Предложение и его отношение к языку и речи - Звегинцева В.А.

1.8 ЗНАЧЕНИЯ ЕДИНИЦ РАЗЛИЧНЫХ ЗНАКОВЫХ УРОВНЕЙ

2.3. УРОВЕНЬ ФОНЕМ ИЛИ УРОВЕНЬ ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫХ ПРИЗНАКОВ?

2.4. ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫЕ ПРИЗНАКИ КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕУНИВЕРСАЛИИ

2.6 ОТ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ К ПРЕДЛОЖЕНИЮ - ПЕРВЫЙ ПУТЬ

2.7. ОТ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ К ПРЕДЛОЖЕНИЮ — ВТОРОЙ ПУТЬ

2.13. СМЫСЛ И СИТУАТИВНОСТЬ КАК ПРИЗНАКИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

3.5. ОГРАНИЧЕНИЯ В ОПРЕДЕЛЕНИИ И УПОТРЕБЛЕНИИ ПРЕСУППОЗИЦИИ

3.6. ПОНЯТИЙНЫЕ КАТЕГОРИИ — СКРЫТЫЕ КАТЕГОРИИ — ПРЕСУППОЗИЦИИ

3.8. ПРЕСУППОЗИЦИИ ЯЗЫКА И ПРЕСУППОЗИЦИИ РЕЧИ

Автор: Звегинцева В.А.

Теги: лингвистика культура речи филология языкознание

Год: 1976

Похожие

Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса

Мысль. Слово. Метафора. Проблемы семантики в философском освещении.

Современные проблемы науки о языке

Новое в зарубежной лингвистике. Вып 10. Лингвистическая сематика

Текст

В.А.ЗВЕГИНЦЕВ
ПРЕДЛОЖЕНИЕ
И ЕГО ОТНОШЕНИЕ
К ЯЗЫКУ
И РЕЧИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1976

ПЕЧАТАЕТСЯ ПО ПОСТАНОВЛЕНИЮ
РЕДАКЦИОННО-ИЗДАТЕЛЬСКОГО СОВЕТА
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
РЕЦЕНЗЕНТЫ:
ДОКТОР ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК В. А. БЕЛОШАПКОВА
ДОКТОР ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК А. А. ЗАЛИЗНЯК
ДОКТОР ФИЛОСОФСКИХ НАУК А. М. КОРШУНОВ
3 70102-141 Б.3. 26,75-41
077(02)—76
j(g) ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТ 1976

ВСТУПЛЕНИЕ
На страницах этой небольшой книжки
сходятся, пожалуй, самые сложные проблемы
современной лингвистики — проблема языка
и речи и проблема предложения. Встреча этих
проблем не случайна и не носит
эпизодического характера — пути их уже многократно
пересекались, иногда шли параллельно, но
так и не достигли сколько-нибудь
удовлетворительного и однозначного решения. Всякий
раз, когда возникала достаточно масштабная
лингвистическая теория или создавался
новый метод анализа и описания языка,
лингвисты во всеоружии новых научных средств
и приемов неизменно возвращались к этим
проблемам — во всяком случае, с того
времени, когда эти проблемы возникли.
Вот и ныне перед нами аналогичная
ситуация. В последние годы оформилась и
претендует на доминирующее положение новая
лингвистическая теория — теория
трансформационных порождающих грамматик,
которую ради краткости и с ориентацией на ее
основной принцип нередко именуют
генеративной теорией или даже, учитывая
наличие уже различных ее разветвлений,
генеративной лингвистикой. Однако сама эта новая
теория еще нуждается в проверке, в
частности, на упомянутых крепких орешках науки о
языке, тел более что и предложение, и язык,
и речь (в новой формулировке—лингвистичес-
3

кая компетенция и употребление) являются
хотя и не всегда определяемыми, но тем не
менее основными категориями этой теории.
Генеративная теория занимает, впрочем, в
книге скромное место в ряду других
советских и зарубежных концепций предложения,
которые рассматриваются в ней не в
исторической последовательности (это должно
составлять предмет самостоятельного
монографического описания), а в их настоящем состоянии.
Книга состоит из трех частей —
«Предпосылки», «Предложение» и
«Пресуппозиции». И фактически только в «Предпосылках»
она обращается к некоторым теоретическим
положениям генеративной лингвистики,
широко используя при этом и данные других
современных направлений лингвистических
исследований, имеющих отношение к
затрагиваемым в ней вопросам. Нередко при этом
в целях последовательности изложения
приходится кратко и поэтому неизбежно
упрощенно излагать сущность привлекаемых
теоретических построений, суждений или
учений. Простым называнием их в расчете на
то, что читателю все прекрасно известно,
ограничиться в данном случае нельзя.
Во-первых, полной уверенности в том, что читателю
действительно известно все, о чем идет речь,
нет. Во-вторых, они не просто излагаются, но и
подвергаются некоторой оценке. И,
в-третьих, все они, конечно, ориентированы на
те идеи, которые автор высказывает «от
себя», — дело читателя судить, насколько эта
ориентация, не всегда признаваемая, но
неизбежно присутствующая в подобного рода
изложениях, субъективизирует такие
пересказы и, следовательно, уменьшает их
доказательную силу.
Основные идеи «от себя» содержатся в той
части, которая носит название
«Предложение». Эти идеи не находят своего воплощения
в стройной и законченной теории. Это не
теория не потому, что автор с самого начала
4

отказывается от права высказывать
собственные соображения — таких соображений,
пожалуй, даже чересчур много, — а потому,
что сам характер изложения выпадает из
постулирующего жанра, свойственного
описанию теорий. Скорее всего настоящая книжка
принадлежит к тому виду работ, название
которых начинается со слов «К вопросу о...».
Эти слова, однако, отсутствуют в данном
случае потому, что назначение их, как известно,
состоит в том, чтобы снять с автора
ответственность за определенность решения этого
самого «вопроса». Данная формула по всем
правилам изысканной японской вежливости
может также означать, что автор чувствует
себя слишком ничтожным, чтобы отважиться
на решение «вопроса». Определяя характер
настоящей работы указанным образом, автор
ее не намеревается снимать с себя
ответственность за высказанные суждения или
принимать уничижительную позу. Но вместе с
тем, если его убедят в том встречные
аргументы, он готов, следуя добрым заветам
науки, отнестись к излагаемым им
идеям и суждениям с известной долей
здорового скептицизма. Нужны лишь эти
встречные аргументы. По правде говоря, желание
получить их и является «сверхзадачей»
книжки.
Назначение третьей части —
«Пресуппозиции» — заключается в том, что она, с
одной стороны, предлагает добавочные
подтверждения выводам и заключениям второй
части и, с другой стороны, представляет их в
новых аспектах, которые не могут оставить
равнодушными тех лингвистов, кто
проявляет истинную заинтересованность в развитии
своей науки.
Одним из самых главных стимулов,
способствовавших написанию настоящей книги,
было стремление достигнуть такого
представления языка, которое создавало бы основу для
решения многочисленных практических задач,
5

выдвигаемых перед лингвистикой
научно-технической революцией. Забота о такого рода
направленности лингвистических
исследований получает все более широкое признание.
Это, конечно, не значит, что лингвист должен
уйти от методологических основ советской
науки о языке (они применительно к
тематике книги суммируются в «Заключении»),
совершенно отвернуться от фундаментальных
теоретических проблем и погрузиться в
бездонную пучину частных прикладных задач, но
это значит, что он теперь не вправе не
учитывать огромные преобразовательные силы,
заключенные в языке, и препятствовать их
освобождению, а наоборот, обязан стремиться
к максимальной их реализации. Иными
словами, это значит, что наука о языке
приобретает новое качество. Почти 50 лет тому назад
Э. Сепир выражал надежду, что лингвисты
«осознают значение их предмета для
широкого поля научной деятельности и не уйдут в
одиночество, огораживаясь традицией, кото-
рая грозит превратиться в схоластику, если
только в нее не вдохнут жизнь интересы,
лежащие за пределами формальных интересов
самого языка». Наше время — время
осуществления этих надежд.
В заключение следует признать, что у
настоящей работы есть очевидные недостатки.
Многие ее положения не развернуты и не
детализированы, лишены поддержки со стороны
солидного материала. Все это — в
значительной мере от ограничения печатного
пространства, с которым автор вынужден был
считаться. Впрочем, хотя это и объясняет указанные
недостатки, они остаются все же на совести
автора.
•

1
ПРЕДПОСЫЛКИ
1.1. ЧТО ЯВЛЯЕТСЯ ОБЪЕКТОМ ИЗУЧЕНИЯ В ЛИНГВИСТИКЕ
Одной из первоочередных задач настоящей работы
является установление границ науки о языке и в связи с
этим определение такой ее основной категории, как
предложение. Совершенно очевидно, что, для того чтобы
выполнить эту работу, необходимо, как минимум,
располагать знанием того, что такое язык — имеется в виду
естественный язык, выполняющий разного рода
коммуникативную деятельность в человеческом обществе.
Предполагается, что, располагая знанием того, что
такое язык, мы сможем хотя бы в первом приближении
установить, чем следует и чем не следует заниматься
лингвистам. Разумеется, выводы относительно этого
второго вопроса не могут носить запретительного
характера (к чему, впрочем, склоняются некоторые
языковеды). Следует, однако, надеяться, что они помогут
более четким образом ориентировать
исследовательскую деятельность лингвистов.
Но тут мы сталкиваемся с первой и несомненно
главной трудностью. Мы не обладаем бесспорным
специально лингвистическим определением языка. Мы имеем
основания утверждать, что объектом изучения лингвистики
является язык, но мы не в состоянии еще сказать, что
такое язык. Это огорчительное обстоятельство отнюдь не
уникально и разделяется также и рядом других вполне
почтенных наук. Так, наука о жизни — биология —
7

также не располагает определением того, что такое
жизнь, и это не мешает ей развиваться и делать в
своей области капитальные открытия. В подобной
ситуации обычно используются гипотетические или рабочие
определения, которые в исследовательской практике
уточняются, корректируются или переформулируются *.
По сути дела, вся та огромная описательная,
классификационная и теоретическая работа, которая была
проделана наукой о языке, есть работа, совершенная
на основе рабочих определений (а точнее
пониманий) языка. Естественно, она дает материал для
некоторых заключений относительно объекта
лингвистики, и в дальнейшем придется еще много говорить о тех
признаках, которые предположительно характеризуют
язык и которые приближают нас к пониманию его
природы. Сейчас же мы остановимся, пожалуй, на самой
существенной особенности объекта лингвистики,
которая выявилась в процессе прошлых исследований и
которая в той или иной форме констатировалась всеми
выдающимися представителями науки о языке.
Речь идет об отсутствии целостности у объекта
лингвистики, о его коренной двойственности. В. Гумбольдт
говорил о языке как ergon и о языке как energeia,
Ф. де Соссюр — о языке и речи, Л. Ельмслев — о
схеме и узусе, а ныне Н. Хомский говорит о
языковой компетенции и языковом
употреблении. И это — только некоторые примеры указания
на двойственность объекта лингвистики. И разумеют
они далеко не одно и то же. Общее у них — лишь
признание указанной двойственности, но истолкование ее
различно, что в свою очередь обусловлено различиями
лингвистических концепций. Это можно показать на
примере сопоставительного рассмотрения
противопоставлений языка и речи у Ф. де Соссюра и
компетенции и употребления у Н. Хомского.
С точки зрения Н. Хомского, лингвистику следует
рассматривать как отрасль психологии мышления, при
этом предполагается, что главный вклад изучения язы-
1 Так, например, отмечая недостаточность своего определения
жизни, Ф. Энгельс писал: «Чтобы получить действительно
исчерпывающее представление о жизни, нам пришлось бы
проследить все формы ее проявления, от самой низшей до
наивысшей». — К. Маркс и Ф.Энгельс. Соч., 2-е изд., т. 20,
сгр. 84.
8

ка будет заключаться в понимании характера
мыслительных процессов и структур, которые они образуют
и которыми манипулируют. Очевидно, что концепция
языка в генеративной теории строится на
отождествлении языка с мыслительными процессами создания
(порождения) единиц акта речи, и именно поэтому Н. Хом-
ский заменяет терминами компетенция и
употребление соссюровские язык и речь. Но
компетенция — фактически чисто психологическое
понятие, а соссюровский язык — социальное. Хомский в
качестве конечной цели лингвистики указывает
определение механизма мыслительных процессов, лежащих в
основе языковой деятельности (компетенция,
лежащая в основе языкового употребления), а Соссюр
основывал свое определение языка на социальных
факторах (при всем подчеркивании примата формы) и
лишь речь отдавал во власть психологии. Правда, Ф. де
Соссюр в конечном счете свел и язык к
психологической реальности, поскольку он стремился к
установлению единиц языка (т. е. фонем) посредством введения
психологического понятия акустических образов. И все
же в целом генеративная лингвистика
противопоставляет социологизму Ф. де Соссюра именно свой
психологический подход в силу тех ее конечных целей, о
которых говорилось выше. С полной ясностью говорит об
особом характере своего разграничения между
компетенцией и употреблением и сам Н. Хомский:
«Противопоставление, вводимое мною, связано с соссю-
ровским противопоставлением языка и речи; но
необходимо отвергнуть его концепцию языка как только
систематического инвентаря единиц и скорее вернуться к
гумбольдтовской концепции скрытой компетенции как
системы порождающих процессов» 2. Характерно, что с
генеративной лингвистикой возродился интерес к
интуиции говорящего, к субъективному осознанию
лингвистической структуры (в добавление к объективным ее
данным), но вместе с тем и к эксплицитным процедурам.
В результате возникли стремление сконтактировать
лингвистику с другими науками и убеждение, что сама она
не в состоянии решить тех важных задач, которые она
теперь ставит перед собой.
2 N. Chomsky. Aspects of the Theory of Syntax. Cambridge, Mass.,
1965, p. 4.
9

Но и в тех случаях, когда речь идет лишь об одном
противопоставлении, например, о противопоставлении
языка и речи, даже и тогда отсутствует единство в их
истолковании. О различиях, существующих в истолковании
языка и речи, достаточно наглядное представление
может дать следующая таблица их определений,
почерпнутых из работ разных авторов:
Язык Речь
1. Общее
2. Абстрактное
3. Сущность
4. Форма
5. Психическое
6. Потенция
7. Конструкт
8. Система
9. Инвариант
10. Постоянное
11. Целое
12. Социальное
13. Система
14. Код
Частное
Конкретное
Явление
Субстанция
Физическое
Акт ее йыявления
Наблюдаемый объект
Текст
Вариант
Изменяющееся
Частное
Индивидуальное
Ее реализация
Сообщение и т. д.
В сущности некоторые из этих расшифровок
понятий языка и речи (например система и текст, код и
сообщение, социальное и индивидуальное) вполне
можно рассматривать даже как независимые, новые
выражения исконной двойственности объекта лингвистики,
стремящиеся обогатить наши представления о характере
этой двойственности.
Впрочем, многие языковеды честно не замечали и
не замечают двойственности своего предмета,
невозмутимо сваливая в одну кучу явления разного порядка и
не обращая при этом внимания на очевидные
противоречия их описаний. Другие стремятся обойти эту
двойственность тем или иным способом — например,
объявляя язык всего лишь метаязыком для описания фактов
речи или сводя противопоставление языка и речи к
отношениям между выборкой и корпусом. Третьи,
удовольствовавшись заявлением Ф. де Соссюра, что
лингвисту следует заниматься лишь языком
(«единственным и истинным объектом лингвистики является язык,
рассматриваемый в самом себе и для себя»), вынесли
10

речь за скобки своих научных исследований. Наконец,
четвертые, объявив противопоставление языка и речи
устаревшим, вообще стремятся отмахнуться от него, не
замечая того, что они нередко при этом ищут новых
форм выражения извечной двойственности предмета
своих исследований.
В каких бы формах мы ни представляли
двойственность объекта лингвистики, совершенно очевидно, что
мы имеем дело с двумя разными явлениям и—
как бы они ни были тесно связаны и в каких бы
отношениях они ни находились. Всякая лингвистическая
теория, претендующая на адекватность описания, не
только не может игнорировать факт этой двойственности,
но должна класть его в свою основу в качестве
исходного момента. Если она этого не делает, она с самого
начала обрекает себя на намеренную ущербность.
Разумеется, это не исключает сознательного ограничения
области своего исследования, ограничения, часто
используемого в качестве рабочего методического приема.
Другими словами, лингвист имеет полное право
осуществлять свое исследование лишь в одной плоскости,
оговаривая при этом свое намерение. Но с частного
исследования и спрос иной, хотя и оно должно включаться
в рамки общей теории.
В дальнейшем указанная двойственность объекта
лингвистики будет именоваться противопоставлением
языка и речи. Хотя это противопоставление широко
распространено в языкознании, следует иметь в виду, что
оно сугубо условно в том смысле, что покрывает собой
два разных явления. Условность его отлично
иллюстрируется теми раскрытиями (расшифровками) понятий
языка и речи, которые были приведены выше. Условный
характер терминов язык и речь дает нам право
распространить его и на другие формы выражения
двойственности объекта лингвистики, такие, например, как
схема и узус или компетенция и употребление. Это тем
более обоснованно, что сами авторы этих
противопоставлений—и Л. Ельмслев, и Н. Хомский — ставили их
в известную зависимость от противопоставления языка
и речи. И все же, учитывая то обстоятельство, что за
всеми противопоставлениями, выражающими
двойственность объекта лингвистики, стоят оригинальные
лингвистические теории, в зависимости от которых находят
11

ся и сами виды противопоставлений, надо пользоваться
с осторожностью правом распространения терминов
язык и речь на другие виды противопоставлений.
Нельзя закрывать глаза на то, что при всей своей
условности термины язык и речь имеют неизбежный
соссюровский привкус. С этой оговоркой мы и будем их
употреблять для условного обозначения двойственности
объекта лингвистики.
Естественно возникает вопрос: поскольку
лингвистике приходится иметь дело с двумя разными явлениями—
языком и речью, не логично ли создать и две науки, в
распоряжении каждой из которых окажется свой
целостный объект? При всей кажущейся логичности такого
решения (а надо заметить, что существует много
охотников расчленить или бифуркировать тем или иным
образом науку о языке) оно неправомерно.
Неправомерно потому, что хотя лингвистика фактически изучает
два разных явления, объект у нее один. Этим объ-
ектОхМ является определенный вид человеческой
деятельности, выполняющий в человеческом обществе
определенные функции. Другое дело, что в этом участвуют
два разных явления. Область исследований остается
одной. Единой должна быть и теория.
1.2. ОТНОШЕНИЯ
МЕЖДУ ЯЗЫКОМ И РЕЧЬЮ
Когда лингвист приступает к изучению своего объекта,
он в первую очередь имеет дело с некоторой
совокупностью высказываний (корпусом)3. Эта совокупность
высказываний может иметь разный вид — например,,
быть представлена несколькими даже не всегда
законченными словами, начертанными на глиняных черепках,
достаточно объемистым, но единственным письменным
памятником идиолекта (Библия Вульфилы), или
неограниченным количеством устных речевых актов, в
которых принимает участие большое количество
представителей того или иного языкового коллектива
(информантов). Задача лингвиста состоит в том, чтобы на осно-
3 Здесь и ниже (до соответствующего раздела) намеренно
используется максимально нейтральное обозначение для языковых
и речевых образований — высказывание, которое
употребляется в самом широком и нетерминологическом смысле.
12

аании имеющегося в его распоряжении корпуса
установить правила, способные объяснить образование всех
высказываний (и составляющих их образований),
входящих в данный корпус. Объем корпуса, естественно,
играет при этом существенную роль.(В зависимости от
объема корпуса исчисление правил, по которым
происходит образование входящих в корпус высказываний
(это исчисление обычно именуется грамматикой), может
быть менее или более полным. »Иногда в тех или иных
целях идут на сознательное ограничение корпуса,
например, замыкая его той или иной специальной
областью, в результате чего оказывается возможным
построить ограниченную грамматику (хотя и полную
применительно к избранному корпусу) того или иного
подъязыка или подсистемы языка. Однако даже и при
полном описании грамматики языка нет необходимости в
безграничном увеличении объема корпуса. Корпус
может быть достаточно представительным, т. е. таким, в
котором представлены все правила образования
высказываний на данном языке, и никакое увеличение
корпуса не дает пополнения этих правил.
В современной лингвистике в работах некоторых
языковедов в явной или неявной форме наличествует
стремление отождествить корпус с речью, а лежащие в
основе образования составляющих его высказываний
регулярности (или правила) — с языком. Независимо
от обоснованности данных отождествлений указанный
подход образует удобную основу для описания той
части изучаемого объекта, которая подпадает под
ведомство языка. Такого рода описанию можно придать
строгий формальный вид, что несомненно является его
привлекательной стороной. Но у изложенного подхода есть
и весьма существенные ограничения, с которыми никак
нельзя не считаться.
Во-первых, он представляет удобную и достаточно
строгую основу лишь для описания, а ограничить
лингвистику чистым описанием или систематизацией
было бы несправедливо по отношению к ней. В задачи
лингвистики, бесспорно, входит и изучение механизма
деятельности языка, что предполагает обязательное
обращение к речи. Современная лингвистика, осознавая
важность этой второй задачи изучения языка,
стремится ввести ее в более широкий научный контекст — в ие-
13

следование мыслительной деятельности человека,
нередко, однако, беззаботно перешагивая при этом через
речь, в то время как (именно речь есть место встречи
языка с мыслью. Правда, эти высокие намерения
имеют покуда преимущественно декларативный характер и
лингвистика остается все еще на уровне описания
языка. Но имеются уже и конкретные попытки прямого
отождествления структур языка и мысли, как, например,
в книге Дж. Катца4. Однако наивная прямолинейность
перенесения регулярностей (правил), наблюдаемых при
образовании высказываний, на мыслительную
деятельность (и соответственно представление генеративной
теории в виде теории познания) настолько очевидно
несостоятельна, что получила единогласную негативную
оценку 5.
Во-вторых, изложенный подход, в частности тогда,
когда он принимает строго формальный вид, — а надо»
сказать, что его формализация есть его логическое
завершение, — обычно (и особенно на первых порах)
стремится отключиться от всех значимых элементов
языка. В сущности формализация лингвистического
описания состояла до последнего времени в первую
очередь в том, что она объявляла нерелевантным всякое
обращение к значимой стороне языка, к его
«понятийной», смысловой основе. От такого сугубо дескриптиви-
стского подхода в дальнейшем пришлось отказаться.
Опыт показал, что абсолютное отключение от значимой
стороны единиц языка невозможно, неизбежно
приходится идти на всякого рода компромиссы (об этом еще
неоднократно придется говорить ниже), и в результате
предписания «внешне» формального подхода к
описанию нарушаются или делаются попытки формализации
также и семантики. Кроме того, лексика языка,
расклассифицированная по дистрибуционным классам (не
следует забывать, что употребление таких терминов, как
глагол, имя и т. д., есть чисто условное обозначение для
по существу формальных классов слов), выступающая
в качестве безличных членов синтаксических формул и
4 J. К a t z. The Philosophy of Language. N. Y.—Lond., 1966.
5 См., например, рец. P. Lachowski в журн. «Language», 1968, vol. 44r
N 3, и рец. U. Weinreich в журн. «Foundations of Language»,
1967, N 3.
14

таким образом целиком перенесенная в план языка,
совершенно лишается своего семантического своеобразия.
Она оказывается в полном подчинении у синтаксиса,
который при этом явно узурпирует права семантики, что
в конечном счете приводит к сужению возможностей
всей теории в целом дать адекватное описание для
достаточно широкого круга языковых явлений.
В-третьих, при точном следовании предписаниям
формальной теории в корпусе всегда образуется
некоторый остаток, который можно назвать речевым
остатком. Дело в том, что извлеченная описанным
образом из корпуса грамматика устанавливает
(детерминирует) границы своего применения, и лингвист
оказывается в плену тех построений, которые он сам же
создает.
Естественно, лингвист стремится при изучении
корпуса установить такие регулярности (правила),
которые были бы способны охватить и «объяснить»
максимально широкий круг образований, представленных в
корпусе. Генеративная лингвистика при этом полагает
возможным распространить выявленные в корпусе
правила и на неконечное количество потенциальных
высказываний— в этом и заключается ее «генеративный»
(порождающий) характер. При таком подходе особенно
важно определить те условия, которым должны
отвечать все потенциальные высказывания, так как
совершенно очевидно, что не любое высказывание есть
высказывание, принадлежащее данному языку. Главным из
таких условий является условие правильности, или
грамматичности 6 (эти обозначения в общем можно
признать синонимичными, хотя они используются в разных
контекстах правил генеративной теории).
Конструируемая на основе корпуса грамматика включает правила,
которые объясняют лишь правильные высказывания.
Соответственно правильными или грамматичными
потенциальными высказываниями признаются такие, ко-
6 От правильности и грамматичности надо отличать приемлемость
(хотя они иногда выступают в одном ряду). Как пишет
Н. Хомский, «понятие «приемлемости» нельзя путать с «грам-
матичностью». Приемлемость — понятие, принадлежащее
теории употребления, а грамматичность — понятие,
принадлежащее теории компетенции» («Aspects of the Theory of Syntax»,
p. 11).
15

торые удовлетворяют правилам сконструированной
нами грамматики. Таким образом, создается логический
круг. Грамматика языка представляется в виде системы
постулатов (правил), через посредство которых
описываются правильные реально засвидетельствованные в
корпусе высказывания и на основе которых считается
возможным образование неограниченного количества
правильных потенциальных высказываний.
Правильность же высказываний определяется тем, что они
должны быть грамматичными, т. е. удовлетворять
установленным правилам.
Но за пределами этого логического круга находится
огромное количество образований, которые не могут
быть «объяснены» сконструированной указанным
образом грамматикой. Они «неграмматичны» с точки зрения
указанной грамматики (и, следовательно,
неправильны), но обычно вполне приемлемы в речевом общении.
Сюда, например, относятся всякого рода незаконченные
предложения (А я ему как!,, А он мне!,,),
«неграмотные» высказывания (например, слова Акима во «Власти
тьмы» Л. Толстого: «Получше, как бы получше...
Потому, как бы не того. Баловство, значит. Хотелось бы,
тае, к дому, значит, хотелось малого-то, А коли ты, тае,
значит, можно и того. Получше как,,,») и т. д. Вот это
и есть то, что выше названо речевым остатком. Ввиду
его значительности его просто нельзя игнорировать
(хотя фактически это и делается). Его явно необходимо
как-то осмыслить и найти ему место в теории. Одной
из такого рода попыток является деление всех
предложений на грамматически правильные или
грамматически законченные (подчиняющиеся правилам
грамматики) и контекстуально законченные или семантически
правильные (смысл которых выявляется с помощью
обращения к контексту). Но такое разграничение по
сути проводится не по правилам той игры, о которой
была договоренность с самого начала. Оно покоится не
на формальных основаниях. Скорее, это уклонение
следует рассматривать как свидетельство несовершенства
теории.
Здесь нужно сделать одну оговорку. Изложение
процедуры установления грамматики проводилось нами
применительно к современным лингвистическим теориям
(в какой-то мере и применительно к генеративной тео-
16

рии). Однако если внимательно приглядеться, то станет
ясным, что данной процедуре в общем следует и так
называемое традиционное языкознание. Оно, правда, не
проводит разграничения между языком и речью, но это
не избавляет его от трудностей, связанных с речевым
остатком. Так сказать, официально оно расправляется
с речевым остатком довольно решительно — просто не
замечает его или же объявляет вне лингвистического
закона. Исподволь же оно пытается справиться с ним
другими мерами — примерно так, как ныне поступают,
когда при автоматической обработке речевой
информации программа или ЭВМ оказываются не в силах
справиться с естественным языком. В этих случаях
естественный язык адаптируют, ориентируясь на
возможности программы и ЭВМ, «идеализируют» его.
Посредством целой серии глубоко продуманных мероприятий—
школьного обучения, всякого рода социальных и иных
запретов и наказаний — естественный язык также
стремятся привести к определенной (литературной)
«норме», т. е. адаптировать его применительно к принятой
грамматике. Предполагается, что это должно привести к
уничтожению (или, во всяком случае, редуцированию
до минимума) речевого остатка.
Все сказанное говорит, видимо, о том, что в самих
основах построения лингвистической теории лежит
коренная непоследовательность. Думается, эта
непоследовательность заключается в том, что в теории
неправильно определяется статус речи. Это не новая мысль,
и высказывалась она многократно, но никаких выводов
из нее для построения теории не делалось. Приведем
для примера лишь несколько высказываний в пользу
этой мысли.
Еще В. Гумбольдт, размышляя над этой проблемой,
писал: «Речь течет непрерывным потоком, и говорящий,
прежде чем задуматься над языком, имеет дело только
с совокупностью подлежащих выражению мыслей.
Нельзя себе представить, чтобы создание языка
начиналось с обозначения словами предметов, а затем уже
происходило соединение слов. В действительности речь
строится не из предшествующих ей слов, а наоборот,
слова возникают из речи. При этом слова оказывается
возможным выделить даже из самой грубой и
неупорядоченной речи, так как создание слов составляет суще-
17

ственную потребность речи» 7. Читая эти строки, нужно,
конечно, делать поправку на время их написания. Но
даже и без особого умственного усилия ясно, что
В. Гумбольдт указывает на первичность речи
соотносительно со словами, выступающими в качестве
представителей языка. И это свое утверждение В. Гумбольдт
многократно повторяет и варьирует на протяжении всей
своей книги.
С абсолютной недвусмысленностью эту мысль
формулировал Ф. де Соссюр в своем известном
высказывании, что «исторически факт речи всегда предшествует
языку». Это не помешало ему, однако, всячески
настаивать на том, что «надо с самого начала встать на
почву «языка» и его считать нормой для всех прочих
проявлений речевой деятельности» 8. Первый удар по этой
концепции нанес ученик Ф. де Соссюра А. Сеше, один
из составителей канонического текста «Курса», на
основании которого и происходит оценка лингвистической
теории Ф. де Соссюра, несмотря на все попытки
поставить достоверность этого текста под сомнение9. Пророк
восстал против своего бога. Он поверил первому
утверждению Ф. де Соссюра и нашел много новых
аргументов в его пользу: «В действительности речь
логически, а зачастую также и практически предшествует
языку в соссюровском смысле этого термина. Всякий акт
выражения, любая коммуникация, как бы она ни
производилась, является актом речи... Если язык
порождается речью, то речь ни в какой момент не может быть
полностью порождена языком: между ними нет
отношений взаимообусловленности. Речь организуется более
или менее по законам языка, который она сама
создала, чтобы быть более ясной и действенной. Состояния
речи могут изменяться сразу в большой степени, но
при этом не затрагивается ее сущность. Речь хранит
нечто спонтанное и живое, что очень существенно. Ведь
без этого ничего не было бы. Эта спонтанность и «жи-
7 В. Гумбольдт. О различении строения человеческих языков и
его влиянии на духовное развитие человеческого рода. В кн.*
В. А. 3 в е г и н ц е в. История языкознания XIX и XX вв. в
очерках и извлечениях, ч. I. M., 1964, стр. 100.
в Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики М., 1933, стр 34.
9 R. G о d е 1. Les sources manuscrites du Cours de linguistique
generale. Geneva, 1957.
18

вость» речи может быть завуалирована развитием
грамматических формул; в этих случаях речь может
показаться просто результатом функционирования языка, и
тем не менее она всегда нечто большее. Она
остается движущим и направляющим элементом
совершающегося процесса... Посредством речи язык обретает
постоянный контакт со своим собственным источником» 10.
Эта длинная цитата из работы А. Сеше приведена
не без тайного умысла. В ней много аргументов в
пользу того, что речь первична по отношению к языку (и
собственно процедура установления грамматики на
основании корпуса вроде и учитывает это
обстоятельство). При этом данное положение, конечно, относится не
к тому легендарно далекому времени, когда
происходило зарождение языка, а полностью сохранило свою
значимость и для настоящего времени, в котором язык и
речь сосуществуют и, видимо, друг без друга не могут
существовать (по меньшей мере это утверждение
справедливо по отношению к живым языкам). Но
лингвистическая теория, следуя завету Ф. де Соссюра,
продолжает выносить речь за рамки научного исследования
и в лучшем случае делает лишь вежливый поклон в
сторону речи, обещая заняться ею в будущем (а сейчас
недосуг, есть более срочные и важные вещи — язык).
Между тем непоследовательность этой позиции
явствует из того бесспорного положения, что речь всегда
больше языка, и если уж следовать структурному
принципу, то по меньшей мере странно заниматься
лишь частным в обход того общего (большего), в
которое входит это частное.
Таким образом, все как будто приводит нас к
выводу, что в основу лингвистической теории должно быть
положено первичное, определяющее, большее, общее,
т. е. речь. И, следовательно, по меньшей мере все то,
что изучается в лингвистике, имеет право быть
сформулировано в терминах речи в такой же степени, как и в
терминах языка. )
Но в приведённой цитате из работы А. Сеше
содержится еще одно чрезвычайно важное соображение,
которое с новой стороны подтверждает справедливость
10 А. Сеше. Три соссюровские лингвистики. В кн.: В. А. 3 в е-
г и н ц е в. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и
извлечениях, ч. II. М., 1965, стр. 63.
19

сделанного нами вывода и которое в современной
лингвистике занимает одно из центральных мест. А. Сеше
указывает (во многом повторяя В. Гумбольдта) на
«живой», спонтанный характер речи, делающий ее
источником всего нового в языке. Несколько по-иному
формулируя это положение, мы могли бы сказать, что
уже сама «большесть» речи превращает ее в источник,
откуда язык только и может черпать все инновации, и
речь, следовательно, обусловливает «обновление»
языка. Но такая формулировка сама по себе еще ничего не
объясняет. Нам надо знать, что делает речь больше
языка, что стоит за этой «большестью». Иными
словами, мы должны обратиться к проблеме творчества в
языке, которая вне всякого сомнения очень важна для
лингвистики.
1.3. ТВОРЧЕСТВО В ЯЗЫКЕ
Проблема творчества в языке имеет долгую историю
(тезис о творческом характере языка использовался
даже в качестве основы целой лингвистической теории,
как это, например, имело место у К. Фосслера), но мы
не будем заниматься историей, а обратимся к
положению этой проблемы в современном языкознании, и в
частности в генеративной лингвистике, поскольку
именно она возродила эту проблему. Уже само наименование
лингвистической теории, аттестуемой Н. Хомским как
генеративная, порождающая, должно наводить на
мысль, что она исходит из понимания языка как
объекта, обладающего творческими потенциями. Этому же
служат и многочисленные обращения Н. Хомского к
авторитету В. Гумбольдта, которого можно рассматривать
как самого последовательного сторонника идеи
творчества в языке. Но вместе с тем понятие творчества в
языке настолько запутано самим же Н. Хомским, что
требует особого разбора. Это тем более необходимо, что
оно, как указывалось, находится в тесной связи с
вопросом о статусе речи и языка в лингвистической
теории. При этом придется привести довольно большое
количество цитат, но это, видимо, неизбежно.
Нам необходимо будет выяснить здесь три вопроса:
1. Применительно к чему — языку или речи — говорит
Н. Хомский о творческом аспекте; 2. Что понимает
20

Н. Хомский под творчеством в языке; 3. Почему
лингвистическая теория Н. Хомского именуется
генеративной (или порождающей), т. е., видимо, базируется на
понятии творчества в языке.
Что касается первого вопроса, то он предельно ясен.
Н. Хомский пишет: «Грамматика — это устройство,
которое, в частности, задает бесконечное множество
правильно построенных предложений и сопоставляет
каждому из них одну или несколько структурных
характеристик. Возможно, такое устройство следовало бы
назвать порождающей грамматикой для
отличия его от описательных утверждений, которыми
определяется лишь инвентарь участвующих в структурных
характеристиках элементов и их конкретных
вариантов... Порождающая грамматика, фактически
усвоенная тем, кто изучил конкретный язык, представляет
собой некоторое устройство, которое, используя соссю-
ровские термины, мы можем назвать языком —
langue»11. Поскольку же между порождающей
грамматикой (порождающим устройством) и языком ставится
знак равенства, постольку теория этой грамматики —
генеративная теория — есть вместе с тем теория языка.
Н. Хомский многократно открещивается от речи
(которая у него трактуется как использование устройства для
порождения правильных предложений, т. е. языка, и
которая в дальнейшем будет соответственно
именоваться употреблением — performance), указывая на
сложность этого явления. «Естественно предположить,
что серьезное изучение реальной речевой деятельности
возможно лишь в той степени, в какой мы понимаем
сущность порождающих грамматик, которые
усваиваются изучающими язык и применяются говорящими или
слушающими. Знаменитое соссюровское положение о
логической первичности изучения языка — langue (и
порождающих грамматик, описывающих langue)
представляется вполне справедливым» 12.
Н. Хомский. Логические основы лингвистической теории.
«Новое в лингвистике», вып. IV. М., 1965, стр. 467.
Там же, стр. 468. Видимо, и тут не следует забывать того
противоречивого положения, что, настаивая на логической
первичности изучения язык а, Соссюр считал язык как
объект изучения производным от речи. («Исторически факт
речи всегда предшествует языку».)
21

Впрочем, такая позиция удовлетворила не всех
языковедов, и Н. Хомскому было сделано много упреков в
этой связи, которые в самой общей форме можно
свести к тому, что игнорирование речи (употребления) в
генеративной теории значительно сужает ее
объяснительные возможности и поэтому она не способна
охватить многие факты языка. В ответ на эту критику
Н. Хомский признал важность изучения употребления
(речи), но при этом стал ссылаться на то, что
изучение употребления возможно лишь после изучения
компетенции, устанавливая таким образом
последовательность процедур исследования — сначала компетенция,
а потом употребление, которое в дальнейшем вберет в
себя и компетенцию 13. «Вообще говоря, по-видимому,
изучение моделей употребления, включающих в себя
порождающие грамматики, может быть плодотворным;
более того, трудно представить себе какую-либо другую
базу, на которой можно развить теорию употребления.
Генеративную грамматику много критиковали на том
основании, что она уклоняется от изучения
употребления в пользу изучения лежащей в основе употребления
компетенции. Факты, однако, говорят о том, что
немногие исследования употребления... проводились в
качестве побочного продукта исследований в области
генеративной грамматики... Таким образом, эта критика
необоснованна и лишь вводит в заблуждение» 14.
Факты, впрочем, так же, как и вся исследовательская
практика генеративной лингвистики, говорят совсем о
другом. А самое главное, не следует забывать об общей
направленности теории порождающих грамматик. Эта
13 Такую последовательность процедур исследования также никак
нельзя признать безусловной. Так, например, И. Бар-Хиллел
в рецензии на кн. J. Lyons. Introduction to Theoretical
Linguistics. Cambridge, 1969, пишет: «Я уже выражал свое
несогласие с концепцией Хомского и других относительно того, что
более или менее полное развитие адекватной теории
компетенции есть обязательная предпосылка для развития теории
употребления. То, что это не может обстоять таким образом,
видно из того простого факта, что сама адекватность
конкретной теории компетенции может быть определена только на
базе употребления — с теорией или без теории» («Semiotica»,
vol. I (1969), N 4, p. 457). Это рассуждение фактически
исходит из признания первичности речи и полностью согласуется
с положением о том, что речь больше языка.
14 N« Chomsky. Aspects of the Theory of Syntax, p. 15.
22

направленность многократно декларировалась Н. Хом-
ским, она лежит в ее основе, и поэтому неразумно
вступать в противоречие с самим собой. Генеративная
теория в том виде, в каком она ныне существует,
фактически интересуется только той областью
лингвистического исследования, которая именуется языком
(компетенцией). Поэтому и вопрос о творчестве она решает
применительно к языку. И это будет справедливый и
обоснованный ответ на первый вопрос.
Обратимся теперь ко второму вопросу — что
понимает Н. Хомский под творчеством в языке, или (в
другой формулировке) творческим аспектом языка. На
этот вопрос ответить сложнее — уже и сама эта
двойственность формулировки дает возможность разного
толкования этого вопроса. И, по сути говоря, это
различие дает себя знать при знакомстве с разными
работами Н. Хомского.
О творческом аспекте языка Н. Хомский говорит
почти в каждой из своих книг, а в «Картезианской
лингвистике» (которая, как пытаются доказать некоторые
ученые, на поверку оказывается вовсе не
картезианской 15) уделяет этому вопросу специальную большую
главу. Если первоначально он говорит об этом
мимоходом, то уже в своем докладе на IX Международном
конгрессе лингвистов — «Логические основы
лингвистической теории» и в книге «Current Issues in
Linguistic Theory», во многом, правда, повторяющей текст
доклада, стремится достаточно подробно изложить свою
точку зрения. Это внимание к «творчеству» понятно,
учитывая, что помимо всего прочего именно в нем
Н. Хомский видит тот демаркационный признак, кото-'
рый должен категорическим образом отделить
генеративную теорию от всех видов таксономических
описаний.
В указанных двух работах Н. Хомский обвиняет
Ф. де Соссюра в том, что он со своей концепцией языка
(langue) и стремлением находить в языке системы
элементов, а не системы правил, отвратил современную
лингвистику от проблемы творчества в языке, хотя
ранее ею много занимались. Но, впрочем, «вообще в сов-
См., например* Н. А а г s 1 е f f. The History of Linguistics " and
Professor Chomsky. «Language», vol. 46 (1970), N 3.
23

ременных лингвистических описаниях «творческому»
аспекту языка уделяется мало внимания» 16, что, конечно,
очень нехорошо. Всячески подчеркивая важность этого
аспекта и объясняя свое понимание его, Н. Хомский
танцует от В. Гумбольдта. Создается даже впечатление,
что Н. Хомский последовательно развивает идеи
В. Гумбольдта. Но в действительности дело обстоит не
совсем так. Несмотря на длинные цитаты в переводе и
в немецком оригинале из работ В. Гумбольдта
(фактически речь идет об одной — «О различии строения
человеческих языков и его влиянии на духовное развитие
человеческого рода», и это печально, так как его ранняя
работа — «О сравнительном изучении языков
применительно к различным эпохам их развития» — позволяет
более ясным образом понять те вопросы, которые
интересуют Н. Хомского и которые в последней большой
работе В. Гумбольдта выражены значительно
сложнее), тот В. Гумбольдт, на которого ссылается Н.
Хомский, это Гумбольдт в интерпретации Хомского,
Гумбольдт, рассматриваемый через призму генеративной
теории и не очень похожий на себя.
Н. Хомский пишет: «...Мы располагаем мнением
Гумбольдта: «Язык следует рассматривать не как
мертвый результат порождения, а скорее как сам
процесс порождения («Man muß die Sprache
nicht sowohl wie ein todtes Erzeugtes, sondern weit
mehr wie eine Erzeugung ansehen»).
Сущность каждого языка Гумбольдт видит в его
специфической форме (не смешивать с «внутренней
формой»!). Форма языка — это постоянный и
неизменный фактор, лежащий в основе любого нового
конкретного речевого акта и определяющий значимость этого
акта. Именно отображение формы языка в мозгу
говорящих и позволяет им понимать друг друга, то есть
правильно пользоваться языком» 17. Позволим себе
продолжить эту цитату уже по другой книге, так как в ней
с большей четкостью выделяются важные, с точки
зрения Н. Хомского, моменты: «Эта характерная форма
определяет и присутствует в каждом отдельном лингви-
16 Ы. X о м с к и й. Логические основы лингвистической теории,
стр. 479.
17 Там же, стр. 473.
24

стическом элементе. Роль и значение каждого
индивидуального элемента может быть определена только
при рассмотрении его в его отношении к форме,
лежащей в основе этого элемента, то есть в отношении к
фиксированным порождающим правилам,
детерминирующим способ его образования. Понятие «формы» как
«генеративного процесса» лежит в основе всей
трактовки Гумбольдтом природы языка...» 18.
Итак, как явствует из приведенных цитат, язык есть
постоянный процесс порождения, а порождение
определяется формой языка (отображенной в мозгу
говорящих), поэтому форма и есть генеративный процесс.
Получается довольно длинная цепь последовательной
подмены одного понятия другим: язык-мюрождение->-
форма-^генеративный процесс, что не способствует
прояснению общей картины. И есть основание думать,
что В. Гумбольдт тут не при чем. Э. Кассирер в свое
время указывал, что нельзя стараться понять В.
Гумбольдта по отдельным кусочкам его работ, что каждый
такой кусочек надо рассматривать в контексте всей
концепции В. Гумбольдта, которая обладает большой
целостностью, а если брать его концепцию по кусочкам,
то с их помощью можно доказать все, что угодно. (Как,
например, отнесся бы Н. Хомский, вслед за Ф. де Сос-
сюром твердо ставший на почву языка, к следующим
словам В. Гумбольдта, взятым, кстати говоря, из того
же самого абзаца, из которого он приводит свои
цитаты: «...Во всех исследованиях, стремящихся вникнуть
в живую сущность языка, следует в первую очередь
сосредоточивать внимание на связной речи.
Расчленение языка на слова и правила — это только мертвый
продукт научного анализа»19.)
Аргументация без основательных экскурсов в
общелингвистическую концепцию В. Гумбольдта неизбежно
выглядит голословной, но даже и общее знакомство с
работами В. Гумбольдта дает достаточно оснований для
убеждения в том, что отождествления, которые делает
Н. Хомский, неправомерны и основаны на довольно
произвольных интерпретациях. В. Гумбольдт действи-
18 N. Chomsky. Current Issues in Linguistic Theory. The Hague,
1967, p. 17.
J9 В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и
его влиянии на духовное развитие человеческого рода, стр. 91.
25

тельно предлагал изучать язык как деятельность, а не
как продукт деятельности, и именно поэтому
«необходима все повторяющаяся деятельность, чтобы можно
было познать сущность живой речи и создать верную
картину живого языка»20, из чего В. Гумбольдт и делал
вывод, что сущность языка заключается в его
воспроизведении21. Так как «эта деятельность осуществляется
постоянным и однородным образом» 22 в каждом
отдельном языке, В. Гумбольдт и связывает ее с понятием
формы, которая «представляет собой сугубо
индивидуальный (выделено мной. — В. 3.) способ,
посредством которого народ выражает в языке мысли и
чувства» 23. (Мимоходом следует отметить, что Н. Хом-
ский ухитрился этому истолковываемому через
индивидуальную форму творческому аспекту языка навязать
универсальность.) Форму, продолжает В. Гумбольдт,
не легко уловить (по сути, наличие ее в первую очередь
устанавливается на основании того факта, что языки
разны), «и так как нам не дано познать форму языка
во всей ее совокупности и цельности, и так как мы
узнаем о ее сущности только по отдельным проявлениям,
то нам не остается ничего другого, как формулировать ее
регулярность в виде мертвого общего понятия»24. Со«
вершенно очевидно, что все это очень далеко от
«генеративных процессов» и имеет мало общего с
творческим^ аспектом языка. Если бы Н. Хомский
действительно захотел опереться на В. Гумбольдта при
описании творческого аспекта языка, ему надо было бы
обратиться к другим разделам книги В. Гумбольдта, и
именно к тем, где говорится о связи деятельности
языка с деятельностью мысли.
Но Н. Хомский не довольствуется В. Гумбольдтом и
в поисках поддержки концепции творческого характера
языка спускается еще дальше в глубь веков. Так он
приходит к картезианской лингвистике.
Как уже указывалось выше, в книге
«Картезианская лингвистика» проблеме творческого аспекта языка
20 В. Гумбольдт. Ук. соч., стр. 91.
21 В. Гумбольдт. Ук. соч. Кстати, и «деятельность», и
«воспроизведение» отнюдь не равнозначны «порождению».
22 В. Гумбольдт. Ук. соч., стр. 91.
23 Там же, стр. 92.
24 Там же.
26

посвящена специальная большая глава («Творческий
аспект употребления языка»), где эта проблема
прослеживается подробно и в исторической
последовательности—от Декарта до В. Гумбольдта и А. Шлегеля. При
этом выясняется, что В. Гумбольдт был прямым
продолжателем картезианской научной традиции, хотя кое
в чем и уклонялся от нее («Гумбольдт оставался в
пределах картезианской концепции»25), а всех
картезианцев в целом надо рассматривать как непосредственных
предшественников генеративной теории в разработке не
только проблемы творчества в языке, но и других
проблем — лингвистических универсалий, врожденности
языковой способности, овладения языком и др., — и, шире
говоря, как соратников и союзников в борьбе за
рационалистское мировоззрение (и низвержение
эмпирического). Не вдаваясь в подробное изложение взглядов
картезианцев и комментариев самого Н. Хомского по
этому поводу, обратимся к тому «рациональному»
зерну, которое Н. Хомский извлек из своих исторических
исследований применительно к разбираемой нами
проблеме, — творческому аспекту языка. Н. Хомский в
следующих словах резюмирует свои выводы: «Суммируя,
мы можем сказать, что фундаментальный вклад,
сделанный тем направлением, которое мы называем
«картезианской лингвистикой», заключается в наблюдении,
что человеческий язык в его нормальном использовании
свободен от контроля независимо отождествляемых
внешних стимулов или внутренних состояний и не
ограничивается какой-либо практической коммуникативной
функцией, в отличие, например, от языка животных.
Таким образом, он свободно используется в качестве
инструмента свободной мысли и самовыражения.
Безграничные возможности мысли и воображения находят
свое выражение в творческом аспекте пользования
языком. Язык обладает конечными средствами, но
беспредельными возможностями выражения, ограниченными
лишь правилами образования понятий и образования
предложений, которые, будучи частично
индивидуальными и идиосинкретическими, а частично
универсальными, составляют общечеловеческую способность.
Конечно, специфицируемая форма каждого языка (в сов-
N. Chomsky. Cartesian Linguistics. N. Y. — Lond., 1966, p. 21.
27

ременных терминах — его порождающая грамматика)
образует «органическое единство», обусловливающее
взаимоотношение ее базовых элементов и лежащее в
основе всех индивидуальных ее манифестаций,
которые потенциально бесконечны»26. Как видно из этой
цитаты, проблема творческого аспекта получает новые
черты сравнительно с прежними определениями. Она
расширяет свои границы, увлекая за собой
генеративную теорию. Но можем ли мы сказать, что
теоретические результаты исторических изысканий Н. Хомского
действительно лежат в основе генеративной теории r
том ее виде, в каком она излагается в книгах Н.
Хомского, не в декларативной их части, а в, так сказать,
деловой части, дающей конкретные правила описания
реальных и потенциальных правильных предложений?
Нет, этого сказать нельзя. Все, о чем говорилось в
приводимых высказываниях В. Гумбольдта и
многочисленных картезианцев, имеет отношение к генеративной
теории только в одном и самом общем смысле, и именно
в том, что при построении адекватной теории языка
никак нельзя игнорировать тот аспект языка, который
именуется творческим. Тезис о творческом
использовании языка играет роль отправного пункта
генеративной теории, но он не находит в ней ни воплощения, ни
разрешения, несмотря на все попытки Н. Хомского
убедить нас, что генеративная теория и есть не что иное,
как переформулирование в современных терминах этого-
тезиса.
И все же, несмотря на все очевидные натяжки и
довольно свободные интерпретации, которые при этом
допускает Н. Хомский, его можно понять. Н. Хомскому
приходится противостоять в его теоретической работе
лингвистической концепции, базирующейся на бихейвио-
ризме. Н. Хомский, обращаясь и к В. Гумбольдту, и к
картезианцам, стремится мобилизовать все активные
силы, чтобы пробить каменную стену бездушного, унылого,
плоского, ограниченного и самовлюбленного
таксономического описательства, задавившего лингвистику
последних десятилетий. Успех таксономического
описательства надо приписать тому, что его внедрение
сопровождалось боевыми лозунгами структурализма и осуществ-
76 N. Chomsky. Cartesian Linguistics, p. 29.
28

лялось под флагом приобщения лингвистики к точным
методам, которые сами по себе бесспорно хорошие
вещи, но им нельзя было давать вырождаться в голый
техницизм, использовать их для превращения науки о
языке в канцелярию от лингвистики. Нельзя было
ставить метод впереди теории, или, говоря словами
Н. Хомского, нельзя было забывать о классических
больших проблемах языкознания, среди которых,
пожалуй, наибольшей взрывной силой обладает проблема
творческого аспекта языка. Она неизбежно тянет за
собой и многие другие большие проблемы. Надо думать,
именно поэтому она и привлекла такое пристальное
внимание Н. Хомского. Опираясь на нее, он стремится дать
в своей теории конкретный, но отнюдь не обязательный
пример использования обретенной лингвистикой новой
силы—точных методов для решения упомянутых
классических больших проблем науки о языке.
Что же касается того, какое преломление и
конкретное выражение получает тезис о творческом аспекте
языка в генеративной теории, то тут все обстоит
довольно просто. Н. Хомский многократно повторял и
продолжает повторять, что творческий аспект использования
языка состоит в «способности говорящих строить и
понимать не слышанные ранее предложения»27. Иными
словами, он состоит в умении оперировать знанием
языка — компетенцией — таким образом, чтобы,
опираясь на это знание, говорящий мог строить новые
правильные предложения, а слушающий мог понимать их.
Соответственно генеративная грамматика «стремится
охарактеризовать в возможно более нейтральных
терминах знание языка, которое образует основу для
конкретного использования языка говорящим и
слушающим» 28. Таким образом, генеративная теория целиком
направлена на изучение компетенции (знания языка)
как основы всех речевых актов, но следующего и
самого важного шага не делает. Создается впечатление, что
в этой ситуации тезис о творческом аспекте языка и
выдвигаемые им конкретные задачи уходят в, так
сказать, не парадной части генеративной лингвистики на
задний план. Подобно герольду, он возвестил о начале
27 Н. Хомский. Логические основы лингвистической теории,
стр. 567.
28 N. Chomsky. Aspects of the Theory of Syntax, p. 9.
29

турнира в честь прекрасной дамы и затем ретировался,
освобождая место для последующих рыцарских
баталий, в пылу которых забывается прекрасная дама. Это
заключение создает основу для ответа на третий
вопрос.
Третий вопрос формулируется следующим образом:
почему все же лингвистическая теория Н. Хомского
именуется генеративной (т. е. порождающей)?
В основе генеративной (порождающей) лингвистики
естественным образом лежит понятие порождения,
или генеративного процесса. Уяснив это
понятие, мы приблизимся и к пониманию задач
генеративной (порождающей) лингвистики. Выше уже
указывалось, как обычно поступает лингвист, когда он из
корпуса «извлекает» грамматику. Лингвист стремится
установить некоторую совокупность регулярностей
(правил), которые были бы способны объяснить образование
всех высказываний, содержащихся в наличном
корпусе. Но мы можем исходить из предположения, что
установленные нами правила сохраняют свою силу для
образования любого высказывания на данном языке, и
рассматривать таким образом засвидетельствованные в
реальном корпусе высказывания как некоторую
совокупность случаев реализации потенциально возможных
(и безграничных в количественном отношении)
высказываний, построенных на основе установленных правил.
Любое лингвистическое описание, которое
рассматривает описание реальных высказываний как членов более
широкого класса потенциальных высказываний,
следующих установленным правилам, имеет право называться
порождающим, или ген ер ативны м, Для такого
описания фундаментальным принципом является то
обстоятельство, что оно охватывает только те
высказывания, которые следуют установленным правилам (а не
любые). Поэтому, рассматривая ту или иную
последовательность слов с точки зрения соответствия
построения их установленным правилам, мы определяем,
порождаются ли (генерируются) они указанными
правилами или нет. В первом случае они признаются
правильными или грамматичными высказываниями и
подлежат описанию, а во втором (негативном) случае
признаются неправильными (неграмматичными) и остаются
за пределами описания.
30

Это весьма общее определение порождения
(генеративного процесса) лежит в основе более специальных.
Генеративное описание называют проективным (или
предиктивным) в том смысле, что оно проецирует
установленные в реальном корпусе грамматические
правила на широкий круг потенциальных высказываний.
По-другому можно сказать, что генеративное описание
рассматривает реальный корпус как «выборку»
бесконечного класса потенциальных правильных
предложений (что представляет собой иную формулировку
вышеприведенного общего определения порождения).
Генеративную грамматику именуют также
эксплицитной, и в этом случае термин «порождение» трактуют в
логико-математическом смысле, в соответствии с
которым порождение означает перечисление посредством
некоторого правила (разрешающей процедуры). В
применении к генеративному описанию при этом говорят о
«структурном описании» или «структурной
характеристике» высказываний, подлежащих перечислению на
основе этой характеристики. Усвоение генеративной
теорией данного логико-математического понимания
термина «порождение» обусловило строгую и точную
спецификацию грамматических правил и их
употреблений, т. е. способствовало формализации
грамматической теории.
Хотя сам термин «порождение» (генеративный
процесс) в своей «внутренней форме» обнаруживает
несомненную связь с идеей творчества и хотя в
декларативной части своей теории Н. Хомский ставит эту идею
во главу угла, ни один из приведенных смыслов
термина «порождение» не может быть признан производным
от данной идеи. Этого и не может быть, так как гене-ч
ративная теория ориентирована, как указывалось, на
язык, за пределами которого остается «речевой
остаток», сосредоточивающий в себе все действительные
творческие потенции, связанные, как указывали и
картезианцы, с мыслью. Это утверждение, в сущности
говоря, признает и сам Н. Хомский, когда пишет: «Во
избежание бесконечных недоразумений, вероятно, имеет
смысл еще раз повторить, что генеративная
грамматика не является моделью для говорящих или
слушающих... Когда мы говорим о грамматике как о
порождении предложений с определенным структурным опи-
31

санием, мы просто имеем в виду, что грамматика
придает это структурное описание предложениям. Когда
мы говорим, что некоторое предложение обладает
определенной деривацией, имея в виду конкретную
генеративную грамматику, мы ничего не говорим
относительно того, как говорящий или слушающий может
практически поступать, чтобы построить такую
деривацию. Эти вопросы принадлежат теории использования
языка — теории употребления (performance).
Несомненно, разумная модель использования языка включит в
качестве базового компонента генеративную
грамматику, которая выражает знание языка говорящим и
слушающим. Но эта генеративная грамматика сама по
себе не предписывает характер или функционирование
модели восприятия или модели производства речи»29.
И сознавая очевидное противоречие между идеей и
исполнением, между наименованием теории и ее
методикой, Н. Хомский заключает: «Возникающая в этой
связи путаница носит настолько упорный характер, что
представляется своевременным произвести изменение
терминологии. И все же я думаю, что термин
«генеративная грамматика» вполне уместен и должен
сохраниться в употреблении. Термин «генеративный» знаком
по употребляемому и здесь его логическому смыслу, в
частности, из теории комбинаторных систем Поста.
Далее, термин «генерировать» (порождать)
представляется наиболее подходящим переводом гумбольдтского
термина erzeugen, который он часто употребляет, как
кажется, в том же самом смысле, что и здесь.
Поскольку это употребление термина «генерировать»
(порождать) утвердилось как в логике, так и в традициях
лингвистической теории, я не вижу поводов для
пересмотра терминологии»30.
Вот теперь, видимо, все ясно. Хотя само
наименование развиваемой Н. Хомским теории — генеративной
теории — как бы предполагает воплощение в ней идеи
о творческом аспекте языка, в действительности этого
нет. Из-за такого рода несогласованности между
наименованием и содержанием теории возникают всяческие
недоразумения. Но они могут быть сняты, если исходить
29 N. С h о m s k v. Aspects of the Theory of Syntax, p. 9.
30 Ibid.
32

из тех специальных определений понятия «генеративно-
сти», которые приводились выше.
Конечно, важно разобраться в некоторых неясностях
лингвистической теории, занимающей одно из
центральных мест в современной науке о языке, но едва ли
стоило бы уделять этому столько места, если бы
сделанные нами при этом выводы и наблюдения
замыкались лишь интересами этой теории. Проблема
творческого аспекта языка, конечно, гораздо шире
генеративной теории, и если данная проблема оказалась не
решенной Н. Хомским, это не значит, что от нее надо
отвернуться. Как раз наоборот — как выяснилось с
достаточной очевидностью, слабость генеративной теории
заключается в неспособности ее справиться с
проблемой творчества, и происходит это в силу того, что
генеративная теория изолируется от речи (употребления).
1.4. СТАТУС ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ КОМПЕТЕНЦИИ
Этот раздел придется начать с констатации очевидных
и даже тривиальных истин, которые, однако, должны
лежать в основе всякого исследования языка,
независимо от того, на каком уровне абстракции проводится это
исследование и какими методами. Без учета этих
тривиальных истин никакое исследование языка и ни одна
лингвистическая теория не может быть адекватной, так
как обходит самый важный и конструирующий весь
языковой механизм фактор.
Язык — не сам по себе. Он не мыслим вне
человека. Но и это еще не все. Язык — постольку для меня,
поскольку он — для других. Он всегда предполагает
собеседника, который представляет собой не пассивное
и бесстрастное воспринимающее устройство, а
равноправного участника в том колдовском действе,
которое именуется языком. Поэтому на язык надо смотреть
с двух сторон: со стороны говорящего и со стороны
слушающего, но не просто слушающего, а и
понимающего то, что ему говорят. В этих условиях обе стороны
проявляют одинаково активное отношение к языку. Не
следует закрывать глаза на тот бесспорный факт, что
такая ситуация, обеспечивающая равно активное
участие говорящего и слушающего, существует только в
речевом акте.
2 В. А. Звегинцев
зз

Теория порождающих грамматик как будто
считается с фактом двухсторонности языка, так как, говоря о
творческом аспекте языка, указывает, что он состоит в
«способности говорящих строить и понимать не
слышанные ранее предложения» (выделено мной. — В. 3.).
Следуя традиции, можно было бы отрезать второй конец
языка и отнести понимание (вместе со слушающим,
осуществляющим понимание) к психологии. Но Н. Хом-
ский не идет на это. Более того, он стремится слить две
науки и объявляет лингвистику разделом психологии и,
в частности, тех ее частей, которые изучают процессы
познания и мышления. «Говоря более обще, — пишет
он, — я думаю, что по большому счету значение
исследования языка кроется в том факте, что в этом
исследовании можно дать относительно четкую и ясную
формулировку некоторых центральных вопросов
психологии и получить массу относящегося к ним
материала» 31. С этим (в общей форме) нельзя не
согласиться. Но при такой постановке вопроса одинаковую силу
могут иметь как лингвистические, так и психологические
аргументы. Впрочем, вовсе не обязательно выходить за
пределы лингвистики. Было бы достаточно, если бы
генеративная теория проявила простую
последовательность и действительно учла понимание при
формулировании основных своих положений, имея в виду, что
понимание — не только необходимый психологический
фактор «творчества» в языке, но и обязательное
лингвистическое условие деятельности языка. Ведь и, по
сути дела, «творческим» является всякий акт деятельности
языка (или, по терминологии генеративной лингвистики,
всякое нормальное и обычное употребление языка).
К сожалению, требуемой последовательности Н. Хомский
не проявил и в действительности предлагает нам
взглянуть на язык лишь с одной его стороны, которая не
обеспечивает исчерпывающего проникновения в механизм
языка. Эта сторона именуется знанием (компетенцией)
языка и, как указывалось, ничего творческого даже б
самом ограниченном смысле не содержит.
Во избежание недоразумений еще раз обратимся к
одному из многочисленных определений языкового зна-
31 N. С h о m s k у. Language and Mind, p. 59.
34

ния. «Представляется ясным, что мы должны
рассматривать языковую компетенцию — знание языка — как
абстрактную систему, лежащую в основе поведения,
систему, состоящую из правил, которые взаимодействуют с
целью задания формы и внутреннего значения
потенциально бесконечного числа предложений»32. Указав,
что такое определение есть всего лишь экспликация
идей В. Гумбольдта о «форме языка», Н. Хомский еще
раз повторяет, что язык следует понимать именно как
«рекурсивно порождаемую систему, где законы
порождения фиксированны и инвариантны, но сфера и
специфический способ их применения остаются совершенно
неограниченными»33. Как видно, языковое знание
имеет в виду лишь те знания, которые необходимы для
построения предложения, — это однобокие знания. Они не
рассчитаны на понимание. Очевидно, предполагается,
что, если этих знаний достаточно, чтобы строить
грамматически правильные предложения, сама их
правильность обеспечивает их понимание. Таким образом,
«грамматичность» предложений снимает вопрос об их
понимании. Или, говоря в более общем плане,
лингвистическое определение «грамматичности» предложений
делается обязательным и для психологической
реальности процессов понимания.
Двухсторонность языка, правда, подсказывает
возможность более широкого истолкования языкового
знания. Мы могли бы утверждать, что языковое знание
заключается не просто в знании правил построения
грамматически правильных предложений, но в умении
строить их так, чтобы они были понятны собеседнику.
С этой точки зрения знания только тогда
действительно языковые знания, когда они апробированы
пониманием собеседника, из чего следует, что языковые
знания— производные от двух величин. Когда же они
ставятся в зависимость от одной величины, они не
способны обеспечить языку выполнение его функций.
Другими словами, человек, наделенный лишь теми
языковыми знаниями, которые описываются в теории
порождающих грамматик, не способен к общению с
собеседниками. Он просто для этого недостаточно вооружен.
32 N. С h о m s k v. Language and Mind, p. 62.
33 Ibid., p. 63.
2*
35

Но теория порождающих грамматик не считается с
этим обстоятельством, она сознательно от него
абстрагируется.
Когда лингвист имеет дело с идеализированными
предложениями, изъятыми из условий их речевого
функционирования (что многократно подчеркивается в
теории порождающих грамматик), получаемое в итоге
лингвистическое описание не отражает всей
совокупности факторов, принимающих участие в использовании
языка с целью общения. Для того чтобы добиться
понимания, недостаточно обладать лишь чисто
лингвистическими знаниями, необходимы еще некоторые
дополнительные и весьма существенные знания, которые
устанавливают, когда, где и как следует употреблять
предложения. Таким образом, процедура построения
предложений на основе лингвистических знаний
должна сопровождаться иитерпретативной процедурой на
основе коммуникативной компетенции. Это
обстоятельство получает все более широкое признание, и мы уже
располагаем рядом конкретных опытов построения ин-
терпретативных процедур и переформулировки
лингвистической компетенции в коммуникативную
компетенцию.
По определению, например, А. Чикуреля34,
концепция иитерпретативной процедуры представляет
механизм, дающий возможность члену общества определять
ситуационную релевантность его лингвистических и
социальных знаний. Интерпретативная процедура
обладает онтологическим статусом небольшого набора
инвариантных пресуппозиций или конститутивных правил,
включаемых в модель члена общества.
Интерпретативная процедура позволяет члену общества понимать
контекстно связанные ситуации через посредство
ориентации и инструктирования его относительно
релевантности конкретных аспектов внешних условий, в которых он
находится, лингвистического, паралингвистического и
кинетического поведения участников коммуникативного
процесса и их социально обусловленных нормативных
реакций. Особенности внешних условий, социальное
34 А. С i с о и г е 1. Generative Semantics and the Structure of
Social Interaction. «International Days of Sociolinguislic^\ Rome.
1969.
36

знание и лингвистические формы преобразуются
членом общества в набор инструкций, подвергающихся
постоянной интерпретации и реинтерггретации по мере
того, как развертывается процесс общения.
Коммуникативная компетенция, которой посвящено
несколько работ Делл Хаймза35, В. Лабова36 и др.,
может быть представлена в разных видах с более или
менее дифференцированными своими компонентами. В
наиболее компактной форме она включает в себя: 1.
Социальные знания, 2. Лингвистические знания, 3.
Интерпретирующую способность. Изучение
коммуникативной компетенции все более и более сливается с
проблемой пресуппозиций, значение которых признает и
Н. Хомский37 и которым ниже отведена особая часть
настоящей работы.
Все усиливающееся внимание к исследованиям
указанных «экстралингвистических» сторон деятельности
общения посредством языка безусловно отражает
неудовлетворенность той моделью чистых
лингвистических знаний, которую дает нам теория порождающих
грамматик.
Впрочем, эта модель как будто дает возможность
обойти все вопросы, поднимаемые приведенными выше
аргументами и направлениями исследования.
Генеративная лингвистика, как кажется, имеет полное
основание заявить, что языковая компетенция, понимаемая
как абстрактная система правил порождения
предложений, не должна интересоваться конкретными
условиями порождения предложений и может не учитывать
понимания собеседника. Независимо от того, где, когда
и как произносятся предложения, абстрактная система
правил порождения во всех случаях остается
неизменной. Ведь и мрамор, используется ли он для
изготовления ступеней в обыкновенном доме или для ваяния
85 D. Hymes. On Communicative Competence. Yeshiva, 1966; Idem.
Models of Interaction of Language and Social Setting. «Journal
of Social Issues», 1967, vol. 23; Idem. Linguistic Theory and
the Functions of Speech. «International Days of Sociolinguistics»,
Rome, 1969.
36 W. Labov. The Study of Language in its Social Context.
«Studium Generale», 1970, vol. 23.
97 N. Chomsky. Deep Structure, Surface Structure and Semantic
Interpretations. «Studies in General and Oriental Linguistics»,
Tokyo, 1970.
37

бессмертных произведений искусства, всегда сохраняет
одни и те же свои физические свойства, изучаемые в
соответствующем разделе науки.
Однако в действительности все обстоит не так
просто, и не только потому, что язык и глыбу мрамора
нельзя ставить в один ряд, хотя и в этом соображении
есть известная доля истины. Следует учитывать
те отнюдь не обусловленные природой объекта
ограничения, которые с самого начала сопровождают
определения языковой компетенции, как абстрактной системы
правил порождения предложения. Эти постулируемые
ограничения входят в условие выведения этой
абстрактной системы. Еще до начала установления процедуры
извлечения такого рода лингвистической компетенции
происходит размежевание областей исследования (т. е.
выгораживание языка и его изоляция от речи) и
идеализация этой области, или, иными словами,
предварительная подготовка ее в том направлении, которое
обеспечивает выведение абстрактной системы правил.
Следовательно, представление языковой компетенции как
абстрактной системы правил, абсолютно равнодушных
к условиям своего осуществления, является прямым
производным от исходного представления языка как
абстрактного образования, не отражающего в
сколько-нибудь полном виде действительных качеств того
механизма, который обеспечивает общение и который, как
указывалось, по самой своей сущности двухсторонен.
В лингвистической действительности (говоря языком
генеративной лингвистики) каждое проявление
языковой компетенции при порождении предложения есть
употребление. И, в частности, порождение смыслового
содержания предложения, так же, как и его понимание,
осуществляется не по рецептам собственно языкового
знания, а с учетом всех тех многообразных условий, в
которых выступает употребление и которые, как
отмечалось выше, ныне объединяются в совокупности
коммуникативной компетенции. Так, нас уверяют, что
предложение
1. I disapprove of John's drinking.
Мне не нравится, что Джон пьет
двусмысленно, что, обладая единой поверхностной
структурой, оно восходит к двум разным глубинным
структурам. Эксплицитно эту связь с разными глубин-
38

ными структурами можно представить (разрешить
двусмысленность) посредством преобразований:
2. I disapprove of John's drinking the beer.
Мне не нравится, что Джон пьет пиво
3. I disapprove of John's excessive drinking.
Мне не нравится, что Джон чрезмерно пьет
Эту процедуру разрешения двусмысленности
предложения через обращение к глубинным структурам (со
всеми прочими методическими сложностями) можно
принять как один из возможных способов описания
структурных особенностей предложений как фактов
языка, но она, конечно, никак не отражает
действительных процессов осмысления содержания
предложений и разрешения подобного рода двусмысленностей в
речевом употреблении, где они обычно вовсе не
являются двусмысленными, так как уточняются всеми теми
дополнительными факторами, которые трактуются либо
как коммуникативная компетенция, либо как система
сенциальных пресуппозиций, и поэтому вовсе не
нуждаются в разрабатываемом Н. Хомским аппарате
экспликации.
Совершенно очевидно, что если бы были сняты
ограничения, которые стоят у начал лингвистического
знания как системы абстрактных правил, и если бы
исходные предпосылки определения лингвистического знания
были расширены и приближены к лингвистической
действительности, то лингвистические знания предстали бы
перед нами в совершенно ином облике. Но правомерно
ли идти по этому новому пути, не апробированному
традицией? А главное, не выведут ли нас эти
нехоженые дороги за пределы лингвистики? Ответ на эти
вопросы, видимо, можно найти в знаменитых словах
В. Гумбольдта, которые не мешает вспомнить (тем
более что они упоминаются и в работах по порождающим
грамматикам): «По своей действительной сущности
язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый
момент преходящее... Язык есть не продукт
деятельности (ergon), а деятельность (energeia)»38. До самого
В. Гумбольдт. О различии строения человеческих языков и
его влиянии на духовное развитие человеческого рода. В кн.-
В. А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX вв. в
очерках и извлечениях, ч. I. M., 1964, стр. 90—91.
39

последнего времени лингвистика изучала язык как
продукт деятельности — из изложенного выше ясно, что это
относится и к теории порождающих грамматик.
Неужели она навсегда останется на этой территории и не
решится пойти по пути, который уже давно указан
приведенными словами Гумбольдта, и не отважится на
изучение языка как деятельности? Но дело, впрочем, не в
отваге, а в необходимости. Если мы действительно
намереваемся познать возможно полно природу языка,
этого пути не избежать.
Разумеется, сразу и с одного маху тут ничего не
сделаешь. Но с чего-то начинать надо, и предложение —
хорошее начало. Его изучение дает отличную
возможность уяснить, что относится к языку и что к речи, и в
каком отношении эти явления находятся друг с другом
применительно не только к предложению, но и к
другим лингвистическим единицам. Ставить же вопрос так
широко — это значит обратиться к рассмотрению
единиц различных лингвистических уровней, а стало быть,
и самих лингвистических уровней.
1.5. ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ УРОВНИ
В современных лингвистических теориях важную роль
играет проблема лингвистических уровней.
Лингвистические уровни строятся по-разному и на основе
различных принципов, и в этом находит, пожалуй, свое
наиболее яркое выражение несходство в понимании языка
и в методах его описания. Именно этим своим
качеством теория уровней представляет особый интерес, и
именно поэтому она будет рассмотрена и в данной
работе, в частности, с той целью, чтобы отчетливей
представить себе различия между языком и речью.
Само выделение лингвистических уровней не всегда
встречает благожелательное к себе отношение. Очень
ворчливо пишет, например, по этому поводу С. Д. Кац-
нельсон: «Среди модных словечек, получивших широкое
хождение в «новейшей» лингвистической литературе —
советской и зарубежной, — немалую роль играет слово
«уровень». Теперь редко говорят просто «морфология»
или «фонетика», а предпочитают говорить о
морфологическом или фонетическом «уровне». Если данное
словоупотребление имеет стилистическое назначение и при-
40

звано заменить такие тривиальные выражения, как
«лингвистическая дисциплина», «сфера языковой
системы» или «план», «плоскость», «аспект» языковой
структуры и т. д., то против него возражать не
приходится; это — дело вкуса. Но, говоря об «уровнях»,
обычно имеют в виду нечто более серьезное, а именно—
особую теорию строения языка, согласно которой
частные сферы языковой системы располагаются одна над
другой в строго регламентированном порядке
(«иерархия уровней»). Такое терминологическое использование
слова «уровень», или «ярус», нуждается, на наш взгляд,
в критическом рассмотрении»39. С. Д. Кацнельсона, в
частности, не устраивает процедура выделения
уровней. Он рассказывает о ней словами К. Тогебю (не
очень правоверного последователя Л. Ельмслева):
«Подразделяя фразу с помощью серии дихотомий на все
меньшие и меньшие единицы, можно дойти под конец
до далее неразложимых единиц, до морфем в плане
содержания и фонем в плане выражения»40. И
сопровождает это высказывание следующим комментарием:
«Язык в таком представлении — это разборная модель,
поддающаяся расчленению на части с сохранением их
структурной целостности и автономности и допускающая
возможность сборки модели из отдельных частей.
Определенный набор частей и правила их последовательной
сборки—вот все, что характеризует такую модель.
Структура понимаемого таким образом языка целиком
вытекает из членораздельности речи»41.
Если следовать за С. Д. Кацнельсоном, то к числу
лингвистических модников придется отнести и
А. М. Пешковского. Он, правда, не употреблял слова
«уровень», но предлагал таким же образом расчленять
язык, как это предписывал К- Тогебю: «Язык не
составляется из элементов, а дробится на элементы.
Первичными для сознания фактами являются не самые
простые, а самые сложные, не звуки, а фразы... Поэтому
нельзя, собственно, определять слово как совокупность
морфем, словосочетание как совокупность слов, а фразу
как совокупность словосочетаний. Все определения дол-
39 С. Д. К а ц н е л ь с о н. О теории лингвистических уровней. Сб.
«Вопросы общего языкознания». М., 1964, стр. 32.
40 Там же, стр. 35.
41 Там же.
41

жны быть выстроены в обратном порядке» 42. В
результате такого последовательного расчленения «сверху
вниз» и у А. М. Пешковского, видимо, также должна
получиться «разборная модель» языка.
Понимание языка как иерархии уровней обычно
связывается с представлением языка как сложного,
комплексного образования, что в свою очередь
обусловливает соответствующее отношение к понятию уровня.
Понятие лингвистического уровня можно
интерпретировать либо как факт языка, либо как конструкт
лингвистической теории. Как пишет Франтишек Данеш, «в
лингвистике Пражской школы эти уровни
рассматриваются как факты самого la langue, а не только как
простые конструкты лингвистической теории» 43. В
пользу такого решения говорит сам факт комплексности
системы языка, о чем пишет и видный представитель
Пражской (функциональной) школы лингвистики
Иозеф Вахек: «Комплексность системы находит свое
выражение в факте, что в пределах системы, взятой в
целом, можно выделить некоторое число субсистем или
уровней, каждый из которых имеет свою особую
структуру и, следовательно, свои специфические структурные
проблемы» 44. Однако при всей убедительности этих
соображений никак нельзя отвлечься от того бесспорного
обстоятельства, что постулирование уровня как факта
языка есть уже само по себе теоретическое положение,
которое к тому же не является общепринятым и входит
в систему взглядов Пражской лингвистической школы,
т. е. является принадлежностью определенной
лингвистической теории. К этому следует добавить
напоминание о том, что констатация факта как такового не
имеет никакой доказательной силы, если он
рассматривается вне научной теории. Мы, очевидно, примирим
намечающиеся здесь противоречия, если скажем, что с тео-
42 А. М. Пешкове кий. Еще к вопросу о предмете синтаксисе!.
«Русский язык в советской школе», 1929, № 2, стр. 52
43 F. D a n e s. On linguistic strata (levels). «Travaux linguistiques de
Prague». Prague, 1971, p. 127.
44 J. V а с h e k. The Linguistic School of Prague. Bloomington -
London, 1966, p. 28. И. Вахек при этом добавляет, что «при
всей специфичности этих уровней язык не представляет лишь
сумму их, полученную посредством простого процесса
сложения, а структуру более высокого порядка, в пределах которой
все уровни более или менее взаимосвязаны».
42

рией, постулирующей представление о языке как об
иерархии уровней, согласуется эмпирический факт
комплексности системы языка. И таким образом будем
исходить из признания иерархического строения языка
как лингвистической теории, правомерность которой
будет проверяться последующим ее соотнесением с
рассматриваемыми фактами.
В сущности, когда говорят о лингвистических
уровнях, имеют в виду не столько теорию строения языка,
сколько теорию описания языка, но, разумеется, одно
предполагает другое, и именно это обстоятельство, как
указывалось, привлекает к ним внимание. Какие же
уровни обычно выделяются? Отвечая на этот вопрос, мы
увидим, что в определении уровней довольно
причудливо смешиваются и общенаучные и лингвистические
принципы.
В логике довольно широко применяется выделение
двух уровней: уровня наблюдений (непосредственных
чувственных данных) и уровня конструктов
(абстрактных дедуктивных построений). Использование этих
уровней и построение на их основе лингвистических
теорий можно найти во многих работах.
Двухступенчатую систему уровней представляет собой,
например, принцип двойного членения, о котором много писал
А. Мартине. Согласно этому принципу в результате
первого членения получаются единицы, наделенные
значением (соотнесенностью с предметами мира
действительности), а второе членение полученные таким образом
единицы в свою очередь членит на составляющие их
элементы (фонемы), не обладающие значением. Таким
образом получается два ряда (уровня) единиц,
находящихся в разных отношениях к значению.
Усложненный вариант выделения уровней по
знаковому принципу представляет теория Л. Ельмслева о
двух планах языка — плане содержания и плане
выражения (с дальнейшими внутренними членениями), ниже
которых располагаются фигуры, участвующие в
построении знаковых языковых образований. По двум
координатам располагает свои уровни и Ч. Хокетт. По
одной координате (их он, собственно, и называет
уровнями, или, точнее, «форматными уровнями» — size
levels) следуют друг за другом дифференциальные
признаки, фонемы, микросегменты, макросегменты и фоне-
43

тические фразы, а по другой — морфемы, слова, фразы,
простые предложения и сложные предложения 45.
I Однако более стандартная форма представления
языка в виде уровней (и их иерархия) имеет следующий
порядок: фонемы, морфемы, слова, предложения.
Разумеется, и эта «традиционная» последовательность
лингвистических уровней допускает всякого рода вариации.
Например, у Дж. Трейгера и Г. Смита схема уровней
(или рангов) излагается следующим образом. В самом
низу располагается нулевой уровень, образуемый
биологическими и иными «материальными»
предпосылками речевого процесса. Далее идут три фонологических
уровня: фонация, аллофоника и фонетика. Затем три
грамматических уровня: морфофонемика, морфология и
синтаксис. И, наконец, три семиологических уровня:
коллокация (расположение), обозначение и предметная
отнесенность. Венчается эта постройка
экстралингвистической реальностью, служащей содержанием
речевых форм 46.
Наряду с подобного рода основными уровнями
выделяются также слитные: морфофонемика, морфосин-
таксис; промежуточные, например: радиксоиды и
суффиксоиды у А. А. Реформатского 47, или тмемы (фразо-
тмемы, лексотмемы, формотмемы) и блоки (лексоблоки,
морфоблоки, фоноблоки) у Ю. С. Маслова48, и меж-
уровневые или служебные (вроде основ, из которых
образуются словоформы).
Значение понятия уровня особенно отчетливо
выступает тогда, когда оно кладется в основу
грамматической теории. Такова стратификационная грамматика,
развиваемая С. Лэмом (S. M. Lamb) и ставящая своей
целью формализовать концепцию уровневого строения
языка. Как пишет сам С. Лэм, стратификационная
грамматика представляет соединение глоссематики со
стандартной версией американской структурной линг-
45 Ch. Hocke tt. Linguistic Elements and their Relations.
«Language», vol. 37, p. 37.
46 G. T r a g e г and H. S m i t h. An Outline of English Structure.
Wachington, 1957, p. 81.
47 См. А. А. Реформатский. Что такое структурализм.
«Вопросы языкознания», 1957, № 6, стр. 34.
48 См. Ю. С. М а с л о в. Промежуточные уровни в структуре языка.
Сб. «Проблемы языкознания». М., 1967, стр. 27—30.
44

вистики (т. е. дескриптивной лингвистики).
Стратификационная модель исходит из предположения, что
естественные языки содержат четыре основных уровня
(называемых стратами): семемику, где устанавливаются
отношения между дистинктивными значимыми
единицами (например, «какаду», «любить», «человек»,
«мужская особь», «цель» и «прошедшее время»); лексемику,
где связываются в синтаксическую структуру дистинк-
тивные лексические единицы (человек, любить, -ил,
какаду); морфемику, где морфемы выстраиваются в
последовательную цепочку, и фонемику, где создается
цепочка фонематических единиц из симультанных
пучков различительных признаков (человек любил
какаду) 49. Каждый уровень (stratum) имеет свои
собственные единицы и правила комбинаций. Отношения
между различными уровнями выражаются правилами
репрезентации. Язык в целом есть система отношений,
которые недоступны прямому наблюдению. Отношения
одного уровня устанавливаются по репрезентациям в
другом уровне с соблюдением строгой
последовательности. Единицы более высокого уровня репрезентируются
единицами ближайшего нижнего уровня: единицы
уровня семемики — единицами уровня лексемики, единицы
уровня лексемики — единицами уровня морфемики и
т. д. Главное требование теории, предъявляемое к
лингвистическому анализу, состоит в неуклонной
последовательности переходов от уровня к уровню и не
допускает «перепрыгивания» через какой-либо уровень.
Природа репрезентации видоизменяется от простой, когда
одна единица более высокого уровня репрезентируется
одной же единицей ближайшего нижнего уровня, до
таких сложных репрезентаций, как нейтрализация,
когда две или более единицы структурно не различаются в
репрезентации; композиционная репрезентация, когда
одна единица репрезентируется двумя или более
единицами ближайшего низшего уровня (как в многозначной
алломорфической репрезентации морфемы); нулевая
репрезентация, репрезентация с перестановкой
(portmanteau representation) и пр.
49 Во втором издании своей книги («Outline of Stratificational
Grammar». Washington, 1966) С. Лэм говорит о шести уровнях
(стратах): гиперсемике, семике, лсксемике, морфемике, фопе-
мике и гипофонемике.
45

Дальнейшим развитием концепции уровней и
техники анализа по непосредственно составляющим является
тагмемика, разрабатываемая К. Пайком и его
сотрудниками. Главным понятием тагмемики является тагмема,
определяемая как коррелят ячейки и заполнителя (slot-
filler correlative), или, в более развернутой
формулировке, как «корреляция грамматической функции, или
ячейки, с классом взаимно заменимых единиц,
появляющихся в этой ячейке»50. Другими словами, структура
предложения представляется в виде серии
функциональных ячеек, которые заполняются соответствующими
единицами. Так, «субъект манифестируется или
заполняется именем», «предикат манифестируется или
заполняется глаголом», «объект манифестируется или
заполняется именной группой» — все это суть тагмемы.
Такие тагмемы образуют более сложные структуры, вроде
несамостоятельных предложений (clauses) и
предложений, а предложения членятся не на последовательность
непосредственно составляющих, а на цепочки
компонентных составляющих (откуда и название — «анализ
по цепочкам составляющих» — string constituent
analysis). При отождествлении тагмем учитывается как
семантическая, так и синтаксическая функция
постольку, поскольку идентифицируемый класс значений может
быть соотнесен с определенным классом формальных
единиц как «заполнителей». Таким образом, «субъект»,
«обстоятельство места», «время», «квалификатор» и пр.
могут образовывать тагмемические ячейки или
функции. Обращение тагмемики к семантике и значительное
видоизменение процедуры анализа по составляющим
знаменуют собой разрыв с блумфилдианской традицией
при сохранении строгости правил анализа.
Постулирование единиц, объединяющих в себе функцию (ячейку)
и класс заполнителей, способных выполнять эту
функцию, составляет довольно удобную основу для сведения
воедино сложных — как в качестве заполнителей, так и
в функциональном отношении — образований. Легко
увидеть, что при всем своем различии теории,
базирующиеся на понятии лингвистического уровня, в общем
представляют вариации на одну тему. И поскольку эта
60 В Е 1 s о n and V. Pickett. An Introduction to Morphology and
Syntax. Santa Ana, 1962, p. 57.
46

тема постоянно повторяется, есть все основания
признать ее фундаментальной для лингвистической теории.
Представление языка в виде иерархии уровней
может быть использовано для установления границ
языка, что, как указывалось в самом начале настоящей
работы, является одной из ее основных целей. Говоря
словами Э. Бенвениста, «только понятие уровня поможет
нам обнаружить во всей сложности форм своеобразие
строения частей и целого» 51. Оно делает возможным не
только наглядное разграничение между языком и
речью, но и ряд других, вытекающих из этого основного
разграничений, о которых речь будет ниже.
Мы будем исходить из следующей более или менее
«усредненной» последовательности уровней и их
распределения по отдельным этажам:
I этаж. 1. Предложение.
II этаж. 2. Словосочетание (синтагма).
3. Слово.
4. Морфема.
III этаж. 5. Слог.
6. Фонема.
7. Дифференциальный признак.
Распределение уровней по этажам указывает на
различие их отношения к содержательной стороне
языка (о чем также ниже). В самой общей форме это
различие можно свести к знаковой характеристике
входящих в этажи уровней: I этаж определяется как
суперзнаковый (он строится из знаков, но сам не является
знаком); II этаж — как знаковый и III этаж — как
субзнаковый (он содержит набор элементов-фигур, из
которых строятся знаки).
У лингвистических уровней наличествует
последовательная их соподчиненность в том смысле, что
единицы всякого нижележащего уровня определяются и
детерминируются функциями вышележащего уровня.
Таким образом здесь выявляется определенная
направленность зависимостей, а именно сверху вниз. Но
вместе с тем между лингвистическими уровнями
наличествует и зависимость обратной направленности,
поскольку каждый нижележащий уровень состоит на служ-
Э Б е п в е н и с т. Уровни лингвистического анализа «Новое в
лингвистике», вып. IV М, 1965, стр. 434.
47

бе вышележащего, конструируя те единицы, которые, в
свою очередь, создают единицы еще выше лежащего
уровня,— и так вплоть до самого верхнего уровня.
Следовательно, фактически между уровнями языка имеют
место зависимости разной и противоположной
направленности, которые взаимодействуют, а не уничтожают
друг друга. В конечном счете все ориентировано на те
задачи, которым служит самый верхний уровень, т. е.
предложение. Единицы каждого уровня, кроме самого
верхнего (и то с оговорками, что также составляет
предмет особого разговора), обусловливаются двумя
взаимозависимыми факторами: 1. Способностью
служить задачам вышележащего уровня; 2. Отношениями
между единицами в ряду одного уровня. Отношения
единиц в ряду одного уровня не обладают
автономностью. Сам характер этих отношений (оппозиций)
устанавливается с точки зрения задач вышележащего
уровня, так как они служат его функциональным
потребностям. Таким образом, единицы каждого уровня стоят
на пересечении отношений двоякого рода: отношений
между единицами в пределах одного уровня
(синтагматических отношений) и отношений функционального
характера, существующих между единицами
нижележащего и вышележащего уровней (парадигматических
отношений). Эти отношения «горизонтальной» и
«вертикальной» осей можно также представлять как
отношения средства и цели, поскольку единицы
нижележащего уровня представляют набор средств, служащих
цели создания единиц вышележащего уровня. Из всего
этого следует, что не может существовать
лингвистических единиц вне синтагматических и
парадигматических отношений, которые в силу этого оказываются
взаимосвязанными. Взаимосвязь этих отношений
находит свое наглядное выражение в том бесспорном
положении, что выделение лингвистических единиц в
плоскости лишь одного уровня категорически
невозможно, и если иногда и практикуется, то неизбежно
носит совершенно произвольный характер или, по
меньшей мере, не укладывается в теорию иерархии
лингвистических уровней.
Положение о выделении лингвистических единиц
через посредство синтагматических и
парадигматических отношений можно считать одним из основных прин-
48

ципов представления языка в виде иерархии
лингвистических уровней. Этот принцип полностью
согласуется и с принципом линейности языка, так как в
единицах одного уровня не может быть ничего, что бы не
было способно входить в вышележащий уровень. Такую
же констатацию мы находим у Э. Бенвениста: «Любая
языковая единица воспринимается как таковая, только
если можно ее идентифицировать в составе единицы
более высокого уровня» 52. Эту констатацию — ее
можно назвать правилом тотального вхождения — следует
признать тривиальной, но она необходима для
определения того, что может быть единицей данного языка и
что находится за его пределами. Так, в составе русских
предложений могут встречаться слова, содержащие
фонемы, чуждые русскому языку, например, [ае] и [д] (см.
cabinet, shocking). На уровне фонем они оказываются
вне тех отношений, которые связывают единицы русской
фонологической системы, и, следовательно, не
обладают способностью служить тем задачам, которые ставит
перед ними вышестоящий уровень. Поскольку же они
функционируют в русском языке, они сводятся к тем
наиболее близким фонемам русского языка, которые
существуют в нем, обычно к [э] и [ng]: [Kabinet],
[Joking].
Разумеется, единицы одного уровня можно
подразделить на некоторые внутренние классы. Например,
выделять в слове вы-пад-ени-е такие классы морфем, как
префикс, корень, основообразующий суффикс и
словоизменительный суффикс. Но какие бы мы классы
морфем ни выделяли в пределах уровня морфем, все они
служат единой цели — образовывать единицы
вышележащего уровня — уровня слов, и, кроме того, само это
внутреннее разбиение морфем на разные классы опять-
таки обусловливается той их ролью, какую они
выполняют в образовании слов. Эта их роль в образовании
слов устанавливает для разных классов морфем
строгие законы и ограничения в их комбинационных
возможностях, последовательности и сочетаемости. Они
запрещают представить приведенный набор морфем,
например, в таком порядке: пад-вы-ени-е. В свою очередь
морфемы строятся не произвольно из набора единиц ни-
Э. Б е и в е и и с т. Ук. соч., стр 438—439.
49

жележащего уровня, а подчинены определенному
порядку, в соответствии с которым нельзя префикс вы-
представить в форме ые- (что количественно и
качественно не меняет набора единиц, из которых строится
этот префикс). Таким образом, единицы каждого
уровня оказываются связанными зависимостями,
направленными и вверх, и вниз, а вся система уровней
подчинена строгой дисциплине отношений, существующих в
пределах языка между отдельными его уровнями.
Эта дисциплина отношений не является самоцелью
языка, какой она иногда предстает, когда описывается
безотносительно к тому руководящему началу, ради
которого и устанавливается и которое находит свое
завершение в предложении, являющемся основной
единицей человеческого общения. Именно поэтому единицы
всех уровней должны рассматриваться и оцениваться с
точки зрения того вклада, который они вносят в
конструирование этой единицы общения, т. е. предложения,
находящегося на самом верху иерархии. Это значит, что
выделение отдельных лингвистических уровней, т. е.
фактически сегментацию предложения, являющегося
носителем человеческой мысли, можно представить в
виде значимой сегментации. Такого рода сегментация,
направленная на выявление и определение характера
значимых отношений между единицами различных
лингвистических уровней, взятая в своем обобщенном
виде и с непременным учетом конечных целей
упомянутого «руководящего начала» языка, позволит взглянуть
на язык под несколько необычным углом зрения и,
возможно, выявит некоторые его новые качества (об этой
смысловой сегментации см. ниже).
С точки зрения изложенных принципов довольно
двусмысленно положение у двух уровней — уровня
слогов и уровня словосочетаний (именно поэтому они
выделены в нашей схемеХ. На самом деле фонологические
единицы фактически отслуживают потребности уровня
морфем, а не слогов, и таким образом как бы
перепрыгивают через уровень слогов. Смыслоразличительные
качества фонологических единиц не могут проявляться в
слогах — уже в силу и того обстоятельства, что уровень
слогов находится на третьем субзнаковом этаже. Но, с
другой стороны, слоги являются носителями ритмической
характеристики слов и выявляют тот конкретный звуко-
50

вой речетип, в котором в речи выступают единицы
фонологического уровня. Для каждого языка можно также
составить исчисление последовательностей
(расположение) слогов и таким образом установить отношения
этих последовательностей, причем пограничные между
слогами явления в их противопоставлении явлениям на
стыке слов делают их способными служить в качестве
пограничных словесных сигналов (но в этом случае они
опять-таки «перепрыгивают» через уровень морфем).
Аналогичным образом обстоит дело и со
словосочетаниями, у которых тоже легко обнаружить «комплекс
неполноценности». Их выделение в результате
расчленения предложения покоится в основном на смысловых
признаках. Полученные таким образом сегменты
предложений нельзя подвергнуть формальному описанию,
которому доступны слоги. Но вместе с тем именно в
сопоставлении словосочетаний с предложениями
особенно резко проступает граница, разделяющая третий
этаж и второй.
Все эти соображения позволяют признать уровень
слогов и уровень словосочетаний факультативными, или
своеобразными суперуровнями, которые
накладываются на единицы других уровней.
Впрочем, и в отношении других уровней можно
сделать ряд существенных замечаний, способных
разрушить их целостность и придать всему принципу
выделения уровней известный элемент условности.
Обратимся для примера к таким уровням, как уровень слов и
уровень морфем.
Пожалуй, самая сомнительная и капризная
репутация у слова, несмотря на то, что некоторые лингвисты
готовы объявить его основной единицей языка. Слово,
как говорит Э. Сепир, неизменно присутствует в
сознании и, следовательно, обладает бесспорной
психологической реальностью, что свидетельствуется и тем (здесь
мы опять обращаемся к Э. Сепиру), что и совершенно
неграмотный человек не испытывает никакого
затруднения при расчленении речи на слова (например при
диктовке по словам какого-либо сказания). Но как только
дело доходит до определения слова, оно становится
неуловимым, как синяя птица. Тот же 3. Сепир после
того, как он долго кружился вокруг проблемы слова, не
смог предложить ничего другого, как весьма прибли-
51

зительное его определение: «Слово есть один из
мельчайших вполне самодовлеющих кусочков
изолированного «смысла», к которому сводится предложение»53.
Это определение целиком базируется на семантических
основаниях, оставляя все прочие аспекты слова в тени,
но даже с семантической точки зрения его едва ли
можно признать удовлетворительным, так как «смысл»
предложения оказывается построенным по правилам
арифметического сложения изолированных значений,
закрепленных за отдельными словами, что, если верить
самому же Э. Сепиру, обстоит совсем не так54.
Недоверие ко всякого рода собственно семантическим
определениям слова вызвало ответную реакцию — слово
стали определять сугубо «механистическим» путем.
Крайним случаем такого рода определений является
определение 3. Хэрриса, в соответствии с которым словом
является «любой сегмент предложения, отделенный
паузами». Помимо того, что в нормальной речи слова вовсе
не обязательно выделяются паузами (ср., например,
английское словосочетание an apple) и надо создавать
искусственные условия, чтобы они ощущались, это
определение трудно признать хоть в какой-то мере
теоретическим. Пожалуй, вся теория в данном случае
сводится к тому, что вообще не надо никаких теорий и
лучше всего доверять интуиции информанта. Но наиболее
известным «механистическим», а точнее, формальным
определением, которое получило весьма широкое
употребление, является определение Л. Блумфилда: слово—
это минимальная свободная форма. Как известно, Л.
Блумфилд выделял связанные формы, не способные
самостоятельно выступать в качестве отдельных
высказываний, и свободные формы, которые способны выступать
самостоятельно в качестве отдельных высказываний.
Свободная форма, никакая часть которой не является
свободной формой, и является, по Блумфилду, словом.
Это определение пригодно для многих случаев
выделения слова, но оно оказалось не исчерпывающим. Сам же
53 Э. С е п и р. Язык. М.—Л., 1934, стр. 28.
54 См. по этому поводу замечание Э. Бепвениста: «Предложение
реализуется посредством слов. Но слова — не просто отрезки
предложения. Предложение — это целое, не сводящееся к
сумме его частей» (Ук. соч , стр. 440).
52

Л. Блумфилд отметил, что оно неприменимо для таких
слов, как а и the, которые всегда признавались
отдельными словами. Правда, и для них можно
придумать речевые ситуации, позволяющие им выступать в
позиции отдельных высказываний. Например, на
вопрос: «Какой артикль следует поставить перед этим
словом — а или the?» — может последовать ответ: «The»,
и это the как бы обладает полным статусом отдельного
высказывания. Но в подобного рода контекстах мы
имеем дело не с употреблением, а с упоминанием.
Прием же упоминания позволяет представить в
качестве отдельного высказывания даже и отдельную фонему
или слог (например в таком контексте: Как следует
произносить конечный слог в слове «чего» — -го или
-во? — Во). С тем чтобы исправить недостаток своего
определения, Л. Блумфилд ввел дополнительное
правило параллелизма. The и а встречаются в том же
окружении в предложении, как и this и that (например,
the table, a table = this table, that table); поскольку
this и that могут выступать в качестве минимальных
свободных форм, постольку и the и а, выступающие в
той же позиции, должны быть признаны также
минимальными свободными формами, т. е. словами.
Совершенно очевидно, что правило параллелизма открывает
доступ для очень широких манипуляций и не только не
укрепляет, а скорее расшатывает тот принцип, на
котором Л. Блумфилд строил выделение слова.
В качестве одного из упреков в адрес блумфилдов-
ского способа определения слова указывалось, что его
определение имеет в виду скорее фонологическое,
нежели грамматическое слово. А слово многолико.
Поэтому с самого начала либо надо довольствоваться
его одноплановым определением и говорить о
фонологическом слове, о грамматическом слове и о семантическом
слове, либо постараться объединить все эти стороны
слова в едином определении 55. Если идти по первому
пути, то надо заранее примириться с тем, что границы
фонологического, грамматического и семантического
слова могут не совпадать и мы до некоторой степени
будем иметь дело с разными единицами. Это многих не
См. замечания по этому поводу в кн.: J. Lyons. Introduction to
Theoretical Linguistics. Cambridge, 1969, pp. 196—197.
53

устраивало, и они постарались дать всестороннее
определение слова примерно по такой схеме: слово — это
единица, объединяющая определенное значение с
определенным звуковым комплексом и способная к
определенному грамматическому употреблению. Практические
вариации на тему этой схемы сводились к тому, что в
одну кучу валились все критерии и добавлялись новые
(например, критерии общенародное™, общепринятости,
соотнесенности с референтами и т. д.), и в такого
рода определениях, собранных с бору да с сосенки,
видели особую доблесть и достоинство. В частности, они
представлялись как исчерпывающие и всесторонние.
Действительно, многие из этих определений настолько
исчерпывающи и всесторонни, что вполне годятся и для
определения всего языка в целом. Вряд ли такая
всеобщность определений может быть зачислена в их актив.
К сказанному относительно слова следует добавить
и то, что языки по своей структуре весьма различаются,
и ориентированные на хорошо знакомые нам языки
определения оказываются явно непригодными для
других, «экзотических» языков. Это последнее
обстоятельство было блестяще продемонстрировано Ф. Боасом в его
знаменитом теоретическом введении к «Руководству по
языкам американских индейцев». Отсюда делались
выводы, что либо для каждого языка надо давать
отдельное определение слова, либо слово вообще «не
следует рассматривать серьезно как полезное понятие
в лингвистическом анализе» 56. И действительно,
новейшие лингвистические теории в основу своего анализа
кладут не слово, а предложение, и поэтому, говоря
традиционным языком, имеют синтаксическую
ориентацию. Слова, впрочем, отнюдь не изгнаны из их
лексикона, но они стоят в одном ряду с морфемами и фразами
(в англосаксонском употреблении этого термина,
разумеющем под фразой и отдельное слово, и группу
слов, равнозначную слову).
Между тем слово есть единица, которую трудно
изъять из любой теории. Но его определение следует
строить не по принципу «куча мала» и не
безотносительно, а, как и всякой единицы языка, в рамках
принятой лингвистической теории. Если же этого не
56 R. Hall (jr.)- Introductory Linguistics. Philadelphia, 1964, p. 133
54

делается, то естественно возникает подозрение, что за
предлагаемым определением никакой теории нет, отчего
и само определение повисает в воздухе.
Настоящая работа не посвящена специальному
рассмотрению проблемы слова, но для принятой в ней
теории одной из важнейших предпосылок, как было уже
сказано, является представление языка в виде иерархии
уровней. В этой иерархии слова образуют отдельный
уровень, расположенный между уровнем морфем
(снизу) и уровнем словосочетаний (сверху). Право на
самостоятельный уровень слов обосновывают тем, что в
пределах своего уровня они обладают определенной
системой отношений, которые реализуются в разных
уровнях. У них есть своя синтагматика и
парадигматика, через которые нельзя перепрыгнуть и, минуя их,
строить словосочетания непосредственно из единиц
уровня морфем, как это, впрочем, довольно часто
практикуется.
Определенное положение слов в иерархии уровней —
между морфемами и словосочетаниями, — так же, как
и их отношения к уровню морфем и к уровню
словосочетаний,— составляют ту общую основу, на которой
должно строиться «универсальное» определение слова 57.
В разных языках слова могут чрезвычайно
видоизменяться, но все они определяются общими структурными
признаками и, следовательно, образуют структурную
единицу единого порядка в силу указанного своего
положения в иерархии лингвистических уровней и
характера синтагматических и парадигматических
отношений, обусловленных этим положением.
Определение слова через систему синтагматических
и парадигматических отношений, существующих между
вышележащим (уровнем словосочетаний) и
нижележащим (уровнем морфем) уровнями (отношений,
которые требуют своего четкого определения и
исчисления), может помочь и при установлении отнесенности к
тому или иному уровню всякого рода пограничных,
неясных, сомнительных и проблематичных случаев. Таких,
например, как служебные слова, именуемые иногда
К проблеме слова и некоторых других лингвистических единиц
придется обратиться еще раз ниже, при рассмотрении
значимой стороны языка.
55

чисто грамматическими словами или свободными
морфемами, или всякого рода идиоматические
образования, обладающие единым значением и
функционирующие в качестве (потенциальных) слов. Прежде всего
надо, конечно, отказаться от понимания языка как
иерархии уровней в виде жесткой и неподвижной
классификационной системы, где каждая единица помещена
на раз и навсегда определенное место на определенной
полочке. Определение языка как иерархии уровней и
лингвистических единиц как некоторых образований,
устанавливаемых пересечением синтагматических и
парадигматических отношений, как уже указывалось
выше, в конечном счете представляет определенную
теорию описания языка. Она на основе
вышеизложенных представленных в виде иерархии отношений
образует систему признаков, которые дают возможность
найти свое место каждому языковому факту в
структуре языка и установить его назначение. В своем целом
такая теория должна быть исчерпывающей в том
смысле, что в ней находится место для всякого факта
языка, но, так как она имеет дело с естественным,
живым и постоянно изменяющимся языком, было бы
неоправданным педантизмом ожидать, что каждый
конкретный факт всегда будет обладать всем набором
признаков для установления его постоянного места в
структуре языка. Имея дело с естественным языком,
надо считаться с тем, что если абсолютное большинство
фактов благополучно расписывается и распределяется
по установленным полочкам системы, предлагаемой
теорией, то существуют и некоторые переходные
случаи, которые могут сочетать признаки единиц
разных уровней. В этой ситуации эмпирическая надежность
теории будет определяться не тем, что все факты языка
без малейшего исключения и отклонения
располагаются по заготовленным полочкам (такого положения в
естественном языке не может быть), а тем
обстоятельством, что обнаруживаемые в отдельных конкретных
случаях исключения и отклонения не образуют особых
уровней или классов единиц, а представляют
переходные случаи между выделенными уровнями и их
единицами. Они оперируют теми же наборами
признаков, что и «чистые», безусловные еди^ницы
установленных уровней, хотя и смешивают их самым различным
56

образом и в разных пропорциях. Русское незабудка —
слово по всем правилам, его английский эквивалент
forget-me-not также тяготеет еще к слову, хотя в нем
можно обнаружить признаки другого уровня, а «Загнан-
них лошадей пристреливают, не правда ли?»
«отклоняется» еще дальше во фразе «Загнанных лошадей
пристреливают, не правда ли?» — тяжелый фильм».
Не меньшие трудности, чем на уровне слов,
возникают и при идентификации единиц морфемного уровня.
При более пристальном рассмотрении этот уровень
также показывает склонность дробиться и распадаться.
Не вдаваясь в детали, вкратце напомним об этих
трудностях.
Морфема обычно определяется как минимальная
единица грамматического анализа (Л. Блумфилд
определяет морфему, как минимальную лингвистическую
форму, каковой может быть и слово, и часть слова).
С точки зрения этого определения морфемой является
и слово стол, и части слова стол-ик-и. То, что стол
одновременно является и словом и морфемой, не меняет
дела. Оно может трактоваться и как слово, и как
морфема, подчиняясь разным процедурам анализа.
Сложнее обстоит с другими случаями: супплетивными
формами — плохо: хуже, хорошо: лучше, иду: шел, bad:
worse, good: best, go: went; формами с внутренней
перегласовкой — man: men, foot: feet; всякого рода
неправильными формами, вроде child: children.
Сложность этих случаев состоит в том, что они внешне (т. е.
по своему фонетическому или графическому составу)
никак не соотносятся друг с другом и не образуют
разных форм единого слова, не являются его сегментами,
когда они составляют части слова. Они как будто
выходят за пределы линейного принципа, на котором
строится и понятие морфемы. Наиболее радикальным
выходом из этого положения было бы признание не-
соотпосимости форм хорошо: лучше, т. е. лишение их
статуса форм и возведение в ранг самостоятельных и
отдельных слов. И некоторые лингвисты пошли именно
по этому пути. Но он не получил общего признания, и
большинство лингвистов стали искать другие способы
объяснения этих случаев. Таким спасительным
способом, разрешающим очевидный конфликт, стало
разграничение между морфемами и морфами.
57

С точки зрения этого разграничения морфема
представляет собой лингвистическую форму как категорию,
которая в каждом конкретном случае репрезентируется
конкретным морфом. Так, в слове дальше выделяются
два сегмента даль-ше, которые являются морфами,
репрезентирующими соответствующие две морфемы, и
иначе чем через эти морфы не представляется
возможным обозначать соответствующие морфемы. Точно так же
в ход-ить и хож-у мы имеем два морфа: ход- и хож-,
но одну морфему. Когда мы имеем дело со случаями
типа иду: шел, или английское go: went, где шел и
went фактически не представляют сегментов слов иду
и go, мы тем не менее рассматриваем их как
состоящие из двух морфем (для английского примера как
комбинацию go и -ed, а для русского — как ид- и -ил)7
репрезентируемые унитарными морфами шел и went. На
этим не заканчиваются разграничения, которые
делаются на морфологическом уровне. В силу того
обстоятельства, что морфы представляют собой материальное
(через посредство речевых звуков) выражение
(репрезентацию) морфем, они подвержены влиянию
окружения, в котором выступают. Иными словами, они
фонологически обусловлены. Так, регулярным способом
выражения множественного числа существительных в.
английском языке является морфема -s. Но в разных
фонологических условиях эта морфема может
репрезентироваться через /s/, /z/. или /iz/. Эти фонологически
обусловленные варианты одного морфа называются его
алломорфами. Таким образом, в каждом конкретном
случае морфема обычно репрезентируется не морфом
как таковым, а одним из его алломорфов (в
зависимости от фонологических условий).
Все эти разграничения носят, так сказать,
внутренний характер и не выходят за пределы своего уровня,
представителями которого в отношениях с другими
уровнями являются морфемы. Но они, разумеется,
усложняют межуровневые отношения, подавая повод для
конструирования таких «слитных» уровней, как,
например, морфонологический уровень, или же всякого
рода служебных уровней и межуровневых «прослоек».
Все же, какие бы сложности и трудности ни
возникали при более пристальном изучении единиц
отдельных уровней и их внутренних отношений, они не способ-
58

ны разрушить иерархическое здание лингвистических
уровней. Именно поэтому оно и берется за основание
для определения границ языка. Поскольку в иерархии
лингвистических уровней наличествует
последовательное их соподчинение и поскольку и сверху, и снизу
располагаются крайние уровни, мы имеем логическое право
эти крайние уровни рассматривать как границу языка—
все, что находится в этих границах, будет относиться к
языку, а все то, что находится за пределами этих
границ, будет вне языка. Таким образом, ответственность'
этих пограничных уровней перед теорией очень велика:
ведь по правилу тотального вхождения все единицы
этих крайних уровней (если даже признать
возможность обоих направлений зависимостей — сверху вниз
и снизу вверх) «автоматически» будут входить, хотя и
в переработанном межуровневыми отношениями виде, в
другие уровни и, следовательно, столь же
автоматически будут приобретать статус языковых элементов. Вот
почему этим крайним уровням следует уделять особое
внимание и с них начинать рассмотрение вопроса о
языке и его границах.
1.6. ЗНАЧИМАЯ СТОРОНА ЯЗЫКА
При изложении уровневого характера языка и
расположения уровней по трем этажам ни слова не было
сказано о значимой стороне единиц отдельных уровней, а
также и о том, каким образом осуществляется
смысловое соподчинение одного уровня другому. Между тем
это не просто важный вопрос, а принципиально важный
вопрос, так как он во многом предопределяет
правомерность представления языка в виде иерархии уровней.
Описание значимой стороны единиц лингвистических
уровней должно «вписываться» в эту иерархию
уровней. Если этого не удастся сделать, обращение к
«семантическому критерию» будет носить такой же
свободный, внутренне не обусловленный характер, каким
отличаются определения, исповедующие принцип «куча
мала». Обратимся же к рассмотрению этого вопроса,
естественно, с той степенью подробности, какая
необходима для целей настоящей работы.
Главным содержанием последних трех-четырех
десятилетий истории языкознания была ожесточенная
59

борьба за и против значения. Эта борьба, принимавшая
разные формы, в основном проходила под флагами
ментализма и объективизма 58 (во втором случае
говорят также об антиментализме, механицизме,
таксономическом описании, формально-структурном описании
и т. д.). Теперь, видимо, уже можно утверждать, что
значение вышло победителем в этой упорной борьбе, и
из Золушки, обретавшейся где-то на самых дальних
задворках науки о языке, оно превратилось во
владетельную принцессу, которой ныне в меру своих сил
приносят знаки своего почтения, по сути дела, все
современные лингвисты. Однако, как и положено в
волшебной сказке, наша принцесса обладает волшебным
качеством: каждый из поклоняющихся ей видит ее по-
ииому — в том виде, в каком она представляется ему
наиболее привлекательной. И каждый из ее паладинов
отважно защищает свой образ, стремясь подчинить
своему видению и других.
Пожалуй, наиболее наглядным образом обращение
в семантическую веру демонстрирует нам научная
судьба Н. Хомского. Как известно, он начинал как
правоверный ученик 3. Хэрриса, который довел блумфилдов-
ский механицизм до крайних пределов. Многое в
нашумевшей работе Н. Хомского «Синтаксические
структуры» (1957), несмотря на всю ее новизну, от
таксономической инерции, полученной им от 3. Хэрриса. И
семантика в этой работе находилась на самом заднем плане.
Поворотный пункт знаменует появление книги «Аспекты
синтаксической теории» (1965). Здесь Н. Хомский
излагает более разработанную теорию
трансформационной грамматики. Она отличается от прежнего варианта
многими деталями, но самым основным в ней является
включение в теорию семантического компонента, в
результате чего генеративная теория из двухступенчатой
(синтаксическая теория с фонологическим
компонентом) фактически превратилась в трехступенчатую
(синтаксическая теория с двумя компонентами:
семантическим и фонологическим). В «Синтаксических
структурах» Н. Хомский утверждал, что семантические
факторы непосредственно не релевантны для синтаксического
58 Несколько одностороннее изложение этой борьбы, связанное
главным образом с именем Л. Блумфилда, см. в кн.: Е. А. Esper.
Mentalism and Objectivism in Linguistics. N. Y., \9r&.
60

описания предложения, хотя «существует
поразительное соответствие между, с одной стороны, структурами
и элементами, обнаруживаемыми в формальном
грамматическом анализе и, с другой стороны,
специфическими семантическими функциями»59. Это утверждение в
общем представляет собой пересказ той полууступки,
на которую вынужден был в конце концов пойти 3. Хэр-
рис, признавший, что «в ряде важных случаев можно
даже установить определенные аспекты значения как
функции измеримых дистрибуционных отношений...
Иными словами, различие в значении координируется
с различием в дистрибуции» 60. Но в «Аспектах теории
синтаксиса» Н. Хомский приходит уже к заключению,
что значение предложений не только можно, но и
должно подвергать такому же точному формальному
анализу, как и их синтаксическую структуру, и что
семантика должна быть включена в качестве
обязательной части в грамматический анализ языка.
Признание важности семантического фактора потребовало
переформулирования правил анализа в терминах двух
структур — глубинной и поверхностной, а сама
трансформация стала связываться с преобразованием
глубинной структуры в поверхностную. Значение каждого
предложения производится из глубинной структуры
посредством правил семантической интерпретации, а
фонетическая интерпретация каждого предложения,
т. е. его физический, акустический план, производится
из поверхностной структуры посредством
фонологических правил. Введя понятие глубинной структуры,
Н. Хомский выпустил джина из кувшина, который он
вместе со своим наставником 3. Хэррисом
первоначально старался держать запечатанным. Видимо,
неожиданно и для самого Н. Хомского глубинная структура
заняла центральное место в последующих дискуссиях
вокруг порождающей грамматики. Она превратилась в
своеобразный символ веры, разделивший обращенных
в генеративную веру лингвистов на две секты —
ортодоксальных и впавших в ересь (ставших на позиции
порождающей семантики) генеративистов. Все это
произошло потому, что, обратившись к глубинной
59 N. Chomsky. Syntactic Structures. The Hague, 1957, p. 101.
60 Z. Harris. Distributional Structure. «Word», 1954, vol. 10, N 2—3,
p. 156.
61

структуре, Н. Хомский коснулся самого больного места
лингвистики — значимой стороны языка61. К этому
следует добавить, что Н. Хомский стал отводить большую
роль «интуиции» говорящих при определении таких
категорий, как «структурная двусмысленность»
(ambiguity), тождество или нетождество определенных типов
предложений. Создается впечатление, что для Н. Хом-
ского реальным объектом описания ныне являются не
столько сами предложения, сколько мыслительные
представления грамматики языка. Это впечатление
подтверждается и общим определением лингвистики как
(важнейшей) части психологии. Таким образом,
признание новых символов веры не только прочно
закрепило Н. Хомского в лагере менталистов, но и сделало
его одним из самых агрессивных противников
«механистической» таксономической лингвистики. Однако
большими католиками, чем сам папа римский, показали
себя некоторые последователи Н. Хомского. Например,
П. Постал в рецензии на книгу А. Мартине («Основы
общей лингвистики») обрушился на культурную
отсталость европейской лингвистики, где «все то, с чем мы
в течение нескольких лет знакомимся,.. представляет
собой повторение структуралистского пути, пройденного
Соединенными Штатами в период с 1933 по 1960 г. и
рассматриваемого ныне многими как бесплодный и
неудачный» 62. Ради исторической справедливости надо
отметить, что до того, как зараза «объективистских»
описаний была занесена из США в Европу, эта
последняя в основном шла менталистским путем, на который
ныне свернули и американские лингвисты.
Следовательно, обвинения П. Постала, адресованные отсталой
Европе, оборачиваются призывом вернуться к ее
прошлому, до которого американские лингвисты только
сейчас дорастают.
С этой точки зрения весьма характерно то обстоятельство, что
понятие глубинной структуры стало толковаться не как
компонент порождающей грамматики, а весьма вольно. В сущности,
противопоставление «глубинная структура — поверхностная
структура» стало восприниматься просто как новое
обозначение «вечного» противопоставления (план содержания — план
выражения и пр.), и появилось столько теорий глубинной
структуры, сколько авторов, писавших о ней.
Р. М. Postal. Review Article. «Foundations of Language», 1966,
vol. 2, p. 152.
62

Как показывает изложение преобразований, которым
подверглась доктрина генеративной грамматики, она
вовсе не отказалась от формальных средств описания
языка. Ее «ментализация» пошла иным путем. Если
ранее (например в дескриптивной лингвистике)
обязательной предпосылкой формального описания языка
была изоляция от смыслового содержания языка, то
ныне семантика включается в это описание в качестве
обязательного компонента, но при этом тоже
подвергается формализации. «Формализм» или «объективизм»
ныне вовсе не предполагает противопоставления мента-
лизму. Формальное описание теперь распространилось
и на другие области языка и приобрело более
тотальный характер. Ментализм стал опираться на
формальные средства описания.
Такого рода поворот обусловил теоретические
последствия двоякого характера. В одном случае (как у
Хомского) описание семантики подчиняют тем же
формальным правилам описания, какие использовались при
описании грамматики без семантики. Теория описания
просто дополнялась новыми правилами, призванными
учесть и семантический компонент. В генеративной
теории учет семантического компонента находит свое
выражение в правилах контекстуально зависимой
грамматики (способной совладать с такими явлениями, как
согласование и подчинение), в правилах деления
словаря на иерархические классы и подклассы, в создании
лексических маркеров, но главным образом
в-определении статуса глубинной структуры, лежащей в основе
смысла предложения. Такого рода формализация
семантики привела к ее логизации. Впрочем, говоря о логи-
зации семантики у Н. Хомского, надо сделать одну
весьма существенную оговорку. Эта логизация — не
подлинного характера, это, так сказать, «вынужденная»
логизация. Как мне об этом уже приходилось писать,
в качестве средства формализации семантики в
порождающей грамматике выступает глубинная структура,
которая представлена в теории как операционный прием
или конструкт и которую поэтому нельзя рассматривать
вне данной теории. Но в тех случаях, когда Н. Хом-
скому приходится в конкретных примерах называть
конкретные формы глубинной структуры, он вынужден
делать это на языке логики (пропозиций), так как ино-
63

го способа придания некоторого «вида» выражению
операционной «силы» нет. Здесь Н. Хомский попадает
в логическую ловушку, может быть, неожиданно для
самого себя, но своим примером указывая образ
поведения и другим лингвистам. Так, формальная
семантика свелась фактически к описанию логической
структуры смысловой стороны языка при всем при том, что
включение семантического компонента в теорию
грамматического описания направлено па установление
отношений между правилами анализа поверхностной и
глубинной структур. Логизировашюсть глубинной
структуры проявляется в определениях, которые она получает,
и в способах оперирования ею. В одной из последних
своих работ Н. Хомский следующим образом
определяет сущность глубинной структуры: «В соответствии
с традиционной концепцией система пропозиций
(суждений), выражающих значение предложения,
образуется в мысли, а предложение реализуется в виде
физического сигнала,—оба эти процесса связаны определенными
формальными операциями, которые мы,
употребляя ходовую терминологию, можем назвать
грамматическими трансформациями. Продолжая
использовать эту терминологию, мы таким образом можем
отделить поверхностную структуру
предложения— организацию категорий и словесных групп,
непосредственно ассоциируемых с физическим сигналом, —
от лежащей в ее основе глубинной структуры —
тоже системы категорий и словесных групп, но более
абстрактного характера. Так, поверхностную структуру
предложения A wise man is honest (Мудрый человек
честен) можно расчленить на субъект a wise man
(мудрый человек) и предикат is honest (честен). Но
глубинная структура будет иная. Она, в частности, будет
извлекать из комплексной идеи, образующей субъект
поверхностной структуры, лежащую в ее основе
пропозицию с субъектом man (человек) и предикатом be
wise (быть мудрым). С традиционной точки зрения
глубинная структура есть система двух пропозиций, ни
одна из которых не устанавливается с определенностью,
но которые взаимосвязываются друг с другом таким
образом, чтобы выражать значение предложения A wise
man is honest (Мудрый человек честен)»63. Иными
63 N. С h о m s k у. Language and Mind, p. 25.
64

словами, на основе пропозиционного анализа
предложение A wise man is honest (Мудрый человек честен)
развертывается на уровне глубинной структуры в
предложение A man who is wise is honest (Человек, который
мудр, честен). Анализ по двум уровням неизбежно
должен был привести к возникновению единиц разного
характера — логического и грамматического, и
назначение лингвистической теории — свестись к образованию
формальных правил соотнесения их друг с другом. Так
оно и случилось. Генеративная теория в ее современном
виде дает возможность выделения логизированного (для
глубинной структуры) и грамматического (для
поверхностной структуры) субъектов предложения, которые
могут не совпадать друг с другом. Например, в
предложении John was persuaded by Harry to take up golf64
грамматическим субъектом является John (он
грамматически согласуется с глаголом). Но глубинная
структура этого предложения с пропозиционной точки зрения
имеет развернутый характер и состоит из предложения
(S2), включенного в другое предложение (Si), и каждое
предложение имеет свой логический субъект. В
упрощенном виде глубинная структура этого предложения
может быть представлена в виде следующего дерева:
HARRY
VERB
J NP
PERSUDE I к,
JOHN 1
JOHN
S>2
/\
VERB NP
TAKE UP GOLF
*4 Перевод этого предложения с сохранением грамматической
конструкции оригинала дает следующее* «Джон был убежден
Гарри заняться гольфом», т. е. (если перевести несколько
по-другому) «Гарри убедил Джона заняться гольфом».
^ В А Звегшшев
65

На ней наглядно показывается, что логическим
субъектом Si является Harry (Гарри убедил...), а у S2 —
John (Джон занялся...). При этом субъект глубинной
стуктуры S2 идентичен с объектом глубинной
структуры Si. Другой возможный русский перевод этого
предложения (с преобразованием пассивной формы в
активную) — «Гарри убеждал, чтобы Джон занялся
гольфом» — довольно отчетливо передает его пропозицион-
ную структуру. Легко увидеть, что в подобном анализе
по двум уровням много общего с теми способами
выделения логического (или психологического) и
грамматического подлежащего, которые и теперь употребляются
в традиционных учебниках.
Разумеется, Н. Хомский далеко не одинок в
попытках формализовать семантику. Формальных (иногда и
математических) систем семантики ныне очень много.
Создатели некоторых из них руководствуются сугубо
теоретическими соображениями, другие системы
возникли в результате практических потребностей разного
вида автоматической обработки речевой информации.
Обе эти предпосылки могут объединяться, и тогда
возникает чрезвычайно своеобразный сплав эмпирических
обоснований с формальными (логическими) приемами
описания. Примером такого компромиссного способа
описания семантики может служить «действующая
модель языка «смысл«-»текст», построенная И. А.
Мельчуком и А. К. Жолковским и описанная ими во многих
статьях. Сами авторы указывают, что создание этой
модели было обусловлено потребностями автоматического
перевода. Но она имеет в виду и теоретические цели,
так как «представляется естественным считать
центральной задачей лингвистики создание действующей
модели языка — логического устройства, которое было
бы способно, действуя чисто автоматически,
имитировать речевое поведение человека. Это устройство
следует представлять себе как систему сведений и правил,
образующих «работающее» описание языка, которое в
принципе может быть реализовано в виде программы
для электронной машины»65. «Работающая модель»
А. К. Жолковский, И. А. Мельчук. К построению
действующей модели языка «смысл «-»текст». «Машинный перевод
и прикладная лингвистика», вып. 11. М., 1969, стр. 5—6.
66

представляет собой логическую систему, автоматически
преобразующую (или переводящую) смысл в текст и
обратно. Определение обоих компонентов данной
модели— смысла и текста—осуществляется поверх
барьеров всяческих разграничений, предлагаемых разными
процедурами анализа. Модель имеет дело лишь с
самыми «крупными» лингвистическими образованиями,
каковыми являются текст и смысл, — сразу хватает быка за
рога.
Но что же все-таки представляют собой смысл и
текст? «Понятие текста в разъяснении, по-видимому, не
нуждается. Что же касается смысла, то здесь мы тоже
будем исходить из некоторого достаточно тривиального
представления, которое должно, на наш взгляд, лежать
в основе современной лингвистической семантики.
Бесспорно, что в первую очередь владение смыслом
проявляется у говорящего в умении выразить одно и то же
по-разному, а у слушающего — в умении отождествлять
смысл разных по форме высказываний, понять, что они
сообщают то же самое. Отсюда, смысл есть то общее,
что имеется у всех различных высказываний,
признаваемых и используемых носителями языка в качестве
равнозначных, или, короче, смысл есть инвариант
синонимических преобразований (перифраз). Таким
образом, смысл предстает как конструкт — пучок
соответствий между реальными равнозначными высказываниями
(фиксируемый, когда это нужно, с помощью
специальной символики — «семантической записи»)»66.
Поскольку модель в первую очередь должна обеспечить операции
«смысла—кгекст», а смысл может быть представлен
только в семантической записи, то покуда все и
сводится к разработке символики семантической записи,
покоящейся на сугубо логической основе, и к
фиксированию через ее посредство смысла, наблюдаемого в
различных (синонимических) способах его выражения.
Совершенно очевидно, что, исходя из таких
предпосылок, приходится идти па ряд весьма существенных
ограничений, самое главное из которых заключается в том.
что все приводимые определения приложимы лишь к
«правильным» или «прямым» текстам и смыслам. Это
66 Там же, стр. 7.
3* 67

весьма суровое ограничение, если учесть любовь
«обыденного» языка ко всякого рода переносам 67.
В этом, так сказать, прямолинейном подходе к
лингвистической семантике много уязвимых мест. Тексты для
модели поставляются самим лингвистом, т. е. они
отображают не язык в его широких границах, а всего лишь
идеолект самого лингвиста. Смысл, в сущности,
определяется через психологический критерий владения
смыслом, причем у говорящего это владение сводится
к умению выразить одно и то же по-разному, а у
слушающего — к узнаванию того, что разное есть одно и
то же. Все отношение человека к смыслу, его участие в
образовании смысла сводится к этим двум процессам
владения «механикой» языка. Предметом описания
оказывается смысл, «очищенный от языковой оболочки»,
образующий «особый уровень, отличный от собственно
семантического уровня. Этот более глубокий уровень...
можно назвать уровнем логического анализа». Язык же
как таковой интересен для исследователя постольку,
поскольку он может трактоваться как автоматическое
устройство, осуществляющее логические операции с
«чистым» смыслом. Поэтому и владение смыслом
связано лишь «со знанием языка (в понимании Хомско-
го. — В. 3.), а не со знанием о действительности»68.
В результате получается система логических отношений,
фиксируемая, с одной стороны, методами
самонаблюдения, а с другой стороны, имеющая касательство к языку
лишь в силу того, что эти отношения исчисляются в
пределах языка, отрешенного от человека и от
действительности. Нельзя отделаться от впечатления, что во всем
этом простодушном логизировании много от
«картезианского» духа, постулировавшего универсальную
логическую основу для всех языков 69. Впрочем, о модели
«Улавливание» смысла через перефразировку восходит к Ч.
Пирсу (см. по этому поводу статью: R. Jakobson. Boas' View
of Grammatical Meaning. «Selected Writings», II, The Hague—
Paris, 1971). Анализ по пресуппозициям показывает, однако,
большое несовершенство этого приема и, в частности,
неправомерность сведения преобразований, интуитивно, «на глазок»
принимаемых за синонимические, к единому смыслу.
А. К. Ж о л к о в с к и й, И. А. Мельчу к. К построению
действующей модели языка «смысл <-* текст», стр. 7—8.
Лучше всего эту точку зрения выразил, пожалуй, Стюарт Милль:
«Задумаемся на мгновение над тем, что такое грамматика.
68

И. А. Мельчука и А. К. Жолковского еще рано выносить
сколько-нибудь определенные суждения. Сами авторы
указывают на ее многочисленные прорехи и общую не-
доработанность. Модель больше объявляется, чем
демонстрируется, авторы главным образом выражают
свою веру в ее достоинства, но мало доказывают их.
Другое теоретическое последствие описанной выше
судьбы лингвистической семантики находит свое
выражение в развитии методов компонентного анализа.
Компонентный анализ стоит в ряду тех методов, которые
широко используют формализацию и логизацию, но
прибавляют к ним еще и третью координату —
универсальность.
Хотя ксмпонентный анализ оформился в
лингвистике совсем недавно и иногда рассматривается как одно
из последних слов в семантических исследованиях,
фактически он имеет длинную историю. Его начала надо
искать в тех традиционных подразделениях лексики
сначала на самые общие концептуальные, а затем на
все более дробные подразделения, на которых
строились такие словари, как, например, знаменитый «Roget's
Thesaurus». Как известно, этот словарь послужил
примером для многих других, в ряд которых можно
поставить, вместе с многочисленными предметными и
идеологическими словарями, и такие, как фундаментальный
словарь К. Бака70 или семантическое исчисление,
осуществленное Р. Халлигом и В. Вартбургом71. Но
современный компонентный анализ, значительно
усовершенствовав свою методику, привлек на свою сторону
многих видных лингвистов и психологов. Он широко
раскинул свою сеть, и в нее фактически попали и такие
лингвисты, как Н. Хомский со многими своими
последователями.
Компонентный анализ (во многом следуя примеру
выделения фонологических дифференциальных
признаков) исходит из предпосылки, что лексику естествен-
Это наиболее элементарная часть логики... Структура всякого
предложения есть урок логики» (S. Mil 1. Rectoral Addres
at st. Andrews. 1867, p. 8).
70 С. D. Buck. A Dictionary of Selected Synonyms in the Principal
Indo-European Languages. Chicago, 1949.
71 R. Hallig und W. Wartburg. Begriffssystem als Grundlage
für die Lexikographie. Berlin, 1952.
69

ных языков можно анализировать (фактически
исключительно по отдельным ее частям) в терминах конечного
набора семантических компонентов, через посредство
которых затем можно описывать отдельные
конкретные лексические единицы. Набор семантических
компонентов (их называют также семантическими
маркерами, семантическими параметрами, семантическими
множителями и т. д.) может исчисляться применительно
к отдельным языкам, но главный пафос этого метода
описания заключается в его универсальности —
предполагается, что через посредство конечного набора
семантических компонентов можно описывать не только
неограниченное количество лексических единиц
отдельных языков, но и неограниченное количество
лексических единиц теоретически (но, конечно, не практически)
неограниченного количества языков. Таким образом,
универсальный набор семантических компонентов в
конечном счете претендует на описание концептуальной
системы человеческого сознания, предположительно
также обладающего универсальными признаками.
Именно таким образом, в частности, характеризует Дж. Катц
семантические компоненты: «Семантические маркеры
мыслятся как теоретические конструкты, введенные в
семантическую теорию для того, чтобы обозначать
инвариантные по отношению к языку, но связанные с ним
компоненты концептуальной системы, составляющей
часть мыслительной структуры человеческого разума»72.
Это определение семантических компонентов (у
Дж. Катца — семантических маркеров) ясно
раскрывает их понятийную природу, которая и обеспечивает
им универсальность.
Техника выделения семантических компонентов
варьируется, но в обобщенном (и упрощенном) виде
может быть продемонстрирована следующим
примером 73. Возьмем три ряда слов:
. мужчина женщина ребенок
бык корова теленок
72 J. К a t z. Recent Issues in Semantic Theory. «Foundations of
Language», 1967, vol. 3, p. 129.
73 Более полное и вместе с тем достаточно популярное изложение
компонентного анализа см. в главе «Semantics», написанной
М. Бирвишем для книги «New Horizons in Linguistics», ed. by
John Lyons, London, 1972.
70

петух курица цыпленок
кобель сука щенок
жеребец кобыла жеребенок
Рассматривая эти ряды слов, мы можем выделить
некоторые общие признаки, объединяющие их в разные
группы (т. е. признаки, общие для этих групп).
Такими признаками могут быть (в данном случае):
«одушевленность», «взрослость», «невзрослость», «мужская
особь», «женская особь», «человеческое существо»,
«животное» и т. д. Легко увидеть, что эти признаки можно
расположить по бинарному принципу:
«одушевленность» — «неодушевленность», «взрослость» —
«невзрослость», «мужская особь» — «женская особь»,
«человеческое существо» — «не человеческое существо» (и это
расположение предполагает процессы нейтрализации),
что можно выделить и более дифференцированные
признаки (например ввести признак «птицы») и т. д. Но
все подобные способы «атомизации значения»
(выражение Д. Болинджера) представляют частности
методической процедуры выделения признаков, которые и
являются семантическими компонентами. Значение
каждого конкретного слова представляет пучок такого рода
семантических компонентов (оно описывается через их
посредство). Так, значение слова женщина мы можем
представить в виде пучка семантических компонентов:
«одушевленный», «взрослый», «женская особь»,
«человеческое существо»; значение слова щенок — в виде пучка
семантических компонентов: «одушевленный»,
«невзрослый», «животное» (признаки «мужская особь» —
«женская особь» нейтрализуются) и т. д. Такие описания
значений через пучки семантических компонентов
можно представить в матричной форме.
При всей своей привлекательности компонентный
анализ связан с весьма существенными трудностями и
обладает значительными слабостями. Он становится
весьма громоздким, когда приходится иметь дело с
полизначными словами (каковых, как известно,
значительно больше, чем монозначных), что находится в
противоречии с идеей компонентного анализа описывать
значения слов через относительно ограниченный набор
признаков. В этих случаях приходится строить
двухэтажную систему компонентов, разводящих сначала
71

отдельные «значения» слов, а затем в пределах этих
последних устанавливающих отдельные семантические
параметры. Для этих различных этажей обычно
употребляют термины «семантические маркеры» (semantic
markers) и «различительные признаки» (distinguishers).
Используя пример, данный в работе Катца и Фодора 74,
Д. Болииджер показывает, что слово bachelor,
включающее четыре «значения» (семемы) — «холостяк»,
«рыцарь», «бакалавр» и «молодой тюлень», описывается,
и при том отнюдь не исчерпывающим образом, через
19 маркеров (сем). Д. Болинджер указывает также на
отсутствие четких критериев, позволяющих достаточно
однозначно провести разграничение между
семантическими маркерами и различительными признаками75.
Компонентный анализ еще не выработал своих строгих
процедур как для выделения семантических признаков,
так и для установления маркеров. Он, как правило,
опирается либо на интуицию, либо на данные, которые
содержатся в словарях. Отсюда его известная
произвольность, напоминающая ту произвольность, которая
сопровождает все морфологические классификации
языков: при разных наборах признаков получаются далеко
не тождественные описания и классификационные
группы. Впрочем, в последнее время делаются попытки
формализации процедуры выделения семантических
компонентов. В качестве примера такого рода попыток можно
назвать книгу Г. Вотяка 76, который предлагает
использовать для данной цели контекстный анализ, анализ
посредством субституций, анализ через стандартные
трафареты и контрастивный анализ — наиболее
перспективным представляется этот последний.
Следует отметить, что компонентный анализ покуда
используется лишь иллюстративно в теоретических
спорах или же выборочно применительно к отдельным
группам слов. Попытка осуществлять компонентный анализ
в более широких рамках и в сопоставительном плане
(что должно показать его универсальность), сделанная
74 J. К atz, J. Fodor. The Structure of Semantic Theory.
«Language», 1963. vol. 39, N 2.
75 D. Bolinger. The Atomization of Meaning. «Language», 1966,
vol. 41, N 4
78 G. Wotjak. Untersuchungen zur Slructur der Bedeutung.
Berlin, 1971.
72

в книге Бендикса 77, отчетливо продемонстрировала
отмеченные выше трудности и слабости этого метода
семантического анализа.
Компонентная теория семантики используется не
просто для описания значения лексических единиц, но
и для решения важных теоретических проблем,
лежащих уже в пределах иных лингвистических уровней. Так,
на ее основе пытаются решить проблему семантической
приемлемости синтагматических комбинаций слов.
В этом случае опираются на принцип совместимости
семантических компонентов слов, находящихся в
синтагматических отношениях, и соответственно на
недопустимость противоречивости между ними. Возьмем,
например, слово парить, значение которого определяется пучком
семантических компонентов, включающих и ограничения
его применения именами, которые содержат компонент
«способность летать». Сочетания парящий голубь,
парящий самолет не будут содержать противоречий между
семантическими компонентами, через которые
определяются значения слов парить и голубь, парить и
самолет. Следовательно, здесь будет иметь место
совместимость между словами, находящимися в
синтагматических отношениях. С другой стороны, сочетания вроде
парящий баран или парящая гиря будут
несовместимыми, так как слова баран и гиря не содержат
семантического компонента «способность летать». Совершенно
очевидно, что надо располагать чрезвычайно
разработанной и дифференцированной сетью семантических
компонентов, чтобы иметь возможность охватить
достаточно широкий круг словосочетаний. Об исчерпываемос-
ти же вообще здесь не приходится говорить в силу
творческого характера языка, проявляющегося, в частности,
в метафорическом использовании значений слов, которое
вполне допускает, например, такие словосочетания:
парящий (в небесах) дурак, или парящий (на крыльях
фантазии) писатель.
Компонентная методика с несколько большим
успехом применяется для решения проблем синонимии и
омонимии. В этом случае семантические компоненты
используются как знаки семантической записи, в кото-
77 Е. В е n d i х. Componential Analysis of General Vocabulary. The
Semantic Structure of a Set of Verbs in English, Hindi and
Japanese. Bloomington, 1966.
73

рой представляются значения слов. Такая запись дает
возможность достаточно «объективным» путем
определять синонимические и иные смысловые отношения слов.
Определение «объективный» взято здесь в кавычки
потому, что эта объективность во многом будет зависеть
от системы смысловых компонентов.
Значительно более сомнительно использование
компонентной методики для определения значения
предложений или словосочетаний, взятых в их смысловой
целостности. Считается, что значение слова
представляет собой продукт составляющих его семантических
компонентов в том смысле, что образуется пучком этих
компонентов. А значение предложения (или
словосочетания) есть продукт значений составляющих его слов
со всеми их семантическими компонентами, которые,
объединяясь в предложении друг с другом, образуют
своеобразный семантический сплав. В генеративной
грамматике эти процессы подведомственны особым
проекционным правилам, связанным с грамматическими
отношениями на уровне глубинной структуры. Здесь, как
будто, имеет место выделение разных семантических
уровней, но отношения между этими уровнями чересчур
схематизированы и до известной степени напоминают
арифметические отношения, где единицы объединяются
в десятки (десятки являются «продуктом» соединения
единиц), а десятки — в сотни (и в конечном счете
состоят из тех же единиц). В семантике, следует думать,
все обстоит сложнее.
Допуская при всех сделанных критических
замечаниях, что все описанные способы и методы трактовки
значимой стороны языка обладают своими
достоинствами, и тем самым отнюдь начисто не отвергая их, мы
все же должны признать, что они не вписываются в ту
иерархию лингвистических уровней, которая была
установлена нами. Они, следовательно, не могут быть
приняты, так как либо не укладываются в уровневое
представление языка, либо нейтральны по отношению к нему
и существуют независимо от него, что делает их
нерелевантными. Совершенно очевидно, что надо располагать
и уровневой теорией семантики, которая логически бы
накладывалась на общее иерархически-уровневое
представление языка или же — еще лучше — сливалась с
ним. Прежде чем перейти к изложению некоторых со-
74

ображений по этому поводу, представляется
необходимым сделать несколько общих замечаний в отношении
общего положения семантики в языке, или, скорее, в
лингвистической теории.
1.7. ПОЛОЖЕНИЕ СЕМАНТИКИ
В последнее время печальную известность получило
изречение Катца и Фодора: «Лингвистическое описание
минус грамматика равно семантике». По справедливому
замечанию Дж. Макколи, в действительности это
означает, «что семантика (по определению) представляет
кучу хлама, о которой можно говорить лишь после того,
как закончена собственно лингвистическая работа»78.
Такой подход к изучению семантики не обещает быть
продуктивным. Он свидетельствует о том, что, хотя
семантике в последнее время уделяется много
внимания, все еще остается неясным, куда ее девать и„
в частности, каково ее место в иерархии
лингвистических уровней. Об этом уже говорилось выше, но в самой
общей форме. Сейчас надо специально заняться этим.
При изложении различных систем лингвистических
уровней (изложении выборочном и далеко не
исчерпывающем) указывалось, что семантика может
трактоваться как отдельный уровень языка в одном ряду с
синтаксическим, морфологическим и фонологическим
уровнями. По сути дела семантический и
фонологический компоненты генеративной грамматики также
следует рассматривать как отдельные уровни, которые
«прилагаются» к главному — синтаксическому уровню
и находятся у него в подчинении. Такую точку зрения
едва ли можно признать справедливой. (^Семантика, в
ведомство которой мы предварительно отнесем всю
значимую сторону языка (необходимые разграничения
последуют ниже), является конструирующим весь язык
стержнем. Единицы разных уровней языка,
естественно, обладают разными видами семантики, или, как
принято говорить, обладают значениями разного по-
J. McC a w 1 е у. The Role of Semantics in a Grammar. «Universals
in Linguistic Theory», ed. by E. Bach and R. Harms, N. Y., etc.,
1968, p. 125.
75

рядка. Но если язык в целом определять как систему
знаков, то эта система существует ради значений знаков.
И если язык есть иерархия уровней, связанных
сложными отношениями, то организующим центром ее является
семантика.
Деятельность общения посредством языка, хотя она
и многообразна, по главному своему назначению служит
целям передачи мыслей от человека к человеку. Это
может быть и логически правильное суждение, и
сообщение о некоторых фактах или событиях, и побуждение
к тем или иным поступкам, и изъявление или описание
какой-либо эмоции, и т. д., но во всех случаях все это
выражается в форме предложений (в широком
толковании этого термина), содержащих, как говорится в
учебниках, «законченную мысль». Мысль — не
языковая категория, но в деятельности общения она
передается посредством языковых единиц. Вот эти языковые
единицы, из которых «строится» мысль, имеют для
всего языка в целом свою ценность постольку,
поскольку они являются носителями некоторого языкового
значения. Вот почему значение является центральным
понятием для языка, и языковым можно признать лишь
то, что тем или иным образом связано со значением.
Рассмотрению значения в этом аспекте посвятил
несколько статей Хольгер Стен Сёреисен. В одной из них
он пишет: «Я выше сказал, что если в лингвистике
существует что-либо, что можно назвать базовым
понятием, им является понятие значения. Наличие значения
является обязательной предпосылкой для наличия
лингвистического знака. Но в такой же мере
необходимо и наличие носителя значения. Таким образом,
может показаться, что единицы, являющиеся носителями
значений, например, звуки, в одинаковой мере
фундаментальные единицы, поскольку совместно они образуют
определяющие характеристики знака. В каком же
смысле следует понимать утверждение, что значения в
лингвистическом отношении являются более
фундаментальными, нежели носители значения? Вот в каком»79.
Позволим себе взять из другой статьи X. С. Сёренсена
дальнейшее объяснение, которое отличается большей
19 Н. S. S 0 г е n s е п. Meaning and Reference. «Sign—Language—
Culture», The Hague—Paris, 1970, p. 68.
76

лапидарностью: «Поскольку значения суть
лингвистические единицы, так как они являются компонентами
лингвистических знаков, постольку они — исконно
лингвистические единицы (если только существуют
такие): они такие единицы, без которых другие единицы
не являются лингвистическими единицами. Более того,
если носители значений могут быть чем угодно,
значения — не что угодно: они не физические единицы в том
смысле, в каком камень является физической единицей,
и не психологические единицы в том смысле, в каком
идея или образ являются психологическими
единицами; они — одна и та же вещь». И, перебрав наши
негативные знания о значении (т. е. то, что не может быть
значением, хотя и используется для определения
значения), X. С. Сёренсен заключает: «А то позитивное, что
мы знаем о значении, сводится к следующему:
значение — это то, что превращает звук в лингвистический
элемент, и вообще то, без чего не может быть
лингвистической единицы. И это то, что определяет, что
обозначается знаком, значением которого оно является»80.
Приведенное определение, нужно признаться, не
очень-то четко и вдохновляюще. Надо, однако, отметить,
что при всей фундаментальной важности значения,
являющегося основой всего здания языка, мы не
располагаем более ясным и однозначным определением
языкового значения (которое нам и нужно). Создается
парадоксальное положение, при котором одна
неизвестная величина — язык — определяется через другую
неизвестную величину — значение. И тем не менее волей-
неволей приходится пользоваться этим уравнением с
двумя неизвестными, полагаясь на то, что из
рассмотрения отношений этих величин удастся установить их
реальный характер. Кроме того, все это выглядит не так
уж мрачно. Кое-что о языке мы все-таки уже знаем, и
даже такое довольно неуловимое определение значения
также может служить отправным пунктом для
дальнейших соображений относительно значимой стороны
языка.
В первую очередь необходимо произвести некоторые
разграничения в той области, которая пока недиффе-
X С. С ё р е н с е п. Значение. Препринт доклада на семиотической
конференции в Варшаве в 1966 г
77

ренцированно обозначалась как значимая сторона
языка, его семантика, языковые значения или просто
значение. Для этой цели вернемся к нашей схеме
уровней— с некоторыми дополнениями:
I этаж 1. Предложение <—>Смысл
II этаж 2. Словосочетание ]
3. Слово > Значение
4. Морфема J
III этаж 5. Слог |
6. Фонема } Фигура
J
7. Дифференциальный признак ?
Соотнеся эти дополнения со знаковой
характеристикой отдельных этажей, мы получаем следующее.
Третий этаж — это область фигур, т. е. элементов, из
которых строятся знаки. Используя этот термин Л. Ельмсле-
ва, мы со всей категоричностью должны подчеркнуть,
что фигуры — одноплановые единицы, они могут быть
лишь единицами плана выражения и сами по себе не
обладают никаким значимым содержанием.
Констатируя это, мы хотим сказать, что они не способны быть
носителем какой-либо дискретной содержательной
единицы. Но, не будучи способными на это, они вместе
с тем образуют средства выражения дискретного
значимого содержания единицами следующего этажа.
Собственно, основная их роль и состоит в том, чтобы сделать
возможной дискретизацию значимого содержания
единиц второго этажа. В этом и находит выражение их
отношение к значимой стороне языка, и само их
обозначение — единицы выражения — очень хорошо
характеризует их сущность.
Однако третий этаж включает три уровня, и
соответственно мы обязаны различать фигуры, или
единицы выражения, разного порядка. Относительно права
дифференциальных признаков на образование
самостоятельного уровня будет особый и длинный разговор
ниже. Как уже указывалось, положение этого уровня
весьма ответственно, так как он с нижней стороны
замыкает границы языка и, следовательно, в этой области
осуществляет разграничение между тем, что включается
в язык, и тем, что выносится за его пределы. Забегая
несколько вперед, можно сказать, что, рассматривая
78

дифференциальные признаки с этой точки зрения,
можно подвергнуть сомнению их языковой статус, и больше
оснований трактовать их скорее как универсальный
язык описания фонем.
Что касается фонем, то, по сути дела, все, что выше
говорилось относительно единиц третьего этажа и о их
роли, в первую очередь относится именно к ним.
Добавить здесь можно лишь то, что выполнение
предназначенных им в языке функций выражения они делят со
сложными фигурами — слогами. Рассматриваемая в
пределах лишь своего уровня фонема представляет
абстрактность, она—носительница определенного
функционального назначения. Подобно морфеме, которая
реализуется в виде алломорфов, фонема, как поручик
Киже, вида не имеет, получая этот вид — в конкретной
форме аллофона — па уровне слога. Выше уже
обсуждались факультативность этого уровня и возможности
«перепрыгнуть» через него. Ведь реализация фонемы
в алломорфах с таким же успехом может
осуществляться и на следующих уровнях — морфемы или слова.
И все же свою — и отдельную — часть работы слоги
как единицы выражения выполняют. Они являются
носителями ритмической структуры слова и этим своим
качеством способствуют оформлению определенной
дискретной значимой единицы81. И они выступают в
качестве пограничных сигналов па стыках слов, помогая
расчленению потока речи на отдельные значимые
единицы— слова. Для характеристики уровня слога важно
отметить, что, существуя в иерархии уровней на птичьих
правах факультативности, с которыми другие уровни не
очень-то считаются, почему и стремятся
«перепрыгнуть» через пего, уровень слога, выполняя положенные
ему функции, стремится реализовать их на уровне слова,
сам норовя «перепрыгнуть» через уровень морфем.
В какой-то мере с тем, чтобы посадить уровень слога
на свое место, и создается система ограничительных
мер, которые систематизируются в морфонологии.
На втором этаже мы вступаем в область знака. Это
вместе с тем значит, что мы вступаем в туманную
область значения, в которую углублялось много смелых
11 А иногда являются основным средством разграничения значимых
единиц.
79

исследователей — некоторые из них так и потерялись в
ней, а те, кто возвращался, обычно не приносили с собой
верной добычи. Эта дремучая и неосвоенная территория
лингвистического царства служит удобным поводом и
для всякого рода умозрительных домыслов, которые в
своей совокупности образуют постоянно
обогащающуюся лингвистическую мифологию. Все эти
обстоятельства весьма затрудняют хождение по семантическим
путям.
При уровневом рассмотрении языка возникает, как
кажется, вносящая дополнительные трудности
необходимость согласования («вписывания») одной иерархии
уровней (плана выражения) с другой (планом
содержания). Однако при ближайшем рассмотрении
оказывается, что бояться здесь нечего, так как одно
естественным образом сочетается с другим, взаимно помогая
прояснению друг друга. Ведь знаков без значения не
бывает, и знак постольку знак, поскольку он имеет
значение. Это положение в более развернутой форме
излагается X. С. Сёренсеном следующим образом: «Всякий
раз, когда мы сталкиваемся с тем, что мы готовы
называть языком, мы имеем дело с лингвистическими
знаками и определенными правилами, управляющими их
комбинированием. И всякий раз, когда мы сталкиваемся с
тем, что мы готовы называть лингвистическим знаком
(в дальнейшем — просто знаком), мы имеем дело со
значением и тем, что является носителем значения. Это
является бесспорным, независимо от того, принимаем ли
мы соссюровскую двуплановую точку зрения на знак
(согласно которой знак конструируется носителем
значения, т. е. речевыми звуками, или последовательностью
букв, и значением, передаваемым им) или же
традиционную и все еще доминирующую одноплановую точку
зрения (согласно которой знак идентифицируется с
носителем значения, т. е. с речевыми звуками). Обе эти
точки зрения не являются различными точками зрения.
Они представляют собой различные формулировки
одной и той же точки зрения. Это легко увидеть из того,
что никто не назовет звук знаком, если только он не
является носителем значения: только носящие значения
звуки называются знаками, а звук, не имеющий
значения, есть всего лишь звук. Таким образом, когда мы
говорим, что знаком является звук (или что-либо дру-
80

roe), мы говорим то же самое, когда утверждаем, что
знак конструируется звуком и связанным с ним
значением, так как в обоих случаях то, что мы говорим,
сводится к следующему: присутствие звука и связанного
с ним значения является необходимым и
достаточным условием для наличия знака. Соссюровская
формулировка, следовательно, обладает преимуществом,
поскольку она эксплицитно определяет факторы,
принимающие участие в образовании значения. Я принимаю
следующую формулировку: знак есть комбинация
значения и того, что является носителем этого значения.
Поскольку знак является двойственной или двуплановой
единицей, мы можем использовать выражение «носитель
значения знака» вместо «носящий значение компонент
знака». Соответственно: «значение» в «значении знака»
вместо «значимого компонента» в противоположность
«значению» в выражении «значение носителя
значения» Ь2.
Установив, что знаковый этаж (второй этаж) имеет
дело со значениями, мы должны теперь определить, что
собой представляют языковые значения (во избежание
возможных недоразумений следует категорически
подчеркнуть, что здесь и в дальнейшем мы будем иметь
дело лишь со значениями, свойственными единицам
естественных языков). Как это ни может показаться
элементарным и даже примитивно детским, но первое,
что необходимо сделать при изучении значения, это —
определить его наличие или отсутствие. Иными словами,
следует установить, обладает ли вообще значением то
или иное выражение или слово. Пожалуй, самым
верным способом определения наличия или отсутствия
значения является способность слова употребляться в
речи, так как именно при этом реализуется отражательная
способность лингвистического знака. В самом деле,
только употребление дает возможность установить,
обладает данное выражение или слово значением
или нет. Если употребленное мной выражение в
нормальных условиях понимается моим собеседником, оно
имеет значение, если же оно не понимается, оно не
82 Н. S. S 0 г е n s е п. Meaning and Reference, p. 67. Из одноплано-
вости и двуплановости сделали целую проблему, в сложностях
которой блуждают и поныне. Ясная и четкая формулировка
X. С. Серенсена снимает эту проблему.
81

имеет значения. Естественно, это понимание или
непонимание в обычной разговорной ситуации фиксируется
не каким-либо строгим методом, а тем, как реагирует на
нашу речь наш собеседник, — способов выражения
понимания или непонимания много, но, как правило, все они
известны и понятны собеседникам в той же мере, как и
употребляемые ими выражения, если они имеют
значение. Ясно также, что раскрытие значения не
обязательно осуществляется простым называнием слова — иногда
оно вырисовывается в достаточно длинной
последовательности выражений, как это, например, принято при
объяснении слов в толковых словарях, но все это не
нарушает указанного эмпирического способа определения
наличия или отсутствия значения.
Далее необходимо провести чрезвычайно важное
разграничение между значением и имеющим
значение. Устанавливая, что данный знак имеет
значение (т. е. что значение наличествует), мы стремимся
установить, какое он имеет значение. Это две
различные категории, в которых одна логически предшествует
другой: сначала мы устанавливаем, что значение
наличествует, а затем определяем, какое это конкретное
значение. Разграничение двух этих категорий имело бы
лишь сугубо теоретический характер, если бы не то
обстоятельство, что одни знаки имеют конкретное и
определенное значение (т. е. в отношении их мы можем
ответить на вопрос, какое это значение), а другие не
имеют конкретного и определенного значения (т. е. в
отношении их мы не можем ответить на вопрос, какое
значение они имеют). Соответственно первые знаки
будут наделены (определенным) значением, а вторые
мы отнесем к числу имеющих значение. Приведенное
различие можно проиллюстрировать следующим
примером. Допустим, я спрашиваю своего собеседника:
Пойдем в такой мороз кататься на коньках? Мой собеседник
может мне ответить таким образом: Не будем бояться
мороза и все равно пойдем на каток. Или же просто
сказать: Ага. Первый ответ будет иметь (определенное)
значение, а второй — относиться лишь к имеющим
значение 83. Мы никак не можем сказать, что (определен-
83 Нельзя также сказать, что значением ага является «общее
согласие». Это обобщение никак, например, не согласуется с таким
контекстом: А га! Попался/
82

ным, конкретным) значением ага является значение,
которое заключено в первом ответе. Эта равнозначность
смыслового содержания наблюдается только в данном
конкретном контексте, а в другом контексте ага будет
наполняться другим смысловым содержанием и,
следовательно, не будет иметь своего определенного
значения. Иными словами, значение ага полностью
определяется контекстом или ситуацией, в то время как
первый ответ можно легко изъять из данной конкретной
ситуации и применить в другой, причем он в основном
сохранит неизменным свое (определенное) значение84.
Приведенный пример дает повод и для других
рассуждений и выводов и, в частности, относительно того,
какие факторы способствуют развитию из категории
имеющего значения определенного и конкретного
значения. Мы можем, правда, сказать, что ответ на этот
вопрос давно уже известен лингвистике — определенным
значением знак обладает тогда, когда для него
удается установить референт (или денотат), который
и сообщает данному значению определенность. Когда же
этого не удается сделать, тогда данный знак будет
отнесен к категории имеющих значение. Однако этот ответ
удовлетворяет далеко не всех. Если суммировать все
возражения против этого ответа, то они сводятся к двум
следующим: 1. У одного знака может наличествовать
много референтов, которые не всегда возможно
объединить тем или иным способом (например подвести под
В4 Приведенное разграничение между имеющим значение и
наделенным конкретным значением напоминает аналогичное
разграничение, сделанное Джоном Лайопсом. Он пишет: « Ради
удобства и ясности мы проведем терминологическое различие
между имеющим значение и значимым. В
терминах этого разграничения мы констатируем, что слова имеют
значения, а фразы или предложения могут быть или не быть
значимыми .. Высказывание только тогда обладает значением,
когда оно определяется не полностью контекстом Это
определение покоится па широко признаваемом принципе, что
значимость (meaningfulness) предполагает выбор» (J. Lyon?.
Introduction to Theoretical Linguistics. Cambridge, 1969,
pp. 412—413). Проводимое Дж. Лайонсом разграничение
целиком направлено на определение и уточнение термина meaning-
fulness, играющего большую роль в трансформационной
грамматике. В настоящей работе это разграничение имеет
иное назначение и соответственно толкуется, как это видно из
изложения, по-другому.
83

общее понятие); 2. Это определение не является
лингвистическим, так как оно прибегает к
экстралингвистическим факторам (будь они логической, понятийной,
предметной или иной природы).
По-видимому, не следует совершенно отказываться
от референтов при установлении (определенного)
значения, нужно только поставить их на свое место. Но,
с другой стороны, если подходить к определению
значения главным образом через посредство референтов,
то это неизбежно приводит к затуманиванию
лингвистической природы значения, определение которого
является основной целью лингвистического исследования.
Именно поэтому начинать следует не со слов вроде стол,
дом, небо, где референт очевиден и потому заслоняет
собой все прочее, а со слов типа ага, где нет референта
и есть лишь (неопределенное) значение, т. е. со знаков,
имеющих значение.
Чем отличаются ага и развернутый ответ Не будем
бояться мороза и все равно пойдем на каток, которые
в данном контексте в смысловом отношении
равнозначны? Во-первых, тем, что ага относится к категории
имеющих значение, а развернутый ответ — к категории
наделенных (определенным) значением. Во-вторых,
смысловое содержание ага неразрывно связано с
контекстом (или, шире говоря, ситуацией), а развернутый
ответ может быть изолирован от контекста, причем его
смысловое содержание не подвергнется существенным
изменениям. В-третьих, ага нерасчленимо, оно не может
быть разложено последовательно сначала на
словосочетания, потом на слова и, наконец, на морфемы, что
можно сделать с развернутым ответом. При этом
последовательном разложении выражения Не будем
бояться мороза и все равно пойдем на каток
полученные в результате единицы на всех уровнях
(словосочетания, слова, морфемы) будут обладать (отдельными)
значениями, которые, однако, будут отличаться друг от
друга в том отношении, что по мере перехода (вниз) от
уровня к уровню получаемые единицы будут все дальше
и дальше отходить от конкретной ситуации и
приобретать все более и более общее значение. Так, на каток
будет выглядеть лишь одним из частных случаев
употребления слова каток, а морфема кат- расширит свой
смысловой объем до такой степени, что будет способной
84

«породить» такие слова, как катать, катание, катаный,
накатанный, катанки, катить, катнуть и т. д. Но если мы
попытаемся и дальше разлагать морфему кат-, то
выйдем уже за пределы знакового этажа и попадем на
третий этаж.
В некотором отношении кат- и ага оказываются
тождественными: и ага, и кат- нельзя дальше
разлагать, не выходя из пределов знакового этажа. Они,
следовательно, иерасчленимы. Но семантическая их
природа резко различна, и это обусловливается их статусом
в иерархии уровней языка. Именно этот статус
определяет различие их семантической природы. Хотя ага от- j
носится к категории имеющих значение, место его, по I
сути дела, — в ряду предложений, т. е. на первом этаже. '
И в силу того, что оно лишено (определенного) значения,
оно обладает огромной, почти безграничной
семантической свободой. Мы можем вертеть им и так, и этак:
Ага, согласен; Ага, попался; Ага, придумал; Ага, нашел
и т. д. Языковые единицы типа ага — вольные стрелки
лингвистической семантики, свобода действия которых
ограничена лишь тем, что они — лингвистические знаки,
единицы, имеющие значение, но это значение не имеет
определенного назначения, кроме того, что оно просто
значение. Они представляют собой как бы
квинтэссенцию знаковой сущности языковых единиц — без
постоянной прописки по определенному адресу какого-
либо референта или ситуации. И эта семантическая
свобода ага вне всякого сомнения во многом объясняется
тем, что оно не имеет свиты из последовательно
вычленяемых единиц, которая втягивает все, что способно на
последовательное разложение, в мир языка,
подчиненный строгим условностям и правилам, господствующим
на каждом его нижележащем уровне. Все это отчетливо
показывает силу влияния уровня на входящие в него
единицы, наделяющего ага названными его качествами.
Иное дело морфема кат-. Она по рукам и ногам
связана правилами уровней, находящихся над ней и ниже
нее. Она — результат процедуры разложения. Это —
факт, который никто, видимо, не станет оспаривать.
И с точки зрения этого бесспорного факта очень
интересно посмотреть на семантическую природу кат-.
Морфема кат- находится в пределах знакового
этажа, и, следовательно, она является лингвистическим
85

знаком, наделенным значением. При этом данное
значение определенно и конкретно, хотя и чрезвычайно
обобщенно. Можем ли мы утверждать, что это значение
устанавливается через посредство «предметной
соотнесенности», через связь с определенным понятием или
определенным экстралингвистическим референтом? Или,
если перевести этот вопрос в более конкретную
плоскость, можем ли мы утверждать, что кат- получает
сначала свое значение от референта и т. д., а затем
полученное таким образом значение кладется в основу
значения таких слов, как каток, накатанный, катанки,
катнуть и пр.? И если положительно отвечать на эти вопросы,
то каким должен быть референт морфемы кат-?
Все эти вопросы наглядно показывают нелепость
предположения, что значение морфемы кат- первично
и непосредственно определяется через «предметную
отнесенность» или референт, а значение слов и далее —
значение словосочетаний и предложений — является
производным от значения морфемы. Точно так же
неправомерно и предположение, что единицы каждого
уровня знакового этажа получают свое значение
самостоятельно — через посредство тех же референтов или
«предметной отнесенности». Уровни языка подчинены
жесткой дисциплине последовательного соподчинения, и
все, что мы можем обнаружить у единиц одного уровня
(в том числе, конечно, и значение), как указывалось,
определяется правилом тотального вхождения. Это
значит, что свое значение морфемы типа кат- получают
сверху в результате последовательного членения
единицы самого высокого порядка — предложения. Этим
и объясняется все более общий характер значений
единиц, последовательно располагающихся на нижних
уровнях. Этим объясняется и то, что эта обобщенность
значения совершенно иного порядка, чем та, которую
обнаруживает ага.
Все, что говорилось относительно значения морфем,
в равной мере применимо и к словам. Между тем им
совершенно необоснованно присваиваются права
самостоятельного сношения с внешним миром и получения от
него непосредственным образом значений, которые затем
от слова как от языкового центра трансполируются во
все направления—вниз на морфемы и вверх на
предложения. Значения предложений, таким образом, собирают-
86

ся или составляются из значений слов. Встать на такую
точку зрения и превратить слово в центр
лингвистической вселенной значит разрушить строгую космогонию
языковой системы, разорвать и исказить существующие
в ней связи, отдать ее во власть во многом случайных
сил, находящихся за пределами языка, и — самое
главное — пренебречь очевидными фактами.
Уровень слова — не пограничный уровень, где
языковое непосредственно соприкасается с неязыковым,
почему этим уровням и предполагается уделить ниже
особое внимание в настоящей работе. Уровень слова —
промежуточный уровень, он зажат между уровнем
морфем п уровнем словосочетаний, и поэтому его
единицы обусловливаются особенностями этих двух
соседствующих уровней, хотя и с соблюдением всех
иерархических предначертаний. Как и всякий другой
промежуточный уровень, уровень слов, с одной стороны, есть
результат процедуры разложения единиц вышестоящих
уровней и, с другой стороны, он сам состоит из
членимых единиц, из которых выделяются единицы
нижележащего уровня. И так же, как морфемы получают
свое значение сверху — от слов, так и слова получают
свое значение сверху — ближайшим образом от
словосочетаний, но в конечной инстанции — от предложений.
Все это, кстати говоря, не лишает слова «предметной
отнесенности» или связи с референтами и денотатами.
Все это остается за словом, и иначе не может быть, так
как в противном случае было бы невозможно и само
общение при помощи языка. Ведь в конечном счете
общение всегда имеет в виду эти самые референты и
денотаты. Разница только в том, что подобного рода связи
слов осуществляются не непосредственно, а через
предложение (иначе говоря, в составе предложения). А эта
разница имеет огромное, принципиальное для всей
лингвистической теории значение.
Особенность значений слов состоит в том, что они
наиболее прямым образом показывают
соотносительность с референтами и денотатами. Эта особенность,
надо думать, покоится на том факте, что значения слов
образуют предметно-дискретные образования, которые
довольно однозначно соотносятся с
понятийно-дискретным представлением о мире внелингвистической
действительности, почему так часто и возникало в се-
87

мантике искушение поставить знак равенства между
значением слова и понятием. Однако надо отдавать
себе отчет в том, что предметно-дискретный характер
значений слов обусловлен не самостоятельным и
независимым от всей системы языка отношением с
референтами и денотатами, а собственно языковыми факторами,
и именно процедурой последовательного нисхождения от
предложения к нижележащим лингвистическим уровням
и сопровождающим это нисхождение изменением
характера значений единиц различных уровней.
Отношение языка и, в частности, его, смысловой стороны к миру
объективной действительности есть отношение
всей системы языка в целом, а не
отдельных его частей, особо уполномочиваемых языком на это
экстралингвистическое представительство. Наделение
слова же такими полномочиями равнозначно вынесению
его за скобки лингвистической теории, а вместе с тем
фактически и отрицанию необходимости лингвистической
глобальной теории.
Таким образом, отмеченная особенность значений
слов не должна подавать повода для предоставления
словам чрезвычайных прав, возносить их над
единицами прочих знаковых уровней и освобождать от
общеязыковой повинности. Эта особенность — всего лишь
одна из различительных особенностей в ряду других,
свойственных единицам других уровней знакового
этажа. Превращение слов в центр лингвистической
вселенной или предоставление им права лингвистической
экстратерриториальности фактически лишь в силу того,
что они отчетливей других единиц показывают
соотносительность с референтами и денотатами, имеют
столько же оснований, сколько и представление мира
действительности в виде простой (механической)
совокупности вещей.
Сравнивая еще раз значения слов ага и каток, мы
видим, что ага находится как бы на поверхности языка
и в этом своем положении имеет возможность
непосредственного соприкосновения с экстралингвистической
ситуацией. Не обладая (определенным) значением, оно
в той или иной ситуации способно наполняться
смысловым содержанием чрезвычайно широкого диапазона.
Как уже указывалось, это обусловливается тем, что оно
не имеет корней, уходящих в глубь языка (кроме того,
88

что оно находится в подчинении у элементов третьего
этажа, которые и в отношении него продолжают
выполнять роль выразителей значения). В силу всех этих
качеств ага мы можем назвать его значение о т к р ы -
т ы м. По-другому дело обстоит со словом каток. Его
значение имеет выход к референту, т. е. к
экстралингвистическим явлениям, только через
предложение—иного пути у него нет (если только оно само не выступает в
качестве односоставного предложения), оно,
следовательно, лишено семантической автономии. Именно
поэтому значение слова каток (как и других слов и
морфем) следует назвать закрытым — в том смысле, что
оно замкнуто языковыми пределами, находится внутри
языка. Это не значит, конечно, что оно раз и навсегда
фиксировано, — наоборот, значения слов, как правило,
всегда находятся в движении, в развитии, но это
развитие идет опять-таки сверху, нисходит, как небесная
благодать, с верхнего уровня языка.
Из всех этих рассуждений мы теперь имеем
возможность сделать некоторые общие выводы относительно
характера значений знаковых единиц второго этажа.
Они, видимо, сводятся к следующему:
1. Значение в соединении с носителем значения
образует двуплановую единицу или лингвистический знак.
Значение, как принято говорить, образует план
содержания лингвистического знака.
2. Значение чувственно не воспринимается, и поэтому
не имеется других способов установления его наличия,
кроме как через посредство употребления. Отсюда и
идет утверждение, что значение — это употребление. Но
хотя значение устанавливается через употребление,
собственно наличие его в конечном счете определяется тем
фактом, что человек может понять или не понять
обращенную к нему речь, т. е. взаимопониманием членов данного
языкового коллектива853. Если человек понимает
выражение На столе лежит книга, то, следовательно, это
выражение и составляющие его лингвистические знаки имеют
значение. Если же такое понимание отсутствует, то это
выражение (естественно, при условии, что человек, к
которому обращена речь, является вполне нормальным и
в5а «Язык возникает лишь из потребности, из настоятельной
необходимости общения с другими людьми». — К. М а р к с и
Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 29.
89

воспринимает речь в нормальных условиях) не имеет
значения (что может быть связано и с тем, что все
составляющие его лингвистические знаки или некоторая
часть их не имеют значения). В соответствии со
сказанным можно говорить в данном случае, что значение есть
понимание.
3. Ввиду указанных своих качеств значение ничем
не может быть замещено, как это имеет место в
отношении других элементов языка. Именно поэтому
значение можно назвать исконным элементом языка.
4. В силу своей исконности значение есть то, что
делает языковое языковым. Грубо говоря, все, что тем
или иным образом не связано со значением, находится
вне языка. Это положение в равной степени относится
и к единицам уровней третьего этажа, которые на свой
лад подчинены целям выражения значений, т. е.
конструируют ту сторону знака, которая является
носителем значения.
5. Можно выделить лингвистические знаки двоякого
рода. Первые из них являются знаками, имеющими
значения. Значения этих знаков было предложено
именовать открытыми. Вторые из них наделены
(определенными) значениями. Эти значения, характерные для
всех единиц второго, т. е. знакового, этажа, предложено
именовать закрытыми, так как они замкнуты в
пределах языка (хотя и могут иметь «предметную
отнесенность», референты или экстралингвистические
корреляты иного вида).
6. Закрытые значения имеют выход к своим
экстралингвистическим коррелятам только через предложение.
1.8. ЗНАЧЕНИЯ ЕДИНИЦ РАЗЛИЧНЫХ
ЗНАКОВЫХ УРОВНЕЙ
До сих пор речь была суммарно о единицах всех
уровней знакового этажа. Теперь необходимо обратиться к
внутренним различиям, отделяющим значение единиц
одного уровня от значения единиц другого уровня, хотя
многое по этому поводу было уже сказано выше. Это,
бесспорно, одна из самых трудных задач лингвистики
также и потому, что в семантике языка (в этом аспекте
она очень мало изучалась) до сих пор еще много
неясного. Проблема различий значений единиц разных уровней,
90

конечно, не может быть решена сразу и на протяжении
нескольких страниц, и, кроме того, не она является
основной целью настоящей работы. Следует еще раз
подчеркнуть, что она рассматривается лишь в связи с
теорией уровневого строения языка. Поэтому по
необходимости мы ограничимся некоторыми общими
соображениями, опираясь главным образом на те выводы,
которые были сделаны выше.
Если идти сверху вниз, то, очевидно, надо было бы
начинать с разграничений между уровнем предложений
и уровнем словосочетаний. Однако здесь пролегает
более принципиальная граница — между различными
этажами. Она заслуживает более пристального
внимания, и ей ниже будет посвящено много места. По сути
дела, именно эта граница (наряду с пограничными
уровнями) и является главным предметом наших
рассуждений.
Таким образом, мы будем иметь дело пока с
разграничениями, существующими внутри знакового этажа,
и начнем с рассмотрения различий между уровнем
словосочетаний и уровнем слов. Здесь сначала надо
сделать некоторые общие констатации, которые,
впрочем, в одинаковой степени применимы и для
рассмотрения разграничений между уровнем слов и уровнем
морфем. При изложении настоящей работы
первоначально была дана общая схема лингвистических
уровней с разделением их по этажам. Позднее эта схема
была расширена за счет подключения к ней
«семантического компонента». При этом было сказано, что
подключенный «семантический компонент» должен
«вписываться» в общую иерархию лингвистических уровней и
тех отношений, которые существуют между ними. Это
положение остается неизменным и обязательным.
Обязательность его равнозначна обязательности
«вписывания» в определенную форму определенного содержания,
и так же, как это имеет место в отношении формы и
содержания, эта обязательность находит свое
выражение во взаимозависимости. Но несмотря на это,
насколько будет возможно, речь все же будет идти
(чему и посвящен настоящий раздел) лишь о значимой
стороне единиц знаковых уровней без учета других
моментов. Разумеется, такой односторонний подход не
может дать адекватного представления о всей совокуп-
91

ности отношений между единицами знаковых уровней,
но это, как было сказано, вынужденная мера.
Вторая констатация учитывает то, что в пределах
второго этажа мы имеем дело только с закрытыми
значениями. Разумеется, они также имеют внутренние
разграничения, и о некоторых из них окажется
необходимым сказать несколько слов.
Наконец, третья констатация относится к той
отмеченной выше закономерности, что по мере того, как мы
будем опускаться ниже, значения единиц будут терять
свою конкретность и приобретать все более и более
общий характер. Собственно, эта закономерность и будет
служить основой для разграничения значений единиц
разных знаковых уровней.
Все последовательные членения (сегментация) в
пределах знакового этажа — членения на значимые
единицы. Применительно к словосочетаниям это значит, что
не всякое грамматически правильное соединение слов
есть словосочетание. И вообще представление о
словосочетании как о соединении слов совершенно
неправомерно. Словосочетание есть тогда словосочетание, когда
оно не образуется соединением слов, а является
результатом членения (сегментирования) предложения. Это
чрезвычайно важное обстоятельство, и его ни в коем
случае нельзя игнорировать при рассмотрении природы
словосочетания. Оно является определяющим для всего
характера словосочетаний. Когда мы начинаем
производить членение, например, предложения Я иду в новое
кино, мы делаем это не произвольно, а руководствуясь
(не всегда ясно выраженным и ощущаемым)
стремлением в результате этого членения получить единицы,
обладающие относительной смысловой целостностью.
В соответствии с этим стремлением приведенное
предложение мы разделим не на сегменты Я иду в и новое
кино, а иным образом, и именно на сегменты Я иду и
в новое кино. Разумеется, мы можем составить сколько
угодно таких словосочетаний из слов, независимо от
предложений. Они ничем не будут отличаться по форме
и даже по смысловой целостности от сегментов,
полученных в результате членения предложения, и, кстати,
говоря, при традиционных описаниях словосочетаний так
обычно и поступают. И все же с точки зрения анализа
на основе уровневого представления языка между тако-
92

го рода искусственно «сочиненными» словосочетаниями
и сочетаниями как сегментами предложения
наличествует большая разница. Эта разница заключается в том,
что словосочетание как сегмент предложения есть часть
предложения и, следовательно, должно
рассматриваться, так сказать, через призму предложения, а
«сочиненное» словосочетание не обладает этим качеством. Это
приводит к тому, что само образование словосочетаний
осуществляется по-разному, и «сочиненные» и
сегментированные словосочетания могут по форме (и даже
просто по числу) совпадать, но могут и не совпадать. В
целях иллюстрации этого утверждения рассмотрим
несколько русских и английских предложений.
Возьмем ряд русских предложений:
1. Я иду в новое кино.
2. Я поеду на трамвае в новое кино.
3. Я пойду пешком в новое кино.
4. Я иду напевая.
Как уже указывалось, первое предложение на
основе интуитивного критерия смысловой целостности
расчленяется на два словосочетания: Я иду и в новое
кино. Соответственно предложение (2) расчленяется на
три сегмента-словосочетания: Я поеду — на трамвае — в
новое кино. Любой из этих сегментов полностью
подпадает под те определения словосочетаний, которые мы
находим в традиционных грамматических описаниях,
и таким образом «сочиненные» и сегментированные
словосочетания внешне (по форме и числу) будут
совпадать. Расчленим теперь два последних предложения.
Предложение (3) по аналогии с предложением (2) мы
расчленим на следующие сегменты: Я пойду —
пешком — в новое кино. А предложение (4), следуя
принятым нами правилам, на сегменты: Я иду — напевая.
Совершенно очевидно, что ни сегмент пешком, ни
сегмент напевая никак не подпадают под традиционные
определения словосочетания просто уже по
количественному признаку: о каком словосочетании может идти
речь, когда во всех этих случаях мы имеем дело с од-
ним-единственным словом. С точки же зрения принципов
членения предложения пешком, напевая — самые
настоящие словосочетания. А то обстоятельство, что
каждое из них представлено одним словом, ровно ни о чем
не говорит: на уровне словосочетаний, как результат
93

сегментирования предложения, они являются
словосочетаниями, на уровне же слов они являются словами,
точно так же, как в традиционной грамматике стол
может выступать и как слово, и как морфема. Пешком
и напевая, будучи словосочетаниями или же, переходя
на нижеследующий уровень, словами, обладают и
разными видами значений, точно так же, как стол в
качестве слова и в качестве морфемы также обладает
разными видами значений (это различие, как указывалось,
проявляется уже в том, что для морфемы стол
невозможно найти референт, учитывая, что она входит в
состав таких слов, как столы, столовая (комната и
ресторан), столица, стольный, столоначальник и т. д.).
Обратимся теперь к английским предложениям, где
это членение на словосочетания имеет некоторые
особенности сравнительно с русским языком:
5. The black dog ran away
(Черная собака убежала прочь).
6. The dog ran away
(Собака убежала прочь).
В результате членения предложения (5) мы получим
сегменты: the black dog и ran away (т. е. «черная
собака» и «убежала прочь»). Эти сегменты попадают под
классическое определение словосочетаний. В результате
членения предложения (6) образуются сегменты the
dog и ran away (т. е. «собака» и «убежала прочь»).
В последнем случае мы имеем сегмент the dog,
аналогичного которому в русском языке не имеется. Наличие
в английском такого рода сегментов, видимо, и вызвало
необходимость выделения категории фразы (ив
противоположность ей категории клауза), которая с
таким трудом поддается адекватному выражению на
русском языке85 и которая (как это ни может показаться
85 У Дж. Лайонса дается такое определение фразы и клауза:
«Любая группа слов, грамматически эквивалентная одному слову
и не имеющая своего субъекта и предиката, является фразой.
С другой стороны, группа слов со своим собственным
субъектом и предикатом, если она является частью большего
предложения, является клаузом. Различие между фразами и
клаузами не всегда последовательно и ясно проводится при
анализе конкретных предложений. Теоретически традиционное
различие между фразами и клаузами сводится к различию
между словоподобными и предложениеподобными группами
слов в пределах предложения» (J. Lyons. Introduction to
Theoretical Linguistics, p. 171).
94

преувеличенным и даже парадоксальным) служит чуть
ли не основой анализа предложения в генеративной
грамматике по правилам подстановки (переписывания).
Но и в английском языке членение предложения на
словосочетания нередко дает односоставные сегменты.
Начиная приведенное выше рассуждение, мы,
по-видимому, должны были бы предварить его констатацией,
что словосочетание — не слово и не предложение. Но на
основе нашего рассуждения мы можем его видоизменить
и предложить более строгое и вразумительное
определение, в соответствии с которым словосочетания являются
результатом ближайшего первого сегментирования
предложения на единицы, обладающие некоторой
смысловой цельностью (независимо от количественного
признака). Эти сегменты являются частью предложения и
предполагают возможность дальнейшего смыслового
членения (или перехода) на нижележащем уровне
(или уровнях).
Приведенное толкование и определение единиц
уровня словосочетаний значительно отличается от
традиционных толкований и определений (включая и актуальное
членение предложения, и анализ его по
непосредственно составляющим) 86. По этой причине представляется
целесообразным выделить его и терминологически.
Пожалуй, проще всего словосочетания, определенные
вышеуказанным способом, именовать значимыми сегментами
первого членения предложения. Соответственно слова
Как известно, анализ предложений по непосредственно
составляющим есть производное от таксономической (дескриптивной)
лингвистики, производящей постепенное членение па все более
мелкие формы (или составляющие) в пределах одного уровня
и затем устанавливающей виды отношений между классами
составляющих. Актуальное членение, независимо от того, как
оно толкуется (т. е как факт языка или речи, как
лингвистическая процедура или как выделение категорий субъектио-
предикатпой структуры суждения и т. д.), также замыкается
рамками предложения и не имеет той уровневой перспективы,
о которой идет речь в настоящей работе. При всем
бесспорном интересе проблемы актуального членения предложения
следует указать, что, к сожалению, оно лишено четких
критериев, которые можно было бы положить в его основу (этим»
видимо, и следует объяснить ту противоречивость взглядов и
мнений, которыми характеризуется эта проблема). Следует
предположить, что актуальное членение много выиграет от
соотнесения его с проблемой пресуппозиций (об этом ниже).
95

мы будем определять как значимые сегменты второго
членения.
До сих пор речь шла о различиях между значимыми
сегментами первого членения и в большей степени о
природе этих сегментов. Теперь мы должны обратиться
к смысловым различиям между сегментами первого и
второго членения. Как уже указывалось,
последовательное членение единиц разных уровней знакового
этажа подчинено общей закономерности, в соответствии
с которой по мере того, как мы будем опускаться все
ниже и ниже с уровня на уровень, их единицы все
больше будут утрачивать конкретность своего значения
и приобретать все более общее значение.
Следовательно, в самом общем виде различие сегментов первого и
второго членения сводится к различию большей или
меньшей конкретности их значений. Естественно, данное
определение различия значений носит не очень-то четкий
характер, и поэтому, чтобы сделать ясным, что под ним
разумеется, обратимся к некоторым примерам. Будем
исходить из предложений:
7. Я люблю играть с маленькими детьми.
8. Брат смастерил стол отличнейшим образом.
9. Он купил интересную книгу.
Произведем теперь выделение в этих предложениях
сегментов сначала первого членения и затем — второго.
У предложения (7) это будет выглядеть следующим
образом.
Сегменты первого членения: Я люблю играть — с
маленькими детьми (возможно и членение: Я люблю —
играть—с маленькими детьми. Такое членение, как
увидим, не меняет общей картины смысловых
отношений единиц первого и второго членения).
Сегменты второго членения (слова): Я — люблю —
играть — с — маленькими — детьми.
Произведем такую же операцию с предложением (8).
Сегменты первого членения: Брат смастерил —
стол — отличнейшим образом.
Сегменты второго членения: Брат — смастерил —
стол — отличнейшим — образом.
И, наконец, предложение (9):
Сегменты первого членения: Он купил — интересную
книгу.
96

Сегменты второю членения: Он — купил --
интересную — книгу.
Оговариваемся еще раз, что мы не будем здесь
касаться вопроса о том, каким образом мы из сегментов
первого членения выделяем сегменты второго членения,
т. е. слова. В значительной мере это забота тех средств
разграничения лингвистических уровней (на основе
правила тотального вхождения), о которых говорилось
в предыдущем разделе. Иерархия же значений (в
пределах знакового этажа) должна «вписываться» в общую
иерархию лингвистических уровней, причем, как
указывалось, это «вписывание» должно носить не
механический характер «вкладывания» значения в готовые
единицы разных уровней, но идти нога в ногу с выделением
лингвистических уровней, составлять с ним неразрывное
целое.
Возвращаясь после этой оговорки к нашим
членениям, мы должны указать, что сегменты второго
членения представлены в них неправильно и требуют
коррективы, и эта корректива и будет составлять один из
важных признаков для разграничения между
сегментами первого и второго членения. Если мы оставим
сегменты второго членения в том виде, как они даны
выше, они будут не сегментами второго членения, а во
многом еще сегментами первого членения. Для того
чтобы сделать их окончательно сегментами второго
членения, их надо освободить от тех элементов
конкретности, которая свойственна сегментам первого членения
и не должна быть свойственна сегментам второго члене-*
пия. Иными словами, мы должны присвоить им иной
смысловой статус. В соответствии со сказанным
сегменты второго членения разбираемых предложений должны
выглядеть следующим образом:
Предложение (7): #, любить, играть, с, маленький,
дети.
Предложение (8): Брат, мастерить, стол, отличный,
образ.
Предложение (9): Он, покупать, интересный, книга.
Сопоставляя теперь сегменты первого и второго
членения, мы легко обнаружим различия в их значениях.
Сравнительно с сегментами первого членения сегменты
второго членения (слова) обладают более общим
значением в том смысле, что это значение не ставится в
4 В А Звегинцев
97

узкие рамки, определяемые сегментами первого
членения как частями определенных предложений. Возьмем
для примера совпадающие по своей форме на разных
уровнях сегменты стол и играть. Как сегменты второго
членения они обладают качеством полисемантичности,
т. е. их значение имеет разные направления своего
использования — в определенных пределах,
устанавливаемых их функционированием в составе предложения.
Говоря языком толковых словарей, стол имеет
значения: 1. Рода мебели, 2. Пищи или еды (диетический
стол), 3. Отдела в учреждении или самого учреждения
(адресный стол). Точно так же играть как слово имеет
значения: 1. Забавляться, развлекаться (играть с
детьми), 2. Заниматься какой-либо игрой (играть в футбол),
3. Исполнять музыкальное или драматическое
произведение (играть на скрипке, играть в пьесе) и т. д. Стол
и играть в качестве сегментов первого членения не
обладают этой относительной свободой использования
разных своих значений. Здесь они выступают уже в одном
из своих возможных значений, даже если они (как в
данном случае) односоставны. Стол в рассматриваемом
примере — это только «род мебели», а играть — только
«развлекаться, забавляться». Эта их однозначность
обусловливается тем, что они являются частями
определенных предложений. Естественно, что в составе
других предложений (например в таких, как Доктор
назначил мне диетический стол; М. Чехов блестяще
играл Хлестакова) стол и играть могут выступать в
других своих значениях, но в качестве сегментов первого
членения — только в одном из возможных. Разумеется,
когда сегмент первого членения многосоставен, его
однозначность (или смысловая конкретность) выступает
отчетливей. Так, сегмент отличнейшим образом даже и
сам по себе, без соотнесения с предложением, указывает
на то, что под образом имеется в виду не «вид или
облик», не «живое и наглядное представление о чем-
либо», не «тип или характер в художественном
произведении», а «способ действия». В отличие от значений
слов это одно из возможных смысловых употреблений в
составе сегмента первого членения мною и было
предложено именовать моносемой 87.
87 См., например: В. А. Звегинцев. Теоретическая и
прикладная лингвистика. М., 1968, стр. 116—117.
№

Необходимость представления сегментов второго
членения (слов) в максимально «нейтральной» форме,
подчеркивающей возможность их использования в разных
направлениях (из потенциально существующих),
диктуется также и другими соображениями. Дело в том,
что значения и сегментов первого членения, и сегментов
второго членения не исчерпываются теми, которые
обычно измеряются экстралингвистическими корреляциями
(«предметной отнесенностью», референтами и т. д.) и
которые по принятой традиции именуются лексическими.
Эти лексические значения соединяются с другим видом
значений, которые именуются грамматическими. Главной
особенностью грамматических значений является то, что
они еще более закрыты, чем лексические значения.
Лексические значения обладают
экстралингвистическими коррелятами, хотя и осуществляют общение с
ними через посредство предложений. Грамматические
значения не имеют и этого выхода, они полностью
заперты в пределах языка и выполняют лишь
внутренние службы.
Безусловно, и грамматические значения в конечном
счете подсказаны внелингвистическои действительностью
(как и лексические значения), и выковывались они в
предложении. Но если лексические значения
продолжают сохранять свои связи (через предложение) с этой
экстралингвистической действительностью, то
грамматические значения утеряли эту связь и оказались
полностью запертыми в пределах языка. Тем самым они
утеряли свободу выбора, свойственную
лексическим значениям. Лексические значения легко
чередуются в зависимости от смены ситуаций. Более того, даже
и применительно к конкретной ситуации за ними
сохраняется свобода их выбора и самого употребления — они
могут быть использованы (в зависимости от намерения
говорящего) или опущены. Иное дело грамматические
значения, которым присуще свойство
обязательности выбора,—слова, выступающие в предложении, не
могут быть грамматически не оформленными;
следовательно, говорящий должен обязательно сделать выбор
того или иного грамматического значения из
существующего в данном языке потенциального их набора. И этот
выбор определяет аспект, под которым преподносится
данное предложение слушающему.
4*
99

Эта обязательность выбора грамматических
значений была зорко подмечена Ф. Боасом, и ей посвящена
одна из статей Р. Якобсона. Вот несколько весьма
уместных для нашего рассуждения цитат из статьи Р.
Якобсона: «Как считает Боас, грамматика выделяет и
классифицирует различные аспекты опыта и изучает их
выражение в языке. Более того, она выполняет еще одну
важную функцию: «она определяет, какие аспекты
каждого опыта должны быть выражены». Боас тонко
подметил обязательность грамматических категорий как
специфическую особенность, отличающую их от
лексических значений: «Когда мы говорим The man killed the
bull {Человек убил быка), мы понимаем, что некий
вполне определенный человек в прошлом убил одного,
также вполне определенного, быка. Мы не можем
(говоря по-английски.—В. 3.) выразить этот опыт так, чтобы
осталось неясным, имеется в виду определенный или
неопределенный человек или бык, один человек и бык или
много людей и быков, происходило это в настоящем
времени или в прошедшем. Нам приходится выбирать
между несколькими аспектами, и какой-то из этих
аспектов должен быть выбран. Эти обязательные аспекты
выражаются с помощью грамматических способов».
В речевом общении мы всякий раз имеем дело с
набором альтернативных решений: нам надо выбирать одно
из них» 88.
Собеседники, использующие один и тот же язык,
знают, что в их речи должно быть выражено в
обязательном порядке (а если этого не делается, то речь
признается «неправильной») и что этой обязательностью
не обладает (и если оно опускается, это никак не влияет
на правильность речи). При этом соотношение обяза
тельного и необязательного видоизменяется от языка к
языку (хотя, очевидно, можно выделить некоторый
универсальный набор обязательных значений), что,
впрочем, не влияет на «понимаемость» языков: если в числе
обязательных значений нет того, которое является
необходимым для выражения конкретной мысли или
конкретного сообщения, оно может быть выражено
необязательным значением, т. е. лексически.
Проведенная констатация, разумеется, несколько уп-
88 R. Jakobson. Boas' View of Grammatical Meaning. «Selected
Writings», II. The Hague —Paris, 1971, p. 489.
100

рощснно представляет действительное положение вещей.
Она предполагает, что мы в любом конкретном случае
знаем, что относится к лексическим значениям и что—
к грамматическим, и соответственно распоряжаемся
принципом обязательности выбора. Однако мы не всегда
обладаем точными критериями такого разграничения.
Как писал Л. В. Щерба, «здесь царит довольно большое
разномыслие. На первый взгляд, естественно
противоположить обозначение самостоятельных предметов
мысли — лексики п выражение отношений между этими
предметами — грамматики. При таком понимании вещей
все так называемые служебные слова—предлоги, союзы,
связки, некоторые местоимения, многие предложные и
союзные выражения попадают только в грамматику и
совершенно исчезают из словаря... Возможно, однако, и
иное противоположение: с одной стороны, все
индивидуальное, существующее в памяти как таковое и по форме
никогда не творимое в момент речи,—лексика, и с
другой стороны—все правила образования слов, форм слов,
групп слов и других языковых единств высшего
порядка — грамматика. И тот и другой отдел, само собой
разумеется, со своей семантикой»89. ^
Легко увидеть, что это «иное противоположение»
повторяет процедуру разграничения значений между
сегментами первого и второго членения, хотя и исходит из
иных предпосылок и отлично сознает существующие при
этом трудности.
Другая сложность в использовании принципа
обязательности выбора связана с тем, что грамматические
значения не всегда маркируются четко выделимыми
формами, не получают явного выражения, и, наряду с
«открытой» грамматикой, существует «скрытая»
грамматика. Но, несмотря и на это обстоятельство, отмеченное
Б. Уорфом90, обязательность выбора, не теряющая
своего значения и в этом случае, может быть
охарактеризована как один из самых существенных признаков
грамматического значения.
Когда мы с точки зрения этого признака
рассматриваем сегменты первого и второго членения, мы кон-
89 Л. В. Щерба. Очередные проблемы языкознания. Избранные
работы по языковедению и фонетике, том 1. Л., 1958, стр. 16.
90 В. L. W h о г f. Grammatical Categories. Language, Thought
and Reality. N. Y. — Lond., 1959.
101

статйруеМ, 4to сегменты Первого членения уже сделали
этот выбор, его уже не надо делать, а сегменты второго
членения этого выбора не сделали, они держат весь
набор возможных выборов в запасе, нереализованным,
своими потенциальными формами указывая лишь
границы набора, из которого говорящий может сделать
выбор. Так, сопоставляя сегменты второго членения он,
покупать с сегментом первого членения он купил, мы
видим, что, например, за словом покупать
скрываются разные возможности сочетания его лексического
значения с грамматическими (довольно условно
считается, что инфинитивная форма глагола находится как бы
вне всяких грамматических значений, хотя она, как это
имеет место с сегментом играть, вычлененным из я
люблю играть, может быть и уже результатом обязательного
выбора), а в сегменте он купил представлены уже
совершенно определенные: единственное число, третье
лицо, прошедшее время, совершенный вид и пр. Так же
обстоит дело и при рассмотрении слова стол как
сегмента первого и второго членения. В последнем случае его
грамматические возможности остаются
нереализованными (выбор между ними еще не сделан), а в первом
случае мы уже имеем результат обязательного выбора:
стол включает значения единственного числа и
винительного падежа. Вместе с тем в нем не представлены
другие грамматические значения, например
определенности или неопределенности, так как эти значения в
русском языке не входят в тот набор грамматических
значений, который стоит за словом стол как сегментом
второго членения.
К сказанному о грамматических значениях и об
использовании их как средства разграничения между
значениями сегментов первого и второго членения нужно
добавить два замечания. Во-первых, легко заметить, что
в одних случаях выбор альтернативного значения
осуществляется автоматически и не зависит от намерения
говорящих. Так, наличие в сегментах я люблю и он
купил определенных сегментов второго членения, в
данном случае сегментов я и он, предопределяет выбор
определенных грамматических значений в этих
сегментах: в я люблю единственного числа и первого лица,
а в он купил — единственного числа, третьего лица и
мужского рода. Этот тип обязательности выбора в тра-
102

диционных грамматиках включается в правила
согласования, управления и примыкания. В других случаях
этой автоматичности выбора нет. Например, в
высказывании Я люблю [/Солю], [сыр], [купаться].
Во-вторых, надо отметить характер
взаимоотношений лексических и грамматических значений в пределах
эдного сегмента и в связи с этим упомянуть о проблеме
правильности и неправильности предложения.
Создалась традиция, в соответствии с которой
лексические и грамматические значения рассматриваются
отдельно и независимо друг от друга, как категории
разного порядка. Как методический прием, выделяющий до
известной степени искусственным образом один из
аспектов в исследовании, такое рассмотрение, очевидно,
оправдано. Но если говорить о действительной природе
отношений этих двух видов значений, то их
отграничение и изоляция друг от друга не могут быть признаны
правомерными. И лексическое и грамматическое
значения настолько взаимопроникают друг в друга, что друг
без друга немыслимы. Как указывалось,
грамматические значения обладают обязательностью,
представляющей лексические значения в определенном аспекте
(и говорящий должен обязательно сделать выбор из
возможных аспектов представлений лексического
значения). Таким образом, когда мы имеем дело с
сегментами первого членения, то их лексические значения
есть значения, представленные в определенном аспекте.
Взаимодействие лексических и грамматических
значений создает целый ряд ограничений в отношении их
употребления, которые трудно подчинить каким-либо
формальным правилам. Так, языкознание и лингвистика
считаются классическим примером абсолютных
синонимов, но они не являются фактически таковыми ввиду
того, что в них одно и то же лексическое значение
связано с разными грамматическими значениями. Это
свидетельствуется тем фактом, что, например, в
предложении Лингвистика была его Прекрасной Дамой никак
нельзя заменить слово лингвистика словом
языкознание. Такую же разительную игру взаимоотношений
лексических и грамматических значений показывают
разные языки в отношении слов с одинаковой
«предметной отнесенностью». Р. Якобсон в одной из своих
статей рассказывает, в какое безвыходное положение
103

попал чешский переводчик сборника стихотворений
Б. Пастернака «Сестра моя—жизнь», так как по-чешски
слово жизнь (zivot) мужского рода. Иногда
несовпадение связей лексических и грамматических значении
приводит при переводах к полному переосмыслению
оригинала. Примером этого может послужить перевод
Лермонтовым «Сосны» Гейне (На севере диком стоит
одиноко На голой вершине сосна...). Анализируя этот
перевод, Л. В. Щерба указывает, что
употребление Гейне существительного в мужском роде
(ein Fichtenbaum) не случайно, что «в своем
противоположении женскому роду Palme on создает образ
мужской неудовлетворенной любви к далекой, а потому
недоступной женщине. Лермонтов женским родом сосны
отнял у образа всю его любовную устремленность и
превратил сильную мужскую любовь в прекраснодушные
мечты. В связи с этим стоят и почти все прочие
отступления русского перевода» 91. Можно сказать, что
лексическое значение в данном случае оказалось менее
важным, чем грамматическое, почему и представляются
более правыми другие переводчики, которые немецкое
der Fichtenbaum переводили русским словом кедр
(Тютчев, Фет, Майков) или даже дуб (Вейнберг).
Возможны и обратные случаи подавления грамматического
значения лексическим, как в строчке Б. Пастернака
И улица за панибрата... Такого рода «переливы» между
грамматическим и лексическим значениями делают
весьма относительными утверждения о правильности
или неправильности таких предложений, как
Бесцветные зеленые идеи яростно спят («реальное»
толстовское Все тот же ужас, красный, белый, квадратный
мало чем отличается от этого предложения).
Правильность или неправильность таких предложений
решается другими факторами, о чем будет еще сказано ниже,
во второй части работы.
Попутно надо сказать несколько слов о
количественном способе определения значений. Нередко дело
представляется таким образом, что в словосочетании
сравнительно со словом должно быть количественно
91 Л В Щерба Опыты лингвистического толкования
стихотворений П «Сосна» Лермонтова в сравнении с ее немецким
прототипом В сб.: Л. В Щерба. Избранные работы по
русскому языку. М., 1957, стр °9
104

больше значений, хотя бы потому, что словосочетание
есть соединение двух пли нескольких слов, что в
словосочетании до известной степени арифметически
суммируются (или складываются) значения нескольких слов.
Это представление подсказано направлением
рассмотрения слов и словосочетаний — снизу вверх, от слов к
словосочетаниям. Если же идти в другом направлении,
т. е. сверху вниз, то этот количественный признак
оказывается нерелевантным по многим причинам. Если
говорить о них кратко, то они сводятся к следующим.
Во-первых, как было показано, словосочетания, или, по
принятой в настоящей работе терминологии, сегменты
первого членения могут состоять из одного слова (если
употреблять традиционную терминологию). Во-вторых,
в единицах первого членения, где уже сделан выбор и
лексических (необязательный выбор), и грамматических
(обязательный выбор) значений, в количественном
отношении и тех и других значений меньше, чем в резерве
у слова. И, наконец, в-третьих, сам вопрос о
раздельности значений получает иное толкование, если опять-
таки идти сверху вниз.
По сути дела, количественно вопрос о значениях
применительно к сегментам первого членения обычно
решается не сам по себе, не в пределах уровня
словосочетаний, а в зависимости от того, возможно или нет
дальнейшее членение па значимые сегменты — слова и
морфемы. Это очевидно, когда сегмент первого членения
многосоставен — с точки зрения нижележащего уровня,
как, например, в сегменте он купил, и когда этот сегмент
легко распадается на два (или более) значения на
уровне слов. Это менее очевидно, когда многосоставное
словосочетание обладает значением, отнюдь не
складывающимся из значений нижележащего уровня, как эго
имеет место в идиомах {спустл рукава, втирать очки,
положить зубы на полку), или же «слитным» значением,
характерным для многих сложных терминов (электрон-
нал вычислителонал машина, блок цепочки сплошного
переноса, записывающий механизм выходного
устройства) и присутствующим в таких «обычных» выражениях,
как красное вино или оюелезнал дорога. Природа этих
значений (и соответственно количественный момент)
решается в зависимости от того, с точки зрения какого
уровня они рассматриваются. На уровне словосочета-
105

йий они представляют единые значения (и, кстати
говоря, нередко другие языки оформляют их как
одночленные сегменты; ср. немецкие Rotwein «красное вино»,
Eisenbahn «железная дорога», английское outscriber —
«записывающий механизм выходного устройства»), а на
уровне слов в таком «оформленном» виде, т. е. с
осуществленным выбором лексических и грамматических
значений, они просто не существуют. На уровне слов
спустя рукава или железная дорога существуют лишь
в виде спустить, рукав, железный, дорога92.
Здесь мы переходим к вопросу о различиях
значений слов и морфем, что с новой стороны должно
охарактеризовать специфику значений слов (т. е. сегментов
второго членения). Кстати, последовательность
терминологического порядка требует, чтобы мы именовали
морфемы сегментами третьего членения. Надо отметить, что
различие значений сегментов второго и третьего
членения (т. е. слов и морфем) редко подвергалось
рассмотрению в лингвистической литературе93. В последнее
же время настойчиво проводилось стремление вообще
уничтожить границу между словом и морфемой, что во
многом обусловливалось направлением анализа от
фонемы и вверх.
Рассмотрим следующие примеры, еще раз
подчеркнув, что в настоящем разделе мы имеем дело лишь со
значениями и, следовательно, не задаемся вопросами
методики отождествления морфем. Выше приводились
примеры вычленения слов и при этом указывалось, что
слова должны даваться в «нейтральной» форме, т. е.
(если обращаться к приведенным примерам) в форме
стол, книга, брат, играть, любить и т. д., а не, например,
Думается, что приведенные рассуждения достаточно однозначно
решают вопрос о том, следует ли говорить об уровне слов или
уровне словоформ. Может быть лишь уровень слов.
Весьма характерно для отношения к значимой стороне единиц
морфологического уровня, например, такое заявление:
«Семантические проблемы возникают не только на уровне слов, но
также выше и ниже его: ниже на уровне связанных морфем
(суффиксов, префиксов, не независимых корней и т. д.) и
выше на уровне фраз и более сложных комбинаций, в которые
они вступают. В этой работе не будут рассматриваться
никакие проблемы значения выше или ниже уровня слова»
(S. U11 m а п. Semantic Universals. Universals of Language.
Ed. by J. Greenberg, Cambridge, Mass., 1963, pp. 173—174).
106

в форме книгу, брата, играл и пр. Эта «нейтральная»
форма должна указывать на то, что выбор
грамматических значений, свойственных данному конкретному
слову, еще не осуществлен и весь этот комплекс
значений находится в резерве слова в потенциальном
состоянии. Учитывая все это. можно ли наряду со словом
стол считать словами также и «косвенные» формы —
столу, стола, столы, столами и т. д. или же для них
следует создать особое место, отдельную категорию, имея
в виду то обстоятельство, что, например, столами
выступает в наборе определенных грамматических значений?
Все подобные «косвенные» формы слова образуют
то, что принято называть его грамматической
парадигмой. Назначение парадигмы состоит в определении
возможностей объединения морфем. «Исчисляя»
косвенные формы слова, мы тем самым «исчисляем»
возможности соединения морфем и, следовательно, соединения
определенных значений, свойственных морфемам.
Таким образом, когда мы приводим формы слов столу,
столом, столы, столам, столами и т. д., мы тем самым
устанавливаем, что в резерве v слова стол находятся
такие значения, как множественное число, винительный
падеж (передаваемый нулевой морфемой), дательный
падеж, творительный падеж и пр., которыми обладают
морфемы -а, -у, -ом, -ам, -ами и пр., присоединяемые к
морфеме стол. Из всего этого следует, что на уровне
слова и его отношения к морфемам Формы стола, столы,
столу и пр. соотносительно с формой стол проще всего
толковать как потенциальные парадигматические
варианты, инвариантом которых является стол (в его
отвлечении от всех возможных вариантов). Они
описывают круг грамматических форм слова, но не фиксируют
выбора из них. Такая фиксиоованность производится
лишь на уровне словосочетаний.
Что же касается морфем, то рассмотрение их
трудно проводить в общем плане. Они классифицируются на
разные группы, довольно значительно отличающиеся
друг от друга: грамматические морфемы и лексические
морфемы (обладающие своей специфической
парадигматикой), морфемы словообразования и словоизменения,
маркированные и немаркированные морфемы и т. д.
И все же некоторые общие черты при всех их различиях
можно установить. Морфемы как сегменты третьего чле-
107

нения в отличие от сегментов других членений не имеют
перспективы дальнейшего членения, не выходя за пределы
своего этажа (т. е. оставаясь знаком). Морфема —
наименьшая значимая единица языка, и в качестве таковой
она имеет лишь одно направление «значимых»
отношений — вверх, т. е. со словом. Как правило, она является
производным не от слова, а от слов. Конечно, эту
многомерную зависимость можно обнаружить и у слов, но у
них она является необязательной, а у морфем
обязательной и необходимой. Пушкин писал:
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar (не могу...
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново
И вряд ли быть ему в чести).
Слово вульгарный, употребленное в русской речи
впервые и таким образом существующее как бы в
единственном числе, все же является словом. С другой
стороны, в слове финиш никто не станет выделять морфему
-иш (как это имеет место в английском языке; ср.
finish, punish, bondish, childish и т. д.) просто потому,
что однократной морфемы не может быть.
В качестве конечной единицы смыслового членения
морфема не обладает многозначностью, которая
обусловливается возможностью последующего членения.
Иными словами, ей не из чего выбирать. То, что она
имеет, получено ею сверху, посредством извлечения из
многих слов смыслового общего, способного находить
свое выражение в определенной последовательности
единиц третьего этажа. И в своей совокупности морфемы
образуют тот набор, из которого можно выбирать. Как
единицы конечного знакового членения морфемы
обладают наиболее «элементарными» и далее не разложимыми
значениями. Но эта «элементарность».— особого
характера. Значение морфемы есть конечный пункт того
смыслового обобщения, которому подчинены % все
значения по мере того, как они опускаются с одного
знакового уровня на другой. Значения морфем,
следовательно, «элементарны» в том смысле, что они наиболее
общи. Необходимую для общения конкретность они по-
108

лучают в комбинации друг с другом, подчиненной
целенаправленному выбору. Как в математике минус,
помноженный на минус, дает плюс, так и в языке
предельно обобщенное значение одной морфемы,
помноженное на такое же значение другой морфемы, дает
нужную конкретность.
Если бы можно было отмыслиться от первого этажа,
целиком занятого предложением (а при традиционных
описаниях обычно так и поступают), то язык можно
было бы представить как конечную систему, смысловая
сторона которой доступна исчерпывающему описанию
через (правда, довольно широкий, учитывая лексические
морфемы) набор морфем. Но от этой соблазнительной
перспективы — ввиду принципиальной позиции
излагаемого описания — приходится отказываться,
резервировав его, впрочем, для прикладных задач лингвистики,
имеющих дело с условно закрытыми языками.
Количественный способ определения значений еще
менее применим к морфемам, чем к сегментам второго
и первого членения. И не только потому, что морфема
не имеет дальнейших смысловых членений (через
единицы которых можно вести подсчет значений), но и ввиду
очень широко используемых сращений (фузий)
грамматических значений морфем (чем они в первую очередь и
отличаются от лексических значений морфем) и
способности не иметь четко локализированного положения в
составе единиц высших уровней 94.
Самое общее, что можно сказать о значении
морфемы, это то, что оно упрятано в самые далекие глубины
языка.
В заключение этого общего обзора особенностей
значений единиц разных знаковых уровней рассмотрим в
целях наглядности значение стоп, как морфемы, слова,
словосочетания и даже предложения.
А Мартине в этой связи пишет: «Одной из главных причин,
почему я решил пользоваться термином монема для обозначения
минимальной значимой единицы языка, вместо утвердившегося
термина морфема, является то, что в сознании большинства
структуралистов это слово автоматически предполагает
некоторый речевой сегмент, в то время как может случиться, что
монема не может быть точно локализиоовяна в
высказывании» (A Martinet. The Foundation? of a Functional Svnta^
«Georgetown University Round Table Selected Papers on T
linguistics 1961—1965», Wp^hinirton 1968, n. 363).
109

Значение морфемы стол трудно фиксировать ввиду
его чрезвычайной общности. Описательно можно
сказать, что оно имеет отношение к определенному виду
мебели (дубовый стол), процессам, которые можно
совершать на нем (столоваться) у видам этих процессов
(адресный стол, диетический стол), местоположению
этой мебели (столовая комната), помещениям, где
проходят процессы, связанные с этой мебелью (ресторан-
столовая), качествам, которые придаются этой мебелью,
ее местоположением или процессами, связанными с ней
(столовая мебель, столовый сорт винограда, столовое
вино).
Значение слова стол уже более четко очерчивается.
Посредством соединения с нулевой морфемой
(отождествляемой противопоставлениями с другими
возможными соединениями с иными морфемами — столовая,
столовый, столоваться и пр.) оно покрывает ряд
лексических значений (1. Род мебели; 2. Пищи или еды;
3. Отдела в учреждении или самого учреждения) и ряд
тех грамматических значений, с которыми оно способно»
соединяться (столы, столу, столами и пр.). При этом
сочетание лексических значений с грамматическими имеет
твердые корреляции (ограничения). Так, употребление
диетические столы считается противопоказанным.
В словосочетании стол (вычлененном из
предложения (8) Брат смастерил стол...) уже сделан двоякий
выбор — лексического и грамматического (обязательного)
значения. В нем мы имеем дело с лексическим
значением «род мебели» и грамматическими значениями:
мужской род, единственное число, винительный падеж.
И, наконец, односоставное предложение Стол. Оно
предполагает обязательное наличие определенного
контекста или ситуации. Например, оно может быть
ответом на вопрос, который вы задаете в магазине своей
жене: — Так что же ты, наконец, выбираешь для своей
комнаты — стол или шкаф? Или констатацией того
удивительного факта, что вы после недельных блужданий
по Сахаре обнаруживаете этот «вид мебели» в палатке
бедуина. Как видно, значение предложения Стол во
многом приближается к выше разобранному значению
ага. Этим примером мы и закончим общий очерк
различий значений единиц разных знаковых уровней
языка.
110

Однако наше описание охватывало пока только
некоторую, так сказать, «центральную» часть языка —
его знаковый этаж. В пределах этого этажа
выделенные особенности значимой стороны единиц различных
уровней, их языковые значения можно
рассматривать как правила, которым должны подчиняться
единицы нижележащего уровня (менее комплексные
единицы), когда они образуют единицы вышележащего
уровня (более комплексные единицы). В этих случаях
они располагаются не как попало (даже при соблюдении
принципа отнесенности к единому
формально-парадигматическому классу), а таким образом, чтобы
образовать определенный вид языкового значения. Впрочем,
как уже многократно указывалось на страницах
настоящей работы, само толкование языковых значений как
правил образования единиц лингвистических уровней
есть толкование в обратной перспективе — снизу вверх.
В действительности все строится на противоположно
направленной зависимости, и если уж тут говорить о
каких-либо правилах, то лучше всего интерпретировать
их как дисциплинарные правила, которые необходимо
соблюдать, чтобы исправно шла служба общения.
Но выше и ниже знакового этажа располагаются
еще два этажа — суперзнаковый и субзнаковый,
которые входят в общую иерархию лингвистических
уровней. Уже и из того, что говорилось выше, делается
ясным, что первый (суперзнаковый) этаж, который по
традиции целиком занимает предложение, резко
отличается по своей природе от уровней знакового этажа.
То же самое можно сказать и относительно третьего
(субзнакового) этажа. Рассмотрению природы этих двух
этажей посвящается следующая часть, по отношению
к которой настоящая, первая, часть имеет лишь
служебное значение.
О

2
ПРЕДЛОЖЕНИЕ
2.1. ДЛЯ НАЧАЛА
Для начала надо договориться о некоторых общих
положениях, которые, впрочем, неизбежно присутствуют во
всяком научном изложении, хотя не всегда в четкой и
однозначной форме, образуя некоторый теоретический
подтекст или невыраженный теоретический субстрат.
Сейчас даже выработался определенный термин для
совокупности такого рода неопределяемых предпосылок —
их называют «размытыми понятиями», оперирование
которыми подчинено логике «здравого смысла» (natural
logic). Когда на их фундаменте начинают строить
строгие процедуры описания, то фактически на
неопределенной (и не всегда определимой) основе строят
определяемую в терминах строгих отношений систему, что обычно
называют экспликацией латентных (т. е. скрытых)
знаний. Не следует при этом закрывать глаза на то
обстоятельство, что всякая строгая система экспликации, как
всякая формальная процедура, способна извлечь из
«размытых понятий» только часть заложенной в них
«информации». Но с этим приходится мириться, так как
путь формальной экспликации является по сути дела
единственным верным путем сделать скрытые знания
открытыми и доступными эмпирической проверке. И чем
большим количеством разных формальных процедур
экспликации знаний мы будем располагать, тем более
112

полного познания изучаемого npeÄMeta мы сможем
достигнуть.
Последующее изложение далеко не формального
порядка. Оно скорее следует жанру свободного и
открытого рассуждения, которое оставляет больше простора
для всякого рода догадок и интуитивных гипотез.
Пожалуй, его главным достоинством (если оно вообще
обладает какими-либо достоинствами) является то, что оно
осознает свои недостатки и с открытыми глазами идет
навстречу тем трудностям и ограничениям, которые
свойственны этому пути. Вместе с тем представляется
необходимым хотя бы в самой общей и достаточно
явной форме определить категории, подвергающиеся
рассмотрению в данной части книги, и суммарно
перечислить некоторые исходные положения последующего
изложения.
Поскольку предметом настоящего исследования
является язык (и, естественно, речь, как определено в
названии книги), первой предпосылкой его описания
должно служить установление его границ. Без знания
этих границ, как показывает опыт, в описание и
истолкование вовлекаются факты и явления, не относящиеся
в действительности к языку, в результате чего
возникают всякого рода противоречия и искажается картина
природы языка. Однако сделать это весьма непросто.
Можно с полной ответственностью утверждать, что мы
располагаем пока чрезвычайно туманными
представлениями о том, где кончается языковое и начинается
неязыковое, и проведение между этими явлениями
достаточно отчетливых разграничений надо считать одной из
первоочередных задач лингвистики. Актуальность этой
задачи подчеркивается и тем обстоятельством, что наше
время богато настолько сильными теориями и
моделями, что они часто перехлестываются за пределы
собственно языкового и тем самым способствуют смешению
разнородных явлений.
В последующем изложении будет использована по
сути дела весьма элементарная процедура определения
границ языка, которая может показаться даже излишне
механистической. Установление границ языка в основном
будет осуществляться на тех крайних уровнях, в
пределах которых замыкается иерархия языка. Это
обстоятельство подсказано тем соображением, что именно
113

здесь с наибольшей остротой и обнаженностью
проявляется языковое и неязыковое. Не лишне отметить и тот
факт, что хотя в основе этого и не лежит какое-либо
теоретическое обоснование, но в действительности именно
на этих пограничных явлениях, очерчивающих язык,
сосредоточено основное внимание всей современной
лингвистики, и это настолько очевидно, что не требует
никаких ссылок на примеры.
Разграничение между языковым и неязыковым самым
тесным образом связано с проблемой значения —
проблемой, в которой, как в фокусе, сходятся все
направления современных лингвистических исследований. И этот
повышенный и даже лихорадочный интерес к проблеме
значения также является одной из самых характерных
черт современного этапа лингвистики. В череде
различных ее периодов наступил ныне такой, который по всем
основаниям мы имеем право назвать семантическим,
хотя понятие семантического (как это всегда бывает в
подобных случаях) толкуется чрезвычайно
расширительно и не всегда оправданно.
Но в выдвижении семантики на первое место в
лингвистических (и не лингвистических) исследованиях есть
свой резон, обусловленный всем логическим ходом
развития науки о языке. Можно утверждать, что,
занявшись вплотную семантикой, лингвистика наконец-то
занялась самым важным своим делом и подошла к
тайному тайных языка. Ведь значение, как указывалось
уже выше, является конструирующим весь язык
элементом.
И если язык есть система средств для передачи в
процессе речевого общения некоторого содержания, то
эта система организуется вокруг значения. Вот почему
всякая попытка осуществить описание языка помимо
значения равносильна попытке описать картину
Рембрандта посредством номенклатурного перечисления
использованного художником набора красок.
Казалось бы, в значении мы обнаруживаем верный
критерий для определения того, что относится к языку
и что оказывается за его пределами. В самом общем
виде это, бесспорно, так. Однако на деле все не так
просто. Значение — это знание или, во всяком случае,
возникает со знанием, и не так-то легко отграничить
лингвистическое знание от внелингвистического (экстралинг-
114

вистического). Можно было бы сказать, что
лингвистическим знанием (т. е. фактически языковым значением)
мы можем признать то знание, которое получает
фиксированный в лингвистических формах и поэтому
эквивалентно воспроизводимый в деятельности общения вид.
Но и это не спасает положения. Еще далеко не ясны
способы фиксации знаний в языке, и в особенности на
уровне предложения, где самую активную роль играет
мысль, весьма свободно обращающаяся с
лингвистическими формами и своевольно мешающая
лингвистические знания с нелингвистическими, корректируя
их и даже отождествляя с данными опыта
(ситуацией).
Мысль, разумеется, не лингвистическая категория,
хотя в деятельности общения она движется по
лингвистическим рельсам. Ее не поймаешь в сеть
лингвистических определений, но в своих взаимодействиях с языком
она оставляет свой явственный отпечаток в этом
последнем. Поэтому во многих случаях и в особенности в
проблеме значения и соответственно в проблеме
разграничения языкового от неязыкового надо идти по следам
этих воздействий в поисках разрешения загадок,
которые на каждом шагу ставит нам язык, ни на миг при
этом не теряя из виду того, что мыслительное
принадлежит мысли, а языковое — языку, но не забывая и того,
что одно явление может трансформироваться в другое.
Поиски и раскрытие механизма этих
трансформаций, может быть, представляют самое важное и
самое увлекательное в исследовательской деятельности
лингвиста.
2.2. НИЖНИЙ УРОВЕНЬ
Введение понятий «верхний уровень» и «нижний
уровень», так же как и установление того, где у языка
«верх» и где «низ», произошло в значительной мере
стихийно. Эти понятия обычно употребляются без всяких
обоснований и объяснений, как сами собой
разумеющиеся. Между тем в них в неявной форме присутствует
смысловой критерий значимости. Расположение уровней
фактически устанавливается в зависимости от их
отношений к выражаемой в речевом акте мысли: чем ближе
115

единицы языка к мысли, тем выше уровень, в который
они входят, и наоборот. В соответствии с этим
положением нижний уровень должен находиться где-то около
уровня фонем, так как фонемы имеют наиболее далекое
отношение к языковым значениям, непосредственно из
которых конструируется мысль. Как известно, сами по
себе они не обладают значением, но служат смыслораз-
личительным целям.
Кстати говоря, недостаточность определения языка
как системы знаков делается очевидной уже при
установлении нижней границы языка. Если удовлетвориться
этим определением, то придется исключить из системы
языка не только фонемы, но и слоги, так как ни те, ни
другие нельзя рассматривать как знаки в силу
отсутствия у них «плана содержания». Это и констатируется
Л. Ельмслевом при введении в его теорию понятия
фигур. Имеет смысл вспомнить об этом понятии, так как
оно имеет прямое отношение к определению нижней
границы языка.
«При попытках анализировать знаковые
выражения, — пишет Л. Ельмслев, — индуктивный опыт
показывает, что во всех до сих пор рассмотренных языках
существует этап в анализе выражения, на котором
получаемые сущности не могут больше быть носителями
значений и поэтому не являются больше знаковыми
выражениями. Слоги и фонемы не есть знаковые
выражения, но только части знаковых выражений или
производные от них». И несколько ниже он продолжает:
«Язык по своей цели — прежде всего знаковая система:
чтобы полностью удовлетворить этой цели, он всегда
должен быть готов к образованию новых знаков, новых
слов или корней. Но при всей своей безграничной
избыточности, для того чтобы быть полностью адекватным,
язык должен быть удобным в обращении, практичным в
усвоении и употреблении. При условии неограниченного
числа знаков это достигается тем, что все знаки
строятся из незнаков, число которых ограничено. Такие пезиа-
ки, входящие в знаковую систему как часть знаков, мы
назовем фигурами... Таким образом, язык организован
так, что с помощью горстки фигур и благодаря их все
новым и новым расположениям может 61,1Tb построен
легион знаков». И это свое рассуждение Л. Ельмслев
заключает следующим знаменательным выводом: «Это
116

означает, что языки не могут описываться как чисто
знаковые системы»1.
Это означает также, что если определять язык как
систему знаков, то нижний его предел следует
ограничить уровнем морфем. А так как это явно не согласуется
с нашими представлениями о системе языка, то на
выбор предлагается два выхода: либо принять
определение языка как многоэтажной системы, состоящей из
системы знаков и системы фигур, как это делает
Л. Ельмслев, либо, признав определение языка как
системы знаков недостаточным, избрать иное исходное
определение языка, что и делается в настоящей работе.
С точки зрения этого определения над знаковым этажом
располагается eine суперзнаковый этаж, а слоги и
фонемы также должны быть включены в систему языка,
так как они обнаруживают определенный вид связи со
значением, хотя и опосредствованный, не прямой. Они
являются наиболее удаленными от мысли средствами
ее передачи. Это последнее обстоятельство могло бы
решить вопрос о нижнем уровне языка, если бы
современная наука не выдвинула еще один уровень.
2.3. УРОВЕНЬ ФОНЕМ ИЛИ УРОВЕНЬ
ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫХ ПРИЗНАКОВ?
Понятие дифференциальных признаков как конечных
языковых единиц было введено Р. Якобсоном, поэтому
естественнее всего именно к нему обратиться за
разъяснением того, что они собой представляют и какое
место следует отвести им в иерархии лингвистических
уровней. Так как концепция дифференциальных
признаков формировалась постепенно, то логичнее обратиться
к последним, итоговым работам Р. Якобсона,
посвященным данной проблеме. Таковыми следует признать его
доклад на 4-м Международном конгрессе фонетических
наук (Хельсинки) в 1961 году2 и «Ретроспект» к перво-
1 Л Ельмслев Пролегомены к теории языка. «Новое в
лингвистике», вып. I. М., I960, стр. 304—305. Небезынтересно
сравнить это рассужлепие с теорией лвойного члеп^пнч языка
Л Мартине.
2 «The Phonemic Concept of Distinctive Features^ «Proceedings of
the Fourth International Congress of Phonetic Sciences» The
Hague, 1962
117

му тому его «Избранных работ»3, который, впрочем, во
многом повторяет указанный доклад.
Концепцию дифференциальных признаков мы
рассмотрим со следующих точек зрения: отношения к
значению, права на самостоятельный уровень и положения
в иерархии уровней языка. Только после рассмотрения
этого комплекса вопросов мы сможем получить решение
дилеммы, которая стоит в названии настоящего раздела.
Что касается первого вопроса, то, как кажется,
совершенно недвусмысленный ответ на него мы находим
в заключительной части «Ретроспекта»: «К какому бы
уровню языка мы сегодня ни обращались — от высших
единиц до конечных компонентов, — мы можем лишь
согласиться с Бенжамином Уорфом, что «главную
сущность лингвистики составляют поиски значения». Я
надеюсь в своей будущей книге развить и углубить идею о
нераздельной связи ЗВУКА и ЗНАЧЕНИЯ как двух
неотъемлемых частей языка»4. Каким же конкретным
образом осуществляется связь дифференциальных
признаков со значением?
Вот как описываются дифференциальные признаки
(которые, кстати говоря, именуются также
дифференциальными элементами и элементарными фонологическими
единицами): «В результате лингвистического анализа
сложные речевые единицы постепенно разбиваются на
морфемы, т. е. минимальные единицы, обладающие
собственным значением; в свою очередь, эти мельчайшие
носители смысла расчленяются на минимальные
единицы, благодаря которым одна морфема отличается от
другой. Эти компоненты называются различительными
признаками. Соответственно необходимо различать два
уровня языка и языкового анализа: с одной стороны,
семантический уровень, включающий простые и
сложные значащие единицы — от морфемы до высказывания
и речевого поведения, с другой стороны —
различительный уровень, включающий простые и сложные единицы,
роль которых состоит лишь в том, чтобы различать,
объединять и разделять или выделять разнообразные
значащие единицы. Каждый различительный признак
предполагает выбор между двумя членами противопо-
5 R. Jakobson. Selected Writings, vol. I. The Hague, 1962.
4 Ibid., p. 658.
118

етавления, в основе которого лежит специфическое
дифференцирующее свойство, отличное от свойств, лежащих
в основе всех других противопоставлений»5.
Итак, язык опять предстает перед нами как
многоэтажное сооружение, один этаж которого (если не
упоминать уровня предложения) строится из значащих
единиц, а другой — из различительных. Эти последние
в свою очередь могут быть сложными и простыми.
К первым, видимо, относятся фонемы, а ко вторым —
дифференциальные признаки, воплощающие в себе
«дифференциальное свойство», на основе которого
устанавливается противопоставление. Эта многоэтажность
языка обусловливает и разные виды отношений к значению:
единицы одного этажа обладают самостоятельным
значением, а единицы другого служат лишь для различения
значений. Однако логически получается следующее:
общепризнано, что собственно различительными
единицами являются фонемы, — это прямое их назначение, а
дифференциальные признаки представляют собой только
набор «дифференциальных свойств», из которых
строится фонема. Таким образом, самостоятельным, смысло-
различительным качеством дифференциальные признаки,
по-видимому, не могут обладать. Их отношение к
значению еще на ступень дальше, чем у фонем. И так как
сами по себе они не способны на смыслоразличение и
с этой целью должны образовывать одновременные и
находящиеся вне принципа линейности комплексы, в
отношении которых «уместна аналогия с аккордами
в музыке», то естественно возникают сомнения в
правомерности дифференциальных признаков образовывать
самостоятельный уровень языка. По меньшей мере мы
должны признать, что языковой статус
дифференциальных признаков отнюдь не соразмерим со статусом таких
единиц языка, как фонема или, скажем, слог.
Впрочем, не делая пока окончательных выводов,
обратимся к другим характеристикам дифференциальных
признаков.
Мы узнаем, что в основе учения о дифференциальных
признаках лежит стремление, обусловленное развитием
фонологического анализа, «свести множество фонем к
5 Р. Я к о б с о и и М. X а л л е. Фонология и ее отношение к
фонетике. «Повое в лингвистике», вып. II. М., 1962, стр. 232.
119

набору их элементарных составляющих».
Дифференциальные признаки являются фактическими носителями
качеств, которые со времен Соссюра приписываются
фонемам. Именно через их посредство выражается
относительность, противопоставленность и негативность фонем.
Дифференциальные признаки составляют «основу для
всякого последовательного «конечного» анализа или
анализа по «признакам» — эта их функция связывается с
их дискретным характером. В обоснование данного
утверждения Р. Якобсон ссылается на высказывание
Шредингера о том, что «различие качеств фактически
дискретно», а различительный аспект «является в
сущности фундаментальной концепцией»6.
Очень много внимания уделяется бинарному
принципу классификации дифференциальных признаков, так как
он «обладает наибольшими преимуществами
кодирования не только для машин, по в такой же мере и для
любого вербального поведения, а следовательно, и для фо-
немической и грамматической структуры языка»7.
Каждый дифференциальный признак, образующий фонему,
«принадлежит к единому dualite d'opposition в пределах
данного языка, и каждый из таких составляющих
предполагает сосуществование своего противопоставления в
той же самой фонетической системе»8. Перенесение
качества противопоставленности с фонемы на
дифференциальный признак дает возможность выделения ее в
«чистом виде». «В то время как фонемы в значительной
своей части совпадают в некоторых своих признаках и
таким образом частично перекрывают друг друга, - все
дифференциальные признаки основываются па принципе
истинной дихотомической оппозиции»9.
Опытный список внутренних различительных
признаков, через посредство которого возможно описать
фонологические системы всех языков, состоит из 12
противопоставленных пар. Этот универсальный набор
дифференциальных признаков открыт для пополнений, уточнений
и исправлений, но покуда его состав не подвергся
никаким изменениям и его универсальность осталась пепо-
колебленпой. Р. Якобсон пишет по поводу этого набора:
6 R.Jakobson. Selected Writing, p. 637.
7 «The Phonemic Concept cf Distinctive Features^, p. 153.
8 Ibid., pp. 441—442.
9 Ibid., p. 443.
i:o

«Цель, к которой мы стремились при отборе новых
элементов, идентифицирующих и заменяющих фонемы,
была кратко суммирована 3. Хэррисом: анализ по
компонентам должен осуществляться «для всех фонем языка»
и основываться «не на абсолютных фонетических
категориях..., а на относительных категориях, определенных
различиями, существующими среди фонем данного
языка». Поскольку «каждая фонема может быть отличена
от любой другой в терминах комбинации компонентов,
которые равны ей», исследователь «в первую очередь
проявляет интерес к... бинарным
противопоставлениям» 10. Эти характерные особенности дифференциальных
признаков и анализ на их основе мы закончим
следующей цитатой: «Переход от уровня фонем к уровню
признаков речевого анализа требует, чтобы оба набора
строго различались... Тотальное разложение более
высоких лингвистических единиц на различительные
признаки не только осуществимо, но и неизбежно. Оно дает
нам ключ к структурным законам фонемной системы.
Без эксплицитного или, на крайний случай,
имплицитного анализа по признакам не представляется возможным
должным образом перечислить фонемы»11.
Теперь, по-видимому, мы располагаем всеми
необходимыми данными для выяснения интересующих нас
вопросов. Мы начнем наш разбор с некоторой аналогии.
Речь может иметь не только устную, но и письмен-'
ную форму. Переход с одной формы речи на другую в
целом не отражается на значимой стороне языка.
Сохраняется иерархия уровней (а также их отношений),
свойственная языку. Следуя концепции многоэтажное™
языка, которой как будто подчинена и теория
дифференциальных признаков, мы можем сказать, что написанное
слово (или выделенное посредством анализа) и его
часть — морфема относятся к этажу, состоящему из
единиц с самостоятельным значением. А что касается букв
10 R Jakobson The Phonemic Concept..., p. 448.
11 «The Phonemic Concept...», p 448. Кстати говоря, Р. Якобсон
оказался совершенно правым в своем предсказании грядущего
разложения «более высоких лингвистических единиц па
различительные признаки» Примером такого разложения может
служить компонентный анализ, применяемый ныне в
семантике Однако все варианты компонентного анализа в конечном
счете образуют понятийные языки описания смыслового содер-
•'Кг-пия я шка (см 1.6).
1?)

(имеется в виду фонетический принцип письма), то их
следует признать смыслоразличительными единицами.
Поскольку письменная речь сохраняет то же строение
языка и те же внутренние отношения между своими
уровнями, что и устная, ме, очевидно, вправе
одинаковым образом использовать в этой форме речи смысловой
критерий. Едва ли при этом имеет сколько-нибудь
существенное значение вопрос о первичности и вторичнос-
ти обеих форм речи. Опыт работы с мертвыми языками
показал, что с точки зрения выявления внутренних
отношений между различными уровнями языка этот вопрос
можно обойти.
Можем ли мы признать в письменной форме речи
буквы конечными и не разложимыми дальше
элементами языка? По-видимому, да. И этот свой положительный
ответ мы основываем на том, что лишь рисунок буквы в
целом способен служить целям различения значений. Но
ведь рисунок буквы можно разложить на какие-то
элементы и само это разложение будет осуществляться не
произвольно, но обусловливаться буквенной системой,
обслуживающей данный язык. Так, кстати говоря, и
действуют новые системы пишущих машинок, которые
печатают буквы не целиком, а комбинируют их при
каждом ударе по клавишам из набора отдельных их
элементов — черточек, кругляшков, дужек, точек и т. д.,
которые были выделены в результате тщательного изучения
рисунка букв данного алфавита. Этому расчленению
букв на составляющие их компоненты мы вполне можем
присвоить наименование уровня конечных компонентов
письменной формы речи и даже расквалифицировать их
по бинарному принципу и на вполне логической основе,
выделяя, например, такие противопоставленные пары,
как: верхний — нижний, вертикальный —
горизонтальный, правый — левый, прямой — округлый и т. д. Такая
классификация в своей логической основе ничем не
будет уступать классификации фонологических
различительных признаков на звонкие — глухие, низкие —
высокие, компактные — диффузные, диезные — простые
и пр. В свое время Е. Р. Чао12 поднимал вопрос о том,
является ли бинарный принцип противопоставлений
дифференциальных признаков всего лишь исходным
*2 Y. R. Chao. Romance Philology, 1954, vol. 8, p. 44.
m

принципом анализа языкового кода, принятие которого
диктуется соображениями целесообразности, или же это
внутреннее свойство структуры языка. Приведенные
рассуждения подсказывают совершенно недвусмысленным
образом ответ на этот вопрос. Одинаковая возможность
применения его как к анализу фонем устной речи, так и
к рисунку букв (точно так же, как и во многих других
случаях) явно указывает на то, что бинарный принцип
есть общий принцип анализа, среди прочих он условно
принят и для анализа языкового кода и показывает свое
удобство и пригодность в данной конкретной области.
Отсюда логически следует, что уровень
дифференциальных признаков, целиком основывающийся на
бинарном принципе и якобы принявший на себя выявление
противопоставленности фонем, а в действительности
лишь классифицирующий эти противопоставления,
есть не уровень языка, а уровень описания
смыслоразличительных качеств конечных единиц
языка — фонем.
Действительная структура конечных единиц языка,
т. е. фонем, не следует стройной схеме различительных
признаков. Так же, как буквы различаются друг от
друга не каким-то отдельным своим элементом, но своими
рисунками в целом, так и свою смыслоразличительную
функцию фонемы выполняют в совокупности
различительных признаков, в «пучке различительных
признаков», которые в разных фонемах могут
частично перекрывать друг друга. И если уже на то пошло,
то анализ по дифференциальным признакам нарушает
основную заповедь структурной доктрины, в
соответствии с которой «явления необходимо рассматривать не
как сумму элементов, которые прежде всего нужно
изолировать, анализировать и расчленять, но как
целостности, состоящие из автономных единиц, проявляющие
внутреннюю взаимообусловленность и имеющие свои
собственные законы» (Клапаред). В рассматриваемом
случае такими структурными целыми являются фонемы,
и отдельные их составляющие — дифференциальные
признаки—неправомерно выносить за их скобки. Если
буквально следовать теории различительных признаков,
то вся смыслоразличительная сила фонем в конечном
счете может быть сведена лишь к одной паре
дифференциальных признаков, а остальные элементы «пучка», к
123

тому же перекрывающие друг друга, оказываются по
сути излишними. При такой трактовке просто даже
непонятно, для чего нужно сохранять уровень фонем, — его
вполне можно растворить в уровне дифференциальных
признаков. Но для человека, видимо, физически
невозможно строить слова и морфемы лишь из одной пары
дифференциальных признаков, поэтому каждая фонема
выступает в речи всегда в виде «пучка» признаков и
лишь в\ целом способна выполнять свои смыслоразличи-
тельные функции. Такого рода комплексность фонем,
очевидно, необходима и для восприятия. Наконец, эта
комплексность полностью соответствует и избыточному
характеру языка — ведь в живой речи, в контексте
других фонем слушающему достаточно уловить лишь
некоторые характеристики фонемы, и не обязательно те,
которые являются ведущими с точки зрения теории
различительных признаков, чтобы правильно «угадать»
фонему.
Ко всему сказанному надо добавить в заключение,
пожалуй, наиболее существенный аргумент. Концепция
дифференциальных признаков находится вне принципа
линейности языка. Принимая ее, мы должны сделать
выбор из двух напрашивающихся выводов: либо
признать, что лишь одна эта концепция «идет в йогу, а весь
полк идет не в ногу», а это в переводе на
лингвистический язык будет означать, что дифференциальные
признаки разрушают весь принцип линейности языка (как
известно, именно по этому пути пошел Р. Якобсон); либо,
констатируя то обстоятельство, что дифференциальные
признаки не подчиняются линейному принципу, которому
следуют единицы всех других уровней, вынести их за
пределы языка. Этот второй путь, по-видимому, является
более последовательным. Ведь помимо всего прочего
лишь принцип линейности дает возможность выявить
синтагматические и парадигматические отношения
единиц языка и лишь на основе этих взаимосвязанных
отношений осуществляется процедура выделения единиц
языка — вне этих отношений, как известно, просто
невозможно выделение лингвистических единиц. По
меньшей мере при том допущении, что язык представляет
собой иерархию последовательно соподчиняющихся
уровней. Это допущение Р. Якобсон принимает, но, как
об этом свидетельствует практика выделения диффереи-
124

Цйальных признаков, при обращении к этим «мельчай^
шим единицам языка» фактически изменяет ей и
обращается к процедурам, находящимся в полном
противоречии с принятым допущением.
В оправдание уклонения от процедуры анализа и
выделения лингвистических единиц, принятого в
отношении всех уровней языка, можно было бы привести тот
довод, что при рассмотрении дифференциальных
признаков мы поднимаемся на более высокий уровень
абстракции, где естественным образом устанавливаются иные
закономерности и отношения и где теряет свою власть
и силу принцип линейности. Кстати говоря, именно так
поступают некоторые современные лингвисты, определяя
дифференциальные элементы как теоретические
конструкты 13. Однако едва ли можно считать правомерным
такой метод анализа языка, который
рассматривает различные лингвистические уровни с
различных уровней абстракции. Всякая теория требует
использования единого принципа изучения своего объекта и не
может основываться на мозаике из разных уровней
абстракции и не соотносящихся друг с другом методов
анализа.
Суммируя все сказанное, мы должны согласиться с
Р. Якобсоном в его утверждении, что «уровень фонем
и уровень признаков речевого анализа требуют того,
чтобы оба набора строго различались». Это необходимо
сделать уже потому, что уровень фонем есть конечный
уровень языка, а уровень различительных признаков
есть уровень описания фонем на основе универсального
бинарного принципа. Такая констатация позволяет
рассмотреть дифференциальные признаки еще с одной
стороны.
2.4. ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫЕ ПРИЗНАКИ
КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ УНИВЕРСАЛИИ
Истолкование дифференциальных признаков как
лингвистических универсалий в наиболее явной форме осу-
13 См. Р. Якобсон и М. Халле. Фонология и ее отношение
к фонетике. «Новое в лингвистике», вып. II. М., 1962, а также
многочисленные более поздние работы этих авторов. М. Халле
и Р. Якобсон прибегают при этом к дифференциальным
признакам как средству описания идентифицированных
фонем.
125

ществляется Н. Хомским в рамках его теорий
порождающих грамматик. Обратимся к краткому
изложению его соображений по этому поводу, пользуясь для
этой цели одной из «суммирующих» работ — статьей
«Формальная природа языка»14.
На данном этапе развития своей теории Н. Хомский,
как известно, делает различие между языковой
компетенцией или «знанием» языка и «употреблением» языка.
Порождающая грамматика способна лишь на описание
«знания» языка или, точнее говоря, на построение
модели «знания» языка, которое делает возможным
деятельность общения посредством языка. Термин
«компетенция» или «знание» в данном случае обозначает
способность общающихся ассоциировать речевые звуки и
значения в строгом соответствии с правилами языка.
Такого рода правила и образуют грамматику языка.
Грамматика языка в качестве модели обобщенного
«знания» устанавливает, следовательно, определенные
отношения между звуком и значением, или между
фонетической и семантической репрезентациями языка.
Подчиняясь действующей в настоящее время инерции
все новое в области методики лингвистического
исследования поднимать на максимально абстрактную высоту,
Н. Хомский уделяет много внимания выявлению
лингвистических универсалий, которые требуют разработки
методов анализа общей природы языка, независимой от
конкретных языков, и, в частности, установления
системы универсальных ограничений, накладываемых на
любую грамматику, истолковываемую в указанном выше
смысле. Именно в этом направлении должно идти
построение универсальной грамматики.
Первый шаг по этому пути должен состоять в ответе
на вопрос, каким образом осуществляется репрезентация
звуков и значений. Иными словами, необходимо
разработать универсальную фонетику и универсальную
семантику, задача которых состоит в определении набора
возможных сигналов и набора возможных
семантических репрезентаций, пригодных для любого
человеческого языка. Только после этого возможно будет говорить
14 N. Chomsky The Formal Nature of Language. Приложение к
кн.: Е. Lenneberg. Biological Foundation of Language.
N. Y., 1967.
126

о языке как особом способе соединения (установления
парности) сигналов с семантическими интерпретациями
и исследовать правила этого соединения.
Н. Хомский отмечает, что уже в труде Вилкинса,
посвященном философской грамматике и
опубликованном в 1668 г., делается попытка представить
универсальный фонетический алфавит и универсальный каталог
понятий. Фонетический алфавит основывается у
Вилкинса на системе фонетических свойств, описываемых в
терминах места и способа артикуляции. «Каждый
фонетический символ, — пишет Н. Хомский, —
анализируется как набор такого рода свойств: в современных
терминах он анализируется как набор различительных
признаков. Далее молчаливо принимается, что
физические сигналы в соответствии с принципами
независимости языка определяются на основе их
репрезентации в терминах фонетических символов... Хотя
недостатки пионерских исследований Вилкинса очевидны, его
общий подход здрав. Теория универсальной фонетики
интенсивно следовала указанным путем и со значительным
успехом» 15.
Итак, теория универсальной фонетики стремится
установить универсальный фонетический алфавит (он
ныне составляется из набора дифференциальных
признаков) и систему законов. Алфавит определяет набор
возможных сигналов, из которых выбираются сигналы
конкретного языка. Если теория, на основе которой
строится алфавит, правильна, каждый сигнал языка может
быть представлен как последовательность символов
фонетического алфавита. Однако символы
универсального алфавита не следует трактовать как «примитивные
элементы» универсальной фонетической теории. Эти
примитивные элементы состоят скорее из так
называемых фонетических дистинктивных
признаков, т. е. таких качеств, как звонкость, переднее или
заднее качество, ударность и т. д. Каждый из этих
признаков может истолковываться как единица
определения, через посредство которой можно различать друг
от друга две и больше «значимостей». Таким образом,
символ фонетического алфавита представляет набор
признаков, каждый со специфической «значимостью»,
Сигнал тогда будет состоять из последовательности та-
15 JN. Chomsky. The Formal Nature of Language, pp. 402—403.
127

ких наборов. В дополнение к дистинктивным признакам
универсальная фонетическая теория должна стремиться
также к формулированию определенных законов,
управляющих допустимыми последовательностями и
допустимым варьированием их отбора в конкретном языке.
Как видно из этого изложения, свой универсальный
алфавит Н. Хомский намеревается скомплектовать уже
из фонем, трактуемых им как сигналы языка. Это
значит, что он не опускается ниже нижнего уровня языка,
т. е. остается в пределах языка. Но для описания
подобного рода сигналов используется некоторый
универсальный набор символов, наделенных фонетическими «значи-
мостями». Таким образом, мы имеем дело с двумя
рядами универсалий. Если первый ряд — универсальный
фонетический алфавит мы можем отнести к собственно
лингвистическим универсалиям, поскольку он остается
в пределах языка, то второй ряд — набор символов
фонетического алфавита, используемых как единицы
определения, через посредство которых различаются
фонетические «значимости», мы имеем все основания отнести
к универсалиям для языка. Для языка потому, что,
находясь вне пределов языка, не составляя его
органической части, они используются для описания единиц
определенного уровня языка. Их языковая обусловленность
находит выражение лишь в том, что они ориентированы
на описание единиц языка. Однако эта языковая
обусловленность не делает их (т. е. набор фонетических ди-
стинктивных признаков) единственно возможным
способом описания фонем. Это всего лишь один из
допустимых видов описания в ряду других, условных по своей
природе. Этот экскурс в область теории порождающих
грамматик, следует думать, окончательно фиксирует
статус дифференциальных признаков.
2.5. НА ПУТИ
К ВЫСШЕМУ УРОВНЮ
Верхней границей языка следует, видимо, признать
уровень предложений. Но это надо еще проверить. И эту
проверку сообразовывать с тем обстоятельством, что на
подступах к предложению мы сталкиваемся с
образованиями (также расположенными на своем уровне),
которые именуются словосочетаниями, синтагмами, не-
128

посредственно составляющими и т. д. Выше, в первой
части настоящей книги, нам уже много приходилось
говорить о единицах этого уровня и была сделана
попытка представить их в несколько необычном, или,
лучше сказать, нетрадиционном виде и отграничить их
от единиц других лингвистических уровней. Однако все
это делалось явно односторонним образом. Во-первых,
использовались главным образом семантические
признаки. Во-вторых, словосочетания, хотя и рассматривались
как производные от предложения, исследовались в
пределах лишь знакового (второго) этажа. А нам теперь
предстоит заняться первым этажом, который довольно
барственно целиком занимается предложением, и
обнаружить при этом различия, которые существуют между
предложением и словосочетанием не только как
единицами разных (соседствующих и следующих принципу
соподчинения) уровней, но и как между обитателями
разных этажей. Именно это последнее различие
представляется особенно важным, так как здесь мы
приближаемся к границе, где кончается мир языка. Поэтому
будет оправданным, если мы еще раз вернемся к
словосочетанию, имея в виду указанные новые задачи, и будет
справедливым, если мы при этом (в разумных пределах)
упомянем о том, что по этому поводу говорится в
лингвистической литературе. И даже больше того, мы
постараемся отмыслиться от всего сказанного выше и начнем
свои рассуждения с традиционного конца, не скрывая,
однако, своего ^упования на то, что выводы из этих
рассуждений будут способствовать и оправданию
изложенных в первой части книги предпосылок. К сожалению,
при этом не удастся избежать довольно длинных
экскурсов.
До настоящего времени словосочетание занимает в
лингвистической теории довольно двусмысленное,
промежуточное положение. Характерно, что оно
рассматривается с двух позиций: либо сверху вниз, со стороны
предложения, как часть предложения, но еще и не
слово, либо снизу вверх, со стороны слова, как некоторое
соединение слов, не образующее, однако, еще
предложения. Собственно говоря, как раз это различие позиций
делает возможным истолковывать словосочетание столь
разнообразным образом (т. е. и как синтагму, и как
непосредственно составляющее и пр.). Иногда даже и
5 В. А Зрегинцеэ
129

само предложение определяется как один из видов
словосочетаний (например, у А. Д. Реформатского мы
обнаруживаем такое определение: «Предложение — это
высказывание, содержащ££_ддедикативную синтагму» B).
Но мы отвлечемся от всех этих различий и будем иметь
в виду лишь некоторое образование, которое больше
слова и меньше предложения и которое мы до некоторой
степени условно назовем словосочетанием. Это
необходимо нам для того, чтобы проследить, как возникает
предложение, какими явлениями сопровождается это
возникновение, и в конечном счете установить,
действительно ли предложение явственным и недвусмысленным
образом очерчивает верхний уровень языка.
Но если даже ограничиться лишь словосочетанием
в указанном выше обобщенном смысле, все равно
придется использовать обе позиции, чтобы провести
разграничение между разными типами образований уже внутри
словосочетаний. В одном случае выделяется тип
словосочетаний, приближающихся по многим своим
признакам (и при этом преимущественно семантического
порядка) к словам. Этот тип неоднороден и включает
разные подразделения, которые у разных авторов
именуются по-разному. Сюда относятся такие
словосочетания, как во все тяжкие (пуститься), очертя голову, во
что бы то ни стало, как ни в чем не бывало, ни к селу
ни к городу, через час по чайной ложке, ни слуху ни
духу, положить зубы на полку, держать камень за
пазухой, железная дорога, красный уголок и т. д. Все
словосочетания подобного рода характеризуются единством
значения, аналогичным значению слова. Многим из них
свойственна способность неизменяемой
воспроизводимости или цельнооформленности, также присущей слову.
Наконец, почти все они, за малым исключением
(железная дорога, красный уголок), способны вступать в
синонимические отношения со словами (во что бы то ни ста-
ло ^обязательно; положить зубы на полку=голодать;
ни к селу ни к городу=некстати и пр.). Скорее по
своему противопоставлению другому типу, чем по своему
существу, этот тип словосочетаний именуется несвободным,
16 А. А. Реформатский. Введение в языковедение, изд. 4. М.,
1967, стр. 332.
»30

хотя правильнее его называть словоподобным. Он,
бесспорно, интересен с точки зрения выявления
характерных черт лексического значения (и, в частности, путей
его становления и участия в этом становлении разных
факторов), но совершенно очевидно, что он не образует
высшей границы языка и мало что дает для определения
предложения как единицы высшего уровня языка.
Во втором случае говорят о свободных
словосочетаниях, хотя эта свобода имеет разные степени и вообще
довольно условна. В зависимости от того, на основе
какой связи или комбинирования связей образуется
словосочетание, выделяют: простые словосочетания,
создаваемые на основе одиночных и двойных связей слов
(делать работу, научить сына читать); сложные
словосочетания, образуемые из соединения нескольких
простых словосочетаний с одним и тем же стержневым
словом (нечаянно наскочить на столб, подледный лов рыбы
на озере, резкая критика профорга за бездеятельность),
и комбинированные словосочетания, представляющие
собой соединение двух или более простых или сложных
словосочетаний с разными стержневыми словами
(хороший друг моего отца, давно собираться пойти
познакомиться с соседом по квартире, мечтать согреться
остатками спитого чая из железной кружки с помятым
боком).
Как видно, в основе этих подразделений
свободных словосочетаний лежит количественный, или, лучше
сказать, арифметический, момент, в аспекте которого
рассматривается и значимая сторона словосочетаний.
Значение словосочетаний «исчисляется» по стержневым
словам, поэтому «ни у сложных, ни у комбинированных
словосочетаний нет единого значения: в них
представлена сумма значений соединившихся простых
словосочетаний» 17. Отличаясь этим своим качеством от несвободных
или словоподобных словосочетаний, они, надо
понимать, представляют собой совершенно механическое
образование, построенное, однако, по определенным
грамматическим моделям. И нормативные грамматики
представляют собой в части, посвященной словосочета-
17 «Основы построения описательной грамматики современного
русского литературного языка». Под ред. Н. Ю. Шведовой.
М., 1966, стр. 145.
5*
131

нию, перечисление их грамматических моделей
(словосочетания с глаголом в роли главного, или стержневого,
слова; словосочетания с именем существительным в роли
главного слова и т. д.).
Таким образом, свободные словосочетания в
смысловом отношении совершенно никчемны. Единственное,
ради чего стоит ими заниматься, это выявление
грамматических связей слов, с помощью которых из слов
строится предложение. Это полное отсутствие живых
смысловых процессов в словосочетании совершенно
недвусмысленно подчеркивается следующим общим
определением словосочетания. «Под словосочетанием
понимается существующая в языке независимо от
предложения некоммуникативная синтаксическая единица
(структура), образующаяся соединением двух или более
полнознаменательных слов на основе подчинительной
грамматической связи и того отвлеченного значения
(отношения), которое порождается этой связью»18.
Впрочем, словосочетания можно рассматривать и
«зависимо» от предложения, как своеобразные заготовки или
полуфабрикаты предложения, но от этого смысловой их
статус никак не меняется. Так, А. И. Смирницкий пишет:
«Сочетание слов есть лишь предварительная обработка
слов, соединение их друг с другом для последующего
введения в предложение... Любое конкретное словосочетание
не представляет собой акта речи, а является лишь
известным отрезком последней, поскольку оно не имеет ни
смысловой законченности, ни целевой направленности.
Подлинным актом речи является предложение или цепь
предложений. Именно поэтому предложение выделяется
в качестве единицы речи, и при этом в качестве
основной единицы речи. Что касается
словосочетаний, то они представляют собой единицы особого
порядка — единицы в строении речи, известные
куски речи, но не речь как таковую» 19.
Пусть так, но чем же словосочетание отличается от
предложения? И не выносят ли эти различия
предложение за пределы языка?
18 «Основы построения описательной грамматики...», стр. 134.
19 А. И. Смирницкий. Синтаксис английского языка. М., 1957,
стр. 50.
132

16. ОТ СЛОВОСОЧЕТАНИЙ К ПРЕДЛОЖЕНИЮ —
ПЕРВЫЙ ПУТЬ
В соответствии с этим путем словосочетание и
предложение изучаются как два самостоятельных плана или
уровня, первый из которых определяется как
некоммуникативный, а второй — как коммуникативный.
Коммуникативность здесь, по-видимому, следует понимать как
способность служить задачам целенаправленного
общения. Принадлежность предложения языку в данном
случае не подвергается никакому сомнению. Но
различия между словосочетанием и предложением и особенно
определение способов перехода словосочетания в
предложение представляются при этом не очень ясными.
Вот как определяется предложение:
«Предложение есть синтаксическая структура коммуникативного
назначения, в основе которой лежит одна из
существующих в системе языка конструктивных форм, обладающих
категорией предикативности как парадигматически
выявляющегося сложного единства категорий
синтаксического времени и объективной модальности.
Функционируя в языке как самостоятельная единица, предложение
обязательно приобретает интонацию сообщения, в то
время как словосочетанию такая интонация не
свойственна» 20. Авторы ' этого определения оговариваются,
правда, что имеют в виду лишь письменную речь (см.
стр. 177), и поэтому не очень понятно, каким образом
они улавливают при этом интонацию сообщения, но
будем считать это не столь существенным. Гораздо
важнее установить, что некоммуникативное словосочетание,
представляющее собой механический набор значений
стержневых слов, превращается в коммуникативную
структуру и обретает внутреннюю смысловую цельность.
Каков механизм этого удивительного преобразования?
Мы узнаем, что «словосочетание в предложении
претерпевает изменения, обусловленные как взаимными
связями с компонентами других словосочетаний, так и
влиянием структуры предложения»21. Что касается
«взаимных связей с компонентами других
словосочетаний», то как тут ни крути, а больше комбинированного
словосочетания, «практическая граница которого —
20 «Основы построения описательной грамматики...», стр. 137.
21 Там же, стр. 133.
133

предел понятности»22, в рамках данной концепции не
получишь. Значит, все сводится к влиянию структуры
предложения. Но ведь для того, чтобы предложение
повлияло на словосочетание таким образом, чтобы
превратить его в предложение, предложение должно уже
существовать. А если предложения нет, то оно и не
может никаким образом повлиять на словосочетание.
Здесь получается очевидный логический тупик,
единственный выход из которого заключается в
постулировании положения, что предложение — это словосочетание
плюс какой-то добавок, некая почти магическая
формула, которая наделена властью преобразования. И в
данном случае все так и трактуется.
Этот добавок, который в сложении со
словосочетанием создает предложение, есть значение предложения.
Что же это такое? «Что касается значения
предложения (не его «семантической структуры», а именно
-его отвлеченного грамматического значения как
целого), то это значение для всех типов формул образуется
взаимодействием категорий: 1) объективной
модальности, т. е. соотношением значений
реальности/ирреальности: синтаксического индикатива в его
противопоставлении синтаксическим ирреальным наклонениям, и 2)
синтаксического времени, прикрепленного к синтаксическому
индикативу. Категории объективной модальности и
синтаксического времени существуют и выявляются в
системе парадигматических соотношений. Они и создают то,
что можно назвать грамматическим значением схемы
(«формулы», структурной основы) предложения»23.
Следовательно, все очень просто.достаточно
словосочетание, представляющее механический набор значений слов,
вставить в рамки объективной модальности и
синтаксического времени, которые, образуя значение
предложения, никакого отношения к «семантической структуре»,
т. е. к этим самым значениям слов, не имеют, как тотчас
этот набор значений объединяется в смысловое целое —
и предложение готово. Таким образом, добавок,
делающий из словосочетания предложение, сводится
фактически к так называемому предикативному соединению
слов, в обязательном порядке включающему verbum
22 «Основы построения описательной грамматики...», стр. 144.
23 Там же, стр. 147—148.
134

finitum, который и способен выражать временные и
модальные категории. В конечном же счете именно этот
verbum finitum и составляет весь механизм образования
предложепия.\Когда же его нет, то он примысливается
на основе "парадигмы. Так, односоставное предложение
Темно якобы потому обладает временными и
модальными признаками и, следовательно, потому является
предложением, что входит в парадигму: Было темно — Будет
темно — Было бы темно — Будь (бы) темно — Если
было бы темно! — Пцсть будет темно!
Как уже указывалось, данный путь совершенно
однозначно решает вопрос о принадлежности предложения
языку. Он фактически сосредоточивается на формальной
стороне предложения и совершенно отключается от его
внутренней, смысловой стороны. Отсюда и явные
непоследовательности. Обратимся для демонстрации их к
некоторым примерам.
Если взять односоставные предложения, то ко
многим из них весьма трудно и, по-видимому, даже
невозможно без грубых натяжек подобрать парадигму, чтобы
сообщить им необходимый добавок значения
предложения. В какую, например, парадигму включаются
следующие односоставные и даже многосоставные
предложения, взятые из «Академической грамматики»: Вот
тебе на! Ну и ну! Внимание! Вот в том-то и беда. Еще
бы! Тише и пр. И дело даже не в том, что к подобным
предложениям трудно подобрать парадигму, а в том,
когда ее следует подбирать, а когда нет. Ведь, строго
говоря, любое слово из словаря можно снабдить такого
рода парадигматическими связями. Значит ли это, чго
всякое слово в словаре представляет собой
потенциальное односоставное предложение? Едва ли кто
отважится на такого рода утверждение. Очевидно, что
подключение парадигмы в таких случаях есть процесс
вторичный: сначала то же Темно надо признать предложением,
а затем уже через парадигму можно при желании
устанавливать его модально-временные связи. Но что
же заставляет нас признать Темно в одном случае
просто словом, а в другом — предложением, остается
неясным.
Думается, все эти неясности связаны с
пренебрежением к значимой стороне стов, входящих в предложение,
и — в большей мере — со смысловыми отношениями
135

между предложениями. Это делается очевидным при
рассмотрении такого примера. Всякое предложение
допускает структурные трансформации, иногда
приводящие и к расчленению самого предложения. Так, вполне
возможна такая трансформация, по-видимому, не
вносящая никаких смысловых изменений:
Федотов написал портрет маслом-^Федотов напасал
портрет. Маслом.
Никто не будет возражать, что Маслом во втором
случае является односоставным предложением. Но разве
оно как предложение отождествляется на основе
формальной парадигмы, независимо от предложения
Федотов написал портрет? Конечно, нет. Если уж тут говорить
о парадигме, то она со всеми своими
модально-временными признаками заключена в предложении Федотов
написал портрет. И, следовательно, только эти
смысловые связи, которые существуют в другом предложении,
превращают Маслом также в предложение.
Обратимся к другой трансформации, когда
преобразуются синтаксические структуры при общем сохранении
смысла. Например:
Федотов написал портрет-^Написанный Федотовым
портрет.
Но с изложенной точки зрения Написанный
Федотовым портрет не только не предложение, так как вынуто
из рамки модально-временных отношений, но и просто
бессмысленно в силу того, что является всего лишь
словосочетанием и в нем представлена всего лишь
механическая «сумма значений». Надо, впрочем, честно
признаться, что эта последовательность не кажется нам
бессвязной. Более того, на тех же основаниях, на кото-
оых Темно признается предложением, мы, так же, как и
Маслом, и Написанный Федотовым портрет можем
счесть предложением. На основе не той парадигмы, о
которой пишут авторы «Основ построения описательной
грамматики», а совершенно другой —
трансформационной или трансформационно-смысловой, связывающей
обе эти трансформы таким образом, что одна из них
(в нашем примере Федотов написал портрет) передает
другой {Написанный Федотовым портрет) свои качества
Предложения.
136

2.7. ОТ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ К ПРЕДЛОЖЕНИЕ-
ВТОРОЙ ПУТЬ
В противоположность первому пути,- безусловно,
причисляющему предложение к языку, в данном случае
предложение выносится за его пределы и признается
единицей речи. Разумеется, важно при этом знать, как
понимается речь. Немаловажным является и другой
вопрос — одно ли предложение и все ли предложение
целиком выносится за пределы языка или же только
какая-то его часть или аспект? Ясно, что в зависимости
от того или другого ответа мы по-разному должны
будем решить вопрос о предложении как высшей границе
языка. Поэтому остановимся в этой связи на
концепциях двух лингвистов — Ш. Балли и А. Гардинера,
которые именно предложение поставили в центр своих
рассуждений о различиях языка и речи.
Учение Ш. Балли о предложении, изложению
которого посвящена большая часть его книги «Общая
лингвистика и вопросы французского языка», строится на двух
основных понятиях — виртуальности и актуализации.
К области виртуальных элементов относится всякого
рода первичный материал — вещи, понятия, языковые
единицы, из которых строятся предложения и речь как
таковая. Это построение осуществляется на основе
актуализации виртуальных элементов, состоящей в
соотнесении виртуальных знаков с потребностями данной
речевой ситуации или, иными словами, в соотнесении их
с действительностью. Процесс актуализации
осуществляется посредством актуализаторов — приемов и
средств, служащих целям актуализации. По-другому
можно сказать, что актуализация — это использование
средств языка, состоящих из виртуальных знаков и
системы актуализаторов, для целей конкретного
сообщения, которое располагается уже в плоскости речи.
Таким образом, именно актуализация превращает язык в
речь. Такова общая схема концепции Ш. Балли. Но для
правильного ее понимания все же необходимо более
детальное ознакомление с ней. К этому мы и обратимся,
опираясь главным образом на слова самого Ш. Балли.
В настоящем разделе мы также будем прослеживать
путь от словосочетания к предложению. Словосочетание
при этом привлекается нами в качестве резервной кате-
137

Гории — если окажется, что предложение уходит за
пределы языка, то не остается ничего другого, как именно
словосочетание признать высшим уровнем языка. Чго
касается Ш. Балли, то для него словосочетание не
представляет собой отдельной языковой категории или
единицы. Это такой же сырой виртуальный материал, как,
например, и слово, и его вполне можно поставить в один
ряд со словами — в силу того, что и словосочетание и
слово нередко обладают одной и той же понятийной
основой. «Словосочетанием, — говорит Ш. Балли, —
мы называем характеризованную виртуальную синтагму,
означающую одно понятие, которое оно мотивирует: фр.
pot а еаи, нем. Wassertopf «кувшин для воды».
а) Словосочетание — это синтагма; следовательно,
каждую из образующих ее частей можно заменить
другой, относящейся к той же категории...
б) Словосочетание выражает одно понятие;
следовательно, его можно заменить одним словом (oiseau-
mouche = colibri «птица-муха = колибри»), даже если
смысл не будет полностью тождествен...
в) Наконец, словосочетание является виртуальным
понятием; вследствие отсутствия знаков актуализации
оно противопоставляется параллельным синтаксическим
сочетаниям: f 11s de roi: le fils du roi «королевский сын:
сын (определенного) короля»24.
Можно сказать, что роль словосочетаний сводится
лишь к тому, что в них «находят свое отражение
главные типы грамматических отношений»25. Это — не
подступ к предложению. Таким подступом можно было бы
признать синтаксическое сочетание, которое отличается
от словосочетаний всякого рода «характерными
особенностями»26, но для нас эти подступы не так уж
интересны, так как актуализация виртуальных элементов,
т. е. превращение их из элементов языка в элементы
речи, не обязательно проводится на уровне предложения,
а может проходить параллельно на разных уровнях.
Конечно, «речевая деятельность служит для того,
чтобь! сообщать мысль»27, а «предложение — это иаибо-
24 Ш Балли. Общая лингвистика и вопросы французского языка.
М., 1955, стр. 106—107.
'25 Там же, стр. 108.
26 Там же, стр. 107.
87 Там же, стр. 59.
138

лее простая возможная форма сообщения мысли»28.
К тому же предложение служит не только целям
передачи мысли; в нем обязательно присутствие
модальности, так как «модальность — это душа предложения; как
и мысль, она образуется в основном в результате
активной операции говорящего субъекта. Следовательно,
нельзя придавать значение предложения высказыванию,
если в нем не обнаружено хоть какое-либо выражение
модальности»29.
Все это так, однако, хотя модальность — душа
предложения, она фактически вторична в процессе
актуализации. А этот процесс начинается уже на уровне
понятия, которое может выражаться либо словом, либо
словосочетанием. И именно актуализация превращает
внелингвистическое явление — понятие в член
предложения. «Для того, чтобы понятие могло стать членом
предложения, — постулирует Ш. Балли, — его нужно
актуализировать. Актуализировать понятие значит
отождествлять его с реальным представлением
говорящего. Так как понятие само по себе является чистым
порождением ума, оно виртуально; оно выражает
представление какого-нибудь одного рода (вещь, процесс,
качество). Действительности же-роды не ведомы: в ней
есть только индивидуальные сущности»30. Таким
образом, по-другому актуализацию можно определить как
индивидуализацию абстрактного понятия, применение
его для конкретной цели общения — «виртуальное
понятие вещи, процесса или качества для того, чтобы быть
актуализированным и стать членом высказывания,
должно быть отождествлено с реальным представлением
говорящего субъекта, т. е. индивидуализировано; а
индивидуализировать понятие значит одновременно
локализировать его и определить количественно»31.
Актуализация, следовательно, осуществляется независимо от
предложения в том смысле, что она происходит не через
предложение. «...Функция актуализации заключается в
переводе языка в речь: в результате модальной
актуализации одно или несколько слов, выражающих какое-
28 Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы французского языка,
стр. 43.
29 Там же, стр ^^
30 Там же, стр. 87.
31 Там же, стр. 89.
139

нибудь представление, становится предложением
(предложение является по преимуществу актом речи);
равным образом, в результате актуализации знаки языка
могут стать членами предложения»32.
Изложенные соображения Ш. Балли дают основания
для ряда заключений применительно к рассматриваемым
нами вопросам. Речь рисуется как психологическая
категория, создаваемая мыслительным актом, который
стремится использовать виртуальные языковые элементы для
акта общения. Перед лицом этой задачи и понятие, и
слово, и предложение находятся примерно в равном
положении, а границы м^жду ними оказываются~ргазмы-
тыми. Предложение, правда, оказывается за пределами
языка — в р^ци, но там же наряду с ним могут быть
единицы других уровней языка. Тем самым снимается и
проблема определения границ языка. С точки зрения
III. Балли, она проходит совсем по другому сечению —
там, где язык становится материалом мыслительного
процесса, обусловленного задачами общения, там, где
абстрактные сущности языка превращаются в
конкретные единицы высказывания.
Хотя у А. Гардинера легко обнаружить много общих
моментов с ПТ. Балли, он делает иные выводы. В
частности, разграничение между языком и речью у него
самым тесным образом связано с предложением. Тем
самым именно предложение ставится на границе
языка. Но и опять-таки встает вопрос о том, чем же
отличается речь от языка.
В суммарном виде основные идеи своей концепции
А. Гардинер сформулировал в докладе на 3-м
Международном конгрессе лингвистов (Флоренция, 1933) в
следующих словах: «... Все видоизменяющееся собрание
лингвистического материала есть «язык», а не «речь» в
том смысле, в каком употреблял этот термин де Соссюр.
Любое такое собрание, т. е. любой словарь и любая
совокупность синтаксических моделей, образует «язык».
«Язык» представляет основной капитал
лингвистического материала, которым владеет каждый, когда
осуществляет деятельность «речи». Но что такое тогда «речь»?
Речь, как я ее понимаю и как, несомненно, понимал ее
де Соссюр, есть кратковременная, исторически неповто-
32 Ш. Балли Общая лингвистика и вопросы французского языка,
стр. 93.
140

римая деятельность, использующая слова. Речь имеет
место, когда человек делает замечание или записывает
предложение. Акт неповторим, закончен в себе,
происходит только однажды и в силу этого диаметрально
противоположен любому языку, любому собранию
лингвистического материала. Поскольку, следовательно,
деятельность речи и собрание лингвистических привычек,
которые мы называем «языком», — совершенно
несовместимые вещи, само проведение различий между ними
может показаться бесполезным. С тем чтобы сделать
его полезным для грамматиков, это различие,
по-видимому, следует свести к более простым терминам, и в
соответствии с этим я устанавливаю, что «речь» в своем
конкретном смысле означает то, что филологи называют
«текстом». Этим словом обычно определяют то, что было
написано каким-либо автором, но я хочу расширить его
до обозначения всего, что написано или сказано»33.
Мы, по-видимому, можем сказать (на основании
приведенного высказывания А. Гардинера), что речь есть
не что иное, как деятельность языка. Собственно, так же
трактовал речь и Ш. Балли. Но и у Ш. Балли, и
у А. Гардинера мы обнаруживаем разные подходы
к этой общей для них формуле. Ш. Балли
сосредоточивал свое внимание на деятельности, которая
выступает у него как механизм актуализации виртуальных
языковых элементов, превращая их в элементы речи.
А А. Гардинер имеет дело с результатом
деятельности, которая предстает перед исследователем в виде
массы неповторимых по своей сущности «текстов», в
основе которых, однако, лежит конечный набор языковых
элементов и лингвистических привычек (мы бы теперь
сказали — правил).
Различие между концепциями Ш. Балли и А.
Гардинера станет еще более ясным, когда мы рассмотрим
более детально отдельные положения большой работы
А. Гардинера «Теория языка и речи».
Весьма поучительно, в частности (в параллель с
теорией Ш. Балли), посмотреть, как, по А. Гардинеру,
происходит преобразование языка в речь. Беседы
потенциального Джеймса Хаукинса с его женой Мэри, проходя-
88 А. Н Gardiner The Distinction of «Speech» and «Language»
«Atti del III Congresso internazionale dei linguistic, Firenze,
1935, p. 347.
141

щие на протяжении всей книги, дают нам возможность
наглядно представить себе механизм этого
преобразования. Но сначала надо учесть то обстоятельство, что в
каждом высказывании наличествует нечто, о чем ведется
речь. А. Гардинер именует это нечто мыслимой вещью
или вещью, которая имеется в виду (thing meant), и
дает ей следующее определение: «Вещь, которую имеет в
виду высказывание, есть то, что говорящий стремится
сделать посредством высказывания понятным для
слушающего»34. К этому следует добавить, что эта «вещь»
находится за пределами высказывания или предложения
и, следовательно, подобна тому, что именуется
референтом. А теперь представим себе, что Джеймс говорит
Мэри, имея в виду определенную «вещь»: Посмотри-ка—
дождь! или просто Дождь! Оба эти варианта обладают
одним и тем же смыслом, но более длинный обусловлен
какими-то причинами. Джеймс мог предпочесть его из
соображения вежливости по отношению к своей жене
или по какой-либо иной причине. В каждом из этих
высказываний мы можем выделить элементы,
принадлежащие настоящему, и элементы, извлеченные из прошлого.
Из прошлого Джеймс взял не только слова, которые он
употребил, но также и тот конкретный тон голоса, с
которым он произнес их. Более того, в случае с Посмотри-
ка — дождь! прошлому принадлежит и порядок,
которому здесь следуют слова. Таким образом, материал,
использованный им, не его производства, хотя выбор его
(из множества возможного), бесспорно, принадлежит
ему самому. Но и сама по себе инициатива Джеймса
представляет преходящее явление как полностью
принадлежащее настоящему, а это совершенно трансформирует
характер словесных знаков, избранных Джеймсом для
его конкретных целей общения. До этого данные
словесные знаки были мертвы или находились в дремотном
состоянии, и, произнося их, Джеймс пробудил их к новой
жизни, наполнив их жаром и динамичностью конкретной
ситуации. Именно описанные два аспекта каждого
высказывания придают лингвистике два ее наиболее
фундаментальных различия — языка и речи, слова и
предложения.
w А. Н. G а г d i n e r. The Theory of Speech and Language, 2-d ed.
Oxford, 1951, p. 82.
И2

Итак, речь—это результат человеческой Деятельности,
обусловленной внешними стимулами и имеющей в виду
определенную «вещь». «Речь» — абстрактный термин,
по он может быть употреблен и в конкретном смысле.
Особенность речи в этом втором случае
заключается в том, что она, во-первых, ориентирована на
определенное событие, определенного слушателя и
определенную «вещь, которая имеется в виду», и,
во-вторых, она возникает в результате волевого акта
говорящего, произнесение которым высказывания проецирует
в реальность извлеченные из прошлого используемые им
словесные знаки, наделяя их жизненностью, которой они
были лишены до этого. Совершенно очевидно, что это
определение вполне подходит к высказыванию Джеймса
Дождь! или Смотри-ка — дождь! В качестве родового
имени для высказываний вроде Посмотри-ка — дождь!
грамматисты используют термин «предложение». Нет
никаких оснований отказывать в этом термине и менее
развернутым высказываниям типа Дождь!, учитывая их
способность достаточно удовлетворительно передавать
тот же смысл. Это рассуждение дает основание для
заключения, в соответствии с которым предложение
следует считать единицей речи. И, следовательно, оно
находится за пределами языка.
Я язык? Как он соотносится с речью? Язык, как сквозь
туман, проглядывает сквозь каждое предложение, он
стоит за каждым законченным продуктом речи. Язык —
объединяющий термин и заключает в свои пределы все
то знание, которое дает возможность говорящему
эффективно использовать словесные знаки. Но это знание
принадлежит не сегодня и не вчера, так как его основные
элементы восходят к раннему детству. Слова —
наиболее важные компоненты языка, но он не исчерпывается
ими. К языку относятся и правила комбинаций слов
(или, как их обычно называют, синтаксические правила),
и интонация их произношения. Ориентируясь, однако,
преимущественно на основной материал языка — слова,
можно, следовательно, дать такое определение:
«Предложение есть единица речи, а слово—единица языка»35.
А как же быть со словосочетанием? Как видно, в
этом противопоставлении языка и речи нет места для
35 А. Н. G a r d i n e r. The Theory of Speech and Language, pp. 86—88.
143

словосочетания. Его место занимает словоформа, т. е,
определенный грамматический признак слова, всегда в
нем присутствующий. «Форма слова, так же как и его
значение, есть факт языка, а не речи. Словоформа —
постоянная принадлежность языка, а не временная
характеристика слова, прикрепляемая к нему в процессе
речи»36. От слова с определенным значением и
грамматической формой — прямой путь к речи. Этот путь
особенно нагляден, когда предложение состоит всего из
одного слова.
Так, термины «слово» и «предложение» в случае
такого односоставного предложения, как Дождь!, на
первый взгляд представляются не столько именами
отдельных и внешне совпадающих единиц, сколько именами
различных аспектов одной и той же единицы. Но это не
так. Предложение Дождь! — личная принадлежность
Джеймса и Мэри, а слово дождь, кроме них,
принадлежит многим миллионам других людей. Дождь! как
единица речи, будучи произнесено вслух, ориентируется на
определенную «вещь» и на определенного слушателя;
дождь как единица языка не имеет отношения ни к чему,
исключая его широкую и весьма диффузную область
значения. И только один фрагмент этой области
значения, свойственного слову дождь, выступает в
предложении Дождь! Можно сказать, что предложение Дождь!
«содержит» слово дождь, но только в том смысле, что
в предложении Дождь! «утилизируется» слово дождь, и
при этом оно трансформируется. Вообще же говоря,
слово само по себе не так просто изменить, поэтому можно
также сказать, что говорящий скорее копирует его, чем
имеет дело с оригиналом. При таком толковании слова
не может не возникнуть искушение объявить его
абстракцией, хотя именно слова, а не предложения,
каталогизируются в словарях, и при изучении языка в
первую очередь опять-таки заучиваются именно слова, а не
предложения. Но на это можно возразить, что все это
делается ради предложения, которое, как и всякое
реальное и конкретное событие, возникнув в своей
неповторимости, исчезает в массе себе подобных.
Как уже говорилось, во всем этом много схожего с
процессом актуализации, описанным Ш. Балли, при всем
А. Н. Gardiner. The Theory of Speech and Language, p. 134.
144

toM, что А. Гардинер делает иные выводы о положении
предложения относительно языка. Но А. Гардинер
при характеристике предложения прибегает еще к
одному фактору — его полноте, или цельности.
Предположим, говорит он, что Джеймс Хаукинс сказал:
Посмотри-ка... и на этом остановился. Его жена Мэри будет
испытывать чувство неудовлетворенности из-за
незаконченности предложения. Или допустим, что до нее
донесся отрывок разговора: ...одна из знакомых Джеймса
Хаукинса... Она, естественно, будет стремиться к тому,
чтобы узнать всю фразу целиком. «Мы, таким образом,
видим, что чувство удовлетворенности со стороны
слушателя находится в полном соответствии с качеством
законченности тех высказываний, которые мы называем
предложениями. Но в чем секрет законченности? В чем
она заключается? Во всей лингвистике нет другой
проблемы, которая вызывала бы большие споры»37. И —
увы! — А. Гардинеру также не удается раскрыть этот
секрет сколько-нибудь убедительным образом, хотя он
и считает законченность одним из самых существенных
признаков предложения/ Но с учетом этой
законченности он дает новое определение предложения:
«Предложение — это слово или последовательность слов,
заключаемая паузой и имеющая цель быть понятной»38.
В соответствии с этим определением последовательность
Мэри! Смотри! Идет дождь! не одно предложение, а три.
Итак, идя по этому второму пути, мы приходим к
иному, чем в первом случае, заключению о верхней
границе языка. Как бы ни варьировалось понимание языка
и речи и отношение предложения к этому
разграничению, предложение неизменно оказывается за пределами
языка и поэтому не может составить его верхней
границы.
2.8. ПРЕДЛОЖЕНИЕ — СВЕРХУ ВНИЗ?
Становление дескриптивной лингвистики рисуется как
совершенно независимое от континентальной
лингвистической традиции явление и характеризуется многими
оригинальными чертами, и в первую очередь той дело-
37 А. Н. Gardiner. The Theory of Speech and Language, p. 95.
38 Ibid., p. 98.
145

витой решительностью, с какой американцы оразу же
«берут быка за рога», минуя всяческую «менталистиче-
скую» деликатность и отбрасывая «метафизические»
сантименты. Жертвой этой решительности пало и
разделение языка и речи. Так, во всяком случае, казалось,
так как американский дескриптивизм занялся только
тем, что можно было непосредственно наблюдать и
«пощупать» руками, а все это фактически сосредоточено в
том, что со времен Соссюра относится к речи и
именуется высказыванием. Затем, правда, дескриптивисты
начали выделять разные уровни, разработали методику
сегментирования этих уровней и принялись
устанавливать разные формальные классы единиц
сегментирования. В результате получилось переформулирование в
новых терминах старого содержания. Как явствует из
предшествующего изложения, фактически в европейской
традиции родились такие дескриптивистские категории,
как «текст», «корпус», «законченность». Но вместе с тем
было установлено и новое направление лингвистического
описания — сверху вниз, от высказывания к нижним
уровням, хотя не возбранялось шествование и обратным
путем, когда это диктовалось требованиями
целесообразности. Наконец, было взято под сомнение языковое
значение, которое если и не полностью было изгнано из
науки о языке (что было просто невозможно), то по
меньшей мере было загнано в лингвистическое подполье.
И уж, во всяком случае, по дескриптивистскому этикету
было неприлично или делом дурного вкуса упоминание
о нем. Каков же в этой системе оказался статус
предложения, основное назначение которого — выражать
мысль или смысловое содержание, и на основе каких
критериев, посредством каких методов предложение
стало выделяться?
Приступая к исследованию, говорится в повой
методике, лингвист имеет дело с тем, что А. Гардинер
именует «текстом». По трактовке и по терминологии дескрип-
тивистов «текст» образуется следующим образом.
Каждый «акт речи есть высказывание»39, понятное для
определенной речевой общности, а «совокупность выска-
89 Л. Блумфилд. Ряд постулатов для науки о языке. Русск. пер.
в кн.: В. А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX вв.
в очерках и извлечениях, ч. II. М., 1965, стр. 201.
140

зываний, которые могут быть произнесены в речевой
общности, есть язык данной речевой общности»40.
Другими словами, язык есть речь, или, что то же, —
«текст». Но ведь нельзя изучать «текст» вообще,
необходимо вести «отсчет» лингвистического исследования от
какой-то точки. И вот здесь начинаются неясности.
Если каждый «акт речи есть высказывание», то,
очевидно, можно поставить знак равенства между актом
речи и высказыванием и, следовательно, получить
какую-то единую «точку отсчета». Но это не так, и,
например, Б. Блок рассуждает по этому поводу: «Единый акт
речи есть высказывание. Следует признаться, что
это определение, как и определение Блумфилда,
оставляет пределы высказывания чрезвычайно неясными и
поэтому не позволяет нам установить, как много от речи
включается в высказывание»41. Нет, на основе работ
дескриптивистов, стремившихся к максимальной
простоте процедуры описания, все представляется в
действительности значительно сложнее, и лингвисту приходится
иметь дело со следующей нисходящей
последовательностью уровней: текст — дискурс — высказывание —
предложение — синтаксическая конструкция. Эта
сложная иерархия встает на смену традиционной
двухчленной схеме отношений: словосочетание — предложение.
Каковы же отношения отдельных величин в
усложненной ради простоты описания дескриптивистской
схеме уровней? В частности, как вычленяется предложение
из ряда этих уровней? По этому поводу мы получаем
следующие разъяснения, которые, впрочем не
отличаются большой согласованностью у разных авторов,
исповедующих дескриптивистскую доктрину.
Хотя текст и дискурс всегда «держатся в уме»,
«точкой отсчета» в процедуре сегментирования, следует
думать, является высказывание. Как пишет 3. Хэррис,
«областью исследования для каждого утверждения в
дескриптивном анализе является единичное и законченное
высказывание на данном языке... Отрезки, более
длинные, чем одно высказывание, обычно не
рассматриваются в современной дескриптивной лингвистике. Высказы-
49 Л. Блумфилд. Ряд п©студатов для науки о языке, стр 201
41 В Bloch. A Set of Postulates for Phonemic Analysis «Language»,
1949, vol. 24, N 1, p. 7.
147

вания, с которыми работает лингвист, часто переходят
в более длинную связную речь, включающую одного
говорящего (как в текстах, записанных со слов
информанта) или несколько говорящих (как в диалоге).
Впрочем, лингвист одновременно обычно рассматривает
взаимоотношения элементов только в пределах одного
высказывания»42. А что такое высказывание?
«Высказывание есть отрезок речи определенного лица,
ограниченный с обеих сторон паузами. Как правило,
высказывание не тождественно с «предложением», поскольку очень
многие высказывания, например, в английском, состоят
из отдельных слов, фраз, «незаконченных предложений»
и т. д.»43. Но что же такое тогда предложение? З.Хэррис
не считает нужным давать ответ на этот вопрос из
принципиальных соображений, в соответствии с которыми
различие между синтаксическим и морфологическим
уровнями вообще должно быть снято и, следовательно,
синтаксические и морфологические единицы должны
быть уравнены в своих формальных правах44. Но так
как предложение все же стоит как отдельная категория
в приведенной выше схеме уровней, оно требует своего
определения. Его дают другие авторы, прибегая к
помощи понятий законченности и свободной формы. Следует
при этом вспомнить, что к числу свободных форм
относятся такие, которые могут существовать (или быть
сказаны) отдельно, или, иными словами, такие, которые
обладают самостоятельным или законченным значением.
Напротив, связанные формы получают значение и
употребление лишь в соединении с другими формами.
Пользуясь терминологией А. Марти, стремившегося, как
известно, описать язык на основе своей концепции
всеобщей семасиологии, можно сказать, что свободные формы
автосемантичны, а связанные формы синсемантичны.
«Анализ конструкций, включающих только свободные
формы, — постулируют Б. Блок и Дж. Трейгер, —
называется синтаксисом. Первый вопрос, требующий
ответа, сводится к определению границ конструкции: где
42 3. С. X э р р и с Метод в структуральной лингвистике Цит. по
кн.: В. А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX вв.
в очерках и извлечениях, ч. II, стр. 215
43 Там же, стр 217.
44 Z. Harris. From Morphem to Utterance. «Language», 1946,
vol. 22, N 3, pp. 161 — 163.
148

начинается синтаксическая форма и где она кончается?
При изучении иностранного языка мы задолго до того,
как начинаем систематический анализ его конструкций,
узнаем, что высказывания — сами по себе
законченные — бывают разного рода. Одни состоят из
минимальных свободных форм — слов, другие — из
последовательностей двух или более свободных форм. Мы
начинаем их классификацию, учитывая супрасегментные
фонемы стыка (juncture) и интонацию. Если мы
анализируем синтаксис английского языка, мы сначала
устанавливаем все полные высказывания, характеризуемые
одной из четырех финальных интонаций. Эти
высказывания мы назовем предложениями. Некоторые
предложения содержат только одно слово (Go! Yes), другие —
более одного»45. Синтаксическая конструкция, которая
меньше предложения и состоит из двух и более слов,
называется фразой. Установив таким образом
синтаксические единицы, можно переходить к определению их
состава в терминах классов слов.
В дальнейшем, открещиваясь всячески от значения,
Б. Блок и Дж. Трейгер все же делают вынужденное
признание, что применительно к синтаксическим
единицам «мы тем не менее кое-что должны знать об их
значениях»46. Правда, лишь для того, чтобы различать типы
предложений. Но там, где на основе значения
выделяются типы предложений, значение является
неизбежной основой выделения предложения вообще. В этом
легко убедиться, следя за аргументацией наших
авторов. Для примера ими разбирается наиболее
распространенный в английском языке тип предложения,
включающий деятеля и действие (actor—action constraction),
что, кстати говоря, с самого начала предполагает
обращение к семантике. «В любом данном высказывании
выражение, которое не образует конструкцию с любой
другой частью высказывания, есть предложение.
Некоторые высказывания состоят только из одного
предложения: Fire! (Огонь!) или John ran away (Джон уехал);
другие состоят из более чем одного предложения: There
was a fire last night. Our horses ran away. (Прошлой
ночью был пожар. Наши лошади ускакали). Очень час-
45 В. Bloch and G. Trager. Outline of Linguistic Analysis
Baltimore, 1942, p. 71.
46 Ibid., p. 74.
149

то выражение, которое в одном высказывании
выступает как предложение, в других высказываниях
оказывается частью более длинных предложений: When John
ran away, Hollowed him. We are late because our horses
stumbled. (Когда Джон ушел, я последовал за ним. Мы
опоздали, потому что наши лошади оступились). Таким
образом (в английском), предложение, состоящее'из
конструкции деятель—действие, обладает таким
характером значения, которое мы, грубо говоря, можем
определить как «законченное высказывание». Это один из
типов полного предложения. Им противостоят
малые предложения, которые не имеют этого
значения: восклицания (Fire!), ответы, намеки и имена
(Four o'clock. If I can, Mr. Smith. — Четыре часа.
Если я смогу, м-р Смит)»47.
Законченность высказывания, семантическая
природа которой так и бьет в нос, — старая знакомая в
науке о языке. Она многократно используется в
разнообразных сочетаниях с другими критериями при определении
предложения с очень давних пор — начиная с
Аристотеля. В дескриптивной лингвистике она объединяется с
понятием свободной формы. При этом парадоксальным
образом анализ осуществляется не сверху вниз по
ступеням отдельных уровней, как этого требует основной
принцип дескриптивной лингвистики, берущей текст в
качестве исходного момента и затем сегментирующей его
по принципу непосредственно составляющих, а совсем
в противоположном направлении. Ведь, несмотря на
наличие таких уровней, как текст, дискурс и
высказывание, процедура анализа у дескриптивистов использует
все же именно предложение в качестве «точки отсчета»
анализа, выделяя в его пределах затем разные классы
слов. Но предложение невозможно выделить, идя в
направлении от текста к низшим уровням. Точнее говоря,
это можно сделать лишь на основе «законченности
высказывания», но сделать это — означало бы полностью
капитулировать перед преданной анафеме семантикой.
Дескриптивисты же никак не хотят идти в Каноссу!
И тут на помощь приходит понятие свободной формы,
которое, однако, тоже требует жертв, а именно
изменения направления анализа. Свободные формы последо-
47 В. Bloch and G. Trag er. Outline of Linguistic Analysis, p 75
150

вательно вкладываются Друг в друга, начиная от
минимальной свободной формы — слова — и до того
предела, где это вкладывание становится уже невозможным.
Этот предел и знаменует выделение предложения,
вырисовывавшегося в виде максимальной свободной
формы. «Предложение, конкретная единица языка,
составляющая предмет настоящего исследования, —
определяет Ч. Фриз, — есть единое свободное высказывание,
минимальное или распространенное, которое является
«свободным» в том смысле, что оно не включается ни
в какую большую структуру посредством каких-либо
грамматических средств»48. Вот только после того, как
путем встречного направления устанавливается «точка
отсчета» — предложение, анализ может двигаться по
установленному стандарту, к выделению на основе
позиций и функций в предложении формальных классов
слов. Легко заметить, что эти формальные классы слов
ничего сколько-нибудь нового сравнительно с классами
слов традиционной грамматики не представляют. Так,
Ч. Фриз на основе дескриптивной процедуры выделяет
в английском четыре основных формальных класса
слов (и сверх них пятнадцать групп «функциональных
слов»): 1. Слова типа concert «концерт», food «пища»,
family «семья»; 2. Слова типа is/was «есть/был», seem
«казаться», become «становиться», remember «помнить»;
3. Слова типа good «хороший», large «большой», new
«новый»; 4. Слова типа there «там», always «всегда»,
suddenly «вдруг» и т. д. Все это —
переформулированные в новых терминах классы существительных,
глаголов, прилагательных, наречий.
Впрочем, ничего нового и неожиданного
дескриптивная лингвистика, видимо, и не собиралась открывать.
Она предложила лишь новый и, как ей казалось, более
строгий метод описания, отказавшись ради этой
строгости от услуг семантики, представлявшейся ей неверной
во всех отношениях. Как известно, этот отказ в значи-
48 Ch. Fries. The Structure of English. N. Y., 1952, p. 25. В
сущности это определение варьирует определение Л. Блумфилда,
данное им еще в своем общем курсе: «Каждое предложение
есть независимая лингвистическая форма, не включаемая
посредством какой-либо грамматической конструкции в никакую
большую лингвистическую форму» (L. В 1 о о m f i e 1 d
Language. N.Y., 1933, p. 170).
151

тельной степени был предопределен тем обстоятельством,
что дескриптивная методика строилась с ориентацией
на- описание языков исконных обитателей Америки —
индейцев. Наблюдению исследователя при этом была
доступна лишь «внешняя» структура языков, а их
«внутренняя» — смысловая — сторона подчас весьма
неверно представлялась информантами, и поэтому
предпочтительно было по возможности от нее вовсе отказаться.
Но эту вынужденную ущербность своего метода
дескриптивная лингвистика попыталась превратить в свою
доблесть. Абсолютно последовательной она в этой своей
установке не смогла быть. Но тем не менее она
способствовала сообщению науке о языке инерции строгости в
отношении методов описания, и эта инерция в
дальнейшем стала получать различные реализации — вплоть
до создания математической лингвистики.
При установке на текст как на исходный материал
описания и при установлении знака равенства между
тексте^, речью и языком метод дескриптивной
лингвистики не дает никакой возможности определения
верхнего уровня языка. Эта граница просто снимается самим
методом, который, не отказываясь от понятия уровней,
вместе с тем не только не дает их ясного разграничения,
но и принципиально стремится к их нивелированию
посредством подчинения одной и той же методической
процедуре сегментирования.
Любопытно, однако, отметить, как на предложении
встречаются два направления анализа —
центростремительный (сверху вниз) и центробежный (снизу вверх).
Это в невыраженной форме свидетельствует о том, что
именно предложение является неким пограничным
явлением. Во всяком случае, только от предложения и
ниже возможно применение процедуры дескриптивного
анализа. Выше же предложения он бессилен. Как раз
это обстоятельство и ставит перед дескриптивной
лингвистикой — хочет того она или нет — необходимость
выделять из хаоса высказываний предложения.
2.9. ЧЕРЕЗ ПРЕДЛОЖЕНИЕ К ЯЗЫКУ
Для полноты картины необходимо коротко упомянуть
и о том, каким образом определяется предложение в
генеративной теории. Собственно, самым лапидарным и
152

вместе с тем по сути правильным ответом на этот
вопрос был бы ответ, что предложение здесь никак не
определяется, хотя вся теория строится на предложении.
В генеративной теории предложение — неопределимая
величина, но эта неопределимая величина определяет
язык, и, как это ни парадоксально, само предложение
определяется через язык.
Для понимания сущности генеративной теории
лучше всего исходить из первой работы Н. Хомского
«Синтаксические структуры». Изложенная в ней
лингвистическая концепция впоследствии дополнялась и
перерабатывалась, но основные ее идеи и принципы
сохранялись. Зато именно в этой первой книге генеративная
концепция предстает в наиболее прозрачном и явном
виде.
В этой первой и, можно сказать, основной работе
Н. Хомского все сдвигается со своих традиционных мест
начальными ее словами: «Синтаксис — учение о
принципах и способах построения предложений. Целью
синтаксического исследования данного языка является
построение грамматики, которую можно рассматривать
как механизм некоторого рода, порождающий
предложения этого языка»49. Сопоставим это определение со
словами, которые следуют несколько ниже: «Под
языком мы будем понимать множество (конечное или
бесконечное) предложений, каждое из которых имеет
конечную длину и построено из конечного множества
элементов»50. Таким образом, получается, что синтаксис
есть по сути дела учение о всем языке в целом, так как
он занимается изучением механизма порождения
предложений, а язык — это не что иное, как совокупность
предложений.
Изучать предложение — это значит изучать язык,
но и наоборот: изучать язык — это значит изучать
предложение. Все прочее, что в тех или иных
вариантах лингвистических теорий или лингвистических
методов выступает на равных с синтаксисом правах, в
генеративной лингвистике поставлено в положение
подчиненных гипертрофированному синтаксису компонен-
49 Н. X о м с к и й. Синтаксические структуры. «Новое в
лингвистике», вып. II. М, 1962, стр. 415.
Г1° Тлм же, стр. 416.
153

tob — фонетического, семантического и — в самое
последнее время51 — морфологического.
Хотя предложение в генеративной теории не
получает явного определения, в неявном виде его контуры
все же вырисовываются довольно ясным образом.
Концепция предложения у Н. Хомского целиком
укладывается в концепцию предложения Л. Блумфилда —
главы таксономической лингвистики, от которой Н. Хом-
ский всячески стремится оттолкнуться. Л. Блумфилд
определял предложение как «независимую лингвисхшьее-
кую форму, которая не включается посредством какой-
лйТю грамматической конструкции—в- большую
-лингвистическую форму». Иными словами, предложение есть
наибольшая единица грамматического описания, т. е.
описания, которое способна охватить данная
грамматическая теория. Очевидно, возможны и иные
лингвистические формы или лингвистические единицы, но они
находятся за пределами описательных и объяснительных
возможностей данной грамматической теории и поэтому
выносятся за ее скобки. Как раз такое понимание
предложения как наибольшей единицы грамматического
описания (к тому же равнозначной языку) и обусловливает
ряд ограничений, которые столь характерны для
генеративной лингвистики.
Уже в «Синтаксических структурах» Н. Хомский
писал: «Основная проблема лингвистического анализа
языка состоит в том, чтобы отделить грамматически
правильные последовательности, которые являются
предложениями языка L, от грамматически
неправильных последовательностей, которые не являются
предложениями языка L, и исследовать структуру
грамматически правильных последовательностей»52. Таким
образом, уже с самого начала допускается, что возможно
существование неправильных последовательностей или
предложений, которые можно обозначить термином
«высказывания», имевшим широкое хождение'в
дескриптивной лингвистике. С точки зрения целей общения они
«приемлемы» (и тут проходит новое разграничение) и
широко используются в речевом общении, но они «не-
См. доклад на XI Международном конгрессе: М. Halle.
Morphology in a Generative Grammar. Болонья, 1972.
H. Хомский. Синтаксические счруктуры, стр. 416,
154

грамматичны», т. е. не соответствуют тем правилам
порождения предложений, которые устанавливаются
теорией для данного языка. Иными словами, грамматич-
ность и неграмматичность определяются данной теорией
языка, которая и устанавливает свои границы через эти
понятия.
Итак, генеративная теория имеет дело лишь с
совокупностью тех предложений, которые признаются
правильными согласно предписаниям данной теории. Она
стремится выявить правила (механизм) порождения
такого рода «грамматичных» предложений. Поскольку же
совокупность грамматически правильных предложений
(которые в соответствии с теорией только и могут быть
признаны предложениями) равнозначна языку,
постольку речь в данном случае идет о правилах, которыми
необходимо располагать, чтобы пользоваться данным
языком. Отсюда новое и самое кардинальное
разграничение, которое возвращает нас на старые и знакомые круги.
Знание языка есть знание правил порождения
грамматически правильных предложений. Генеративная
теория есть теория этого знания, или, как оно именуется,
компетенции языка. Наряду с компетенцией существует
употребление (performance) языка, которое есть не что
иное, как реальная речевая деятельность, в основе
которой, однако, лежит компетенция. Употребление
языка находится вне генеративной теории. Правда,
допускается, что употребление должно быть включено в
теорию, но вместе с тем признается, что существующая
теория не способна справиться с ним. И, видимо, по
самой своей направленности никогда и не будет
способна.
При всей важности целей, которые ставит перед
собой генеративная теория, в ее методическом
воплощении существует неразрешимое противоречие. Она
стремится раскрыть правила, управляющие
деятельностью языка, и, пожалуй, именно поэтому во главу
угла ставит предложение, в котором в первую очередь
раскрываются движение языка, его «рабочие»
возможности и функции. Но, с другой стороны, как раз от
деятельности языка (употребления), в которой и находят
свое выражение искомые правила, она уклоняется.
Более того, и в плоскости языка она выгораживает для
своего изучения некоторую область «правильных» (по
155

определению) предложений, которые явно не покрывают'
собой всего поля языка.
Как указывал сам Н. Хомский, его разграничение
между компетенцией и употреблением во многом
совпадает с соссюровским разграничением между языком и
речью. Однако, отношения между ними подверглись
полной инверсии. Из всего изложенного с очевидностью
явствует, что в генеративной лингвистике (в
противоположность утверждениям Ф. де Соссюра) первичным
является язык, а вторичным — речь. И даже более того —
как пророчески вещает Н. Хомский, «в начале бе»
(правильное) предложение, которое воплощает в себе
все признаки и качества языка. Будучи началом всех
начал, предложение непознаваемо.
2.10. КАКОВО ЖЕ ПОЛОЖЕНИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ?
Разумеется, обзор разных точек зрения на природу
предложения и его положение в системе языка можно
было бы значительно расширить. Если Джон Рис в
своей книге «Что такое предложение?», вышеднГей
вторым изданием в 1933 г., привел 139 определений
предложения, то к настоящему времени легко можно было
бы удвоить, если не утроить, количество таких
определений. Думается, однако, что приведенные выше
направления в исследовании существа предложения при
всех своих индивидуальных особенностях являются
наиболее типичными для современного состояния науки о
языке. Кроме того, они, бесспорно, содержат в себе
плодотворные наблюдения и соображения, которые можно
использовать для того, чтобы еще раз заново
пересмотреть проблему предложения и, если и не дать
очередной вариант его определенил, то хотя бы фиксировать
некоторые его особенней:™, с тем чтобы ответить на
интересующий нас вопрос — можно ли предложение
считать верхним уровнем языка.
Совершенно очевидно, что с предложением
устанавливается некая граница и эта граница характеризуется
в первую очередь тем обстоятельством, что за ее
пределами лингеистйчеекий анализ, как он был изложен
выше, не' применялся. Его компетенция кончается с
предложением. Несколько перефразируя Блумфилда,
можно сказать, что предложение есть наибольшая единица
156

лингвистического описания. Это обусловливается
разными причинами. В первом случае даже без всяких
объяснений — просто грамматическое описание, начинаясь
с фонетики, заканчивается синтаксисом. Так принято,
такова традиция — и все.
В другом случае предложение знаменует собой
переход из языка в речь, а речь — не предмет
лингвистики. И, наконец, в третьем — предложение
оказывается где-то в середине иерархии уровней, но «точкой
отсчета» для лингвистического анализа опять-таки
является предложение. Таким образом, возможности
лингвистического анализа в изложенных его вариантах
достаточно недвусмысленным образом ограничивают область
того, что принято называть языком. Если же научный
анализ и переступает границу предложения, то
проводится он уже на основе иных — оценочных —
критериев и поэтому вступает в другую область —
стилистики.
В определении границ языка через посредство
критерия применимости лингвистического метода есть свои
резоны. Ведь методы описания сообразуются с
предметом описания и за пределами этого предмета
оказываются бессмысленными. Но, с другой стороны, разве не
очевидно, что те методы, которые более или менее
успешно используются для явлений, находящихся ниже
уровня предложения, оказываются явно
недостаточными, как только мы начинаем применять их к самому
предложению. Если бы это было не так, то и не
возникали бы бесчисленные контроверзы, связанные с
определением предложения и, в частности, с
отграничением его от других единиц языка.
Трудность отграничения уровня предложения от
других уровней оказывается не меньшей и тогда, когда
пытаются идти «сверху» вниз. В этом случае создается
впечатление, что язык с «верхней» своей стороны как
бы открыт и что предложения подобны дверям,
распахнутым в бесконечность человеческой мысли
(«Предложение — это наиболее простая возможная форма
сообщения мысли». — 111. Баллы), и поэтому предложения
столько же принадлежат языку, сколько и мысли. Но
то же самое можно сказать и по-другому: что
предложения полностью де принадлежат ни языку, ни мысли,
что предложения — это либо переходное между языком
157

и мыслью образование, либо совершенно особое
образование, осуществляющее посредническую функцию
между языком и мыслью.
2.11. ПРЕДИКАТИВНОСТЬ
Раскрытию посреднической роли предложения (между
мыслью и языком) служит понятие предикативности
(или предикации), которое выполняет роль
универсальной отмычки ко всем тайнам природы предложения.
Выше было дано краткое изложение, пожалуй, наиболее
типичных подходов к определению природы
предложения и его положения в иерархии уровней языка. При
всем своем различии почти все они (за небольшим
исключением) сходятся в одном — в своей вере в
чудодейственную силу предикации, способной буквально из
ничего создать предложение. Все другие средства и
способы постижения предложения могут подвести, но
предикативность — никогда. Задаваясь вопросом о том,
какая же волшебная сила творит предложение и чем
следует объяснить тот факт, что между словосочетанием
(или даже просто словом) и предложением пролегает
резкая граница, Э. Бенвенист пишет: «Это объясняется
прежде всего той особенностью, которая присуща
только предложению и отличает его от всех других единиц,
т. е. предикативностью. Все другие свойства
предложения являются вторичными по отношению к этой
особенности... Единственным признаком предложения является
его предикативный характер... Все типы предложений,
которые можно было бы различить, сводятся к одному
предложению с предикативностью. Вне предикации
предложения не существует»53. Все другие
многочисленные указания на роль предикации йгсоздании
предложения представляют, собственно, вариации на тему, столь
сильно и категорично выраженную Э. Бенвенистом.
Но что же такое предикация и в чем заключается
ее чудесная преобразующая сила? Если именно она
таит в себе секрет предложения, то логично ожидать, что
как раз на исследование природы предикативности
будут направлены усилия лингвистов, стремящихся рас-
53 Э. Бенвенист. Уровни лингвистического анализа. «Новое в
лингвистике», вып. IV. М., 1965, стр. 446—447.
158

крыть природу предложения. Фактически так оно и
случилось, и обычно во всех случаях, где упоминаются
предложение и его отличительные свойства, рядом
стоит и предикация. Но определения предикации столь же
многочисленны, как и определения предложения, и чаще
всего они представляют собой не столько определения,
сколько выявление признаков (предпочтительно
формальных) предикативности. Это имеет место даже и
тогда, когда истолкование предикативности
осуществляется на психологической основе, как, например, в
теории коммуникации А. А. Шахматовя. По А. А. Шах-
матову,~простейшая единица мышления (грамматически
законченное выражение которой образует предложение),
т. е. «простейшая коммуникация состоит из сочетания
двух представлений, приведенных движением воли в
предикативную (т. е. вообще определяющую, в
частности, зависимую, причинную, генетическую) связь»54. Как
видно, это никакое не определение предикативности, а
всего лишь указание той основы, которая используется
для перечисления разных способов и типов связи слов
в предложении.
Шахматовская традиция оказала большое влияние
на дальнейшую разработку синтаксиса и, в частности,
истолкование предложения и предикативности. По сути
дела, определение А. А. Шахматова повторяет
А. М. Пешковский, придавая, однако, всему своему
изложению предикативных связей (А. М. Пешковский
употребляет термин «сказуемость» и меняет его на
«иностранный» — предикативность — при
использовании в качестве прилагательного) более формальный
характер55.
Шахматовские определения, правда, освобожденные
от психологических тюзначений, проглядывают и в
определениях предложения и предикации, которые мы
находим в Академической грамматике 1954 г. При этом в
определениях отношений, существующих между
предложением и предикативностью, обнаруживается явный
54 А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. Л, 1941, стр.19.
65 «Сказуемостью» А. М. Пешковский называл соответствие слова
или словосочетаний целой мысли. «Сказуемость — это
грамматическая категория, и притом важнейшая из категорий, так
как в ней тесно сцепляются речь с мыслью» (А. М.
Пешковский. Русский синтаксис в научном освещении. М.., 1938.
гтр. 172).
159

логический круг. Как уже отмечалось выше,
Академическая грамматика 1954 г. постулирует, что
«предложение — это грамматически оформленная по законам
данного языка целостная единица речи, являющаяся
главным средством формирования, вЪфажения и
сообщения Тйьгслтг... Правила соединения слов и сочетаний в
предложения — ядро синтаксиса того или иного я з ы-
ка»56 (выделено мной. — В. 3.). В этом свободном и
безразличном чередовании таких категорий, как язык
и речь, остается неясным, куда же следует относить
предложение — к языку или речи. Поскольку, однако,
утверждается, что ядром синтаксиса языка являются
грамматические правила таких языковых единиц, как
слова и словосочетания, можно сделать вывод, что
имеется в виду все же язык. Впрочем, такому выводу
совершенно противоречит определение предикативности,
которая понимается как «совокупность таких
грамматических категорий, которые определяют и устанавливают
природу предложения как грамматически
организованной единицы речевого общения, выражающей
отношение говорящего к действительности и
воплощающей в себе относительно законченную
мысль»57 (выделено мною. — В. 3.). Это определение,
мало того, что перебрасывает предложение обратно в
речь, но и вводит в обращение такую поразительную
категорию, как «относительно законченная мысль»,
главным средством формирования, выражения и сообщения
которой, надо думать, и является предложение (уже не
способное на выражение просто законченной мысли).
По смыслу приводимых определений роль
предикативности сводится к тому, что она как совокупность
грамматических категорий придает предложению
грамматически оформленную по законам данного языка
целостность. Собственно, при этих условиях не было
никакой надобности выделять отдельно предикативность,
так как грамматически оформленная по законам
данного языка целостность включена уже в определение
предложения. С другой стороны, предикативность как
совокупность средств, устанавливающих природу
предложения, разрастается до размеров всей грамматики языка
66 «Грамматика русского языка», т. 2, ч. 1. М., 1954, стр. 65.
57 Там же, стр. 81.
160

в целом в силу того обстоятельства, что мало что
остается за пределами категорий, грамматически
организующих единицы речевого общения, т. е. предложения.
Таким образом, содержанием синтаксиса становится не
предложение, а предикативность во всех способах и
видах своего выражения. И в конечном счете
предикативность принимает вид исчисления формальных способов
своего выражения. В этом, может быть, и не было бы
ничего дурного, если бы такая работа не была бы
абсолютно бесполезна просто по той причине, что
предикация вовсе и не связывается в обязательном порядке
с формальными признаками, а если они выделяются, то
носят вторичный характер. На это указывал Э. Бенве-
нист. С этим готова согласиться и Академическая
грамматика, когда констатирует, что «предикативность не
всегда выражается в предикативной связи между
частями или членами предложения. Предикативность
может быть присуща предложению в целом и не вызывать
его расчленения (например: Молчать! Жара! Светает.).
Грамматическая структура таких предложений
разнообразна. Такого рода нечленимые предложения могут
состоять даже из одного слова или экспрессивного
предложения»58. Иными словами, все перечисляемые в
Академической грамматике признаки предикативности как
совокупности грамматической оформленности
предложения отнюдь не обязательны, и предикативность
фактически может возникнуть в почти любой языковой
единице.
К приведенному определению предикативности
Академическая грамматика 1954 г. добавляет, что «значение
и назначение общей категории предикативности,
формирующей предложение, заключается в отнесении
содержания предложений к действительности»59. Это
"дополнение ничего нового н-е вносит ввиду того, что отнесение
к действительности сводится здесь к временным и
модальным признакам предложения, выражаемым
соответствующими формами verbum finitum и включающимся
в общую совокупность грамматических средств
оформления целостности предложения, выражающего
«относительно законченную мысль». Под несколько иным ас-
58 «Грамматика русского языка», т. 2, ч. 1, стр. 87.
59 Там же, стр 81
Оба Звегшщсн
161

пектом рассматривает, однако, эту отнесенность к
действительности А. И. Смирницкий. К ней он сводит всю
предикацию и утверждает, что «отнесение
высказывания к действительности и можно назвать предикацией...
Наиболее существенным моментом в оформлении речи
в виде предложения, тем, что делает предложение
предложением, является предикация, или отнесение
содержания высказываемого к действительности»60. Такая
трактовка предикативности является в общем-то
производной от, пожалуй, наиболее удачного и наименее
противоречивого определения предложения, данного
Джоном Рисом: предложение — это грамматически
оформленная наименьшая единица речи, которая выражает
свое содержание, ориентируясь на свое отношение к
действительности. Однако определение А. И. Смирниц-
кого является фактически лишь констатацией того
обстоятельства, что предикация делает предложение
единицей речи, и никак не способствует раскрытию
существа этого процесса применительно к предложению, так
как, по справедливому замечанию М. И. Стеблина-Ка-
менского, «отнесенность к действительности — это
свойство речи вообще, а не отдельного предложения»61.
Очередная попытка осмысления предикативности
содержится в Академической грамматике 1970 г.
(«Грамматика современного русского литературного языка».
М., 1970). В отличие от многих других попыток
предложение в ней безоговорочно относится к языку и
предикация выполняет сугубо грамматические (т. е.
замкнутые пределами языка) функции. Эта установка на
грамматическую строгость определений пронизывает все
изложение синтаксических разделов книги и в своей
последовательности вынуждает авторов на необычные и
оригинальные утверждения.
Новая грамматика прежде всего делает
разграничение между высказыванием и предложением. Понятие
высказывания шире понятия предложения (стр. 574), и
это надо трактовать в том смысле, что существуют
коммуникативные единицы разных порядков и не всякая
единица, служащая средствам и целям общения, заслу-
60 А. И. Смирницкий. Синтаксис английского языка. М., 1957,
стр. 102.
ei M. И. Стебли н-К а м е н с к ч й. Называние и познание в теории
грамматики. «Вопросы языкознания», 1971, № 5, стр. 3fS:
т

живает бозйедения 6 ранг предложения. Иными
словами, за вычетом предложений остается
«коммуникативный остаток» — судя по всему, весьма обшдрныи, —
который не удовлетворяет тем условиям, которым
должны удовлетворять предложения. И, таким образом,
новая Академическая грамматика (во всяком случае, в
части, относящейся к синтаксису) есть грамматика, не
претендующая на полный охват коммуникативных единиц,
грамматика только некоторой их части, грамматика
предложений, удовлетворяющих определенным
требованиям.
Впрочем, и в коммуникативном остатке, оказавшемся
за пределами предложений, проводятся дополнительные
разграничения. Во-первых, выделяются «высказывания,
функционирующие в относительно независимой позиции»
(типа: Доброе утро! Пожалуйста. С Новым годом!), и
«высказывания, не функционирующие в независимой
позиции» (в конструкциях типа: Куда ты идешь? В
театр.). За вычетом этих двух групп высказываний
остается новый — и тоже, по-видимому, достаточно
обширный, но совсем уже никудышный — остаток,
относительно которого говорится: «Что касается высказываний,
обусловленных непосредственной ситуацией,
обстановкой речи или широким контекстом, то их виды
бесконечно разнообразны. По существу, в этом случае любая
словоформа, поддержанная интонацией, мимикой, жестом,
может стать высказыванием. Изучение таких
высказываний не имеет отношения к области синтаксиса
простого предложения и принадлежит теории текста»
(стр. 576).
Говоря современным языком, теория, предлагаемая
новой Академической грамматикой для описания
предложений, обладает весьма слабой объяснительной силой.
Она имеет дело лишь с некоторой тщательно
выгороженной областью, куда попадают только те единицы,
которые удовлетворяют определенным жестким
требованиям грамматического описания. Легко увидеть, что
она в неявном виде руководствуется теми же
ограничительными идеями, которые в явной форме излагает
Н. Хомский, сделав их основой своей теории. Новая
Академическая грамматика также имеет дело' лишь с
идеализированными грамматически правильными
предложениями (укладывающимися в данном случае в на-
6*
163

бор схем), и она также изолируется от всего того, что
может быть отнесено к употреблению (performance).
Что же относится к числу респектабельных
избранников, имеющих доступ к синтаксическим Елисейским
полям? В чем истоки этого грамматического геноцида?
Вот тут-то и выступает на сцену предикативность в
несвойственной ей ограничительной роли.
Вычленяя предложения из всякого рода
высказываний, новая Академическая грамматика указывает, что
(второй) существенной чертой предложений является
их способность быть ничем не обусловленной единицей
сообщения (стр. 542). Это утверждение многозначно.
Способность функционировать в качестве
самостоятельной единицы общения обусловлена многими
требованиями. Во-первых, главной и существенной чертой
предложений—их обязательным соответствием определенным
структурным схемам, исчисление которых и составляет
основное содержание синтаксиса простого предложения.
Во-вторых, предложения должны обладать
грамматическим значением, которое и есть не что иное, как
предикативность (вот когда она появляется). В-третьих,
грамматическое значение предложения, или (что то же
самое) предикативность, должно истолковываться как
нерасчлененное единство объективной модальности и
синтаксического времени, которые обладают
соответствующей системой средств их выражения,
укладывающихся в определенные структурные схемы. Легко
увидеть, что с этим третьим условием мы поворачиваем на
старые пути отнесения содержания предложения к
действительности посредством модально-временных
значений, с той, однако, разницей, что ранее при этом не
делалось никаких ограничений, а теперь они
ограничиваются набором определенных структурных схем, в
которые должны укладываться способы выражения этих
значений, т. е. в конечном счете набором грамматических
признаков. Вот когда все эти условия выполняются, мы
получаем закрытый список предложений, назначение
которых, очевидно, заключается в том, что они мертвой
хваткой берут мысль в тиски синтаксических шаблонов.
Впрочем, если быть уж очень придирчивым, то и в
этом случае мы получим не единицу сообщения, а всего
лишь грамматическую категорию, определяемую через
другую грамматическую категорию. Об этом так и го-
164

Ёорится: «Наличие категории
предикативности, т. е. выражаемого специальными грамматическими
средствами нерасчленяемого значения объективной
модальности и синтаксического времени, наряду с
существованием своей собственной структурной схемы,
является важнейшим признаком простого предложения
как самостоятельной грамматической (синтаксической)
категории» (стр. 542. Выделено мной. — В. 3.). Такие
способы определения принято называть некорректными62.
По определению (пусть даже и некорректному), все
прочие высказывания за вычетом предложений не
обладают предикативностью или, иначе говоря, лишены
грамматического значения. А если это так, то
непонятно, каким образом они выполняют свои обязанности
коммуникативных единиц, служат средством общения
и даже ухитряются выражать законченные (или —
пойдем на явные уступки — «относительно закопченные»)
мысли. Конкретно говоря, если мы наугад возьмем
текст (из газеты «Правда» за 9 октября 1972 г., из
статьи о новом методе лечения костных заболеваний):
«При этом открылись удивительные вещи. Например,
возможности удлинить кость на 20 или даже 24
сантиметра. Ничего не пересаживая. Без операции. Только с
помощью аппарата. Метод Илизарова так и называется
бескровным», — то добрая половина этого текста
окажется за пределами того, что возможно описать
методами, предлагаемыми новой Академической
грамматикой. И куда же тогда девать этот коммуникативный
остаток, который в соответствии с принятыми критериями
не может быть отнесен к языку? Невольно при этом
напрашивается вопрос и более общего порядка: что
должна делать своим основанием грамматическая теория —
всю совокупность действительных средств
осуществления общения посредством языка или же только
некоторую ее часть, отобранную на основе условно
принимаемых признаков? Применительно к Академической
грамматике 1970 г. ответ напрашивается сам собой.
Следует также отметить, что авторы, видимо, не представляют,
с какой двусмысленной и многослойной категорией они имеют
дело, когда в качестве признака предложения используют
значение синтаксического времени, включаемого в комплекс
объектив! о-модальных значений (см по этому поводу: Е. 'В е
rive n i s t e. Language and Human Experience).
165

Приведённый обзор толкований предикативности,
конечно, ни в коей мере нельзя назвать исчерпывающим.
Но некоторое общее представление о возможностях
использования понятия предикативности с целью
уяснения природы предложения он все же дает. Эти
возможности весьма ограничены. Определения категории
предикативности в значительной мере тавтологичны. По сути
говоря, они указывают лишь на то, что предложение
обладает некоторым качеством, которое отличает его от
непредложения. Но фиксировать и определить само это
качество не удается.
Тем самым какой-то иррациональный и даже
мистический характер приобретает и предложение. Дело
доходит до того, что некоторые, по определению
Академической грамматики 1954 г., «буржуазные» языковеды,
как, например, О. Есперсен, позволяют себе утверждение,
что «предложение является целиком понятийной
категорией (a purely notional icategory): от слова или
группы слов не требуется никакой специальной
грамматической формы для того, чтобы их можно
было назвать предложением»63. Надо, правда, сказать,
что такого рода заблуждения разделяют и другие, в
том числе и советские, лингвисты.
Пожалуй, единственное бесспорное наблюдение,
которое мы можем вынести из знакомства с разными
определениями предложения, сводится к тому, что оно все
время раздваивается на наших глазах: на виртуальные
и актуальные образования, язык и речь, предложения и
непредложения, языковое и мыслительное и т. д.
- Не лежит ли главный путь к тайне предложения
через преодоление этой двойственности?
2.12. УРОВЕНЬ ВЫШЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
В этом месте наших рассуждений необходимо
возвратиться назад, к тем общим положениям, которые
излагались в «Предпосылках». В частности, вспомнить то
главное правило, которое вытекает из иерархического
представления о языке и которое устанавливает, что не
может существовать лингвистических единиц вне пара-
63 «Грамматика русского языка», т. 2, ч. i. M., 1954, стр. 86—87.
166

дигматических и синтагматических отношений.
Лингвистические единицы представляют собой точку
пересечения синтагматических и парадигматических отношений,
и поэтому невозможно выявлять у них отношения
одного порядка (например, синтагматические) независимо
от отношений другого порядка (т. е.
парадигматических). Сами эти отношения определяются друг через
друга и поэтому автономно друг от друга не
существуют. И именно эта взаимосвязанность двух видов
отношений делает возможной идентификацию
лингвистических единиц.
Это правило, устанавливающее ту очевидную
истину, что каждая единица имеет свое место в системе
отношений, можно считать почти общепринятым, хотя его
вполне можно отнести к числу самых фундаментальных
доктрин лингвистического структурализма. Его со
свойственной ему четкостью постулирует, например, Э. Бен-
венист, который не зачисляется по ведомству
структурализма даже самыми педантичными ревнителями
лингвистических рангов, но который умеет смотреть
открытыми глазами на все новое в науке и находить в этом
новом рациональное зерно. Употребляя, правда, другую
терминологию, Э. Бенвенист пишет: «Вследствие того,
что языковые сущности дискретны, они допускают два
типа отношений — отношения между элементами
одного уровня или отношения между элементами разных
уровней. Между элементами одного уровня имеют
место дистрибутивные отношения, а между элементами
разных уровней — интегративные» 64. И при этом
категорически подчеркивает, что «любая языковая единица
воспринимается как таковая, только если ее можно
идентифицировать в составе единицы более высокого
уровня. Техника дистрибутивного анализа не выявляет этого
типа отношений между различными уровнями»65.
Легко увидеть, что изложенное правило
идентификации лингвистических единиц находится в тесной связи
с принципом линейности языка. Образование единиц
более высокого уровня из единиц более низкого уровня
всегда происходит на основе принципа линейности, хо-
64 Э. Бенвенист Уровни лингвистического анализа «Новое в,
лингвистике», вып IV М. 1965, стр 441.
<* Там же, стр. 438—439
167

тя и получает в разных языках неоднородное выражение.
По определению, все, к чему не применимо правило
идентификации лингвистических единиц и что
уклоняется от принципа линейности, должно находиться вне
языка.
Как раз потому, что предложение нарушает правило
идентификации лингвистических единиц, оно по всей
строгости лингвистических законов (если не найдет
иных оправданий) должно быть изгнано из языка.
Говоря словами того же Э. Бенвеыиста, предложение «не
составляет класса различимых единиц, а потому не
может входить составной частью в единицу более
высокого уровня»66. И происходит это потому, что «языкового
уровня, расположенного выше категорематического
уровня, не существует»67, и, следовательно, предложение
оказывается лишенным парадигматической точки
опоры. «Сегментировать предложение мы можем, но мы не
можем сделать его интегрантом какой-либо другой
единицы более высокого уровня»68. И поэтому оно
относится к речи.
Естественным образом, нарушив правило
идентификации лингвистических единиц, предложение стремится
уклониться и от власти принципа линейности. По
Э. Бенвенисту, «предложение — это целое, не
сводящееся к сумме его частей; присущий этому целому смысл
распределяется на всю совокупность компонентов»69.
Наличие у предложения особого качества, которое
никак не составляется из единиц других уровней, —
мысли, законченной мысли, «относительно законченной
мысли», законченного сообщения и прочих, бесспорно,
симультанных образований, как известно, бесконечно
варьируется почти во всех определениях предложения.
Напрашивается вывод, что все трудности, непоследо-
гательности и даже прямые противоречия, которые мы
обнаруживаем в многочисленных определениях
предложения, следует объяснить тем, что мы приступаем к
выполнению своей задачи с негодными средствами, что мы
не располагаем строгой лингвистической процедурой для
выделения предложений как «класса различимых еди-
01 Э. Бен вен ист Уровни лингвистического анализа, стр. 447.
67 Там же.
68 Там же, стр. 446.
г>9 Там же, стр. 440.
168

Ниц», что, дойдя до предложения, мы забываем язык
на котором говорили до сих пор, и переходим, говор.:
словами Л. Блумфилда, на метафизический язык, не
имеющий никакой доказательности. Происходит это о.
того, что все существующие определения предложение
рассматривают его лишь в одной — синтагматической
плоскости, что не дает возможности выделить
предложения как различимые единицы особого уровня со
своими отчетливыми признаками. Для того чтобы достичь
этого, надо поставить предложения в те же условия, в
которых находятся единицы других уровней. Другимч
словами, нужно установить для них не только синта!-
матические, по и парадигматические отношения. А это
значит, надо найти для предложений более высокин
уровень, в котором они могли бы идентифицироваться.
Впрочем, этот уровень — более высокий, чем уровень
предложений, — и не надо искать. Он существует и
давно уже упоминается. Жаль, что Э. Бенвенист прогля- N
дел его. Надо только включить его в общую процедуру
лингвистического анализа и посмотреть, что из этого
получится. Даст ли такое включение, или точнее,
подключение возможность распутать тот сложный клубо с
не согласующихся друг с другом рассуждений, которы i
закрутился вокруг предложения? При этом ни в коеп
случае не следует отказываться от тех, бесспорно, цен
ных наблюдений, которые накопились за длительное врс
мя изучения предложения. Необходимо только поставит:
их на свои места, привести в систему и, по всей
видимости, подвергнуть некоторому переосмыслению.
Что же представляет собой этот уровень,
расположенный выше предложения? Мы не располагаем даже
приближенно однозначным ответом на этот вопрос, так
как ученые только приступили к изучению этой «заоб
лачной» языковой области, резервировав, однако, для
нее уже определенное название — лингвистика текста
(Textlinguistik). Впрочем, она именуется также
гиперсинтаксисом, супрасинтаксисом, связным текстом и т. д
Неясным остается и вопрос о том, имеем ли мы тут дело
с одним уровнем или же с целой новой лестницей
уровней. Представители этой второй точки зрения также не
едины относительно количества новых уровней и их
характера, упоминая в качестве возможных такие уровни,
как сложные синтаксические целые, абзацы, параграфы,
169

главы, текст и пр. Наконец, вызывает сомнение и сама
возможность изучать эти уровни (или уровень), лежащие
выше предложения, лингвистическими методами и
средствами. Относительно этого последнего вопроса вполне
можно, однако, согласиться с Ф. Данешем, что
«представляется разумным признать наличие уровня (или
даже уровней), расположенного выше предложения, хотя
он и будет выходить за пределы языковой системы в
соссюровском смысле. Тем не менее эта область текста
не находится вне интересов лингвистики в собственном
смысле этого слова. Ее нельзя оставить в довольно
туманной области parole, а стилистический аспект
представляет лишь одну сторону этого явления»70.
В настоящем исследовании наличие уровня,
расположенного выше предложения, принимается как
методическая предпосылка определения статуса и природы
предложения. Предполагается, что если этот
методический прием оправдает себя и окажется достаточно
сильным в отношении своих объяснительных возможностей,
то тем самым будет доказана не только бесспорность
существования этого нового уровня, но и вся теория
иерархического строения языка в целом получит
добавочный и убедительный аргумент в свою пользу.
Для выполнения этих методических и теоретических
задач нет надобности стремиться разрешить и объяснить
все перечисленные выше неясности, связанные с
исследованием текста поверх предложения. Достаточно будет
общей констатации наличия уровня выше предложения,
которому мы присвоим название дискурса (или связной
речи) 71. Под дискурсом, следовательно, будут
пониматься два или несколько предложений, находящихся друг
с другом в смысловой связи. Впрочем, как будет
показано ниже, дискурс может состоять и из одного
предложения при условии, что он будет обладать всеми
признаками, которыми обладают два или несколько предло-
F. D a n e s. On Linguistic strata (levels). «Travaux Iinguistiques de
Prague», 4. Prague, 1971, p. 139.
Как пишет Урсула Омен, «термин «анализ текста» должен
относиться к анализу письменных и устных лингвистических
единиц, больших, чем предложения» (U. Oomen. New Models
and Methods in Text Analysis. «Report of the Twenty—Second
Annual Round Table on Linguistics and Language Studies».
Washington, 1971, p. 211).
170

жений, находящихся в смысловой связи и образующих
эксплицитный дискурс.
Уже и это частное замечание указывает на то, что
формы дискурса могут быть чрезвычайно разнообразны,
представляя еще совершенно не изученную, но весьма
многообещающую область исследований. Считается, что
смысловая связь предложений — это в первую очередь
связь понятий или суждений, которая не находит своего
прямого или, во всяком случае, обязательного
языкового выражения. Однако даже самое поверхностное
ознакомление со смысловыми связями предложений в
дискурсе показывает, что это не так. Даже в самом грубо
приближенном виде мы можем отметить, что такому
«мыслительному» согласованию сопутствуют, например,
такие виды согласований:
1. Видо-временное согласование;
2. Модальное согласование;
3. Стилистическое согласование;
4. Прагматическое согласование (ориентирующееся
на общие условия дискурса);
5. «Личностное» согласование (учитывающее
личность говорящего или слушающего).
Но самыми богатыми и разветвленными способами
осуществления смысловой связи предложений
располагают анафорические средства и наборы пресуппозиций,
сопровождающих каждое предложение.
Пресуппозициям, как наименее изученной области, связанной с
проблемами предложения, будет ниже посвящен
специальный раздел.
Все эти виды и формы согласования образуют
систему признаков предложения как члена дискурса.
Описание видов и форм смыслового согласования
предложений в дискурсе является содержанием синтаксиса
предложения в такой же мере, в какой содержанием
морфологии является описание форм выражения
грамматических категорий.
Однако в настоящем разделе мы не будем
заниматься этим, а обратимся к вопросу, решение которого
должно предшествовать такому описанию. Имеются в виду
методы определения предложений как «класса
различимых единиц» Эта методика, как уже отмечалось,
основывается па выявлении синтагматических и
парадигматических отношений А она предполагает идентификацию
171

единиц данного уровня в составе вышележащего. По
сути дела это значит, что признаки выделимости единиц
любого уровня следует искать в вышележащем уровне,
вне которого они не существуют как «класс выделимых
единиц» и, следовательно, вне которых невозможно
установление синтагматических отношений (ведь эти
отношения не могут быть установлены, если в нашем
распоряжении нет выделенных единиц). Так обстоит дело при
установлении морфологических единиц,
идентифицируемых в уровне слов (или словоформ), так обстоит дело
со словами, которые идентифицируются в уровне
словосочетаний, и во всех прочих случаях, относящихся к
единицам всех лингвистических уровней.
Так должно обстоять дело и в отношении
предложения. Применительно к нему это общее правило означает,
что предложение вне дискурса не существует (так же
^д:ак не существует морфем вне уровня слов и т. д.).
\ И, следовательно, главные, основные признаки
предложения надо искать не внутри предложения, не в его
внутренних структурных и формальных качествах, а
вне — на уровне дискурса, где и определяются границы
предложения как отдельной, «выделимой» единицы. Как
невозможно определить морфему «изнутри», так
невозможно это сделать и в отношении предложения.^Весь
печальный опыт такого рода объяснений предложений
«изнутри» — прекрасное и убедительное доказательство
справедливости этого утверждения.
Метод определения предложения через
идентификацию его в дискурсе, через выявление его
синтагматических и парадигматических отношений не должен,
однако, обходить особые качества предложения, отличающие
его от единиц других уровней. Эти особые качества, с
одной стороны, отличающие предложение от единиц
нижележащих уровней, а с другой стороны — кладущие
его в основание изучения вышележащего уровня (или
уровней), обусловливаются тем обстоятельством, что
предложение есть минимальная и вместе с тем основная
единица речевого общения.
Процесс речевого общения представляет обмен
мыслями (всякое сообщение в обязательном порядке вклю-
-рет мысль), но не обмен морфемами, словами или
словосочетаниями. Всякая же мысль есть постольку мысль,
поскольку она имеет в виду определенный предмет
172

(пусть даже этот предмет чрезвычайно абстрактного или
фантастического, «выдуманного» свойства).
Следовательно, когда мы говорим, что предложение есть
основная единица общения, мы фактически утверждаем, что
оно способно передавать мысль (или что оно наделено
смыслом) и что это мысль по поводу определенного
предмета, т. е. ситуативно привязанная. Ни одна из
единиц других лингвистических уровней не способна на это.
Таким образом, особые качества предложения заключа-
\ ются в наличии у него смысла и ситуативной
привязанности (оба эти понятия получат ниже более строгое
определение). И когда мы будем идентифицировать
предложение в соответствии с принятой процедурой в составе
вышележащего уровня, т. е. дискурса, мы должны
учитывать указанные особые качества предложения. Более
того, именно они должны лежать в основе выявления
парадигматических и синтагматических отношений
между предложениями как «выделенными», т. е.
отграниченными друг от друга единицами. Не следует при этом
закрывать глаза на то, что в процедуру выделения
предложения, применяемую к идентификации языковых
единиц, мы вводим тем самым речевые признаки.
Может создаться впечатление, что с введением
речевых признаков (смысл и ситуативная привязанность) в
лингвистическую процедуру идентификации предложений
мы намеренно и сознательно идем на то, что начинаем
измерять предложение мерками разных порядков и тем
самым придаем ему столь характерную двойственность.
Быть может, вполне достаточно довольствоваться одной
лингвистической процедурой без всяких корректив на
речевые признаки. Однако такой путь был бы ущербным.
Речевые признаки предложения, как они обозначены
выше, есть, по сути дела, смысловые признаки,
признаки, относящиеся к плану содержания. Содержательные
признаки всегда учитываются в лингвистической
процедуре выделения языковых единиц, поскольку они имеют
знаковый характер. Именно содержательные признаки,
характер значимой стороны лингвистических единиц лежат в
основе правил, на основе которых более мелкие единицы
объединяются в более крупные единицы вышележащего
\ "ювня. Не учитывать смысловой стороны единиц —
п данном случае предложений — в действительности
означало бы отступать от принятой процедуры их иден-
173

тификации. Другое дело, что содержательная сторона
таких лингвистических знаков, как морфема или слово,
отличается от содержательной стороны предложений,
которые уже не являются знаками. Следует учитывать
различие в содержательной стороне единиц разного
порядка, но не идти на произвол в обращении с ней, в одном
случае учитывая ее, а в другом—отбрасывая.
Смысловая сторона предложений (наличие у них
смысла и ситуативной привязанности) такого
характера, что позволяет им выступать в речевом процессе в
качестве минимальных самостоятельных единиц
общения. Это и превращает предложение в мост, по которому
идет дорога из мира языка «в другой мир» (говоря
словами Э. Бенвениста). Это утверждение следует
понимать не метафорически, а буквально, и оно имеет
фундаментальный характер. До тех пор, пока мы остаемся
в мире языка, мы имеем дело с конечными,
константными и абстрактными единицами. Эти три качества в
полной мере относятся и к содержательной стороне языковых
единиц. Мы можем получить бесконечное количество
комбинаций этих единиц (комбинаций, ограниченных,
конечно, определенными правилами), но мы навсегда
были бы замкнуты в мире языка с его абстрактной
разреженной смысловой атмосферой, в которой
невозможна мыслительная деятельность, если бы предложение не
давало выхода в «другой мир», мир мысли.
Все эти соображения отнюдь не новы. С их
декларации обычно начинается всякое синтаксическое описание,
но в самой процедуре описания о них почему-то
забывают. Но если их учитывать, то пресловутая
двойственность предложений вовсе не будет вырисовываться как
характерная черта загадочности их натуры, а скорее как
верный путь к постижению природы предложений. Этим
путем мы и пойдем.
2.13. СМЫСЛ И СИТУАТИВНОСТЬ КАК ПРИЗНАКИ
ПРЕДЛОЖЕНИЯ
«Исторически факт речи всегда предшествует
языку» 72, — писал Ф. де Соссюр. И это положение
относится не к далекому прошлому, когда происходило станов-
~<- Ф де Соссюр Курс общей лингвистики М, 1933, стр 42.
174

лениё языка, но и к каждому данному речевому ак?у.
Нам трудно представить себе это, так как мы привыкли
исходить в нашем изучении процесса речевого общения
от языка, основываясь на принципе, что именно язык
есть средство общения. И в каком-то смысле мы имели
для этого основания. Но при всем том, что «надо с
самого начала встать на почву «языка» и его считать
нормой для всех прочих проявлений речевой
деятельности»73, язык, хотя бы уже в силу того, что он оказывает
лишь нормирующее воздействие, является вторичным
явлением, первична же — речь.
Утверждение первичности речи может показаться
парадоксальным, так как — как нам представляется —
мы не в состоянии построить ни одного акта речи, не
располагая известным набором языковых единиц и
правилами их соединения, что в своей совокупности и
составляет «норму», которой должна следовать речевая
деятельность. Но это и так, и не так. Это так, потому что
мы в основном действительно следуем такого рода
«норме», что обеспечивает нам легкость взаимопонимания и
соответственно экономию интеллектуальных сил. Это не
так, потому что эта «норма» при ближайшем
рассмотрении является вовсе не так уж обязательной, но главным
образом потому, что речь дается нам как
непосредственно наблюдаемый и, следовательно, первичный факт, а
язык мы выделяем из речи посредством абстрагирования,
почему и оказывается допустимым и даже необходимым
характеризовать его как вторичное явление.
То, что языковая «норма» не является абсолютно
обязательной для речи, свидетельствуется многими
фактами, но мы в своем стремлении все ввести в рамки
языка закрываем на них глаза. Как это откровенно
постулируется генеративной лингвистикой, мы намеренно
сужаем поле своего исследования до «идеализированных»,
правильных высказываний, по отношению к которым все
прочие «ненормальные» (усеченные, эллиптические)
высказывания считаются производными. А ведь в очень
многих случаях мы благополучно обходимся вообще
простым мычанием, гымканием, прищелкиванием языком
и т. д., и тем не менее нас отлично понимают. В не ме-
Ф. де С о с с ю р. Курс оГчнсй лингвистики, стр. 34.
175

нее частых случаях мы весьма произвольно
переосмысливаем общепринятые выражения таким образом, что
они передают прямо противоположное содержание. Мы
способны найти смысл в любом с точки зрения «нормы»
языка бессмысленном выражении. Наконец, мы должны
признать, что очень редко строго следуем «нормам»
языка и в своей речи часто их нарушаем, что, тем не менее,
не исключает понимания.
Вообще говоря, понимание есть социальный
институт, столь же фундаментальный, как и язык. Условия
понимания определяются факторами социального
характера. Ведь очень важно для нормального
функционирования жизни общества располагать удобной,
максимально простой, достаточно гибкой и доступной-
пониманию (и употреблению) всех членов общества
системой общения. Так и создается социальная в своей
основе система «норм», которая воплощается в языке.
При этом данная система создается, разумеется, не
произвольно, а извлекается из речи. Так «создается» язык.
Язык с этой точки зрения есть социальная
в своей основе абстрактная система,
служащая целям упорядочения фактов,
наблюдаемых в речи. Именно эта упорядоченность,
состоящая в выделении различных уровней,
установлении списка единиц и формулировании правил
парадигматических и синтагматических отношений как между
единицами одного уровня, так и между единицами
разных уровней, и обеспечивает социально
санкционированное и нормативное функционирование речи.
Но верховным принципом для речи является не язык
с его «нормами», а смысл, который в свою очередь есть
представитель интересов главного руководителя всей
этой деятельности — мысли. Собственно, параметрами
мысли или смысла измеряются категории и единицы
речи. Одним из такого рода параметров — и притом
наиболее существенных — является законченность
смысла, о которой выше многократно говорилось. Л она
самым тесным образом привязана к конкретной ситуации,
о которой идет речь. Вот эти два
момента—законченность смысла и привязанность к ситуации—и являются
определяющими для предложения. Все же остальное в
нем—от языка, т. е. от некоторой упорядочивающей
абстрактной системы, которая может строиться не однознач-
176

ным образом и в одном случае давать систему членов
предложений, в другом -систему частей речи, в третьем—
систему формальных классов слов и г. д Все они
пригодны, и все они более пли менее пересекаются друг с
другом.
Все эти соображения в неявной форме присутствуют
во многих определениях предложения. Вспомним
приводимые выше определения предложения, требующие от
него коммуникативного назначения, интонационной
законченности, способности к передаче мысли,
актуализации виртуальных (языковых) элементов, переключения
языка в речь, ограниченности паузами признаков
законченной по своему смыслу максимальной свободной
формы. Если внимательно разобраться, то все это па
разных языках говорит об одном и том же—о
законченности смысла предложения и его привязанности к
ситуации, а также о его грамматической оформленности, т. е.
соответствии «нормам» принятой абстрактной системы
языка. Правда, эти три качества ставятся в один ряд,
хотя в действительности в них наличествует соподчинеи-
ность, определяемая тем обстоятельством, что первые
два относятся к речи, а третье — к языку.
Смысл есть принадлежность предложения, — если
смысл наличествует в последовательности слов или
даже в одном слове, есть и предложение, если пет
смысла, то нет и предложения. При этом понятие
законченности, которое фигурирует во многих определениях
предложения и па которое опирается и это рассуждение, по
правде говоря, не очень-то правомерно в отношении
смысла. Пет никакой надобности отдельно говорить о
законченности смысла: если он существует, он всегда
закончен. Незаконченного же смысла или какого-нибудь
«полусмысла» не может быть.
Наши рассуждения о предложении и его смысле и,
в частности, о различии их природы могут подать повод
к заключению, что предложение и его смысл — два
отдельных явления и что между ними существует
определенная зависимость, а именно того порядка, что смысл
делает предложение. Вопрос о том, имеем ли мы здесь
дело с одним или двумя явлениями, решается
чрезвычайно удобной (хотя и не очень вразумительной)
формулой о плане выражения и плане содержания или более
модным представлением о взаимоотношении поверхпо-
177

Отной и глубийной структур. Отношение смысла и
предложения отлично укладывается в любую из этих
формул. Что касается вопроса о зависимости, то тут дело
обстоит гораздо сложнее. Совершенно очевидно, что не
может существовать смысла без предложения, точно так
же, как и предложения без смысла. Но выше мы
провозгласили верховенство мысли, представителем которой
является смысл. И в соответствии с этим принципом
нам придется признать за смыслом ведущую, хотя и не
единолично решающую все роль. В силу этой своей
ведущей роли он способен представлять нашему уму
глубоко осмысленными такие, например, парадоксальные
выражения, как Круглый стол с острыми углами
(имеется в виду равноправное собрание людей, обсуждающих
острые проблемы) или Вверх по лестнице, ведущей вниз
(разумеется подъем по социальной лестнице, сопутст-
вуемый моральным падением). Иными словами, смысл
способен преодолеть любое сопротивление языка, если
он достигает при этом привязанности к той или иной
ситуации.
Какими же способами устанавливается отдельность
смысла, а вместе с ним и выделение отдельного
предложения? Применяемая для этого процедура давно
известна, хотя и не формулируется сколько-нибудь строгим
образом. Продемонстрируем ее на примерах. Возьмем
два текста.
1. Он остался дома Катя любит наряжаться заходи
если будет свободное время за мной скажи ему
хоть одно слово мы помогли выкормить жёребен-
ка-сосунка а вдали в тумане виднелись горы на
здоровье я потерял книгу и очень жалею об этом
не дразни собаку.
2. Лосенок Мишка за три года превратился в
большого сильного лося он был совсем ручной и ходил
без привязи по лесу как-то с ним произошла
история забавная и поучительная однажды Даша
пустила теленка гулять на поляну а сама села под
дерево читать книгу вдруг из кустов выбежал волк
и прямо к теленку беда что делать откуда ни
возьмись Мишка он бросился на волка и изо всей
силы ударил его ногой волк так и покатился по
траве Мишка за ним набросился на волка и ударил
еще раз из того и дух вон.
178

Оба эти текста даются без расчленения их. Если мы
попросим разбить их на отдельные предложения, в
устной и письменной речи это будет делаться не однород
ным образом. Да и опорные данные для такого рода
разбиения в обеих формах речи будут разные. Мы по
необходимости будем экспериментировать с письменной
формой речи, где, кстати говоря, отчетливей проступает роль
смысла. Именно ориентируясь на его отдельность, мы
расчленим на предложения каждый из этих двух
текстов примерно следующим образом:
1. Он остался дома. Катя любит наряжаться.
Заходи, если будет свободное время, за мной. Скажи
ему хоть одно слово. Мы помогли выкормить
жеребенка-сосунка. А вдали в тумане виднелись
горы. На здоровье! Я потерял книгу и очень жалею
об этом. Не дразни собаку!
2. Лосенок Мишка за три года превратился в
большого сильного лося. Он был совсем ручной и
ходил без привязи по лесу. Как-то с ним произошла
история. Забавная и поучительная. Однажды
Наша пустила теленка гулять на поляну, а сама села
под дерево читать книгу. (Вариант: Однажды
Даша пустила теленка гулять на поляну. А сама
села под дерево читать книгу). Вдруг из кустов
выбежал волк и прямо к теленку. Беда! Что делать?
Откуда ни возьмись Мишка. Он бросился на волка
и изо всех сил ударил его ногой. Волк так и
покатился по траве. Мишка за ним. Набросился на
волка и ударил еще раз. Из того и дух вон.
Каким образом мы проводили это расчленение?
В первом случае мы отделяли одно предложение от
другого потому, что они никак не соотносятся друг с
другом, находятся вне мыслительной связи. Они
совершенно независимы и автономны. И вместе с тем каждое из
предложений первого текста, взятое в отдельности, как
будто все же обладает своим отдельным (или по старой
терминологии — законченным) смыслом. Даже На
здоровье! Поэтому их и признают предложениями.
Во втором случае нет такой абсолютной независимо
сти и резкой ограниченности смыслов. И все же мы иу
отделяем друг от друга, а вместе с ними выделяем из
текста и отдельные предложения. На основе чего? Нд
основе все того же признака — способности функцио
179

нировать как отдельный смысл и вдобавок к этому как
отдельный смысл вступать в отношения с другими
смыслами. Второй текст представляет собой типичный
образец связной речи или дискурса. Выделяя в нем
отдельные предложения, мы подвергаем сто сегментации на
минимальные единицы, сохраняющие смысл. Так и
возникает то, что именуется минимальной единицей
коммуникации — предложением. Еще раз следует
подчеркнуть чреззычайно существенную особенность второго
текста, которую иначе, как творческим качеством, не
назовешь. Она заключается в том, что в дискурсе все
предложения связаны живыми смысловыми отношениями,
хотя эти отношения иногда носят очень далекий
характер. Вот эта смысловая взаимозависимость и
оказывается способной создавать предложение, по сути говоря,
из любой единицы (или из любой группы
грамматически связанных единиц) языка. Если отдельно взятые во
втором тексте Беда! или Что делать? нашими
нормативными грамматиками еще и признаются
предложениями (в сущности именно потому, что они изымаются из
дискурса, где они оказывались способными
функционировать в качестве отдельного смысла), то Забавная и
поучительная само по себе никто не осмелится признать
предложением. Но в приведенном дискурсе это
выражение, бесспорно, является предложением, так как в
дискурсе оно функционирует как отдельная смысловая
единица. И как раз дискурс сообщил ему данное качество.
И так во многих других случаях. Вне связи друг с дру
гом луна, ночь, он, она, конечно же, не являются отдель
ными предложениями. Но достаточно образовать из них
дискурс, т. е. связать их смысловыми отношениями,
например, таким образом: Ночь. Луна. Он. Она — и
тотчас же каждое из этих слов превращается в
предложение со своим отдельным смыслом. Как показывает
Ф. Боас, даже «связанные» грамматические формы
могут выступать в дискурсе в качестве предложений. «Мы,
хорошо вытренированные в грамматическом
отношении, — пишет он, — можем употребить одну форму,
чтобы поправить только что выраженную мысль. Так,
утверждение Не sings beautifully (Он красиво поет) может
вызвать реплику sang (пел). Склонный к лаконичности
человек в ответ на утверждение Не plays well (Он
играет хорошо) может даже ограничиться одним оконча-
180

нием -ed (-ал), что тем не менее может быть понято его
друзьями»74.
Сравнивая приведенные выше два текста, мы
обнаруживаем в них еще весьма важное различие. Ведь
первый текст — совершенно искусственен. Не бывает таких
текстов в речевом употреблении — чего ради кто-либо
станет собирать воедино ряд никак не связанных друг*
с другом предложений. Это вне целеиазначения речи.
Такие тексты можно найти лишь в учебниках,
помогающих учащимся изучить какое-нибудь правило, в
нормативных грамматиках, описывающих язык, да в
монографиях и диссертациях, где они в положенной пропорции
исполняют роль языкового материала, оправдывающего
аргументацию авторов. Искусственность первого текста
характеризуется и тем, что он не привязан к ситуации,
не ситуативен.
В чем заключается эта ситуативность, делается ясным
из обычного и естественного второго текста. Все его
предложения как бы настроены на единую тему. В
данном тексте эту тему задает уже первое предложение
Лосенок Мишка за три года превратился в большого
сильного лося. А последующие предложения развивают
эту тему. Разумеется, такой прием задания темы
является далеко не единственным — существует бесконечное
множество подобного рода приемов, и в письменной v
устной речи они варьируются. В устной форме речи тема
очень часто задается внелингвистическим контекстом
речи. Но каков бы ни был способ задания темы, именно
она объединяет отдельные предложения в дискурс,
устанавливает между ними смысловые отношения и,
говоря словами Ш. Балли, актуализирует их. И как раз
ситуативная привязанность предложений, понимаемая в
указанном смысле, способствует выделению отдельных
смыслов даже в пределах одного слова.
Ситуативность всех предложений второго текста при
водит к тому, что каждое из них приобретает качество
новизны и вместе с тем уникальности, неповторимости
В тексте рассказывается о совершенно конкретном ло
сенке Мишке и определенной девочке Даше. И именно
Ф Боле Введение к «Руководству по языкам американских
индейцев» Цит по кн.: R А Звегпицев Истории
языкознания XIX и XX вв., ч. II. М, 1965, стр. 173—174.
181

применительно к ним и к истории, которая произошла с
ними, все предложения второго текста получают свою
смысловую ценность. Вне же этой ориентированности
на определенную ситуацию любое предложение (как
это имеет место в первом тексте) оказывается лишенным
чего-то самого существенного (подробней об этом будет
ниже). Правда, по внешней своей форме предложения
первого и второго текста представляются
тождественными. В обоих текстах используются одни и те же шаблоны
или модели предложений. Но вместе с тем они и резко
различаются друг от друга. Это различие заключается
не только в том, что предложения одного текста
ситуативны, а другого — нет, но также и в том, что
предложения первого текста обязаны следовать моделям
предложений, иначе мы не признаем их предложениями,
а предложения второго текста, хотя обычно и следуют
предписаниям построения моделей (здесь действуют
давления социального института понимаемости), нередко
позволяют себе свободно переступать эти предписания
(в этом находит свое проявление первичность речи), и
тогда возникают предложения, которые не
укладываются ни в какие модели и нормы.
Следует, впрочем, отметить, что свобода «речетвор-
чества» все же связана известными пределами, которые
устанавливаются трудностями определения ситуативной
направленности, т. е. опять же ситуативным критерием.
Так, например, следующее стихотворение В.
Хлебникова находится на пределе понимания из-за сложности
ситуативной локализации:
Урахающее войско
Тьфунул, плюнул. Отвернулся
тсыкающий — зыкающий
ой ликнуль? воскликнули?
гейкать, эйкать молодо
золото. Ну — же, ну!
Затрудненность восприятия этого стихотворения и
ему подобных, очевидно, не в малой степени
обусловливается тем, что мы не сразу улавливаем их ситуатив-
ность. Но как только мы докапываемся до нее, а этому
главным образом способствует дискурс, даже самые
неожиданные и эксцентрические построения делаются
понятными и, следовательно, превращаются в «пормаль-
182

Йые» предложения. Хорошо известное предложение
Н. Хомского Бесцветные зеленые идеи яростно спят
оставалось неграмматичным, неправильным до тех пор,
пока не было вставлено в дискурс и не обрело
ситуативной привязанности. Сначала это сделал Делл Хаймз,
написавший стихотворение, начинающееся этим
предложением, потом его опыт (применительно к русскому
языку) повторил И. Ревзин:
Идея яростно спит,
Ворочается во сне.
Идея в висках стучит,
Нашептывая мне 75.
В этой связи стоит вспомнить о том, как часто
«ситуативный комментарий» делает понятным многие
темные места поэтических произведений и проясняет даже
целые загадочные стихотворения поэтов (иногда даже
совершенно переосмысляя эти стихотворения). А иногда
искусственная подстановка ситуативной привязанности
(принимающей форму целой концепции) стремится
полностью переориентировать все творчество поэта. Для
примера можно привести гедонистические «Робаят»
Омара Хайяма, в которых хотели увидеть мистические
прозрения божественного начала.
Границы предложений в первом тексте жестки и
неподвижны — их нельзя перемещать. Если мы
попробуем сделать это, мы нарушим структуру модели
предложения, сделаем их «незаконченными» и лишим их
того смысла, которым они обладают. А так как они
явно отрешены от нацеленности на конкретную ситуацию,
то у нас не будет и никакого стимула к осмыслению этих
выражений со сдвинутыми границами предложений, что
только и способно сохранить за ними статус
предложений. Другое дело предложения второго текста. Границы
между отдельными предложениями в его пределах
относительно свободны и зависят во многом от того, как
организует наша мысль смысловые отношения между
ними. Так, одинаково возможны варианты: Однажды
Даша пустила теленка гулять, а сама села под дерево
читать книгу и Однажды Даша пустила теленка гулять.
А сама села под дерево читать книгу; Как-то с ним про-
Y. R e v z i n. Generative Grammars, Stylistics and Poetics «Sign-
Language—Culture», The Hague—Paris, 1970, p. 560.
183

изошла история. Забавная и поучительная и Как-то с
ним произошла история — забавная и поучительная, или
Волк так и покатился по траве. Мишка за ним и Волк
так и покатился по траве — Мишка за ним. Сложные
предложения особенно легко поддаются такого рода
трансформациям. Очень часто они представляют собой
целый дискурс. Возьмем для примера такое
относительно короткое для Л. Толстого предложение: Когда он
считал нужным умерять свои потребности и носил
старую шинель и не пил вина, все считали это странностью
и какой-то хвастливой оригинальностью, когда же он
тратил большие деньги на охоту или на устройство
необыкновенного роскошного кабинета, все хвалили его
вкус и дарили ему дорогие вещи, или такие довольно
несложные предложения, как Сыпался и хлюпал неуемный
осенний дождь, ныл ветер, шумели деревья (Горьк.);
И точно она была хороша: высокая, тоненькая, глаза
черные, как у горной серны, так и заглядывали к вам
в душу (Лерм.); Природа между тем доживала знойный
день: солнце клонилось к горизонту (Гонч.). Каждое из
этих предложений легко разделить на два или больше.
Совершенно ясно, что во многом смысловое членение
или смысловая цельность таких предложений полностью
зависит от авторской мысли, устанавливающей
внутренние смысловые отношения применительно к той
конкретной ситуации, которую описывает автор. И расставить
знаки препинания в такого рода сложных
предложениях, что требуется в учебных диктантах, по сути дела,
значит разгадать мысль автора.
Однако сегментация дискурса на отдельные
предложения или сдвиг границ предложений внутри него все
же ограничены определенными пределами. Полной
свободы тут нет. Мы, например, не в праве первое
предложение второго текста расчленить таким образом:
Лосенок Мишка за три года превратился в. Большого
сильного лося. Это есть нарушение грамматических связей,
оформляющих предложение. У какого-то предела
грамматическое становится поперек дороги смысловому —
по-видимому, там, где грамматическое как носитель
определенного смыслового содержания (грамматическая
категория и грамматическое значение) вступает в
прямое противоречие с подсказанным ситуацией смыслом.
Следует думать, что немалую роль здесь играет и раз-
184

личие между линейностью предложения и
«законченностью» смысла, который для своего возникновения
требует, однако, выполнения определенных условий — в
том числе и грамматических.
Таким образом, разбор ряда конкретных примеров
подтверждает утверждения, сделанные в предыдущем
разделе. Так как предложение выделяется и
идентифицируется в дискурсе посредством выявления отдельных
смыслов, способных вступать друг с другом в смысловые
отношения в пределах дискурса как самостоятельные
единства, а это в свою очередь связано с ситуативно-
стью, можно сказать, что признаки предложения в
значительной мере лежат за пределами предложения. Итак
как предложение в силу своего ситуативного характера
обладает качествами уникальности, конкретности и
творческого преобразования, что в свою очередь связано с
процессом осмысления ситуации, оно первично по
своей природе. Это и дает повод к отнесению
предложения к речи. При этом условии все то, что
оказывается ниже предложения, относится к
я зеку. Язык — это анатомия предложения. J
2.14. ПРЕДЛОЖЕНИЯ И ПСЕВДОПРЕДЛОЖЕНИЯ
Впрочем, это так и не совсем так. Здесь требуется
новое разграничение. Вернемся для этого опять к первому
тексту. Хотя в его пределах нет никакой внутренней
связи между отдельными предложениями, мы все же как
будто считаем их предложениями. Однако, как уже
указывалось, между предложениями первого текста и
предложениями второго текста есть существенная разница.
Предложения первого текста не являются членами
дискурса, так как первый^ текст не является дискурсом.
Помимо всего прочего это значит, что они выключены из
ситуации. Они носят лишь внешние признаки
предложения — грамматическую оформленность,
«законченность», интонацию и пр., но они находятся не у места,
в пустоте, вне конкретного приложения. Иными словами,
они не выполняют прямого назначения всякого речевого
акта — не передают никакой мысли, которая всегда
конкретна, всегда ситуативна, всегда нацелена на
определенный предмет — каким бы абстрактным он ни
был сам по себе. Ввиду всех этих своих качеств они не
185

относятся к речи и, следовательно, по
определению, в действительности не являются
предложениями. Подобного рода слепки с предложений без
функций предложений правильней всего называть
псевдопредложениями. Псевдопредложения
принадлежат языку. Это они составляют предмет изучения
и описания нормативных грамматик и исследований,
описывающих всякого рода синтаксические явления. Это
они используются для трансформационных
манипуляций — по всем правилам языка. Разумеется, в том
факте, что псевдопредложения принадлежат языку, нет
ничего позорного или неприятного для их репутации. Но
и нет никакой надобности мешать их с фактами иного
порядка — с собственно предложениями,
принадлежащими речи.
Языковая природа псевдопредложений проявляется
во многих их свойствах. Подобно другим единицам
лингвистических уровней — морфемам, словам,
словосочетаниям и пр. — они образуют тот общий фонд или запас
деталей, к которому мы обращаемся, когда оказывается
необходимым построить конкретный речевой акт для
передачи мъ1сли, сообщения или желания. Но покуда
такой потребности не возникнет, вся совокупность
языковых деталей, подобно блокам и панелям, запасенным
для постройки дома, остается лежать без использования.
Такое представление об отношениях языка и речи
может дать повод к заключению, что речь в конечном
счете строится из языка и что, следовательно,
первичным является язык, а не речь, как это было
провозглашено выше. В том, что это не так, лучше всего
убеждает процесс получения псевдопредложений, и в
особенности односоставных.
Всякое полносоставное псевдопредложение,
включающее субъект и предикат, модальность и фипитность
и пр., конечно, первоначально было предложением, т. е.
возникало как речевое образование, служащее
конкретным целям коммуникации. Следует думать, что в
речевом общении часто повторялись сходные типы
построения предложений, на основе которых вырабатывались
условия грамматической оформленности. Эти сходные
типы, отрешенные от своей ситуативное™, и послужили
основой для выделения моделей псевдопредложений,
наличие которых, как указывалось, создает предпосылки
186

для значительной экономии интеллектуальной энергии ö
речевом общении. Лингвистическое исследование было
направлено на то, чтобы подвергнуть такое изъятое из
ситуации абстрактное предложение (или, точнее, модель
предложения с легко заменяющимися словами того же
грамматического класса) анатомическому разложению,
а затем на основе выделенных из предложения единиц
постараться уловить признаки предложения.
Совершенно очевидно, что такие попытки были с самого начала
обречены на неудачу, так как единицу речи стремились
описать в терминах языка. Отсюда и бесконечное
многообразие определений предложений, противоречащих
друг другу, иногда перемешивающих явления речи и
языка, но неизменно оставляющих чувство
неудовлетворенности и создающих предложению прочную репутацию
чего-то неуловимого и даже иррационального.
При определении полносоставных предложений в
терминах языка (т. е. фактически псевдопредложении)
можно было уцепиться хоть за какие-то внешние
формальные признаки, но как только дело доходило до
односоставных предложений, все, казалось бы, стройные
теоретические построения, на основе которых давались
определения предложения, оказывались явно
несостоятельными. Односоставные и другие «неполные»
предложения портили всю картину и никак не хотели
укладываться в заготовленные определения. В этой ситуации
не оставалось ничего другого, как довольно
неопределенно говорить о существовании особой категории
предложений, к которым обычно примысливали всякого рода
логические или грамматические поддержки.
Весьма любопытно ознакомиться с тем, какие
односоставные предложения обычно приводятся в
нормативных грамматиках и как эти предложения подаются.
Обратимся для примера к Академической русской
грамматике. Здесь они именуются словами-предложениями и
иллюстрируются такими примерами: Разве? Едва ли!
Мороз, Пора, пора! Огонь! Зима и т. д. Приглядимся
к ним. Надо полагать, все они достаточно часто
возникают в речи, чтобы признать их типичными и внести в
один реестр с полносоставными псевдопредложениями.
Совершенно очевидно, что все они были
предложениями до тех пор, пока выступали в дискурсе и были
речевыми единицами, имевшими смысловые связи с другими
187

речевыми единицами. Ср. Зима. Что делать нам в дереё-
не, пли Пора, пора! Покоя сердце просит... Но затем их
изъяли ,из дискурса и лишили ситуатпвности, так же как
это проделывали с полносоставными предложениями,
т. е. создали по подобию предложений
псевдопредложения. Однако подвергнуть их той же процедуре анатоми-
зации, которой подвергались полносоставные
предложения, оказалось невозможным — просто потому, что они
не сегментировались, а если и разлагались, то на
отсутствующие фактически у них и примысленные категории.
Следовательно, у них не оказывалось того набора
языковых признаков, который можно было выделить в
полносоставных предложениях. А отсюда и их
«особенность», неспособность подойти под общие правила.
В действительности же ничего исключительного у них
нет. Как единицы речи они находятся в том же самом
положении, обладают теми же самыми правами и
располагают тем же самым статусом, что и полносоставные
предложения. Все они — порождение речи,
оформляются в дискурсе и в обязательном порядке привязаны к
ситуации. Все они сравнительно с языком первичны. Но,
безусловно, они не измеряются единым языковым
масштабом, так как в структурном отношении неоднородны.
Если же с собственно языковой точки зрения они все-
таки считаются предложениями, то это лишь проекция
в плоскость языка того положения, которое они имели
в речи. Именно на этом основании они стоят в одном
ряду с полносоставными предложениями.
2.15. СМЫСЛ И ПСЕВДОСМЫСЛ
Остается найти определение смысла, о котором так
много уже говорилось, и выяснить его отношение к
предложениям и псевдопредложениям. Может быть, первое
проще сделать через второе.
Сравнивая предложения первого и второго текстов,
мы говорили о том, что предложения первого текста
(т. е. фактически псевдопредложения) и предложения
второго текста обладают смыслом, хотя вместе с тем
(особенно в последующих рассуждениях) отмечали и
различия их смыслов. Эти различия, помимо всего
прочего, позволяют (далеко, впрочем, не строгим образом)
характеризовать смысл псевдопредложений как что-тс
188

неподвижное, законсервированное, как в жестяной
банке, в пределах псевдопредложеннй, мертвое, в то время
как о смысле предложений мы бы сказали, что он
исполнен жизни, отличается подвижностью, гибкостью и —
главное — продуктивностью. Происходит это от того,
что смысл псевдопредложений фактически искусственно
синтезируется, а смысл предложений порождается
естественным образом — мыслью. По-другому можно
сказать, что смысл псевдопредложений есть порождение
языка, а смысл предложений — речи, что означает
также, что он есть производное от находящейся в вечном
движении мысли.
Эти чрезвычайно общие определения требуют,
конечно, более точной и ясной интерпретации. Ею мы и
займемся.
Как уже указывалось, для того, чтобы получить
единицы языка, надо «анатомизировать» предложение. Это
делается по-разному, но наиболее явным образом в
дескриптивной лингвистике, как это в самых общих чертах
было описано выше. В результате сегментирования
предложения методом дескриптивной лингвистики
получается некоторое количество классов единиц, которые
устанавливаются в соответствии с их позициями в
соответствующем уровне. При этом совершенно не
учитываются значения выделенных классов единиц. По сути
дела в любом случае сегментирование идет
единственным возможным путем — от большего к меньшему, от
предложения к словам и т. д. Но если бы мы пошли в
обратном направлении (путем вкладывания одной
формы в другую или через образование словосочетаний), то
стали бы осуществлять синтез, и конечной целью такого
синтеза было бы опять-таки предложение, так как выше,
за его пределами, способы и средства синтезирования
оказываются бессильными.
Сказанное в миниатюрном и поэтому неизбежно
огрубленном виде можно проиллюстрировать таким
примером. Предложение Я люблю ходить в лес гулять мы
разбираем на слова Я, любить, ходить, гулять, в, лес,
которые относятся к определенным классам,
обладающим набором соответствующих грамматических
признаков. Эти грамматические признаки и являются основным
средством синтезирования предложений. Беря слова
того же класса (и полученные посредством сегментирова-
189

йия других предложении), мы можем ими заполнить
соответствующие места модели рассматриваемого
предложения и таким образом синтезировать новые
предложения. Например, такие: Он привык ходить в столовую
есть, или Мы думаем поехать в Крым отдыхать и пр. Из
слов, полученных при разложении нашего предложения,
с помощью содержащихся в них грамматических
признаков мы можем синтезировать и другие предложения,
построенные по иным моделям. Например: Я люблю
лес; Я хожу гулять; Я хожу гулять в лес; Я люблю
гулять; Я — в лес и т. д. Но если бы мы по модели
нашего предложения построили предложения: Я могу
двигать в пыл дудеть, или Он поник шуметь в пирожное
любить, или же из выделенных из его состава слов
построили по иным моделям предложения: Я хожу любить
гулять, или Я лес в хожу, то мы бы не признали их
предложениями. Мы бы сказали, что они не предложения
потому, что они лишены смысла, хотя в данном случае мы
в действительности имеем дело всего лишь с
псевдопредложениями, хотя все они и синтезированы по всем
грамматическим правилам. Почему же это происходит?
Это происходит потому, что при сегментировании
предложения вместе с расчленением его на определенные
классы, например таких единиц, как слова, происходит
и сегментирование смысла предложения на те единицы,
которые принято называть лексическими (а также и
грамматическими) значениями. И так же, как
отдельные классы слов сочетаются по определенным
грамматическим правилам, так и лексические значения
соединяются тоже по твердым правилам. И так же, как
правила грамматического сочетация слов выводятся при
разложении предложений, так и правила соединения
значений устанавливаются на основе расчленения
смысла предложения. Учитывая же, что каждое слово
представляет двуединство — слова, принадлежащего к
определенному грамматическому классу, и его значения,
при синтезировании предложения приходится учитывать
и правила грамматического сочетания слов и правила
соединения их значений. Только в том случае, если
удовлетворяются правила обоих порядков, можно получить
«правильные» псевдопредложения. В противном случае
они будут признаваться нами «неправильными» и
лишенными смысла.
190

Совершенно очевидно, что значения (грамматические
и лексические), подобно словам и грамматическим
формам, принадлежат языку.
Правила грамматического сочетания слов хорошо
изучены и достаточно подробно описаны в грамматиках
конкретных языков. Но этого нельзя сказать о
правилах соединения слов. Эти последние правила, правда,
приводятся в статьях достаточно подробных толковых
словарей того или иного языка, однако не как правила,
а при перечислении значений, открывающих статью слов.
Так, приводя слово меткий, указывают, что оно имеет
два значения, причем сначала описываются эти значения,
а затем даются примеры: 1. Верно, точно направленный
в цель. Меткий выстрел. Меткий удар. 2. Выразительно
и точно передающий сущность чего-либо. Меткая речь.
Меткое наблюдение. При такой подаче слов и их
значений создается впечатление независимости слов от
правил оперирования ими. В семантическом аспекте слово
рисуется как вместилище лекоторого количества значений,
способных при надобности реализоваться в контексте.
В действительности все обстоит по-другому. Мне
многократно приходилось писать по этому поводу в связи
с понятием моносемы (которая первоначально
именовалась в моих работах лексико-семантическим
вариантом). Наблюдения показывают, что лексическое
значение находит свое лингвистическое бытие не в
изолированном слове, а в слове плюс его способность
сочетаться определенным образом с другими словами. Вот эта
определенная сочетаемость слов, определяющая
совершенно недвусмысленным образом конкретное значение,
и составляет правила соединения значений.
Конкретное слово плюс конкретное правило соединения его с
другими словами и есть единица, которая называется
моносемой. В приведенном примере перед нами две
моносемы, представляемые примерами: Меткий выстрел и
Меткое наблюдение.
Знать слово — это значит знать и все его правила
соединения. При несоблюдении этих правил возникают
не только всякого рода двусмысленности, но прямые
искажения смысла. Так, согласно словарю слово стрелять
имеет следующие значения: 1. Производить выстрелы.
Солдаты беспрерывно стреляли. 2. Убивать из
огнестрельного оружия. Он стрелял куропаток. 3. Произжь
191

дить резкие, отрывистые звуки, похожие на выстрелы.
Мотор стрелял. 4. Колоть. В ушах стреляет. 5.
Выпрашивать что-либо. Он стреляет папиросы у своих
приятелей. С точки зрения правил соединения значений
Мотор стреляет куропаток, или У солдат стреляло в
ружьях представляют такое же искажение, как и при
нарушениях грамматической сочетаемости, вроде Он
стреляют куропатка или Однажды я хаэшвал к нему.
Следует иметь в виду, что формула моносемы часто обладает
и грамматической отмеченностью. Например, глагол
ставить имеет следующие грамматически отмеченные
моносемы: 1. ставить+на: заставить принять стоячее
положение. Ставить на ноги. 2. ставить+в: создавать
какое-либо положение. Ставить в затруднительное
положение. 3. ставить+пеодушевленное существительное:
располагать. Ставить книги в шкаф. 4. ставить+местои-
мение или существительное в дательном падеже:
считать что-либо. Ставить жене в вину. Ставить себе за
правило и т. д. Но моносемы не всегда обладают такой
грамматической отмеченностью и в этих случаях имеют
более чем двухчленную, более распространенную
формулу, так как двухчленное сочетание недостаточно и не
очень четко выявляет моносему. Так, слову страстный
толковые словари приписывают такие значения: 1.
Проникнутый сильным чувством, пылкий. Страстная жажда
(жизни, труда, борьбы). 2. Увлеченный. Страстный
охотник. Страстный игрок. 3. Способный к сильной
любви, проявляющий страсть. Страстная женщина.
Страстный поцелуй. Но если мы скажем Страстный человек,
то при отсутствии дальнейших уточнений мы легко
можем истолковать это выражение и в первом, и во
втором, и в третьем смысле. Следует отметить, что
смешение моносем иногда сознательно используется во
всякого рода каламбурах: Если ты не сумел найти себя, как
же тебя найдут другие. Книга так захватила его, что он
захватил книгу. Всем взял — умом, талантом, а кое с
кого взял и деньгами.
Рассматривая слово и его потенциальные соединения
с другими словами, выявляющие моносемы, обычно
говорят о многозначности (или полисемии) слова. Такое
рассмотрение есть рассмотрение в обратной перспективе,
которая подчеркивается еще манерой подавать
отдельные значения полисемантического слова описательно,
192

Создается впечатление, что употребление слов следует
этим описательным изображениям значений, которые
выступают в роли уже не описания, а предписания.
Невольно возникает ощущение первичности языковых
значений, из которых и складывается смысл предложения.
Между тем — еще раз подчеркнем — генетически
языковые значения, как и все прочие единицы языка,
вторичны и являются результатом разложения смысла
предложения как единицы речи. Именно поэтому было бы
более логично систематизировать лексическое хозяйство
языка не пословарно, а помоносемно. Словарь моносем
в своей совокупности способен предоставить в наше
распоряжение более или менее полное (в зависимости
от полноты словаря) описание семантической стороны
языка/ Он будет включать в себя единицы, из которых
(а отнюдь не из слов самих по себе) в действительности
составляются как псевдопредложения, так в
значительной мере и предложения — в порядке обратной отдачи
того, что было получено при разложении предложений.
В этом последнем случае требуется согласование не
только правил грамматического сочетания с правилами
соединения значений, но еще и согласование их
организации в предложения с потребностями общения,
привязанности к ситуации. Таким образом, если проводить
демаркационную линию между «правильными»
псевдопредложениями и собственно предложениями, то она
будет определяться различием между смыслом и
псевдосмыслом. Согласование значимого
содержания предложения с ситуативными
потребностями акта общения и образует смысл76.
Если такого согласования нет, то у
предложения (точнее, псевдопредложения), хотя
оно организуется по всем правилам языка,
наличествует только псевдосмысл. Это со-
Более подробно понятие смысла истолковывается в разделе
«Значение и смысл в деятельности общения» моей книги «Язык
и лингвистическая теория», Мм 1973. Схожим образом
определяет смысл и Н. И. Жинкин. Указывая, что «говоря более
строго, всякая речь ситуативна», он далее пишет: «Смыслом
мы будем называть такое информационное образование,
которое направлено на определенный предмет действительности»
(Н. И. Ж и н к и н. Интеллект, язык и речь. В кн.:
«Нарушения речи у дошкольников». М., 1972, стр. 13 и 20).
' R А Звегиниев
193

гласование требует обязательного участия мысли уже и
потому, что оно сталкивается с совершенно необозримым
множеством ситуаций и коммуникативных потребностей,
которые создаются не только беспрерывно
меняющимися «внешними» обстоятельствами, но и такими не
поддающимися никакому учету факторами, как характер
человека, его настроение, состояние здоровья, планы,
намерения и т. д. Все это невозможно предусмотреть
никакими правилами языка, и все это требует
обязательного участия мысли. Как раз это участие мысли
образует основу продуктивности речи, которая, охотно
в целях экономии интеллектуальной энергии пользуясь
«наигранными» моделями предложений, вместе с тем
легко выходит за пределы этих моделей и создает
образования, фактически находящиеся вне пределов правил
языка, но способные творить для него новые правила.
Это вновь подчеркивает первичность речи.
Совершенно очевидно, что «речетворчество» все же
не может быть безграничным и корректируется его
пониманием. Оно, следовательно, есть продукт
мыслительной деятельности как говорящего, так и слушающего,
поскольку слушающий ставит известные пределы
свободе «речетворчества». Следует думать, что способность
строить совершенно оригинальные предложения и
способность понимать их определяется не «механическими»
возможностями порождающего устройства, а лимитами
человеческой мысли (точнее, отдельных ее параметров),
работа которой не сводится к штамповке по
существующим правилам из конечного набора языковых единиц
множества псевдопредложений, но главным образом —
обращена на создание смысла (в приведенном выше
истолковании). Образование и преобразование по
существующим правилам «правильных» псевдопредложений—
дело само по себе немудреное, и его вполне можно
доверить машине или действующему на формальных
принципах генерирующему устройству. Иное дело создание
собственно предложений. Весь секрет создания
предложения заключается в указанном выше согласовании,
создающем условия для возникновения смысла.
Обратимся теперь к псевдосмыслу
псевдопредложения. Какие у нас основания отказывать
псевдопредложениям в смысле? И разве действительно они не имеют
смысла? Да и что это за такое явление — псевдосмысл?
J 94

В псевдопредложениях отсутствует согласование
организованных по правилам языка единиц языка с
потребностями акта общения, и поэтому они лишены
смысла. Это следует понимать и так, что они не требуют
работы мысли, не обладают продуктивностью и не
являются членами дискурса. Если произносить подряд
несколько псевдопредложений, то они производят
впечатление шизофренической речи. Получается нечто вроде
такого: Понравилось ли тебе варенье мамы? Он ходил
очень далеко. В доме' начался пожар. И почему ты
смеешься над этим? и т. д.
Но рассмотрим какое-либо из этих предложений в
отдельности, вне дискурса. Например: В доме начался
пожар. Разве оно бессмысленно? Вроде как нет. Но если
мы зададимся вопросом, почему оно представляется нам
осмысленным, мы, наверное, сможем ответить лишь
одно — потому, что оно «правильно», т. е. построено по
определенной модели, с правильным грамматическим
сочетанием и с правильным соединением значений
входящих в него слов. Может быть, мы еще добавим, что это
предложение закончено по мысли. Правда, это
«правильное» предложение лишено некоторых признаков
подлинного предложения, например, ситуативности. Но если уж
говорить о ситуативности, то ведь подлинное
предложение также можно изъять из ситуации, и тогда,
по-видимому, оно мало чем будет отличаться от
псевдопредложения также и в отношении смысла.
Здесь возможен лишь один безусловный ответ:
изъятых из ситуаций предложений не бывает. Изъятие
из ситуации предложения делается лишь в целях его
анатомизирования — установления моделей предложе-
I ния и выделения единиц языка разных нижележащих
уровней. Затем, располагая данными, полученными в
результате такого анатомизирования, мы можем
синтезировать искусственные псевдопредложения, не
ориентированные на потребности речевого акта, не
согласованные с этими потребностями и, следовательно,
лишенные смысла. «Смысл» таких «правильных»
псевдопредложений организуется по тем же рецептам, по каким
строится псевдопредложение. Это есть языковое, а не
речевое образование. Именно поэтому
псевдопредложение обязано быть правильным и законченным.
Собственно, именно грамматическая или, точнее, языковая пра-
/
195

вильность и законченность псевдопредложений
образует их «смысл» или, правильней сказать, псевдосмысл.
И, кстати говоря, правильность и законченность этого
порядка ставят весьма жесткие пределы
прокламируемому бесконечному множеству псевдопредложений. А к
предложению и его смыслу не приложимы такие
критерии, или, во всяком случае, они необязательны, так как
все же, как указывалось, наша речь предпочитает
использовать «наигранные» модели. Но в принципе
предложение сколь угодно может быть неправильным и
незаконченным и все же оставаться предложением, а его
смысл не может рассматриваться как правильный или
неправильный или как законченный или незаконченный:
ведь если смысл есть, он всегда законченный и всегда
правильный.
С правильностью и законченностью
псевдопредложений связано и другое их качество — их переводимость
в другие формы (трансформации), но при этом в
границах того псевдосмысла, который им свойствен. Более
того, эта переводимость кладется даже в основу
определения смысла предложений. Это — широко
используемый прием, и его применяют также и А. К. Жолковский
и И. А. Мельчук в своей действующей модели языка
«смысл-«—»-текст». «Смысл, — определяют они, — есть
то общее, что имеется у всех различных высказываний,
признаваемых и используемых носителями языка в
качестве равнозначных, или, короче, смысл есть инвариант
синонимичных преобразований (перифраз). Таким
образом, смысл предстает как конструкт — пучок
соответствий между реальными равнозначными
высказываниями»77. Подобного рода искусственный конструкт в
действительности образует не смысл, а псевдосмысл, и
только поэтому он допускает над собой манипуляции
преобразования в различные языковые формы. Так,
предложение из вышеприводимого текста 2: Он бросился
на волка и изо всех сил ударил его ногой можно, если
рассматривать его вне дискурса, как псевдопредложение с
псевдосмыслом, преобразовать следующим образом:
А. Он нанес ему удар ногой с напряжением всех сил,
после того как совершил бросок на волка.
77 А. К. Жолковский и И. А. Мельчук. К построению
действующей модели языка «смысл «-» текст», стр. 7.
196

Б. Совершилось нападение на волка, которое
завершилось нанесением им ему сильного удара.
В. Волку было нанесено увечье выскочившим суще-
ством мужского рода, которое использовало для
этого всю свою силу, и т. д.
Можно построить длинный ряд таких
преобразований, и все они будут сохранять инвариантный смысл—
конструкт. Но попробуем любое такое преобразование
подставить в дискурс (в текст 2) вместо того, которое
стоит там. Мы тотчас обнаружим, что оно не «лезет»,
не согласуется со всем дискурсом, который, наделяя, как
указывалось, смысл входящих в него предложений
качествами творческой продуктивности, вместе с тем
подчиняет его жестким ограничениям, определяемым теми
отношениями, которые существуют внутри дискурса и
которые в конечном счете являются перекрестными
отношениями парадигматики и синтагматики. Подстановка
в дискурсе вместо предложения какого-либо его
преобразования равносильна замене в слове одной морфемы
другой, равнозначной, в результате чего получались бы
|формы вроде козляника и куряника рядом с клубнятина
и ежевятина. Из всего этого следует, что собственно
смысл противится преобразованиям предложений.
Находясь в составе дискурса, предложение и его смысл
настолько слитны, настолько связаны друг с другом
внутридискурсными отношениями (которые, как
указывалось, есть вместе с тем выражение ситуативной
ориентированности), что не допускают отслоения друг от
друга и отдельных манипуляций над каждым из них. Это
особенно ярко проявляется в тех достаточно
многочисленных случаях, когда преобразования вообще
оказываются невозможными, даже если предложения
изымаются из дискурса. Попробуйте, например, подвергнуть
преобразованиям с сохранением смысла такое
предложение из текста 2, как Занимательная и поучительная.
Нельзя же считать его преобразованием форму
Поучительная и занимательная, как нельзя преобразованием
Ура! считать Банзай! или Виват!
Ни правильность, ни законченность не приложимы
и к односоставным предложениям. В самом деле, как
эти критерии приложить к таким предложениям, как
Холодно. Замечательно! Зима. Брр! Ужасно! и пр. А коль
скоро они уходят из-под власти этих критериев, нет ни-
197

каких оснований относить их к разным категориям —-
предложений и псевдопредложений. Такие предложения
могут быть только предложениями, приобретая свой
смысл на основе сформулированного выше принципа и
функционируя в составе дискурса как смысловое целое.
Рассмотрение же их в нормативных грамматиках и в
лингвистических исследованиях в одном ряду с
правильными и законченными псевдопредложениями основано
на явном недоразумении. Ведь в речи в качестве
односоставного предложения фактически может выступать
почти каждое слово, но это — только в речи, в
обязательном порядке связанной с ситуацией. И когда такое
односоставное предложение лишают ситуативности, оно
перестает быть предложением и превращается в слово.
Оно не может быть переведено в категорию
псевдопредложений именно потому, что лишено тех факторов,
которые образуют псевдосмысл, т. е. правильности и
законченности. Недаром односоставным предложениям
изобретают всякого рода приспособления, вроде
предикативности в «уме» или синтаксической парадигмы,
чтобы спасти их для псевдопредложений. Но все эти
приспособления — из арсенала речи, и использование их
применительно к языку совершенно неправомерно.
И вот тут мы подходим к центральному вопросу
данного раздела. Ведь при всем при том и языковые
значения (лексические и грамматические) и псевдосмысл
псевдопредложений в конечном счете производные
человеческой мысли. И недаром язык принято считать
исходным материалом для построения общения и воплощения
мысли, откуда и идут известные определения — язык
есть средство общения и оформления мысли. Правда,
можно сказать, что и топор или карандаш также
производные от человеческой мысли и обращение -с ними
также требует участия мысли, но | случае с единицами
языка все, конечно, обстоит значительно сложнее.
Проследим еще раз процесс становления плана
содержания языковых единиц — значений и
псевдосмысла — и постараемся быть при этом последовательными
при определении их отношений к человеческой мысли.
Когда происходит разложение первичной в акте
общения единицы — предложения, то одновременно
осуществляется и разложение смысла предложения. В
результате возникают единицы, определяемые как двухстд-
198

ронние сущности — знаки, обладающие планом
выражения и планом содержания. Мы знаем, что все
единицы языка суть абстрактные единицы (вспомним
приведенное выше определение, в соответствии с которым
язык есть абстрактная система, служащая целям
упорядочения фактов, наблюдаемых в речи). И до тех пор,
пока это качество абстрактности, обеспечивающее
возможность использования их универсальным образом в
пределах определенных границ сочетаемости,
сохраняется за единицами и их значениями, они остаются в
пределах языка. Это в одинаковой мере относится и к
соединениям (комбинациям) значений в составе
псевдопредложений, в результате чего возникает псевдосмысл.
Псевдосмысл, помимо всего прочего, потому и
псевдосмысл, что он также лишен конкретности и поэтому
остается все еще в пределах языка. Когда мы по всем
правилам языка конструируем псевдопредложение В
доме начался пожар, то его «смысл» столь же абстрактен
(и поэтому обладает столь же широким диапазоном
применения), как и значения отдельно взятых слов дом,
пожар, начинаться.
Только такой абстрактный псевдосмысл
псевдопредложений и допускает свое последовательное членение на
лингвистические единицы (лингвистические знаки) со
свойственными им значениями, характер которых
определяется их положением на соответствующем
лингвистическом уровне (см. об этом в («Предпосылках»). Не
будучи действительными единицами общения (а
составляя лишь потенции их), они не обладают тем сверхъязы-
ковым добавком, который, согласно Э. Бенвенисту,
переводит предложение из мира языка в «иной мир».
Подобной сегментации не допускает смысл предложений —
этого не допускает дискурс, членом которого является
предложение. Дискурс привязывает предложение к
ситуации, вне которой не существует смысла предложения,
и тем самым делает его уникальным, в чем, собственно,
и состоит упоминаемый выше сверхъязыковой добавок.
При всякой попытке подвергнуть смысл сегментации мы
сможем достигнуть только того, что уничтожим его.
Смысл предложений нельзя подвергать
непосредственному членению. Здесь требуется другая процедура.
Мы не будем здесь касаться техники разложения
смысла на значения. Разумеется, это делается отнюдь
199

не механическим образом и не изолированно для
каждого предложения. Точно так же и не в отрыве от
ориентации на позиции и функции классов единиц в составе
предложения, что само по себе уже предполагает
обращение к смыслу. Но первым актом на пути расчленения
смысла предложения на значения является его
выключение из дискурса и, следовательно, «отключение» от
ситуации (т. е. фактически переведение в категорию
псевдопредложений), точно так же как создание
предложения (а стало быть, и смысла) предполагает обратную
процедуру. Так мы получаем абстрактный псевдосмысл.
Изъятие предложения из дискурса и превращение его
в псевдопредложение означает переключение мира
мысли в мир языка, что сопровождается процессом абстрак-
тизации как самого смысла предложения, так и
значений составляющих его единиц. С этого момента мысль
теряет свою подвижность — фиксируется, как нечто
отрешенное от человека, существующее независимо от
него — в языке. Разложенная по лингвистическим
координатам синтагматических и парадигматических
отношений на разных уровнях, она может на основе этих
лингвистических координат синтезироваться, не достигая,
однако, качеств действительного смысла, а образовывая его
суррогат — псевдосмысл. Этот псевдо'смысл,
синтезированный по лингвистическим рецептам, предстает перед
нами в виде мысли как лингвистической категории.
2.16. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Выше была сделана попытка применить к выделению
предложений ту лингвистическую технику, которая
стандартно используется ныне для выделения единиц
всякого лингвистического уровня. В основе этой техники
лежат парадигматические и синтагматические
отношения. Как известно, синтагматические отношения есть
отношения между единицами, образующими в линейной
последовательности более сложные единицы, которые
переходят уже в вышестоящий уровень.
Парадигматические отношения есть отношения между единицами,
принадлежащими одному и тому же уровню и одному и
тому же формальному классу и допускающими замену
(субституцию) одна другой. Укладываются ли в эту
200

схему взаимозависимых отношений предложения?
Видимо, мы теперь располагаем некоторыми данными для
утвердительного ответа на этот вопрос. И даже больше:
мы можем отважиться на утверждение, что только
такой подход дает возможность разрешить загадку
извечной двойственности предложения и постигнуть
действительную его приводу.
Но это вовсе не значит, что тем самым мы сняли все
вопросы, связанные с предложением, и можем
благополучно почить на лаврах. То, что говорилось выше о
предложении как члене дискурса, и те разграничения,
которые были при этом сделаны, носят, разумеется,
предварительный характер. Они предлагают
принципиально новый подход к изучению предложения, но
требуют еще проверки на достаточно представительном
материале.
Существует общее научное правило, в соответствии
с которым каждая теория должна подвергаться строгой
проверке. Истинно научная методика не требует
безусловного приятия на веру теории. С тем, однако,
обязательным условием, что этот критический подход должен
носить доказательный характер и быть аргументирован
по всем научным правилам. В этом случае вскрытие
слабых сторон теории вовсе не означает ее тотального
крушения или немедленного требования тотчас
отказаться от нее. Абсолютно безупречных теорий в
лингвистике пока еще нет, и все теории, которыми располагает
лингвистика, должны находиться в одинаковых
условиях критической оценки. Если они достаточно
продуктивны, то любой критический аргумент только
способствует развитию их силы и оказывается на пользу им.
Если же предъявляемые теории обвинения такого
порядка, что снимают исходные посылки теории, то и в
этом случае наука не проигрывает. В подобной
ситуации это значит, что надо вновь отправляться в путь,
который в науке не имеет конца.
Пожалуй, даже сам ученый должен относиться к
своим теориям с известной долей здорового скептицизма
и, не отторгая от сердца свое детище, не закрывать
глаза на его возможные недостатки, стремясь по мере
своих сил устранить их. Если мы встанем на эту позицию,
то по поводу предложенного подхода к изучению
предложения обязаны будем сделать несколько дополни-
201

тельных замечаний. Пожалуй, самым кардинальным
дополнительным замечанием будет следующее.
Подключенные парадигматические отношения
позволяют вычленить предложение как «выделнмую единицу»,
вступающую в отношения уже на синтагматической
плоскости. Как это было показано на примере второго
текста, в отдельных случаях границы между
предложениями оказываются довольно гибкими. Например,
возможны варианты: Однажды Даша пустила теленка
гулять на поляну, а сама села под дерево читать книгу
или Однажды Даша пустила теленка гулять на поляну.
А сама села под дерево читать книгу. Гибкими, но не
произвольными. Они гибки постольку, поскольку
говорящий (или пишущий) волен рассматривать их как один
смысл или как два смысла. В зависимости от воли, а
точнее, от замысла говорящего (или пишущего) здесь
возникают и разные виды отношений — либо отношение
двух самостоятельных предложений, находящихся друг
с другом в синтагматической связи, либо отношение
одной единицы (одного предложения), выступающей как
целое в синтагматической связи, которую оно должно
иметь с другими членами дискурса. Оформившись в
качестве одного предложения или же получив статус двух
самостоятельных предложений, это высказывание уходит
от власти говорящего и должно подчиняться тем
законам, которые господствуют в дискурсе и которые будут
строиться по-разному соответственно тому,
устанавливается ли тут два или же одно предложение. Здесь уже
никакого произвола не может быть. Благодаря
дискурсу это высказывание (как одно предложение или как
два предложения) будет по рукам и ногам связано
парадигматическими отношениями. Различие этих
отношений для двух возможных вариантов представления
данного высказывания отлично демонстрируется тем
обстоятельством, что в случае установления в нем двух
предложений мы будем иметь дело уже с дискурсом,
а при толковании его как одного предложения
нужна еще связь с другими предложениями, чтобы
образовать дискурс и получить опору на
парадигматические отношения.
Эти рассуждения сохраняют свою силу и для
принципа неразложимости смысла (в противоположность
псевдосмыслу), и для операции субституции предложе-
202

ний в составе дискурса. И вот тут-то и возникают всякие
вопросы.
Первый из них связан с процедурой субституции, на
основе которой и выявляются парадигматические
отношения. Следует вспомнить, что субституция возможна
лишь между единицами одного формального класса.
Каким образом возможно произвести разбиение
предложений как членов дискурса на формальные классы?
Второй вопрос относится к правилам соединения
предложений на синтагматической плоскости в дискурс.
Существуют ли такие правила и какого они характера?
Создается впечатление, что в поисках ответов ка эти
вопросы мы уже вторгаемся в область мысли
(учитывая, в частности, ту гибкость границ между
предложениями, о которой только что была речь). Безусловно,
многое тут зависит от мысли и определяется ею. Но эта
мысль движется все же по лингвистическим рельсам и,
следовательно, должна согласовываться с правилами
движения, которые устанавливаются на лингвистических
трассах. Интересы мысли в предложении, его
ситуативной привязанности и отношений в составе дискурса
представляет смысл, но ведь он уже попал в силки
более или менее строгого (хотя все еще чрезвычайно
общего) определения. И это вселяет надежду, что, может
быть, и для ответов на поставленные вопросы возможно
будет найти опорные точки в лингвистических данных.
Выше уже указывалось, что сочетание смыслов
предложений в более сложные образования дискурса
строится не только на «мыслительном» их согласовании, что
оно предполагает или, точнее, идет параллельно с
согласованием параметров иного порядка, достаточно ясно
проявляющихся на лингвистической поверхности, — ви-
до-временных, модальных, стилистических,
прагматических, анафорических и иных согласований, В сети
подобного рода идущих параллельно согласований
получают свое разрешение все те двусмысленности,
многозначности и неясности, для распутывания которых
ныне, имея дело фактически с псевдопредложениями,
приходится спускаться в «глубинные структуры». Следует
отметить, что по сути дела в этом случае мы поступаем
против правил игры, устанавливаемых Н. Хомским в его
теории; так как при разрешении потенциальных
двусмысленностей «поверхностных структур» (т. е. в дейст-
203

вительности псевдопредложений) обращаемся к помощи
мыслительных средств «глубинных структур», средств,
которые являются принадлежностью предложения как
члена дискурса. Однако здесь возможны более
легальные пути. Наиболее правомерное свое выражение
переплетение согласований обоих порядков —
«мыслительного» и лингвистического — находит в пресуппозициях,
которыми наука о языке занялась в самое последнее
время и которые, надо надеяться, можно использовать
не только для разрешения тех неясных вопросов,
которые были сформулированы в настоящем разделе, но и
для всей проблемы предложения как члена дискурса в
целом.
Обратимся же теперь к рассмотрению пресуппозиций,
имея в конечном счете в виду все то, чему посвящена
настоящая книга.
а

3
ПРЕСУППОЗИЦИИ
3.1. «РАЗУМНЫЙ ГЛАЗ»
Сравнительно недавно бионики и психологи стали
употреблять понятие «разумного глаза», или «зрительного
мышления». Это понятие основывается на способности
человеческого глаза видеть мир как бы сквозь систему
нервных процессов, протекающих в мозге. Мир
физических предметов, окружающих человека,
воспринимается его зрением по определенным признакам — по
форме, по цвету, по яркости и т. д. Но эти предметы
опознаются «разумным глазом» также и как приятные или
неприятные, холодные или теплые, съедобные или
несъедобные, страшные или успокаивающие, т. е. как
наделенные такими свойствами, которые находятся вне
возможностей собственно зрительного восприятия. Во
многом еще загадочная для науки «разумность» глаза
состоит в том, что зрение оказывается как бы
способным проникнуть в невидимую суть видимых вещей. При
этом человеческое зрение позволяет иногда узнать и
такие качества предметов, которые вообще недоступны
непосредственному восприятию человеческих чувств, но
которые известны разуму.
Следует думать, что, когда человек воспринимает
доступные его зрению признаки, по которым опознается
(пилится) конкретный предмет, он соотносит его с уже
известной его разуму моделью этого предмета. Как пи-
205

шет Р. Л. Грегори, «по всей вероятности, восприятие
заключается в том, чтобы опознать настоящее с по-
мощью сведений, накопленных в прошлом»1.
Следовательно, всякое конкретное зрительное восприятие
осуществляется всегда через абстракцию (каковой является
модель). Модель же, через посредство которой
осуществляется опознание предмета, естественным образом
складывается не только из тех признаков, которые
способно поставить зрение, но также и из сведений,
доставляемых другими органами чувств. Таким образом,
модель является сенсорно-комплексным образованием, и,
когда мы воспринимаем предмет зрительно, соотнося
его с хранящейся в памяти абстрактной моделью, мы
одновременно воспринимаем и все другие признаки
предмета, которые включены в модель на основании других
сенсорных данных. Это и делает возможным «увидеть»
в предмете такие его качества и свойства, которые сами
по себе недоступны зрительному восприятию.
«Поскольку восприятие состоит в том, — пишет Р. Л. Грегори,—
что из сенсорных данных извлекаются сведения о не
ощущаемых непосредственно характеристиках
предметов, нет смысла настаивать, что воспринимаемые нами
представления о предметах, то есть наши основные
сведения о них, свободны от примеси абстракции. Мы не
только верим тому, что видим, но до некоторой степени
и видим то, во что верим» 2.
Понятие «разумного глаза» можно использовать как
аналогию и даже до некоторой степени как
теоретическую гипотезу для объяснения некоторых аспектов вос-
t приятия речи. Ведь мы также извлекаем (понимаем) из
1 отдельного высказывания значительно больше
информации, чем содержится в нем как в языковом
образовании. Конкретное его содержание мы воспринимаем
также через некоторые абстрактные модели. И мы верим
не только тому, что слышим (или читаем), но и слышим
(или читаем) в известной степени то, во что «верим»,
то, что подсказывается нам всей совокупностью нашего
опыта.
Все эти особенности восприятия речевого
высказывания не в малой степени можно объяснить через поня-
1 Р Л. Грегори. Разумный глаз «Наука и жизнь* 1W № 4
стр. 115
2 Там же, стр. 110
206

тие пресуппозиции. Это понятие родилось в недрах
логики, но в спорах представителей порождающей
семантики с адептами «стандартного» варианта
трансформационной теории (интерпретирующей семантики)
получило и лингвистическое хождение. Все более и более
укрепляясь в лингвистике, оно вместе с тем получает
самостоятельную, независимую от принципов
генеративной лингвистики научную ценность.
3.2. ПРЕСУППОЗИЦИИ В ФИЛОСОФИИ
Необходимость краткого экскурса в философское
рассмотрение проблемы пресуппозиции обусловливается не
только тем, что сама эта проблема родилась в недрах
философии, а затем уже перекочевала в лингвистику, но
также и тем, что в пресуппозиции как лингвистической
проблеме до сих пор явственно ощущаются ее
философские созначения и нередко нет четких разграничений
между одним и другим подходами. Этому смешению
философских и лингвистических интерпретаций
пресуппозиции немало способствует и то обстоятельство, что
лингвисты широко используют разработанную
философами терминологию и выделенные ими категории, не
очень-то заботясь о специальном определении их
понимания. Если к этому добавить, что и в пределах
философии категории и термины, связанные с
пресуппозицией, не имеют однозначного истолкования, то делаются
объяснимыми всякого рода недоразумения и
неопределенности, которые сопутствуют проблеме пресуппозиции
в лингвистике и даже делают ее до известной степени
аморфной.
В научный оборот пресуппозицию, по-видимому, ввел
Г. Фреге, который понимал под ней условия,
удовлетворение которых необходимо, чтобы высказывания с
утверждением, вопросом, повелением и т. д. понимались
как таковые. Но в основном теория пресуппозиции
была разработана усилиями тех английских ученых,
которые, по определению Т. Хилла3, образуют группу
«младших представителей анализа обыденного языка» и
составляют так называемое «оксфордское направление»
в аналитической философии. К ним относятся Дж. Ос-
Thomas E. Hill. Contemporary Theories of Knowledge. N. Y., 1961.
207

гин, Ст. Хэмпшайр, П. Стросон и др. Все они в
основном развивают идеи позднего Л. Витгенштейна
(периода «Философских исследований»), относящиеся к
изучению естественного («обыденного») языка и значения
условий его употребления для уяснения его природы.
Однако путь к пресуппозициям — довольно долгий
и сложный путь, и начинать его надо, видимо, с
различения между перформативными выражениями (или просто
перформативами) и констативными выражениями (или
констативами),проведенного Дж.Остином. Исходным
положением для выделения этих категорий является
утверждение, что для всякого понимания языка
фундаментальным является изучение и правильное понимание
речевого акта. В соответствии с этим утверждением
основными (базовыми) единицами речевой коммуникации
являются не выражения, слова или предложения,
рассматриваемые абстрактно как синтаксические или
семантические сущности, а конкретные продукты, или
«результативные» выражения речевого акта. Поскольку языковое
общение в обязательном порядке включает такого рода
конкретные продукты речевого акта, постольку
необходимо изучать тот вид деятельности, который можно
назвать говорением. При этом следует руководствоваться
тем положением, что говорение мы можем правильно
понять лишь в том случае, если мы знаем, что нужно
относить к истинному и что к ложному.
Отсюда и идет разграничение между
перформативами и констативами. Перформативы — это выражения,
равнозначные действию (или составляющие часть
действия). Когда, например, мы имеем дело с такими
выражениями, как:
(1) Я обещаю вам прийти.
(2) Я наименовываю тебя Жучкой.
(3) Я предупреждаю вас, что револьвер заряжен,
перед нами определенного вида деятельность,
выполненная в говорении. Выделяя перформативы, Остин
полагал, что он устанавливает четко определенный,
грамматически специфируемый класс «вещей», которые мы
можем делать в говорении и которые этим своим
качеством отличаются от констативов, т. е. констатирующих,
описывающих, утверждающих что-либо высказываний,
таких, например, как:
(4) Идет дождь.
208

(5) Иванов победил в соревновании.
Главным различием между перформативами и küü-
стативамп — с точки зрения тех посылок, которые
лежат в основе изучения речевого акта, — является то,
что, если в отношении констативов мы можем
установить их ложность или истинность, в отношении перфор-
мативов мы этого сделать не можем. К ним не применим
критерий истинности или ложности. Так,
применительно к предложению (1) легко установить, даю я
обещание или нет. Но это не дает нам никаких оснований
для того, чтобы определить выражение Я обещаю как
ложное или истинное. Я просто совершаю некоторое
действие — я обещаю, и поэтому вопрос о том,
выполню я свое обещание или нет, просто нерелевантен. Это
качество перформативов, ставящее их вне критерия
истинности/ложности, особенно четко проступает при
сравнении их с констативами. Например, в отношении
высказывания (4) мы можем сказать или задать вопросы:
Откуда вы знаете, что идет дождь? Что заставляет вас
полагать, что идет дождь? Да, вы правы. Нет, вы
ошиблись и т. д. Но попробуем поставить те же вопросы или
вынести аналогичные суждения в отношении
высказывания (1) Я обещаю вам прийти. Совершенно
очевидно, что замечания Откуда вы знаете, что вы обещаете?
Что заставляет вас полагать, что вы обещаете? Да, вы
правы, вы обещаете и т. д. будут явно неуместны и
абсурдны.
Однако в дальнейшем сам же Остин вынужден был
прийти к выводу, что невозможно провести четкое
отграничение перформативов от констативов и что очень
многое здесь зависит от конкретных условий
употребления выражений. Так, выражение (3) Я предупреждаю
вас, что револьвер заряжен можно истолковывать как
перформатив, поскольку Я предупреждаю равнозначно
действию, и как констатив, поскольку его допустимо
соотносить с фактом (что револьвер действительно
заряжен или же не заряжен) и тем самым установить,
является ли оно ложным или истинным. Остин пытался
найти и лингвистические (грамматические и
лексические) критерии для размежевания перформативов и
констативов, но пришел к заключению, что «наверное,
невозможно составить список всех потенциальных
критериев. Более того, они, вероятно, все же не смогли бы
209

отличить перформативные высказывания от
констативных, поскольку очень часто одно и то же высказывание
в разных случаях употребляется в обоих видах»4.
Поэтому в развитие этого разграничения Остин выдвигает
новое, выделяя речевые акты (locutionary acts), внере-
чевые акты (illocutionary acts) и речевоздействующие
акты (perlocutionary acts). К ним примыкает категория
внеречевых сил (illocutionary forces). Подчеркивая
преемственность новой типологии, Остин указывает, что
доктрина различения перформативных и констативных
высказываний относится к теории речевых и внеречевых
актов, как специальная теория к общей. Эта новая
типология учитывает определенные ограничения, которые
действуют и для пресуппозиции — в том числе и в
лингвистическом ее использовании. Она относится лишь к
прямым (не метафорическим или прочим переносным)
употреблениям и имеет дело лишь с «серьезными»
высказываниями, противопоставляемыми высказываниям в
драматических произведениях, чтении стихов,
преподавании языков и т. д. Эти ограничения надо постоянно
учитывать, так как с ними связан ряд принципиальных
вопросов.
Каким же образом трактуются категории новой
типологии? Сам Остин объясняет их следующим образом
(надо заметить, что другие ученые, например, П.
Строкой, Дж. Сёрл, Джонатан Коэн, вносят свои
коррективы в эти объяснения). Первое, с чем мы сталкиваемся,—
это речевой акт как продукт речевой коммуникации
(говорения). «Мы можем сказать, что выполнение
речевого акта в общем есть ео ipso (тем самым) выполнение
внеречевого акта... Когда мы выполняем речевой акт, мы
используем речь. Но каким именно образом мы
используем ее в данном конкретном случае? Ведь существует
множество способов или путей, которыми мы
используем речь, и для нашего акта представляет большое
различие, каким образом и в каком смысле мы
«употребляем» ее в данном конкретном случае. Мы можем
советовать, только предлагать или приказывать, мы можем
4 J. L. A u s t i n. How to Do Things with Words. London, 1962, p. 67.
Следует указать, что Э. Бенвенист в работе «Analytical
Philosophy and Language» (см. сб. его работ «Problems in
General Linguistics», Coral Gables, 1970) выделил лингвистические
и экстралингвистические признаки перформативов.
210

твердо обещать или же выражать лишь туманное
намерение и т. д. — и все это образует огромные различия.
Они в известной степени, хотя и в искаженном виде,
проникают и в грамматику, но мы будем обсуждать их
в терминах того, имеют ли некоторые слова (некоторые
высказывания) силу вопроса или же должны
рассматриваться как оценки и т. д.
Я объясняю выполнение акта в этом новом, втором
смысле как выполнение «внеречевого» акта, то есть
выполнение акта в говорении в противоположность
выполнению акта говорения. И я буду ссылаться на
рассматриваемую здесь доктрину различных типов
функций языка как на доктрину «внеречевых сил»5.
Но Остин выделяет еще один «смысл» говорения, при
котором выполнение речевого акта, а тем самым и вне-
речевого акта, есть выполнение акта еще одного вида.
Говорение обычно оказывает определенный эффект на
чувства, мысли или действия участников речевого акта.
Оказание этого эффекта может входить в намерения
говорящего, и выполнение его не может быть описано
ни в терминах речевого акта, ни в терминах
внеречевого акта, как они были определены выше. Выполнение
акта этого порядка Остин и называет выполнением р е-
чевоздействующего акта (или
перлокуцией). Подводя итоги своим, объяснениям категорий новой
типологии, основывающейся на доктрине внеречевых сил,
Остин пишет: «Первоначально мы выделили группу
вещей, возникающих в говорении. Суммируя их, мы
установили, что при этом мы выполняем речевой акт, что,
грубо говоря, эквивалентно произнесению некоторого
предложения с определенным смыслом и референцией,
а последнее в свою очередь примерно эквивалентно
«значению» в традиционном смысле. Затем мы
определили, что мы выполняем также внеречевой акт,
информируя, приказывая, предупреждая, то есть произно-
5 J. L. A u s t i n. Op cit, p. 99. Дж. Сёрл указывает, что к числу
английских глаголов, связанных с внеречевыми актами,
относятся: state, assert, describe, warn, remark, comment, command,
order, request, criticize, apologize, censure, approve, welcome,
promise и т. д. Остин утверждал, что в английском языке
существует спыше тысячи подобных выражений (см. J. S е а г 1 е.
What is a Speech Act? «Philosophy in America», ed by Max
Black. London, 1965, p. 221).
211

ся высказывания, которые имеют известную
(обусловленную) силу. В-третьих, мы можем выполнять также
речевоздействующие акты: то, чего мы
достигаем посредством говорения, — убеждение,
устрашение, принуждение, или даже удивление и введение в
заблуждение. Таким образом мы получаем три, если не
больше, различных смысла, или измерения
«употребления предложений» или «употребления языка»
(бесспорно, существуют также и другие)»6. Для иллюстрации
своих определений Остин приводит следующие примеры:
A. Речевой акт:
а. Он сказал мне: «Застрели ее» (имея в виду под
«застрелить» застрелить и относя «ее» к ней).
б. Он сказал мне: «Вам не следует делать этого».
Б. Внеречевой акт:
а. Он советовал мне застрелить ее.
б. Он протестовал против моего поступка.
B. Речевоздействующий акт (перлокуция):
а. Он заставил меня застрелить ее.
б. Он раздражал меня.
Понятие внеречевых сил ясно уже из того, что было
сказано выше, оно, как показывает само его название,
связано с внеречевым актом и указывает на возможные
способы выполнения внеречевого акта. Наиболее четким
образом рассказывает о нем Дж. Сёрл. Касаясь
замены Остином первоначального разделения выражений на
перформативы и констативы новым — на речевые и вне-
речевые акты, он пишет: «Как это первоначально было
изложено, это различие — между произнесением
предложения с определенным значением, в том смысле
«значения», который Остин характеризует как «смысл и
референция» (речевой акт), и произнесением предложения
с определенной силой (внеречевой акт). Это можно
проиллюстрировать следующим примером. Серьезное
прямое (буквальное) высказывание, произнесенное каким-
либо говорящим, I am going to do it («Я намереваюсь
сделать это») может быть (иметь силу) обещанием,
предсказанием, угрозой, предупреждением,
констатацией намерения и т. д. И все же предложение не является
неопределенным; оно имеет одно, и только одно прямое
(буквальное) значение. Оно имеет один смысл, и раз-
6 J. L. A u s t i n. Op. cit., p. 108.
212

личные произнесения его имеют одну и ту же
референцию. Таким образом, различные произнесения
предложения со своим прямым значением, обладая одной и
той же референцией, могут быть одним, и только одним
речевым актом. Но могут быть различные модусы
(tokens) одного речевого типа. Одни и те же высказывания
с одними и теми же смыслами и референциями могут
обладать рядом различных внеречевых сил, так как,
например, каждое из них в одном случае может быть
(иметь силу) обещанием, в другом случае —
предсказанием, в третьем — угрозой и т. д. Высказывания,
воплощающие различные модусы того же самого речевого
акта, могут представлять различные внеречевые типы»7.
По-другому, видимо, можно сказать, что речевые акты,
употребляемые различными способами с целью
выполнения намерений, которые не находят своего прямого
выражения в самом речевом акте, но всегда
сопутствуют ему, помещаясь, так сказать, во внеречевом
пространстве, воплощают в себе различные внеречевые силы.
Таким образом, внеречевые силы — это виды
внеречевых действий речевых актов. Речевые силы, однако,
следует строго отличать от тех продуктов выполнения
речевых актов, которые оказывается возможным достичь
посредством них. Как было сказано выше, в этом
последнем случае мы имеем дело с речевоздействующи-
ми актами (перлокуциями).
От этих внеречевых явлений, сопутствующих речевым
явлениям, прямой путь к пресуппозициям, т. е.
отношениям, которые существуют между лингвистическими
явлениями и внелингвистическими явлениями в речевом
акте. В самом общем виде можно утверждать, что
проблема пресуппозиций есть проблема внеречевых условий
речевых актов. То, о чем до сих пор говорилось и что
представлялось как возможность рассматривать речевой
акт одновременно и как внеречевой акт (с совокупностью
потенциальных внеречевых сил), поворачивается в
обратную сторону и начинает подвергаться рассмотрению
с точки зрения «молчаливых предпосылок» или
внеречевых условий, обеспечивающих правильное понимание
речевых актов или высказываний. Естественно, что для
7 J. S earl e. Austin on Locutionary and Illoeutionary Acts.
«Readings in the Philosophy of Language», ed. by J. Rosenberg and
Ch. Travis. New Jersey, 1971, p. 263.
213

философов важны те «молчаливые предпосылки»,
которые дают возможность судить об истинности или
ложности высказываний. Лингвистика во многом сохранила
эту главную ориентацию проблемы пресуппозиций, но,
как видно будет ниже, использует их и для других
целей.
Пожалуй, следует согласиться с той точкой зрения
(высказываемой, например, Ричардом Гарднером8), что
в философии не существует единой проблемы
пресуппозиций, лишь несколько видоизменяющейся в толковании
различных ученых, но есть несколько радикально
различных проблем с разным пониманием пресуппозиции, и
таким образом термин «пресуппозиция» выступает в
качестве своеобразного теоретического омонима.
Естественным образом для лингвиста важнее всего то
понимание пресуппозиции, которое послужило исходной
точкой для использования ее в науке о языке, и поэтому
речь в первую очередь должна идти о концепции
пресуппозиции П. Стросона.
Продолжая линию анализа речевого акта, его
возможных аспектов рассмотрения и соотнесения с теми
внеречевыми факторами, которые обусловливают
правильное употребление и понимание «говорения», П. Стро-
сон проводит разделение предложений и выражений
(под выражениями П. Стросон разумеет высказывания,
имеющие соотнесенность с отдельным единичным
объектом) на три группы:
A. Предложение (или высказывание),
Б. Употребление предложения (или высказывания),
B. Произнесение предложения (или высказывания).
Главное внимание сосредоточивается на явлении
произнесения, или, как говорит П. Стросон, не на том, «что
я говорю» (what I say), а «на моем говорении этого»
(my saying it), так как именно в этом случае самым
непосредственным образом имеет место отнесение
речевого акта к внеречевым явлениям. В основе анализа
лежит пресуппозиционная формула «X предполагает
(presupposes) Y». Поскольку вся эта аналитическая
механика связана с установлением истинности или
ложности высказываний, постольку эта исходная пресуппози-
8R. Gardner. «Presupposition» in Philosophy and Linguistics
«Studies in Linguistic Semantics», ed by CM Fillmore and
D. T. Langcndoen. N.Y., etc., 1971, p. 23.
214

ционная формула принимает более усложненный вид.
Определяя пресуппозиционные отношения, П. Стросон
пишет, что утверждение S пресуппозирует утверждение
S' тогда и только тогда, когда истинность или ложнооъ
S' является предварительным условием истинности или
ложности 5. Так как предложения и высказывания в
их соотнесении с объектами должны отвечать
определенным условиям соотнесения с объектами, необходимо
формулировать «правила отнесения». Они должны
отмечать «время и место утверждения, а также идентичность
утверждающего»9. В своей совокупности правила
отнесения, следовательно, образуют тот внеречевой субстрат,
включающий место, время, ситуацию, тождество
личности говорящего, все факторы,'связанные с участниками
речевого акта и т. д., которые необходимо учитывать для
правильного понимания сказанного.
Как уже указывалось, все эти условия «молчаливо
предполагаются», они находятся за пределами тех
явлений, которые до настоящего времени изучали лингвисты,
во внеречевом пространстве. Однако с недавнего
времени лингвисты стали проявлять все больший и больший
интерес к так называемым «скрытым категориям», не
получающим своего формального выражения в языке,
но все же присутствующим в нем. Возник вопрос о том,
действительно ли все эти внеречевые условия не
оставляют никаких следов на структуре языковых
образований и между «зримым» лингвистическим текстом и
«молчаливым» подтекстом не существует никакого
согласования и связи? Так возникла лингвистическая
проблема пресуппозиций.
3.3. ПРЕСУППОЗИЦИИ В ЛИНГВИСТИКЕ
Пресуппозиция в лингвистике еще не нашла своего
определенного места и находится в стадии
предварительных прикидок ее применения для решения проблем и
9 P. F. Strawson. Introduction to Logical Theory. London, 1952,
p. 211. Непосредственно рассматриваемым вопросам посвящена
работа П. Стросона «On Referring» («Mind», 1950, vol. IX,
№ 235). Краткое, но информативное изложение данных
проблем см. в кн.: А. Ф. Бегиашвили. Современная английская
лингвистическая философия. Тбилиси, 1965. См. также
А С. Б о г о м о л о в. Английская буржуазная философия
XX века. М., 1973.
215

войросов разного порядка. Она даже не имеет своего
достаточно однозначного определения и чаще всего
использует те определения, которые даются ей в
философии и которые, как указывалось, также настолько
отличаются друг от друга, что дают повод для
утверждения, что в действительности мы тут имеем дело с
разными проблемами. То же самое можно сказать и
относительно пресуппозиции в лингвистике. Это находит свое
выражение не только в том, что она получает свое
применение в разных областях и для разных целей, но и
в том, что основное внимание лингвистов направлено на
классификации пресуппозиций и выявление их рабочих
возможностей.
Как указывалось, философское определение
пресуппозиции, используемое также и в лингвистике, сводится
к тому, что под пресуппозицией следует понимать
условия, удовлетворение которых необходимо, чтобы
предложение в целом было утверждением, вопросом,
повелением и т. д. Если эти условия не выполняются, то
предложение признается неправильным, ложным,
неграмматичным, не соответствующим целям высказывания,
неуместным. Это определение пресуппозиции, восходящее к
Г. Фреге, имеет, однако, много вариантов. Например,
Э. Кинэн пишет: «В целом я рассматриваю
пресуппозиции предложения как те условия, которые необходимо
удовлетворять, чтобы предложение получило
буквальный смысл. Если, таким образом, эти условия не
удовлетворяются для некоторого предложения S, то тогда 5
либо не имеет никакого смысла вообще, либо
понимается не в буквальном смысле, например как шутка или
метафора» 10. Согласно Э. Кинэну, это общее
определение можно выразить в терминах основных
семантических понятий, употребляемых в математической логике,
т. е. истинности и логического следствия. В этом случае
мы получаем такое определение: предложение S
является пресуппозицией, в логическом смысле, предложения
S' тогда и только тогда, когда из S логически следует S'
и из отрицания 5 ~S тоже логически следует S'.
Другими словами, истинность S' является непременным
условием истинности или ложности S. Так, если S' не ис-
10 Е. L. Keen an. Two Kinds of Presupposition in Natural
Languages. «Studies in Linguistic Semantics», ed. by Ch Fillmore
and T. Langendoen, 1971, p. 45.
216

тинно, то S не может быть ни истинным и ни ложным
(и ему должна быть приписана третья, или
«абсурдная», значимость).
Ч. Филмор считает, что изучение природы
пресуппозиции связано с исследованием условий, при которых
говорящий на данном языке имплицитно знает, что он
уместно (т. е. соответственно заданиям коммуникации)
употребляет данные лингвистические формы. Отсюда его
определение пресуппозиций как условий, удовлетворение
которых необходимо для того, чтобы предложение могло
быть использовано в любой из его функций11. Как
видно, фактически Ч. Филмор считает, что теория языка
есть теория употребления языка, в которой
пресуппозициям отводится важная роль. Более лапидарным
определением пресуппозиций является определение А. Цви-
ки, согласно которому пресуппозиции суть условия
правильного употребления предложения 12.
Несколько с другой стороны подходят к
определению пресуппозиции те авторы, которые рассматривают
ее как некоторый обязательный фонд общих знаний,
предполагающий «предварительный договор» и
обеспечивающий правильное понимание речевой
коммуникации. В этом смысле определяет пресуппозиции А. Гросу
как информацию, которая заранее принимается
истинной 13. Модификацией этого определения является
определение Готтфрида Габриэля: «Под пресуппозицией
можно понимать «молчаливую предпосылку», если при
этом внести то ограничивающее замечание, что имеются
в виду только те предпосылки, которые необходимо
удовлетворить, чтобы высказывание можно было определить
как истинное или ложное. Таким образом пресуппозиции
отличаются от контекстуальных импликаций
(contextual implications)» 14.
Особенно много внимания уделяет проблеме
пресуппозиций Джордж Лакофф. Фактически на пресуппози-
11 Ch. Fillmore. Verbs of Judging: an Exercise in Semantic Dis-
cription. «Studies in Linguistic Semantics», p. 275.
12 A. M. Z w i с k y. On Reported Speech. «Studies in Linguistic
Semantics», p. 73.
13 A. G г о s u. On Perceptual and Grammatical Constrains. «Papers
from the Seventh Regional Meeting, Chicago Linguistic
Society». Chicago, 1971.
4 G. Gabriel. Kennzeichung und Presupposition. «Linguistische
Berichte», 1971, N 15, S. 27.
217

циях держится вся его концепция порождающей
семантики, отличающаяся от правоверной интерпретирующей
семантики Н. Хомского, как известно, тем, что она
отрицает необходимость обращения к понятию глубинной
структуры. Исходное определение пресуппозиции у
Дж. Лакоффа более или менее «стандартно». «Я
использую термин «пресуппозиция», — пишет он, — в
качестве означающего того, что должно быть истинным, чтобы
предложение было либо истинным, либо ложным» 15.
Несколько ниже он добавляет, что «предложение является
истинным, если истинны его пресуппозиции»16. Однако
Дж. Лакофф констатирует, что «естественный язык
употребляется для коммуникации в контексте, и всякий раз,
когда говорящий использует предложение своего языка
для совершения речевого акта — будь это утверждение,
вопрос, обещание и т. д., — он делает определенное
допущение относительно этого контекста» 17. Иными
словами, говорящий в обязательном порядке сталкивается с
зависимостями, которые (как мы увидим далее,
довольно вольно) Дж. Лакофф определяет как логические
зависимости. Таким образом, поскольку речь идет о
логических зависимостях, всякое предложение воплощает в
себе известную логическую форму. А «установление
логической формы предложения должно включать данные
о пресуппозициях данного предложения» 18, причем «пре-
суппозиционные отношения, если их определять строго,
могут существовать лишь между логическими формами
предложений, а не между поверхностными формами» 19.
Так логические зависимости отождествляются с пресуп-
позиционными зависимостями и, опускаясь в подтекст
(контекст) предложения, занимают место глубинных
структур Н. Хомского.
В этом и заключается основная доктрина
порождающей семантики. Сам Дж. Лакофф формулирует ее
следующим образом: «Порождающая семантика
утверждает, что в основе грамматической структуры
предложения лежит логическая форма этого предложения, и, сле-
15 G. Lakoff. Linguistics and Natural Logic The University of
Michigan, Ann Arbor, 1970, p. 131
16 Ibid, p 133.
17 Ibid., p. 30.
18 Ibid., p. 32.
19 Ibid., p. 31.
218

доватвльно, правила, соотносящие логическую форму С
поверхностной формой, и есть правила грамматики.
Если теория порождающей семантики правильна, то
отсюда следует, что изучение логической формы английских
предложений неотделимо от изучения грамматики»20.
Все это представляло бы поворот на хорошо известные
в истории лингвистики и исхоженные вдоль и поперек
дороги логистической грамматики, если бы не особое
понимание логической формы и логических отношений,
свойственное порождающей семантике. Выше уже
указывалось, что они отождествляются с пресуппозициями,
а пресуппозиции определяют ложность или истинность
предложения. Поскольку же пресуппозиции определяют
ложность и истинность на основе того, что должно
или может быть ложным или истинным с точки
зрения естественного отношения вещей, а точнее, с точки
зрения того, что представляется естественным с точки
зрения человеческого разума, постольку и сама логика,
лежащая в основе поверхностной структуры
предложения, получает наименование «естественной логики»
(natural logic). Толкуемая таким образом «естественная
логика» и ее языковое выражение принимают
космические размеры. «Естественная логика, рассматриваемая
совместно с лингвистикой, — пишет Дж. Лакофф, —
есть эмпирическое изучение природы человеческого
языка и человеческого суждения»21. Все изучение
предложений на основе пресуппозиций сдвигается в сторону
естественной логики. «Естественная логика есть теория,
теория относительно логической структуры предложений
естественного языка и регулярностей, управляющих
понятием правильной аргументации для суждений на
естественном языке. Таким образом, это теория
относительно человеческого разума, а не теория относительно
вселенной... Хотя естественная логика, если только она
сможет быть создана, не претендует на объяснение
вселенной, она сможет претендовать на объяснение того,
каким образом человеческие существа понимают
вселенную» 22.
В последние годы лингвистика все чаще и чаще
используется для решения всякого рода общих вопросов,
20 G. Lakoff. Linguistics and Natural Logic, p. 128.
21 Ibid., p. 126.
12 Ibid., p. 128.
219

ориентированных, в частности, на познание механизма
деятельности человеческого мышления23. В этом есть
свои бесспорные резоны. Но случается и так, что
решение частных вопросов почему-то принимает
онтологические масштабы. И тогда решение такого частного
вопроса упирается в решение всех мировых вопросов. А так
как это, конечно, невозможно сделать, то тем самым
снимается и аргументация решения рассматриваемого
частного вопроса. Нечто подобное произошло и с теорией,
которую выдвигает Дж. Лакофф. Эта теория требует,
чтобы «все релевантные обобщения относительно
отношений между логическими формами и поверхностными
формами были известны. Было бы смешно думать, что
это — практически достижимая цель, выполнимая в
ближайшие несколько столетий или вообще выполнимая...
Таким образом, ясно, что никто не способен успешно
создать полную естественную логику... Изучение
естественной логики образует программу, конца которой не
видно (как у большинства программ), и вопрос
заключается лишь в том, интересна ли эта программа»24.
Всякая программа, поднимающая все мировые вопросы,
разумеется, интересна, но она всегда сопровождается
другим вопросом — стоит ли ей заниматься, если она
совершенно бесперспективна и не сулит никакого
решения?
* Если попытаться суммировать все приведенные
(а также и неприведенные) определения пресуппозиции,
которые даются лингвистами в их работах, то такое
суммированное и обобщенное определение,
по-видимому, примет примерно такую форму: под
пресуппозициями следует понимать совокупность условий, которые
необходимо удовлетворить, чтобы:
а) сделать уместным употребление данной
структуры высказывания;
б) данное коммуникативное намерение (говоря
философским языком, данная внеречевая сила)
было эффективно воплощено в конкретном
высказывании;
Примером такой работы может служить статья: W. Chafe.
Linguistics and Human Knowledge. «Report of the Twenty—Second
Annual Round Table Meeting on Linguistics», Washington, 1971.
G. L a k о f f. Linguistics and Natural Logic, p. 55.
220

в) высказывание было правильно понято в сьоем
прямом смысле.
При этом, пожалуй, главная суть проблемы
пресуппозиций заключается в раскрытии указанных условий,
требующих своего удовлетворения. В зависимости от
того, как будут интерпретироваться эти условия, мы
получим разные виды пресуппозиций. Об этом будет
специально говориться ниже. Пока же мы отметим, что на
зависимость между условиями и ожидаемым эффектом
от удовлетворения их требований можно поглядеть и с
другой стороны. Учитывая то обстоятельство, что в
своей речевой деятельности человек, как правило,
стремится к тому, чтобы его максимально правильно поняли, он
сознательно или бессознательно стремится к
удовлетворению указанных требований. Следовательно, обычно в
поле зрения исследовательского анализа лингвиста
попадают высказывания, обладающие согласованностью
указанного характера. Именно такого рода
высказывания (или предложения) принято ныне называть
правильными или грамматичными. Отсюда следует, что
всякое правильное («согласованное») предложение
неизбежно несет некоторую (и при этом весьма
существенную, разнообразную и огромную) добавочную
информацию о тех условиях (как бы они ни раскрывались),
которым оно удовлетворяет. Так и возникает невидимый и
неслышимый подтекст у всякого видимого и слышимого
«текста». И, может быть, главная ценность проблемы
пресуппозиций заключается как раз в том, что она
делает возможной экспликацию этого подтекста.
Рассматриваемая с этой точки зрения проблема
пресуппозиций имеет своих явных предшественников в
понятийных категориях и в скрытых категориях, о. чем
ниже также будет сказано. Но она имеет несомненную
связь и с другими категориями и понятиями,
выдвигаемыми различными лингвистами в сравнительно недавнем
прошлом. Более всего она, видимо, сближается с тем,
что Ш. Балли называл диктумом и модусом.
Следует вспомнить, что разграничение между
диктумом и модусом у Ш. Балли обусловливается
логическим анализом предложения, но само понимание им
логики, или, точнее, логических отношений, очень
напоминает «естественную логику» Дж. Лакоффа. Ш. Балли
пишет: «Предложение — это наиболее простая возмож-
221

ная форма сообщения мысли. Мыслить — значит
реагировать на представление, констатируя его наличие,
оценивая его или желая. Иными словами, мыслить —
значит вынести суждение, есть ли вещь или ее нет, либо
определить, желательна она или нежелательна, либо,
наконец, выразить пожелание, чтобы она была или не
была...
Таким образом, мысль нельзя свести к простому
представлению, исключающему всякое активное участие
со стороны мыслящего субъекта.
Перенесемся теперь в область речевой деятельности
и спросим себя, какую наиболее логическую форму
может принять сообщение мысли. Очевидно, что это будет
форма, устанавливающая четкое различие между
представлением, воспринятыми чувствами, памятью или
воображением и производимой над этим представлением
мыслящим субъектом психической операцией...
Эксплицитное предложение состоит, таким образом, из двух
частей: одна из них будет коррелятивна процессу,
образующему представление (например, la pluie «дождь»,
une guerison «выздоровление»); по примеру логиков мы
будем называть ее диктумом. Вторая содержит
главную часть предложения, без которой вообще не может
быть предложения, а именно выражение модальности,
коррелятивной операции, производимой мыслящим
субъектом. Логическим и аналитическим выражением
модальности служит модальный глагол (например,
думать, радоваться, желать), а его субъектом —
модальный субъект; оба вместе образуют модус,
дополняющий диктум»25.
Все внимание Ш. Балли направлено на анализ
речевой деятельности, что у него эквивалентно выражению
в речи мысли в форме предложений—следует при этом
иметь в виду то широкое понимание мыслительной
деятельности, которое принимается Ш. Балли и которое
подчеркивает в ней субъективный момент отношения к
ситуации, составляющей содержание высказывания.
Используя термины философии обыденного языка, он при
этом фактически стремится выявить внеречевые силы и
способы их выражения, опираясь не на трехчленную ти-
25 Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы французского языка.
М., 1955, стр. 43—44.
222

пологию высказываний Остина, а на двухчленную
формулу диктума и модуса.
Проведенный Ш. Балли анализ приводит его к
заключению, что в полной форме отношения между дик-
тумом и модусом представлены только в эксплицитных
предложениях, но в имплицитных формах высказываний,
которые более характерны для речевой деятельности,
эти отношения уходят вглубь, исчезают с поверхности
языка и по сути дела принимают ту форму подтекста,
которая возникает при пресуппозиционных отношениях.
Ш. Балли на конкретном примере показывает, как в
имплицитных высказываниях загоняются вглубь
отношения, характерные для полных, эксплицитных форм
высказывания. «Предположим, — пишет он, — что кто-
то, кому мешает шум, производимый кем-либо другим в
комнате, где он работает, решил избавиться от этого
надоедливого человека и приказывает ему оставить
комнату. Вот несколько форм, какие может принять это
приказание:
1. Je veux (fexige) que vous sortiez «Я хочу
(требую), чтобы Вы вышли».
2. Je vous ordonne (vous intime l'ordre) de sortir
«Я Вам приказываю (предлагаю) выйти».
3. II faut que vous sortiez «Вам нужно выйти».
4. Vous devez sortir «Вы должны выйти».
5. Sortez! «Выйдите!».
6. A la porte! «За дверь!».
7. Ouste! «Boh!».
8. Жест, указывающий на дверь, и мимика лица,
выражающая требование с оттенком раздражения.
9. Нарушитель спокойствия попросту изгоняется из
комнаты»26.
В качестве комментария к этим примерам Ш. Балли
добавляет: («Рассмотрев эти примеры, мы вынуждены
констатировать два момента: а) при переходе от одного из
этих типов к другому та или иная часть логического
высказывания растворяется в другой или исчезает из
произносимого высказывания; б) тем не менее, ум
легко восполняет недостаточность выражения, притом без
какого бы то ни было ущерба для сущности высказыва-
26 Ш. Б а л л и Ук соч , стр. 49
223

ния»27. Подходя к этим примерам с точки зрения
проблемы пресуппозиции, мы бы сказали, что они отлично
демонстрируют, каким образом можно выраженные в
структуре и в семантике высказывания содержательные
элементы переводить в пресуппозиции этого
высказывания, которые легко «считываются» с подтекста и входят
в число обязательных условий, которыми определяется
«знание» языка. К этому следует добавить, что эти
содержательные элементы, которые Ш. Балли именует
«частью логического высказывания», допустимо
интерпретировать только в том смысле, в каком Дж. Лакофф
интерпретирует «естественную логику», так как (в чем
легко убедиться) уходящие в подтекст
(превращающиеся в пресуппозиции) содержательные элементы или
«части логического высказывания» вовсе не носят строгих
логических форм, а обусловлены ситуативными и
субъективными зависимостями.
Говоря об отношениях между модусом и диктумом в
эксплицитном предложении и связывая рассмотрение
этих отношений с процессом актуализации в речи
представлений (что по сути дела и является главным
предметом всей его книги), Ш. Балли указывает, что
представление является объектом, оправданием, целью
мыслительного акта представления, в то время как модус —
это субстрат представления. «Поэтому будем называть
модус темой, а диктум — поводом эксплицитного
высказывания»28. Это уже не что иное, как тема и рема
актуального членения. Обе эти категории — тема и
рема—даже определяются сходные образом. П. Вахек
приводит в своем «Словаре» следующее их определение
В. Матезиусом: «...Основные элементы актуального
членения предложения — это: а) исходная точка (основа)
высказывания, то есть то, что является в данной
ситуации известным или по крайней мере может быть
легко понято и из чего исходит говорящий, и б) ядро
высказывания, то есть то, что говорящий сообщает об
основе высказывания»29. В дальнейшем эта исходная
точка высказывания или основа стала именоваться темой
(в другой системе терминологии — предметом или по-
27 Ш. Балли. Ук. соч., стр. 49.
18 Там же, стр. 46.
89 И. Вахек. Лингвистический словарь Пражской школы М, 1964,
стр. 256.
224

водом высказывания — topic), а ядро — ремой (или
соответственно комментарием — comment).
Актуальное членение не имеет единого толкования.
Различные исследователи не только по-разному
понимают его, но и по-разному осуществляют, но все же в его
основе лежит то неизменное общее положение, что оно
отражает коммуникативную сущность речевого общения
и обусловливается коммуникативными заданиями (вне-
речевыми силами), которые устанавливают особые
отношения между компонентами предложения, причем
коммуникативные задания, как правило, остаются за
пределами данного предложения — присутствуют в нем в
форме, не получающей всегда собственно языкового
формального выражения. Так, И. Ф. Вардуль приводит
такой пример. Высказывания Петр уехал в Москву
(как ответ на вопрос Что сделал Петр?), Петр уехал
в Москву (как ответ на вопрос Кто уехал в Москву?) и
Петр уехал в Москву (как ответ на вопрос Куда уехал
Петр?) с формально-языковой точки зрения — одно
предложение (подлежащее — Петр, сказуемое — уехал,
обстоятельство места — в Москву), а с точки зрения
актуального членения — это три разных предложения
(в первом Петр — тема, уехал в Москву — рема, во
втором уехал в Москву — тема, а Петр — рема и т.д.) 30.
Такого рода анализ и приводит И. Ф. Вардуля к
заключению о том, что подобного вида членения принадлежат
к разным уровням.
В диктуме и модусе, теме и реме мы имеем дело с
двучленной структурой отношений или зависимостей.
Следует отметить, что и проблема пресуппозиций также
иногда укладывается в такого рода дихотомическую
структуру и предстает в виде отношений между фокусом
и пресуппозицией. О них говорит Н. Хомский в
последних своих работах, разумея под фокусом предложения
ту его часть, которая представляет новую информацию
и часто маркируется ударением, а под пресуппозициями
предложения — те прямо не выражаемые утверждения,
которые принимаются в качестве истинных для данного
предложения.
Как указывалось в самом начале настоящей части
книги, проблема пресуппозиций в лингвистике стимули-
30 И. Ф. В а р д у л ь. К обоснованию актуального синтаксиса Сб.
«Язык и мышление». М, 1967, стр. 116.
о В А. Звсгинцсв
2ft5

ровалась рассмотрением ее в современной
лингвистической философии. Приведенные данные показывают, что
пресуппозиции пришли в лингвистику на уже
подготовленную почву. Таким образом, у пресуппозиций не
только сомнительные философские связи, способные
привести в смущение некоторых ученых, но и вполне
респектабельное лингвистическое прошлое, которое, как
это будет видно из дальнейшего изложения, далеко не
исчерпывается приведенными фактами.
3.4. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ И ВИДЫ (КАТЕГОРИИ)
ПРЕСУППОЗИЦИЙ
Пресуппозиции используются весьма свободно и для
решения большого количества самых разнообразных, но
по преимуществу частных проблем. Эта свобода,
разумеется, обусловливается далеко не сходным
толкованием пресуппозиций и определением их существа.
Пожалуй, именно это последнее обстоятельство более всего
ответственно за ту неоднородность и даже
непоследовательность в лингвистических исследованиях с учетом
пресуппозиций, которые наблюдаются не только у разных
авторов одного и того же «лагеря», но даже у одного и
того же автора в различных его работах. Это
обстоятельство не могло не привлечь внимания к некоторым
общим вопросам. Чарлз Озгуд следующим образом
суммирует возникшие при этом контроверзы31. Занятия
пресуппозициями прежде всего привели к дебатам
(также и среди лингвистов) относительно природы этого
явления. Являются ли пресуппозиции лингвистическими
по своей природе (предшествующими, если даже и
имплицитно, предложениям) или же они суть
психологические феномены (мыслительные состояния или наборы)?
Морган (в своей работе «Замечания о семантике», 1969)
утверждает, что многие виды пресуппозиций выступают
в форме ранее предшествующих предложений, и для
того, чтобы правильно описать эти пресуппозиции, их
нужно представить в виде дерева, расположенного слева от
31 Ch. Osgood. Where do Sentences Come from: «Semantics. An
Interdisciplinary Reader in Philosophy, Linguistics and
Psychology», ed. by D. Streinberg, 1971, pp. 499—502.
226

разбираемого предложения. Сам Ч. Озгуд считает, что
раскрытие пресуппозиций того или иного предложения в
виде левостороннего дерева предшествующих
предложений (что и должно придать пресуппозициям собственно
лингвистический облик) — слишком сложная и
неэкономичная процедура даже для понимания относительно
простых предложений. Больше оснований предположить,
что в речевом акте говорящий и слушающий разделяют
некоторые общие ситуационные (перцепционные) знаки,
воплощающиеся в пресуппозициях. Ч. Озгуд приводит
высказывание Ч. Филмора о том, что подобного рода
пресуппозиции мы можем извлечь из некоторых
структурных и семантических характеристик
рассматриваемого предложения, но это высказывание Ч. Филмора не
очень согласуется с той его поправкой, что некоторые
из подобного рода характеристик в действительности
обусловливаются предусловиями употребления
предложений. Иными словами, лингвистическая природа
представлений, предшествующих (форме и содержанию
предложений, носит в ряде случаев сомнительный
характер.
Так, Дж. Лакофф, объясняя, почему не может быть
правил употребления some — any, утверждает, что нечто,
что наличествует только на наиболее абстрактных
уровнях грамматики, должно участвовать в определении
формы, которую должны принимать поверхностные
структуры. В соответствии с этим, когда употребляется some,
пресуппозиции по необходимости позитивны, а когда
употребляется any, они должны быть негативны или
нейтральны. Вывод, кстати говоря, которым давно и
обычно объясняется альтернативное употребление some
и any в практических грамматиках английского языка.
Впрочем, Лакофф добавляет, что в выборе some или
any находят свое отражение также убеждения и
ожидания говорящего (показывая это на примерах) и
соответственно меняется значение предложений.
Продолжая эту линию своих рассуждений, Дж. Лакофф и
приходит к уже приводившемуся выше заключению, что
пресуппозиционные отношения имеют место между
логическими формами предложения, а не между
поверхностными формами предложения. В развитие этого
утверждения он и выделяет типы предложений с различными
видами пресуппозиционных отношений. Так, он выделя-
8*
227

ет транзитивные и нетранзитивные пресуппозиционные
отношения, пресуппозиции первого порядка и
пресуппозиции второго или более высокого порядка. Все эти
различия могут быть показаны на следующих примерах,
приводимых Дж. Лакоффом.
Рассмотрим случаи, когда одно предложение
предполагает (пресуппозирует) другое предложение:
(1) a. Few men have stopped beating their wives.
Немногие мужчины перестали бить своих жен.
б. Some men have stopped beating their wives.
Некоторые мужчины перестали бить своих
оюен.
в. Some men have beaten their wives.
Некоторые мужчины били своих жен.
(\)а пресуппозирует (1)6, а (1)6 в свою очередь
пресуппозирует (1)в. Далее оказывается, что (1)а
пресуппозирует также (1)в. Таким образом, становится ясным,
что пресуппозиционное отношение может быть
переходным (транзитивным). Если S\ пресуппозирует
(предполагает) 52, a S2 пресуппозирует S3, тогда Si
пресуппозирует S3. (1)6 обозначается как пресуппозиция
первого порядка по отношению к (1)а, а (1)в — как
пресуппозиция второго порядка по отношению к (1)а.
Следовательно, пресуппозиции первого порядка надо отличать
от пресуппозиций второго или более высокого
порядка32. При этом пресуппозиции могут быть «погашены»
посредством так называемых «квалификаций», или
квалифицирующих фраз. Так,
(2) Few men have stopped beating their wives, if any
at all have.
. Немногие мужчины перестали бить своих жен,
если кто-либо вообще перестал бить
состоит из (1)а и квалифицирующей фразы if any at all
have (если кто-либо вообще перестал бить),
приставленной к (1)а. Хотя (1)а пресуппозирует (предполагает)
(1)6, в (2) эта пресуппозиция отсутствует. По
наблюдению Дж. Лакоффа, квалифицирующие фразы способны
«гасить» пресуппозиции только первого порядка.
Хотя как будто Дж. Лакофф готов признать за
пресуппозициями лингвистическую природу, приведенные
примеры, так же как и общетеоретические его рассуж-
82 G. L a k о f f. Linguistics and Natural Logic, pp. 32—33.
228

дения, приведенные выше (3.3), не позволяют с
большим доверием отнестись к этому допущению. Его
допущение может быть принято только в рамках того
широкого и достаточно свободного понимания логики
(«естественной логики») и соответственно столь же
широкого и свободного понимания того, что относится к
лингвистическим явлениям, которые свойственны всей теории
порождающей семантики.
Больше определенности мы встречаем у тех ученых,
которые настаивают на нелингвистической, понятийной
природе пресуппозиций. Изложение их позиции также
дает указанная выше статья Ч. Озгуда.
Так, Джеймс Макколи, обсуждая характер
индексации (в связи с теорией интерпретирующей семантики
Н. Хомского), отмечает, что «индексы существуют
скорее в мыслительном мире говорящего, чем в реальном
мире,., и именные фразы, используемые говорящим,
исполняют функцию, сравнимую с функцией постулатов
и определений в математике: они констатируют
качества, которыми, как допускает говорящий, обладают
понятийные единицы, включаемые в речевой акт»33.
А. Шлезингер (в работе «Производство высказываний
и овладение языком») строит даже общую теорию
употребления »языка, в соответствии с которой
нелингвистическая «интенционная» система предшествует
собственно лингвистическим операциям. В этой теории
явственно ощущается привкус философского
рассмотрения речевого акта, как оно было изложено в кратком
виде выше.
Как и следовало ожидать, особенно настойчиво
подчеркивают внелингвистический характер явлений,
подобных пресуппозициям, психологи. Например, Джеймс
Диз (в работе «Поведение и факт», 1969) говорит о
«понимании», возникающем, когда слушающий получает
внешнюю информацию (лингвистическую или
перцепционную), которая должна соответствовать
некоторым концептуальным категориям, образующим
абстрактную структуру интерпретации. По мнению Диза, и на
кодирующей стороне изначальная мысль,
осуществляющая лингвистическую интерпретацию, не может быть
сама по себе лингвистического характера. В качестве
Ch. О s g о о d. Op. cit., p. 500.
229

первичных мыслительных категорий, выводимых из
лежащих в их основе перцепционных отношений,
выступают такие структурно-образующие качества, как
группировка, контраст, тождественность и классификация,
определяемые в терминах суперординации и
субординации 34.
Несмотря на эти разногласия в определении
природы пресуппозиций, Ч. Озгуд готов согласиться с тем, что
пресуппозиции действительно влияют на структуру
предложений, и, как говорит Ч. Филмор, «всякое полное
Грамматическое описание языка во многих случаях
нуждается в обращении к пресуппозиционным фактам»35.
А если с пресуппозициями невозможно совладать с
помощью строго лингвистических конструкций и правил,
то естественно возникает вопрос о правомерности
отнесения их также и к психолингвистическим явлениям.
Впрочем, надо отметить, что уже достаточно
многочисленные работы, использующие понятие
пресуппозиции, отнюдь не всегда задаются глубокомысленным
вопросом о природе пресуппозиций и занимаются
рассмотрением значительно более скромных и конкретных
вопросов. Лишь иногда они поднимают достаточно общие
вопросы. Для получения общего представления об этих
работах вкратце упомянем о некоторых из них.
Пауль и Кэрол Кипарские36 задались целью
показать, что выбор форм дополнения во многом
определяется базисными семантическими факторами, и в частности
пресуппозициями. В зависимости от того, принимается
дополнение в предложении в качестве истинного или
ложного, изменяется синтаксическая форма, в какой
дополнение может проявляться в поверхностной структуре.
Для своего анализа авторы выбирают два ряда
предикатов, которые по своей семантике являются «фактивны-
ми» («утверждающими») или «нефактивными» («неут-
верждающими»). В качестве фактивных предикатов
выступают significant, relevant, matters, counts и т. д., а
нефактивных— likely, possible, seems, appears, turns out
и пр.
84 Излагается по указанной работе Ч. Озгуда, стр. 501.
35 Ch. Fillmore. Verbs of Judging: An Exercise in Semantic
Description. «Papers in Linguistics», 1969, p. 98.
;e Paul К i p a r s k у and Carol К i p a r s k y. Fact. «Progress in
Linguistics». Ed. by M. Bierwisch and K- Heidolph, The Hague. 1970.
230

В качестве примеров могут служить предложения:
фактивное — It is significant that he has been found
guilty. Важно, что он был признан виновным,
нефактивное — It is likely that he has been found
guilty. Кажется, что он был признан виновным.
По своей поверхностной структуре оба эти
предложения представляются тождественными, но как только
мы заменяем придаточное с that другими формами
выражения, возникают систематические различия,
определяемые фактивным и нефактивным содержанием
предикатов, т. е. суждениями о ложности или истинности
лежащих в их основе пресуппозиций. Авторы приводят
много примеров такого рода различий (из-за экономии
места их невозможно воспроизвести здесь) и делают
общий вывод, в соответствии с которым есть все
основания постулировать несколько различных базовых
структур, различие которых (хотя они посредством
трансформаций сводятся в синтаксическую парадигму
семантически эквивалентных поверхностных структур)
располагается по меньшей мере по двум семантическим осям
и зависит от суждения говорящих относительно
содержания предложения в функции дополнения, т. е. от
определения этого содержания как фактивного
(истинного) или нефактивного (ложного).
Близко к работе Кипарских примыкает статья
Ф. Нейфельда37, в которой прослеживается зависимость
между главным предложением и придаточным с that,
зависимость, определяемая истинностью или ложностью
пресуппозиции. Он использует эту зависимость для
определения грамматичности предложения и констатирует,
что предложение признается неграмматичным, если одна
его часть А находится в противоречии с лежащей в
основе второй части предложения Б пресуппозицией.
Вопроса о грамматичности предложения и связи
этого понятия с пресуппозицией касается более подробным
образом Дж. Лакофф. Он утверждает, что «во многих
случаях бессмысленно говорить о правильности или
грамматичности предложения в изоляции. Вместо этого
надо говорить об относительной правильности или
относительной грамматичности. В этих случаях предложение
F. N с u f e 1 d. Grammar and Presupposition. «The English Record»,
1970, vol. XX, N 4.
231

оказывается правильным только относительно
определенных пресуппозиций о природе мира. В этих случаях
пресуппозиции систематически соотносятся с формой
предложения, хотя они могут и не проявляться
открыто»38. Свое утверждение Дж. Лакофф подтверждает
примерами употребления who или which, которыми
начинаются относительные придаточные предложения.
В зависимости от того, к какому предмету —
одушевленному или неодушевленному — относятся эти
местоимения, употребляется либо who (при одушевленном
предмете), либо which (при неодушевленном предмете).
Однако это правило требует уточнения. Различия в
употреблении who и which определяются не только
пресуппозицией об одушевленности и неодушевленности, но
и тем, имеем ли мы дело с человеческим или
нечеловеческим (хотя и одушевленным) существом.
Соответственно:
(3) a. The human creature who I was fighting with
was large.
Человеческое существо, с которым я борол-
ся, было большим.
б. *The human creature which I was fighting
with was large.
Человеческое существо, с чем я боролся,
было большим.
(4) а. * The canine creature who I was fighting with
was large.
Собачье существо, с которым я боролся,
было большим.
б. The canine creature which I was fighting with
was large.
Собачье существо, с чем я боролся, было
большим.
(К сожалению, русский эквивалент примера (4) не
воспроизводит особенностей английского употребления).
Дальнейший анализ, однако, показывает, что
пресуппозиция о том, с каким существом мы имеем дело —
человеческим или нечеловеческим, — недостаточна. Это
свидетельствуется примерами (русские эквиваленты
также не передают особенностей английского оригинала):
38 G. Lakoff. Presupposition and Relative Well-Formednes
«Semantics. An Interdisciplinary Reader in Philosophy, Linguistics and
Psychology», p. 329.
232

(5) My cat, who believes that I'm a fool, enjoys tbr-
menting me.
Мой кот, который полагает, что я глуп, любит
мучить меня.
(6) * My cat, which believes that I'm a fool, enjoys
tormenting me.
Мой кот, что думает, что я глуп, любит
мучить меня.
«Таким образом, — заключает Дж. Лакофф, — who,
по-видимому, относится не просто к человеческим
существам, но к индивидам, которые считаются
интеллигентными, независимо от их родовой принадлежности.
Суждения о правильном употреблении who варьируются в
зависимости от представлений говорящего по этому
поводу»39. Кристоф Гуткнехт приводит добавочные
аргументы в пользу этого вывода40.
Р. Лакофф рассматривает в своей статье
употребление if, and, but {если, и, но) с точки зрения лежащих в
их основе пресуппозиций41. Она приходит к выводу, что«
для употребления указанных союзов необходимо
наличие общей темы (common topic). Эта тема может
получать явное выражение во внешней структуре
предложения или же выводиться из более или менее сложнога
комплекса пресуппозиций и дедукций. Во всех
случаях, когда необходимо учитывать виды внешних
структур, включающих данные союзы, мы должны
обращаться в наших грамматических описаниях к понятиям
пресуппозиции и дедукции. Существует определенная
«иерархия естественности» у пресуппозиций и дедукций.
Некоторые из них являются универсальными или, во
всяком случае, широко распространенными в пределах
данной культуры, другие сводятся к некоторому субклассу
или даже идеолекту (т. е. ограничиваются всего лишь
одним говорящим). Чем более широка пресуппозиция,,
тем легче принимается употребление союзов
слушающим. Отсюда следует, что известные предложения,
которые на первый взгляд представляются
грамматичными (правильными), оказываются странными и непосле-
39 G. Lakoff. Op. cit., p. 333.
40 Ch. Gutknecht. Presupposition als ein Kriterium für Gramma-
tikalität von Sätzen. «Linguistische Berichte», 1971, N 15.
41 R. Lakoff. Ifs, And's and But's about Conjunction. «Studies in
Linguistic Semantics».
233

довательными (не принимаются слушающим), а другие,
которые представляются двусмысленными, имеют лишь
одно обычное «прочтение» (reading). Так:
(7) John has a Ph. D. in linguistics and he can read
and write.
Джон кандидат наук по лингвистике, и он умеет
читать и писать.
(8) Felix is a cat and he has four paws.
Феликс является котом, и у него четыре лапы
представляются непоследовательными, так как
«широкая» (по сути дела, универсальная) пресуппозиция,
основанная на знании мира и связанная с первыми
половинами данных предложений, делает пустыми вторые их
части. С другой стороны,
(9) John has a Ph. D. in linguistics and he can't read
or write.
Джон кандидат наук по лингвистике, и он не
умеет читать или писать
представляется странным предложением, так как в нем
пресуппозиция одной части противоречит пресуппозиции
другой части, но именно потому, что здесь нет «пустой
дедукции», употребление сочинительного союза and (и)
здесь оправданно, и при всей своей
непоследовательности предложение в целом принимается слушающим. На
основе подобных наблюдений Р. Лакофф выделяет два
типа употребления разбираемых союзов —
симметрический и асимметрический — и устанавливает их
координационные отношения с or, since, although (или, по-
скольку, хотя). Таким способом выявляется «скрытая
грамматика» употребления союзов.
Наконец, чтобы закончить демонстрацию конкретных
способов применения пресуппозиций для решения
некоторых грамматических проблем, обратимся к одной из
работ Ч. Филмора, который уделяет проблеме
пресуппозиций много внимания и концепция которого по этому
поводу зародилась уже в рамках его «падежной
грамматики» (case grammar) 42. Основная идея «падежной
грамматики» Ч. Филмора определяется им в следующих
42 Ch. Fillmore. The Case for Case. Universals in Linguistic
Theory. Ed. by E. iBach and R. Harms, № 4, 1968. Изложение
существа «падежной грамматики» Ч. Филмора см. в статье:
Н. Д. Арутюнова Проблемы синтаксиса и семантики в
работах Ч. Филмора. «Вопросы языкознания», 1973, № l\
234

словах: «Падежные понятия охватывают набор
универсальных и, быть может, врожденных понятий, которые
идентифицируют определенные типы суждений
человеческих существ о событиях, происходящих вокруг них,
суждений, устанавливающих, кто сделал это, что при
этом случилось и что от этого изменилось»43.
Фактически падежи у Ч. Филмора выступают как набор неко-.
торых функций, или, точнее, понятийных категорий, и
грамматика сводится к правилам реализации их в
поверхностной структуре. От падежных понятий,
обладающих универсальным и даже врожденным характером, к
пресуппозициям — один шаг, и Ч. Филмор сделал его
в последующих работах. Печальная разобщенность,
существующая еще между лингвистическими
исследованиями разных стран, дала возможность проглядеть тот
бесспорный факт, что «падежная грамматика» Ч.
Филмора идет параллельно некоторым советским работам и,
в частности, во многом дублирует идеи С. Д. Кацнель-
сона, которые в сконцентрированном и наиболее четком
виде изложены в последней его книге «Типология языка
и речевое мышление». Чтобы не быть голословным в этом
утверждении, достаточно привести следующее
высказывание из этой книги С. Д. Кацнельсона, появление
которой следует оценивать как одно из самых крупных
событий в советской лингвистике последних десятилетий:
«Реконструкция универсального компонента языковой
структуры является актуальной задачей современной
теории языка, в решении которой заинтересована не
только типология, но и описательная грамматика
индивидуальных языков. Сложность этой задачи
определяется тем обстоятельством, что ни традиционная
грамматика, ни логика в готовом виде не дают нам систему
категорий, образующих универсальный компонент языка.
Единственный путь, ведущий к этой цели, — это анализ
грамматических форм с целью выделения их
функционального содержания и отслоения универсальных
элементов в этом содержании от идиоэтнических»44. Может
показаться, что Ч. Филмор и С. Д. Кацнельсон идут к
«отслоению универсальных элементов» в падежной си-
43 Ch. Fillmore. The Case for Case. Universals in Linguistic
Theory, p. 24.
44 С. Д. Кацнельсон Типология языка и речевое мышление. Л.,
1972, стр. 13—14.
235

стеме языка (в книге С. Д. Кацнельсона этому уделены
две специальные главы) с разных концов, однако при
ближайшем рассмотрении делается ясным, что и один,
и другой осуществляют свой анализ в аспекте
координации этих двух концов, а в этом случае вопрос о том,
какой из них является исходным, представляется не очень
'существенным.
Статья Ч. Филмора, посвященная глаголам
суждения (judging) в связи с проблемой пресуппозиций45,
интересна и общими замечаниями по поводу этой
проблемы. Он исходит из того, что лингвистика может
получить бесспорную выгоду от философского рассмотрения
пресуппозиций, но при условии, что философские
семантические теории должны получать свою оценку в рамках
лингвистических фактов и теорий, — утверждение,
которому нельзя отказать в обоснованности. На основе
этой общей предпосылки он рассматривает понятие вне-
речевого акта (см. 3.2). Ч. Филмора, в частности,
интересует (в указанной связи) определение условий, при
которых говорящий имплицитно знает, что он уместно
употребляет определенные лингвистические формы. По
мнению Ч. Филмора, действительной основой в решении
этой проблемы философами является понятие внерече-
вого акта как потенции предложений, т. е. набора вещей,
которые надо сделать при произнесении конкретных
предложений. Это и есть то, что философы иногда
именуют «счастливыми или удачными условиями»
(happiness conditions or felicity conditions), которые надо
удовлетворить, чтобы предложение было правильно понято.
С точки зрения лингвиста, недостаточность такого рода
философского подхода к речевому акту проявляется в
двух моментах. Во-первых, в том, что «счастливые
условия» (т. е. пресуппозиции) соотносятся не со всем
речевым актом в целом, но что каждое из этих «условий»
репрезентируется различными фактами в
грамматической структуре предложения. И, во-вторых, многие из
подобного рода «условий» в действительности не
условия, а предусловия употребления предложения, они
содержат информацию, которая находится за пределами
того, на что способны внеречевые силы произнесения
45 Ch. Fillmore. Verbs of Judging: an Exercise in Semanting Dis-
cription.
236

предложения. Если взять классический и заезженный
пример:
(10) Please shut the door.
Пожалуйста, закройте дверь,
то в нем можно выделить следующие пресуппозиции:
1. Говорящий и слушающий находятся в таких
отношениях, которые позволяют говорящему обратиться с
таким требованием;
2. Тот, к кому обращено это требование, находится
в положении, позволяющем выполнить его;
3. Имеется в виду определенная дверь, и адресат
знает, о какой двери идет речь;
4. Дверь, о которой идет речь, открыта;
5. Говорящий желает, чтобы эта дверь была закрыта.
Первая пресуппозиция, характеризующая отношения
между говорящим и слушающим, находит свое
выражение в повелительном наклонении; наличие
определенного артикля говорит о том, что имеется в виду
определенная (и известная адресату) дверь, и т. д. Все первые
четыре пресуппозиции выдерживают и испытание на
отрицание (об этом ниже), т. е. сохраняются и в том
случае, если предложению придать отрицательную форму.
Это есть свидетельство того, что данные пресуппозиции
действительно являются пресуппозициями. А пятая
пресуппозиция перечеркивается отрицанием. Это,
следовательно, не пресуппозиция, а предусловие построения
всего предложения, предусловие, которое не способно
идентифицировать внеречевые силы.
Таким образом, речевая коммуникация, связанная с
определенной ситуацией, может анализироваться по
двум уровням — пресуппозиционному и внеречевому.
В пресуппозиционный аспект включаются те условия,
которые должны быть удовлетворены, чтобы конкретный
внеречевой акт был эффективно «выполнен» при
произнесении конкретного предложения. При этом должна
учитываться не вся совокупность возможных условий
такого рода, но только те, которые можно соотнести с
элементами или фактами лингвистической структуры
предложения. По Ч. Филмору получается, следовательно, что
пресуппозиции служат в качестве своеобразной
ситуативной подпорки для внеречевых актов. Явно
непоследовательно, однако, пресуппозиция, которая
соотносится с определенными фактами лингвистической струк-
237

туры и таким способом проявляется в ней,
характеризуется как имплицитная категория, а внеречевой акт,
внеречевая сила или, иными словами, действенность
которого оказывается за пределами высказывания
(отсюда и само название — внеречевой акт), наоборот,
определяется как эксплицитная категория.
Но так или иначе, а, как пишет Ч. Филмор,
«лингвистическая теория нуждается в таком виде анализа
речевого акта, который учитывает и пресуппозиционный, и
внеречевой аспекты речевой коммуникации, и я думаю,
что рано или поздно лингвисты будут способны создать
систему правил, посредством которой при наличии
полного грамматического описания любого предложения
можно «вычислить» полный набор пресуппозиций,
удовлетворяемых при произнесении данного предложения»46.
В рассматриваемой работе Ч. Филмор, впрочем,
вовсе не пытается реализовать свою теоретическую
программу, а занимается лексическим описанием группы
английских слов, обозначающих интерперсональные
отношения и включающих суждение о достоинстве и
ответственности. Ролевая структура разбираемых глаголов
комплектуется из ряда ситуативных аспектов,
представляющих условия, при которых оказывается уместным
употребление данных глаголов. К этим аспектам
относятся: ситуация, дефендант (ответственный за
ситуацию), судья (выносящий суждение о моральной ответ*
ственности за ситуацию), адресат (по отношению к
которому выносится суждение). Кроме того, используется
знак «X» для общего содержания высказывания и
термин «значение», который выступает в качестве общей
категории анализируемых глаголов. Через набор этих
аспектов и категорий и осуществляется описание
отдельных глаголов. Так, напимер, описание глагола criticize
(критиковать) получает следующую форму:
КРИТИКОВАТЬ [судья, дефендант, ситуация]
Значение: ГОВОРИТЬ [судья, «X», адресат]
Х=ПЛОХОЙ [ситуация]
Пресуппозиция: ОТВЕТСТВЕННЫЙ [дефендант,
ситуация]
Пресуппозиция: ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ [ситуация]
46 Ch. Fillmore. Verbs of Judging: an Exercise in Semantic Dis-
cription, p. 277.
238

Как видно, пресуппозиции в такого рода описании
занимают довольно скромное место, и само описание
представляется вариантом описания через посредство
семантических компонентов или через
сконструированный (на понятийной или логической основе) язык
семантического описания. Ч. Филмор, безусловно, прав,
когда сам сопоставляет свой метод описания с методом
семантических полей (тем самым отмечая еще одну
зависимость проблемы пресуппозиций от узаконенных в
лингвистике методов анализа) и указывает на то, что
предлагаемое им описание способствует определению
областей применения глаголов суждения.
Приведенный выборочный обзор практических
применений пресуппозиций для решения всякого рода
конкретных лингвистических задач отчетливо показывает, что
пресуппозиция не нашла еще своего четкого места в
системе лингвистических теорий и методов, не имеет ясной
методической целенаправленности и часто получает
весьма противоречивое толкование, хотя вместе с тем все
единодушны в отношении того, что от нее можно многого
ждать и она представляет большую методическую силу,
игнорировать которую уже просто нельзя. Стремление
внести элемент упорядоченности в проблему
пресуппозиций связано с попытками классификаций типов
пресуппозиций. К сожалению, эти классификации, отражая
разные интерпретации природы пресуппозиции,
осуществляются на далеко не однородной основе и, пожалуй,
более способствуют беспорядку, нежели упорядочению47.
В подтверждение сказанного можно сослаться на то, что даже у
одного и того же автора (Н. Д. Арутюновой) в двух
одновременно напечатанных статьях дается далеко не однородное
перечисление (классификация) пресуппозиций. В одном случае
(в статье «Проблемы синтаксиса и семантики в работах
Ч. Филмора», «Вопросы языкознания», 1973, № 1, стр. 123)
говорится: «В логико-лингвистической литературе этот термин
употребляется в следующих значениях: 1) коммуникативно
нерелевантные элементы значения слова и предложения (эк-
зистенциональпые пресуппозиции), 2) ситуативные условия,
гарантирующие эффективность речевого акта (прагматические
пресуппозиции), 3) обусловленность одного слова или
предложения другим словом или предложением в тексте
(синтагматические пресуппозиции), 4) побочные значения слова и
предложения (коннотативиые пресуппозиции), 5) представление
говорящего о степени осведомленности адресата речи
(коммуникативные пресуппозиции), 6) представление говорящих о есте-
239

Очевидно, и не следует предъявлять слишком
больших претензий к попыткам создать более или менее
исчерпывающую классификацию пресуппозиций на
нынешнем этапе их рассмотрения — они еще явно
недостаточно исследованы, неясна даже их природа и не
установлены свойственные им ограничения. В иллюстративных
целях ниже будут приведены лишь две классификации
пресуппозиций с некоторыми сопроводительными
комментариями.
Пожалуй, наиболее элементарная классификация
принадлежит Э. Кинэну48. В основу своей
классификации Э. Кинэн кладет формальное определение
пресуппозиций в терминах основных понятий математической
логики — истинности и логического следствия. Это
определение уже приводилось выше (3.3), и его нет
надобности повторять. Здесь важно лишь отметить, что
фактически классификация Э. Кинэна, включающая два
типа пресуппозиций, исходит из того, что к первому
типу — логическим пресуппозициям — применимо их
определение в терминах истинности и логического
следствия, а ко второму типу — прагматическим
пресуппозициям — это определение неприменимо. Как пишет Э.
Кинэн, «логическая пресуппозиция в конечном счете
определяется на основе отношений между основными
структурами и миром. Прагматические пресуппозиции
определяются на основе отношений между высказыва-
ственных, причинно-следственных, уступительных и т. д.
отношениях между событиями (логические пресуппозиции)». В ст.
«Понятие пресуппозиции в лингвистике» («Известия АН СССР»,
Серия литературы и языка, 1973, т. XXXII, № 1, стр. 89)
можно прочесть: «В современной лингвистической литературе
можно встретить употребление термина «пресуппозиция» в
следующих значениях: 1,а) коммуникативно нерелевантные
элементы значения предложения (экзистеициоиальные
пресуппозиции), 1,6) коммуникативно нерелевантные компоненты
значения слова, обеспечивающие правильное отнесение слова к
денотату, 2) представление говорящих о естественных
отношениях между событиями (логические пресуппозиции), 3)
условия эффективного речевого акта (прагматические
пресуппозиции), 4) семантическая детерминация одного слова или
высказывания другим словом или высказыванием в тексте
(синтагматическая пресуппозиция), 5) представление говорящего
о степени осведомленности адресата речи (коммуникативная
пресуппозиция)»
Е. К е е п а п. Two Kind? of Presupposition in Natural Language.
«Studies in Linguistic Semantics».
240

ниями и их контекстом»49. Основное внимание Э. Кинэн
уделяет логическим пресуппозициям и устанавливает
девять подтипов. Образцы логических пресуппозиций
дают нам, например, следующие предложения:
(11) Пение Ивана раздражает Нину.
Пресуппозиция: Иван поет.
ч (12) Иван женился на сестре Петра.
Пресуппозиция: У Петра есть сестра.
(13) Коля опять приходил.
Пресуппозиция: Коля приходил и до этого.
(14) И Иван ушел.
Пресуппозиция: Уходили и другие.
Именно потому, что логическими пресуппозициями
невозможно описать всю совокупность отношений
«естественных текстов» или высказываний и, в частности,
установить истинность или ложность предложений,
зависящих и от общих представлений говорящих и
слушающих и от ситуации, оказалось необходимым выделить
другую категорию пресуппозиций — прагматическую,
которая обладает очень неясными границами.
Как указывалось, прагматические пресуппозиции
определяются на основе отношений между
высказыванием и его контекстом. При этом под высказыванием
разумеется конкретный акт речи, а под контекстом
высказывания — очень многое: участники речевого акта,
их отношения, пол, возраст, жизненный опыт,
верования, представления, убеждения, физическое окружение
акта речи (например университетская аудитория,
кухня, эстрадный фестиваль или рынок) и т. д.
Не все условия, определяемые отношением между
высказыванием как актом речи и его контекстом,
должны быть удовлетворены в обязательном порядке, чтобы
высказывание было правильно понято. Но в каждом
отдельном случае определенный набор этих условий
должен быть удовлетворен, иначе высказывание может
быть неправильно понято или совсем не понято. Так
возникает понятие уместности, уместности
согласования предложения с определенными пресуппозициями,
выражения в высказывании отношений с его
пресуппозициями указанного рода. «Как только эти конкретные
49 Е. Keen а п. Two Kinds of Presupposition in Natural Language,
p. 5L
8V4 В. А Звегинцев 241

отношения устанавливаются, — пишет Э. Кинэн, — мы
можем надеяться получить общее определение
уместности высказывания в контексте. Соответственно мы
получаем возможность общего определения
прагматической пресуппозиции следующим образом: произнесение
предложения прагматически предполагает (пресуппози-
рует), что его контекст уместен»50.
Легко увидеть, что такие определения представляют
логический круг. Понимание существа прагматических
пресуппозиций осложняется также тем, что Э. Кинэн не
дает пояснительных примеров. Правда, он ссылается на
некоторые экзотические языки, которые делают
формальные различия в выражении естественного рода,
различия социального положения и т. д. Для демонстрации
этого не надо было ходить так далеко и можно было бы
вполне обойтись достаточно известными языками
(например, ср. русское Врач делал операцию и Врач делала
операцию, различия по естественному роду делаются
даже для имен так называемого общего рода).
Приводимые примеры дают основание для заключения, что под
прагматическими пресуппозициями следует разуметь
грамматические категории, получающие выражение в
формах слова или предложения. Однако рассуждения
Э. Кинэна дают повод для некоторых заключений, не
предусмотренных ими. В частности, они убеждают нас
в том, что знание языка есть не только знание правил
(универсальных или частных) порождения предложения,
но также и знание того, какие из пресуппозиций
(суммарно относимых к прагматическим) следует учитывать
при порождении предложения и когда их отражение в
поверхностной структуре уместно или неуместно.
Пресуппозиции явно вклиниваются между глубинной и
поверхностной структурами и даже готовы вытеснить
глубинную структуру, как это имеет место в порождающей
семантике Дж. Лакоффа и его единомышленников.
Категория уместности вместе с тем связывается с
коммуникативным заданием («предусловием»)
высказывания. Отбор уместных и неуместных пресуппозиций во
многом руководствуется именно коммуникативным
заданием. Его, правда, можно было бы отнести к числу про-
60 Е. Keenan. Two Kinds of Presupposition in Natural Language,
p. 49.
242

чих контекстных условий высказываний, которые
перечислялись выше (отношение между участниками
речевого акта, их состояние, воззрения и пр.), если бы не
тот очевидный факт, что коммуникативное намерение
явно поднимается над этим рядом и в действительности
исполняет роль регулятора по отношению к этим
контекстным условиям. Возьмем для примера предложение:
(15) Я иду вечером в кино.
Рассматривая это предложение вне его
коммуникативного задания, мы можем выделить пресуппозицию, что
слушающему известно, о каком кино идет речь, или что
для говорящего это обычное занятие. Но это
предложение может быть и ответом на вопрос, свободен я этим
вечером или нет. И в этом случае пресуппозиция о том,
в какое конкретно кино я иду и известно это кино моему
собеседнику или нет (так же, как и другая
пресуппозиция), оказывается вне коммуникативного задания. При
желании к предложению (15) можно подобрать много
других пресуппозиций — например, что я способен
передвигаться (не парализован), что состояние погоды
таково, что позволяет пойти в кино, что я этим вечером
буду свободен от всяких прочих дел, что у меня
достаточно денег, чтобы позволить себе такого рода
развлечение, и т. д. Словом, круг подобных пресуппозиций,
допускаемых этим предложением, можно расширить до
чрезвычайности. И поэтому мы можем утверждать, что
само по себе это предложение (как и многие другие)
полипресуппозиционно. И участники речевого акта
просто тонули бы в море такого рода бесконечных
пресуппозиций, если бы говорящий не руководствовался
коммуникативным заданием, а слушающему не было ясно
это коммуникативное задание. Как раз коммуникативное
задапие выделяет тс пресуппозиции, которые следует
принимать в расчет при данном высказывании. И
больше того, оно оберегает и само высказывание, а точнее,
его структуру от выражения в нем тех пресуппозиций,
которые несущественны для данного коммуникативного
задания, придавая ему такую общую, «усредненную» и
поэтому неизбежно полипресуппозиционную форму.
Так, в предложении (15) не получают своего выражения
сведения о том, иду я в кино один или с кем-либо и
действительно я иду или же собираюсь ехать в кино на
трамвае (ведь коммуникативное задание данного пред-
243

ложения вовсе не фиксирует внимание слушающего на
способе моего передвижения, а указывает лишь, что я
будут занят в этот вечер). Если бы предложение (15)
получило учитывающую эту информацию форму
(16) Я иду пешком с братом моей жены вечером в
кино и поэтому занят в тот вечер, который вы
имеете в виду,
оно было бы перегружено избыточной информацией и
потому нелепо. Впрочем, как об этом будет еще сказано
ниже, вопрос о том, какая информация в языке
оказывается избыточной, а какая нет, зависит во многом от
структуры языка. Опуская пока этот вопрос, обратимся
теперь к другой классификации пресуппозиций, которая
отличается рядом положительных качеств по сравнению
с классификацией Э. Кинэна.
Эта классификация дана в дипломной работе
И. Г. Сабуровой «К понятию пресуппозиции в
языкознании», защищенной в 1972 г. на Отделении структурной
и прикладной лингвистики филологического факультета
Московского университета.
За основу И. Г. Сабурова берет элементарную
формулу пресуппозиционных отношений «X предполагает
У», где У является тем, что предполагается в
предложении и не затрагивается содержанием, т. е.
пресуппозицией, а X — это то, что предполагает, или
предполагающее. В основу своего исследования И. Г. Сабурова
положила определенный текст (раздел «Вопросы
советского строительства и укрепления социалистической
законности» из «Справочника партийного работника»). Уже
это обстоятельство отличает ее исследование от других
работ по пресуппозиции, которые оперируют выборочными
и иногда явно подогнанными под то или иное правило
сочиняемыми самими авторами примерами, а не
естественными текстами, взятыми из источников. Правда, сам
текст выбирался по определенному принципу — он
должен был удовлетворять некоторой совокупности
требований, связанных с ограничениями в использовании
пресуппозиции (об этом ниже — в следующем разделе),
но это, разумеется, не преуменьшает качество
объективности, выгодно отличающее работу И. Г. Сабуровой от
других исследований по пресуппозиции.
Проведя анализ выбранного текста, включающего
700 предложений, И. Г. Сабурова приходит к заключе-
244

нию, что среди выделенных в них пресуппозиций имеются
группы, настолько отличающиеся друг от друга, что
возникает сомнение в правомерности их объединения под
одним названием, — заключение, которое повторяет
мнение и других авторов (см. 3.3). Они отличаются как
по своей связи с предложением, по регулярности, по
форме, так и по степени необходимости их для
предложения, по тому, в чем и как проявляется отсутствие или
ложность пресуппозиций и пр. Тем не менее, несколько
усреднив все разнообразие пресуппозиций, оказывается
возможным разделить их на три группы.
В первую группу входят пресуппозиции, связанные
со структурой предложения. Сюда относятся
пресуппозиции простых предложений с обстоятельственными
оборотами (условное их обозначение—ПР0бст),
пресуппозиции простых предложений с однородными членами
(ПРодн), пресуппозиции сложносочиненных предложений
с союзом но или однако (ПРН0), пресуппозиции сложных
предложений с придаточными условия (ПРусл) и
пресуппозиции сложных предложений с придаточными
определительными и с причастными оборотами (ПР0пр). Вот
несколько примеров:
(17) Высылка, ссылка и штраф могут применяться
не только в качестве основных, но и в качестве
дополнительных наказаний.
ПРодн* Имеются основные и дополнительные
наказания.
(18) Среди некоторой части молодежи имеют место
нездоровые проявления в быту, однако
физическая культура плохо используется как одна из
сильных форм воспитания и отвлечения
молодежи от этих нездоровых явлений.
ПРно* физическая культура может
использоваться для искоренения нездоровых явлений в быту.
Во вторую группу входят пресуппозиции, не
связанные со структурой предложения, и место X заступают
отдельные лексические единицы. Сюда относятся:
пресуппозиции существования (ПР3 делающие
утверждение о существовании предмета, упомянутого в
предложении. Например:
(19) Виды принудительных мер воспитательного
характера и порядок их применения
устанавливаются законодательством союзных республик.
9 р. А. Звегинцев 24р

ПРа : 1. Существуют принудительные меры
воспитательного характера;
2. Существует законодательство союзных
республик;
3. Существуют союзные республики.
В эту же группу входят также пресуппозиции
тождества (ПРТ0Жд), когда X заполняется двумя (или более)
лексическими единицами на основе соотнесения с общим
референтом, и пресуппозиции рекурсивные (ПРрек),
когда некоторые лексические единицы (или словосочетания)
соотносятся с утверждением, сделанным в
предшествующем тексте. Например:
(20) Суд может отсрочить в этих случаях исполнение
и дополнительных наказаний.
ПРрек*. Содержание условий исчисляется в
предыдущем тексте.
По сути дела, в ПРрек мы имеем дело с
анафорическими знаками рекурсивных пресуппозиций — тема,
которая заслуживает отдельного изучения и которой в
действительности преимущественно и занимаются в
лингвистике текста.
Третья группа довольно пестрая по своему составу.
В нее входят пресуппозиции, связанные со словом
«также», где X — это переменная, замещающая предмет и
следствие из значения слова «также». До известной
степени пресуппозиции со словом «также» (ПРтакжо)
являются особым вариантом рекурсивных пресуппозиций.
Например:
(21) Не подлежит наказанию также лицо,
совершившее преступление в состоянии вменяемости,, но
до вынесения судом приговора заболевшее
душевной болезнью.
ПРтакже: 1. Существуют лица, при определенных
обстоятельствах не подлежащие наказанию;
2. Лица, заболевшие душевной болезнью,
могут быть отождествлены с ними.
Далее в третью группу входят пресуппозиции
текстовые (ПРТекст), при которых для заполнения X
привлекаются дополнительные сведения из текста, и
пресуппозиции прагматические (ПРпраг), которые фактически
невозможно выразить через формулу «X предполагает У»
достаточно явным образом, так как X заполняется экстра-
лингвистической реальностью. В лучшем случае можнр
m

сказать, что X находится за пределами фактой
лингвистической структуры предложения. Для иллюстрации
прагматической пресуппозиции прибегнем к сочиненному
примеру, так как то, что дает И. Г. Сабурова из
обследованного ею текста, не представляется достаточно
характерным для существа этого вида пресуппозиций:
(22) Али Акбар обвиняется в том, что он съел
поросенка, но Али Акбар правоверный мусульманин.
ПР(праг): 1. У мусульман существует запрет на еду
свиного мяса;
2. Али Акбар мусульманин;
3. Обвинение, предъявленное Али Акбару,
ложно.
Конечно, последовательнее было бы выделить этот
вид пресуппозиций в отдельную группу, хотя бы на том
основании, что они не подлежат формальному описанию,
применяемому во всех прочих случаях.
Понимая недостаточность классификации
пресуппозиций лишь по одному параметру, И. Г. Сабурова
сочетает ее с классификациями по двум дополнительным
параметрам, которые являются развитием наблюдений,
сделанных при распределении пресуппозиций по
отдельным группам в первой и основной классификации, и
которые, к сожалению, не столь детально разработаны.
В одном случае пресуппозиции дополнительно
распределяются на две группы по способу их получения. В
первую группу выделяются пресуппозиции, полученные с
помощью критерия отрицания (ПР0бст, ПР0Дн, ПРН0,
ПРусл), а во вторую — пресуппозиции, для которых
критерий отрицания является только проверкой (в нее
входят все остальные пресуппозиции).
Во втором случае пресуппозиции классифицируются
по источнику получения пресуппозиций, т. е. по тому
признаку, откуда бралось заполнение У в формуле
«X предполагает У». Здесь выделяются пресуппозиции,
получающие свое значение в пределах предложения
(ПРобст, ПРодн, ПРН0, ПРУсл, ПРопр, ПРа),
пресуппозиции, получающие свое значение из связного текста
(ПРрек, ПРтакже, ПРТекст), И ПресуППОЗИЦИИ, получающие
свое значение из экстралингвистической реальности
(ПРпраг). За пределами этих групп стоит ПРТожд,
которая может получать свое значение и из предложения, и
9*
247

из связного текста, и из экстралингвисти^еской
реальности.
Представленные в сводной таблице отношения между
отдельными группами пресуппозиций и между
различными классификациями выглядят следующим образом:
Типы
пресуппозиций
ПРобст
ПРодн
НРВо
ПРусл
ПРопр
ПРа
ПР-гожд
ПРрек
ПРхакже
ПРхекст
ПРпраг
Значение X в
формуле «X предполагает У»
структ. предложения
+++++
лексич. единицы
+
+
+
невозможность
определения X в
поверхностной структуре
+
-г
+
Способ
получения
пресуппозиций
с помощью критерия
отрицания
+++++
без критерия
отрицания
++++++
Источник получения
пресуппозиций
предложение
++++++
связный текст
+
+
+
+
экстралингвистическ.
реальность
+
+
Следует добавить, что И. Г. Сабурова свою
классификацию пресуппозиций отнюдь не считает
исчерпывающей, но тем не менее она выглядит более убедительной
и систематической, чем все другие попытки
классификации, страдающие очевидной импрессионистичностью.
3.5. ОГРАНИЧЕНИЯ В ОПРЕДЕЛЕНИИ
И УПОТРЕБЛЕНИИ ПРЕСУППОЗИЦИИ
Уже и в предшествующем изложении упоминалось о
некоторых оговорках и даже определенных приемах
отграничения пресуппозиций от близких явлений. Ниже
следует их более или менее систематическое
рассмотрение, учитывающее те высказывания, которые были
сделаны различными авторами по этому поводу. При этом
надо заметить, что большинство этих разграничений и
248

Ограничений (как и многое другое в проблеме tipecynrtö-
зиций) было сформулировано в философском подходе к
проблеме пресуппозиций и лишь с некоторыми
видоизменениями и дополнениями было принято лингвистикой.
1. «Серьезное» и буквальное (прямое) употребление
высказываний. Выше (3.2) уже указывалось, что
определение пресуппозиций как условий, которые должны
быть удовлетворены, чтобы было достигнуто правильное
понимание высказываний, имеет в виду лишь
«серьезное» и прямое их употребление и отграничивается ог
всякого рода «несерьезных» и переносных
(метафорических и пр.) употреблений. «Серьезное» употребление —
это фактически первичное употребление,
противопоставляемое вторичному — в драме, цитировании, чтении
стихов и пр. Это употребление в естественной среде в
противоположность искусственной, где на речь
наслаиваются добавочные «созначения» и тем самым нарушаются
нормальные отношения между высказыванием и его
пресуппозициями. Это употребление, когда
элиминируются обычные отношения между высказыванием и
пресуппозициями и возникают новые. Так, простое
(1) Быть или не быть,
рассматриваемое само по себе или в контексте трагедии
Шекспира, может вообще не иметь пресуппозиции или
же иметь много пресуппозиций, подсказываемых всем
контекстом трагедии. Но при произнесении этих слов на
сцене к ним примысливается много других
обстоятельств, обусловленных многими факторами —
условиями, при которых исполняется «Гамлет», и возможными
сопоставлениями с актуальной ситуацией, характером
театра и его толкованием «Гамлета», исполнением актером
роли Гамлета и многим другим.
Аналогично обстоит дело и со случаями переносных
употреблений. Например:
(2) Перья у писателя были — ему не хватало
крыльев.
(3) Каждому свое, а иным и чужое.
(4) Она была тяжела на подъем, но легка на
падение.
Пресуппозиции подобного рода предложений
определяются не на основе тех критериев, которые
устанавливаются для буквальных употреблений. Эти критерии
оказываются совершенно беспомощными, и если и говорить
249

6 данном случае о пресуппозициях, то их можйо назвать
творческими. Такого рода пресуппозиции не поддаются
формализации. Такие предложения, разумеется, также
имеют свой подтекст, но только отношения с текстом у
него носят инверсионный характер: подтекст занимает
ведущее положение, а текст — подчиненное по
отношению к нему положение.
С точки зрения высказанных соображений, пример
пресуппозиций идентичности (тождества), который
приводит Р. Лакофф, представляется неправомерным..
К своему примеру:
(5) John eats apples, and I know many people who
never see a doctor.
Джон ест яблоки, и я знаю много людей, кото-
рые никогда не имеют дело с докторами, —
она дает следующие пресуппозиции:
1. Существует пословица: «An apple a day keeps the
doctor away («Одно яблоко в день не подпустит
доктора»);
2. Эта пословица означает, что, если вы едите
яблоки, вы никогда не будете нуждаться в визите
докторов, так как всегда будете здоровы.
К этим двум пресуппозициям добавляются еще две
дедукции, выводимые из пресуппозиций и делающие
возможным установление идентичности (тождества)
между двумя частями предложения (5). Характер
приведенных пресуппозиций, превращающихся в подробное и
длинное описание того, что следует разуметь при
употреблении данной пословицы и почему она уместна в
данном случае, говорит сам за себя. Такие объяснения
языковых реалий находятся вне категории пресуппозиций
по изначально принимаемым условиям.
2. Разграничение между «содержанием»
высказывания и его пресуппозициями. Это разграничение
основывается на двух посылках: 1) в «смысле» предложения
надо выделять два разных слоя; 2) один из слоев
смысла принадлежит предложению и составляет его
смысловое содержание, а другой выносится за пределы
предложения (или высказывания) и образует условия его
правильного понимания, или, как здесь неоднократно
говорилось, его подтекст. При этом текст и подтекст
требуют обязательного согласования, которое и
гарантирует и «грамматичность», и «уместность» употребления
250

данной структуры предложения. Собственно, вся
сущность проблемы пресуппозиций состоит в выделении
разных слоев в «смысле» предложения, определении
природы этих слоев (и, конечно, в первую очередь того слоя,
который выносится за скобки предложения) и описании
способов их согласования. Понятно, почему вопрос о
критериях выделения пресуппозиций (подтекста
предложений) приобретает первостатейное значение.
И в философии, и в лингвистике для выделения
пресуппозиций чаще всего прибегают к критерию отрицания.
Критерий отрицания состоит в том, что пресуппозиции
утвердительного предложения S не изменяются и
сохраняются и тогда, когда оно преобразуется в
отрицательное предложение, так как отрицание затрагивает лишь
смысловое содержание предложения. Определение
критерия отрицания более строгим образом можно
представить в виде следующей формулы: если некоторое
суждение, связанное с 5, остается постоянным при 5 и при
П5, то это суждение является пресуппозицией
предложения 5.
Обратимся к некоторым примерам, чтобы
продемонстрировать действие критерия отрицания. Возьмем
примеры утвердительных предложений:
(6) Петр знает, что Павел глуп.
(7) Петр утверждает, что Павел глуп.
Выскажем суждение, связанное с этими
предложениями, что Павел глуп. Представим это суждение как
пресуппозицию к обоим рассматриваемым
предложениям. Чтобы проверить правоту своего представления
суждения (как пресуппозиции), преобразуем эти
предложения в отрицательные:
(8) Петр не знает, что Павел глуп.
(9) Петр не утверждает, что Павел глуп.
Легко увидеть, что пресуппозиция «Павел глуп»
сохраняется для предложения (8) и неприложима к
предложению (9). Следовательно, эта пресуппозиция является
пресуппозицией только для предложения (6), также как
и для предложения (8). Она выступает в качестве заранее
данной истины, с которой надо считаться, когда
строится предложение. Иное дело в предложениях (7) и (9).
У этих предложений нет этой заранее данной истины
(пресуппозиции), и суждение о глупости или пеглупости
25 J

Павла входит в смысловое содержание самого
предложения.
Возьмем другой пример с более сложным набором
пресуппозиций (он уже приводился выше, в 3.4):
(10) Закройте дверь.
У этого предложения предположительно выделяются
следующие пресуппозиции:
1. Говорящий и слушающий находятся в таких
отношениях, которые позволяют говорящему
обратиться с таким требованием;
2. Тот, к кому обращено это требование, находится
в положении, позволяющем выполнить его;
3. Имеется в виду определенная дверь, и слушающий
знает, о какой двери идет речь;
4. Дверь, о которой идет речь, открыта;
5. Говорящий желает, чтобы дверь была закрыта.
Представим теперь это предложение в отрицательной
форме:
(11) Не закрывайте дверь.
Мы видим, что первые четыре пресуппозиции
сохраняются, а пятая не сохраняется. Она меняется в
«Говорящий не желает, чтобы дверь была закрыта».
Следовательно, это не пресуппозиция. Мы имеем в предложениях
(10) и (И) два разных суждения, которые принадлежат
смысловому содержанию двух разных предложений.
Однако критерий отрицания не универсален и не всег-.
да ясны способы его применения. Не универсален он
потому, что не всегда возможно преобразовать
утвердительные предложения в отрицательные. Невозможно,
например, поставить под отрицание некоторые
вопросительные предложения, и в частности начинающиеся
вопросительными словами. Например:
(12) Когда ты придешь?
(13) Где лежит книга?
Совершенно очевидно, что отрицательные варианты
этих предложений
(12) а.* Когда ты не придешь?
б.* Когда не ты придешь?
(13) а.* Где лежит не книга?
б* Где не лежит книга?
находятся за поеделами «правильности» (или
грамматичное™) предложений, Попросту говоря, они неправд^
мерныг
252

При всей своей неправомерности, эти OTpnuafejibkbit-
варианты наводят на мысль о том, что отрицание можег
оформляться по-разному и относиться оно может'либо
ко всему предложению в целом, либо к отдельным его
структурным частям (когда мы имеем дело со всякого
рода сложными предложениями), либо даже к
отдельным словам в предложении. На это обстоятельство
указывал Н. Хомский, вводя понятие фокуса предложения
(см. выше, 3.3). Фокус предложения, как наиболее
содержательная его часть, всегда интонационно
маркируется, и, когда осуществляется его сдвиг в
предложении, даже и критерии отрицания не помогает определить
пресуппозиции. Н. Хомский показывает это на
следующих примерах (в которых выделенные слова образуют
фокус предложений) м:
(14) a. Is it JOHN who writes poetry?
Это ДЖОН, кто пишет стихи?
б. It isn't JOHN who writes poetry.
Это HE ДЖОН, кто пишет стихи.
(15) No, it is BILL who writes poetry.
Нет, это БИЛЛ, кто пишет стихи.
(16) No, John writes only short STORIES.
Нет, Джон пишет только РАССКАЗЫ.
Пресуппозицией предложений (14) а и б является,
что существует некто, кто пишет стихи. Эта
пресуппозиция сохраняется и для обеих форм предложения (14).
Но это при условии, что место фокуса не меняется. Так
как и в предложении (15) место фокуса сохраняется
(хотя и меняется сам фокус), пресуппозиция остается
прежней. Но как только фокус замещается, как это
имеет место в предложении (16), появляется новая
пресуппозиция, что некто, кто пишет художественные
произведения, есть Джон, которая заменяет прежнюю
пресуппозицию. Н. Хомский приводит эти примеры с той
целью, чтобы доказать, что место фокуса и характер
пресуппозиции определяются исходной глубинной
структурой. Так это или не так, зависит от точки зрения,
фактически же в этих примерах мы сталкиваемся с
разными видами отрицания, когда под отрицание попадают
51 N. Chomsky. Deep Structure, Surface Structure and Semantic
Interpretation. «Studies in General and Oriental Linguistics»,
Tokyo, 1970, pp. 70-71.
253

различные вещи. Выше (3.4) была речь о
коммуникативном задании, которое ¥ определяет уместность того или
иного структурного по^росния. Обращаясь к примерам
Н. Хомского, мы имеем все основания утверждать, что
в действительности мы имеем здесь дело также с этой
категорией. Как раз коммуникативное задание
определяет, что именно должно стоять под отрицанием, а это
в свою очередь обусловливает место фокуса и
соответственно ту или иную пресуппозицию. Еще выше (3.3),
когда говорилось об истоках проблемы пресуппозиции и
в качестве таковых назывались категории диктума и
модуса в теории Ш. Балли и темы и ремы в актуальном
членении, указывалось также на то, что отношения
между этими категориями и возможная взаимная их
перестановка в пределах одного и того же предложения
(рассматривался пример с предложением Петр уехал в
Москву) устанавливаются опять-таки коммуникативным
заданием. Разбор приводимых Н. Хомским примеров не
только подкрепляет эту точку зрения, но и с новой
стороны освещает зависимости и преемственности,
прослеживаемые в проблеме пресуппозиций.
Ввиду неполной надежности критерия отрицания и
в связи с явной его неразработанностью некоторые
лингвисты используют и другие критерии определения
пресуппозиций. В одном случае обращаются к помощи
критерия вопроса. Вопрос рассматривается как операция
над предложением S и имеет значение «Я не знаю,
действительно ли S». При переводе 5 в вопросительную
форму его пресуппозиции должны сохраняться, так как
вопрос относится лишь к смысловому содержанию 5,
а не к его пресуппозициям. Во втором случае применяют
критерий повеления. Повеление рассматривается как
операция над S и имеет значение «Я хочу, чтобы S».
При переводе S в повелительную форму опять-таки
воздействию повеления подвергается лишь смысловое
содержание предложения, а не его пресуппозиции, которые
остаются неизменными. Следует, однако, отметить, что
эти дополнительные критерии являются избыточными и
полностью покрываются критерием отрицания.
Проведенное И. Г. Сабуровой исследование относительно
использования перечисленных видов критериев
применительно к разным типам сложносочиненных и
сложноподчиненных предложений подтверждает этот вывод.
254

Отграничение смыслового содержания от
пресуппозиции возможно осуществлять и на основе иных
принципов. Так, Ч. Филмор обращается в этой связи к тем
посылкам, которые используются в лингвистической
философии. Устанавливая, что в естественных языках
предложения используются для выражения разных
чувств, утверждений, вынесения эстетических или
этических суждений, для вопросов, повелений и пр., он
фактически принимает концепцию, что всякий речевой
акт есть вместе с тем внеречевой акт и внеречевое его
действие зависит от соответствующей внеречевой силы
(см. 3.2). Отсюда и его критерии для разграничения
между смысловым содержанием (он называет его
«основным значением») и пресуппозицией. Ч. Филмор
пишет: «Если мы ограничимся рассмотрением
предложений, которые могут употребляться для высказывания
утверждений, мы можем отделить основное значение
предиката от его пресуппозиций, определяя первое как
релевантное для установления того, является ли
утверждение ложным или истинным, а второе — как
релевантное для установления того, способно ли предложение
быть в первую очередь утверждением. Если эти пресуп-
позиционные условия не удовлетворяются, предложение
просто не годится. И только если эти условия
удовлетворяются, предложение соответственно может быть
вопросом, повелением, извинением, моральным или
эстетическим суждением или, как в разбираемом случае,
утверждением»52. Этот свой критерий для разграничения
между «основным значением» и пресуппозицией Ч.
Филмор иллюстрирует альтернативным употреблением в
предикативной функции глаголов accuse («обвинять») и
criticize («критиковать»), первый из которых содержит
негативную, а второй — оценочную пресуппозицию.
По поводу предлагаемого Ч. Филмором критерия
можно сделать замечание, что и в данном случае его
понимание пресуппозиции (выше приводились и другие
его определения) полностью совпадает с тем, что
обозначалось нами как коммуникативное задание. А
категория коммуникативного задания — сугубо субъективная
категория. Она является первичной по отношению
52 Ch. Fillmore. Types of Lexical Information. «Semantics An
Interdisciplinary Reader in Philosophy, Linguistics and
Psychology», p. 381.
255

к находящимся в распоряжении говорящего языковым
средствам и стоящим за ними пресуппозициям. По сути
дела, и сам Ч. Филмор имеет в виду ее, когда говорит
о предусловиях употребления предложений (см. 3.4).
Поэтому и выбор соответствующих предикатов (тех же
accuse и criticize) целиком предоставляется говорящему
и определяется его коммуникативными заданиями.
Подобные соображения указывают на чрезвычайную
зыбкость предлагаемого Ч. Филмором критерия выделения
пресуппозиций.
3. Разграничение между импликацией и
пресуппозицией. На первых порах кажется, что обе эти категории
не нуждаются в разграничении, так как лежат в разных
плоскостях. Пресуппозиции, как бы они ни определялись,
отличаются той общей особенностью, что находятся в
подтексте, они принимаются при построении
предложения как исходно истинные препозиции, не получающие,
однако, в предложении своего прямого выражения.
С другой стороны, импликация — это логическая
операция, связывающая два высказывания в сложное
высказывание с помощью логической связки, которой в
обычном языке соответствует союз «если.., то...»: «Если
А, то Б». Когда мы говорим о связи двух высказываний
в одно сложное применительно к обычному языку, мы
имеем в виду связь их «поверхностных», лингвистически
выраженных структур. Суждение, построенное на
импликации, может быть ложным или истинным. Импликатив-
ное суждение ложно, когда антецедент (та часть
суждения, которая соответствует «А») является истинным,
а консеквент, или следствие (та часть суждения, которая
соответствует «Б»), ложный. Оно является истинным,
когда антецедент и консеквент истинны, когда
антецедент ложен, а консеквент истинней, и когда антецедент
и консеквент ложны.
Читается символическая запись пресуппозиции и
импликации по-разному. При пресуппозиции мы имеем
чтение «А предполагает (пресуппозирует) Б». При
импликации «А влечет (имплицирует) Б». Таким образом,
в пресуппозиционных и импликационных отношениях
мы наблюдаем противоположные направления
зависимостей. Однако в обычной речи, не всегда следующей
строгим логическим формам, эти направления
зависимостей могуг хменяться своими местами и в расчет при-
256

нимается лишь общая зависимость от какого-либо
условия. Это и создает почву для смешения пресуппозиций
с импликациями.
Примеры подобного рода смешений можно найти
в статье Р. Лакофф, которая разбиралась выше (см.
3.4). Анализируя координационные отношения между
двумя частями сложного предложения, соединяющимися
посредством сочинительного союза and (и) и др., ,онач»
устанавливает их на основании дедукции, фактически
использующей операцию импликации. Поскольку
отношения такого порядка обращаются к данным,
представленным в предложении (в разных его половинах,
которые можно поставить в условия зависимости друг от
друга), постольку они иногда именуются
контекстуальными импликациями (contextual implications). Но
введение этого термина не только не спасает положения, но
еще больше запутывает его.
В качестве критерия, с помощью которого, как
кажется, можно проводить достаточно четкое отграничение
импликаций от пресуппозиций, имеет основание
выступать то обстоятельство, что импликация есть логическая
операция, следующая определенной логической схеме
(«Если А, то Б»), озабоченная установлением истинности
или ложности суждения на основе логической операции
и не обращающаяся к опыту. Пресуппозиции же не
следуют строгим логическим схемам, представляют лишь
требующие своего удовлетворения условия, многие из
которых основываются на данных опыта (иногда сугубо
субъективного характера), и не связаны по рукам и
ногам процедурами доказательства истинности суждения.
Однако обе эти линии, которым и должны были бы
следовать импликации и пресуппозиции, иногда
пересекаются, в результате чего нарушается четкость данного
разграничивающего критерия. Уже Дж. Остин, наряду с
импликациями дискурса, выделял прагматические
импликации, а что касается пресуппозиций, то некоторые из
них образуют логический класс (см. выше, изложение
работы Э. Кинэна), в котором может быть представлена
и схема импликации.
Так или иначе, но проблема размежевания
импликаций и пресуппозиций не может быть признана решенной
и требует настоятельного к себе внимания. Очевидно,
допустимо предположить, что различия между имплика-
257

циями и пресуппозициями главным образом надо искать
в том, что импликация относится лишь к «поверхностной»
структуре предложения, а пресуппозиция имеет дело и с
«текстом», и с «подтекстом» и не всегда формализована.
4. Пресуппозиции слова, предложения,
экстралингвистические (прагматические). Приведенный выше (3.4)
обзор использования пресуппозиций для решения разных
частных задач описания и объяснения различного рода
высказываний показывает, что понятие пресуппозиции
связывается со словами, предложениями (и
отношениями между отдельными его частями), с текстом
(дискурсом) и внелингвистическими знаниями. Все это как бы
создает основы для новых разграничений или для одного
из видов классификаций пресуппозиций. В
действительности, однако, это связано с различным толкованием
самого понятия пресуппозиции. Но все они могут быть
, (более или менее) объединены на той общей основе, что
теория пресуппозиций есть теория «употребления»
языка (хотя бы в том смысле, который придает этому
термину Н. Хомский). А с точки зрения теории
употребления знание того, как следует употреблять слова, есть
знание того, как их употреблять в предложении, и
знание того, как следует употреблять предложения, есть
знание того, как их употреблять «уместно», т. е. с
учетом тех (иногда чересчур широких) условий, которые
необходимо удовлетворять, чтобы предложение было
правильно понято. Как видно, здесь прослеживается
единая линия зависимостей, и важно установить четкую
градацию расположенных на ней категорий и их рабочие
возможности. Разумеется, это очень большая и сложная
задача, которая выходит далеко за пределы настоящей
работы. В последующих ее разделах будет рассмотрен
лишь один аспект этой теоретической задачи —
возможная помощь пресуппозиций в решении тех проблем,
связанных с природой предложения, которые излагались
в предшествующей части. Учитывая же ту
разноголосицу, которая столь явственно прозвучала во всем том, что
выше говорилось о пресуппозициях, очевидно,
необходимо сначала изложить некоторые доводы в оправдание
того, почему в данном случае понадобились
пресуппозиции и какие их виды надо при этом учитывать. Все это
нуждается в некотором историческом и теоретическом
разбеге.
258

3.6. ПОНЯТИЙНЫЕ КАТЕГОРИИ - СКРЫТЫЕ КАТЕГОРИИ -~
ПРЕСУППОЗИЦИИ
Проблема пресуппозиций свалилась не внезапно
на лингвистов, как гром с ясного неба. Она давно
уже «предчувствовалась» в науке о языке, и к ней столь
же давно подбирались разные ключи. Иными словами,
она имеет свою историю, и эта история — не
совокупность фактов, ушедших в прошлое и потерявших свою
ценность для настоящего. Совсем наоборот — именно в
истории, пожалуй, можно найти данные для адекватного
понимания природы пресуппозиции, которая пока
остается достаточно туманной. уЗдна линия исторической
зависимости проблемы пресуппозиций уже была указана —
она идет от проблемы диктума и модуса и от
актуального членения предложенияГ)Теперь, как было обещано,
обратимся к другой, более глубоко уходящей линии
исторической зависимости. Она имеет прямое отношение
к решению вопроса о том, каким образом происходит
согласование текста с подтекстом, предложения с
лежащими в его основе пресуппозициями, или, по-другому
говоря, удовлетворение условий, обеспечивающих
правильное понимание предложения.
С самого начала как будто ясно, что предложение
должно обладать какими-то признаками указанного
согласования, иначе оно не сможет опознаваться. Из того,
что было сказано выше (3.4), можно сделать вывод, что
это согласование, по Дж. Лакоффу, может носить ха
рактер согласования структуры предложения с
«естественной логикой» — величиной весьма неясной. Более
определенно по данному поводу говорит Ч. Филмор,
который утверждает, что пресуппозиции соотносятся не
со всем высказыванием в целом, а каждая из них
репрезентируется особыми фактами в структуре предложения,
и в тех случаях, когда такой репрезентации не
обнаруживается, а предложение все же «уместно» и правильно
понимается, следует говорить не об условиях
(пресуппозициях), а о наличии предусловий произнесения
предложения (они отождествлялись нами с коммуникативными
заданиями). Так, как уже указывалось, в
сакраментальном примере:
(1) Please shut the door.
Пожалуйста, закройте дверь
259

пресуппозиция о том, что говорящий и слушающий
находятся в отношениях, позволяющих говорящему
обратиться с таким требованием, получает свое выражение
в форме повелительного наклонения; пресуппозиция о
том, что имеется в виду определенная дверь, — в
наличии определенного артикля; пресуппозиция о том, что
дверь открыта, — в выборе глагола с соответствующей
семантикой — shut («закрывать»).
Однако следует обратить внимание на то, что
пресуппозиция о том, что имеется в виду определенная дверь,
репрезентируется определенным фактом структуры
языка (определенным артиклем the) только в английском
варианте этого предложения, а в русском варианте
такой репрезентации нет. И тем не менее эта
пресуппозиция сохраняет свое действие и в русском варианте
предложения. Наличие определенности в данном случае
особенно отчетливо проявляется в сопоставлении с теми
случаями, где эта определенность отсутствует, например,
в предложении
(2) Все дома имеют дверь.
Здесь неопределенность слова дверь следует как бы из
контекста смысла всего предложения в целом. Но
возьмем менее четкие случаи:
(3) Врач бегло говорила по-немецки.
(4) Врач всегда должен быть готов оказать
профессиональную помощь.
В предложении (3) слово врач опять-таки носит
определенный характер, а в предложении (4) — неопре- *
деленный. Наличие определенности в предложении (3)
можно объяснить тем, что оно как бы предполагает
предшествующий контекст, в котором и выделяется
определенность врача, наделяемого в предложении (3)
определительной характеристикой (бегло говорила по-немецки).
Но некоторый контекст можно примыслить и в
предложении (4), однако он едва ли поможет определенности
слова врач. Все дело, видимо, в характере этих
возможных примысливаемых контекстов, которые в конечном
счете можно выразить в двух пресуппозициях: для
предложения (3) — имеется в виду определенный врач,
и для предложения (4) — имеется в виду всякий врач.
Эти пресуппозиции, кстати говоря, выдерживают и
испытание на отрицание. Так, по замкнутому кругу, начав с
пресуппозиций, мы возвращаемся к ним, убедившись
260

ё tOM, 4to йе так-to легко идентифицировать одйоайай-
ным и легко определимым способом согласование
пресуппозиций со структурой предложения. Здесь, видимо,
нельзя обойтись явно отождествляемыми фактами и
надо проникнуть в скрытую сферу языка.
Таким образом, мы приходим к проблеме
понятийных или скрытых категорий. Определяя их, С. Д. Кац-
нельсон так и пишет: «Скрытые категории — это
подразумеваемые категориальные признаки, не имеющие
самостоятельного выражения в языке»53.
Сам С. Д. Кацнельсон ведет изложение истории
«скрытой грамматики» от В. Гумбольдта и в дальнейшем
прослеживает преимущественно русскую линию ее
развития (А. А. Потебня, А. А. Шахматов, Л. В. Щерба),
заканчивая, однако, Б. Уорфом. Думается, что С. Д.
Кацнельсон ставит в один ряд явления разного порядка и
интересуется в основном теми лингвистами, которые
подчеркивали значение (а иногда и приоритет) смыслового
начала в языке. «Скрытые» категории представляют,
пожалуй, более специальную проблему, развитие которой
следует иным путевым указателям.
Чтобы не уходить в далекое прошлое (а это можно
сделать), начнем с О. Есперсена. В поисках общей
(универсальной) основы, залегающей в глубине синтаксиса
всякого языка, О. Есперсен пришел к постулированию
понятийных категорий. Определение, которое он даег
понятийным категориям, по сути дела, можно
отождествить с определениями, которые ныне даются
пресуппозициям. О. Есперсен пишет: «...Наряду с
синтаксическими категориями, или кроме них, или за этими
категориями, зависящими от структуры каждого языка, в том
виде, в каком он существует, имеются ейде внеязыковые
категории, не зависящие от более или менее случайных
фактов существующих языков. Эти категории являются
универсальными, поскольку они применимы ко всем
языкам, хотя они редко выражаются в этих языках ясным
и недвусмысленным образом. Некоторые из них
относятся к таким фактам внешнего мира, как пол, другие к
умственной деятельности или логике»54. Отмечая
большую роль понятийных категорий в формировании син-
53 С. Д. Кацнельсон. Типология языка и речевое мышление,
стр. 83.
54 О. Есперсен. Философия грамматики М, 1958, стр 57—58.
261

¥аКсй4еского строя языков, О. Есперсен вместе с ТбМ
указывает и на трудность их уловления. «Не раз нам
придется констатировать, что грамматические категории
представляют собой в лучшем случае симптомы, или
тени, отбрасываемые понятийными категориями; нередко
«понятие», стоящее за грамматическим явлением,
оказывается таким же неуловимым, как кантовская вещь в
себе»55.
Вслед за О. Есперсеном много внимания понятийным
категориям уделял И. И. Мещанинов. В понимании
И. И. Мещанинова понятийные категории находятся
где-то на полпути между грамматическими категориями
и категориями сознания, почему и обладают
двойственной природой. Они могут пройти полный путь своего
синтаксического и-ли морфологического оформления, и
тогда они превращаются в грамматические понятия. Но
пока они не завершат полностью этого пути, они
оказываются «категориями сознания, в том или ином виде
выражающимися в языке. В то же время они оказываются
и языковыми категориями, поскольку выявляются
именно в языке. Без их выявления в языке они остаются в
области сознания. Выявление же их в языке может идти
различными путями как семантических различений, так
и формальных»56.
Весьма любопытны соображения по данному
вопросу Б. Уорфа, которому и\принадлежит сам термин
«скрытая» (covert) категория57. Скрытая категория, в
противоположность открытой категории, которая всегда
находит свое формальное выражение, присутствует
лишь в сознании, но тем не менее находит свое
выражение в языке, так как согласуется с определенным
порядком употребления различных классов слов,
предложений и словосочетаний. Так, в английском языке
категория множественного числа представляет
открытую категорию и опознается посредством суффикса -s
или чередованием гласных (man — men), но в словах
типа fish, sheep определяется косвенными признаками —
по форме глагола, по артиклю и пр. Например, в соче-
55 О. Есперсен. Философия грамматики, стр. 60.
56 И И Мещанинов. Члены предложения и части речи. М.—Л.,
1954, стр. 196
67 В. Who г f. Grammatical Categories. «Language, Thought and
Reality» N. Y. —Lond., 1959.
262

тании fish appealed отсутствие артикля указывает на
множественное число сушествительного fish.
Скрытая категория может выражаться и через
посредство противопоказанности употребления
конструкций и предложений определенного типа. В сущности, это
тот же самый прием, который ныне широко
используется для определения различных «смыслов» в
двусмысленных предложениях. Это явствует из тех примеров,
которые приводит Б. Уорф. Так, он, например, отмечает, что
интранзитивность таких английских глаголов, как go, lie,
sit, rise, sleep, проявляется в том, что им
противопоказано пассивное причастие, а также пассивный и
каузативный залоги. Они не могут быть употреблены в
конструкциях типа It was cooked; It was being cooked; I had
it cooked to order.
Толкование Б. Уорфом скрытых категорий
приближает их к пресуппозициям также и потому, что он
связывает их с внелингвистическими знаниями, которые он
именует опытом. Внимание Б. Уорфа сосредоточивается
на прослеживании того, каким образом данные опыта
входят в язык, сохраняя в одних случаях свою чисто
понятийную природу (поскольку они фиксируются в
сознании), в других же случаях подвергаясь переработке
под углом зрения определенной лингвистической схемы,
в результате чего они приобретают статус открытой
категории, и в особых случаях создавая смешанный тип,
в котором данные опыта и собственно грамматические
категории сочетаются. «Вхождение в язык» данных
опыта наиболее отчетливо проявляется в скрытых
категориях, обнаруживающих свое существование не с
формальной прямолинейностью грамматинеских категорий, а
подчас настолько зашифрованно, что они «легко
ускользают от внимания и трудно определимы», но их
присутствие в языке все же явственно ощущается и «оказывает
глубокое влияние на лингвистическое поведение».
Можно было бы назвать и других лингвистов,
способствовавших разработке идей названных авторов,
например А. Марти58. Но и приведенных кратких
упоминаний достаточно, чтобы убедиться в том, что
концепции глубинной структуры и пресуппозиций являются
58 См. по этому поводу: S.-Y. К и го da Anton Marty and the
Transformational Theory of Grammar «Foundations of
Language», 1972, vol 9, N 1.
263

логическим^развитием понятийных и скрытых категорий.
При этом основной вопрос в теории понятийных и
скрытых категорий, вопрос о том, каким образом происходит
трансполирование таких внелингвистических явлений,
как данные опыта или категории сознания, в
лингвистические структуры, концепции глубинной структуры и
пресуппозиций решают не однозначным образом. В
интерпретирующей семантике это делается через посредство
семантического компонента, назначение которого как раз
и состоит в том, чтобы, лингвистически преломив
понятийные показания глубинной структуры, отразить их
затем в «синтаксических структурах» на поверхности
языка. В проблеме пресуппозиций это посредствующее звено
не обязательно. Здесь язык (высказывание) и все вне-
лингвистические знания, фиксируемые человеческим
сознанием, соприкасаются друг с другом
непосредственно. Но вопрос о том, каким образом происходит
согласование внелингвистического с лингвистическим, подтекста
с текстом или пресуппозиций с высказыванием, по сути
дела остается открытым. Те метаморфозы, через которые
прошла концепция пресуппозиций на прошлых своих
этапах (в виде понятийных и скрытых категорий),
однако, подсказывают возможные ответы на этот вопрос.
Более того, они содержат предпосылки и для тех
необходимых разграничений, которые следует сделать, чтобы
внести некоторую ясность и в этот частный вопрос, и
в проблему пресуппозиций целиком.
3.7. УНИВЕРСАЛЬНЫ ЛИ ПРЕСУППОЗИЦИИ?
Прежде чем дать ответ на этот вопрос, необходимо
сделать несколько замечаний относительно самой
постановки вопроса. В каком смысле следует понимать
универсальность в этом вопросе? Одно дело
универсальность поверх всяческих лингвистических структур, и
другое дело универсальность, выведенная из
рассмотрения лингвистических структур. Когда выше говорилось
о понятийных и скрытых категориях, то предполагалось,
что если причислять их к категориям сознания, то есть
все основания толковать их как универсальные
категории поверх лингвистических структур. Категории
сознания, определяемые языком логики, по самой своей
природе должны иметь вненациональный и внелингвисти-
264

ческий характер. Другое дело, что эта независимость
имеет относительный характер, что и было доказательно
продемонстрировано Э. Бенвенистом, который в одной
из своих работ59 показал, что известная десятичленная
система категорий Аристотеля является производной от
грамматической структуры греческого языка в его
классической древней форме, причем первые шесть категорий
несут отчетливо именной характер, а остальные четыре—
глагольный.
Однако понятийные и скрытые категории допускают
и другое толкование, в соответствии с которым они все
же находят свое выражение в структуре языка, или, во
всяком случае, находятся на разных стадиях
«вхождения» в язык, образуя разные типы этих категорий.
В этом случае, если вообще говорить об
универсальности, их универсальность должна устанавливаться
обязательно в связи с лингвистическими структурами,
представленными всей совокупностью известных нам языков.
Задаваясь вопросом о том, являются ли
пресуппозиции универсальными или нет, мы, следовательно, ставим
вопрос о том, в какой мере они обусловлены структурой
языка и существует ли здесь вообще какая-либо
обусловленность. Этот вопрос тем более правомерен, что из
того, что нам известно о пресуппозициях по
приведенному выше обзору, возможны различные выводы о их
природе и соответственно различные ответы на
поставленный вопрос. Достаточно еще раз напомнить о том,
что в одном случае пресуппозиции отождествляются с
естественной логикой (и тогда они, по-видимому,
должны иметь универсально независимый характер), а в
другом случае каждая из пресуппозиций репрезентируется
в структуре языка определенной формой (что уже
привязывает пресуппозиции к языку).
Чтобы избежать малодоказательных спекуляций
общего порядка по поводу данного вопроса, сведем его до
уровня практической разрешимости и переформулируем
свой вопрос (имея, однако, в виду его широкую
теоретическую значимость). Поставим во_прос так: сохраняются
ли пресуппозиции предложения одного языка при пере-
воде~~"этого предложения на другой язык, и если сохра-
Е. Benvenist е. Categories de Pensee et Langue. «Problemes de
Linguistique Generale» Paris, 1966.
265

няются, то происходит ли согласование разноязычных
предложений с пресуппозициями однозначным образом
или же тут имеются различия, обусловленные разными
языками?
Ответ и на этот вопрос, видимо, зависит от того, к
какого рода пресуппозициям он прилагается. В одном
случае, а именно в отношении логических
пресуппозиций (как их толкует Э. Кинэн), очевидно, легко дать
положительный ответ на ту часть вопроса, которая
касается сохранности пресуппозиций. Правомерность
положительного ответа здесь доказывается не только тем,
что в переводах приводимых Э. Кинэном английских
примеров на другие языки их пресуппозиции полностью
сохраняются. Например:
(1) a. John married Fred's sister.
6. John heiratet Freds Schwester.
в. Джон женился на сестре Фреда.
Во всех трех разноязычных вариантах сохраняется одна
и та же логическая пресуппозиция: у Фреда есть сестра.
Универсальность такого рода пресуппозиций в большей
степени обусловливается тем, что они покоятся на
универсальной процедуре логической дедукции, не
зависимой от лингвистических форм.
В других случаях нам придется помедлить с ответом
на заданный вопрос и обратиться сначала к примерам.
(2) a. The physician spoke German fluently.
б. Врач бегло говорила по-немецки.
Сделаем исчисление пресуппозиций сначала к
русскому варианту:
1. Врачом является женщина.
2. Имеется в виду определенный врач.
3. Немецкий для врача — не родной язык.
4. Отмечается степень владения языком, но не
процесс говорения.
5. Отмечается определенная оценка культурного
уровня или рабочих возможностей врача.
6. Отмечается, что данное умение (говорить по-не-
мецкп) относится к прошлому и ничего не
говорит о сохранении его в настоящем.
Эти пресуппозиции полностью отвечают критерию
отрицания. Их можно соотнести с определенными
фактами в структуре предложения (2) б, при этом между
ними можно провести разграничение на открытые и
266

СкрЫтУе виды их выражения. Сначала обратимей к
открытым соотнесениям. Пресуппозиция о том, что врачом
является женщина, находит свое выражение в форме
глагола говорила. Пресуппозиция о том, что немецкий
не является для нее родным языком, соотносится с
характеристикой бегло, которая не применяется к родному
языку. Пресуппозиция о том, что имеется в виду степень
.владения иностранным языком, а не процесс говорения,
связана с преобразованиями (нельзя сказать: *Врач
говорила ему бегло по-немецки). Культурный уровень или
рабочие возможности врача (пресуппозиция 4) следуют
из внелингвистического знания о том, что не все врачи
говорят на иностранных языках. И, наконец, шестая
пресуппозиция о том, что умение врача относится к
прошлому и ничего не говорит о настоящем, также
следует из формы глагола говорила. Совершенно не за что
зацепиться, чтобы отождествить в структуре
предложения (2) б пресуппозицию о том, что имеется в виду
определенный врач. Поэтому эта пресуппозиция и
отнесена к категории скрытых. Пожалуй, единственное, что
можно сказать в пользу ее отождествления, сводится к
следующему: поскольку врач надйгена конкретной
характеристикой, постольку имеется в виду опр~еделенный
врач.
Обратимся теперь к английскому варианту
предложения (2) а. Здесь мы получаем такую картину:
пресуппозиция 1-я (женщина-врач) не применима к нему.
Эта пресуппозиция полностью отсутствует и не
«проявляется» ни скрытым, ни открытым способом. 2-я
пресуппозиция выражается наличием определенного
артикля the и, следовательно, носит открытый характер.
3-я пресуппозиция сохраняется (на тех же основаниях,
что и в русском варианте). 4-я пресуппозиция
сохраняется (на тех же основаниях нельзя: * The physician
was speaking German fluently).
Пресуппозиции 5 и 6 сохраняются (на тех же
основаниях). Никаких существенных новых пресуппозиций
английский вариант сравнительно с русским вариантом
не имеет.
Подведем теперь итоги. В количественном отношении
пресуппозиции обоих вариантов мало различаются, но
все же различаются, а самое главное, не имеют
однозначного соответствия. В английском варианте пол-
267

йбстыо отсутствует оДна гфёсуйпозиция (1-я), а в
русском варианте другая пресуппозиция находится в
категории скрытых. Но и остальные пресуппозиции не
обладают равнозначным способом своего выражения.
Например, пресуппозиция 4-я в русском варианте
выявляется через преобразования *Врач говорила ему бегло
по-немецки, а в английском варианте — через
конструкцию *The physician was speaking German fluently.
В русском варианте есть полипресуппозиционная
форма — говорила, а в английском таковой нет.
Все исчисленные пресуппозиции по способу своего
«проявления» распадаются на четыре группы. К первой
группе мы отнесем регулярные способы выражения
пресуппозиций (the, говорила). По сути дела это открытые
грамматические категории. Во второй группе — не
регулярный, но все же открытый способ выявления пресуп
позиций (характеристика — бегло). К ней можно
отнести и определение пресуппозиций через преобразования.
В третью группу включаются пресуппозиции,
отождествляемые через внелингвистическое знание (5-я
пресуппозиция). И, наконец, в четвертую группу —
пресуппозиции, выявляемые через весь контекст предложения в>
целом (2-я пресуппозиция для русского варианта).
На основании даже этих чрезвычайно узких
наблюдений мы можем сделать некоторые выводы.
Пресуппозиции, видимо, никак нельзя признать безоговорочно
универсальной категорией (за исключением логических).
При относительно равном смысловом содержании
предложений они видоизменяются от языка к языку и во
многом зависят от структурных качеств языков. Можно
говорить лишь об относительной универсальности
пресуппозиций, при этом следует отметить, что эта
универсальность возрастает (если вообще можно говорить о
возрастании универсальности) по мере того, как мы
уходим от регулярных и открытых способов отождествления
пресуппозиций и приближаемся к пресуппозициям,
отождествляемым через внелингвистическое знание. Но
и здесь надо считаться с различием культур,
обусловливающих это знание.
Выделенные четыре группы пресуппозиций,
различающиеся по способу своего «проявления», можно
представить как ступени «вхождения» в язык данных опыта
и категорий сознания (все они могут быть подведены
268

под общее определение внелингвистических знаний).
В этом многоступенчатом процессе пресуппозиции
играют огромную роль. Они выступают в качестве
классификаторов этого опыта, и именно из этого источника язык
черпает все то, что в конечном счете оседает у него в
виде грамматических категорий. Надо лишь иметь в
виду, что языки оперируют не только регулярными и
открытыми грамматическими категориями. Свои
регулярные выразительные способности языки всегда сочетают
с теми способами выражения пресуппозиций, которые
находятся (пока?) на предшествующих ступенях своего
«вхождения» в язык. Утверждение Э. Сепира — «Все
грамматики неполны» — есть все основания
истолковывать в том смысле, что нельзя ограничиваться описанием
лишь регулярных и открытых способов «проявления»
пресуппозиций и надо обязательно учитывать и другие
способы.
Все сказанное опять-таки не является новым, и о нем
в других терминах и в другой связи говорили ранее
Ф. Боас и Р. Якобсон. Об этом уже упоминалось выше
(1.8), но сейчас надо по данному поводу поговорить
подробнее. Ф. Боас рассматривал «открытую» грамматику
как средство классификации человеческого опыта, т. е.
фактически тех знаний, совокупность которых образует
общее представление человека о мире (и которые,
добавим мы, можно поставить в отношение к предложениям
в виде пресуппозиций). Каждый язык выделяет в своей
грамматике различные аспекты опыта и классифицирует
их неоднозначным образом, хотя, возможно, и
существуют некоторые реляционные категории, обязательные для
всех языков мира. Вместе с тем, по определению Ф. Боа-
са, грамматика выполняет еще одну важную функцию —
«она определяет, какие аспекты каждого опыта
должны быть выражены»60. Следовательно, все грамматики
языков следуют некоторому избирательному принципу
в отношении отображения аспектов опыта. Из всей
совокупности человеческого опыта каждый язык в своей
грамматике уже сделал свой отбор и границы этого
отбора обозначил принципом обязательности. Принцип же
обязательности есть принцип обязательности выбора
См F. Boas, раздел «Language», в кн. «General Anthropology»,
ßoston, 1971.
269

среди существующих в языке вариантов выражения
фиксированных в яз^ыке аспектов опыта. Если язык,
например, различает определенность и неопределенность
(один аспект) или делает разграничения между
единственным, двойственным и множественным числом (другой
аспект), то говорящий на данном языке при построении
предложений должен сделать обязательный выбор
среди существующих вариантов выражения числа или
определенности/неопределенности и не оставлять эти
аспекты человеческого опыта без своего обозначения в
предложении. Если этого не сделать, предложение будет
грамматически неправильным. Именно об этом пишет
Р. Якобсон, развивая мысли Ф. Боаса: «...Аспектов,
которые обязательно должны выражаться, в одном языке
может быть много, а в другом — мало, однако
«малочисленность обязательных аспектов отнюдь не приводит
к неясности речи. Когда это необходимо, ясность может
быть достигнута добавлением пояснительных слов»
(это — слова Ф. Боаса. — В. 3.). В тех языках, где нет
грамматического времени и грамматического числа,
время и множественность выражаются с помощью
лексических средств. Таким образом/основное различие между
языками состоит не в том, что может или не может
быть выражено, а в том, что должно или не должно
сообщаться говорящими. Если русский говорит: Я написал
приятелю, — различие между определенностью и
неопределенностью (передаваемое в английском через the
или а) не выражается, в то время как завершенность
письма выражена совершенным видом глагола, а
мужской пол приятеля — мужским родом соответствующего
существительного. Поскольку в русском языке эти
значения являются грамматическими, они не могут быть
опущены в процессе общения. В английском же, если по
поводу высказывания I wrote a friend задать вопрос,
было ли закончено письмо и адресовалось оно мужчине
или женщине, рискуешь получить маловежливый ответ:
«Не ваше дело»61.
Ф. Боас и РГЯкобсон говорят об обязательности
выбора в связи с грамматическими значениями и
грамматическими категориями языков. Из того, что этот
61 R. Jakobson. Boas' View of Grammatical Meaning*. «Selected
Writings», vol. II, The Hague—Paris, 1971, p. 49&
270

прййЦйй используется фактически только для
идентификаций одной группы пресуппозиций (они именовались
выше регулярными), вовсе не следует, что языки
отличаются друг от друга в отношении своей грамматики
только этими регулярными и открытыми видами
«проявления» пресуппозиций. Отнюдь нет. Такие грамматики
чересчур неполны и должны включать по меньшей мере
и последующие две выделенные выше группы способов
«проявления» пресуппозиций (в отношении 4-й группы
вопрос остается неясным). Все эти три группы так или
иначе вошли уже в язык и принесли с собой отобранные
данным языком сведения о внелингвистических знаниях,
с которыми говорящему надо считаться при построении
предложений. Тем самым они из нелингвистических
превратились в лингвистические. Они образуют тот
репертуар выразительных средств языка, из которого делается
выбор, когда имеется в виду построение
грамматически правильного предложения. Этот репертуар,
бесспорно, входит в знание (компетенцию) языка,
составляя его существенную часть.
3 8. ПРЕСУППОЗИЦИИ ЯЗЫКА
И ПРЕСУППОЗИЦИИ РЕЧИ
Другое дело, на основе каких предпосылок в каждом
конкретном случае осуществляется выбор средств из
репертуара языка. Здесь мы уже имеем дело не только с
грамматичностью, но и с уместностью. Так мы опять
приходим к проблеме разграничения между языком и
речью, компетенцией и употреблением, языковыми и вне-
языковыми знаниями — проблеме, которая является
центральной для науки о языке XX в., возникая перед
лингвистами во все новых и новых обличьях.
Было бы утомительно и едва ли оправданно
рассказывать о различных точках зрения на эту проблему —
даже применительно к теории пресуппозиций. Поэтому
ограничимся изложением более или менее произвольно
взятой точки зрения, которая послужит нам отправным
пунктом для последующих рассуждений. Ею будет
статья Дж. Лакоффа, специально посвященная
интересующему нас вопросу62.
62 G. Lakoff. Presupposition and Relative Well-Formedness.
271

Изложим вкратце осйо&ные положения этой статьи.
Автор ее утверждает, что в большинстве случаев
бессмысленно говорить о правильности или «грамматичнос-
ти» предложения в его изоляции. «Вместо этого следует
говорить об относительной правильности или
относительной грамматичности. Иными словами, в этом случае
предложение может быть правильным только в
отношении определенных пресуппозиций о природе мира.
В этих случаях пресуппозиции систематически
соотносятся с формой предложения, хотя это может и не иметь
открытого характера»63. Такая относительность
противоречит стремлению Н. Хомского анализировать
предложение в изоляции. Вместе с тем она, по мнению Дж.
Лакоффа, вовсе не исключает возможности
разграничения между лингвистическим знанием и
нелингвистическим знанием («знанием о мире»). Лингвистическое
знание (компетенция) трактуется, однако, широко, и
в него включаются общие принципы, на основе которых
предложение соединяется с теми пресуппозициями,
которые необходимы для того, чтобы предложение было
правильно. С другой стороны, указанная относительность
не уничтожает и границы между компетенцией и
употреблением. К изучению лингвистической компетенции
относится изучение систематических правил отношений
между предложением и связанными с ним
пресуппозициями о природе мира. «Иное дело употребление.
Предположим, что 5 правильно только относительно PR
(т. е. данного набора пресуппозиций). Тогда говорящий
будет делать определенные суждения (judgments)
относительно правильности или неправильности, которые
будут варьироваться в зависимости от
экстралингвистического знания. Если пресуппозиции PR не будут
согласовываться с фактическими знаниями, культурной
средой или представлениями о мире, тогда он может
вынести суждение о S, как о «необычном», «странном»,
«отклоняющемся», «неграмматичном» или просто
неправильном соотносительно со своими собственными
пресуппозициями о природе мира. Таким образом,
экстралингвистические факторы очень часто влияют на
суждение о правильности. Все это относится к употреблению.
G. Lakoff. Presupposition and Relative Well-Forrncdness,
pp. 329—330.
272

Лингвистическая компетенция, лежащая ö oCHöße Hero,
воплощается в способность говорящего ставить в связь
предложение с пресуппозициями, относительно которых
оно является правильным. Такие факты об употреблении
удобны для установления случаев относительной
правильности и проверки того, какие пресуппозиции с
какими предложениями обнаруживают связь. В поисках
таких случаев полезно рассмотреть примеры, где
суждения говорящих об отклонении значительно варьируются
в зависимости от их действительных знаний и
представлений»64. Среди рассматриваемых примеров Дж. Лакофф
приводит и знакомый уже нам пример на употребление
who или which при относительных придаточных
предложениях, где избирается та или иная форма в
зависимости от того, соотносится она с человеческим существом
или нет и с живым человеческим существом или
мертвым. При этом привлекаются спорные или пограничные
случаи, когда признаки «человеческий» и «живой»
осложняются дополнительными признаками (например
«интеллигентность»), а эти дополнительные признаки,
так же как и их совокупность, могут получать различные
суждения у людей с разными представлениями и
верованиями. Чтобы не повторять примеры Дж. Лакоффа,
мы можем привести их русский аналог. Так, возможны:
(1) Кто там — призрак отца Гамлета?
(2) Что там — призрак отца Гамлета?
Альтернативное употребление кто или что зависит от
того, как говорящий судит о призраке — как о живом
или неживом существе. Естественно, соответствующее
суждение может зависеть и от семантики глагола,
выступающего в предикативной функции. Примеры этого
рода приводились выше (3.4), при разборе статьи П. и
К. Кипарских.
Любопытно, что в доказательство своей точки зрения
Дж. Лакофф прибегает и к философским аргументам.
Он ссылается на высказывание Дж. Сёрла (см. его
книгу «Speech Acts», Cambridge, 1968), утверждавшего,
что знание говорящим «счастливых условий», которые
управляют тем, что Дж. Остин называл «внеречевыми
актами», есть часть его лингвистических знаний. Это
G, L a k о f f. Presupposition and Relative Well-Formedness, p. 330.
273

упьерткцение правомерно даже в случаях, подобных
примеру:
(3) Я нарекаю это судно именем «Звезды»,
где к «счастливым условиям» относятся и право на
проведение ритуала крещения, и наличие судна и т. д.,
которые трудно включить в лингвистическую
компетенцию и которые скорее должны изучаться в связи с
употреблением. Эти условия возникают в связи с тем, что
глагол «нарекать» (или «крестить») относится к перфор-
мативным, которые, как указывал Э. Бенвенист65 и
о чем забыл упомянуть Дж. Лакофф, требуют не только
экстралингвистической обусловленности (т. е., например,
права на выполнение того действия, которое выражает
перформатив), но и определенных лингвистических форм,
а именно первого лица настоящего времени и деклара-
тива или юссива. Когда эти лингвистические условия
отсутствуют, перформатив перестает быть перформати-
вом и превращается в констатив. Дж. Лакофф
предпочитает говорить о неперформативном употреблении пер-
формативов, которое оговаривается настолько
подробным образом, что все «счастливые условия» оказываются
представлены в самом (весьма распространенном)
предложении. Таким образом все они делаются
лингвистически представленными. Это и дает основание Дж. Лакоф-
фу утверждать, что в такого рода случаях «знание
счастливых условий для внеречевых актов оказывается
частью знаний регулярностеи, посредством которых
грамматика согласуется с пресуппозициями, безусловной
частью лингвистической компетенции»66.
Общий вывод Дж. Лакоффа сводится к следующему:
«Можно констатировать, что суждение говорящего
относительно того, является ли данное предложение
отклоняющимся или нет, варьируется со знанием говорящим
фактов, его представлений и т. д. В случаях, подобных
обсужденным выше, это факт, касающийся
употребления. Компетенция, лежащая в основе такого рода
суждений, включает понятие относительной грамматичности.
Грамматику можно рассматривать как порождающий
65 Е. В е n v e n i s t e. Analytical Philosophy and Language. Problems
in General Linguistics. Coral Gables. Florida, 1971.
66 G. Lakof f. Presupposition and Relative Well-Formedness, p. 335.
274

механизм парных рядов (PR, 5), состоящих из
предложения 5, которое грамматично только относительно
пресуппозиций PR. Согласование парных рядов
относительно постоянно от говорящего к говорящему и не
варьируется непосредственно в зависимости от знания
фактов, культурной среды и т. д. Однако, если
говорящий призывается сделать суждение относительно того,
является 5 «отклоняющимся» или нет, тогда на сцену
выступают его экстралингвистические знания.
Предположим, что парный ряд (PR, S) порожден грамматикой
его языка. Часть его лингвистического знания будет
заключаться в том, что 5 является грамматичным только
при данных PR. Если знание говорящим фактов
противоречит PR, тогда он может оценивать 5 как
«отклоняющееся» 67.
Вывод Дж. Лакоффа удивляет своей уклончивостью.
Он не очень-то согласуется с теми исходными
посылками, которыми начинается его статья и которые
решительно прокламируют, что «предложение может быть
правильно только в отношении определенных
пресуппозиций о природе мира» и его оценка не подвергается
воздействию дополнительных факторов. Во всем этом
надо разобраться.
В проблеме пресуппозиций, как она обычно
трактуется, противостоят друг другу и согласуются друг с другом
не три (как у Дж. Лакоффа), а две величины —
пресуппозиции и предложение с его языковыми формами.
Понятие языковой (или лингвистической) формы,
констатирующее предложение, было раскрыто выше. К ней мы
отнесли не только регулярные (открытые) способы
отображения данных опыта (внелингвистических
знаний), но и определенные «скрытые» способы этого
отображения. Но что такое пресуппозиция — это
все еще остается не очень ясным. Природа
пресуппозиций, в частности, осложняется введением Дж. Лакоффом
понятия «суждения» или «оценки» (judgment). Это
понятие — довольно неуловимая величина, и она-то и
вносит очевидный беспорядок в оперирование как будто
объективными величинами.
Пресуппозиции о природе мира, составляющие основу
построения правильных предложений, у Дж. Лакоффа
G. Lakoff. Presupposition and Relative Well-Formedness, p. 335.
£75

явно расщепляются. С одной стороны, это, так сказать,
«обобществленная» категория, представляющая знания
о мире данного общества, говорящего на данном языке,
и «не варьирующаяся от говорящего к говорящему».
Относительно соответствия этого рода пресуппозициям,
надо понимать, и должна устанавливаться грамматич-
ность предложений. Правда, у такого рода
грамматически правильных предложений фактически исчезает
всякая относительность, коль скоро согласование таких
«обобществленных» пресуппозиций о природе мира с
формой предложений осуществляется по
систематическим правилам, а знание этих правил входит в языковую
компетенцию. Но тут вклинивается понятие «суждения»
или «оценки» (judgment). Это «суждение» целиком
строится на субъективном опыте или знании о мире. Так
возникает вторая — индивидуальная или личная —
ипостась пресуппозиций. В этом своем качестве они, по
Дж. Лакоффу, могут воплощать субъективный опыт
говорящего. С точки зрения этого субъективного опыта и
производится оценка того, в какой мере языковые
формы соотносятся с персональными пресуппозициями
говорящего. И соответственно выносится «суждение» о
правильности или неправильности предложения, его
«странности», «неграмматичности» или «отклонении». Таким
образом, понятие относительной грамматичности фактически
оказывается связанным с личными пресуппозициями о
мире, которые и вносят свои персональные коррективы
в построение высказываний, оценку их грамматичности
и их использование в речи. Именно вся совокупность
такого рода персональных коррективов, построенных на
субъективных «суждениях», и должна быть, по мнению
Дж. Лакоффа, отнесена к области употребления. Как
видно, здесь мы имеем дело со старой философской
проблемой о взаимоотношении субъективного и
объективного в языке, о чем в свое время с таким блеском
писал В. Гумбольдт. На основе предпосылок, которые
излагает Дж. Лакофф, можно сделать вывод, что
существуют пресуппозиции компетенции языка —
согласование с ними определяет безотносительную грамматич-
ность предложения и они находятся вне воздействия
субъективного «суждения» — и пресуппозиции
употребления языка — они воплощают в себе субъективное
«суждение» (подсказанное личным опытом) и служат
276

основой для вынесения относительной оценки
предложения как грамматичного или неграмматичного. Таким
образом, вся фундаментальная проблема различия
между компетенцией и употреблением (performance)
сводится к различию согласования предложения либо с
пресуппозициями компетенции, либо с пресуппозициями
употребления (в указанном выше смысле). А это в
конечных своих выводах означает, что употребление
отличается от компетенции лишь правом подвергать эту
последнюю личной, субъективной оценке, правом,
покоящимся на субъективном знании - мира (субъективном
опыте). Следует думать, чти подобные права, если
их не ограничить, способны опрокинуть все здание
языка.
Откуда все же берутся пресуппозиции? Из той
чрезвычайно широкой по своим границам области, которую
мы обозначаем как опыт, или внелингвистические знания
(куда относятся и культура, и исторические условия, и
обычаи, и верования и т. д.). Разумеется, в конечном
счете он имеет индивидуальные источники. Но этот
опыт подвергается обработке со стороны человеческой
мысли в определенном направлении. Он обобщается и
таким образом выходит за пределы субъективного. И он
классифицируется различным образом. Классификация
такого рода обобщенных внелингвистических знаний
применительно к возможностям языка и образует
пресуппозиции. Как указывалось, пресуппозиции,
поднимаясь от ступени к ступени, могут постепенно «входить» в
язык, все более и более подчиняясь жесткой дисциплине
принципа языковой обязательности и приобретая при
этом все более «открытый», регулярный характер.
Пресуппозиции этого порядка, удовлетворять которые
обязан говорящий при построении предложений независимо
от их конкретного целеназначения, есть все основания
называть пресуппозициями языка. Это они входят в
лингвистическую компетенцию. Их можно рассматривать
и изучать в изолированном предложении, что в
большинстве случаев и делается почти всеми авторами,
занимающимися в своих работах проблемой пресуппозиций. Эти
пресуппозиции, как мы уже выяснили, не имеют четко
выраженного универсального характера и варьируются
от языка к языку, хотя и имеют многочисленные
совпадения ввиду того, что их исходный материал — внелинг-
10 р д Звегинцев
277

вистический опыт, как правило, имеет много общего у
различных народов, говорящих на разных языках.
Никогда не следует забывать, однако, того
фундаментального обстоятельства, что путь, которым внелингви-
стические знания «входят» в язык, всегда остается
открытым и этот путь идет через речь. Им постоянно
пользуются говорящие, когда осуществляют речевую
деятельность, когда делают конкретные высказывания. Но
хождение по этим всегда открытым дорогам также
подчинено своим правилам и своим предписаниям. Здесь не
место для партизанских действий. И это необходимо
оговорить, имея в виду наряду с пресуппозициями языка
также пресуппозиции речи.
Удивительным образом проблема пресуппозиций,
вышедшая из изучения речевого акта и выяснившая его
весьма важную способность трансполироваться во вне-
речевое пространство (осуществлять внеречевое
действие), совершенно проходит мимо этих весьма важных
для понимания общей природы речевых актов
характеристик. Полностью их игнорировать, правда, не удается,
и они постоянно дают о себе знать, но чаще всего в виде
анархистствующих и суррогатных величин, вроде
«суждения» Дж. Лакоффа или «предусловий» Ч. Филмора.
Мы уже знаем, что речь всегда в дискурсе (см.
вторую часть этой книги), а дискурс, ситуативность и
смысл («уместность») — взаимосвязанные явления, хотя
каждое из этих понятий может определяться более или
менее независимо. Чтобы не повторяться, мы не будем
разбирать их значение для речевого акта по отдельности,
а будем рассматривать их в комплексном воздействии.
/ В проблеме пресуппозиций много внимания
уделяется вопросу о том, где и каким образом следует
устанавливать границу исчисления пресуппозиций. По сути
дела, это вопрос о разграничении между релевантными и
нерелевантными для данного речевого акта
(высказывания или предложения) пресуппозициями. Разберем еще
раз это на примере:
(4) Я иду вечером в кино.
У этого предложения можно выделить множество
пресуппозиций:
1. Указанное действие относится к будущему
времени.
2. Имеется в виду вечер определенного дня.
278

3. Есть takoe бремя, которое называется «веиер», и
оно известно слушающему.
4. У говорящего достаточно денег, чтобы позволить
себе такое удовольствие.
б. Кино расположено достаточно близко, поскольку
до него можно дойти, и т. д.
Однако в дискурсе релевантность или
нерелевантность этих пресуппозиций сразу проясняется:
(5) Сегооня я занят. Я иду вечером в кино.
В этом предложении релевантной для предложения
(4) остается лишь первая пресуппозиция, а остальные
полностью выключаются. Так дискурс выполняет
избирательные функции, отбирая из числа возможных у
отдельного (изолированного) предложения обычно
многочисленных пресуппозиций лишь только те, которые
являются релевантными для данного высказывания. При
этом происходит чрезвычайно важный процесс, который
совершенно преобразует сущность пресуппозиций и их
функции. Рассматривая предложение изолированно,
лингвисты, изучающие значение пресуппозиций для
науки о языке, хотя и декларируют, что пресуппозиции
являются условиями, с которыми должно согласовываться
предложение, чтобы быть грамматически правильным
и пр., в действительности танцуют от другой печки — от
предложения, и применительно к этому изолированному
предложению как изначальной величине начинают
производить исчисление возможных пресуппозиций. О том,
что в проблеме пресуппозиций в большей степени речь
идет не о грамматичности, а о понимании, и,
следовательно, отношения между предложением и
пресуппозициями надо рассматривать в обратной перспективе и
предложения ставить в зависимость от пресуппозиций
(которые в речевой деятельности таким образом
занимают ведущее положение), ныне мало кто упоминает, а
если и упоминает, то только в связи с проблемой
«уместности», ушедшей на периферию проблемы
пресуппозиций в лингвистике.
Такое направление рассмотрения пресуппозиций
безусловно правомерно, но оно дает возможность выявить
только пресуппозиции языка. А нас главным образом
должна интересовать роль пресуппозиций в речевом
процессе, в речевом акте или, как мы условились
говорить, в дискурсе. И здесь роль пресуппозиций совершен-
10*
279

но меняется. Дискурс, otönpafc |зелеёайтние Дли себй-
пресуппозиции языка, тем самым совершает акт
ситуативной привязанности или «уместности» предложения
(что, как мы уже говорили, равнозначно приобретению
предложением смысла). Но тем же самым актом,
посредством которого дискурс осуществляет отбор
релевантных для сеоя пресуппозиций предложения, он отдает
себя во власть этих пресуппозиций и строится с
ориентацией на эти пресуппозиции. Таким образом, в строении
дискурса пресуппозиции приобретают ведущую роль.
Такого рода пресуппозиции мы назовем пресуппозициями
рбчи.
Разумеется, власть пресуппозиций речи не ^следует
толковать как абсолютную для дискурса (помимо всего
прочего, дискурс сам отбирает релевантные
пресуппозиции). Но эта власть устанавливает достаточно твердые
правила, которым дискурс обязан следовать. Возможно,'
что именно эти правила должны служить основой для
достижения вожделенной цели современной
лингвистики — создания теории употребления.
Пожалуй, самым главным правилом здесь будет
правило, в соответствии с которым пресуппозиции речи,
управляющие построением дискурса, не могут выходить
за пределы тех, которые относятся нами к числу
пресуппозиций языка и которые, как было сказано,
представляют собой разные стадии «вхождения» в язык
человеческого опыта. Дискурс делает выбор среди них. При
этом пресуппозиции языка в каждом данном случае
исчисляются применительно к конкретным предложениям.
Поясним изложенное некоторыми примерами.
Дискурс очень часто следует принципу «проявления»
пресуппозиций. Так, в приводившемся выше
предложении
(6) Врач бегло говорила по-немецки
выделялись среди прочих такие пресуппозиции:
1. Имеется в виду определенный врач.
2. Немецкий для нее не родной язык.
3. Отмечается степень владения языком, но не
процесс говорения.
4. .Отмечается, что данное умение относится к
прошлому, и пр.
Пресуппозиция 1-я «проявляется», например, в
дискурсе:
280

(?) Жила в соседнем доме врач. Врач бегло
говорила по-немецки.
Пресуппозиция 2-я фактически подтверждается в
дискурсе (7). Пресуппозиция 3-я «проявляется» в дискурсе:
(8) Врач бегло говорила по-немецки. Но научных
переводов не могла делать.
Пресуппозиция 4-я «проявляется» в дискурсе:
(9) Врач бегло говорила по-немецки. А сейчас
совсем забыла язык.
Все «проявленные» таким образом пресуппозиции
исходного предложения (6) мы можем скомпоновать в
связный текст (дискурс), причем это исходное
предложение будет ведущим и задает главную смысловую
«тему» всего текста.
(10) Жила в соседнем доме врач. Врач говорила
бегло по-немецки. Но научных переводов не
могла делать. А сейчас совсем забыла язык.
Этот текст целиком построен на смысловой ткани,
образованной из пресуппозиций предложения (6), и эти
пресуппозиции стали связующим средством для текста,
превратившись тем самым в пресуппозиции речи. Но
пресуппозиции способны не только связывать, но и
отталкивать не согласующиеся с ними высказывания (или
предложения). Такого рода несовместимость или
отталкивание наблюдается, например, в следующих случаях:
(11) Врач говорила бегло по-немецки. Это был ее
родной язык.
(12) Врач говорила бегло по-немецки. Она хромала
на левую ногу.
В дискурсе (12) два предложения более или менее
формально связаны анафорическим словом она, но даже и
при наличии его в силу отсутствия пресуппозиционной
связи этот дискурс стоит на грани связного текста.
Несовместимость предложений на основе пресуппозиций
может достичь такой силы, что в результате такие
формальные связи могут потерять свою силу. Так,
достаточно приставить еще одно предложение, находящееся вне
пресуппозиционных связей:
(13) Врач говорила бегло по-немецки. Она хромала
на левую ногу. Он любил кричать петухом —
и этот текст приобретает явно несвязный характер.
Подчеркнутая независимость этого присоединенного
предложения от пресуппозиций предложения (6) разрывает
281

tmcTo формальные и поэтому Достаточно хлййкйё сёйзи
между предложениями в дискурсе (1?).
«Проявления» пресуппозиций в дискурсе обычно не
терпят тавтологичности. Например:
(14) У моего приятеля жил кот. У кота был один
хвост.
Такого рода содержательно пустые «проявления»
пресуппозиций употребляются редко и обычно
используются в стилистических заданиях (ср. Рожденный
ползать летать не может). Зато весьма употребителен
прием развития пресуппозиции (по принципу Пришла
беда — отворяй ворота), когда одно предложение
подхватывает пресуппозицию другого и, не проявляя ее,
устанавливает с ним отношения самого различного рода.
Типичным приемом подобного развития пресуппозиции
может служить пушкинский стих:
(15) Ведут ко мне коня; в раздолий открытом,
Махая гривою, он всадника несет.
Иной способ развития пресуппозиции (на отношении
противопоставления) дает нам пример
(16) У моего приятеля жил кот. У кота было два
хвоста.
Здесь пресуппозиция о том, что все коты имеют один
хвост, получает противопоставительное развитие. Прием
развития пресуппозиции в дискурсе оформляется в
различных языках по-разному. Русскому языку, например,
противопоказаны синтаксические галлицизмы
(построенные на принципе развития пресуппозиций) вроде Будучи
на положении бродяги, всякое повреждение
приписывалось мне.
Как показывает этот краткий обзор некоторых
способов построения дискурса на основе пресуппозиций,
мы имеем здесь дело с иными их качествами, чем те,
которые выявлялись тогда, когда предложения (или
высказывания) и их пресуппозиции рассматривались в
изоляции. Обычно это те же самые пресуппозиции,
которые можно выявить при рассмотрении
изолированных предложений. Но в дискурсе они
подвергаются операции отбора. Из всей совокупности
возможных пресуппозиций того или иного
предложения отбираются только те, которые релевантны
для данного дискурса. И отобранные таким
образом пресуппозиции выполняют новую функцию, ко-
282

торой они не знали тогда, когда исчислялись
применительно к изолированному предложению. В дискурсе они
образуют основу, на которой держатся все связи между
составляющими дискурс предложениями.
Таким образом, пресуппозиции в их отношениях с
высказываниями проходят как бы две ступени отбора,
причем в каждой из этих ступеней так или иначе
получает свое отражение субъект с его индивидуальными,
личными коммуникативными заданиями, хотя и на одной
и на другой ступени он в своей речевой деятельности
сообразуется с соответствующими правилами.
На первой ступени всякий язык делает отбор
обобществленных знаний о мире (общественного опыта) и
тем или иным образом фиксирует их в языке. Так
создается репертуар средств для выражения обязательных
для данного языка пресуппозиций о мире. Всякий раз,
когда строится конкретное предложение, в нем находит
свое выражение тот или иной набор обязательных
пресуппозиций, и этот набор определяется самим
предложением. Следовательно, пресуппозиции этого порядка
всегда замыкаются в границах предложения — в том
смысле, что они соотносятся только с данным
конкретным предложением. Субъективное начало здесь
обусловлено лишь коммуникативным заданием, а в остальном
говорящий имеет возможность выбора, но
обязательного выбора среди тех средств выражения
аспектов внелингвистического знания, которые
фиксируются в данном языке. Такого рода обязательные
пресуппозиции не имеют абсолютно универсального
характера, хотя некоторые из них, очевидно, можно
обнаружить почти во всех языках. Они не имеют однозначного
способа выражения, обладают различной степенью
регулярности, «открытости» и «скрытости» и могут соотно«
ситься с отдельными фактами в структуре предложения,
с отдельными видами конструкций (иногда негативного
порядка) или со всей структурой предложения в целом.
Согласование структуры предложения (по
определенным правилам) с этими пресуппозициями
(удовлетворение пресуппозиционных условий) обязательно для того,
чтобы предложение было грамматичным. Пресуппозиции,
удовлетворение которых обязательно для построения
грамматичных (грамматически правильных)
предложений, относятся к категории пресуппозиций языка,
283

На второй ступени отбор осуществляется на основе
потребностей дискурса и из того круга пресуппозиций,
которые выделяются в пределах предложения. В этом
отборе в большей степени проявляется субъективное
начало, опирающееся на более широкие коммуникативные
задания дискурса. Отбор пресуппозиций в данном
случае делается с таким расчетом, чтобы они были
способны служить в качестве средств связи между
отдельными предложениями в дискурсе. Выступающие в этой
функции пресуппозиции являются уже пресуппозициями
речи. Пресуппозиции речи — это пресуппозиции, которые
выводятся за пределы предложения, тем или иным
образом «проявляются» в других предложениях дискурса
и образуют связующую основу дискурса. Согласование
предложений с пресуппозициями речи обусловливает
«уместность» предложений. Как мы уже знаем, это
предполагает и ситуативную привязанность предложения.
Отдельно надо остановиться на одном
обстоятельстве, которое может показаться спорным. Имеется в виду
утверждение, что отбор пресуппозиций речи
осуществляется из круга пресуппозиций языка (как они
определялись выше). Может создаться впечатление, что тем
самым коммуникативные возможности речи полностью
замыкаются теми пределами, которые предоставляют
пресуппозиции языка, выводимые в пределах
предложения. В известном смысле так оно и есть. Однако следует
отметить, что эти возможности столь же широки,
сколько и возможности построения предложений.
Практически они безграничны. И если даже иметь в виду очень
узкий круг предложений, то и тогда следует учитывать
описанные выше разные типы выражения в структуре
языка пресуппозиций языка. Они также предоставляют
большую свободу для исчисления пресуппозиций, но все
же ставят определенную границу. Граница эта
определяется тем, что никак не соотносимых со структурой
предложения и ее формами пресуппозиций не может
быть. Иначе в качестве пресуппозиций можно было бы
представлять что угодно. Если же все-таки оказывается,
что некоторое утверждение, которое получает
определение как пресуппозиция, существует само по себе, а
предложение — само по себе, тогда, видимо, предложение
(или высказывание) не способно служить тем целям, рз-
ди которых создается.
284

Как видно, и в области пресуппозиций языка, и ß
области пресуппозиций речи субъективное начало, часто
представляемое в качестве носителя индивидуального,
«личного» опыта или «персонального» суждения
(оценки), всегда подчиняется определенным правилам и
ограничениям. Для того чтобы осуществлять осмысленную ч
целенаправленную речевую деятельность, необходимо
знать и эти правила, и эти ограничения. Все это можно
подвести под понятие лингвистической компетенции. Но
это будет компетенция уже иного рода, включающая и те
правила, по которым осуществляется употребление
языка.
3.9. ОГЛЯНЕМСЯ НАЗАД
В предисловии к настоящей книге было сказано, что
обращение к проблеме пресуппозиций имеет определенную
корыстную цель — получить добавочные доводы в
пользу тех выводов, которые были сделаны в отношении
природы предложения во второй части настоящей книги.
Так как проблема пресуппозиций еще мало известна и
трактуется весьма противоречивым образом, пришлось
дать суммарный обзор наиболее значительных работ,
посвященных ей. Этот обзор не только демонстрирует
разнобой мнений относительно сущности пресуппозиций,
но и указывает на различные области использования
пресуппозиций для решения самых разнообразных
лингвистических и даже нелингвистических задач. В
заключительной части настоящей книги («Пресуппозиции»)
они были намеренно повернуты к конкретной области
исследования — и именно той, которая составляет
содержание данной книги. Эта оговорка необходима,
чтобы не составилось превратное представление о рабочих
возможностях категории пресуппозиции в целом.
Сделав эту оговорку, обратимся теперь к
сопоставлению выводов второй и третьей (настоящей) частей
книги, чтобы установить, насколько они согласуются. Такое
сопоставление в значительной мере предполагает
возможность и правомерность выражения выводов одной
части в терминах другой.
Во второй части работы были сделаны разграничения
между псевдопредложениями и предложениями, между
285

псевдосмыслом и смыслом. Как эти категории
соотносятся с теми выводами и разграничениями, которые
были сделаны применительно к пресуппозициям? Очевидно,
есть все основания определить псевдопредложение как
высказывание, удовлетворяющее пресуппозициям языка.
Такие псевдопредложения обычно именуются грамма
тичными или грамматически правильными. С другой
стороны, собственно предложениями мы назовем только
те предложения, которые строятся на пресуппозициях
речи.
Соответственно, возможно определить и понятия
смысла и псевдосмысла. Псевдосмысл есть выражение
грамматичное™ псевдопредложения. Он устанавливается
согласованием форм языка с обязательными
пресуппозициями, т. е. пресуппозициями языка. Как указывалось,
характерной особенностью псевдосмысла
псевдопредложений является его абстрактность и статичность. При
всей своей абстрактности псевдосмысл, однако, имеет
свои достаточно четкие границы: они устанавливаются
теми пресуппозициями языка, которые можно исчислить
для данного псевдопредложения и которые
показываются его формами или всей структурой в целом. Но в
псевдопредложении эти пресуппозиции остаются в потенции,
не получают своей реализации и находятся вне
смыслового движения.
Установление пресуппозиций речи есть акт мысли,
реализующий в определенном направлении (из круга
возможных) смысловые потенции пресуппозиций языка.
Эта реализация осуществляется разными способами, и
некоторые из них были продемонстрированы выше.
Главная и общая их особенность заключается в том, что
пресуппозиции речи выступают в качестве средства связи
предложений в дискурс. А вступление в дискурс
есть процесс ситуативной привязанности
предложения, в результате чего и возникает смысл (или
уместность), как он определялся во второй части
настоящей работы. Одновременно с мыслительным актом,
посредством которого устанавливаются пресуппозиции
речи и предложение вступает в дискурс, осуществляется
и создание в предложении смысла. У пресуппозиций
речи при этом — большая роль: на них строятся
правила сочетания предложений. До настоящего времени эти
правила в основном толковались достаточно туманным
286

образом, как согласование мыслительных содержаний
предложений. На пресуппозиционной основе эти правила
можно представить в эксплицитной форме и определять
их более строгим образом.
Как видно, выводы, которые были сделаны в
отношении природы предложения во второй части настоящей
работы, легко и непротиворечиво вписываются в
заключения и наблюдения, сделанные в отношении
пресуппозиций и их роли в речевой деятельности. Совместные
усилия этих двух разных подходов к изучению
предложения делают возможным внести и некоторые уточнения
в отношении ряда положений, высказанных выше.
Пресуппозиции образуют смысловой каркас, на
котором строится текст (дискурс). Здесь по этому поводу
говорилось о существовании наряду с текстом
подтекста. Все, о чем говорилось выше, было направлено на
утверждение обязательной согласованности между
текстом и подтекстом, что только и может создать эффект
уместности. Еще раз повторим, что уместность при этом
является обозначением смысла в терминах проблемы
пресуппозиций. Определение смысла предложения как
его уместности в обратной перспективе допустимо
рассматривать в качестве критерия для разграничения
между предложением и псевдопредложением, когда мы
имеем дело с изолированными высказываниями. Здесь
остается неизменным утверждение, сделанное выше
(2.15), в соответствии с которым изъятых из дискурса и
ситуации предложений не бывает. Когда происходит
такое изъятие, предложение автоматически превращается
в псевдопредложение. Но дискурс может носить разные
формы, в том числе и скрытые — в этом случае принято
говорить об экстралингвистическом дискурсе или
ситуативном контексте. Отсюда следует, что, если
изолированное предложение воспринимается как уместное
(т. е. обладает смыслом), это значит, что оно находится
в дискурсе, который не имеет выраженных форм. Он
может быть запрятан во внелингвистической ситуации или
в диалоге. Это, например, достаточно наглядно
демонстрирует следующий фрагмент:
(1) Стук в дверь: тук-тук.
— Кто там?
— Почта. Письмо.
— Ком I/?
287

— Семенову, Николаю Петровичу.
— Ошиблись.
— То есть?
— Дверь рядом.
Подобного рода примеры, уместность которых
обеспечивается тем, что они наслаиваются на образуемый
пресуппозиционными отношениями подтекст, дают
основание для того, чтобы отважиться и на более смелое
утверждение и говорить о том, что текст есть лишь
необходимый минимум «проявления» пресуппозиционных
отношений, существующих в пресуппозиционном каркасе.
Это утверждение, конечно, также не должно носить
абсолютного характера, хотя бы потому, что вне текста не
существует пресуппозиций, но в каких-то (и достаточно
широких) пределах оно правомерно. Правомерно в силу
тех многочисленных фактов, с которыми мы постоянно
встречаемся в живой речи и образец которых приведен
выше. Имеется в виду «свертывание» предложений
(эллипсис) вплоть до односоставных, которое, безусловно,
регулируется степенью нужности «проявления» в тексте
пресуппозиционного каркаса подтекста. Такое
«свертывание», убирающее из предложения все лишнее и
обеспечивающее большую экономию речи, возможно до того
предела, за которым пресуппозиционный каркас
обнаруживает себя в тексте уже с недостаточной ясностью.
Надо при этом сделать ту оговорку, что процесс
«свертывания» предложений в дискурсе следует не только
соображениям экономичности речи, но и стремлению
выделить наиболее существенные с точки зрения
коммуникативного задания элементы в высказывании.
Проиллюстрируем сказанное на элементарном примере и обратимся
для этого к уже использовавшемуся тексту (см. 2.13),
хотя ради экономии места и не в полном его виде (что,
к сожалению, не раскрывает всех пресуппозиций и,
в частности, того, что Мишка — это лось и что с
малолетства он жил среди людей, и его поведение
оценивается под углом зрения человеческих качеств).
(2) Однажды Даша пустила гулять теленка, а сама
села под дерево читать книгу. Вдруг из кустов
'выбежал волк и прямо к теленку. Беда! Что
делать? Откуда ни возьмись Мишка. Он бросился
на волка и изо всех сил ударил его ногой. Волк
так и покатился по траве. Мишка за ним. Набро-
288

сился на волка и ударил еще раз. Из того и дух
вон.
Попробуем перевести этот текст на язык
пресуппозиций речи (поскольку мы имеем дело с дискурсом).
Первое предложение: Даша пустила гулять теленка, а сама
села под дерево читать книгу. Его пресуппозиции:
Теленок — беззащитное животное; Даша отвлеклась от
порученного ей дела — наблюдения за теленком; поскольку
теленок беззашитен, это грозит ему опасностью. Второе
предложение: Вдруг из кустов выбежал волк и прямо к
теленку. «Проявление» и развитие пресуппозиций
первого предложения. Новые пресуппозиции: волк может
загрызть или утащить теленка: волк настолько сильное
животное, что Даша защитить теленка не может;
теленка надо защитить; Даша своими силами не может этого
сделать. Последующие два односоставные предложения
«проявляют» эти пресуппозиции, но в высшей степени
«свернутым» образом: Веда! Что делать? В тексте
дается минимум того, что необходимо для «проявления»
пресуппозиций предшествующего предложения. Они
только эмфатически маркируются. Рассказчик не желает
давать в тексте большего (хотя это вполне можно было
сделать в виде, например, таких грамматических
предложений, как Над теленком нависла страшная опасность.
Надо что-то сделать, чтобы предотвратить эту
опасность), чтобы не фиксировать внимание на этих
обстоятельствах. Рассказчик, «обозначая» эти пресуппозиции,
развивает их в следующем предложении: Откуда ни
возьмись Мишка. Пресуппозиции: лоси достаточно
сильны: но лоси бросаются на волков, только обороняясь от
них. Следующее предложение служит целям
«проявления» (по принципу противопоставления) этих
пресуппозиций: Он бросился на волка и изо всех сил ударил его
ногой. Пресуппозиции: лось оказался смелее волка:
неожиданное нападение лося может повергнуть волка.
Предложение с «проявлением» этих пресуппозиций: Волк
так и покатился по траве. Пресуппозиции: волк понес
урон, но этого еще не достаточно, чтобы оградить
теленка от опасности. Предложение: Мишка за ним (опять-
-^яки глиптическая форма выражения пресуппозиций).
Пресуппозиция: лось Мишка хочет продолжить борьбу
с волком. Предложение: Набросился на волка и ударил
еще раз. Пресуппозиции: повторное нападение Мишки
289

на волка должно дать свой эффект. Предложение: Из
того и дух вон (также сокращенная и одновременно
иносказательная форма развития пресуппозиции
предшествующего предложения).
Подобное раскрытие пресуппозиций текста
(дискурса) представляется простым пересказом содержания
текста. И тем не менее оно весьма показательно и
несомненно доказательно для тех положений, которые мы
сейчас разбираем. К сожалению, иных способов исчисления
пресуппозиций, как пересказ их, в нашем распоряжении
нет. Это и придает всему пресуппозиционному анализу
текста характер пересказа его содержания с некоторыми
комментариями. Анализ пресуппозиционных связок
(пресуппозиций речи), на которых держится данный дискурс,
был бы более выигрышным и выглядел бы более
убедительным, если бы мы рассматривали каждое
предложение в отдельности также и во всей совокупности его
пресуппозиций языка, с выделением из них тех, которые
использовались для построения дискурса, т. е.
пресуппозиций речи. Но от такого подробного анализа из-за
экономии изложения приходится отказаться, тем более что
его несложно провести каждому читающему самому.
К тому же данный анализ производился не с целью
возможно более полного раскрытия пресуппозиционных
связок дискурса (видимо, исчерпывающе полным его
нельзя признать, и можно выделить и ряд других
пресуппозиций речи и установить соответствующие их
«проявления» в тексте), а для того чтобы показать
возможности «свертывания» предложений на основе
существующего пресуппозиционного каркаса. Эллиптические формы
выражения пресуппозиций речи отличаются особой
смысловой насыщенностью, хотя свойственный им смысл не
раскрывается, не «рассказывается» подробнейшим
образом. Они отнюдь не бессмысленны потому, что в них
находят свое отражение пресуппозиции, подсказываемые
другими предложениями, в связи с которыми они
оказываются. Свернутые до одночленных предложений типа
Беда!, они фактически выступают в качестве знаков
пресуппозиций речи и при этом весьма свободно и
вольготно пользуются своими знаковыми правами, вовсе не
считая для себя обязательным согласовывать свое
лексическое содержание с пресуппозицией, которую
обозначают в тексте (ср., например, такое употребление данно-
290

t*o слоба: И покосу тут — беда! Без краю покосу!
М. Горький). Предложения вроде Мишка за ним. Беда!
Что делать?, показывающие разные степени
эллиптичности, вполне уместны, хотя грамматичными по всем
существующим меркам их признать трудно. Это
подтверждается и тем обстоятельством, что, рассматривая их в
изоляции, едва ли было бы возможным подобрать к ним
пресуппозиции языка. Тем самым подтверждается вывод
(сделанный во второй части книги), что такие (по
преимуществу односоставные) предложения могут быть
только предложениями, но не псевдопредложениями.
Следует обратить внимание и еще на весьма
характерное для пресуппозиционного каркаса текста качество.
Для каждого предложения, входящего в дискурс,
чрезвычайно трудно подбирать пресуппозиции в отдельности,
в изоляции от дискурса. Дискурс представляет как бы
развитие одной темы, обычно задаваемой первым
предложением, и каждое последующее предложение
включается в единую цепь, нанизывается на единый
смысловой стержень. Таким образом, всякое предшествующее
предложение оказывает влияние на пресуппозиции
последующего предложения, и по мере того, как развивается
дискурс, у всех последующих предложений
накапливается все больше и больше факторов, воздействующих на
пресуппозиции этих последующих предложений.
Получается так, что для достаточно исчерпывающего
исчисления всех пресуппозиций речи заключающего дискурс
предложения приходится фактически пересказывать все
то, что содержалось во всех предшествующих
предложениях, поскольку они заключают в себе те знания,
которые необходимо учитывать в качестве условий
понимания этого заключительного предложения. Это приводит
к тому, что по мере развития дискурса входящие в него
предложения все более и более подвергаются пресуппо-
зиционным ограничениям. Но это обстоятельство вовсе
не снимает проблемы определения пресуппозиций для
отдельных предложений дискурса. Оно говорит только в
пользу необходимости выработки достаточно тонких
методов для улавливания различий между явлениями
разного порядка также и в тех деликатных случаях, когда
эти явления начинают сливаться.
В этом месте, продолжая сопоставление двух частей,
нам придется обратиться к вопросу, который может по-
291

казаться схоластическим, но ß котором все же йаДО
разобраться, чтобы все стало на свои места и не
осталось во всем сказанном ощущения противоречивости.
Имеется в виду вопрос о первичности и вторичности
предложений и псевдопредложений (т. е. членов
дискурса). Этот вопрос приобретает особую важность в силу
того, что весь проводимый нами анализ разного вида
пресуппозиций строился таким об_разом, что именно
предложение с его пресуппозициями языка выступало
в качестве как бы первичного, а псевдопредложение с
его пресуппозициями речи вырисовывалось как
вторичное, поскольку пресуппозиции речи отбирались как бы
из круга пресуппозиций языка.
Сначала еще раз о самих терминах — предложение и
псевдопредложение. Разбирая в первой части книги
проблему уровневого характера языка и устанавливая
отношения между лингвистическими уровнями, мы
констатировали тот факт, что единицы нижележащего
уровня идентифицируются через посредство вышележащего
уровня на основе синтагматических и парадигматических
отношений. При этом указывалось, что чем ниже (в
пределах знакового этажа) мы спускаемся от уровня к
уровню, тем более абстрактны по своему значению
единицы этих уровней, и таким образом единица всякого
вышестоящего уровня всегда более определенна и как
бы осуществляет отбор среди тех значительно более
широких возможностей употребления, которыми
располагает единица всякого нижележащего уровня. Такое
заключение было сделано, несмотря на то, что анализ уровней
шел «сверху вниз».
Поскольку постулировалось наличие уровня,
находящегося выше предложения, — дискурса, постольку
представляется возможным на основе примененной
методики выделить отдельный и промежуточный между
двумя уровнями (дискурса и словосочетания) уровень
предложений. Единицами этого уровня (выделяемыми
стандартным образом через посредство
синтагматических и парадигматических отношений) являются
предложения. Таким образом, разграничение на предложения
и псевдопредложения представляется нелогичным и на^
ходящимся за пределами принятого анализа.
Посредством этого анализа можно получить только предложения.
Как было сказано, однако, это разграничение оправдьь
292

fcäetea й является даже необходимым fe сёязй с тем, что
именно по уровню предложения проходит граница
между языком и речью и фактически мы здесь имеем дело
с совершенно различными явлениями — предложением
как единицей речи и псевдопредложением как единицей
языка. Характерной особенностью псевдопредложений
является то, что они не являются членами дискурса и,
следовательно, находятся вне влияния тех отношений,
которые наличествуют у предложений, состоящих
членами дискурса. Псевдопредложения могли быть
генетически предложениями, но, будучи выключенными из
дискурса, перестали ими быть и превратились в
псевдопредложения. Псевдопредложения могут и искусственно
строиться (что достаточно часто делается) по образу и
подобию предложений. Но так или иначе
псевдопредложения — образования совершенно иного характера,
нежели предложения.
Все сказанное следует отнести и к вопросу о
первичности пресуппозиций языка или пресуппозиций речи.
В анализе, выделяя разные виды пресуппозиций и
устанавливая отношения между ними, мы можем идти от
пресуппозиций языка. Помимо всего прочего так удобнее
делать. В речевой действительности мы имеем обратную
картину. Именно здесь рождаются пресуппозиции как
таковые, которые затем наследуются предложением в
том случае, если оно выключается из дискурса и
попадает в изолированное положение. Именно таким образом,
выступая в разных дискурсах, предложение накапливает
свои пресуппозиции языка. И, наконец, отсюда
начинается тот путь, который может привести к
«вхождению» в структуру языка новых внелингвистических
знаний. Но это никак не уничтожает тех принципов выбора
(по двум ступеням), о которых говорилось выше. Только
в перспективе действительных зависимостей,
существующих между речью и языком, может быть, более
правильно говорить не столько о выборе, сколько о
границах, ставящих определенные пределы этого выбора.
Рассматривая изолированное предложение (т. е.
фактически псевдопредложение), мы обнаруживаем, что оно
дает избыточную с точки зрения речевого акта
информацию о пресуппозициях. Но эта информация не
пропадает напрасно и играет весьма важную роль. В своей
совокупности пресуппозиции языка, исчисляемые для
293

изолированного предложения (т. е. фактически для псёЁ-
допредложения), очерчивают кр>г возможных
использований данного предложения. Повторяется то же самое,
что мы наблюдали, например, у слова и его моносем.
Вычленив слово из разных предложений, где оно
встречается в разных сочетаниях, мы получаем в результате
слово плюс его потенциальные способы использования ч
словосочетаниях (моносемы). Аналогичная история
происходит и с псевдопредложением. Выключив его из
дискурса, мы получаем некоторую (выделимую) единицу
плюс ее потенциальные возможности образования
дискурса. Й как моносемы устанавливают правила
сочетания данного слова с другими, так и пресуппозиции
определяют правила соединения предложений в дискурс.
Как моносемы обрисовывают определенный круг
сочетаемости данного слова, так и пресуппозиции языка
равным образом поступают в отношении предложений,
хотя границы сочетаемости у предложения, конечно,
значительно шире, чем у слова. И, наконец, как слово
считается «правильным», если его морфологическое строение
отвечает моносемам слова, так и предложение
грамматично, если его структура и формы находятся в
согласии с пресуппозициями языка.
По правилам, которые подсказываются
пресуппозициями речи, предложения вступают в синтагматические
отношения, образуя уровень, находящийся выше уровня
предложения, т. е. дискурс. Тем самым они связываются
не только горизонтальными — синтагматическими —
отношениями, но и вертикальными — парадигматическими.
Как всякие выделимые единицы любого уровня языка,
предложения попадают под перекрестное и
взаимосвязанное воздействие этих двух видов отношений. С этим
и связано то ограничение их трансформационных
возможностей, о котором уже говорилось (см. 2.15). Дело
не только в том, что предложения вроде Мишка за ним.
Беда! Что делать?, как члены того дискурса, в котором
они выступают, невозможно преобразовать в другие
формы с тем же смыслом. Если уж на то пошло, то
исходя из того, что эти предложения, как было сказано,
выступают в качестве знаков пресуппозиций, всего лишь
«обозначая» их, операцию преобразования над ними
можно произвести, и в разбираемом тексте допустимо
представить их, например, в таком виде:
294

(3) Вдруг из кустов выбежал волк и прямо к
теленку. Страх какой! Как тут быть?
Ясно, однако, что подобные преобразования
возможны в той мере, в какой такие «свернутые»
предложения выступают в качестве условных знаков
пресуппозиций. Никакого преобразования в действительности здесь
нет. Есть замена одного условного знака другим
условным знаком. И если «свертывание» предложения не
достигает статуса условного знака, как это, например,
имеет место в предложении Мишка за ним, то тогда оно
действительно недоступно никаким преобразованиям и
трансформациям.
Дело, повторим, не только в этом, а в другом,
имеющем более принципиальное значение. Рассматривая
предложение как член дискурса, мы отмечали
относительную свободу в отношении установления его границ
и в то же время жесткость правил относительно
возможностей его преобразований. Так, мы совершенчо
изолированно можем рассматривать предложение
(4) Однажды Даша пустила теленка гулять на
поляну, а сама села под дерево читать книгу.
К этому предложению мы можем подобрать большое
количество пресуппозиций языка (например, что Даше
было поручено дело, что она плохо его исполняла —
села читать книгу, что Даша грамотна, что дело
происходило, видимо, летом и т. д.). Это предложение мы
можем разделить на два предложения:
(5) Однажды Даша пустила теленка гулять на
поляну. А сама села под дерево читать книгу.
Это уже дискурс. И новое качество этих двух
предложений^ как'членов дискурса будет проявляться в
том, что, если бы мы их рассматривали как два
совершенно независимых и не связанных предложения, мы бы
к каждому из них подбирали свои пресуппозиции языка.
Но поскольку здесь мы имеем дело с дискурсом и,
следовательно, оба предложения вступают в связь друг с
другом, постольку мы должны устанавливать для них
пресуппозиции речи, которые и будут составлять основу
их связи.
Выше предложение (4) мы рассматривали как член
дискурса, находящегося в связи со следующим
предложением:
295

(6) Однажды Даша пустила теленка гулять на
поляну, а сама села под дерево читать книгу. Вдруг
из кустов выбежал волк и прямо к теленку.
В этом дискурсе мы к предложению (4) выделяли
следующие пресуппозиции речи: теленок требует
защиты; Даша отвлеклась от этого дела; это грозит дурными
последствиями. Что бы произошло, если бы мы этот
дискурс представили в несколько ином виде, учитывая
разделение предложения (4) на два предложения?
(7) Однажды Даша пустила теленка гулять на поля-
ну. А сама села под дерево читать книгу. Вдруг
из кустов выбежал волк и прямо к теленку.
С точки зрения состава пресуппозиций речи никаких
изменений, видимо, не произошло. Но они были бы
поделены между двумя предложениями. К предложению
Однажды Даша пустила теленка гулять на поляну мы
бы отнесли пресуппозицию: теленок требует присмотра.
А к предложению А сама села под дерево читать
книги — пресуппозиции: Даша отвлеклась от порученного
ей дела; это грозит дурными последствиями.
Подвергнем теперь эти предложения преобразованию
с таким расчетом, чтобы сохранить в них смысл. Такого
рода преобразования, как известно, и служат главным
средством уловления смысла. Пожалуй, самым
легитимированным способом подобного рода преобразований
(парафраз) является перевод активных конструкций в
пассивные. Попробуем подвергнуть такой процедуре
наши предложения:
(8) а. Однажды Даша пустила теленка гулять на
поляну. А сама села под дерево читать книгу,
б. Однажды теленок был пущен Дашей гулять на
поляну. А сама села под дерево читать книгу.
(9) а. Однажды Даша пустила теленка гулять на
поляны, а сама села под дерево читать книгу,
б. *Однажды теленок был пущен Дашей гулять
на поляну, а сама села под дерево читать
книгу.
Как видно, преобразованное в пассивную
конструкцию предложение (8) а, несмотря на свою
бросающуюся в глаза несуразность {Однажды теленок был
пущен...), должно быть признано грамматичным. Оно, по
всей видимости, сохраняет «смысл» исходной активной
конструкции, только «смысл» этот tie тот, который мы
296

отождествляли с уместностью. Поэтому преобразованное
предложение и не «лезет» в данный дискурс. Что же
касается предложения (9)6, то оно бессмысленно и
неуместно по всем рецептам, не говоря уже о том, что оно
и неграмматично. Не допускает же подобных
манипуляций над предложениями дискурс. Он берет предложение
в жесткие тиски и требует того, чтобы, если
предложения как члены дискурса подвергаются преобразованиям,
эти преобразования не нарушали бы уместности
(смысла) этих предложений.
Тем самым мы приходим к ответу на вопрос, которым
задавались в заключении ко второй части.
Парадигматические отношения для выделимых единиц того или иного
лингвистического уровня прибегают к помощи
процедуры субституции. Субституция возможна лишь между
единицами одного формального класса. Возникает
вопрос, каким образом возможно произвести разбиение
предложений как членов дискурса на формальные
классы. Совершенно очевидно, что тут мы должны
руководствоваться не теми признаками, на основе которых
производятся классификации разных видов предложений
в традиционных описательных грамматиках,
применительно к предложениям совершенно не учитывающих их
синтагматических и парадигматических отношений.
Из всего, изложенного явствует, что разбиение
предложений на формальные классы должно происходить на
основе пресуппозиций речи. Предложения можно
признать принадлежащими к одному классу в том случае,
если они допускают взаимные субституции в данном
дискурсе, равноценным образом «проявляя»
пресуппозиции речи. Разумеется, эти узкие классы можно сводить
в более общие и широкие. Но это уже предмет особого
рассмотрения.
3.10. РАЗУМНАЯ РЕЧЬ
Но разве при необходимых нормальных условиях бывает
неразумная речь? Ведь все, о чем писалось в настоящей
книге, говоря кратко, как раз и сводится к тому, что
речь всегда требует участия мысли и уже поэтому не
может быть неразумной.
Имеется в виду, однако, «разумность» иного порядка,
и именно та, о которой говорилось в начальном разделе
297

настоящей части книги (3.1) в связи с «разумным
глазом». И по сути дела почти все, что было сказано
относительно «разумного глаза» и факторов, создающих
эффект этого «разумного глаза», можно отнести и к
разумной речи.
Основное, что характеризует «разумный глаз»,
заключается в том, что человек получает значительно больше
информации об объекте, чем заключено в
непосредственном его восприятии. Добавочная информация
«переосмысливается» на основе, видимо, общего принципа
интеллектуального восприятия, в соответствии с
которым опознание настоящего (данного в непосредственном
восприятии) происходит на основе сведений,
накопленных в прошлом. Накопленные в прошлом знания даюг
возможность построения некоторой модели данного
объекта. В каждом конкретном случае
непосредственного восприятия объекта он соотносится с хранимой в
памяти моделью данного объекта и таким образом
получается добавочная информация, исходящая от
характеристик модели. Следовательно, интеллектуальное
восприятие объекта (т. е. его осознанное восприятие,
выходящее за пределы собственно чувственного) приобретает
специфическую двуслойность, когда к непосредственно
воспринимаемой информации, заключенной в
«поверхностной» структуре объекта, приплюсовывается и иная,
скрытая, исходящая из модели данного объекта
информация. Акт интеллектуального восприятия объекта
состоит в объединении явной и скрытой информации
об объекте, объединении, которое сообщает всякому
чувственному восприятию человека уникальную
полноту.
Как видно, все это полностью согласуется со всем
тем, что выше говорилось о двойственности речевого
акта, который также состоит из слышимого или видимого
текста и неслышимого и невидимого подтекста. На
поверхности речевого акта — предложение с его
структурными особенностями и «формами» (в том широком их
истолковании, которое было оговорено выше),
поставляющими явную информацию, а в его подоснове —
скрытая сеть пресуппозиционных отношений,
создаваемых на основе прошлых и хранимых в памяти знаний.
И как раз пренебрежение этой скрытой подосновой
предложений и было, пожалуй, самым главным недо-
298

cfäfKÖM кауки о язЫке, который ей теперь предстоит
преодолеть. Правда, лингвистика в прошлом все же
полностью не проходила мимо этой фундаментальной осо~
бенности предмета своего изучения, но делала это
эпизодически и не смогла осмыслить всей ее теоретической
значимости. Теперь она в состоянии это сделать
систематическим образом и эксплицитно.
Построение модели объекта есть процесс абстракти-
зации, и опознание объекта через модель есть опознание
конкретного через абстракцию. Это положение сохраняет
свою значимость и в нашем случае. Всякий речевой акт,
сколь конкретен он ни был бы, также воспринимается
через абстракцию. В переводе на принятый нами язык
это значит, что за каждым предложением как речевым
образованием стоит псевдопредложение как языковое
образование, — в книге много писалось о том, каким
образом осуществляется здесь процесс абстрактизации.
Таким образом, мы имеем все основания определить
псевдопредложение как абстрактную комплексную
модель речевой деятельности. В ней «откладывается» в
обобщенном виде та информация, которая возникает
в многообразных конкретных употреблениях
предложения и которая воплощает в себе всю совокупность вне-
лингвистических знаний — социального, культурного,
мировоззренческого и прочего порядка. Эта «вошедшая»
в язык и тем или иным способом проявляющаяся в
предложении информация стоит за его моделью в виде
пресуппозиций, представляя собой потенциальный фонд
неявной информации. Они принадлежат модели и
служат целям «опознания» конкретного речевого акта как
предложения. Всякая модель, однако, тогда имеет
право на существование и используется как орудие
исследования, если она может найти некоторое множество
объектов, в которых способны воплотиться качества и
отношения, свойственные модели, иначе модель будет
бессмысленна. Это положение определяет отношения,
которые должны существовать между абстрактной
моделью и реальными фактами или, в нашем случае,
между псевдопредложением и предложением. Но это
положение имеет и другую сторону, которой пренебрегают, и
притом на принципиальной основе, но без учета которой
едва ли возможно адекватное познание предмета,
изучению которого посвящает себя лингвистика.
299

Как и многие Другие науки, лийгвистика охотно
следует традиции, в соответствии с которой допустимо и
удобно изолировать друг от друга отдельные «блоки»
того или иного организма или системы и изучать их
раздельно. Возможно, такая исследовательская методика и
может получить свое оправдание как предварительный,
подготовительный этап, как вынужденная мера, или
тогда, когда различие между частью и целым не носит
качественного характера. Но бывают случаи, когда
различие между частью и целым есть уже различие разных
объектов, обладающих разной природой и подчиняющихся
различным закономерностям. Именно такое положение
наблюдается в лингвистике. Изучая язык отдельно ог
речи или речь отдельно от языка, мы имеем дело с
разными объектами, которые в своей отдельности никогда
не дадут нам возможности познать то, что они образуют
в своей целостности в деятельности общения и что
создает новый и главный объект лингвистической науки.
Игнорирование этого обстоятельства равнозначно уходу
от решения той задачи, которой должны быть в первую
очередь посвящены усилия лингвистов, или же должно
оцениваться как признание их методического бессилия
перед лицом этой задачи.
Особо следует оговорить значение изложенных
соображений для всякого рода прикладных лингвистических
исследований. Им всегда был свойствен тот недостаток,
что, имея дело, как правило, с речью, они стремятся
справиться с ней средствами и методами,
выработанными при изучении и анализе языка. Такой подход
диктуется тем, что разграничение между языком и речью
относят к высокой теории и им якобы можно пренебречь
при решении практических задач, но в еще большей
степени тем, что в противоположность речи язык, как
кажется, сравнительно легко поддается различным видам
формализации и тем самым создает иллюзию возможности, так
сказать, «техническим» способом решать лингвистические
прикладные задачи. Однако к вопросу о формализации
языка следует подходить с большой осторожностью.
Здесь и таится хитрая ловушка, в которую уже
многие попадались. Язык (и в особенности в силу его
единства с речью) не был бы языком, если бы он не
был способен выражать также и любые формальные мо1-
дели, как и всякие другие построения и идеи какой угод-
300

но сложности. То, что именуется формализацией языка,
есть нередко лишь выражение на языке различного
рода формальных схем, и это выражение столько же
оснований называть формальной моделью, сколько
отражение в водной глади звезд—звездами. Но даже и тогда,
когда язык как будто удается подчинить жестоким
правилам формального устава, язык в действительности
ускользает от своего укротителя, оставляя в его руках
только свою внешнюю оболочку, или то, что ныне
принято называть поверхностной структурой. Главный же
свой секрет он прячет в подоснову, в далекие глубины,
подвергнуть которые формальной процедуре так же
трудно, как и мыслительные процессы, оперирующие всей
совокупностью накопленных человеческих знаний.
Слагать же мифе можно и на метаязыках, и на языке
математики и логики, и этого никогда не следует забывать.
И, наконец, последнее. Как указывалось, в
проблеме пресуппозиций недостаточно внимания уделялось
тому концу процесса речевого общения, который связан
с пониманием. А понимаем, воспринимаем мы в
значительной мере то, во что «верим», т. е. то, что
соответствует нашему опыту или, точнее, тому, что мы знаем.
Видимо, как раз поэтому ^многие ученые, пишущие о
пресуппозициях, довольно свободно в своих
построениях чередуют знания и веру. Вот и
получается, что для того, чтобы правильно понять
предложение, надо верить в его пресуппозиции. В
приведенной выше (на стр. 206) цитате из книги Р. Л.
Грегори о «разумном глазе» говорится: «Мы не только
верим тому, что видим, но до некоторой степени и видим
то, во что верим». Применяя это положение к речевому
общению и несколько переиначивая его, можно сказать,
что мы понимаем не только то, ^то слышим или читаем,
но и во что притом верим.
•

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Настоящая книга посвящена собственно
лингвистическому рассмотрению тех категорий, которые обозначены в
ее названии. При этом, как подчеркнуто во Вступлении,
не имелось в виду давать исторический обзор всех
существующих точек зрения, относящихся к этим
категориям, или стремиться к исчерпывающему описанию
возникающих при этом проблем. Первое из этих
ограничений обусловлено тем, что само разграничение между
языком и речью есть проблема сегодняшнего дня науки
о языке, что, следовательно, устанавливает
определенные временные рамки. А второе логически вытекает из
первого и соответственно обусловливает то
обстоятельство, что в книге сосредоточивается внимание лишь на
наиболее распространенных и типичных подходах к
изучению предложения либо как единицы языка, либо как
единицы речи, и эти подходы иллюстрируются
некоторыми конкретными примерами.
Но лингвистический анализ указанных проблем дает
основание и для соображений более общего порядка,
относящихся уже к методологическим вопросам науки о
языке. Эти соображения, разумеется, не могут быть
представлены здесь в подробном и развернутом виде,
так как сами по себе способны составить предмет не
одного, а целой серии монографических исследований.
Однако хотя бы вкратце представляется уместным
упомянуть о них.
Хорошо известно положение К. Маркса, которым
руководствуется советское языкознание, о том, что непо-
/ v.*

Средственной действительностью мысли является язык *•.
Согласно другому положению К.
Маркса'устанавливается, что «ни мысли, ни язык не образуют сами по себе
особого царства, что они — только проявления
действительной жизни»69. Задача советских языковедов
заключается в том, чтобы наполнить эти методологические
положения конкретным лингвистическим содержанием и
на их основе построить строгую и широкомасштабную
объяснительную лингвистическую теорию. Конечно,
построение такой теории достижимо лишь в результате
коллективных усилий, но это не снимает с каждого
советского лингвиста в отдельности обязанности вносить
свою долю в это общее дело. Этими соображениями
руководствовался и автор настоящей книги.
Если взять за основу приведенные положения К.
Маркса, то это значит, что необходимо иметь дело с
триединством следующих величин — языка, мышления и
объективной действительности, которая дается человеку в
общественном опыте. Как пишут авторы коллективного
труда «Общее языкознание», «признание тесной связи
между языком и мышлением является одним из
основных положений материалистического языкознания.
Однако один этот постулат еще не решает всей проблемы.
Отношение между языком и мыслью (сознанием)
входит в более широкую проблему — проблему
соотношения трех звеньев: языка — мышления — объективной
действительности»70. Отношения трех названных величин
носят не статический, а динамический характер в силу
того очевидного факта, что мышление — всегда
деятельность. Мышление есть деятельность, направленная
на познание мира действительности и фиксирующая
результаты этой деятельности в языке, который, однако,
оказывает и обратное воздействие на мысль ввиду то-
68 Здесь не лишне привести примечание, которое авторы
коллективного «Общего языкознания» делают к этому высказыванию
К. Маркса: «Отметим, что изменение порядка слов в переводе
предложения «Die unmittelbare Wirklichkeit des Gedankens
ist die Sprache» (в переводе «Язык есть непосредственная
действительность мысли») нарушает логическую связь. Ведь
и здесь, как ясно из контекста, исходным является «мысль»,
а не «язык» («Общее языкознание», т. I. M., 1970, стр. 373).
69 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 449.
70 «Общее языкознание», стр 372.
303

to обстоятельстйа, 4to йзЫк ectb Средство бьфаэкенМ!
мысли и, следовательно, формирования ее. Именно
исключение динамичности из отношений между
рассматриваемыми тремя величинами создало основу для
конструирования «идеального» логического языка Б.
Рассела и раннего Л. Витгенштейна — языка, который
предстает в виде статического и константного образования с
однозначным соответствием его атомарных элементов
отдельным «вещам» внешнего мира. В этих условиях
качества статичности и константности неизбежно
приобретает и мысль, сжатая тисками жестких языковых
форм.
Но если принимать положение о динамическом
характере отношений, существующих в триединстве
мышления, языка и мира действительности, то необходимо
его применять и к изучению лингвистической
проблематики, поскольку предмет изучения лингвистики — язык—
входит в это триединство. К каким выводам приводит
такая постановка вопроса?
Во-первых, она предполагает, что нельзя
ограничиваться лишь описанием языка как совокупности средств
для передачи мысли. Необходимо также изучать, как
эти средства используются в деятельности языка,
выражающего и формирующего мысли. Поскольку же мысль
в первую очередь выражается в предложении, постольку
и представляется важным установить, что в нем
относится к языку как совокупности средств выражения
мысли и что специфическое в нем появляется, когда в
речевом акте осуществляется живое взаимодействие
указанных трех величин.
Во-вторых, положение о необходимости включения
в названное триединство мира действительности не
следует толковать таким образом, что в языке мы имеем
дело лишь с уже «готовыми» результатами
направленной на нее познавательной деятельности мысли. В
известной мере это, безусловно, так, поскольку всякий
конкретный язык в том виде, в каком мы его знаем, в
течение тысячелетий складывался как раз в качестве
производного от мыслительной деятельности, направленной
на познание мира действительности, и, следовательно,
представляет собой гигантскую энциклопедию
человеческого опыта. Но это и не так в том смысле, что в
каждом конкретном речевом акте мышление сообразуется с
304

койкретнкмй социальными, культурными и прочими
условиями и, следовательно, в каждом речевом акте
происходит процесс осмысления данных условий
применительно к данному коммуникативному заданию и поэтому в
каждом речевом акте мир действительности всегда как
бы заново входит тем или иным образом в язык. Таким
образом, человеку, общающемуся с другим человеком
посредством языка и формулирующему свои мысли на
языке, постоянно и неизбежно, хотя и с различной
степенью охвата и глубины, приходится следовать тем
закономерностям динамических отношений, которые
существуют в триединстве названных обязательных
величин.
Так для лингвиста возникает третья и, пожалуй,
самая существенная задача методологической значимости.
Как это с очевидностью явствует из сказанного, в
деятельности языка, как она определялась выше, постоянно
и беспрерывно происходит отражение объективной
действительности в языке, которое есть «не простое, не
непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда
абстракций, формирования, образования понятий,
законов etc., каковые понятия, законы etc. ...и охватывают
условно, приблизительно универсальную
закономерность вечно движущейся и развивающейся
природы...»71. В этом случае задача языковеда
заключается в том, чтобы раскрыть явным и
конкретным образом лингвистический механизм отражения в
языке мира действительности, «вхождения» этой
последней в структуру языка. Динамические правила этого
«вхождения» в язык мира действительности и
описываются в книге в форме пресуппозиций в том их
понимании, которое дается ее автором.
Названные три положения составляют
методологический ключ, в котором решалась специальная
лингвистическая проблема предложения и который определял
направление исследования, стремящегося использовать те
средства, которъге »современная наука дает в
распоряжение лингвиста.
71 В. И. Л е и и н. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 164.

СОДЕРЖАНИЕ
ВСТУПЛЕНИЕ 3
1. ПРЕДПОСЫЛКИ . 7
1.1. ЧТО ЯВЛЯЕТСЯ ОБЪЕКТОМ ИЗУЧЕНИЯ В ЛИНГВИСТИКЕ 7
1.2. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ЯЗЫКОМ И РЕЧЬЮ 12
1.3 ТВОРЧЕСТВО В ЯЗЫКЕ 20
1.4 СТАТУС ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ КОМПЕТЕНЦИИ .... 33
1.5 ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ УРОВНИ 40
1.6. ЗНАЧИМАЯ СТОРОНА ЯЗЫКА 59
1.7 ПОЛОЖЕНИЕ СЕМАНТИКИ . 75
1.8 ЗНАЧЕНИЯ ЕДИНИЦ РАЗЛИЧНЫХ ЗНАКОВЫХ УРОВНЕЙ . 90
2. ПРЕДЛОЖЕНИЕ . 112
2.1 ДЛЯ НАЧАЛА 112
2.2 НИЖНИЙ УРОВЕНЬ 115
2.3. УРОВЕНЬ ФОНЕМ ИЛИ УРОВЕНЬ ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫХ
ПРИЗНАКОВ? .... .... .117
2.4. ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫЕ ПРИЗНАКИ КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ
УНИВЕРСАЛИИ 125
2.5. НА ПУТИ К ВЫСШЕМУ УРОВНЮ ... ... 128
2.6 ОТ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ К ПРЕДЛОЖЕНИЮ - ПЕРВЫЙ ПУТЬ 133
2.7. ОТ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ К ПРЕДЛОЖЕНИЮ — ВТОРОЙ ПУТЬ 137
2.8. ПРЕДЛОЖЕНИЕ - СВЕРХУ ВНИЗ 145
2.9. ЧЕРЕЗ ПРЕДЛОЖЕНИЕ К ЯЗЫКУ . . ... 152
2.10. КАКОВО ЖЕ ПОЛОЖЕНИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ? .... 156
2.11. ПРЕДИКАТИВНОСТЬ 158
2.12. УРОВЕНЬ ВЫШЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ 166
2.13. СМЫСЛ И СИТУАТИВНОСТЬ КАК ПРИЗНАКИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ 174
2.14. ПРЕДЛОЖЕНИЯ И ПСЕВДОПРЕДЛОЖЕНИЯ .... 185
2.15. СМЫСЛ И ПСЕВДОСМЫСЛ 188
2.16. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ 200
3. ПРЕСУППОЗИЦИИ 205
3.1. «РАЗУМНЫЙ ГЛАЗ» 205
3.2. ПРЕСУППОЗИЦИИ В ФИЛОСОФИИ 207
3.3. ПРЕСУППОЗИЦИИ В ЛИНГВИСТИКЕ 215
306

3.4. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ И ВИДЫ (КАТЕГОРИИ) ПРЕСУППОЗИЦИИ 226
3.5. ОГРАНИЧЕНИЯ В ОПРЕДЕЛЕНИИ И УПОТРЕБЛЕНИИ
ПРЕСУППОЗИЦИИ 248
3.6. ПОНЯТИЙНЫЕ КАТЕГОРИИ — СКРЫТЫЕ КАТЕГОРИИ —
ПРЕСУППОЗИЦИИ ... 259
3.7. УНИВЕРСАЛЬНЫ ЛИ ПРЕСУППОЗИЦИИ? 264
3.8. ПРЕСУППОЗИЦИИ ЯЗЫКА И ПРЕСУППОЗИЦИИ РЕЧИ 271
3.9. ОГЛЯНЕМСЯ НАЗАД 285
3.10. РАЗУМНАЯ РЕЧЬ 297
ЗАКЛЮЧЕНИЕ . • . . . . 302

ВЛАДИМИР АНДРЕЕВИЧ
ЗВЕГИНЦЕВ
ПРЕДЛОЖЕНИЕ
И ЕГО ОТНОШЕНИЕ
К ЯЗЫКУ И РЕЧИ
Редакторы:
А. К. А в е лине в, Э. И. Р од инее а
Переплет художника
В. С. Казакевича
Технический редактор
3. С. Ко нд р ашо в а
Корректоры
Н. П. Стерина,
И. А. М у шнико в а
Б. 3. 26—75—41
Сдано в набор 17/XII 1973 г. Подписало
к печати 1/ХП 1975 г. Л-21964
Формат 84ХЮ8/32 Физ печ л. 9,25
Усл. печ л 15,96 Уч -изд л 16.74
Изд. № 2263 Зак 355 Тираж 5720
Цена 1 р. 20 к
Издательство Московского
университета. Москва, К-9, ул. Герцена 5/7.
Типография Изд-ва МГУ. Москва,
Ленинские горщ