядные виллы, окруженные садами. Кое-где виднелся красный грунт теннисных кортов, на которых играли люди в белом.
Вероника семенила рядом с Дюпюшем, подняв голову, стараясь держаться как можно прямее.
— Ты умеешь плавать, Пюш?
— Конечно.
— Я тоже. Хочешь, пойдем поплаваем?
— Но Дюпюш увидел надпись: «Пляж только для жителей зоны канала».
То есть для американцев!
И американцы купались. Вдалеке неторопливо кружила спасательная шлюпка. Морской бриз шуршал жесткой листвой кокосовых пальм.
— О чем ты думаешь, Пюш?
— Так, ни о чем.
393


Он и вправду не мог сказать —о чем, настолько расплывчаты были его мысли.
Его презирали, когда он не мог найти работу. А когда нашел место крановщика — подняли на смех. Конечно, у Жефа делать ему нечего. Как и у Монти. Не говоря уж о Коломбани.
А ведь все они из разных слоев общества!
Может быть, его место в Нанси, в университетских кругах? Нет! Теперь он вспомнил, что и там никогда не чувствовал себя хорошо. Большинство студентов были богаче и развязней его.
Позднее, когда Дюшош навещал невесту, он часто спорил с ее отцом. Жермена молчала. Возможно, она тоже о чем-то думала. Но о чем?
Как же все-таки это произошло? Вот гуляют они после обеда, и люди, должно быть, принимают их за супружескую пару. Дюпюш рад, что она здесь, рядом с ним. Скоро они вернутся к себе в комнату, разденутся и лягут в одну кровать.
Но ведь она негритянка! Ей нет и шестнадцати! А у него, Дюпюша, есть жена, такая же белая, как он. Они родились в одном городе, на одной улице. Получили, наконец, одинаковое воспитание.
Но жена осталась на другом берегу канала, а в Колон приехала Вероника.
— Может быть, ты хочешь жить в другом квартале? — вдруг спросила Вероника.
— В каком?
— В любом, только не негритянском.
— Почему ты спросила об этом?
— Не знаю. Ты мог бы жить отдельно и приходить ко мне.
— Нет!
Прохожие поглядывали на них. Только шокированные американцы делали вид, что не замечают этой странной пары.
Он сказал «нет» без долгих размышлений. К черту! Ему надоели все эти белые, которые лезут с советами и учат его жить. Вот Веронике — той не надо объяснять.
Дюпюш демонстративно взял ее под руку. Они свернули направо и пошли по бульвару. Зазвенел звонок в кинематограф.
394


— Ника, хочешь в кино?
— А ты?
Нет, теперь это было не так, как в Панаме. За сутки из отношения изменились.
Сидя в темноте кинозала, Дюпюш испытывал радость от того, что эта девочка рядом. Сейчас они пойдут домой, лягут спать, перед сном пожелают друг другу спокойной ночи.
Странно, они еще никогда не засыпали вместе!
— Тебе весело, Ника?
Дюпюш нащупал в темноте ее руку и ласково пожал кончики пальцев.
Вскоре фильм кончился, экран стал грязно-белым, и Дюпюшу показалось, что в глазах Вероники стоят слезы.
Правда, она тут же объяснила:
— Фильм такой грустный.
VIII
Удостоверится, что миновал год, было очень просто: «Верден», тот самый пароход, который привез в Кристобаль Дюпюшей, пришел в третий раз, а он ходил в рейс каждые четыре месяца. Когда «Верден» появился в первый раз, Дюпюш попросил, чтобы его подменили, и отправился посмотреть судно; потом он встречал на улицах пассажиров, говоривших по-французски.
В следующий раз Дюпюш не покинул рабочего места. Он разгружал «Верден», как разгружал остальные пароходы — сидя в темных очках и широкополой соломенной шляпе. Все было как всегда: так же сновали грузчики, с обычной суетливостью доставая из трюмов мешки с почтой.
Со своего места Дюпюш видел все, что происходило на корабле. Агент компании, толстый голландец Кейзер с портфелем под мышкой, прошел в каюту капитана. Выкурив по сигарете и выпив аперитив, они обсудят рейс. Затем агент спустится в камбуз и примет от метрдотеля и шеф-повара заказ на продовольствие.
Вслед за почтовыми мешками с парохода сгрузили багаж двух-трех пассажиров, которые оставались в Колоне. Владельцы багажа уже нетерпеливо топтались на набережной и поминутно взбегали на борт, чтобы напомнить о себе.
395


Затем, если пароход прибыл из Франции, выгружали ящики с вином, шампанским и аперитивами, если из Нью-Йорка или Сан-Франциско — автомобили. С пароходов сгружались ящики самых разных форм и размеров, но содержимое их было известно, поскольку каждая страна ввозила одни и те же товары.
Потом наступала очередь Кейзера. Вагон подгоняли к самому борту и начинали грузить лед, бычьи и бараньи туши, овощи и фрукты, которыми запасались на весь рейс.
В это время пассажиры гуськом ходили по лавочкам, обливаясь потом под тропическим солнцем и дрожа, как бы не отстать от парохода.
Ни один из офицеров «Вердена» не узнал Дюпюша, хоть он и провел на борту теплохода три недели. Капитан, правда, был другой, но остальные офицеры не сменились. Лишь метрдотель нахмурил брови, когда увидел Дюпюша за кабестаном.
Один из матросов спросил его:
- Ты француз?
- Да.
- А-а!
И больше ни слова.
Когда «Верден» пришел в Колон в четвертый раз, на борту внезапно появился Жеф. Выпил с офицерами, с которыми у него были какие-то дела. Стоя на капитанском мостике, указал пальцем на Дюпюша, и остальные с любопытством повернулись в его сторону.
Дюпюш даже не моргнул. Теперь ему было плевать! Пусть смотрят! Пусть шепчутся: «Это французский инженер, который...»
К тому же шепот все равно не долетает до него сквозь грохот погрузки. От этого грохота Дюпюш стал туговат на ухо.
Веронике целыми днями нечего было делать. Иногда она появлялась на пристани и бродила среди вагонов и электропогрузчиков, но на борт ее не пускали. Она вечно что-нибудь грызла — банан или орехи. Иногда ей удавалось стащить фруктов из вагона Кейзера, и тот беззлобно орал на нее, обзывая грязной обезьяной.
Исчислять проходящее время можно было и по-другому. Так, например, через четыре месяца после того, как Дюпюш обосновался в Кристобале, он, вернувшись домой, увидел новенькую швейную машину. Ника смот¬
396


рела на него, ожидая похвалы и восторгов. Но он лишь сердито проворчал:
— Это еще что такое?
— Швейная машина!
— Это, черт возьми, я и сам вижу.
Не заметить машину было трудно: она красовалась на самом видном месте.
— Ее принес коммивояжер. Платить надо всего десять долларов в месяц.
Дюпюш зарабатывал пять долларов в день, но после швейной машины последовали другие покупки: пестрая юбка в клетку, ярко-розовое шелковое покрывало, круглый столик красного дерева, приобретенный по случаю.
— Ты недоволен, Пюш?
Он предпочитал отмалчиваться и старался не задавать вопросов ни ей, ни себе.
На шестом месяце их жизни в Колоне случилась неприятная история. Позади их комнаты был небольшой чуланчик с окошком на двор. Как-то раз, вернувшись с работы раньше обычного, Дюпюш не застал Вероники.
— Ника! — тревожно окликнул он.
Он нашел ее в чуланчике с пятнадцатилетним негритенком, сыном соседей.
— Не надо сердиться, Пюш! Это же пустяки...
Жеф предвидел и это! Часто, когда Дюпюш проходил
мимо, он подзывал его и начинал расспрашивать.
— Не осточертела тебе еще твоя работа? А чернома- зенькая? Учти, старина, за ней нужно приглядывать. Говорят, по ней проехались все, кроме разве что автомобилей.
Иногда Дюпюш спрашивал Веронику:
— Ты обманываешь меня, Ника?
— Что ты, Пюш!
Она плевала на ладонь, указательным пальцем размазывала слюну и клялась, что ни разу не обманула его.
А дни шли, незаметно складываясь в недели и месяцы. Месяцы смыкались один с другим, образуя год.
«Дорогой Жозеф,
Твое последнее письмо меня встревожило. Ты ничего не пишешь о своем здоровье. Твой тесть постоянно рассказывает мне истории, которые меня пугают. Он
397


говорит, что тебе так и не удалось найти приличное место и поэтому Жермена вынуждена работать.
Если это необходимо, я могу продать дом...»
Продать дом! В этом маленьком домике г-жа Дю- пюш занимала второй этаж, а первый сдавала, и эти деньги были для нее единственным источником существования.
Жермена писала отцу гораздо чаще, чем Дюпюш матери, и, конечно, тесть, получив письмо, немедленно отправлялся к г-же Дюпюш.
Несколько раз, вернувшись домой, Дюпюш заставал там Эжена Монти. Эжен сидел в кресле-качалке (они купили и кресло-качалку), а мордочка у Вероники была встревоженная и несчастная.
— Как дела, Джо?
— Помаленьку, Эжен.
Монти напускал на себя посольскую важность, но чувствовалось, что приехал он не по собственному желанию и потому держится неловко и натянуто.
— Как справляешься с работой? Не жалеешь, что оставил Панаму и сосисочную?
Эжен добирался до сути окольными путями, а когда подходил к ней вплотную, Вероника вопросительно смотрела на Дюпюша: оставаться ей или выйти на улицу?
— Кстати, ты так ничего и не решил?
Это и был главный вопрос, который задавался каждый раз и который означал многое.
Собирается ли Дюпюш съездить в Панаму повидаться с женой? Собирается ли вернуться во Францию и достаточно ли заработал для этого? Или все еще...
Конечно, он все еще... Но было еще кое-что, чего Дюпюш никак не хотел понимать!
— Говорят, ты с этой девчушкой...
Эжен Монти хорошо знал страну и людей и все же удивлялся: с каждым его приездом Дюпюш становился все более вялым. Это было не просто безразличие. Глаза Дюпюша казались пустыми. Он бросил курить и сильно похудел, а порой, как старик, подавался вперед, чтобы лучше слышать.
— Кристиан все еще в Панаме?
— Конечно.
— Он же хотел на полгода поехать в Европу.
— Он отложил поездку.
398


Дюпюш вновь увидел громадную гостиницу Че-Че, молчаливого г-на Филиппа, о котором вспоминал теперь с сочувственной улыбкой. За этот год Дюпюш понял многое.
В том числе г-жу Коломбани с ее снисходительной миной доброй свекрови.
— Ничего не хочешь им передать?
Нет! Ему нечего им передавать. Как-нибудь он приедет к ним сам, обязательно приедет. Не может же так продолжаться до бесконечности. Но и спешить ему некуда.
В один из приездов Эжена Дюпюш видел его вместе с Че-Че в кафе Жефа. В другой раз Вероника сказала ему:
— Сегодня мимо нашего дома два раза проходили Че-Че и его жена.
— Тем хуже для них. Они, наверное, взбешены.
Однажды вечером Дюпюш выходил от метиса Марко
и нос к носу столкнулся с Лили, которая как-то странно посмотрела на него. На следующий день путь ему преградил Жеф.
— Мне надо поговорить с тобой. Догадываешься о чем?
Жеф стал еще тяжелее и шире, лицо у него было злобное и мрачное. Он медленно протянул руку и потрогал веки Дюпюша, которые теперь всегда были красноватыми.
— Не понимаешь? А зачем ты ходишь к Марко чуть не каждый день? Что, боишься ответить? Так я скажу: до сих пор тебе приходилось тяжело, но было все же терпимо... Не буду говорить о твоей поганой негритянке, хоть она и обманывает тебя со всеми мальчишками квартала. Ты взялся за грязную работу, которую не стал бы делать в этой стране ни один белый. Пеняй на себя! Но теперь ты начал пить чичу!
Дюпюш отвернулся. Жеф сказал правду. Он случайно открыл этот кабачок, где метис Марко тайком продавал чичу де муко, кукурузную водку, сваренную из пережеванной индеанками кашицы.
На вкус чича была отвратительна. Густая, мутная, клейкая жидкость. Но после двух стаканов шаги Дюпюша становились легкими и твердыми, а в голове появлялись приятные мысли.
Вот в чем была тайна г-на Филиппа, Дюпюш раскрыл ее. Теперь он мог с первого взгляда, уже на улице, узнать человека, пьющего чичу. Но Вероника еще не
399


заметила, что Дюпюш пьет. Он оставался у Марко ровно минуту, глотал свои два стакана и уходил.
— На тебя мне плевать! — грубым голосом продолжал Жеф.— Но теперь это касается нас всех. Ты позоришь французов.
— По-моему, это касается только меня.
— Что? Повтори!
— Я сказал, что это касается только меня одного.
Тогда Жеф ударил его. Он дал Дюпюшу пощечину
прямо на улице, повернулся и ушел к себе.
Дюпюша ударили первый раз в жизни. Потрясенный, он замер, потом посмотрел на здание гостиницы, потрогал горящую щеку и пошел дальше, что-то бормоча на ходу.
Пройдя метров сто, он почувствовал, что успокоился.
«Им не понять...» — сказал он себе.
Действительно, разве заглянешь в голову человека, чтобы понять, что там творится? Он сам никак не мог навести порядок в своих мыслях. Были мысли светлые, ясные, они бродили, как предутренний сон. Были и другие — сумрачные и туманные.
Например, из бригады, в которой он работал уже год, уцелело лишь три человека. Почему? Долгими часами он машинально передвигал рычаги, а мысль его работала над тем, чтобы понять — почему? Одного негра зарезали во время игры в кости. Другой умер от солнечного удара на палубе норвежского парохода, стоявшего на разгрузке. Третий умер от гангрены.
На их место пришли другие. Они приходили и уходили, нанимались разгружать любое судно и любые грузы. Болели, но не лечились.
Когда выдавался часок передышки, они засыпали прямо в трюме, на ящиках или на мешках, и на них стоило посмотреть.
Одни негр попал в тюрьму —он ударил бригадира, обсчитавшего его на полдоллара.
У Космо, родителей Вероники, было семеро детей, а осталось в живых только двое: Вероника и ее старший брат. Много лет назад он уплыл на корабле, шедшем в Новый Орлеан, и с тех пор от него не было никаких известий.
Вероника обманывала его, теперь он знал. Но она клялась: нет.
Она украсила их комнату по своему вкусу, то есть
400


так, как были украшены все комнаты негритянского квартала: вышитые салфеточки, фотографии, цветочки в вазах.
Кто еще мог бы понять все это так, как понимал он, Дюпюш? Поэтому он никогда не сердился, и никто не вызывал в нем злобы, даже когда он вспоминал улицы Амьена, залитые нежарким солнцем, где на стене школы он чертил мелом круги, наподобие мишени, и стрелял в них из духового ружья.
Г-н Филипп ничего никому не говорил. У него были все такие же пустые глаза, но Дюшош знал теперь, что они смотрят внутрь.
Выпив два свои стакана чичи, он пересекал иногда полотно железной дороги неподалеку от вокзала. Между высокой насыпью и морем, всего в ста метрах от бетонных зданий и дешевых универмагов, на песчаной отмели стояли четыре хижины, точь-в-точь такие, как в центре Африки.
Это была не Панама и не Центральная Америка, это была какая-то безвестная страна. Хижины стояли на морском берегу, среди серого песка и зеленой травы. Мебель заменяли старые ящики, по земле ползали голые детишки.
Здесь уже много лет жили четыре семейства рыба- ков-негров. Они образовали селение, где не действовали законы белых.
У них были пироги, старые лодки, глубинные сети и удочки. У них была даже своя собака, отвратительный пес без шерсти, розово-черный, как поросенок.
Негры спали, сидели на берегу, глядя в море. Иногда спускали на воду пирогу и уплывали вдаль по сверкающим водам бухты.
Во время своих прогулок Дюпюш подмечал все мелочи их жизни, заглядывал внутрь хижин, сущую страну чудес.
Но это не касалось никого, даже Вероники. Она тоже поняла бы его. И он уходил размеренным шагом, чуть вприпрыжку, как г-н Филипп. Левантийцы, затаскивающие х себе клиентов, вызывали теперь в Дюпюше отвращение. К Жефу он больше не заходил, но тот, казалось, забыл о пощечину, которую отпустил ему.
Не заходил Дюпюш и в бары, где у стоек пили матросы с женщинами, похожими на Лили и подбивавшими кавалеров заказывать еще.
Теперь он предпочитал сидеть дома. Устраивался на
14 Жорж Сименон, т. 3
401


веранде, опирался локтями о балюстраду и часами смотрел на улицу. А Вероника валялась на кровати в смятом платье, в спустившихся чулках. Она снова и снова крутила одну и ту же граммофонную пластинку.
Время от времени она спрашивала:
— Тебе хорошо, Пюш?
— Конечно, хорошо! — раздраженно отвечал он.
Но раздражался он не потому, что не был счастлив, а потому, что не знал, так ли это, и еще потому, что считал: такие вопросы задавать не следует. В голове у него теперь всегда что-то гудело, словно отзвук грохочущего кабестана, но постепенно он привык и к этому.
— Сходим в кино, Пюш?
Он шел в кино, чтобы доставить Веронике удовольствие, хотя ненавидел эти фильмы с гостиными, автомобилями, яхтами, с сотнями полуобнаженных герлс, которые танцуют в ночном кабаке, просторном, как собор.
По утрам Дюпюш просыпался с трудом и только через час приходил в себя. В порт он являлся полусонным и отправлялся разыскивать пароход, который ему предстояло разгружать.
Начиналась работа, каждый день одна и та же, изматывающая и отупляющая: первыми выгружались мешки с почтой, затем багаж, потом товарные грузы... Все те же толпы пассажиров, щелкавшие фотоаппаратами. Все те же подозрительные переговоры между Кейзером и метрдотелем, говяжьи туши, овощи и фрукты.
Один из сутенеров возвращался во Францию вместе с маленькой худенькой женой, похожей на дешевую портниху. Они пригласили друзей выпить аперитив на борту парохода. Вероятно, они везли какую-то контрабанду. Дюпюш видел, как Жеф, тоже пришедший на проводы, вытащил из кармана сверток и передал его сутенеру, а тот отнес его на бак, в каюту старшего механика.
Так окончился год. Перед Новым годом Дюпюш написал жене.
«Дорогая Жермена,
Прими новогодние поздравления. Надеюсь, что Новый год будет для тебя более счастливым, чем старый. Целую.
Твой муж
Джо».
402


Вероника уехала на праздники в Панаму, к родителям. Она отпросилась, словно служанка, и отбыла, навьюченная множеством пакетов со сластями.
Что ж! Дюпюш знал, что у Жефа о нем говорят совершенно так же, как в гостинице Че-Че:
— Конченый человек.
Неудачник! Он боялся этого слова еще в студенческие годы, когда готовился к экзаменам. Как мать его вечно боялась остаться без денег. Это был врожденный, наследственный страх.
— Не дай Бог, что-нибудь случится с отцом...
Пятнадцать лет изо дня в день она экономила на
всем, берегла каждый грош, чтобы заплатить за дом и стать домовладелицей, а когда стала ею, у нее появилась новая мечта: надстроить третий этаж и пустить еще одного жильца.
— Дюпюш? Конченый человек. Неудачник.
Иногда Дюпюш вспоминал Лами. Может быть, он
излечился от своего безумия? Во Франции это проходит. Правда, случаются рецидивы, но после них человек опять становится нормальным.
Вероятно, Лами тоже рассказывает приятелям:
— Тот, что приехал мне на смену, не протянул и двух лет...
31 декабря Дюпюш был один. В этот день не работали, поэтому он выпил четыре стакана чичи. Соседи видели, что он возвратился в мрачном настроении.
Почему-то он все время думал о красивом национальном костюме-больере, которую то ли взяла напрокат, то ли купила Жермена к первому своему балу в Панаме. На тюле были вышиты большие розовые цветы...
На следующий день приехала Вероника. Она привезла ему сладкий пирог и сказала:
— Я видела твою жену.
Не удержалась и добавила:
— Она стала еще красивее. Она сидела в машине посланника с Кристианом и какой-то дамой. Они куда- то ехали, наверное веселиться.
Быть может, на бал к президенту Республики Панама? Почему бы и нет? Но разве могла Жермена веселиться? Она ведь должна спрашивать себя, где он? Что он делает, на что надеется, как рассчитывает устроить их будущее?
Но даже этого он не знал наверное. Бывали дни,
14*
403


когда он жалел Жермену. А иногда мысль о том, что она выходит из себя, доставляла ему удовольствие.
Кто из них начал? Ни тот, ни другой. Впрочем, значения это не имело.
В бригаде Дюпюша произошел новый несчастный случай. Поднимая ящик с автомобилем, одному грузчи- ку-метису придавили руку к обшивке трюма. Никогда еще Дюпюш не слышал, чтобы человек так кричал. Метиса успокаивали: нельзя пугать пассажиров.
Через час все узнали, что руку пришлось ампутировать.
Что еще случилось? Ах да, Лили тоже угодила в больницу. У нее начались колики.
А негры из хижин, что стоят у самого моря, изловили метровую акулу и продали ее для съемок. В городе крутили фильм, и на улицах и в порту можно было встретить людей в костюмах корсаров.
Однажды вечером, проходя мимо кафе Жефа, Дюпюш увидел его за оживленным разговором с братьями Монти. К нему они в этот раз не зашли.
— Ты их не видела? — спросил Дюпюш у Вероники.
— Они два раза прошли мимо нашего дома. Я думала, они зайдут.
Вероника вела странную жизнь. Утром вставала раньше Дюпюша, готовила ему кофе и тут же, хотя Дюпюш еще не ушел, опять бросалась на влажные простыни и засыпала. Она лежала совсем голая, темнокожая, только соски и подошвы ног были у нее розовые.
Он знал, что поднимется она поздно. В рваном, стареньком платьице, в шлепанцах на босу ногу, побредет по кварталу, лениво таща сумку с провизией и кувшин с молоком.
Лишь к двум или трем дня она умоется и оденется. И тогда придет в порт на прогулку. Издали помашет Дюпюшу рукой, затем усядется на чугунный кнехт и примется болтать с таможенником или полицейским.
Если Вероника не показывалась, Дюпюш был уверен, что у них собралось с полдюжины темнокожих соседок и все пьют чай. Они пили настоящий чай, как настоящие американские дамы, а когда он входил, вскакивали и разбегались.
Быть может, теперь он меньше любил Веронику? А разве он вообще мог еще кого-нибудь любить?
Как-то он написал жене:
404


«Не будешь ли так любезна прислать мне мои шерстяные костюмы, которые остались в багаже?»
Дюпюш решил их продать. Начав работать, он приблизительно подсчитал: если откладывать по двадцать долларов в месяц... Но сколько месяцев надо работать, чтобы заработать на билеты? Да и зачем? Что ему делать во Франции?
Отложить ему ничего не удалось. Он повсюду задолжал по мелочи. Граммофон сломался задолго до того, как был выплачен последний взнос.
Но особенно Дюпюша беспокоило то, что слышал он все хуже. Он всегда был туговат на ухо, но теперь его глухота прогрессировала, и первой это заметила Вероника, которой уже приходилось кричать, обращаясь к нему.
Однажды на борту американского парохода Дюпюш заметил старого товарища, вместе с которым слушал когда-то курс геологии. Тот не узнал его. Пароход шел в Гуаякиль. Дюпюш мог бы порасспросить его кое о чем. Быть может, общество «Копи Эквадора» все-таки выкарабкалось? Или другая компания перекупила рудники и собирается вновь их эксплуатировать?
Но Дюпюш ни на шаг не отошел от своего кабестана. Целый день он наблюдал за бывшим однокашником, коренастым и румяным нормандцем, который, поиграв в пинг-понг с молодой американкой, болтал с ней на прогулочной палубе.
Вернувшись как-то домой, Дюпюш застал там Эжена Монти и старика Че-Че, который не подал ему руки. Забившаяся в угол Вероника растерянно смотрела на Дюпюша и хотела уйти.
— Останься! — велел Дюпюш.
Че-Че поднялся и заявил:
— Тогда придется уйти мне.
— Как вам будет угодно.
Вмешался Эжен:
— Успокойтесь! Не стоит ссориться. Слушай, Дюпюш, нам надо серьезно поговорить с тобой, и хорошо бы без свидетелей...
Но Дюпюш заупрямился. Просто так, просто потому, что ему хотелось упрямиться, и еще потому, что недавно он выпил три стакана чичи. С нового года его нормой стали три стакана.
405


— Я тоже предпочту, чтобы мы поговорили с глазу на глаз,— проворчал Че-Че.
Всем своим видом он выражал неудовольствие и презрение. Интересно, помнит ли он еще, что приехал в Панаму без гроша и начинал официантом в кафе вместе с Жефом, который только что бежал с каторги?
— Не знаю, отдаете ли вы себе отчет...
— В чем?
— Что так больше продолжаться не может. У вас есть жена, вы сделали ее несчастной...
— Вы находите?
Дюпюш был совершенно спокоен, голова у него работала четко, несмотря на то, что он выпил. А может быть, именно поэтому. Он понимал, что означают пренебрежительные гримасы старика, который отнюдь не был дипломатом и чувствовал себя в этой роли отвратительно. Вероника всхлипывала, и только для того, чтобы позлить Эжена Монти и Че-Че, Дюпюш обнял ее за плечи и стал утешать.
— Итак, что же вам от меня угодно?
— Французский посланник возмущен. Он собирается добиться постановления о вашей высылке из Панамы...
Угрозы? Неплохо придумано.
— За что? — невозмутимо осведомился Дюпюш.
Он боялся лишь одного: что его заставят вернуться к Жермене. А как же Кристиан? Нет, невозможно. У них какая-то иная цель.
— Вы единственный француз в стране, открыто живущий с негритянкой. Да еще с проституткой, которую знала вся Панама. Вы единственный француз, работающий на разгрузке пароходов, как французских, так и иностранных, и к тому же в бригаде, которая состоит из одних цветных.— Че-Че помолчал и добавил: — Вы просто подлый гаденыш. Я специально приехал сюда, чтобы сказать вам это. Я позаботился о вашей жене. Я не позволю, чтобы вы упекали ее за собой в грязь. Я имею на это право.
— Пойдем, Вероника.
Она не смела шелохнуться, и ему пришлось подтолкнуть ее. Они вместе подошли к двери и спустились по лестнице.
— Дюпюш! — окликнул растерявшийся Эжен Монти.
— К черту! Оставьте меня в покое!
406


Вероника плакала и бормотала:
— Пюш!.. Пюш, не надо так! Не надо!
— Почему не надо?
— Не знаю. Они засадят тебя в тюрьму, Пюш. И потом, твоя жена...
— Глупости!
Они прошли вдоль пляжа, под шумящими на ветру кокосовыми пальмами, мимо американских вилл; Вероника высморкалась и утерла слезы.
— Че-Че делает здесь что хочет: это он оплачивает выборы.
Неизвестно почему, но Дюпюша эта история нисколько не встревожила. Он чувствовал себя свободно и легко, он ничего больше не боялся. Даже пощечин. После пощечины Жефа он знал, что это совсем не страшно. Неприятная минута, и все.
— Замолчи.
— Они вернутся снова,— предупредила она.
— Тем хуже для них.
Если бы Дюпюш мог, он отправился сейчас же выпить четвертый стакан чичи, и он дал себе слово купить у Марко целую бутылку. Неприятно заходить так часто в эту мерзкую лавчонку, где тебя каждый может увидеть.
Вечером он нарочно прошел мимо кафе Жефа и удостоверился, что Че-Че и Эжен не уехали. Они сидели в кафе с какими-то подозрительными типами, и сразу можно было догадаться, что Че-Че здесь хозяин.
— Видишь, Ника?
— Я боюсь, Пюш. Поездов сегодня больше не будет.
Она так перепугалась, что перед тем, как лечь спать,
подперла дверь столом. Дюпюш сразу задремал. Проснувшись часа через два, он увидел, что Вероника бодрствует. Она неподвижно сидела на кровати в молитвенной позе.
— Поостерегись, Пюш! — сказала она утром, провожая его на работу.
Чего? Автомобиля, который уронят ему на голову? Он постучал к Марко. Метис, у которого под глазами были огромные мешки, заставил себя долго упрашивать, прежде чем налил Дюпюшу чичи. Было еще очень рано.
— Погорю я из-за вас! — жалобно вздохнул он.
А потом заработал кабестан, быстро, как всегда.
407


Грузчики в трюме с трудом поспевали за ним, ящики, вращаясь, вылетали наружу и стукались о края люка.
В тот день Дюпюш напрасно искал глазами Веронику. В порт она не пришла. Надвигалась гроза. Дюпюш с работы направился прямо домой, но ненадолго заглянул к Марко. Тот смотрел на Дюпюша как-то странно, словно в чем-то перед ним провинился.
— К тебе кто-нибудь приходил? — спросил Дюпюш.
— Ко мне? А кто мог прийти?
— Я и сам не знаю. Ну ладно, я пошел!
Че-Че все еще был в Колоне. Дюпюш видел его: он играл с Жефом в карты в прохладном кафе. Эжена с ними не было.
Дюпюш ускорил шаги и подавил в себе желание навестить хижины у моря. Выйдя на свою улицу, он увидел такси, стоявшее у дверей его дома. Вокруг машины сновали негритята: для квартала это было событием.
Дюпюш поднял глаза, но веранда была пуста.
— Ко мне кто-то приехал? — спросил он хозяйку.
— Какая-то дама.
Дюпюш поднимался по лестнице, в голове у него гудело. Он выпил бы еще чего-нибудь, чтобы успокоиться. Когда он очутился на площадке, дверь комнаты распахнулась, оттуда выскочила Вероника. Она тупо посмотрела на него и крикнула:
— Пюш!.. Она пришла!
Вся в слезах, Вероника сбежала по лестнице, толкнув Дюпюша, и заперлась в комнате хозяйки.
Спокойно, медленно и важно, словно во сне, Дюпюш сделал несколько шагов вперед, свернул налево и вошел в свою комнату. Все было на месте: швейная машина, желтые занавесочки. На столе стоял чайник и две чашки.
— Где ты, Жермена? — спросил Дюпюш.
Он знал, что сейчас увидит жену. Он нашел ее на веранде, она прислонилась к одному из столбов и обеими руками вцепилась в сумочку. На ней было платье, которого он раньше не видел.
Дюпюш медленно прикрыл дверь и совершенно спокойно сказал:
— Ну что ж, садись.
408


IX
Не удивление ли было преобладающим чувством Жермены в ту минуту? Присев на краешек стула, она неотрывно смотрела на Дюпюша, и постепенно решительное и жестокое выражение исчезло с лица. А Дю- пюш мыл руки, как всегда после работы, но делал это нарочито медленно.
И молчал он тоже умышленно! И так же умышленно по-хозяйски прошел по комнате, спустил жалюзи на окне, переставил какую-то безделушку. Он был у себя дома, и Жермена должна была это почувствовать.
— Я приехала...— начала она.
Он холодно повторил:
— Да, ты приехала.
Он сел напротив нее и заметил:
— Меня не обманули. Ты действительно похорошела.
Он не лгал. Когда они были вместе, в наружности
Жермены было что-то незавершенное, теперь красота ее созрела. Поэтому Жермена казалась еще более уравновешенной, спокойной, уверенной в себе.
Однако сейчас она заметно волновалась. Встреча проходила совсем не так, как она рассчитывала, и женщина печальным взглядом продолжала изучать мужа.
— Ты очень изменился,— вздохнула она наконец.
Дюпюш улыбнулся, хоть и знал, что его улыбка не
будет приятной — несколько дней назад он сломал передний зуб.
— Да, люди меняются.
— Почему ты не приезжал ко мне в Панаму, Жозеф?
— Ах, вот оно что!
Он снова улыбнулся и осмотрел жену с головы до ног. Она была во всем новом. Жермена нервно щелкала замком сумочки — выдержка начинала ей изменять. Дюпюш опять замолчал.
Слышно было, как играют на улице ребятишки, бегая вокруг такси. Снизу, из комнаты хозяйки, где спряталась Ника, доносился неясный шепот. Заходящее солнце, разрезанное на полосы планками жалюзи, неровно освещало комнату. Луч играл на швейной машине; на печке в голубой кастрюльке булькала вода, на кровати валялась пара чулок.
— Что ты намерен делать? — спросила Жермена. Лицо ее опять стало жестким.
409


— А ты?
Жермена осторожно двигалась по комнате, словно опасаясь капкана.
— Неужели ты думаешь, что мы можем и дальше так жить?
— Разве ты не счастлива?
Да, на ней было все новое, на груди поблескивала золотая брошь чеканной работы. Этой броши он ей не дарил. Это, несомненно, подарок Кристиана.
Жермена приняла равнодушный вид и шагнула вперед.
— Это смешно —быть женатыми и жить на разных концах канала. В Панаме все знают, что у тебя есть негритянка.
— Но все знают и то, что у тебя есть Кристиан.
Жермена круто повернулась к нему.
— Это неправда! — выкрикнула она.—Я запрещаю тебе оскорблять меня, слышишь Жозеф? Как тебе не стыдно!
— Значит, ты не живешь с Кристианом? — спросил он равнодушно.
— Между нами ничего такого нет. Кристиан меня уважает, и тебе не мешало бы у него поучиться.
— Значит, тем хуже!
Слова Дюпюша были так неожиданны, что Жермена на секунду оторопела. Ей показалось даже, что он пьян.
— Как это «тем хуже»?
— А так. Если бы ты спала с Кристианом, все было бы вполне естественно. Вас оправдывала бы страсть. Но коли вы не сошлись, это просто смешно. И даже отвратительно.
Она не понимала его, но чувствовала беспокойство и неловкость, словно в его словах была доля истины. Дюпюш тоже поднялся. Теперь они оба ходили то вокруг стола, то останавливались.
— Значит, разыгрываете из себя жениха и невесту! — уточнил он.— Все еще не понимаешь? А ведь госпожа Ко- ломбани с удовольствием выступает в роли свекрови. Да и Че-Че примчался собрать сведения обо мне.
Дюпюш говорил сбивчиво. Мозг его работал четко, но мысли находили выражение скорее в образах: белое здание отеля на тенистой площади; Жермена за кассой, окруженная предупредительностью; г-жа Коломбани, то и дело дружески улыбающаяся ей.
И тут же облокотившийся о кассу Кристиан в свеже¬
410


накрахмаленном костюме, с благоухающей шевелюрой. И семейные обеды за хозяйским столом, справа, в углу ресторана, и прогулки на машине вчетвером...
— Разве ты заботился обо мне, когда мы приехали? — с горечью продолжала Жермена.— Ты думаешь, я пошла работать, потому что мне очень хотелось?
— А как же иначе?
Он и вправду так думал. За кассой Жермена сразу почувствовала себя на месте. Она не протестовала, когда ей сообщили, что Дюпюшу придется покинуть отель.
— Как ты смеешь так говорить, Жозеф? Скажи лучше, что было бы, если бы я не нашла места?
— Возможно, мы оба подохли бы с голоду,— небрежно проронил Дюпюш.
— Вот видишь!
— Ну и что?
Ему хотелось улыбнуться. Он знал, что Жермена не в состоянии его понять, и это забавляло его.
— Разве я надумала уехать из Амьена, где у меня была работа?
— Согласен, не ты.
— Разве я надумала ехать в эту страну?
— Тоже не ты.
— Разве я подписывала контракт с этим мерзавцем Гренье?
— Нет, я.
— Разве я так неузнаваемо изменилась с первого дня?
— Нет, ты осталась такой же, как всегда.
— Вот видишь!..
— Ты совершенно права. Ты всегда была такой. Я вспомнил сейчас тот день, когда мы с тобой пошли договариваться с кюре. Говорила ты, я молчал. Ты все устроила, обо всем позаботилась. Ты даже поторговалась, чтобы поменьше заплатить за венчание.
— Это упрек?
— Какие там упреки! По-моему, это просто замечательно.
— Тогда в чем ты можешь обвинить меня? Я же не спуталась с негром...
Дюпюш сдвинул кастрюлю с огня — вода закипела.
— Конечно нет.
— Значит, признаешь, что во всем виноват ты?
— Если это можно назвать виной. Впрочем, почему бы и нет?
411


Жермена по-прежнему нервно теребила сумочку
— Что же дальше? — крикнула она.
— Дальше? Ровно ничего.
— Это все, что ты можешь мне сказать?
— Но ведь приехала ко мне ты.
— Я приехала, чтобы мы вместе решили.
— Что решили?
— Намерен ли ты вернуться ко мне? Есть ли у тебя какие-нибудь планы на будущее? Думаешь ли ты возвращаться во Францию?
— Нет,—ответил он спокойно.
— И ты хочешь, чтобы я оставалась твоей женой?
— Нет.
Дюпюш чуть не рассмеялся, увидев, как растерялась Жермена. Она была готова ко всему — только не к этому короткому, отрывистому «нет». Жермену охватило сомнение: победа была одержана слишком легко.
— Значит, ты согласен на развод, Джо?
— Конечно!
Нервы ее не выдержали. На глазах выступили слезы, она разрыдалась. Дюпюш, не зная, что ему делать, топтался вокруг нее.
— Почему ты плачешь? Ты же видишь, я согласен на все.
Она посмотрела на него и зарыдала еще отчаянней. Дюпюш отвернулся: он понял, что выражает ее взгляд. Он и сам знал, что сильно похудел, что у него утомленные глаза, покрасневшие веки. Он теперь носил короткую стрижку, потому что в порту было очень пыльно. Сломанный зуб тоже не украшал его.
Почему-то Дюпюш вспомнил Лами —тот тоже изо всех сил старался быть спокойным.
— Почему ты бросил меня, как только мы приехали в Панаму? — спросила она, вытерев глаза платком и все еще всхлипывая.
Дюпюш пожал плечами.
— Это ты меня бросила.
— Я?.. Как ты смеешь так говорить, Джо! Я пошла работать, чтобы...
— Вот именно! Ты никак не можешь понять. Ты пошла работать. Ты! Ты зарабатывала на жизнь себе и мне. Ты, а не я! Ты обедала вместе с Коломбани...— Он провел рукой по лбу.— А меня заставила продавать сосиски!
412


Дюпюш замолчал, и Жермена повернулась к нему, растроганная, готовая броситься к нему на шею.
— Джо!..
Он отрицательно покачал головой и опять обошел вокруг стола.
— Ты писала отцу,— глухо продолжал он,— и он писал тебе. Ты...
— Будь справедлив, Джо! Тебе нечего было сказать мне, когда ты приходил за мной в отель и мы шли гулять. Ты молчал, ты дожидался, когда я уйду... Ты любишь свою негритяночку, да?
Дюпюш сделал неопределенный жест, означавший, что он и сам этого не знает.
— Из-за нее ты не хотел возвращаться в Панаму и даже не попытался вернуть меня.
— Не думаю.
— А теперь она ждет ребенка.
Дюпюш вскинул голову.
— Что ты говоришь?
— У тебя будет ребенок.
— Это она тебе сказала?
— Нет... Не смотри на меня так... Мне сказал Монти.
Дюпюш потер лоб. Он вспомнил, что последние дни
какие-то люди бродили вокруг его дома и расспрашивали хозяев и соседей.
— Монти добавил, что она собирается избавиться от него. Неужели ты этого не знал?
Дюпюш опустился на стул.
— У тебя есть еще что сказать? — спросил он изменившимся вдруг голосом.
— Но, Джо...
— И чтобы брак был расторгнут по моей вине? Что ж, это нетрудно.
Жермена перепугалась. Не так, совсем не так представляла она себе их встречу.
— Че-Че здесь все знают. Он очень влиятелен и сделает все необходимое. Вы с Кристианом сможете пожениться.
— Джо!..
— Ну, в чем дело?
— Не знаю... Ты пугаешь меня.
— Тем, что даю тебе возможность выйти замуж за Кристиана? Он вполне приличный парень и увезет тебя во Францию.
413


— Послушай, Джо, ты не должен на меня сердиться. Я знаю, ты все равно разозлишься...
— Тогда помолчи.
— Но я не могу видеть тебя таким. Обещай мне, что примешь мое предложение.
— Нет.
— У меня отложены деньги. Если ты хочепп вернуться во Францию или уехать еще куда-нибудь...
— А здесь я тебе мешаю?
Она опять чуть не разрыдалась.
— Нет, Джо, вовсе нет. Не надо быть таким злым. Жаль, ты себя не видишь... Ты пугаешь меня.
— Но я же совершенно спокоен, Жермена.
— Позволь мне дать тебе денег и займись чем-нибудь, все равно чем.
— И что, по-твоему, я должен делать?
— Откуда мне знать? Ты инженер, умный человек. Стоит тебе захотеть...
— А я не хочу.
Дюпюш поднялся, взял Жермену за плечо и тихонько подтолкнул ее к двери.
— Ступай. Пусть Че-Че приедет с бумагами, я подпишу все, что нужно.
Она никак не могла решиться уйти. Дюпюш вспылил:
— Кому я говорю — уходи! Неужели не понимаешь, у меня нет больше сил! Ну что еще сделать, чтобы ты ушла?
Она испуганно попятилась.
— Уходи! Такси стоит внизу. Че-Че ждет тебя у Жефа.
Он открыл дверь и вышел на площадку. И тут Жермена внезапно бросилась ему на шею. Она целовала его впалые щеки, захлебываясь слезами и бормоча:
— Джо! Бедный мой Джо!..
Он высвободился из ее объятий.
— Ступай!
— Джо, поклянись, что не наделаешь глупостей!
— Ступай!
— Поклянись! Ты не понимаешь, ты не видишь себя...
— Уходи, умоляю тебя, уходи...
— Хорошо.
Она спускалась по лестнице, как слепая, утирая платком невидящие глаза и оборачиваясь. А он уже кричал, перегнувшись черта перила:
— Ника, Ника! Иди сюда!
414


Уф, наконец-то! Дюпюшу было трудно дышать, что- то теснило грудь. Внизу открылась дверь. Он понял, что женщины встретились в прихожей.
— Где ты, Ника? Поднимись ко мне!
Вероника вошла с неподвижными, широко раскрытыми глазами, медленно, скованной и вместе с тем торжественной походкой.
— Входи... Что ты делала внизу?
— Ждала.
— Почему не сказала мне правду?
— Какую правду, Пюш?
Она осматривалась, словно удивленная тем, что в комнате все осталось по-прежнему. Послышался шум отъезжавшей машины, но Дюпюш не подошел к окну.
Солнце садилось. Его сверкающие лучи тускнели, в комнату вползали мягкие, сероватые сумерки. Когда рокот мотора замер вдали, Дюпюш поднял жалюзи. С улицы снова ворвался шум.
— Ты давно беременна?
— Это она тебе сказала?
— Отвечай! — раздраженно настаивал он.
— Два месяца... Но я не виновата, Пюш. Я сделала бы так, чтобы ты ничего не знал.
Странно было видеть ее на том месте, где только что сидела Жермена. Она казалась такой маленькой, хрупкой, беззащитной. И эти широко раскрытые темные глаза, умоляющие глаза раненого животного...
— Приготовь поесть.
— Сейчас,— обрадовалась она, довольная тем, что он заговорил о другом.
Открыла шкаф, достала сыр, хлеб, масло.
— Я не успела ничего купить на обед. Ты очень голоден, Пюш?
Она не осмеливалась спросить, о чем он говорил с женой. Принесла и поставила на стол бутылку пива.
Дюпюш подумал, что поезд в Панаму уже ушел. Значит, Жермене придется переночевать в Колоне, в гостинице Жефа; они, конечно, все там собрались.
— Почему ты ничего не ешь?
Дюпюш жевал хлеб с сыром и поглядывал на Веронику, которая не прикасалась к еде.
— Ты хотела сделать аборт? — вдруг спросил он, нахмурив брови.
— Я боялась, что ты рассердишься.
415


— Дурочка!
— Ты не сердишься, Пюш? Ты хочешь, чтобы я родила маленького?
Теперь рыдала и она. Дюпюш впервые видел ее плачущей. Слезы катились по ее щекам, на темной коже они казались прозрачными, как хрусталь.
— Перестань! — приказал он, вставая.
Хватит с него слез! Нервы у него и так напряжены до предела.
— Перестань! Чего ты ревешь?
— Пюш, милый, еще не поздно. Я должна была завтра выпить снадобье...
Оставаться в комнате он больше не мог.
— Ну хватит. Пойдем погуляем...
— Хорошо, Пюш.
Она утерла глаза. Всхлипывая, схватила свою красную шляпку и кое-как нахлобучила ее на голову.
Соседи, а также все те, кто вышел на порог подышать вечерним воздухом, смотрели им вслед. Вероника, как всегда, не смела взять Дюпюша под руку. А он большими шагами направился к вокзалу и пересек железнодорожное полотно.
— Куда мы идем, Пюш?
— Никуда. Просто гуляем.
Прямо под открытым небом горел костер. У огня сидела женщина и варила в котелке рыбу. Юбка у нее задралась, черные ноги обнажились до самого живота.
— Здесь нехорошо, Пюш,— робко сказала Вероника.
— Ты так считаешь?
Он нарочно прошел совсем рядом с хижинами. В ста метрах отсюда горели электрические вывески универмагов, которые еще торговали: в десять ожидался американский пароход с четырьмястами пассажирами.
— Ты сердишься на меня, Пюш?
— За что?
— Твоя жена гораздо красивее меня. И потом, она белая.
— Конечно! — насмешливо согласился он.— Но Кристиан тоже белый. Они будут отличной парой.
— Ты грустишь?
— Я? С какой стати мне грустить?
Вот именно —с какой стати? Он сел на песок возле самой воды. Волны отлива почти касались его ног. Еще не совсем стемнело, но суда на рейде зажгли огни.
416


Вероника сидела тихо, боясь нарушить молчание. Она не решалась даже посмотреть Дюнюшу в лицо, чтобы прочесть ответ на вопрос, который ее мучил. От берега отошла пирога, двое рыбаков стояли в ней и с трудом гребли. Самолеты, охранявшие зону канала, прошли над ними, обшаривая небо своими мощными прожекторами.
— Пюш!
Он не шелохнулся. Казалось, он спит.
— Знаешь, о чем я думаю, Пюш? По-моему, тебе лучше вернуться к жене.
Он по-прежнему сидел неподвижно, и Вероника видела лишь серое море да одинокую звезду, словно подвешенную над их головами.
— Она хочет вернуться к тебе, Пюш.
Он растянулся на спине, лицом к небу. Вероника замолчала, она не знала, что еще сказать. Ей было страшно, как раньше Жермене.
— Пюш...
— Ляг, девочка,— вздохнул он.
Она покорно вытянулась. Они лежали на грязном песке, который еще хранил остатки дневного тепла, и море касалось их ног.
Незаметно одна за другой появлялись звезды. Вдали надрывалась пароходная сирена, вызывая лоцмана. Бригада Дюпюша сегодня не работала. Он знал, что на подходе судно из Рио-де-Жанейро, совершающее туристический рейс вокруг Южной Америки. Через час «Атлантика и «Мулен-Руж» будут битком набиты.
Все такси и все извозчики выстроились у морского вокзала и ждут. А здесь, перед хижинами, медленно угасает костер, в воздухе пахнет дымом и тлеющим деревом.
— Хорошо здесь...—прошептал Дюпюш. Он протянул руку и коснулся тела Вероники.
Она молчала. Ей было грустно. Она забыла надеть чулки, а в туфли насыпался песок.
— Это будет только через семь месяцев,— помолчав, сказал Дюпюш.
За это время Кристиан и Жермена успеют пожениться — он был в этом уверен и мысленно уже называл их супругами. Ему вспомнилось, как перед отъездом в Южную Америку Жермена сказала:
417


— Нам не следует сразу заводить детей. Сначала надо устроиться.
Устроиться? Где? Впрочем, Жермена устроилась в первые же дни у Коломбани. Что ж, это очень хорошо. Даже превосходно.
Рука Дюпюша все еще лежала на теле Вероники.
— Пойдем домой? — спросила она.
— Как хочешь.
Ему было лень спорить. К тому же у него разболелась голова. Он встал и отряхнул прилипший к одежде песок, а Ника сняла туфли и высыпала из них песок. Она пересекли пустырь и пошли мимо хижин, погруженных в безмолвие и тьму. Дюпюш чуть не споткнулся о девочку, которая спала прямо на земле, укрывшись старым мешком.
— Возьми меня под руку,— сказал он Веронике.
Мимо магазинов они прошли быстрым шагом и
почувствовали себя спокойней лишь в негритянском квартале, который погружался в сон. Однако кое-где у дверей мерцали огоньки сигарет. Это курили, откинувшись на спинку стула, любители ночной прохлады, не спешившие возвращаться в душную комнату.
— Иди домой...—сказал Дюпюш. В темноте он угадал, как тревожны глаза Вероники, и добавил: — Не бойся. Я сейчас приду.
Она поспешно вошла в дом, а он почти бегом направился к Марко. Там никого не было, и Марко уже потушил свет.
— Налей мне стаканчик.
Потом он выпил второй. В коленях появилась легкая, приятная дрожь. Он улыбнулся.
— Расплачусь завтра.
— Пожалуйста, мсье Дюпюш.
Опять он шел мимо деревянных домов и раздумывал, посмеиваясь и гримасничая в темноте. Ему вдруг захотелось зайти к Жефу, чтобы доказать всем, что ему на них наплевать.
Еще утром Дюпюш получил письмо от матери, но до сих пор не вскрывал его. Как всегда, она писала о тетках и соседках. Одна старушка умерла, другая заболела, третья осталась вдовой. И мать, конечно, жалела их всех.
Он понял. Например, Вероника. Ей шестнадцать лет, она чувственна, как зверек. Теперь у нее будет ребенок.
418


Но ведь потом жизнь для нее будет кончена. Она расплывется, как ее мать... Сколько же беззаботных лет было ей отпущено? Три года, четыре? Или того меньше?
Достаточно было прочесть письмо г-жи Дюпюш, чтобы убедиться: везде одно и то же. Их сосед бельгиец г-н Вельден, владелец автомобиля, заболел раком желудка. А у него двое детишек, четырехлетний и годовалый!
А Жанены? Они были самыми богатыми людьми в квартале, построили дом, который обошелся им в полмиллиона, с лоджией из тесаного камня. А теперь продали все, и г-н Жанен уехал в Париж подыскивать место.
Дюпюш шел, прислушиваясь к собственным шагам. Голова у него была тяжелая. Иногда он проходил мимо парочек, шептавшихся в темных уголках. Когда-то в Амьене, еще женихом и невестой, также шептались и они с Жерменой. Чтобы похвастаться и помечтать, он заранее звал Жермену «Моя жена!»
Поцелуи пахли зимой и влагой. А потом Жермена взбегала по лестнице и, прежде чем исчезнуть за дверью, поворачивалась к нему.
Возможно, между ней и Кристианом пока еще ничего нет. Это вполне в ее вкусе. Она ведь может довольствоваться взглядами, сулящими счастье.
Че-Че с женой заботливо оберегают эту идиллию... Еще бы! Наконец-то они нашли женщину, которая станет им достойной заменой.
А вдруг, выйдя замуж, она больше не захочет сидеть за кассой? Что если она воспользуется их миллионами, чтобы жить в Европе? Вот было бы здорово!
Голова у Дюпюша болела все сильнее. Напрасно он удерживался от слез — ему сразу стало бы легче.
Он чуть было не вернулся к Марко, но вспомнил, что двери там уже заперты и ему придется стучать. И потом, Вероника, должно быть, очень волнуется и беспокоится, что его так долго нет. Это совершенно невероятно! Она сама еще девчонка—и у нее скоро будет ребенок. Темненький, с огромными глазами на светло-шоколадной рожице. Он будет ползать по теплой земле, как щенок.
— Пюш! — Он узнал голос Вероники. Она стояла на углу темной улицы с каким-то мужчиной в белом, которого он издалека не мог разглядеть.
— Это я, Дюпюш,—сказал Эжен, старший и более
419


симпатичный из братьев Монти —Мне нужно поговорить с тобой. Ника сказала, ты вот-вот придешь.
— Поднимешься к нам?
— Давай лучше пройдемся.
— Мне идти домой, Пюш? — спросила Вероника. Впрочем, ответ был ей заранее известен.
— Да. Иди спать.
Когда она ушла, Монти положил руку на плечо Дю- пюшу и улыбнулся. Он настойчиво подчеркивал свое дружелюбие.
— Мне надо с тобой серьезно поговорить с тобой, Дюпюш. Твоя жена приехала от тебя сама не своя. Что ты ей наговорил?
Они медленно шли в сторону пляжа, где шуршала листва кокосовых пальм. Такси, набитые туристами, катили со стороны порта бесконечной вереницей.
X
Неторопливо шагая, Эжен Монти говорил. Говорил медленно, с длинными паузами и очень мягко.
— Подумай хорошенько, Джо. Я только что видел твою жену... Я близкий друг Кристиана, но считаю своим долгом сказать, что, если ты захочешь...
Они осторожно и бесшумно ступали по траве. Вокруг было торжественно и тихо, как в соборе, кокосовые пальмы, словно колонны, уходили ввысь. Порой они натыкались во тьме на неподвижных, как старухи перед исповедальней, людей и слышали их дыхание.
— Не могу утверждать, что Жермена еще любит тебя, но все же она скорее останется с тобой, чем...
Чем, например, увидит Дюпюша застрелившимся? Правда, этого было бы вполне достаточно. Значит, если он потребует от нее возвращения, напомнит о своих супружеских правах...
— Я думаю, тогда Че-Че, чтобы избежать осложнений, поможет вам обоим вернуться в Европу.
Они подошли к морю, оно было так спокойно, что в нескольких шагах его было даже слышно.
— Что же ты решил, Дюпюш?
— Пусть она выходит за Кристиана,— отчеканил Дюпюш.
Он начинал понимать правду или то, что казалось
420


ему правдой. Его боялись, боялись скандала. К нему подослали Монти, чтобы выведать его намерения, и сейчас все сидят у Жефа и ждут, какие известия принесет Эжен.
— Ты собираешься продолжать, Джо?
— Что продолжать?
— Пить чичу. Я хочу рассказать тебе одну историю, которая, может быть, удержит тебя, и ты увидишь, Ко- ломбани совсем не то, что ты думаешь. Ты знаешь господина Филиппа. Так вот, когда он был еще богат и занимал положение, он, как и каждый год, поехал однажды отдыхать в Европу. Там он встретил молодую женщину, женился на ней и привез ее сюда. Он построил для нее чудесную виллу, лучшую в посольском квартале...
Дюпюш недоверчиво слушал.
— А через полгода жена умерла от брюшного тифа. Смерть жены погубила и господина Филиппа. Он считал себя виновником ее смерти, и напрасно ему толковали, что брюшной тиф можно подцепить и во Франции. Он стал пить чичу. Работу в компании «Френч-Лайн» бросил и так нелепо поместил свои деньги, что через три года оказался без гроша. И что же? Че-Че взял его к себе только потому, что в свое время господин Филипп оказал ему какую-то пустяковую услугу. Он считается директором отеля тоже по распоряжению Че-Че, чтобы не оскорблять его самолюбия. И Че-Че притворяется, будто не знает, что Филипп пьет чичу.
Было темно, и Эжен не мог видеть улыбки, искривившей губы Дюпюша. Не так давно тот терпеть не мог г-на Филиппа, теперь же почувствовал, как близки они друг другу. Теперь Дюпюш понимал его. Он знал, почему у г-на Филиппа всегда такой отсутствующий взгляд, почему он проводит большую часть дня у себя в комнате, якобы отдыхая.
И главное, он понял причину этого равнодушия ко всему на свете. Г-н Филипп жил в себе. Ему было достаточно себя. Здороваясь, он протягивал руку, которая была вялой именно потому, что г-н Филипп презрительно сторонился жизни.
Быть может, он презирал Че-Че? Не исключено. Вот так же и Дюпюш мог сейчас повернуться и уйти, даже не попрощавшись с Эженом.
Почему эти люди так стремятся проявить к нему
421


жалость? Почему Монти сказал, что на Жермене лица не было, когда она вернулась? Почему? Чем они руководствовались?
— Если ты непременно хочешь остаться с Вероникой, переезжай куда-нибудь. В Аргентину, Бразилию, Мексику...
— А платить будет Че-Че...— вставил Дюпюш таким безразличным тоном, что Эжен покраснел.
Сколько человек старается устроить семейное счастье Кристиана? Пять? Десять? Все племя? Да, все племя растревожилось, а ведь Дюпюш не покушался ни на чье спокойствие.
— Пойду спать! — сказал он наконец.
Он повернулся и зашагал домой, не подав Эжену руки. Высокая фигура в полотняном костюме еще долго белела в тени кокосовых пальм.
Почему они так медлили? Прошло еще три месяца, а к Дюпюшу никто не приходил, никто его не просил подписать необходимые для развода бумаги. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он осведомлялся у Вероники:
— Они не приходили?
Они — это вся банда, все, кто копошится вокруг будущей четы. Но они не приходили! Они даже перестали появляться в Колоне. Время от времени Дюпюш встречал Жефа, который немедленно принимал презрительный вид. Сутенеры тоже перестали здороваться с ним. Одна Лили осмеливалась кивнуть издали.
Однажды, работая на разгрузке парохода компании «Грейс-Лайн», Дюпюш вдруг почувствовал такую слабость, что едва успел подозвать одного из товарищей и его оттащили в тень, как у него начались колики и рвота.
Из медпункта его переправили в городскую больницу Панамы.
Вокруг него суетились врачи и медицинские сестры. Он был почти без сознания и все время спрашивал, сообщили ли Веронике, но адреса ее назвать не мог.
Очевидно, положение его было очень серьезным; сестры и врачи вели себя крайне предупредительно и ходили вокруг на цыпочках.
Брюшной тиф, от которого умерла жена г-на Филиппа? Скорее, острое заболевание печени, потому что лечили его массивными дозами адреналина.
422


Он почти непрерывно спал и все-таки чувствовал себя бесконечно усталым. Просыпаясь, глядел на полоски света, пробивающиеся сквозь жалюзи. Постепенно они превращались в странные человеческие фигурки, и это забавляло его.
Однажды он увидел у своего изголовья братьев Монти. Они принесли корзину фруктов, привезенных из Европы, но есть их Дюпюшу не разрешили.
— Ну, как ты тут, старина?
Дюпюш был так слаб и вымотан, что принял Эжена за Фернана. На следующий день Эжен пришел опять, с ним Жермена. Дюпюш увидел, как она нервно комкает носовой платок. Жермена долго сидела у постели Дю- пюша и смотрела на него.
— Ты очень страдаешь, Джо?
Он отрицательно покачал головой, и не солгал. Он не страдал —быть может, потому, что ему делали два обезболивающих укола в сутки. Но его мучили усталость, сонливость и зыбкие, расплывчатые видения.
Он не был уверен, но как-то ему показалось, что вместе с Жерменой пришел Кристиан. Ежедневно на его ночном столике появлялись свежие цветы. Все это, однако, Дюпюш осознал гораздо позднее, когда пришел в себя. Однажды утром ему помогли сесть на кровати и поднесли зеркало. Он увидел свое лицо: скулы выступили, щеки ввалились и заросли рыжей щетиной.
— Я сильно болел?
Сиделка была американка норвежского происхождения, с очень светлыми, серебристо-белокурыми волосами.
— Мы уже думали, что вас пе спасти,— призналась она.
Тут он увидел цветы и фрукты.
— Это все принесла моя жена?
— Это принесли ваши друзья и та красивая нарядная дама, что приходит иногда вместе с ними. Вы пролежали сутки в общей палате, а потом эта дама устроила так, что вас перевели в отдельную.
— Ах, вот оно что!
Во рту у Дюпюша было противно, и ему хотелось выпить чичи. Взгляд его посуровел.
— Больше никто ко мне не приходил?
Сестра поправила подушки, подравняла пузырьки с лекарствами.
423


— Какая-то негритяночка дни и ночи сидит на улице, у решетки. Но сюда не пускают цветных: у них свои отделения... Что вы делаете?..
С напряженным лицом Дюпюш отчаянно силился подняться.
— Я хочу уйти отсюда.
Он упал с кровати. Сиделка позвала другую, и вдвоем они подняли Дюпюша.
— Теперь, надеюсь, вы будете благоразумнее?
Нет, все было кончено! Он смотрел на сиделку как на заклятого врага и ждал случая, чтобы воспользоваться первой же ее оплошностью.
— Уберите цветы.
Сиделка послушалась.
— И потом, я хочу вернуться в общую палату, слышите?
Как просто могло все решиться! Не нужно было бы ни развода, ничего... Дюпюш задохнулся от волнения, но увидел, что сиделка вновь приближается к нему, и потерял сознание.
— Принесла бумаги?
Дюпюш сидел в кровати. Его побрили, голова работала отчетливо.
— Какие бумаги? — пробормотала Жермена и подвинулась к Эжену, словно призывая его в свидетели своей невиновности.
— Насчет развода. Коль скоро я на этот раз я не подох...
— Не говори так, Джо!
— А если я сам хочу поскорее подписать эти бумаги?
— У тебя температура. Успокойся.
— Я хочу, чтобы сюда впустили Веронику...
— Я уже просила об этом, но, по-видимому, это совершенно невозможно. Че-Че ничего не добился.
Нет, вы только посмотрите! Вся банда хлопочет о его благе. У них, очевидно, острый приступ милосердия, и теперь он всю жизнь обязан их благодарить.
— Хочу спать.
Им поневоле пришлось оставить его в покое. Возле него осталась только норвежка, она притворялась, что занята делом, а в действительности следила за ним. Все ясно: его считают помешанным.
— Вы передали ей, что я просил?
424


— Да.
Сестра должна была сказать Веронике, что ему лучше и он вернется домой через два дня.
— Вы сказали, что ровно через два дня?
— Конечно.
Дюпюш догадывался, что она лжет и его не выпустят отсюда так скоро. Сегодня к нему приходил новый врач, долго распрашивал его и осматривал больше часа.
— Что он у меня нашел?
— Ничего. Вам уже лучше.
— Меня выпустят через два дня?
Опять та же мысль овладела им: все так милы и предупредительны только потому, что принимают его за сумасшедшего.
— Ваша жена ожидает в коридоре. Обещайте, что примите ее хорошо.
— Мне нечего ей сказать.
— Вы хотите, чтобы она опять плакала?
— А разве она уже плакала?
— Она плачет чуть не каждый раз. Хотите, я скажу вам откровенно? Вы, наверное, очень злой человек.
— Пусть она войдет.
Когда она вошла, он сказал:
— Послушай, Жермена, я буду рад увидеть тебя еще раз, но только с бумагами.
Хватит с него! Ему уже казалось, что он в плену. Разумеется, за все платит Че-Че, иначе его, Дюпюша, ни за что не поместили бы в отдельную палату. Но Че-Че пошел на это лишь ради того, чтобы заставить его молчать.
— Так вот, Джо, одно твое слово, и через две недели мы оба будем во Франции. Перемена климата быстро поставит тебя на ноги.
— Нет.
— Твоя мать написала мне. Она тревожится, почему от тебя так долго нет писем...
Он отвернулся к стене, Жермене оставалось только уйти.
— Послушайте, мадмуазель Эльза, если меня через два дня не выпишут, я все здесь переломаю.
Дюпюша выписали через неделю. Сам главный врач пришел посмотреть его и только пожал плечами. Ему вернули рабочий комбинезон, большую соломенную шляпу и темные очки.
425


Выйдя за решетчатую ограду больницы, он увидел машину Эжена Монти, ожидавшую его неподалеку. Эжен сидел за рулем. Дюпюш повернулся, и на шею ему бросилась Вероника. Рядом стояли толстая мамаша Космо и ее муж. Старик плакал.
Он расцеловал их тут же, перед больницей, так как знал, что за ним наблюдают из всех окон.
Дюпюш провел ночь у Космо. Он лежал рядом с Вероникой, которая заметно раздалась. Рано утром он вместе с ней уехал поездом в Колон, а Жермене оставил письмо, в котором просил как можно скорее закончить все формальности, связанные с разводом.
Через три дня в Колон прибыл юрист с портфелем из желтой кожи, набитым бумагами.
Дюпюш был еще очень слаб, и когда он пришел в порт, ему заявили:
— В таком состоянии вы еще не можете работать. Сначала отдохните.
Дюпюш не протестовал. Однажды к нему пришел маленький еврей-юрист и посоветовал предъявить иск страховому обществу, поскольку он заболел на работе. Полмесяца вместе с юристом Дюпюш бегал по разным учреждениям, часами сидел в приемных, выслушивал отказы — иногда сочувственные, иногда презрительные. Наконец ему, словно милостыню, выбросили пятьдесят долларов. Половину пришлось отдать юристу.
Пока Дюпюш лежал в больнице, Марко арестовали за незаконную торговлю чичей. Теперь пришлось бегать на окраину негритянского квартала в погребок, где воняло сточной канавой.
Потом Дюпюш снова получил бумаги, касающиеся развода, а еще через месяц — официальное уведомление о том, что брак его с Жерменой расторгнут и он признан виновной стороной. В кармане у Дюпюша оставалось два доллара.
Вероника смешно носила свой круглый животик — казалось, он тащит вперед ее хрупкое детское тело. Она перестала следить за чистотой и порядком в комнате, на столе вечно стояли грязные тарелки и липкие стаканы.
Дюпюш сносил последнюю пару ботинок и перебрался в веревочные сандалии, которые захватил из Франции, полагая, что они пригодятся во время плавания.
426


Однажды вечером, когда он проходил мимо гостиницы Жефа, тот выскочил оттуда и побежал за ним. Дю- пюш на мгновение испугался: чего надо от него этому рыжему великану?
— Да постой же, черт побери!
Жеф в рубашке без воротничка остановился перед Дюшошем и презрительно оглядел его.
— Дошел до ручки, не так ли?
Дюпюш не ответил.
— Я помогу тебе еще раз, но не ради тебя, а ради всех нас, французов. В муниципалитете освободилось место. Хочешь его занять?
— Какое место?
— А тебе не все равно? Соглашайся и не разговаривай! Ты сам этого хотел. Сперва мы все были рады тебе помочь... Ну-ка, зайдем...
Жеф втолкнул Дюпюша в свое кафе. За одним из столиков сидели трое клиентов.
— Я дам тебе записочку к мэру. Ему нужен человек, который присматривал бы за арестантами, убирающими улицы и скверы... Ну-ка, пропусти стаканчик пива.
Ну что ж, Дюпюш не чувствовал себя униженным. Жеф был сильнее его, он это знал. Жеф был грубым животным. А какое это имеет значение? Жеф сидит целыми днями в своем кафе, как медведь в клетке, и тупеет от скуки. Он, Дюпюш, никогда не скучал.
Он жил внутри себя, как г-н Филипп. Интересно было бы повидать его, убедиться, что они похожи друг на друга. Дюпюшу достаточно было себя. Он шел по улице, но мысленно был далеко отсюда, он думал, приводил в порядок вороха мыслей и образов.
— Вот записка. Явишься к мэру завтра в девять утра. Да приведи себя в порядок, слышишь.
— Благодарю.
— Не за что.
Это произошло однажды вечером, когда Дюпюш вернулся домой. Никто его не предупредил. Утром он ушел, как всегда, завернув свой завтрак в клеенку.
Его участником была молчаливая аллея, по которой он шел с Эженом Монти в тот вечер, когда Эжен сказал:
— Если захочешь, она вернется с тобой в Европу.
427


В зависимости от силы ветра море либо лизало прибрежный песок, либо разбивалось о него. В аллеях стояли скамейки, на клумбах росли красные и желтые цветы. Часть городского сада была отгорожена для школьников и негритят. Здесь стояли качели и тобогганы.
Неподалеку высился Вашингтон-отель со своим парком, где гуляли мужчины и женщины в белом.
Рано утром Дюпюш заходил за арестантами. Их бывало от полудюжины до десяти-двенадцати. По виду они ничем не отличались от остальных людей. Негры или метисы, они шли впереди Дюпюша, вооруженные метлами и лопатами.
Переходя с солнечной стороны на теневую, они подбирали бумажки, банановые шкурки, упавшие за ночь кокосовые орехи. Некоторые лениво орудовали совками.
Налево, за вокзалом, прятались четыре рыбачьи хижины. Иногда Дюпюш отлучался посмотреть на них — он знал, что арестанты и не подумают убежать. Да и мог ли он помешать им, решись они на побег? Оружия у него не было.
Дюпюш усаживался на скамью и наблюдал, как играют дети.
Недавно он получил от матери ужасное письмо. Она боялась, что умрет, так и не увидав его, а каждая из теток приписала несколько слов, из которых явствовало, что щадить недостойного сына они не намерены.
В тот вечер Дюпюш сразу угадал: что-то случилось. Подойдя к дому, он услышал какой-то необычный шум. Взбежав по лестнице, увидел, что комната до отказа набита темнокожими матронами. Ни одной из них не знал. Мамаша Космо тоже была здесь, она высоко поднимала крохотное темное тельце с тонкими ножками. Дюпюш взял у нее ребенка.
На столе, рядом с простынями и салфетками, лежали пирожные. Туг же стояла бутылка красного вина и стопочки.
На кровати лежала Вероника. Она настороженно следила за лицом Дюпюша и ждала, что он скажет.
А что он мог сказать? Он был доволен, вот и все. У него на руках лежал отличный малыш с такой же гладкой, как у матери, кожей. Матроны смотрели на него умиленно и почтительно, а Дюпюш не знал, куда положить ребенка. Подумав, он опустил его на кровать рядом с Вероникой.
428


— Ты доволен, Пюш?
— Еще бы! Конечно.
И, помолчав, он добавил:
— Через неделю мы с тобой поженимся.
Можно было пожениться и раньше, но беременность невесты могла вызвать насмешки. Дюпюш принял это решение еще в больнице, той самой, куда Веронику не пускали. Все следовало делать как положено.
Негритянки восхищенно смотрели на Дюпюша. Мамаша Космо протянула ему стакан вина.
Он глотнул и едва не заплакал. Что-то сжало ему горло. В голове теснилось слишком много мыслей. Он думал о матери, которая умирает, а может быть, уже умерла, окруженная тетками, которые напоминают этих темнокожих матрон. Думал о похоронах; тело понесут по той самой дороге, по которой когда-то несли гроб отца. Дюпюшу было тогда пятнадцать, и он хотел бросить в могилу все цветы. Почему-то он вспомнил, как совсем маленьким увидел каменщиков, возводящих стены дома. Потом еще что-то...
Только о Жермене он не подумал ни разу. Даже не вспомнил о ней. Он не стал читать газет, не стал узнавать, на какое число назначена ее свадьба с Кристианом и когда они уезжают в свадебное путешествие по Европе.
Дюпюш плакал. Сколько он ни старался сдерживать слезы, они прорвались сквозь ресницы. Он не знал, куда девать глаза.
— Пюш! — позвала Вероника.
Он улыбнулся ей. Она не поняла, почему он плачет. Не из-за ребенка, нет. У него были на то свои причины, и по этим же причинам он был счастлив. Он не смог бы объяснить их никому, разве что г-ну Филиппу.
— Пюш, мама хочет назвать его Наполеоном.
Мама была очень горда своей идеей.
— А почему бы и нет? — прошептал Дюпюш, наливая себе второй стакан красного.
Итак, все обошлось хорошо. Он мог теперь сбегать в погребок. Там, сидя на дощатом ящике, он выпьет свои три-четыре, а может быть, и пять стаканов чичи. Сегодня особенный, прекрасный день, и его следует отпраздновать в счастливом одиночестве духа, в блаженной усталости натруженного тела.
429


Жозеф Дюпюш умер от гематурии спустя десять лет. Он успел осуществить свою мечту: последние годы прожил в хижине у моря, среди буйных трав и отбросов. У него было шестеро детей: трое совсем темные, двое — мулаты, а самый последний — совсем белый, если не считать ноготков с лиловатым оттенком.
Вероника Дюпюш, вся в черном, шла во главе траурной процессии. Рядом с ней была только мать, потому что папа Космо тоже скончался.
Из Панамы на похороны приехали Жермена и Кристиан, они следовали за процессией в такси.
Старший Монти незаметно сунул Веронике конверт с пятьюдесятью долларами.
Пока шла заупокойная служба, Жеф и сутенеры ушли сыграть партию в белот. Запыхавшаяся Лили прибежала в последнюю минуту, к отпущению грехов.
Вскоре после похорон маленький юрист-еврей, занимавшийся и раньше делами Дюпюша, сообщил Веронике, что она унаследовала двухэтажный дом с балконом на фундаменте из тесаного камня на севере Франции в предместье Амьена.
1934


Содержание
ПОВЕСИВШИЙСЯ НА ВРАТАХ СЕН-ФОЛЬЕНА. Роман
Перевод Г. Лихачевой. 3
НОЧЬ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ. Роман. Перевод Исид. Шрайбера 103
ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛОНДОНА. Роман. Перевод Л. Богомоловой
и Ф. Флорин 213
НЕГРИТЯНСКИЙ КВАРТАЛ. Роман. Перевод Ю. Корнеева 311


Сименон Ж.
37 Собрание сочинений в 30-ти томах. Т. 3. Повесившийся на вратах Сен-Фольена. Ночь на перекрестке. Человек из Лондона. Негритянский квартал. Романы: / Пер. с фр. Составление В. Е. Балахонова, Э. Л. Шрайбер. М.: ТПО «Истоки», 1994 431 с.
ШВИ 5-7272-0049-0 (т. 3).
ББК37
ЖОРЖ
СИМЕНОН
Собрание сочинений в тридцати томах Том 3
Редактор Э. Аристова Технический редактор Л. Синицына Корректор Н. МаШякина
Лицензия ЛР № 030484 от 26.01.93.
Сдано в набор 10.04.94. Подписано в печать 12.05.94. Формат 84x108 7 . Бумага офсетная. Гарнитура «Таймс». Печать высокая. Уел. печ. л. 22,68. Уел. кр.-отт. 23,73. Уч. изд. л. 24,09.1ираж 60000 экз. Заказ 3562.
ТПО «Истоки»
125161, Москва, ул. Симонова, д. 5, корп. 3.
Издание осуществлено при участии ТОО «ФРЭД».
ГЪсударствешюе ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени Московское предприятие «Первая Образцовая типография» Комитета Российской Федерации по печати. 113054, Москва, Валовая, 28.