Издание осуществлено
в рамках программы содействия
издательскому делу “Пушкин” при поддержке
Французского института в России.

[3]
2020
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Париж сквозь века

Картины Парижа

Фланирующий Париж

Этикет

Чувствовать себя
парижанином

Литературные столицы мира:
Париж
Составитель Екатерина Дмитриева
5 Екатерина Дмитриева “Франция — это
циклоп, единственный глаз которого — Париж”
14 Луи-Антуан Караччиоли Париж —
метрополия вселенной. Перевод Екатерины
Дмитриевой
21 Альфред де Виньи Париж. Воспарение. Поэма.
Перевод Михаила Яснова
28 Шарль Бодлер Наброски эпилога к “Цветам зла”
1861 года. Перевод Михаила Яснова
29 Луи Арагон Нет мне Парижа без Эльзы...
Фрагмент поэмы. Перевод Михаила Яснова
33 Гильермо Кабрера Инфанте Прочитанный
Париж. Перевод с испанского и французского Татьяны
Ильинской
35 Рэмон Кено Знаете ли вы Париж? Перевод и
вступление Анастасии Гладощук
39 Джеймс Руссо Заставы и генгеты. Из книги
Новая картина Парижа в XIX веке. Перевод и
вступление Веры Мильчиной
49 Жерар де Нерваль Монмартрский холм. Из
цикла Прогулки и воспоминания. Перевод Елены
Баевской
53 Леон-Поль Фарг Монпарнас 1910—1935.
Перевод Марины Козловой
58 Пьер Марсель Парижские заметки. Перевод
Гаянэ Арнульд-Исаакян
61 Арлетт Фарж Жизнь парижской улицы в XVIII
веке. Перевод Елены Морозовой
69 Этьенн де Жуи Прохожие. Из
книги Пустынник из Гвианы. Перевод и вступление
Веры Мильчиной
76 П.-Ж. Сталь Прохожие в Париже. Что такое
прохожий. Перевод и вступление Веры Мильчиной
80 Жюль Жанен Фланер. Из книги Зима в
Париже. Перевод Галины Шумиловой
92 Оноре де Бальзак Новая теория завтрака.
Перевод и вступление Веры Мильчиной
100 Эдит Уортон Взгляд в прошлое. Фрагменты
книги. Перевод с английского Анны Лысиковой
110 Луи-Себастьян Мерсье Картины Парижа.
Очерки из книги. Перевод Елены Морозовой
116 Альфонс Карр По каким признакам можно
узнать парижанина? О равенстве в Париже.
Перевод и вступление Веры Мильчиной
120 Клод Говар, Ален Корбен Чувствовать себя
парижанином. Перевод Ирины Дмоховской
© “Иностранная литература”, 2020

[3]
2020
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Дьяволы и отшельники

Парижский вымысел

Утопия и антиутопия

Париж ночной

Париж исчезающий

Париж подземный

Нотр-Дам

Переводчики номера

127 Оливье Маньи Нарисуй мне парижанина.
Перевод Ирины Дмоховской
132 Этьенн де Жуи Париж в разные часы дня. Из
книги Пустынник из квартала Шоссе д’Антен.
Перевод Гаянэ Арнульд-Исаакян
137 Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по
Парижу для иностранцев, составленный г-ном ***
в 1823 году. Перевод Ирины Волевич
150 Прибытие Наполеона в Париж под
водительством Асмодея, иначе именуемого Хромой
бес. Перевод Ирины Стаф
157 Поль Моран Невинная дева в Париже. Перевод
Натальи Мавлевич
179 Жорж Перек Попытка исчерпания одного
парижского места. Перевод Валерия Кислова
202 Шарль Дюверье Новый город, или Париж
сенсимонистов. Перевод Александры Васильковой
211 Виктор Гюго Париж. Предисловие к
Путеводителю. Перевод Ирины Волевич
222 Ретиф де ла Бретонн Парижские ночи, или
Ночной наблюдатель. Перевод Юлии Маричик-Сьоли
230 Филипп Супо Последние ночи Парижа.
Роман. Перевод Екатерины Дмитриевой
250 Алексис Пирон Мадам де ***. По поводу ее
бюста, выполненного в мраморе и напоминающего
бюст Авроры. Перевод Михаила Яснова
252 Франсуа Бенуа Офман Исчезнувший
Париж. Идиллия. Перевод Михаила Яснова
254 Робер Деснос Тайна Авраама-иудея. Перевод и
вступление Анастасии Гладощук
260 Жак Реда Неприметная поступь еретика. Из
книги Руины Парижа. Перевод Екатерины
Каневской
263 Эдгар Кине Пантеон. Перевод Ирины
Дмоховской
271 Вальтер Беньямин Античный Париж,
катакомбы, разрушения, гибель Парижа. Из
подготовительных материалов к Passagenwerk.
Перевод с немецкого и французского Екатерины
Дмитриевой
278 Сильвен Тессон По ком звонит колокол. Из
книги Парижская Богоматерь, о Царица скорби.
Перевод и вступление Ирины Дмоховской
280 Адриан Гец Святая дева человечества.
Фрагменты книги. Перевод Екатерины Дмитриевой
283

© “Иностранная литература”, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Екатерина Дмитриева
“Франция — это циклоп,
единственный глаз которого —
Париж ”
Афоризм этот принадлежит Виктору Гюго, поэту, одни только произведения которого могли бы составить обширную антологию Парижа — парижского текста и парижского мифа. Впрочем, эту уникальную центростремительную силу французской столицы замечал не он
один. (Согласимся, что вряд ли из крупных европейских столиц найдется другая, которая бы в равной степени ощущалась как “страна в
стране” и не предполагала себе конкуренции: в России Москве всегда
будет противостоять Петербург, в Англии жизни в Лондоне веками
предпочиталась жизнь в загородных поместьях; что уж говорить тогда о Германии или Италии, государственность которых оформилась
достаточно поздно и где понятие столицы долгое время особого
смысла вообще не имело.) Подобная центростремительность Парижа и восхищала, и пугала как самих его жителей, так и тех, кто наблюдал город со стороны. Трудно сказать, кто впервые заговорил о Париже как вселенной, стягивающей к себе людей, богатства и все, что
только ни есть на этом свете. Но определенно это представление становится почти общим местом в XVIII веке. Так, Монтескье в своих
“Персидских письмах” (1721), позволив увидеть город двум приехавшим в него иностранцам (Узбеку и Рикки), вкладывает в их наивные
уста (а за ними стоит, разумеется, далеко не наивный французский автор) сентенцию о Париже как о “средоточии Европы”, потому что
“нигде в Европе не может быть больше Европы, чем в Париже”.
О Париже как “отчизне истинного философа”, объединяющей в
себе все таланты и профессии, где “человеку нет надобности выходить за городские стены”, поскольку он может узнать весь род человеческий, изучая людей в столице, писал и ЛуиСебастьян Мерсье.
Именно его двенадцать томов “Картин Парижа” (в оригинале — “Картина Парижа”, 1781—1788) задали мощную традицию описания города в жанре tableau (“картина”).
Столь же панегирические славословия Парижу, “единственному
городу” во всей поднебесной, который “один стоит целой империи”,
содержала и книга “Париж — метрополия вселенной” ЛуиАнтуана Караччиоли, “полковника на службе у польского короля”, главами из ко-

© Екатерина Дмитриева, 2020

[ 5 ]
ИЛ 3/2020

[ 6 ]
ИЛ 3/2020

торой и открывается нынешний номер журнала. Русской публике Караччиоли был более известен как автор нравоучительных трактатов.
Что касается его многочисленных книг, посвященных Парижу, то, по
непонятной причине, они оказались быстро забытыми, хотя и составили картину французской столицы в определенном смысле не менее
яркую, чем у Мерсье, с которым, кстати говоря, Караччиоли сотрудничал, издав совместно несколько томов “Бесед ПалеРояля” (1790).
Парижские тексты Караччиоли имели характерные, сами за себя говорящие названия: “Париж, модель для зарубежных наций, или Французская Европа (1777), “Париж в миниатюре...” (1784). В его романе “Маленькая Лютеция, ставшая взрослой барышней...”, первый том
которого вышел в 1790 году, история Парижа и вовсе предстала в антропологическом освещении — как взросление маленькой девочки,
достигшей совершеннолетия к началу революционной эпохи.
Но тот же Мерсье, не скупившийся на похвалы Парижу, будучи наблюдателем весьма внимательным, отчетливо видел и негативные стороны его бытия — города, что “пожирает деньги, и людей, и другие города”. Тема призрачности Парижа, стоящего на пустом пространстве,
в “Картинах Парижа” одна из центральных. Для русского человека подобный образ более ассоциируется с Петербургом. Но в отношении
Парижа он парадоксальным образом тоже имеет свое историческое
объяснение: с XVI века предместья города, быстро вошедшие в городскую черту, “стали строиться на местах бывших каменоломен”, впоследствии использовавшихся как катакомбы. Так, для Мерсье башни,
колокольни, своды соборов — не более чем призрак: “Того, что вы видите над собой, нет у вас под ногами”.
О Париже, поглощающем людские судьбы и cам человеческий род,
писал Ж.Ж. Руссо (“Эмиль”). Еще более сложное отношение к Парижу
демонстрировал его большой почитатель Ретиф де ла Бретонн (1734—
1806), модный в конце XVIII века прозаик, полиграф, прекрасный знаток парижских нравов (чему, естественно, способствовала его служба в
полиции). Автор романа “Развращенный крестьянин, или Опасности
города” (1775), он был также создателем утопического романа “Путешествие жителя Луны в Париж конца века” (1803), а также восьмитомного издания “Парижские ночи, или Ночной наблюдатель”, сложившегося из статей, которые он в период между 1786 и 1793 годами
публиковал в парижских газетах. Описывая опасности и “мерзости”
этого города, “клоаки”, что “кишат соблазнителями”, неожиданно он
приходил к выводу, казалось бы, совсем противоположному. “Париж в
нравственной области есть то же, что гористые вершины — в физической; там легче дышится”, — писал он в “Развращенном крестьянине”.
А дихотомия зла и добра, заключенная в городе, решалась им в следующей метафоре: “Подобно солнцу, о Париж, ты распространяешь твой
свет и твое животворящее тепло на внешний мир, тогда как внутри ты
темен и тебя населяют дикие животные”.

[ 7 ]
ИЛ 3/2020

Екатерина Дмитриева. “Франция — это циклоп, единственный глаз которого — Париж”

В конечном счете, метафора солнца, которое распространяет свет
в мир, но сжигает в своем горниле самое себя, окажется наиболее адекватной передачей отношения к городу не только поздних просветителей, но определит многое и в последующем восприятии Парижа, в частности, романтиков. Последнее найдет выражение в поэме Альфреда
де Виньи “Париж” (1831). Поэма, имеющая своим подзаголовком “Воспарение” (Еlеvation — Виньи намеревался выпустить целый сборник
“Воспарений”, и “Париж” имел в нем порядковый номер 11), была написана с явной отсылкой к Дантову “Аду”: странника, восходящего на
вершину башни, с которой открывается Париж, сопровождает Поэт,
новый Вергилий. Облик города, что предстает перед ними, одновременно возвышен и инфернален: появившиеся незадолго до того газовые фонари, его освещающие, с высоты башни воспринимаются как
горящая печь (намек на революцию июльскую и индустриальную), но
вместе с тем и как все пожирающее в своей пасти пекло. Восхождением на холм, с которого открывается Париж, будет освящен и эпилог
“Цветов зла” Бодлера — гимн городу, сравнимому разве что с путаной,
но оттого любимому еще пронзительнее.
При всей неожиданности метафора ада, как и метафора ночи,
применительно к Парижу, — была у Виньи не нова. С соблазнами преисподней сравнивал соблазны Парижа в 1791 году ЖанБатист Клоотс, автор книги “Анахарсис в Париже”. Николя де Шамфор в “Максимах и мыслях” писал, что к Парижу можно применить слова святой
Терезы, описывающей ад: “Место, где смердит и где невозможно любить”. Шатобриан, возвратившись в Париж, говорил, что вернулся в
преисподнюю. К метафоре подземного Парижа, своего рода “спуска
в ад”, и тесно связанной с ней теме смерти города, окажется внимателен один из самых парадоксальных и проницательных читателей парижского текста ХХ века немецкий философ Вальтер Беньямин. А
метафора ночи — не только времени суток, но и того состояния, которое вскрывает истинную суть Парижа, — станет важнейшей составляющей парижского текста и парижского мифа у сюрреалистов. “Последние ночи Парижа” (1928) назовет — с оглядкой на “Парижские
ночи” Ретифа — свой сюрреалистический роман Филипп Супо, прозвучавший как гимн городу странному, пребывающему между реальностью и фантасмагорией, и чья мистическая сущность способна обнаружиться лишь под покровом ночи. Сюрреалистическая поэзия,
как и сюрреалистическая проза вообще, тяготела к изображению городских сновидений: такими “городскими текстами” были романы
Андре Бретона “Наджа” (“Надя”, 1926) и “Парижский крестьянин”
(1926) молодого Луи Арагона, которого в своих подготовительных
материалах к “Passagenwerk” обильно цитировал В. Беньямин, а также “Тайна Авраамаиудея” Робера Десноса — магический экскурс “по
запутанным коридорам истории” с блуждающими по нему фигурами
в масках.

[ 8 ]
ИЛ 3/2020

Что касается темы смерти Парижа, то, как ни покажется странным нашему традиционному “идеальному” видению французской
столицы, имеющему солидные истоки в русской классической литературе, тема эта также занимает почти что центральное место в “парижском тексте”, который начиная с XVIII века не устает создавать
французская литература. Моду на эту тему неожиданным образом задал саркастический Пирон, соперник Вольтера, накануне смерти почувствовавший тягу к сентиментальности. В послании “Мадам де ***.
По поводу ее бюста, выполненного в мраморе и напоминающего
бюст Авроры” он описывает Париж через 6000 лет как город, в котором нет более ни мостовых, ни окон, ни дверей, трава произрастает
на месте, где сейчас бурлит жизнь, — не осталось ничего, кроме все
так же спокойно текущей Сены. Впрочем, трагическое размышление имеет вполне галантную концовку: далекий потомок, раскапывая руины, находит бюст той, кому Пирон некогда посвятил свое
стихотворение. Более драматическое решение мы находим в идиллии(!) “Исчезнувший Париж” Франсуа Бенуа Офмана (1787). Старик
приводит своих внуков на то место, где некогда стоял Париж, и вспоминает град, где некогда “дворцы возведены” и где “теперь лишь лес
стоит”.
Можно сказать, что тема смерти города и руин, в которые суждено однажды превратиться Парижу, проходит через всю французскую литературу. В революционные годы эта тема обретает вполне
реальные основания, поскольку Париж чувствует себя в постоянной
опасности и, как писал А. Шенье, “никогда еще страх не имел таких
алтарей, какие он обрел ныне в Париже”. В романтическую и постромантическую эпоху тема Парижа, превращающегося в дикую природу, прозвучит в целом ряде литературных текстов. Так, в “Отце Горио” Бальзака Вотрен говорит Растиньяку: “Видите ли, Париж — это
как леса диких прерий в Новом свете”. Сравнение это актуализуется
в романе А. Дюма “Парижские могикане”, одно название которого,
казалось бы, преодолевает противостояние урбанизма природе.
Метафорой смерти, во всяком случае, иллюзорности понятия
вечность становится в революционные и постреволюционные годы
Пантеон — превращенная в храм национальной славы церковь Святой Женевьевы. В истории первых лет его существования самым
удивительным было то, что из пяти похороненных в нем во время
революции сынов отечества двое из Пантеона были вскоре извлечены. За месяц до перенесения в Пантеон останков Руссо, 21 сентября
1794 года в Пантеон были перенесены останки Марата. В тот самый
день, когда гроб с телом Марата пересекал портал Пантеона, через
боковую дверь выносили гроб с останками Мирабо. Самого Марата
вскоре постигла та же участь. К истории Пантеона обратится в 1860-е
годы изгнанный из Франции после декабрьского переворота (приход к власти принца ЛуиНаполеона) историк Эдгар Кине, для кото-

[ 9 ]
ИЛ 3/2020

Екатерина Дмитриева. “Франция — это циклоп, единственный глаз которого — Париж”

рого Пантеон становится символом смерти, равно физической и метафизической, существование его с самого начала обречено на провал: “Мечта, длившаяся всего лишь один день!”.
Очередным потрясением для города станет так называемая османизация Парижа — проводившаяся в период Второй империи (вторая
треть XIX века) под руководством барона Османа реконструкция города, определившая во многом и его нынешний облик. Тема смерти Парижа в это время наполняет французскую поэзию. Возможно, с особой
силой она прозвучала у Бодлера — в стихотворении “Лебедь”, символично входящем в цикл “Парижские картины” “Цветов зла”: “Где ты,
старый Париж? Как все чуждо и ново! / Изменяется город быстрей,
чем сердца”...
О том, насколько глубинно в сознании запечатлелось это представление о Париже как городе, обреченном смерти, свидетельствует и
текст современного поэта Жака Реда из книги “Руины Парижа”. Поэт,
бредущий по городу, казалось бы еще такому живому, везде прозревает
смерть: “Инвалиды, СенСюльпис, Башни, НотрДам, Пантеон” смешиваются у него с “дрожащими руинами домов”, а в финале книги, при наступлении “милосердной темноты”, он — как в начале времен — оказывается “на мусорном кургане, прислонившись к руинам Парижа”.
Повидимому, именно подобная двойственность Парижа — города
печального, обреченного на умирание, и города яркого и завораживающего — вызывает к жизни особого рода жанр — парижской утопии.
Утопия эта, надо сказать, реализовалась в самых различных сферах. Не
однажды уже упомянутый нами Л.С. Мерсье изображал в своем романе “Год две тысячи четыреста сороковой: Сон, которого, возможно, и
не было” (1786) преображенный Париж, ставший идеальной моделью
универсума. Один из самых блистательных архитекторов дореволюционной эпохи КлодНиколя Леду работал над проектом “идеального города” (citе idеale). Особо трепетным было отношение к Парижу Наполоена Бонапарта. Еще в 1798 году, во время Тулонского сражения, он
сказал: “Если бы я имел в своем владении Францию, я бы сделал из Парижа не только самый прекрасный город из всех существующих, но самый прекрасный город, который вообще может существовать”. С проектами перестройки города, инициированными им как императором,
было связано впоследствии появление большого количества фантасмагорических (утопических) архитектурных проектов. В одном из них
участвовал отец Бальзака, который уже тогда мечтал соорудить между
Лувром и Тюильри пирамиду во славу египетского похода. План нового идеального города, в который созываются все “народы севера и
юга”, разрабатывает в 1832 году сенсимонист Шарль Дюверье. Утопическим энтузиазмом исполнен и текст стареющего, находящегося (как
и Э. Кине) в изгнании Виктора Гюго, написанный им как предисловие
к “Путеводителю” по Парижу и соединяющий в себе черты одновременно и утопии, и антиутопии.

[ 10 ]
ИЛ 3/2020

Хитроумным видом утопии можно было бы назвать и характерную для парижского текста попытку остановить ускользающее бытие города. Строго говоря, то вообще была тенденция, свойственная
французской литературе, — остановить уходящее время, овладеть им
при помощи письма. С ней мы встречаемся в “Замогильных записках” Шатобриана, позже — “В поисках утраченного времени” Марселя Пруста. Этим же желанием зафиксировать и тем самым остановить, обессмертить жизнь города был движим и Максим Дюкан,
работая над шеститомным трудом “Париж, его органы, функции и
его жизнь во второй половине XIX века (1893—1896)”, история создания которого поразила воображение Вальтера Беньямина (ее он записывает в рабочую тетрадь, содержащую подготовительные материалы к собственной книге о Париже).
Читатель нашего номера сможет познакомиться не только с этой
записью Беньямина, но также и с двумя собственно художественными попытками остановить навязчивый шум городского времени. Одна из них принадлежит перу писателя ХХ века, экспериментатору,
интеллектуалу Жоржу Переку, в юности участнику группы УЛИПО,
поставившей целью изучение потенциальных возможностей языка.
За неимением возможности описать реальность Парижа, Перек решает “зарегистрировать” почти в механической манере все, что происходит на парижской площади СенСюльпис в течение нескольких
часов. Так география Парижа оказывается сведена в “Попытке исчерпания одного парижского места” (1975) к одной площади, а позиция наблюдателя — к человеку, неподвижно сидящему за кофейным
столиком и фиксирующему изменения, на ней происходящие.
Любопытно сравнить этот экспериментаторский текст с другим, написанным на полтора столетия ранее, но с той же интенцией, правда менее ограничительной, потому что в XIX столетии принято было мыслить в категории “весь Париж”. Я имею в виду текст
Этьенна де Жуи “Париж в разные часы дня”, который у русского читателя вызовет, конечно же, ассоциацию с “Невским проспектом”
Гоголя.
Итало Кальвино однажды сказал: “Прежде чем стать реальным,
для меня Париж, как и для тысячи других людей, был городом, навеянным литературой, который считаешь своим благодаря прочитанным книгам” (“Отшельник в Париже”). По сути, о том же говорил и
Вальтер Беньямин, найдя, правда, этой особенности еще и топографическое объяснение. “Ни один город мира, — писал он, — не связан
так глубинно с книгой, как Париж. И если прав Жироду, говоря, что
человек испытывает здесь высшее ощущение свободы, когда бредет
вдоль реки, то можно считать, что этот способ фланирования счастливо приводит его к книге. Потому что вот уже столетия набережные Сены, словно плющом, увиты книгами: Париж — это огромная
библиотека, тянущаяся по обе стороны Сены”.

[ 11 ]
ИЛ 3/2020

Екатерина Дмитриева. “Франция — это циклоп, единственный глаз которого — Париж”

Литература, посвященная Парижу, поистине необъятна (кстати, в
городе есть и специальная библиотека, на подобного рода литературе
специализирующаяся — Историческая библиотека города Парижа, 24
Rue Pavеe). Немало антологий и других книг, Парижу посвященных,
вышло, особенно за последние годы, и на русском языке. А потому, составляя этот номер, который стал для нас (почти в традициях Ж. Перека) номером “формальных ограничений” и который открывает серию
“Литературные столицы мира”, мы решили, помимо очевидного условия представить тексты, до сих пор еще на русский язык не переводившиеся, избегать также и публикации фрагментов, вырванных (или вырезанных) из больших романов, Парижу посвященных. Таких
романов — несметное количество. И номер в ином случае получился бы
совершенно другим. Дать скольлибо исчерпывающую подборку авторов, писавших о Париже, в чьих произведениях город предстает еще и
как одно из главных действующих лиц, оказалось утопией. Да простят
нас за это читатели, которые не найдут здесь ни А. Дюма, ни автора
“Парижских тайн” Эжена Сю, ни Феликса Надара с его “Парижскими
катакомбами”, ни Фердинана Селина, как и Арагон и Беньямин, обратившегося к эмблематике парижских пассажей (“Смерть в кредит”), ни
Модиано или Антуана Компаньона, и многихмногих других. Оказалось невозможным, по той же причине, представить и нефранцузский
Париж, созданный великой американской (Хемингуэй, Фицджеральд),
великой латиноамериканской (Кортасар) и другими литературами.
Иные известные читателю имена представлены у нас текстами, возможно, даже не центральными в творчестве их авторов, однако, смеем
надеяться, способными открыть нечто новое в истории литературного
освоения Парижа. Так, Рэмон Кено, автор известнейшего романа “Зази в метро”, представлен у нас “развлекательным” катехизисом “Знаете
ли вы Париж?”, отчетливо перекликающимся с мифическим “Кроссвордом” (“Mots croisеs”) Ж. Перека. “Малыми” текстами представлены
и великие создатели парижской мифологии — Бальзак, Гюго и Нерваль, а также Вальтер Беньямин, чьи статьи “Шарль Бодлер. Поэт в
эпоху зрелого капитализма” и “Париж — столица девятнадцатого столетия” уже известны русскому читателю.
Избегая хронологического или родового принципа (проза—поэзия), мы попытались дать свою расшифровку парижского текста,
показав его, возможно, не всегда очевидную оптику, представить
Париж не только как столицу мира и “Мекку истины”, город любви,
равно невинной (“Невинная дева в Париже” Поля Морана) и продажной (Ретиф де ла Бретонн, Филипп Супо), но показать еще и
Париж ночной и подземный, Париж утопический и умирающий,
развернуть его не только в исторической горизонтали, но и в географической вертикали, показав Париж городских улиц с его ресторанами и генгетами, а также с населенным хтоническими монстрами подземельем.

[ 12 ]
ИЛ 3/2020

В номере представлены и те неочевидные для сегодняшнего читателя жанры, которые осваивали Париж, делая его создателем собственной мифологии. Это и жанр “картины”, ставший с 1780-х годов
краеугольным камнем новой теории драмы и переместивший акцент
с подражания действительности (мимесиса) на эффект, произведенный на зрителя (читателя). В дальнейшем во французской литературе этот прием будет подхвачен большим почитателем Мерсье Бальзаком, а за ним — Бодлером и Л.П. Фаргом. К тому же Бодлер, по
примеру Мерсье, даст одному из циклов, входящих в его поэтический сборник “Цветы зла”, название “Парижские картины”.
Из других жанров, которые выработал парижский текст для самоописания, упомянем жанр “парижского дьявола” и “парижского
отшельника”. Тексты под таким названием, хотя и с некоторой вариацией (“Хромой бес”, “Хромой бес в Париже”, “Новый хромой бес.
Философическая и нравственная картина Парижа...”), бытовали на
протяжении всего девятнадцатого века и сложно отозвались в веке
двадцатом. В одном из них свой метод освоения и “присвоения” прилетевший в город Асмодей объяснял при помощи метафоры пирога:
“огромных размеров пирог; верхушка его надрезана, и жадные взоры
оказываются прикованными к cочной сердцевине”. Легко догадаться, что “срезанная верхушка” и есть тот покров тайны, который скрывает истинное лицо города, что и становится главной интригой жанра. Немало значимой во всех данных текстах оказывается смысловая
соотнесенность дьявола и Парижа, возвращающая нас к теме Парижа
как города дьявола, пусть предстающей на этот раз в шутливом исполнении.
В пятитомном издании “Пустынник из квартала Шоссе д’Антен,
или Наблюдения над французскими нравами и обычаями начала XIX
века” (1812—1814) ВиктораЖозефа Этьена де Жуи само название заключало в себе парадокс: “отшельничество”, предполагающее бегство от мира, “помещалось” в бурлящий жизнью город (Париж), и к тому же в наиболее светский его квартал (Шоссе д’Антен считался
одним из самых привилегированных кварталов наполеоновского
Парижа). Так возникал значимый оксюморон: светский отшельник,
или философ среди рассеяния света, — состояние, необходимое для
непредвзятого прочтения города.
Еще один жанр, с отголосками которого читатель сможет познакомиться в статье современной исследовательницы Арлетт Фарж
“Жизнь парижской улицы в XVIII веке” — жанр “парижских криков”.
К ним относятся и зазывания продавцов целебных снадобий, и реклама шарлатанов, и призывы к подаянию собирателей милостыни.
Темой “парижских криков” интересовались еще в Средние века, и
популярность их на протяжении семи столетий, вплоть до конца
XIX века, не ослабевала. О “парижские криках” как о речевом жанре
писал в свое время и М. М. Бахтин.

И, наконец, какой же Париж без парижанина? Во французском
языке есть плохо переводимое на русский язык слово “паризианизм”. Что означает “чувствовать себя парижанином”, по каким признакам можно узнать парижанина, чем парижанин отличается от жителя Лондона и что из себя представляет этот исключительно
характерный для Парижа и словно самим городом рожденный тип
фланера, единственная страсть которого — смотреть?
Однажды один французский философ, желая приобщить меня к
парижскому стилю жизни, среди прочего объяснил: “Если тебе скажут, что хотят с тобой поужинать, то знай, на ужин тебя никогда не
пригласят”. Позже я нашла нечто подобное в одном из эссе Жуи,
только фраза у него было приписана королю. На умении понимать
подспудный смысл слов строилась некогда теория благородного человека (honngte homme). Знаки надо уметь читать. Именно поэтому
по настоящий день такую роль во французской культуре играет этикет, знание которого тоже становится одним из признаков паризианизма. Об этикете — гастрономическом этикете, хотя и не без иронии, пишет в “Новой теории завтрака” Бальзак. О сложном языке
этикета вспоминает и американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии Эдит Уортон в романе “Взгляд в про1
шлое” . Не случайно, повидимому, семиотика, наука о знаковых системах, столь прочно укоренилась во Франции, где чтение знаков
становится условием успешной социализации.
Пока готовился этот номер, случилось непоправимое. Собор, некогда спасенный из руин романом Гюго и деятельностью архитектора Виолле-ле-Дюка, вновь обратился в руину. Наш разговор о
НотрДам, который мы задумали как оммаж тому, что так ценим и любим, получился двусоставным. Это и личные впечатления современного писателя Сильвена Тессона, вписывающего потерю в контекст
социальной, политической, но прежде всего личной жизни и опыта
проживания в большом городе человека нашего времени. И, с другой стороны, это размышления историка искусства и писателя Адриана Геца — о той игре судеб, которая, уничтожив наполовину здание, вновь заставила вернуться нас к литературе, к великой книге —
“Собору Парижской Богоматери” Виктора Гюго.

1. За указание на данный источник приношу благодарность О. Б. Вайнштейн.

[ 13 ]
ИЛ 3/2020

Париж сквозь века
[ 14 ]
ИЛ 3/2020

Луи-Антуан
Караччиоли
Париж — метрополия
вселенной
Перевод Екатерины Дмитриевой

Письмо I
Я говорил уже однажды и повторяю вновь: нет ничего, что
могло бы сравниться с Лувром, нет ничего более разнообразного, чем Тюильри; и все это позволяет мне утверждать, что
стоит лишь вдумчиво оглядеть Париж, как он представится
нам восьмым чудом света. Напрасно было бы кивать на климат, говоря, что, каким бы ни был знаменитым этот город,
здесь регулярно десять месяцев в году стоит плохая погода.
Предположим даже, что данное преувеличение есть правда.
Но разе это может сравниться с ветрами, пылью, жарой и
грозами, опустошающими большинство южных городов и делающими их столь же горячими, сколь и бесплодными?
Должны ли мы думать, как та эксцентричная дама, которая жаловалась, что в таком знаменитом городе, как Париж,
никогда не бывает землетрясений и что оттого он все время
стоит на одном месте и не умеет танцевать ригодон1.
Я же, оказавшись под куполом бравого Гарнерена, ведомый его бесстрашной супругой2, предался размышлениям,
разглядывая открывшийся подо мной великолепный памятник, блистательная галерея которого, как утверждал кавалер

© Екатерина Дмитриева. Перевод, 2020
ЛуиАнтуан Караччиоли (LouisAntoine Caraccioli, 1719—1803) — литератор.
Перевод Paris mеtropole de l’univers выполнен по изданию “Paris mеtropole de
l’univers”. — Paris: Le Normant, 1802.
1. Старинный танец ригодон танцевался обычно в весьма оживленном
темпе, с чем, повидимому, связано bon mot упомянутой дамы. (Здесь и
далее — прим. перев.)
2. АндреЖак Гарнерен (1769—1823) — французский воздухоплаватель, занимался запуском монгольфьеров и занимал пост “воздухоплавателя публичных празднеств”. Его жена и ученица Жанна Лебросс была первой женщинойпарашютисткой.

Бернини1, по праву может считаться непревзойденным шедевром. Я говорю также о садах, чьи украшенные цветами
клумбы напоминают не столько букеты, сколько творения
маркетри2; нет ничего более восхитительного, чем объеди[ 15 ]
нить незаметно природу и искусство, так что при этом хочет- ИЛ 3/2020
ся сказать: materiam superabat opus3.

Письмо II
Не надобно мне восхвалять сии малые прогулки, когда человек чувствует себя хорошо лишь в одиночестве и достоинство которых заключено лишь в их немоте; мне же нравятся те
очаровательные места, где эхом звучат голоса, подобные голосам из лесов Додоны4, ведущие беседы одновременно поучительные и приятные, беседы, во время которых Людовик
XIV, переодевшись в костюм простого парижанина и усвоив
его язык, запросто общался с Расином, Буало, Ленотром, словно будучи им ровней, и тем самым придавал саду Тюильри
блеск, его увековечивший.
Насколько выдающий себя за аристократа мещанин кажется мне смешным, настолько же великим становится король, когда он человек. Тогда подобным он становится орлу,
превратившемуся в королька, который, сбросив с себя величие, поселяется в кустах с тою же простотой, как если бы он
был рожден в семействе самых скромных пернатых.

Нет, ничто так не радует слух и взор, как это смешение различных людей, которые любят общаться на разные темы и
которые под единственным предлогом подышать свежим воздухом наслаждаются фруктами, ароматы коих доносятся со
всех сторон.
Отцы, матери, вы, жители Парижа, все, кто живет в столице, скажите, есть ли счастье, подобное вашему, когда, пре1. Бернини в 1664—1665 по приглашению Кольбера приехал в Париж, где ему
была поручена реконструкция фасада Лувра (проект его так и не был реализован). См.: Journal du voyage du cavalier Bernin en France (опубл. в 1885 г.).
2. Маркетри — особый род мозаики, или инкрустации, предполагающей украшение предметов интерьера (чаще всего мебели) узорами из материалов, отличающихся от основной поверхности.
3. Обработка превзошла материал (лат.) (Овидий. Метаморфозы, 2, 5). В
переводе С. Шервинского: “Материал превзошло мастерство”. Здесь и
далее за перевод латинских слов и выражений приношу благодарность
Н. П. Гринцеру.
4. Додона — древнегреческий город, известный своим оракулом при храме
Зевса, почитавшимся как древнейший в античности.

Луи-Антуан Караччиоли. Париж — метрополия вселенной

Письмо III

[ 16 ]
ИЛ 3/2020

бывая в лоне семьи, вы начинаете думать, что живете в самой
очаровательной стране, самой образованной, в городе, который, если выразиться кратко, один стоит целой империи, городе, где каждый имеет под рукой все возможные произведения, все таланты, все искусства, все удовольствия, и где
можно было бы испытать наивеличайшее счастье, если бы таковое вообще существовало на земле.

Письмо VII
Но где я? Мне нужно усилие, чтобы прийти в себя. Можно
сказать, что площадь, которую занимает Париж, гораздо
меньше, чем ее содержание. Давайте же закажем ликер, настоенный на кофе или какао; потому что здесь уже начался
обед. Но кто это сидит за обеденным столом? Все народы,
они здесь все перемешаны, иногда можно пообедать с китайцем, иногда с европейцем, а завтра, откуда мне знать, возможно, то будут жители с островов Антиподов1.
О небо! Конечно же, человек предвидящий скажет, что
нет парижанина, ощущающего себя парижанином, который
был бы в состоянии вынести холодность нравов; нет ничего
более обычного, чем встретить влюбленного француза. Раньше модно было разговаривать помужицки, теперь же, даже
молодым, пристало более ходить с очками на носу и брать в
руку трость.
Но дождитесь главы о модах, вы увидите там все цвета радуги, некоторые из которых заставят вас смеяться, другие же
вызовут сожаление. Женщины, перелицованные во всех
смыслах, готовы скорее превратиться в ежа, чем быть никем,
и воздержаться от того, чтобы выставлять себя напоказ; зрелище это покажется, может, бурлескным, а может, и прекрасным.
“Я бы предпочла скорее, — сказала известная в свете герцогиня, — чтобы меня приняли за женщину дурного поведения, чем за ничего не значащую пустышку”. Ей ответили:
“Утешьтесь, мадам, вас принимают и за ту, и за другую”.

Париж сквозь века

Письмо VIII
Вам хочется увидеть оригиналов? Их можно найти здесь в
большем количестве, чем гделибо еще. Хотя бы этот странный человек, которого упрекали в том, что он слишком пло1. Острова Антиподов (англ. Antipodes Islands) — небольшой архипелаг к
юговостоку от Новой Зеландии.

тояден и который в ответ сказал: “Это потому, что это мое призвание. Бог, который видит все, не поставил бы передо мной
самые изысканные деликатесы, лучшие вина, самую аппетитную дичь, если бы ко всему этому не разрешено было прика[ 17 ]
саться; иначе это подвергло бы меня слишком сильному иску- ИЛ 3/2020
шению. Но подождите, наступит другая жизнь; и тогда я стану
совсем другим, к тому же я буду тогда совершенно духовным, совершенно метафизическим, буду питаться спекуляциями, медитациями и превращусь в небесное создание по древней латинской поговорке: Cum Romanus, romano vivito more”1.

Какой город! День здесь начинается лишь в шесть часов; один
луидор стоит всего лишь шесть франков; удача так тесно связана здесь с неудачей, что у человека не остается времени на
скорбь.
Я всего лишь перехожу улицу, а в руках у меня уже оказывается патент на приключение, превосходящее все мои ожидания,
но судьбу свою я узнаю лишь завтра. Будучи постоянно движимым надеждой, сменяющей другую, я буду ждать приятных новостей. Бог, который дал смертным надежду, одарил их самым богатым подарком, который только можно было им сделать.
Напрасно пытались уменьшить население в Париже, он
все равно многолюден и шумен — более, чем когда бы то ни
было. Войны, самоубийства, гильотины, несчастные случаи,
не говоря уже о случайностях, которые всегда идут своим чередом, — ничто не сможет его исчерпать.
Чтобы убедиться в этом, посмотрите спектакли, понаблюдайте за публичными гуляниями, сколько людей на них приходят и сколько оттуда уходят, так что каждый раз мне кажется — настолько велика эта толпа, — что я забыл там ногу или
руку, тем более что вернувшись к себе, чувствую себя почти
без жизни и без движения.
При Старом режиме маркиза д’Аркур, подражать которой
стремились все женщины, оплакивала своего мужа каждый
раз, как тот выходил из дома. “По крайней мере, я поступаю,
как должно, — говорила она, — в том случае, если с ним чтото
случится; потому что, может статься, господин не вернется домой”. Она была так сильно привязана к своему мужу, что многие годы уже после его смерти она каждый день отправлялась
в Собор Парижской Богоматери, где воздвигла ему роскош-

1. Раз римлянин, живи по римскому обычаю (лат.).

Луи-Антуан Караччиоли. Париж — метрополия вселенной

Письмо IX

[ 18 ]
ИЛ 3/2020

ную усыпальницу, и, уходя, каждый вечер повторяла своей
прислуге: “Иду навестить господина д’Аркура!”
Многие полагали его еще живым, а у нее не было иного
утешения, кроме как глубокое ее горе.
О! образец супруги!..
Один век сменит другой, но какая женщина окажется равной тебе? Rara avis in terris1.

Письмо XI
И мы ничего не скажем о Королевском дворце?2 Брат прусского короля, когда приехал в Париж, сказал: “Здесь я не вижу дворца, а то, что есть здесь королевского, надо еще поискать. Пусть говорят мне, что это перевалочный пункт,
адресная контора всех товаров, где с иностранцами говорят
так, словно те соседи, и что там нет ничего закрытого, — все
это будет правдой”.
Беседы о ПалеРояле, книга, которую я издал несколько
лет назад, была построена по принципу выдвижных ящичков.
В ней можно было услышать, как святоша и пустослов обменивались самыми странными qui pro quo, в то время как Мессалина радостно затыкала им рот; но почему?
О нравы! во что вы превратились? Я спрашиваю вас... Но
здесь я замолкаю, опасаясь говорить об опасных предметах,
где женский пол, забывая о своем достоинстве, даже волосы
свои делает предметом обольщения.
Как только ни описывались способы возбуждать любовь,
вплоть до бурлескного жанра?!
Почему я не говорю ничего об этих странных девках?
Предлагаю угадать вам самим. Никто не поверит: многие из
них одеваются, как монахини. Nitimur in vetitum semper,
cupimusque negata3.

Париж сквозь века

Письмо CIX
Живя в Париже, не следует полагаться на других. Люди слишком рассеянны или слишком заняты, слишком непостоянны
или слишком погружены в свои дела; так что здесь мало связей и почти нет дружбы. Стоит только карете проехать по
улице, как она навсегда отдалит от вас друга, которого вы,
возможно, более никогда не увидите.
1. Редчайшая птица на земле (лат.). Ювенал. Сатира 6, 165.
2. Игра слов. Речь идет о ПалеРояле (дословно: “Королевский дворец”).
3. Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного (лат.).
Овидий. Любовные элегии, 3, 4, 17.

Все остальные связи подчиняются тому же закону. Вы
больны? Но если доктору хорошо платят, то вы должны ожидать, что он вас еще не скоро посетит.
Вы умрете, и если у вас была добрая репутация, то найдет[ 19 ]
ся злой гений, для которого будет праздником вас опорочить. ИЛ 3/2020
Но, в конце концов, какое это имеет теперь для вас значение?
И вот уже в вечности никто не вспоминает о вас. К тому же
вас уже похоронили, и вы наверняка не придете, чтобы выяснить с ним отношения.
Posuerunt super me lapidem1.

Письмо CX
Это правда, что из Парижа можно сделать все что угодно. Часовню, ученый кабинет, салон, в котором принимают гостей,
театральную залу, будуар, а еще — прогулки и сады. Материал
есть, выкроить из него можно все что угодно.
О Париж! сколько же в тебе таится скрытых сил, как в
сфере физической, так и нравственной, возможно, ты самый
неизведанный город, потому что в тебе всего слишком много;
такое смешение языков и такое множество умов.
Но, что замечательно, чума никогда не посещает этот город, возможно потому, что ей пришлось срочно убраться подобрупоздорову при виде Бельсенса, этого бесстрашного
прелата2.
Fugit indignata sub umbras3.

Как же это справедливо сказано, что для создания нации нужен только один великий человек! Появился Петр, и не успел
его голос зазвучать еще в полную мощь, как тут же на его зов откликнулись таланты и гении. Достиг он и нас; и русские, которых мы считали столь от нас далекими, уже стали восхищать
нас своими успехами. Новый Александр, достойный своего великого имени, царит среди царей; и царица, его августейшая
бабушка, передала ему свой гений и свое великодушие

1. Надо мной навалили камень (лат.). Плач, 3: 53. В синодальном переводе:
“Повергли жизнь мою в яму и закидали меня камнями”.
2. Архиепископ Марселя ФрансуаКсавье Бельсенс (1671—1755) отказался
покинуть Марсель во время страшной чумной эпидемии, бушевавшей в
городе в 1720 г., утешая и причащая выброшенных из домов и лежащих на
улице среди трупов умирающих горожан.
3. Скрылась, раздраженная, среди теней (лат.). Вергилий. Энеида, 12, 952.

Луи-Антуан Караччиоли. Париж — метрополия вселенной

Письмо CXXII

Из тех глубоких помыслов, что душу его занимают,
Человечность его вдохновляет, а слава воспламеняет.

[ 20 ]
ИЛ 3/2020

Но покинем ли мы Париж, не сказав ни слова о его надписях, которым поэты Бурбон и Сантей1 сообщили бессмертие?
Было бы невозможно забыть и те прекрасные стихи, что
столь торжественно воспевают гордый Арсенал.
Aetna hoec Henrico vulcania tela ministrat,
2
Tela giganteos debellatura furores .

Париж сквозь века

И как мы можем умолчать об этих восхитительных двустишиях, которые столь изобретательно Сантей посвятил фонтанам, чреда которых в городе не иссякает? <...>
Закончим ли мы на том месте, где Пифагор, я полагаю, увлеченный идеей метемпсихоза, притворился петухом? Что было бы со мной, если бы мой кот, внезапно проснувшись, принял человеческий облик и начал говорить!
Все это, однако, мечты, которые питали многих философов,
и, что самое поразительное, даже стали частью их религии.
Мы же, после того как посетили столицу, последовательно переходя от дворца ко дворцу, из библиотеки в библиотеку, из школы в школу, с прогулки на прогулку, из рощи в рощу, со спектакля на спектакль, из мастерских в мастерские, от
рестораторов к рестораторам, из кафе в кафе, — вернемся домой вне себя, влюбленные в то, что увидели, и говоря тому,
кто имеет уши услышать:
“Этого достаточно и даже слишком много для человека, у
которого всего лишь два глаза для видения”.
Claudite jam rivos, pueri, sal prata biberunt3.

1. Никола де Бурбон (1503—1549) — французский поэт из лионского кружка
гуманистов, друг Франсуа Рабле. Речь идет о стихотворной надписи на
воротах Арсенала в честь Генриха III. ЖанБатист Сантей (1630—1697) —
французский неолатинский поэт. Известность Сантею принесли стихи,
воспевшие и украсившие фонтаны Парижа и опубликованные затем в
“Путеводителе по Парижу” Жермена Бриса.
2. Этна готовит здесь для Генриха вулкановы стрелы, которыми будет укрощено безумие гигантов (лат.).
3. Мальчики, закройте реки [имеются в виду оросительные каналы], луга
достаточно напились (лат.). Вергилий. Буколики, 3, 111.

Альфред де Виньи
Париж. Воспарение

[ 21 ]
ИЛ 3/2020

Поэма
Перевод Михаила Яснова

— Дай, Путник, руку мне — поднимемся, мой друг,
На Башню; посмотри внимательно вокруг
На север и на юг, окидывая взглядом
И горизонт вдали, и мир с тобою рядом.
О, этот жадный взгляд, горящий взгляд змеи,
Готовой воплотить желания свои,
Все, что кругом ползет, глазами пожирая!
Перед тобой земля, где без конца и края
Царит свободный взгляд, который ты готов
Как повелитель туч, и молний, и ветров
Бросать в пространство, вниз, пронзая тьму ночную,
Туда, куда перстом тебе я указую.
— Я вижу черный круг, широк он и глубок,
Нет у него границ, нет по нему дорог.
Его теснят холмы и окружают, вроде
Ограды, и нигде дань не отдать Природе:
Творенья рук людских — повсюду и во всем,
Мир переполнен человеческим трудом.
Углы среди углов — теснятся в беспорядке
Его бесчисленные ныне отпечатки,
И, кажется, живешь среди могильных плит.
Сквозь дымку темную внизу вода кипит,
И волны вспыхивают пламенем мгновенным,
Как бриллианты, обрамленные эбеном.
Река петляет на пути своем большом,
То там, то здесь она свивается ужом.
О, тени на воде — дворцы, соборы, шпили,
Руины башен, поседевшие от пыли,
И крепости, векам глядящие вослед,

© Михаил Яснов. Перевод, 2020
Альфред де Виньи (Alfred de Vigny, 1797—1863) — поэт, романист, драматург. Перевод Paris. Еlеvation выполнен по изданию “uvres complftes”. —
Paris: Еditions du Seuil, 1965.

[ 22 ]

Париж сквозь века

ИЛ 3/2020

И прямо в небеса вонзенный минарет,
И колокольни, и форты, и колоннады,
Сады и парки, и беседки, и аркады —
Все умножается, растет как на дрожжах,
Влечет тебя к себе и льнет к тебе впотьмах.
Внизу туман огней подобен сновиденью.
Донжон, где мы стоим, восходит грозной тенью
В кругу других теней; не здесь ли был Господь,
Успевший циркулем прибрежье проколоть?
Огонь, оставшийся у бездны в лоне черном,
Сверкает Колесом иль раскаленным Горном...
— Да, это Колесо. Когдато довелось
Творцу одушевить невидимую ось.
Никто не знает цель, куда оно стремится.
То колесо — ПАРИЖ. И все на свете спицы,
Все оси на земле зависят в свой черед
От скорости, с какой он Францию влечет.
Бессмертный движитель, Париж, ось мирозданья,
Вся глубина мечты, вся красота деянья,
Он властелин пружин, любой его приказ
Они передадут друг другу в тот же час.
Все движется, снует, прыжки, скачки, кульбиты,
Пружины, рычаги и поршни ладно сбиты,
И стрелка на часах обходит циферблат,
Не смея ни вперед податься, ни назад.
У каждого свой ритм. Все слушают, внимая
Шагам ведущего. Дорога их прямая
Им говорит одно: нога к ноге идем —
И к цели движемся рассчитанным путем.
Все части — заодно. Бывало и такое,
Что некий механизм, решивший жить в покое,
Отдельно ото всех, прервал всеобщий труд —
И уничтожен был за несколько минут.
Его, презревшего одно со всеми дело,
Как руку, отсекли от страждущего тела.
Париж не испугать! И можно заменить
Любое колесо, но не прервется нить.
Пускай хоть вспять ползут — ему смешны уловки,
Он сможет и один идти без остановки.
И ты увидишь мощь тех, кто в последний миг
Сумеют раскачать застывший маховик.
Чтоб не прервался труд, работа не застыла,
Лучами встретит их и озарит светило.
Ты, Путник, этот мир, пылающий в ночи,
И Колесом назвал, и вспомнил о Печи.

1. Гн аббат де Ламенне (Здесь и далее, кроме оговоренного случая, — прим. автора).
2. “Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?” — последние слова распятого Христа (Мф. 27:46). (Прим. перев.)

[ 23 ]
ИЛ 3/2020

Альфред де Виньи. Париж. Воспарение

В твоих сравнениях звучат слова провидца:
Горн пестует огонь — он лавою пролиться
Из Кузни мировой на все вокруг готов,
Как купол храма, достигая облаков.
И летом, и зимой, когда всю ночь мы слышим
Вой ветра за окном и шум дождя по крышам,
Все спит, и лишь Творцам безвестным не заснуть —
Их безымянный труд свой начинает путь...
Их лампы за полночь горят, а днем тускнеют,
С ночным огнем сравниться днем они не смеют,
И никогда он не погаснет, сей Очаг,
Чье пламя теплится сейчас у нас в очах
И отражается на куполе небесном,
И ореолом над Землей плывет чудесным.
Безвестные творцы! Бледнеет их чело,
То рвут черновики, то пишут набело,
Смятение в душе, надежда без оглядки —
Мечта найти ответ на вечные загадки,
Что загадал Господь, и вот который век
Ответы праведные ищет человек.
У каждого своя на этот счет идея.
Один ученый муж1, в отчаянье радея
О Божьем промысле, туманном искони,
Изгоем вопиет: “Лама савахфани!2 ”
Слезами с кровью он омыл Христово тело,
Венец его, копье и губку, то и дело
Твердя: “О, Иисус, явись, как ты предрек!
Все заждались тебя — и тварь, и человек,
И Церковь возроди из праха и из пепла,
Чтоб вера твоего апостола окрепла.
Цари, презрев раскол, и в назиданье нам
Повергни стражников к божественным стопам”.
Но тело Божие во все века хранимо —
Будь ты приверженец или противник Рима,
Не шелохнется, нет, святая эта плоть,
И скудный твой алтарь давно забыл Господь.
Не шелохнется, нет... Его уста немые
Не призовут тебя, второй Иеремия,
И станешь ты опять один, как перст, в миру
С людским страданием вести свою игру.

[ 24 ]

Париж сквозь века

ИЛ 3/2020

“Свобода!” — это крик уже другого1. Ныне,
Как жертва, он лежит у ног своей Богини.
Напрасно сорок лет сраженьям отдал он —
Мир не отстроил вновь, а сам тоской сражен.
Ну что ж! Вокруг него толпа чернорабочих.
Пускай они слепцы, но не прогонишь прочь их,
Из тени в тень бредут неведомым путем,
Куда за ними вслед и мы впотьмах бредем.
Деревья без корней, мы движимы единым
Желанием придать и смысл, и суть руинам.
Но было писано: живет внутри у нас
То зло, которое убьет нас в смертный час.
Смотри: рабочим вслед идет толпа слепая2,
На их погибшие деяния ступая,
Свободу растоптав и ставший прахом миф
Всеобщим Равенством поспешно заменив.
Мы все нуждаемся в своем особом храме,
Толпа прибежище восставила над нами —
Вселенский Храм, где на алтарь несут не хлеб,
Не кровь и не вино, будь зряч ты или слеп, —
Все жертвою святой во имя искупленья
Приносят веру, жизнь, эпоху, отреченье
От всех своих Корней, от Нации... Один,
Без родуплемени оставшись, гражданин
Готов чужим словам довериться в согласье,
Что цель — единство всех, а труд — дорога к счастью,
И новые слова придут во всей красе:
Все будут зваными и избранными — все!
Итак, запретов нет! Как видишь, нет и статуй
Богов, и Королей... Любой их враг заклятый
С кувалдой, топором и молотком в руках
Готов их сокрушить, разбить, повергнуть в прах!
Свинец и золото, с любым металлом в тигле
Сплетясь в одно, таких температур достигли,
Каких не выдержит простая наша печь.
Огонь дымит, трещит и сплав готов потечь,
Твердеет заново, то корчится, то гнется,
А как ему в ночи свистится и поется!
Шипит, звенит, гудит и рвется в высоту,
И огненной змеей сгорает на лету!
Сметает пламя все — труд, тружеников, прочих,

1. Бенжамен Констан.
2. Школа СенСимона.

— Что ты выковываешь в кузне, где стеной
Давно встает огонь под формою стальной?
Все это лишь замес, прикидка, заготовка,
Ты молотом своим орудуешь так ловко,
Болванку бьешь со всех сторон, чтобы она
Была трудом твоим в деталь превращена.
Твой ненасытный раб орудует на славу —
И за Огнем следит и направляет лаву,
С огромной головой и жадным взглядом он
Игрой теней с огнем безмолвно упоен.
Я сам себя прервал, бескрайней ночи внемля,
Когда столичный шум, заполонивший землю,
Холодным ветром из ночных глубин влеком,
Достиг той Башни, где стояли мы вдвоем.
Как трудно разуму с иллюзией смириться!

[ 25 ]
ИЛ 3/2020

Альфред де Виньи. Париж. Воспарение

Пришедших их сменить безропотных рабочих...
О, этот ад и рай! Тьма и огонь! Париж!
Ты, верно, лучше всех! Ты хуже всех! Но длишь
Очарование величием, которым
Мы издавна больны и бредим до сих пор им.
Там, в этом пламени, куется новый мир:
Комета ли, звезда, зенит или надир, —
Он блещет сквозь дымы, и, вниз бросая взор, мы
Следим, как он царит и обретает формы,
Столь неожиданные, чистые, что их
Мы можем символом считать путей земных.
Пред ликом Божиим предстанет он, холодный,
А может быть, звездой засветится свободной.
Единство и любовь сквозь годы поведут
Род человеческий на свой последний суд.
А может, это меч, сверкающий, похожий
На тот, что осушил у Евы слезы, — Божий
Мир, шар земной клинком готовый распахать,
Как поле, боль и смерть посеяв в нем опять?
Он скосит как траву людей и их творенья,
Их каждый шаг и миг — он всё предаст сожженью,
Оставив за спиной пустыню, и она
На все грядущие застынет времена.
А может быть, везде, где разгорится пламя,
Где души, трепеща, расстанутся с телами,
Там, на колени пав, Народы и Цари
Вскричат: “Скорей, земля, к себе нас забери!
Нас все равно вотвот погибель ожидает —
Вновь восстает Париж и путь нам преграждает!”

Помстилось: в Колесо я смог преобразиться,
И так сверкали и земля, и небеса,
Что, ослепленный, я на миг прикрыл глаза.

[ 26 ]

Париж сквозь века

ИЛ 3/2020

— Ах! — Путник продолжал. — На Башне столь
высокой
Становится душа смертельно одинокой
И так страшится плоть, — что мы с тобой вдвоем
Стремимся стать одним единым существом.
Хватайся за меня — и за тебя схвачусь я.
Как боязно смотреть на пламенное устье
Потока, что блазнит нас тайною своей!
За город я боюсь и за его людей.
Отсюда видно мне: там, в небе, в промежутке
Меж тучами, навис огромный камень, жуткий
Утес, явление которого пророк
В том откровении, известном всем, предрек.
Тот камень... — Я его как будто въяве вижу!.. —
Над городом... — Под стать мятежному Парижу... —
Народ которого изгнал из душ Христа... —
Вы это сделали!.. — И кара неспроста
Грозит возжаждавшим добычи горожанам
И станет им тогда возмездием нежданным
Явленье Ангела небесного, а тот,
Обрушив камень, их с лица земли сотрет.
С улыбкой грустною ответил я: “Предвижу,
Что схожая судьба отмерена Парижу,
Но если небеса проклятьем нам грозят,
То, значит, вместо нас иной отроют клад.
Однако — где? Какой? Божественная сила
И в чувствах, и в умах лишь здесь себя явила,
Им здесь благоволят; и Ангел смерти нас,
Колени преклонив, почтит в последний час,
Вторичного страшась богоубийства, коим
Наш век закончится, но мы того не стоим.
И тщетно задавать бессмысленный вопрос:
Узрел ли тучу я, увидел ли утес?
Давайка спустимся... Кто знает, в чем причина
Того, что дух парит, а плоть блазнит пучина?
В хаосе создают незыблемую твердь
Две формы бытия — СТРАДАНИЕ и СМЕРТЬ.
Уходит род людской и город умирает,
И прах, бесплодный прах всю землю укрывает...
Увидев тлен и прах Парижа на пути,
Постой минуточку и нас сожми в горсти,

И, видя, что вокруг одно пустое поле,
Воскликни: “Здесь Вулкан торжествовал на воле!”
И оцени мой труд, что ныне прахом стал,
И тех, кого я здесь так бегло описал,
А сколько, кроме них, других талантов было,
Которых их стезя на сцену выводила!
Толпа любила и освистывала их,
Исполненных надежд и помыслов благих,
А власть и золото, страданье и терпенье —
Все подвергавших осмеянью и сомненью,
А потому была судьба у них одна —
Пить это зелье тошнотворное до дна!
Что ж, Путник, пробил час, простимся мы с тобою,
Развей по ветру прах над голою землею.
Пусть следом голос твой уносит ветер прочь,
Когда ты вопиешь: “Весь мир отныне ночь!”
Париж,
16 января 1831 г.

[ 27 ]
ИЛ 3/2020

[ 28 ]
ИЛ 3/2020

Шарль Бодлер
Наброски эпилога
к “Цветам зла ” 1861 года
Перевод Михаила Яснова

Желаниям души готовый подчиниться,
Я восхожу на холм столицу созерцать:
Ее тюрьму, бордель, чистилище, больницу, —
В ней все чрезмерное готово расцветать.
Ты знаешь, Сатана, моей любви хозяин,
Я в город не ходок, что попусту страдать!
Как старый потаскун при шлюхе, неприкаян,
Я всю ее любовь хочу испить до дна —
Вот зелье юности! И с высоты окраин
Гляжу, как спит она под утро, отдана
Тяжелым темным снам; вечернею вуалью
Еще опутана и все еще хмельна.

Париж сквозь века

Столица гнусная, люблю тебя! С печалью,
Гляжу на то, что лишь путана и бандит
Готовы наделить тебя своей моралью...

© Михаил Яснов. Перевод, 2020
Шарль Бодлер (Charles Baudelaire, 1821—1867) — поэт, критик и переводчик. Перевод Projets d’un Еpilogue pour l’еdition de 1861 выполнен по изданию
“uvres complftes”. T. 1. — Paris: Gallimard, 1975.

Луи Арагон
Нет мне Парижа без Эльзы...

[ 29 ]
ИЛ 3/2020

Фрагмент поэмы
Перевод Михаила Яснова

Жилбыл город вобравший в себя все концы и начала
Этот город себе на уме Жилбыл он
Этот некий Париж стен руин голубей и трамваев
маршрута “СенМишель — Арпажон”
И искусственных мельниц вдали на Холме
не жалеющих крылья ночами
Жилбыл город Париж этот город клошаров
не знавших границ
Этот город насельников грязных углов
На земле на скамьях на порогах домов
Город нищих монархов царивших в тени
от картонных гробниц
Светофоры в ту пору остались одни без внимания
Днем и ночью безлюдье на свете
Протянулся бульвар как рука в ожидании подаяния
На террасах ночами хозяйничал ветер
Дождь подыгрывал мне как волшебник и маг
Опустели кафе он полил но прошел стороною
И висело над сказочной этой страною
Неподвижное небо как выцветший флаг
Жилбыл город однако рассказ не о том не о спящих
Вечным каменным сном в Королевском саду
Поздней ночью ложится Париж просыпаясь чуть свет
на ходу
От шагов по асфальту стучащих

© Galimard, 2007
© Михаил Яснов. Перевод, 2020
Луи Арагон (Louis Aragon, 1897—1982) — поэт и романист. Перевод Il ne m’est
Paris que d’Elsa выполнен по изданию “uvres poеtiques complftes”. T. II. —
Paris: Gallimard, 2007.

[ 30 ]
ИЛ 3/2020

Билось эхо шагов словно сердце руин но рассказ
не о том
Кто откроет какая здесь тайна таится
Пролетают века крепко Спящей Красавице спится
Что за время в лесу вековом
Нет в округе когдато водившихся ланей
Век назад как вчера как вокруг ни глядишь
Нет их даже в саду Тюильри но желанней
Этот вечный Париж как на стенах улыбка забытых
афиш
Память память я с ней не в ладах но куда же мне
деться
Возникаешь садишься начинаешь со мной говорить
Прикасанье руки все стихает смолкает молчит кроме
сердца
Это город в котором тебе надлежало царить
Я живу наслаждаясь твоей красотой
Буквы слова “Париж” для меня превращаются
в “Эльза”
Нет дороги где я бы ни шел по следам твоим Эльза
Все что я написал никогда не исчезнет как запах
духов твоих Эльза
Грифель времени выйди из тени осмелься
Нашу жизнь распиши на стене городской

Париж сквозь века

О как все начиналось как все узелком завязалось
Монпарнас и кофейни первых наших и первых
ноябрьских неслыханных дней
А толпа улыбалась толпа удивлялась
Вместе с нами как мы удивлялись всей будущей жизни
своей
Где он тот перекресток Бильярд Дестини
На стене
Как пружина судьбы проступает углами
Подноготная света и вспыхнув в рекламе
Освещает пространство и тут же нищает
Заставляя светиться слепиться зеленым и красным
БонНувель Станислас Маршал Ней
Наш Париж превращается в прах все быстрей
и быстрей

В бальном зале Бюлье
Свет еще не погас
В тот полуденный час
Двадцать девятого года
Когда выходя из гостиницы “Истрия”
Ты попала в причудливый мир и земли и небес
От которого нынче уже и следов не осталось
Ты готова была совершить в моей жизни такой
поворот
Что пропавший себя растерявший
Я бы снова как Лазарь воскрес
И следов не осталось а как все кипело
Полземли здесь мечтало и делало дело
А другая и знать ничего не хотела

[ 31 ]
ИЛ 3/2020

Так о чем говорить и о чем сожалеть
Как стихи прочитаю былое
Небо рядом с глазами твоими не смеет светлеть
Город словно расписанный задник встает за твоею
спиною
“Я люблю тебя” в холле гостиницы три этих слова
Музыкант напевает без устали снова и снова

След карминовых губ на стакане твоем
Мы не знаем каким утешала вином
Свое сердце Лаура Петрарка неправ
Не оставив ни слова из тех что шептал ей
разбуженный сад на ветру
Ты порой напевала The man I love
Перед тем как отправиться спать поутру
О прохожие тени прохожих
Помнишь эту особу рисовавшую всех друг на друга
похожих
Как фигуры из воска Мы кудато девали ее
незабвенный портрет
А факир с рю Деламбр тот грузинский художник
простыл его след

Луи Арагон. Нет мне Парижа без Эльзы…

Эти ночи опять и опять уплываем и тонем
Танцевать танцевать покоряясь ладоням
И рассвет приходил не давая уснуть никому на земле
Лишь забытый коктейль оставался дремать на столе

[ 32 ]

Париж сквозь века

ИЛ 3/2020

Но припомним его и встает как живой
Рисовавший людей словно черный редис бытия
Где они прихожане его мастерской
Этой Церкви питья
А однажды случилось Ты решилась покинуть меня
Весь Париж без тебя оказался пустыней из праха
и пыли
Невозможно ни жить ни кричать Вдруг исчезли
все чувства И я
Не припомню где был этим днем этой ночью
и был ли
Я бежал от любого кто меня окликал
Я бежал, как бегут оказавшись в смертельной беде
“Без тебя” только эти два слова я помнил и знал
И не видел на улицах где
Переходы и верил в одно что в пылу бесконечной
погони
Я тебя разыщу нынче завтра когда бы то ни было
где бы то ни было
В старой Булони
На Монмартре в Пасси ли в Венсенне
Или просто на Сене
Там где наши дороги сойдутся опять
На земле или в мире ином...

Гильермо
Кабрера Инфанте
Прочитанный Париж
Перевод с испанского и французского Татьяны Ильинской

М

НЕ было четырнадцать лет, когда я впервые побывал
в Париже. Один друг провел меня по городу и показал
его. Я, правда, тогда еще не знал, что он мой друг. И
звали его както непонятно, словно имя пряталось под псевдонимом. Никогда раньше я не был в Париже, и никогда после я
там тоже не бывал. Началось все с того, что, ступив на тротуар1, он остановился. И постоял с минуту, размышляя, что делать дальше. Это было 28 июня. Шел 1943 год, и Париж был оккупирован. Для меня же тогда не существовало в мире города
свободнее, чем Париж. Стоял вечер, тем не менее никаких ограничений не было. Это был один из тех летних вечеров... Конечно же вечер летний, когда в Париже не хватает воздуха. Город, жаркий, как парилка, словно истекал потом в душную ночь2.
В душную ночь, да, я хорошо знал, что это такое. Гранитные пасти сточных труб распространяли зловоние, из подвальных этажей, из низких кухонных окон несся отвратительный запах помоев и прокисшего соуса3. Прокисшего соуса! Нет, напротив, я
вдыхал приятный аромат вкусного соуса, словно только что
приготовленного! Швейцары, сняв пиджаки, верхом на соломенных стульях покуривали у ворот; мимо них, со шляпами в руках,
еле передвигая ноги, брели прохожие4. Я видел, как они мимоходом приветствовали моего друга, который повернул в сторону
церкви Магдалины и пошел в истомленном жарой людском потоке. Я чувствовал, как ему хочется на Елисейские поля, потому что
меня и самого туда тянуло: в Булонский лес — вдохнуть свежего

© Татьяна Ильинская. Перевод, 2020
Гильермо Кабрера Инфанте (Guillermo Cabrera Infante, 1929—2005) —
кубинский писатель, журналист, сценарист. С 1965 г. жил в Лондоне.
Перевод Parys lue par выполнен по изданию “El libro de las ciudades”. —
Madrid: Grupo Santillana de Ediciones, S. A., 1999.
1. Предложения, оформленные курсивом, в испанском тексте даны на
французском языке. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Перевод Николая Любимова.
3. Перевод Николая Любимова.
4. Перевод Николая Любимова.

[ 33 ]
ИЛ 3/2020

[ 34 ]

Париж сквозь века

ИЛ 3/2020

воздуха под деревьями. Но его, как и меня, снедало и другое желание — жажда любовного свидания. И мой друг вполне мог рассчитывать на такое свидание, а ято, конечно, нет. Тем не менее мы продолжали еще какоето время идти вместе мимо
больших переполненных кафе, вылезших на тротуар и заливавших своих посетителей ослепительно ярким светом. Ослепительно ярким светом! Как хорошо сказано! Потому что весь Париж
тонет в этом потоке света от ослепительно сияющих витрин.
Витрины, лавины (света). Перед ними (посетителями), перед нами, на небольших квадратных и круглых столиках стояли бокалы
с напитками — красными, желтыми, зелеными, коричневыми,
всех возможных оттенков, а в графинах — обещая абсент! — поблескивали толстые прозрачные цилиндрики льда, охлаждавшие
превосходную чистую воду. Но не чистыми были помыслы моего
друга (да и мои) этим вечером. Он прошел мимо театра “Водевиль”, расположенного на пересечении бульвара Капуцинок и западного конца улицы Шоссе д’Антен. Он остановился перед “Американским кафе”, спрашивая себя, спрашивая меня, не взять ли
кружку пива. Было четверть десятого. Вечер только начинался,
и он пошел дальше: дойду до церкви Магдалины... и я тут же продолжил за него: и потихонечку вернусь обратно. Некоторое время спустя после этих мыслей он — человек в общемто не очень
мыслящий — встретит свою судьбу в образе старого товарища,
который его спросит: “Что ты делаешь в Париже?” И мой друг,
имя которого для меня навсегда останется прозвищем Милый
друг, мог бы ответить: “Показываю приятелю Париж”. Потому
что никогда, ни на страницах документальных сочинений, ни
в мечтах, не исполненных жизнью, я не увижу снова Париж таким, каким мне показала его эта книга, которая стала для меня
единственным в своем роде гидом по Парижу, которая для меня сама суть Париж, которая суть Париж до сих пор, и полвека
спустя. На самом деле этот город сотворил Ги де Мопассан.

Рэмон Кено
Знаете ли вы Париж?
Перевод и вступление Анастасии Гладощук

“Знаете ли вы Париж?” — так называлась авторская рубрика, которую Рэмон Кено (1903—1976) вел в одной из крупнейших парижских газет прошлого века “L’Intransigeant”, где в свое время активно печатался Аполлинер. В течение почти двух лет, с 23 ноября 1936 по 26 октября 1938,
каждый день Кено задавал читателям три вопроса об истории, облике, именах и повседневной жизни города, на которые сам же давал ответы. Найденные на улицах и фасадах, собранные в библиотеках и архивах две тысячи с лишним фактов не только послужили Кено подготовительным
материалом для будущих книг, в частности, принесшего ему известность
романа “Зази в метро” (1959), но и обрели, по его собственному мнению,
самостоятельность полноценного “парижского текста”, сопоставимого с
“Надей” А. Бретона и “Парижским крестьянином” Л. Арагона. Уроженец
Гавра, Кено вспоминал о годах, отданных исследованию Парижа, как о самых счастливых в своей жизни: “То было самое длинное мое путешествие.
Когда началась война (я имею в виду 1939 год), я сказал себе: ‘Удивительно, вот уже много лет, как я не выезжал из Франции, <...>, а вместе с тем у
меня такое чувство, будто я совершил кругосветное путешествие’. Ведь я
гулял по Парижу” 1.

Назовите самую древнюю церковь Парижа.
Самой древней церковью Парижа является СенЖермендеПре. Остов западной башни датируется XI веком. Церковь
была освящена папой Александром III в 1163 году.

Почему башни собора Парижской Богоматери немного
отличаются одна от другой?
Башни собора Парижской Богоматери не совсем одинаковы,
поскольку такой привилегией обладали только соборы, находящиеся на территории архиепископий. Париж же стал архиепископией
в 1622 году.

© Gallimard, 2018
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2020
Рэмон Кено (Raymond Queneau, 1903—1976) — поэт, романист, член группы
УЛИПО. Перевод Connaissezvous Paris? выполнен по изданию “Connaissezvous Paris?”. — Paris: Gallimard, 2018.
1. R. Queneau. Connaissezvous Paris? — P.: Gallimard, 2018. P. 173. (Здесь и
далее — прим. перев.)

[ 35 ]
ИЛ 3/2020

Назовите имя знаменитого философа, чья голова находится в музее, а тело — в церкви.

[ 36 ]
ИЛ 3/2020

Череп Декарта хранится в Музее естественной истории, а тело
покоится в церкви СенЖермендеПре.

Почему Булонский лес получил такое название?
Король Филипп IV в память о совершенном в 1308 году паломничестве к собору Богоматери в Булоньсюрмер приказал воздвигнуть в лесу Рувре церковь Булонской Богоматери, по имени которой стали называть и местность.

Сколько в Париже триумфальных арок?
В Париже есть четыре триумфальные арки: ворота СенДени
(1872, в память о победах Людовика XIV в Голландии), ворота
СенМартен (1674, в честь побед Тюренна и Конде), арка на площади
Звезды (Аустерлицкая) и арка на площади Карусели (Маренгская).

При каком короле Париж стал столицей Франции?
В 508 году король Хлодвиг перенес в Париж королевскую резиденцию.

Где стоит так называемый “дом Элоизы и Абеляра”?
“Домом Элоизы и Абеляра” именуют дом номер 9 на набережной ОФлёр (Цветочной набережной). Обозначение это оправдывают скульптурные портреты мужчины и женщины, расположенные в медальонах над дверьми.

Когда был возведен шпиль собора Парижской Богоматери?
Шпиль был возведен по проекту ВиоллелеДюка, главного реставратора собора. Работа была завершена в 1860 году.

Какие материалы были использованы для завершения
строительства моста Согласия?
На последнем этапе строительства моста Согласия, начатого в
1787 году, были использованы камни разрушенной Бастилии.

Назовите мост, первый камень в основание которого
заложил иностранный монарх.

Париж сквозь века

В 1896 году император Николай II заложил первый камень в основание моста Александра III.

Какой парижский проспект был проложен по проекту
Ленотра?
По плану Ленотра были проложены в 1667—1670 годах Елисейские поля; спроектированная им же круглая площадь была обустроена только в 1815 году. В 1724 году при герцоге д’Антен про-

спект был продолжен до холма Звезды, в 1772 году, при маркизе де
Мариньи, — до заставы Нёйи.

Где находится Трансильванский дворец, в котором
стремительно росло состояние кавалера де Грие по мере [ 37 ]
того, как он обнаруживал “исключительную ловкость” в ИЛ 3/2020
игре “фараон”? (“Манон Леско”)
Строившийся с 1622 по 1628 годы Трансильванский дворец —
образец стиля Людовика XIII — расположен на пересечении улицы
Бонапарт и набережной Малаке. В XVIII веке дворец стал игорным
домом: именно его изображает аббат Прево как арену картежных
“подвигов” кавалера де Грие.

Где окончил свои дни Вольтер?
Вольтер умер 30 мая 1778 года в доме 29 на набережной, которая носит его имя.

Назовите самый старый парижский мост.
Самым старым мостом Парижа является ПонНёф (Новый
мост). В 1578 году Генрих III заложил первый камень в его основание, однако работы были завершены уже при Генрихе IV.

С каких пор букинисты обосновались на набережных?
Поначалу букинисты расположились на ПонНёф. Но в 1650 году их вынудили оттуда уйти, и тогда они стали размещать свои лотки вдоль набережных, отдавая предпочтение набережной Конти.

В каком парижском парке можно увидеть фрагмент архитектурного ансамбля базилики СенДени?
При строительстве Навмахии в парке Монсо были использованы
колонны усыпальницы Валуа, примыкавшей к базилике СенДени.
Усыпальница простояла с 1580 по 1718 год, когда была разобрана.

Когда последний раз полностью замерзала Сена?
Последний раз Сена замерзала в 1895 году.
Первое кафе, в котором готовили кофе, было открыто в 1643
году в крытом пассаже между улицей СенЖак и Малым мостом. Успеха оно не имело.

Назовите первые парижские кафе.
Новая попытка открыть кафе имела место в 1672 году на ярмарке СенЖермен, затем армянин по имени Паскаль перебрался на набережную л’Эколь (современная набережная Лувра). В 1675 году
другой армянин открыл кафе на улице Бюси; в том же году итальянец Франческо Прокопио деи Кольтелли обосновался на улице Турнон, а с 1690 года — на улице ФосеСенЖермен (современная улица

Рэмон Кено. Знаете ли вы Париж?

Когда в Париже появилась кофейня?

л’АнсьенКомеди). Кафе “Прокоп”, которое носит его имя, став рестораном, существует по сей день.

[ 38 ]
ИЛ 3/2020

Какое архитектурное сооружение в Париже было построено по проекту врача?
Клод Перро, которому мы обязаны колоннадой Лувра (1670),
был врачом по образованию. Данный проект стал его первой архитектурной работой.

Где располагались казармы мушкетеров, в которых
жил д’Артаньян?
На месте казарм мушкетеров на улице АрбрСек (Сухого дерева)
теперь стоит дом номер 4.

Почему улица АрбрСек (Сухого дерева) так называется?
Под “сухим деревом” имелась в виду стоявшая на той улице виселица.

Где родился Боккаччо?
Боккаччо родился в 1313 году на улице Менял (на том месте, где
сейчас стоит дом номер 28, как уточняют некоторые авторы). На улице Менял селились ростовщики и банкиры: отец Боккаччо, флорентийский купец, приехал в Париж, рассчитывая заключить здесь выгодные сделки.

Где стоит синагога, построенная по проекту Э. Гимара,
самого яркого представителя стиля арнуво в архитектуре?
Синагога на улице Паве (Мощеная), дом 10, была построена по
проекту Э. Гимара в 1913 году. Фасад здания образуют четыре ряда
узких высоких окон.

На каком парижском здании имеется надпись: “Любовь как принцип, порядок как основание, прогресс как
цель” — положения, лежащие в основе учения позитивистской религии Огюста Конта?
Эту надпись можно прочитать на стене храма Человечества (улица Пайен, дом 5), располагающегося в здании XVIII века, где в 1846
году умерла Клотильда де Во. На фасаде установлен бюст философа.

Когда в Париже открылся первый ресторан?
Первый ресторан был открыт в 1766 году на улице Пули (Ткацких
станков). Там готовили “королевский”, то есть наваристый бульон,
так называемый “ресторан” (что значит “восстанавливающий”, “подкрепляющий”). В отличие от трактиров, где еда подавалась только в
установленное время и за общим столом (“табльдот”), рестораны были открыты в течение всего дня, однако меню в них ограничивалось
супами, блюдами из яиц, теста и прочими “легкими кушаньями”. В
скором времени, уже после Революции, это различие стерлось.

Картины Парижа

Джеймс Руссо
Заставы и генгеты
Из книги Новая картина Парижа в XIX веке
Перевод и вступление Веры Мильчиной

Очерк “Заставы и генгеты” принадлежит к той литературе, которую с легкой
руки Вальтера Беньямина принято называть панорамической и которую, как
показывают современные исследования, правильно было бы называть калейдоскопической или просто парижеописательной. Последний эпитет предложен мной в книге “Парижане о себе и своем городе: ‘Париж, или Книга Ста и
одного’ (1831—1834)” (М.: Дело РАНХиГС, 2019). Речь идет о традиции описывать нравы современного авторам Парижа (типы, места, обычаи), которая
была заложена еще в конце XVIII веке книгой Л.-С. Мерсье “Картина Парижа”
(1781—1788), продолжилась в очерках, которые Этьенн де Жуи в 1811—1814
годах печатал за подписью “Пустынник из квартала Шоссе д’Антен”, и реализовалась в полной мере в пятнадцати томах книги “Париж, или Книга Ста и одного”, выпущенных издателем Ладвока. Последнее издание имело такой успех, что еще до его окончания другая парижская издательница, вдова Беше,
начала выпуск многотомника сходного типа под названием “Новая картина
Парижа в XIX веке”. Первый его том вышел в ноябре 1833 года (но уже с датой 1834 на титульном листе), а последний, седьмой — в сентябре 1835-го.
Очерк о заставах и генгетах увидел свет в пятом томе, вышедшем из печати в марте 1835 года. Автор его Джеймс (наст. имя Пьер-Жозеф) Руссо
(1797—1849) — один из тех литераторов, которые пробовали себя во всех
жанрах и разновидностях нравоописательной литературы первой половины XIX века: в 1820-е годы сочинял в соавторстве так называемые “кодексы” (подборки полезных советов); в 1830-е печатался в “парижеописательных” сборниках (в “Книге Ста и одного” опубликовал очерк о
парижском палаче, в “Новой картине Парижа” — помимо очерка о заставах очерк о кафе и кабачках); в начале 1840-х годов, когда во французской
словесности ненадолго воцарилась мода на “физиологии” (иллюстрированные книжечки с юмористическим описанием какого-либо предмета или

© Вера Мильчина. Перевод, вступление, 2020
Джеймс Руссо (James Rousseau, 1797—1849) — актер, журналист и романист.
Перевод Les Barrifres et les Guinguettes выполнен по изданию “Le nouveau
tableau de Paris au XIXe sifcle”. T. 5. — Paris: Madame Charles-Bеchet еditeur,
1835. В настоящую публикацию вошла первая половина очерка.

[ 39 ]
ИЛ 3/2020

[ 40 ]
ИЛ 3/2020

типа), выпустил три физиологии — привратницы, прожигателя жизни и Робера Макера (героя двух знаменитых комедий, грабителя и авантюриста).
Оба слова, употребленные в заглавии очерка, нуждаются в пояснениях.
Заставы, о которых идет речь, — это ворота, проделанные в так называемой Стене генеральных откупщиков, или просто Стене откупщиков, которая окружала Париж с 1787 по 1860 год. Построена она была ради того,
чтобы взимать пошлину за продовольственные товары и алкоголь, ввозимые в Париж; пошлину взимали на заставах, число которых менялось: первоначально их было 54, затем восемь закрыли, но открыли девять новых,
что и дает в общей сложности число 55, называемое Руссо. Что же касается слова “генгеты” (фр. guinguette), то им французы первой половины XIX
века обозначали заведения, располагавшиеся за заставами и совмещавшие функции кабака и танцевального зала. Этимология этого слова неясна; согласно разным версиям, оно происходит от глагола “guinguer” (скакать, плясать) либо от существительного “guinguet” (молодое кислое
вино). Впрочем, современники Джеймса Руссо скорее всего не задумывались о происхождении слова, но зато твердо знали, что именно оно означает. Поэтому литератор употребляет его без всяких пояснений.

П

Картины Парижа

АРИЖ имеет в диаметре около семи льё и окружен стеной с пятьюдесятью пятью заставами1. Заставы эти —
творение не столько инженера, пожелавшего отметить границы города, сколько таможенной службы, которая
ограничила доступ в столицу всем необходимым припасам и
начертала повсюду: “Ни шагу дальше!”.
Сумма, которую приносят городу Парижу пошлины, взимаемые на заставах, огромна. Сбором самым большим и самым чувствительным для неимущих классов облагаются вино, спирт, мясо и растительное масло. Тех, кто хочет узнать
величину этого сбора, я отсылаю к министру финансов, а тех,
кто желал бы переустроить взимание пошлин на более справедливых основаниях, — к нашим экономистам: я не собираюсь здесь читать лекции ни по статистике, ни по экономике.
Поскольку за заставами продукты первой необходимости
продают гораздо дешевле, многие семьи скромного достатка,
вынужденные экономить, перенесли свои пенаты в пригороды;
эти полупарижане живут там не хуже, чем в парижских кварталах: в пять минут они пересекают городскую черту и вновь превращаются в коренных жителей столицы, как если бы никогда
не покидали улицы Лаффита или бульвара Итальянцев.

1. Сухопутное льё равняется примерно 4 километрам. В справочниках первой половины XIX в., говоря о длине стены, обычно называли чуть меньшую цифру: не 7 льё, а 6, то есть не 28 километров, как получается у Руссо,
а 24. (Здесь и далее — прим. перев.)

1. В оригинале le canon — мера жидкости, равняющаяся примерно 1/16 литра.

Джеймс Руссо. Заставы и генгеты

Я не говорю здесь о тех особах, которые живут в четверти
льё от заставы; это, в сущности, уже загородное существование.
То, что называется пространством за заставами, имеет в ширину не больше четырехсот шагов: именно здесь облик этой мест[ 41 ]
ности вырисовывается с большой четкостью, именно здесь на- ИЛ 3/2020
блюдатель с удивлением замечает характеры и обыкновения,
совсем непохожие на характеры и обыкновения парижан.
Удивительно, как сильно рознятся люди и нравы по обе
стороны самой обычной стены.
Пространство за заставами отдано в безраздельное распоряжение того, что я буду называть народом, поскольку это слово с
некоторых пор получило самый общий смысл: ремесленники
всех сортов проводят свободные дни за заставой родного квартала, уверенные, что найдут там вино по сходной цене и забавы
по своему вкусу. Впрочем, аристократия, проникающая повсюду, проникла и за заставы: некоторые тамошние заведения заимствовали от соседних городских кварталов манеры и тон,
резко отличающий их от других заведений того же рода; так, не
подлежит сомнению, что за заставами СенЖерменского предместья нравы более спокойны, более приличны, более благопристойны, если будет позволено употребить это слово. Полагаю, дело здесь в том, что многие лакеи из аристократических
особняков проводят вечера воскресенья и понедельника в кабаках подле этих застав и пародируют там времяпрепровождение
в салонах своих хозяев.
За заставами утро непохоже на вечер. Каждое утро в
шесть часов летом, а зимой, лишь только рассветет, завсегдатаи тянутся к торговцам вином, чтобы выпить за стойкой стакан белого1. Возле каждой заставы публика всегда одна и та
же: несколько местных жителей, ремесленники, идущие на
работу, огородники, несущие в трактиры салат и овощи.
Нередко случается, что несколько завсегдатаев одного и
того же кабака приходят подкрепиться вином в одно и то же
время; если один из них решает угостить остальных, тогда
все остальные почитают за честь внести свой вклад в то, что
называется пить круговую. Никто не желает отказаться от
участия в этой процедуре, которая сделалась совершенно
обязательной; каждый платит и пьет в свой черед. В результате выходит, что если эти господа собираются в числе восьми
или десяти, еще до завтрака каждый из них выпивает около
двух бутылок белого вина. Каждому это делает большую экономию.

[ 42 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

Затем, после девяти часов, прилавки очищаются, стаканы,
из которых пилось белое вино и которые до этого ополаскивались лишь по мере необходимости, моются все до одного; на
стол из черного, жирного и гнилого дерева водружаются фаянсовые миски, которым блюдцами служат огромные суповые тарелки; хозяин доливает воду в стоящий на огне горшок, чтобы
восполнить то, что успело выкипеть, и рабочие усаживаются за
первую трапезу.
По большей части это каменщики. Поскольку Париж постоянно стремится сделаться еще краше, а на окраинах почти повсюду остались пустыри, не застроенные домами, гденибудь
чтонибудь обязательно строится, и именно те, кто возводит эти
постройки, заполняют каждое утро рестораны за заставами.
Впрочем, есть такие заставы, подле которых собираются завсегдатаи двух родов; каждая компания облюбовала для себя определенный кабак и считает его едва ли не своей собственностью, так что постоянные посетители одного заведения ни за
что в жизни не переступят порога другого и не желают иметь с
соседями ничего общего. Назову, например, заставу Рошешуар,
которая располагается рядом с монмартрскими карьерами и
бойнями, и потому в здешних заведениях бывают в основном
каменоломщики и мясники. Первые сходятся в кабаках неподалеку от Клиньянкура, поближе к месту, где они трудятся1; вторые по той же причине предпочитают быть поближе к заставе.
Каменоломщики посещают разные кабаки; мясники всегда направляются в одинединственный, и вот по какой причине: разделав бычью или коровью тушу, они оставляют себе
предмет совершенно бесполезный — щеки. Часть эта полна
нервов и хрящей и при подаче на стол выглядела бы отвратительно, но зато из нее получается великолепный бульон. Поэтому мясники договариваются с хозяином кабака, сдают ему
бычьи щеки, а взамен получают чашку бульона.
Так устроено дело подле всех застав, расположенных по
соседству с бойнями: Гренельской, Вильжюифской, Рульской, Менильмонтанской, Монмартрской.
Тот, кто знает, какое огромное количество скота забивают еженедельно на парижских бойнях, легко составит себе
представление о прибыли, которую приносят хозяевам кабаков посетителимясники. Я расскажу только о двух самых
крупных бойнях: Монмартрской и Менильмонтанской — и о

1. Деревня Клиньянкур располагалась много севернее той линии, по которой проходила стена Откупщиков; здесь, как и в соседней деревне
Монмартр (также не входившей до 1860 г. в состав Парижа), располагались
большие карьеры, где добывали гипс.

1. 15 сантимов; 1 су (счетная единица, которую по традиции употребляли
французы в XIX в.) равнялось 5 сантимам.

Джеймс Руссо. Заставы и генгеты

двух днях недели, когда там забивают больше всех животных.
Это вторник и пятница. В эти дни на Монмартрской и Менильмонтанской бойнях лишаются жизни более четырех сотен быков, столько же телят и около двух тысяч баранов.
[ 43 ]
Все рабочие, каким бы ремеслом они ни занимались, при- ИЛ 3/2020
ходят завтракать в заведения за заставой, принося с собой буханку хлеба; они усаживаются за стол, крошат хлеб в миску и,
не говоря ни слова, ждут, пока слуга заберет миску и спустя
мгновение вернет им ее наполненную бульоном. Посетителю
эта порция бульона обходится в три су1. Большинство съедают вместе с бульоном кусок мяса, за который платят четыре
су: итого семь су за суп и говядину; все это составляет ординарную трапезу. Самые богатые прибавляют к ординару стакан
белого вина, а порою четверть литра красного.
В два часа те же рабочие возвращаются на обед; но теперь
им не подают ни супа, ни говядины; после десяти утра за заставами бульона не сыщешь; вторую трапезу составляет обычно телячье или баранье рагу; оно позволяет рабочему дотянуть до вечера и домашнего супа.
По утрам за заставами можно встретить также множество
женщин из народа, которые живут в черте города, но неподалеку от крепостной стены, и выходят за заставы, чтобы купить там поллитра вина — больше вносить в город без пошлины не позволено. В обед они повторяют тот же маневр и
таким образом сберегают четырепять су в день — для бедного семейства экономия весьма ощутимая.
Находятся и такие, которые покупают за заставами мясо и
потом тайно вносят его в город, либо спрятав шмат целиком
под шляпу, либо разрезав на мелкие кусочки и рассовав их по
карманам. Поскольку при ввозе мяса в розницу полагается
платить по два су за фунт, хитрецы экономят на этом предмете первой необходимости немалую сумму.
По вечерам за заставами настолько же спокойно и тихо,
насколько шумно и оживленно бывает по утрам; в кабаках пусто; только редкие окрестные жители забредают туда — и то не
для того чтобы выпить, а чтобы провести время и поболтать
с хозяином заведения.
Так обстоит дело во все дни недели, за исключением, однако, воскресенья и понедельника. Тот, кто не бывал за заставами
в один из этих дней, не может даже вообразить себе, какой шум
стоит там двенадцать часов подряд, с полудня до полуночи. Тут

[ 44 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

люди из простонародья обретают свои радости, свои развлечения, свое счастье; всю неделю они экономят ради того, чтобы в
воскресенье отправиться за заставу. Тут они спускают все деньги, которые, если копить их до старости, могли бы составить
кругленькую сумму. Но что простым людям до будущего? У них
слишком тяжелое настоящее, и они бы не сумели его вытерпеть, когда бы не возможность раз в неделю бывать в привычной генгете. Есть лентяи, которые четыре первых дня недели
не делают ничего или почти ничего, но зато последние два работают изо всех сил, чтобы накопить на воскресное посещение
кабака за заставами. Для ремесленника такой кабак — все равно
что отдельный кабинет в “Парижском кафе”1 или ложа в Опере
для фешенебельного аристократа.
Именно туда надобно отводить алармистов, которые любят
разглагольствовать о несчастьях народа и его недовольстве. Какой бы политической линии ни придерживалось правительство, какую бы позицию оно ни занимало по отношению к иностранным кабинетам, какие бы взгляды ни исповедовали
министры: реформистские, доктринерские или средние между
теми и другими, каждое воскресенье толпа стекается за заставы
все такая же беззаботная, веселая и жадная до вина и развлечений. Попробуйте заговорить о политике с этими людьми, жаждущими позабавиться и позабыть о любых делах, они весьма
энергически попросят вас оставить их в покое и потребуют у
слуги новую бутылку вина, а потом нальют вам стакан, чтобы заткнуть вам рот. До тех пор пока кабаки за заставами будут открыты, не стоит бояться, что народ совершит революцию, если, конечно, его не будут подстрекать тайные зачинщики.
Сумму, которую приносит в казну вино, выпиваемое за заставами, угадать очень трудно: чтобы не ошибиться слишком
сильно, следовало бы иметь перед глазами документы налогового ведомства. Но если знать, что в самом Париже в день
расходуется тысяча двести бочек вина, и если правда — а это
было не раз доказано, — что бoльшая часть этого винного
океана состоит из тех стаканов, какие выпиваются в кабаках,
то есть все основания предположить, что за заставами вина
потребляется в десять раз больше.
Известно, впрочем, сколько вина продают владельцы некоторых пригородных кабаков: по воскресеньям, если погода хороша, им случается сбыть по двенадцать мюидов вина, иными
словами три тысячи шестьсот литров, или четыре тысячи во-

1. Роскошное кафе на бульваре Итальянцев, в модном центре правобережного Парижа.

Джеймс Руссо. Заставы и генгеты

семьсот бутылок. Еда не уступает питью: за один день, опятьтаки при хорошей погоде, здесь съедают от десятка до дюжины
телят, не говоря уже о баранах, рыбе, салате и овощах. Аппетиты пугающие!
[ 45 ]
В выходные дни заведения, о которых я веду речь, пред- ИЛ 3/2020
ставляют собою зрелище весьма любопытное. В так называемом саду, а проще говоря, просторном дворе, где растет паратройка чахлых деревьев с голыми ветвями, расставлены
столы — дветри доски, скрепленные как бог на душу положит
и прибитые четырьмя гвоздями к четырем поленьям, играющим роль ножек и уходящим глубоко в землю; с обеих сторон
стола стоят скамьи, изготовленные примерно таким же способом, а за этими столами и на этих скамьях мужчины, женщины, дети, все буквально на голове друг у друга, кричат, толкаются, едят едва ли не из одной тарелки, пьют едва ли не из
одного стакана, такая кругом теснота; проливают на стол, а
нередко на собственную одежду соус и вино; подзывают слуг,
которые не знают, в какую сторону кидаться, но в конце концов приносят им в кувшинах вино, которого всегда оказывается меньше, чем оплачено: официально считается, что часть
расплескалась в дороге, а на самом же деле хозяин ловко сливает ее в сосуд, спрятанный под стойкой.
Те же самые картины предстают наблюдателю и в доме, на
втором этаже; разница лишь в том, что здесь столы прикрыты скатертями, которые выглядят еще более отвратительно
изза синих винных пятен.
В заведениях, о которых я веду речь, вместе собираются
до тысячи посетителей.
У слуг они спрашивают только вино, которое продается за
твердую цену, а потому торговаться тут невозможно. С едой
иначе: каждый идет к стойке, на которой разложены куски
мяса всякого сорта и всякой величины. Тут разгораются между покупателями и продавцами весьма удивительные дискуссии о цене того или иного куска. В те дни, когда народу не
слишком много, продавец снисходит до разговора с покупателем, который порой целых пять минут торгуется за право заплатить за понравившееся ему блюдо хоть на одно су меньше,
и добивается своего; но если народу полно, продавец берет
реванш: уверенный, что сбудет с рук все свои припасы, он ни
за что не соглашается снизить ту цену, которую назначил; хотите — заказывайте, а нет, так ваше блюдо достанется другому: в такие дни ресторан за заставой напоминает город, отданный на разграбление.
Слуги в таких ресторанах трудятся, как каторжники на галерах. Встают они в шесть утра и до полуночи не имеют ни

[ 46 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

единой свободной минуты, а получают они за свой труд, тяжелый и грязный, от пятнадцати до двадцати франков в месяц, в зависимости от щедрости хозяина.
Причем в заведениях за заставами нет, в отличие от парижских ресторанов, кружки на стойке, в которую падают монеты,
оставляемые благодарными клиентами; за заставами никто и
никогда не делится со слугами даже самой мелкой монетой; вся
добыча этих несчастных заключается в нескольких сантимах,
которые порой обнаруживаются среди мусора, а также в костях, которые они сбывают торговцам этим товаром. Находки —
вещь непостоянная, зато кости — надежный источник дохода,
который может принести работнику, служащему в крупном заведении, от пятнадцати до двадцати су в месяц.
Понятно, что при таком обилии клиентов и заказов хозяин
заведения рисковал бы двадцать раз быть обманутым слугами,
если бы дал им право брать с клиентов деньги за еду; не меньшая опасность грозила бы ему и со стороны клиентов, которые
вечно норовят выпить вина, не заплатив. Во избежание подобных неприятностей повсеместно приняты одни и те же правила. Каждое утро хозяин выдает слуге пять франков мелкой монетой; слуга платит за все яства и напитки, которые берет для
клиента, а поставив их на стол клиента, сразу же берет деньги с
него. При такой системе никакой обман невозможен, и все —
хозяева, слуги и клиенты — живут душа в душу.
Хозяева заведений, расположенных за заставами, обычно
торгуют с большой выгодой для себя; банкротства среди них
очень редки. Есть даже такие, которые уходят на покой, скопив немалое состояние. Первый заместитель мэра деревни
Монмартр, обладатель тридцати тысяч ливров годового дохода, мирно коротающий дни в прелестном собственном домике у дороги в Клиньянкур, в прошлом торговал вином в небольшой лавчонке напротив заставы Рошешуар, на углу
бульвара1. Я мог бы назвать и многих других, которые, продавая публике скверное вино, заработали довольно денег, чтобы покупать себе вино очень хорошее.
Многие торговцы вином вдобавок к основному заведению
устраивают еще там и сям так называемые погреба. Это означает, что они нанимают лавку, обставляют ее всем необходимым: столами и табуретами, покупают ножи и вилки, стаканы

1. Вокруг стены Откупщиков с внешней стороны шли бульвары, а с внутренней — так называемые “дозорные пути”; когда в 1860 г. стену сломали, те
и другие соединились и образовали цепь бульваров, которая и поныне
существует в Париже и в общих чертах совпадает со второй и шестой
линиями парижского метро.

1. Канкан и еще более непристойный танец под названием cancanchahut,
для которого в русском языке нет точного соответствия, не следует путать
с более известным современному читателю “френчканканом” (девушки,
выстроенные в линию на авансцене и ритмично поднимающие ноги), который был уже во второй половине XIX в. завезен во Францию из Англии. В
отличие от французских кадрилей с их заранее определенной номенклатурой фигур, простонародный канкан представлял собой танец “без правил”
и вдобавок с более чем откровенным эротическим подтекстом. В тексте
Леона Гозлана “Зима в Париже”, следующем за очерком Джеймса Руссо,
канкан описан так: “Мужчина и женщина наступают друг на друга так, что,
кажется, вотвот упадут, и останавливаются на таком коротком расстоянии,
что почти касаются друг друга губами и коленями, но до этого всетаки не
доходит, потому что полицейские солдаты бдят поблизости. Канкан ни на
что не намекает, он все говорит напрямую. Это физическая любовь во всем
ее богатстве” (Nouveau tableau de Paris. Paris, 1835. T. 5. P. 360—361).

Джеймс Руссо. Заставы и генгеты

и тарелки, и препоручают все это хозяйство верному человеку, которого снабжают вином по цене чуть дешевле розничной. Человек этот, чей барыш пропорционален количеству
проданного им вина, заинтересован в том, чтобы дела в ла[ 47 ]
вочке шли как можно лучше. К тому же он имеет право гото- ИЛ 3/2020
вить посетителям еду; в этом случае вся прибыль принадлежит ему одному. Поскольку за заставами всякий, кто ест, еще
и пьет, хотя далеко не всякий, кто пьет, еще и ест, дела в лавке идут от этого еще лучше. Больше всего заведений такого
рода у торговца по фамилии Кюзнер, который владеет самыми крупными кабаками в квартале Куртий, а вдобавок завел
“погреба” у заставы ЛаВиллет, у Рыбной заставы, у заставы
Рошешуар, а возможно, и еще гдето. Человек этот, очень богатый и заслуживающий звания местного маркиза де Карабаса, стоит за прилавком от рассвета до поздней ночи и сам подает утренним посетителям стаканы белого вина.
Однако за заставу отправляются не только для того, чтобы
есть и пить; еще больше привлекает публику возможность потанцевать. У всякой заставы найдется не меньше пятишести
заведений, где танцуют; танцы устраивают в садах, в ресторанных залах, во дворах и даже в лавках. Каждое из этих танцевальных заведений имеет особый облик, зависящий от постоянных посетителей; в одних пляшут в основном военные, в
других — представители самых разных ремесел; здесь мелкие
буржуа, лавочники, помощники судебных приставов, там —
угольщики, водоносы и прочие уроженцы Оверни, исполняющие танцы своего родного края. Все эти танцевальные залы находятся под постоянным присмотром жандармов, патентованных защитников благопристойности и хороших манер; на
самом видном месте красуется безграмотное объявление, предупреждающее, что здесь запрещено танцевать танцы непристойные, такие как канкан и ему подобные1, а нарушителей бу-

[ 48 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

дут удалять из общества; тех, кто нарушает запрет, жандармы
берут под белы руки и выставляют за дверь, а сопротивляющихся отправляют в камеру предварительного заключения.
Ни один танцевальный день (а танцуют только по воскресеньям, понедельникам и четвергам) не обходится без столкновений между пригородными Вестрисами1 и местными блюстителями порядка. Начинается все обычно с ругани, а кончается
дракой. Впрочем, пригородные жандармы люди добрые и мирные, как папские солдаты; терпение их поистине не знает пределов. Они крайне редко достают из ножен свою праздную саблю, а если и достают, то скорее для устрашения, для виду, а не
для того чтобы пустить ее в ход.
Обозревая одну за другой главные заставы, мы еще вернемся к тамошним танцевальным заведениям и отметим черты, отличающие их одно от другого.
В глазах того, кто бывает у застав лишь от случая к случаю,
все они похожи: повсюду кабаки на сотню, две или три сотни
посетителей, повсюду вывески, черпающие названия из истории всех стран и из номенклатуры всех царств природы и отличающиеся более или менее оригинальной орфографией;
вспомним хотя бы вывеску, украшающую заведение в сотне
метров от Итальянской заставы, на дороге, ведущей в деревню Иври; на ней изображены луковицы величиной с тыкву, а
под ними написано: “А вот кому лучька ребтчатого!”. Если
учесть, что мастерам, малюющим вывески, платят за каждую
букву отдельно, нужно признать, что творец этого шедевра
хорошо освоил свое ремесло.
Но тот, кто готов потерять время — если, конечно, можно
назвать время, отведенное на фланирование, потерянным, —
и пуститься в странствие по всем парижским заставам, не замедлит убедиться, что у каждой из них свое лицо и что они
так же мало похожи одна на другую, как городки, между которыми пролегло расстояние в двадцать льё.

1. Гаэтано Вестрис (1729—1808) — танцовщик, выступавший на сцене Парижской оперы и за свое мастерство удостоившийся звания “Бог танца”;
прославился также его сын Огюст Вестрис (1760—1842); в результате имя
Вестрис стало нарицательным для танцоров.

Жерар де Нерваль
Монмартрский холм

[ 49 ]
ИЛ 3/2020

Из цикла Прогулки и воспоминания
Перевод Елены Баевской

ОИСТИНУ, нелегко найти себе жилье в Париже. За последние два месяца я утвердился в этой мысли, как никогда прежде. Приехав из Германии, я недолгое время
пожил в пригороде, а потом пустился на поиски более надежной квартиры, чем предыдущие, из коих одна располагалась
на Луврской площади, а другая — на улице Игры в шары. Причем это лишь за последние шесть лет. Из первой меня спровадили, определив мне компенсацию в двадцать франков, которую я почемуто поленился забрать в мэрии, а на второй я
обрел то, чего в центре Парижа уж больше не сыщешь: вид на
уголок, где растет несколько деревьев, так что можно вдохнуть немного свежего воздуха и успокоить мысли, глядя на
чтото кроме расположенных в виде шахматной доски черных окон, за которыми разве что в виде исключения мелькнет хорошенькое личико. Я уважаю личную жизнь соседей и
не принадлежу к тем, кто глазеет в подзорную трубу на округлости дамы, укладывающейся в постель, или невооруженным
глазом подглядывает за силуэтами супругов, поглощенных
приятностями и превратностями семейной жизни. Я предпочитаю горизонт, “созданный словно для того, чтобы услаждать взор”, как сказал бы Фенелон, горизонт, позволяющий
любоваться то восходом, то закатом солнца, но в особенности восходом. Закат меня не так занимает: я уверен, что увижу его где угодно, а не только у себя дома. Восход — дело иное:
люблю смотреть, как солнце прорисовывает углы стен, слышать за окном щебет птиц, пускай хоть непритязательных
бойких воробьев... Гретри говорил, что заплатит луидор за
то, чтобы услышать квинту, а я заплачу двадцать франков за

В

© Елена Баевская. Перевод, 2020
Жерар де Нерваль (Gеrard de Nerval, 1808—1855) — поэтромантик, прозаик, переводчик. Перевод La Butte Montmartre выполнен по изданию “uvres
complftes”. T. 3. — Paris: Gallimard, 1993.

50 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

дрозда — те самые двадцать франков, которые задолжал мне
город Париж!
Я долго жил на Монмартре; воздух там чрезвычайно чист,
городские виды разнообразны, горизонты открываются перед
вами великолепные, то ли потому что “невинным душам радостно рассветом любоваться”, а рассветы в Париже прекрасные,
то ли потому что у кого вкус попроще, те предпочитают пурпур
заката, на фоне которого взлохмаченные облака изображают
то батальное полотно, то Преображение господне, паря над
большим кладбищем между аркой на площади Звезды и голубоватыми холмами, что тянутся от Аржантёя до Понтуаза. Новые
дома наступают все дальше, как море во времена потопа, омывавшее отроги древней горы, и постепенно затоплявшее одно
за другим укромные уголки, где прятались безобразные чудовища, много позже изученные Кювье. С одной стороны на древнюю Марсову гору наступает улица Императора, с другой — мэрия, которая, подкапываясь под крутые подъемы и спуски,
сглаживает парижские высоты, так что Монмартр того и гляди
разделит судьбу Мельничного холма, в прошлом веке столь же
гордо вздымавшегося ввысь. Но всетаки нам еще осталось несколько пригорков, опоясанных густыми зелеными изгородями, которые украшает барбарис, покрывая их в свой черед то
лиловыми цветами, то пурпурными ягодами.
Там есть мельницы, кабачки и беседки, есть райские уголки на лоне природы и тихие переулочки, вдоль которых тянутся хижины, крытые соломой, гумна и густые садики, есть
зеленые луга, прорезанные оврагами, где из почвы сочатся
источники, разделяя почву на островки зелени, где резвятся
козы, ощипывая листья татарника, свисающего с утесов; пасут этих коз и играют среди них девочки с гордым взором, с
поступью горянок. Есть даже виноградник, это остатки знаменитого местного винограда, который во времена римлян
спорил с сортами Аржантёя и Сюрена. Что ни год, этот
скромный косогор теряет ряд за рядом свои узловатые лозы,
падающие в каменоломню. Десять лет тому назад я мог купить
это место за три тысячи франков... Сегодня за него просят
тридцать тысяч. Отсюда открывается самый прекрасный вид
на парижские окрестности.
Меня в этом местечке, притаившемся в тени высоких деревьев Замка туманов, прельщали, прежде всего, остатки виноградника, напоминавшие о святом Дионисии, который с
точки зрения философов был, возможно, еще одним воплощением Бахуса, Διονύσιος, а также обладателем трех тел, одно
из которых похоронено на Монмартре, другое в Ратисбонне,
а третье в Коринфе. Кроме того, мне нравилось, что по сосед-

[ 51 ]
ИЛ 3/2020

Жерар де Нерваль. Монмартрский холм

ству находится водоем, по вечерам представляющий собой
живописное зрелище: сюда приходят поить лошадей и купать
собак; тут же источник в античном стиле, вокруг него поют и
болтают прачки, как в одной из первых глав “Вертера”. Барельеф, посвященный Диане, и, помнится, две наяды, также
барельефы, все это в тени старых лип, — прекрасное убежище, полное тишины и покоя, слегка напоминающее наброски
Римской Кампаньи. Выше виднеется извилистая улица Туманов, спускающаяся к Бычьему перегону, потом сад ресторана
Гоше с его киосками, фонариками и раскрашенными статуями... Прекрасная равнина СенДени раскинулась между холмами СентУэна и Монморанси, и отблески солнечных лучей
скользят по ней, то и дело сменяясь тенями облаков. Направо
строй домов, по большей части необитаемых изза трещин в
стенах. Вот почему это место относительно пустынно; ни лошади и быки, бредущие мимо, ни даже прачки не нарушают уединения мудреца, а только вплетаются в его раздумья. Лишь
обывательская жизнь с ее корыстью и вульгарностью гонит
его прочь от средоточий человеческой деятельности.
Налево тянутся обширные земельные участки на месте каменоломни, ныне засыпанной; коммуна уступила их предприимчивым людям, полностью изменившим ее вид. Они насадили деревья, разбили поля, где зеленеют картофель и свекла, а
еще недавно даже вздымались зеленые плюмажи спаржи, усыпанные алыми жемчугами.
Идем дальше, сворачиваем налево. Дорога прорезает насквозь еще два или три зеленых пригорка, потом бежит вдоль
глубоких оврагов, и кажется, в один прекрасный день ей
предстоит влиться в улицу Императора между холмами и
кладбищем. Там обнаруживается россыпь домиков, совсем
деревенских на вид; три года тому назад здешние жители отказались от пагубного для здоровья труда в мастерской, производящей удобрение. Ныне здесь обрабатывают отходы
фабрик, изготовляющих стеариновые свечи. Сколько художников, не удостоившихся римской стипендии, приходят сюда
изучать Римскую Кампанью и вид на Понтинские болота! Там
даже осталось болото, по которому снуют утки, куры и гуси.
Здешние труженики нередко красуются в живописных
лохмотьях. Холмы все в уступах и расщелинах, свидетельствующих об оседании земли на месте старинных каменоломен, но до чего же прекрасен большой холм, когда солнце
озаряет его склоны цвета красноватой охры, пронизанные
слоями гипса и глины, и голые камни, и купы деревьев с еще
густой листвой, между которыми извиваются овраги и тропинки!

[ 52 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

Участки и дома, рассеянные по этой небольшой долине,
принадлежат прежним владельцам, которые понадеялись на
затруднения парижан, желающих построить себе новое жилье, и на склонность квартала Монмартр расползаться в сторону равнины СенДени. Это место — шлюз на пути потока:
как только шлюз откроется, земля подорожает. И я все больше жалею, что десять лет тому назад не решился отдать три
тысячи франков за последний монмартрский виноградник.
Но что об этом думать! Я никогда не буду собственником,
а ведь сколько раз, пока жил в окрестностях Парижа, я распевал с восьмого по пятнадцатое число в конце каждого квартала куплет гна Вотура “Когда нечем платить за квартиру”...
Какую легкую постройку возвел бы я на этом винограднике!.. Маленькую виллу в помпейском вкусе с имплювием и целлой, воистину пристанище трагического поэта. План ее нарисовал мне бедняга Лавирон, который погиб потом на стенах
Рима. Хотя, по правде говоря, на холмах Монмартра нет собственников. По закону нельзя приобрести участок на земле, пронизанной пустотами, между которыми в толще стен покоятся
мамонты и мастодонты. Коммуна уступает покупателям право владения на сто лет... Люди селятся на земле временно, как турки, и самые изощренные толкования законов
едва ли в силах оспорить
столь мимолетное право, по
которому земля наследуется
только на краткий срок.

Леон-Поль Фарг
Монпарнас 1910—1935

[ 53 ]
ИЛ 3/2020

Перевод Марины Козловой

М

ОНПАРНАС — это квартал, чья особенность и очарование — то, что делает его единственным в мире, как
сказал бы американец, — состоит в том, что он остается Монпарнасом, даже перестав быть таковым. Есть в нем некая величавая, бесстрастная таинственность, в определенной
мере оказавшая подспудное и сильное влияние на художников
со всего света. Историки будущего заметят, что квартал Монпарнас возник в 1910 году, и их слова подтвердят поэты, художники, лавочники, дети поэтов и художников; те, что, возможно, составят череду поколений, которые, одно за другим,
будут сменять друг друга на этой избранной земле, на этом
бульваре, где, по сути, с трудом смог бы пройти строй солдат
в день парада, хотя он вмещает в себя целые вселенные...
И действительно, около 1910 года художники с Монмартра, принявшие решение о всеобщей мобилизации палитр,
наполнили фляги, смазали ружья и высадились на Левом берегу, поселившись вокруг кафе “Ле Дом”. Оно существовало
уже несколько лет, никому не известное, и было местом пребывания исключительно немецких учеников Матисса, чья
академия находилась неподалеку. Но эра эта доисторическая.
Квартал в этот ледниковый период не имел еще своей власти
над умами. Целью жизни какогонибудь перуанца, морава или
японца не было поселиться на улице Деламбр или Вавен.
Прелесть жизни в глазах буржуазного общества заключалась
не в том, чтобы попусту тратить время в окрестностях перекрестка улиц и бульвара, или же в наблюдении за художниками. По Монпарнасу проходили, но на нем не задерживались.
Жителям этого еще мало известного широкой публике места
приходилось утруждать себя “подъемом”, как это тогда называли, на Монмартр, где правили Пикассо, Брак, Утрилло, Ван
Донген и Макс Жакоб. Породив кубизм, Монмартр очень бы-

© Марина Козлова. Перевод, 2020
ЛеонПоль Фарг (LеonPaul Fargue, 1876—1947) — поэт и прозаик. Перевод
Montparnasse 1910—1935 выполнен по изданию “Refuges”. — Paris: Gallimard,
1966.

[ 54 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

стро потерял свою силу. Рой буржуа, художников в пиджачках, расклейщиков афиш — этих верных служак Промышленности, — а также мелких предпринимателей, врагов Искусства,
в одно прекрасное утро облепил холм Монмартра. Постепенно исчезли подмастерья, полевые цветы, принадлежащие к
артистическому роду флоры. Стерлись границы, прочерченные тротуарами. Нужно было отправляться на поиски новой
колонии: девственной, плодородной, манящей, в общем, пригодной для возделывания земли.
Монпарнас давал простор воображению. Он к тому же
пользовался славой, с которой сложно было поспорить: Бодлер посещал кафе “ГрандШомьер”1, Аполлинер ходил в ресторан “Бати”, где подавали белое игристое вувре2, равного
которому не было во всем Париже. На диванчиках кафе “Клозери де Лила” можно было увидеть благородных посетителей
и алкоголя высоких ценителей: то были Мореас, Дерен, Жарри, Поль Фор, Сальмон, Кремниц. Было с кем отправиться в
путь. Фовисты, кубисты, плодовитые и бесплодные представители галантной богемы, свободные журналисты, коллекционеры, торговцы, антиквары, поэты, романисты, эстеты и
революционеры — все записавшиеся в этот партизанский отряд, которому суждено было выдержать потрясения Великой
войны, — сплотились на битуме сей земли обетованной.
Когда в 1911 году сюда прибыл Пикассо, а до него — “Таможенник” Руссо, а после него — Модильяни, Вламинк, Паскин, — Монпарнас немедленно стал большим международным
вокзалом, меккой, Римом, пупом земли, одним из всемирных
портов, городомраем, адом, болевой точкой и плавучим островом. Кафе и рестораны разом пробились изпод земли, точно гейзеры. Мастерские возникли вплотную друг к другу.
Школы громоздились одна поверх другой. Отели и меблированные комнаты стремились перещеголять друг друга. Карточные домики продавцов красок, ветчины, подтяжек, цветов — все, чьи повозки колесили по улицам с раннего утра,
отвозя бараньи ножки в знак нежных чувств в БурглаРен или
в Беллак, все они, подобно бабочкам, порхали над этой парижской землей, над этим крошечным уголком планеты, будущее которого, как разноцветный гнойник, проклюнулось и
начало вызревать.
Я был еще молод, когда первый раз решился заглянуть на
Монпарнас под руку с моим старым другом ШарлемЛуи Фи-

1. В переводе на русский — “Большая хижина”. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Вино долины Луары.

Леон-Поль Фарг. Монпарнас 1910—1935

липпом. Сейчас же я помню, что этот квартал, одновременно
распутный, ярко освещенный, многолюдный, культурный и
беспокойный, как человеческий мозг, показался мне городом, сжатым в единый комок и говорящим на какомто своем
[ 55 ]
языке. Да, он говорил — из всех окон, из всех щелей, со всех ИЛ 3/2020
террас и витрин, говорил губами прохожих, фасадами домов,
домами, составлявшими его субстанцию. Монпарнас был для
меня огромным ртом, волшебной глоткой, где все мои экзальтированные чувства насыщались поэзией и красками. Я любовался знаменитыми кафе — “Ротондой”, “Ле Дом”, “Бретель”, “Бати”. Я искал известные мастерские, танцевальные
залы, театры и кабаре на улице Гэте, в котором дебютировал
Антуан, ресторан “Лавеню”, где бывали Жорж Гюго, Барлетт
и другие успешные художники, книжные лавки, закусочную
“Маркизские острова”, продавцов жареного картофеля и
каштанов, пассажи, откуда, как чудесные видения, появлялись девушки — и бежали предлагать пресыщенным и скептично настроенным художникам свои обнаженные прелести,
которые заставляли (и все еще заставляют) помутиться нетвердый рассудок самых юных посетителей бульвара.
Но этой фантасмагорической республике было суждено
дважды подвергнуться вторжению. Как только люди узнали,
что все самое лучшее в Искусстве, что вся элита темной, геометрической, изысканной, до предела наполненной, гермафродитной и порой такой банальной поэзии, что штабквартиры Богемы, Буйной Попойки, Прегангстеризма, Аванджаза,
Русского Терроризма, Международного Марксизма, Народной Песни, Занимательной Науки, — все это находилось на
полоске земли между вокзалом и перекрестком бульваров
Монпарнас и Распай, — весь мир хлынул, направил свои судна, яхты и гусеничные автомобили на штурм этой парижской
крепости, где сопротивленцы и захватчики, аборигены и исследователи соединились во всеобщем ликовании.
Ведь таков и был Монпарнас: своего рода Ватикан Воображения, на котором посвистывали сирены. У Монпарнаса были свои запахи, свои законы, свои легенды. У Монпарнаса была и своя столица, как маленькая выемка в центре ладошки. У
этого центра был свой центр, у плода была своя косточка — и
этой косточкой была “Ротонда”. С 1910 по 1930 год о “Ротонде” можно было сказать, что это было одно из самых знаменитых мест на планете. Там побывал весь свет: память об этом
месте, ныне благородно почившем, как Александрийская
библиотека, расскажет последующим поколениям о том, что
оно вместило слишком много истории в слишком краткий период, слишком много известных посетителей, слишком мно-

[ 56 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

го бунтующих, влюбленных, властных дам, слишком много
гениев, слишком много полицейских, диктаторов и экономистов, слишком много художников и поэтов, слишком много
датчан и русских, слишком много жизни и смерти, слишком
много любви и ненависти, чтобы претендовать на больший
срок. “Ротонда” изменилась, чтобы возродиться из пепла. Ясли были затоптаны детьми, в них находившимися.
Я не единственный отметил, что Монпарнас должен был
пережить два вторжения: артистическое и иноземное. Иностранцы сами по себе не почувствовали бы себя хорошо в
прохладной атмосфере перекрестков. Художники сами по себе не оказались бы во власти бесов. Нужно было смешение
двух армий, чтобы Монпарнас взорвался своими невероятными возможностями, приступами фантазии, курьезным и
красочным обществом буржуа. Вероятно, именно эти соображения подтолкнули некоторых управляющих открыть напротив “Ротонды” огромный застекленный базар, что тянется,
как поезд, вдоль тротуара на другой стороне улицы, и назвать
его “Куполь”. Этот Лейпциг, этот Нижний Новгород в миниатюре, это широкое полотно с супами и лангустами, арахисом
и людскими головами, с забывшими надеть белье богемными
личностями и business men каждый вечер поднимал в четырнадцатом округе новую песчаную бурю.
Трагедия Монпарнаса, который нынешние лицеисты уже
сравнивают с Атлантидой, утонувшей в сигаретном дыму, а
также населявших его умов отнюдь не менее значительна;
трагедия этих Помпей масляной живописи, скульптуры и
официально узаконенного сумасшествия, этого Вавилона, населенного чужаками, достойными людьми и фантазерами, —
трагедия Монпарнаса в том, что у него нет своего художника
и поэта. Если художников на Монпарнасе великое множество, то среди них нет собственно Художника Монпарнаса. Никто не передал нам историю этого места, где за несколько лет
собралось столько цивилизаций и ересей. Остались только
кафе, лавочки, дома, которые должны были бы быть покрыты надписями и табличками, ведь они видели, как рождается
и создается искусство; однако они ничем не примечательны и
не хранят воспоминаний. На самом деле, здесь нет ничего,
кроме прохожих и призраков. Но сад пережил самого себя.
Прохожий не может не испытать эмоций, ступая на эту землю. Кофемашины, пулеметы на витрине, электрические цветы, похитители душ — кинотеатры, резаки для сигар, клаксоны, подтяжки для носков и кирпичи не смогли ничего
похоронить под собой настолько глубоко, чтобы всего этого
нельзя было разглядеть под иссиня-черным загаром войны.

Очарование Монпарнаса, мне кажется, останется неизменным. Даже если скорняжницы, торговцы подержанными вещами, факиры, слесарижестянщики и зубные врачи сменили
в кафе Ленина, Троцкого, Мореаса, Аполлинера, Пикассо,
[ 57 ]
Дерена и Вламинка, местный ветерок все еще гуляет в печали ИЛ 3/2020
посреди киосков, банков, будит призраки, ворошит прошлое
и бросает мечтания современного бродяги в пучину воспоминаний. Ничто не заставляет так сильно сжиматься сердце того, кто проходит вечерами мимо многочисленных кафе Монпарнаса, как внезапная мысль о том, что этот пейзаж был в
самом широком, ярком и вечном смысле слова воплощением
радости жизни.

[ 58 ]

Пьер Марсель
Парижские заметки

ИЛ 3/2020

Перевод Гаянэ Арнульд-Исаакян

Берега и баржи

Б

Картины Парижа

ЕРЕГА Сены в Париже поделены примерно на столько
же частей, сколько в городе мостов; каждый из них называется пристанью. Пристань служит единицей измерения между двумя или тремя опорами. Это отрезок набережной
со швартовыми кнехтами или скорее причальными тумбами,
поскольку они установлены на суше. Целесообразность пристани ГроКайу совершенно бездоказательна (в конце концов,
Сена есть Сена, а Париж всегда останется Парижем); она находится на левом берегу, под набережной Орсэ, напротив пристани де ла Конферанс, и является одним из причалов Компании речных трамваев. По ночам огромные пластмассовые
буквы ее названия освещают разноцветный лес флагов с гербами французских провинций. Такая живописная средневековость вкупе с зуавом, рыбачащим под мостом Альма, производит на туристов совершенно неизгладимое впечатление.
Прогуливающийся горожанин, в свою очередь, рассматривает
рассматривающих туристов1, и случается, что пассажиры речных трамвайчиков дружно обращают на него свой взгляд, приняв его за очередную картину города: они жадно ловят каждое
слово женщины-экскурсовода, взошедшей на их галеру и вещающей оттуда терпеливо и на четырех языках.
Здесь есть и другие самые разнообразные суда; след, оставленный ими на воде, иногда тянется от моста Альма до моста
Инвалидов, вниз по течению от Трокадеро и вверх — от
ГранПале (из зеленых, желтых, коричневых и красных крон
выступает его стеклянный купол); есть прогулочные катера

© Gallimard, 1994
© Гаянэ Арнульд-Исаакян. Перевод, 2020
Пьер Марсель (Pierre Marcelle, р. 1952) — журналист и писатель. Перевод
Berges, barges и Le pont des Suicidеs выполнен по изданию “Articles de Paris”. —
Paris: Le Dilettante, 1994.
1. Парафраза названия первой кинокомедии братьев Люмьер “Политый
поливальщик” (1895). (Прим. ред.)

для зевак со спасательными кругами вдоль бортов, баржи, откуда изредка долетают звуки аккордеона, толстобокие лодки
пожарных, серые катера речной полиции с мигалкой или
обычные частные одномоторные лодки, шумные, быстрые и
[ 59 ]
надменные, как в порту на Лазурном берегу в летнюю пору. ИЛ 3/2020
Есть и примитивные суда с плоским дном, медленные, тяжело груженные камнями; если они пришвартованы с этой стороны, то можно, нарочно нагнав на себя страх, усесться на самый краешек парапета и свесить оттуда ноги, оказавшись
между берегом и баржей. А по воде в это время будет проплывать труп твоего врага или же стихи Аполлинера. И это может продолжаться долго.
Белые круги параболических антенн на крышах домов великолепных авеню по ту сторону реки лишний раз напоминают о недоступной роскоши этой части правобережья. Металлическая река автомобилей за вашей спиной повторяет ту,
что течет у ваших ног. Между одной и другой находитесь вы,
как раз посередине.

Мост самоубийц

Пьер Марсель. Мост самоубийц

М

НОГОЧИСЛЕННЫЕ мосты в парке БютШомон в
большинстве своем малоубедительны. Это миниатюрные инженерные сооружения, переброшенные
через дорожки и ручьи, которые можно просто перешагнуть,
или ненадежные декоративные мостики, превращающие
пейзаж в опереточную декорацию или сцену кисти Ватто.
Мост Самоубийц, единственный достойный и скольконибудь трагедийный из всех мостов, ведет к венчающему холм
Бельведеру.
Дорогу, опоясывающую два гектара искусственного озера,
перечеркивает линия — тень этого моста, расположенного
тридцатью метрами выше. Из глубин парка к нему можно подняться по неровной дороге, справа от которой протекает резво скачущий ручей, а слева тянутся бетонные поручни, в общих чертах повторяющие текстуру дерева; к нему также
можно спуститься по покатому склону. В окрестностях моста
нет ничего примечательного, кроме ущелья с вновь действующим водопадом, а также наклонного бетонного куба на
пологом газоне, пьедестала для несуществующей статуи — подобно скромному черновому варианту памятника неизвестному самоубийце, он украшен цветами.
Арагон называл этот мост “подлинной Меккой самоубийства”, с оговоркой, что “с этого парапета, который легко пе-

[ 60 ]

Картины Парижа

ИЛ 3/2020

решагнуть, теперь уже никто не бросается — ни с левой стороны на белую дорогу, ни с правой, где ласковая ладонь озера,
окружающего остров, принимает самоубийцу, заканчивающего свой полет”. Тем не менее со времен “Парижского крестьянина” мост Самоубийц имеет репутацию трамплина, гарантирующего качественное падение. Не столь общего
назначения, как Эйфелева башня, не такой экуменический,
как НотрДам, менее патриотичный, чем Триумфальная арка
на площади Звезды, он попрежнему продолжает числиться в
списке урочищ легкой смерти, о чем свидетельствует и его
официальное название. Но при этом его парапет из песчаника, покоящийся на шести рядах черепицы, образующей небольшие отверстия, в наши дни не так “легко перешагнуть”:
на нем теперь закреплена высокая и прочная сетка с мелкими
ячейками, кромсающими пейзаж на ромбы. Это укрепление
показалось недостаточным, к нему пристроили легкие железные перила, которых тоже показалось мало, и тогда над ними
появилась вторая металлическая сетка. В общей сложности
получились три стены, одна над другой; считается, что они
отбивают у любителей всякую охоту броситься вниз. Впрочем, на такой высоте любая попытка обречена на успех; слово попытка здесь не более, чем эвфемизм.
На глубине, равной одиннадцати этажам, находится озеро, по нему плавают лебеди. Тройной ряд запретов, головокружение и всяческие лезущие в голову мысли делают это
расстояние еще более значительным.

Фланирующий Париж

Арлетт Фарж
Жизнь парижской улицы
в XVIII веке
Перевод Елены Морозовой

XVIII век, Париж, улица. Три слова, обозначающие привычное, на первый взгляд, пространство. В памяти всплывают
обрывки полученных когдато знаний, штампованные образы: грохот карет, мчащихся по утопающей в грязи мостовой,
назойливые крики разносчиков, нищие, конная стража и гомон недозволенных людских скопищ. Стоит только вспомнить прочитанные в свое время рассказы путешественников,
как перед глазами встают строчки беглых описаний столицы.

Улица — это зрелище
Улица притягивает взгляд приезжего, будоражит его воображение и вдохновляет на написание путевых заметок. Тема,
многим знакомая, допускает как высокий стиль, так и иронический, как нагромождение забавных деталей, так и яркие образы, призванные очаровать читателя и одновременно напугать его.
С начала XIX века преобладает — за редким исключением — популистское видение, прибавляя небылиц и занятных
подробностей про иллюзорное счастье простонародья и колоритных и жизнерадостных мошенников, весело охмуряющих прохожих.
Время от времени чьянибудь человеколюбивая кисть омрачает картину, но описание привычной улицы остается жанром экзотическим. Вот что пишет историк начала прошлого
века:

© Gallimard, 1992
© Елена Морозова. Перевод, 2020
Арлетт Фарж (Arlette Farge) — историк. Перевод Vivre dans la rue ` Paris au
XVIIIe sifcle выполнен по изданию “Vivre dans la rue ` Paris au XVIIIe sifcle”. —
Paris: Gallimard, 1992.

[ 61 ]
ИЛ 3/2020

[ 62 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

“Улица — место, где проходит большая часть жизни парижан. Многолюдная и шумная, со своими завсегдатаями и знаменитостями, торопливыми прохожими и зеваками, острословами и хвастунами, лавками и кофейнями, бульварными
театриками и бродячими лицедеями, она занимает полноправное место среди достопримечательностей Парижа, придает ему особое очарование, являя зрелище бесконечное, разнообразное и даровое. Ее живописное мельтешение изумляет
иностранцев и все сильнее притягивает художников. Предпочитая публичные сады и бульвары салонам Версаля, они гуляют по улицам, с любопытством глядя по сторонам, и охотно
останавливаются, чтобы сделать зарисовки.
На улицах Парижа Буше и Бушардон нашли своих бродячих торговцев, громко предлагающих парижанам свой товар;
Ватто сделал наброски “Савояра с сурком”, силуэта хорошенькой девушки и неприглядных пьяниц из Поршерона <...>; на
улице Принцессы Шарден наблюдал за своими разносчицами,
посудомойками, прачками и поварихами, а на Новом мосту
Грёз нашел натуру для своей Мачехи: “Я уже давно представлял
себе ее характер, — пишет он, — но никак не мог уловить выражение лица, которое хотел изобразить; однажды, проходя по
Новому мосту, я увидел двух женщин, о чемто оживленно беседовавших. Одна из них со слезами в голосе воскликнула: ‘Да,
именно мачеха, она дает ей кусок хлеба и этим же куском выбивает ей зубы!’ Для меня это стало озарением”1.
В XVIII веке во многих рассказах путешественников экзотика уступает место тревоге и изумлению. Ошарашенные шумом
и суетой гости изо дня в день описывают свои впечатления,
вызванные главным образом беспрестанным коловращением
толпы, оглушительным шумом, зловонной грязью и грубостью
горожан, безжалостно их толкающих. Будь то русские, сицилийцы или голландцы, все они растеряны и откровенно боятся встречи с уличной толпой; опасения у всех одинаковые:
“Ступай здесь из конца в конец города, везде множество
идущих и едущих, везде шум и гам, — на больших и малых улицах, а их в Париже около тысячи!2”
“Добавьте к этому призывные крики разносчиков, торгующих лекарственными травами, молочной пищей, поношенной одеждой, песком, метлами, рыбой, водой и тысячью других необходимых для жизни вещей. Думается мне, вряд ли
1. J. Letaconnoux. La vie parisienne au XVIIIe sifcle. — P.: Alcan, 1914, p. 75.
(Здесь и далее — прим. перев.)
2. Н. М. Карамзин. Письма русского путешественника. — М.: Советская Россия, 1983, с. 286.

1. J.P. Marana. Lettre d’un Sicilien ` un de ses amis. — P.: A. Quantin, ImprimeurЕditeur, 1883, p. 13.
2. J. C. Nemeitz. Sеjour de Paris. — Leiden, 1727, p. 116.
3. J.P. Marana, p. 11—12.

Арлетт Фарж. Жизнь парижской улицы в XVIII веке

нашелся хотя бы один глухой от рождения, который был бы
настолько врагом самому себе, что захотел бы заполучить
слух ценой необходимости слышать весь этот дьявольский
шум и гам”1.
[ 63 ]
“...В сырую и холодную погоду никому не посоветую оде- ИЛ 3/2020
ваться чисто: малейший дождик делает парижские улицы
практически непроходимыми изза грязного месива, которого от постоянно бегущих по нему во все стороны людей становится все больше.
Говорят, название Лютеция произошло от латинского
lutum, “грязь”, и право же, так оно и есть, ибо улицы в городе
очень редко выглядят опрятно, хотя, разумеется, полицейские начальники пишут приличествующие регламенты по
уборке нечистот”2.
“Что же до карет, то многие из них, требующие починки и
перепачканные грязью, созданы только для того, чтобы лишать жизни прохожих. Лошади, в них запряженные, едят на
ходу <...>, оттого они такие тощие и изможденные. Кучеры
крайне нелюбезны, у них хриплые и грубые голоса, и они то
и дело щелкают кнутом, отчего шум вокруг делается еще ужаснее, и кажется, что все Фурии сговорились превратить Париж в ад. Эти безжалостные возницы требуют почасовой оплаты — обычай, выдуманный исключительно для того, чтобы
сократить число отведенных нам дней, хотя и без того жизнь
наша коротка”3.
Иностранец или француз — ощущения всегда одни и те же:
испуг, паника являются частью воспоминаний о Париже. Город набрасывается на приезжих. Они не в состоянии справиться с его лихорадочной толкотней, от которой богатая
одежда, свидетельствующая об их титулах и состоянии, покрывается грязными пятнами. Запачканные чулки, люди, чувствующие себя осмеянными, постыдный страх окончательно
всего лишиться, и вот уже эти тщательно скрываемые чувства прикрываются игривым зубоскальством. Нищета вызывает страх, а не сочувствие:
“Ничто не забавляет так иностранцев, как вид парижанина в многоэтажном парике, белых чулках и расшитом галунами платье, когда он перепрыгивает через грязный ручей, а
потом бежит на цыпочках по мокрым улицам, причем целые
потоки воды льются из дождевых труб на его шелковый зонт.

[ 64 ]
ИЛ 3/2020

Какие только скачки и прыжки он ни проделывает, чтобы избежать и грязи под ногами, и водяных потоков с крыш, тот,
кто задумал пойти из предместья СенЖак пообедать в предместье СентОноре. Целые горы грязи, скользкая мостовая,
сальные оси экипажей — сколько препятствий! Но в конце
концов он все же достигает цели. На каждом углу улицы он зовет чистильщика и отделывается всегонавсего несколькими
пятнышками на чулках”1.
“Карета здесь необходима, по крайней мере, для нас, иностранцев, а французы умеют чудесным образом ходить по
грязи не грязнясь, мастерски прыгают с камня на камень и
прячутся в лавки от скачущих карет. Славный Турнфор, который объездил почти весь свет, возвратился в Париж и был
раздавлен фиакром оттого, что он в путешествии своем разучился прыгать серною на улицах: искусство, необходимое для
здешних жителей”2.

Фланирующий Париж

Образ жизни
Неужели улица столь же незатейлива, как раскрашенная лубочная картинка, готовая раскрыться перед невозмутимым
взором любопытствующих эрудитов? Неужели столь бесхитростна, что открывается любому, готовому вглядеться в ее
беспрестанную круговерть вещей и людей? На самом деле
улица, зыбкая и головоломная, представляет собой пространство, не поддающееся никакому определению, — это реальность, ускользающая, едва только начинает казаться, что постиг ее. Необходимая и непредсказуемая, она ведет себя как
привереда. С ней трудно свести знакомство, она сложна для
понимания и общения, ее невозможно загнать в рамки строгих определений, словно в ней всегда больше жизни и событий, чем могут вместить окружающие ее стены и институты.
Улица трудна для понимания, но она манит, словно само
существование ее дает отмычки, позволяющие проникнуть в
структуру общественных отношений, жизненных потребностей тех, кто захватил ее и исходил вдоль и поперек, оценить
ставку, какую сделали на нее те, кто правит страной и городом. Улица притягательна, ибо в бурлении ее кроется суть самой жизни, которую никогда не понять до конца. Непостоянство улицы и ее броские контрасты соразмерны отвращению
1. Л.С. Мерсье. Картины Парижа: в 2 т. / Пер. В. А. Барбашевой. — М. ; Л.:
Academia, 1936. Т. 2, c. 120.
2. Н. М. Карамзин, c. 285.

Арлетт Фарж. Жизнь парижской улицы в XVIII веке

и неодолимому влечению, которые она возбуждает. Ее суета
и каждодневно обновляемое лицо у многих вызывают опасения; а есть и такие, кто, борясь со скукой, пытается в толчее
ее угадать, что ждет общество в недалеком будущем, подобно
[ 65 ]
тому как влюбленные пытаются увидеть свою судьбу в разво- ИЛ 3/2020
дах кофейной гущи.
А если попробовать иначе подойти к этому пространству
и для начала описать слова, поступки, слабости и неприязнь
тех, кто там проводит время, трудится, живет и умирает? Сменить точку зрения, перестать искать точное определение, которое наверняка окажется ошибочным, не терять времени на
попытки охватить все, а посмотреть глазами того (не приписывая его взгляд себе), кто с первых шагов сталкивается с улицей как с воинственной и непростой реальностью, как с главным условием существования.
Перед Революцией парижская улица представляет собой
пространство, которое не выбирают, а занимают только потому, что другого пространства для жизни нет. Впрочем, его
нет для бедноты, для тех, кто ежедневно, с утра до вечера, занят добыванием хлеба насущного. Для них улица — часть жизни, место, где они вершат дела и находят убежище, пространство, где зачастую решается их судьба. Мир, наполненный
постоянным движением и тревожной суетой людей, обитающих в нем. Не стоит заблуждаться относительно уличных сценок, что могут показаться милыми и беззаботными, свидетельствующими о кипучей и яркой жизни. Жить на улице
означает не иметь пристанища, места, где коротать век и создавать уют; это постоянные, на свой страх и риск, поиски
хоть какогонибудь заработка; зависимость от происходящего вокруг, от того, что донимает или отталкивает, обкрадывает или разоряет, дает или забирает. На такую жизнь наверняка не согласился бы ни один буржуа. Отданная на откуп тем,
кто ничем не распоряжается и не владеет, улица является
чемто большим, нежели пространством для движения, — это
неизбежный образ жизни. На улицу идут искать работу или
перепродавать старье таким же обездоленным, как ты сам; от
улицы ждут безбедной жизни, улица несет следы тех, у кого
нет крыши над головой.
Просматриваемая со всех сторон улица какимто загадочным образом раскрывает суть тел и вещей. Помимо социальноэкономической стратификации, достаточно быстро выявляемой на основании внешних различий, удивление вызывают
поступки, устремления, связи, ссоры, привычки и протесты.
Жизнь совершается здесь, на улице, как в минуты нежности,
так и насилия. Свои секреты улица хранит только в общедос-

[ 66 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

тупных местах. Ветхие, нездоровые дома всегда раскрыты навстречу улице, они не защищают и не скрывают тех, кто в них
живет. Личная жизнь — понятие новое, она доступна только
состоятельным классам, постигающим ее прелести. Таким образом, формируется пространство без четкой границы между
приватной и наружной жизнью. Равно как и не существует явственного разделения между работой и ее поиском, между досугом, эмоциональной жизнью и шутовством.
Улица бедняков многолика. И надо понять, в чем ее беды,
а в чем сила, не исказить реальность и не представить ее чередой безликих образов. Речь идет не о том, чтобы воссоздать ее: исковерканная словами, она мгновенно окостенеет.
В ней есть внутренняя сцепка, результат множества особых
противоречивых процессов, именно поэтому она все время
является предметом беспокойства властей. Она подобна реке, течение которой не следует оставлять без внимания, дабы
разлив ее не стал неожиданностью. Те, кто на ней живет, исполняют все ее предписания, и акты повиновения или неповиновения обладают собственной символикой, даже своей
поэтикой. Улица, ставшая повседневной реальностью, живущая нелегкой, часто суматошной жизнью, выводит на городскую сцену обездоленных, которым негде, кроме как на улице, улаживать свои конфликты, защищаться от зла,
придумывать развлечения или бунтовать.
Всплеск жизни и отчаяния, загадочная смесь скверны и
возбуждения — вот что такое парижская улица XVIII века, вызывающая у современников удивление и страх. Неуправляемое, пугающее буйство жизни. Чтобы вечером без опаски выходить на улицу, в городе должен царить порядок. Придется
подождать, пока поток направят в упорядоченное русло и оздоровят пространство, чтобы его можно было использовать.
Придется забрать улицу у тех, у кого и так почти ничего нет.
Улица сама по себе является важным событием, она опасна и ненадежна, это пространство как жизни, так и смерти;
наблюдать за улицей означает наблюдать за жизнью тех, кто
не выбирал ее, но должен во что бы то ни стало научиться добиваться от нее лучшей доли, и прежде всего понять, почему
и как пространство улицы стало местом их жизни.

Развлечения
В Париже игра соседствует со смертью. Улица, уникальное
место для игр, предлагает множество способов развлечься
как детям, так и взрослым.

1. Ordonnances, arrgtes et sentences de police rendus en 1746 // Lettres de M.
de Marville, lieutenant gеnеral de police au ministrе Maurepas (1742—1747).
T. III. — Paris: H. Champion, 1905, p. 124.
2. Ibid, p. 129.
3. Здесь и далее фрагменты полицейских рапортов цитируются по документам, хранящимся в Национальных архивах Франции (серия Y).

Арлетт Фарж. Жизнь парижской улицы в XVIII веке

“18 февраля 1746. Означенные Жан и Миньо Боссло, по
решению полиции, приговариваются к ста ливрам штрафа
каждый за то, что их дети, взяв для игры горшки с угольями,
подожгли на общественной дороге телегу с соломой. Отцам,
[ 67 ]
матерям и учителям полиция напоминает о запрете отпус- ИЛ 3/2020
кать детей, подмастерьев и слуг играть и побираться на улицах и городских площадях”1.
Сколько ни издавай запретов, улица служит и для забав
тоже.
“2 сентября 1746. Полицейское предписание возобновляет запрет играть на улицах и городских площадях в волан, палочки, кегли и запускать бумажных змеев, ибо во время этих
и прочих игр прохожим могут быть причинены неудобства
или нанесены увечья, а также могут оказаться разбиты уличные фонари, за что взимается штраф в двести ливров”2.
Разумеется, дети всегда и везде играют на улице. На лестнице, на лестничной площадке, во дворе возле колодца, у ворот кладовых и на перекрестках. Играют вопреки всем запретам, полностью занимая уличное пространство, что часто
вызывает гнев пешеходов, а потом ожесточенные споры между родителями. Городское пространство — мир этих детей,
они используют его как хотят, преобразуют его; в отличие от
взрослых, они не знают границ между публичным и личным.
“21 июня 1770. 4 часа пополудни. МариЛуиза Суде, жена
Диака, бывшего городского стражника, проживающая по
улице Монмартр, подает жалобу на подмастерьев мясника,
которые, играя в мяч, угодили ей мячом в голову”3.
“Пятница, 10 марта 1775. Шесть часов тридцать минут.
Пьер Фигольон, полировщик, и Элизабет Перрен, его жена,
проживающие в Париже по улице Труа Канетт, подали комиссару Доривалю жалобу на Ласеня и его жену, отвечающих
перед законом за своего сына 12—ти лет; они сообщили, что
час назад, когда они проходил по улице СенЛуи, какойто молодой человек, играя с сыном Ласеня, бросил тому горшок с
водой, однако содержимое горшка пролилось на костюм истца, а когда истец воскликнул: ‘Что за безобразие — поливать
водой прохожих!’ — вышеуказанный Ласень ответил: ‘Да ладно, ничего такого они тебе не сделали’, — а когда жена истца

[ 68 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

сказала: ‘Дать бы вам в рожу’, — ответчик бросил в истицу камень или створку раковины устрицы, которая поранила ей
бровь, и истица потеряла много крови”.
Несмотря на изобилие полицейских указов, ребенок все
равно будет играть на мостовой. И это справедливо, ибо городской распорядок все чаще крадет у бедняков пространство для прогулок и отдыха, превращая улицы в чинный променад для богатых и состоятельных буржуа. Чернь не должна
шататься повсюду, а тем более пользоваться прохладою тенистой листвы:
“Я возвращаюсь в знаменитый сад Тюильри <...>, созданный для удовольствия людей благородных; были приложены
все силы, дабы посредством искусства сделать его достойным
посещения важных лиц, множества прекрасных дам, своим
присутствием украшающих его аллеи, и добропорядочных
людей, сделавших его излюбленным местом своих прогулок.
Лакеям и черни вход туда воспрещен; сад очень просторный,
и, даже если все придут туда одновременно, он, скорее всего,
сможет вместить большую их часть”1.

1. J.P. Marana, p. 52.

Этьенн де Жуи
Прохожие

[ 69 ]
ИЛ 3/2020

Из книги Пустынник из Гвианы
Перевод и вступление Веры Мильчиной

C 17 августа 1811 года Этьенн де Жуи (1764—1846) печатал на страницах
“Газет де Франс” в рубрике “Моральный бюллетень Парижа” свои нравоописательные очерки за подписью “Пустынник из квартала Шоссе
д’Антен”, написанные от лица старика (на два десятка лет старше реального автора), а в конце года выпускал их отдельным томом у издателя Пийе.
В апреле 1814 года в связи с изменением политической обстановки (падение Наполеона) Жуи почувствовал исчерпанность прежней маски: пустынник начал жаловаться на болезнь и предсказывать свою близкую смерть, а
22 апреля на страницах газеты появился очерк, в котором племянник Пустынника сообщал о его смерти. Впрочем, нравоописательные очерки Жуи
сочинять не прекратил. Одной из его новых масок стал Пустынник из Гвианы — наблюдатель также весьма преклонных лет, который еще до 1789 года обосновался в Гвиане, а в 1815 году возвратился во Францию и принялся рассказывать о своих впечатлениях от сильно изменившейся родины.
Очерки этого Пустынника по-прежнему печатались в “Газет де Франс”, а в
конце года выходили отдельной книгой у того же издателя под названием
“Пустынник из Гвианы, или Замечания о французских нравах и обычаях в
начале XIX века” (в общей сложности в 1816—1817 годах вышло три тома).
Публикуемый ниже очерк датирован в книжном издании 25 декабря 1815
года, однако в газете появился 16 февраля 1816 года.
Сравнение с помещенным ниже очерком П.-Ж. Сталя на ту же тему выразительно показывает разницу между старым и новым восприятием города: если для автора 1845 года прохожий — неведомая, “полая” фигура, незнакомец, который может оказаться кем угодно, то автор 1816 года исходит
из того, что для опытного наблюдателя, каким он считает самого себя, окружающий мир парижских улиц абсолютно ясен, стоит только вглядеться
повнимательнее. И в самом деле, поскольку взгляду Пустынника предстают в основном воплощения типических характеров (Рассеянный или Раз-

© Вера Мильчина. Перевод, вступление, 2020
Этьенн де Жуи (Еtienne de Jouy, 1764—1846) — писатель. Перевод Les passants выполнен по изданию “L’Hermite de la Guiane, ou Observations sur les
m—urs et les usages fran»ais au commencement du XIXe sifcle”. T. 1. — Paris,
1816.

[ 70 ]
ИЛ 3/2020

дражительный), известные со времен писателя XVII века Лабрюйера, если
не с древнего грека Теофраста, или же персонажи мелодрам и водевилей
(юноша, возвращающийся со свидания), разгадать их оказывается совсем
нетрудно. Если же что-то непонятно, Пустынник всегда может заглянуть в
“Физиогномику” Лафатера и найти в ней окончательные ответы. Порой,
правда, Пустынник признается в неспособности разгадать род занятий
прохожего, но это — не правило, как в очерке Сталя, а исключение.

Для наблюдения удобен мой тайник,
И сразу уловлю я ваш немой язык.

Расин. Британик 1

Фланирующий Париж

Е

СТЬ люди, которые превосходно разбираются в карточных играх и дают прекрасные советы, но сами играть не
умеют. Есть и такие, которые превосходно разбираются
в людях, в их природе, нравах и привычках, но ничего не понимают в делах: одно дело — наблюдать, а другое — действовать. Я,
как мне кажется, в высшей степени наделен первым талантом
или, говоря скромнее, способностью: я проникаю внутрь того,
на что смотрю; взгляд мой пронзителен и показывает мне людей
2
intus et in cute ; даже когда они ничего не делают, я угадываю
пружины их действий; я понимаю язык взгляда, жеста и даже
молчания: и вот, несмотря на все эти преимущества, почемуто
выходило так, что меня всегда обманывал всякий, кто имел
хоть малейшую охоту меня обмануть; что даже хромые всегда
приходили к цели прежде меня и что мой челн налетал на все
рифы, о каких я предупреждал других. Означает ли это, что талант наблюдателя подобен часам с репетицией, которые глухой заводит в полной темноте? Они сообщают, который час,
всем, кроме своего владельца. Но, как бы мало пользы я ни извлек из своей способности, всетаки по мере того, как я смотрел, я научился видеть и могу по осанке и поступи прохожего
угадать род его занятий, привычки и даже характер.
У большинства мужчин (женщин это касается в меньшей
степени) сердце темно, но походка прозрачна. “Заговорите,
чтобы я вас увидел”, — говорил Аддисон; я же скажу иначе:
“Пройдитесь, чтобы я вас услышал”. В теле человека, который движется, есть нечто, обличающее его характер.

1. Перевод Э. Л. Линецкой.
2. И внутри и снаружи (лат.; Персий. Сатиры, III, 30). (Здесь и далее — прим.
перев.)

Этьенн де Жуи. Прохожие

Недавним утром я остановился на набережной Вольтера,
чтобы полистать книги, выложенные вдоль парапета. Убедившись, что книги эти достойны своей участи, я, вместо того чтобы, по примеру моих праздных собратьев, смотреть, [
71 ]
как течет вода в реке, решил рассматривать прохожих и ста- ИЛ 3/2020
раться угадать по их повадкам, кто они и чем занимаются. Когда бы я мог проверить мои догадки, то готов был бы поспорить, что чаще всего оказывался прав.
Я заметил вдали человека лет шестидесяти от роду, во фраке новом, но вовсе не модном: шествовал он важно и, кажется,
был собой очень доволен. При каждом шаге он надувал щеки,
вдыхая воздух, а затем долго и шумно его выдыхал. Человек
этот, идя по тротуару, был, казалось, удивлен тем, что он здесь
не один; всякий раз, когда ктото толкал его локтем, он хмурил
брови и качал головой, выражая недовольство, умеряемое презрением; тот, кто понимал, чем он гордится, не мог смотреть на
него без смеха. Этот человек, сказал я себе, был некогда очень
богат; недавно он сумел вернуть себе небольшую часть своего
состояния; он носит платье из своего старого гардероба; он
привык ходить пешком, но недавно вспомнил, что некогда ездил в экипаже. Отец его был по меньшей мере секретарем королевской канцелярии; сам он занимал высокую должность в налоговой службе и, когда бы не революция, ныне дослужился бы до
генерального откупщика.
А вот человек чуть моложе, одетый скорее тепло, чем элегантно; он идет, уставив глаза в землю, и время от времени останавливается; он явно занят какимто важным делом. Он чтото
бормочет сквозь зубы и то и дело ощупывает рукой пачку желтоватых листов бумаги, которые прячет под курткой и кончик которых сливается по цвету с его жабо, — понятно, что он поглощен мыслями о какойто тяжбе. Он грубо отталкивает бедняков,
просящих милостыню, причем, как я заметил, особое недовольство и нетерпение вызывают у него дети: должно быть, этот
мужчина — холостяк, затеявший процесс против несовершеннолетних наследников и надеющийся разорить их законным образом с помощью старых бумаг, которые несет прокурору.
У другого юноши, идущего в том же направлении, лицо усталое, но выдающее некоторое удовлетворение, а вечернее
платье слегка измялось; не этому ли щеголю принадлежит
кабриолет, уже целый час стоящий подле Королевского моста? На каждом шагу счастливец оборачивается и бросает
взгляд в приоткрытое окно, где я, водрузив на нос очки, могу
различить только кончик шали, которая дрожит определен-

[ 72 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

но не от ветра. Шаль исчезла, молодой человек ускорил шаг
и перестал оглядываться; он подходит ко мне; я вздыхаю, бросая взгляд в сторону окна, и готов услышать от него вопрос,
по какому праву я вздыхаю и почему смотрю в ту сторону: но
порукой моей невинности служит мой возраст. Юноша продолжает свой путь улыбаясь и усаживается в кабриолет, вероятно, не так проворно, как из него вылезал. Я знаю, кто он и
откуда идет... но не бойтесь, я не скажу о том ни слова.
По другой стороне набережной вдоль лавок быстрым шагом движется молодая женщина в польской шубке. В руке она
несет на золотой цепочке сумочку из русской кожи, с виду
очень тяжелую. Дама эта меня заинтересовала; я хочу рассмотреть ее поближе и перехожу набережную. Дама спешит, в глазах у нее удивительное выражение — смесь отваги и надежды.
Мимо нее проезжают два всадника; при взгляде на их мундир
она бледнеет; она смотрит на маленькие часики, висящие у нее
на груди, и ускоряет шаг... Куда она идет? И об этом я своим читателям тоже ничего не скажу.
Я возвращаюсь на свой пост подле парапета. Чем занимается высокий худощавый мужчина, который шествует под открытым зонтом, хотя дождь прекратился два часа назад? Его цветной галстук повязан весьма небрежно, куртка застегнута
криво; он гордо вертит головой под куполом своего огромного
зонта, не замечая, что задевает его краями всех встречных, которые с превеликой охотой посылают его к черту. Он то прикусывает нижнюю губу и воздевает глаза к небу, то улыбается
собственным мыслям; потом внезапно останавливается, вытаскивает из кармана записную книжку, вносит в нее несколько
слов и вновь пускается в путь — но совсем не в ту сторону, куда
шел прежде. Все принимают его за умалишенного или даже за
поэта, но я следил за движениями его пальцев и могу сказать
точно: он математик.
Совершая свои эволюции, геометр сбил шляпу с головы
человека, шедшего ему навстречу, а тот оказался существом
довольно раздражительного нрава, если судить по той быстроте, с какой он вырвал зонт из рук Архимеда и швырнул его
в реку. Геометр смотрит на обидчика не столько гневно,
сколько изумленно, и, не говоря ни слова, спускается по лестнице на берег реки, куда упал зонт; прохожий же принимает свою шляпу из рук мальчишкисавояра и дает ему
франк за труды. Я успел рассмотреть жертву математика: он
одет в синий редингот, застегнутый справа налево; кожа над
верхней губой у него выбрита сильнее, чем все остальное

1. Расин. Федра, II, V.

Этьенн де Жуи. Прохожие

лицо, и тем не менее он то и дело подносит к этому месту
большой и указательный пальцы, словно желая чтото подергать. Он высок, суров и нелюдим немного1, держится же с
уверенностью, которая, как мне показалось, проистекает из [
73 ]
привычки командовать. Не могу сказать в точности его зва- ИЛ 3/2020
ние, но уверен, что он принадлежит к военному сословию.
Провожая его глазами, коль скоро он подал к тому повод,
я замечаю юную особу, которая, не довольствуясь тем, что
плотно надвинутый бархатный капот скрывает ее лицо, приложила ко рту вышитый батистовый платочек. В ее легкой
походке чувствуется неуверенность; она то ускоряет, то замедляет шаг, а порой почти застывает на месте; подняв глаза,
она замечает вдалеке (как я понял позднее) когото, кого она,
по всей вероятности, совсем не ожидала встретить: она не
столько сходит, сколько спрыгивает с тротуара и смешивается с группой людей, которые толпятся перед витриной торговца эстампами. Я все еще не теряю ее из виду; она украдкой
поглядывает на того, кто ее испугал и кто представляется мне
светским человеком, если и не самым приятным, то самым
толстощеким, свежим и напудренным. Когдато, в незапамятные времена, я бы мог разгадать смысл этой игры в прятки;
но для этого пришлось бы слишком глубоко погрузиться в
воспоминания и, боюсь, память моя не вынесла бы столь сурового испытания.
Уже четверть часа, как я слежу за скверно одетым мужчиной, который бродит вдоль парапета и, постоянно переходя
с одной стороны набережной на другую, прислушивается к
тому, о чем говорят люди; слушает он одних, а смотрит на других и сличает увиденные лица с листом бумаги, который держит в руке. Я ничуть не удивился, когда он свернул в улицу
Святых отцов и пропал из виду.
Вон тот высокий юноша в потертом светлосинем фраке,
который идет нога за ногу, глазеет по сторонам и то и дело
достает из кармана свои серебряные часы, чтобы проверить,
долго ли ему еще убивать время, — мелкий чиновник из какогонибудь министерства на другом берегу Сены. При необходимости я мог бы назвать не только это министерство, но даже департамент, в котором он служит.

[ 74 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

А другой, наоборот, очень торопится; он нарочно идет по
середине мостовой, а не по тротуару: ведь там толпится слишком много народу. Встретив друга, который хочет с ним поговорить, он жмет ему руку и со словами “До вечера” бежит
дальше. Я вижу, как, подойдя к высокому дому, он открывает
портфель и достает оттуда несколько одинаковых листов бумаги. Этот юноша — маклер, который с семи утра снует между разными банкирами, продавая или покупая акции Лондонской или Гамбургской биржи.
Два человека идут рука об руку; вид их мне неприятен.
Один возбужденно шепчет чтото на ухо спутнику, а тот слушает внимательно и отвечает только кивками головы, причем чем жарче шепчет первый, тем чаще кивает второй. Мне
ясно, что эти двое, связанные не дружбой, а корыстью, обсуждают способ обмануть третьего. Речь идет о выгодной должности, которую занимает этот третий и которую хочет занять
говорящий; своему молчаливому собеседнику он сулит часть
барыша, если тот войдет с ним в долю. По некоторым гримасам этих двоих, по некоторым дьявольским улыбкам, искажающим их физиономии, я догадываюсь, что они направляются к своему сопернику, имея при себе составленный по
всем правилам донос на него.
Толстое брюхо, на котором возлежат руки; большие пальцы, находящиеся в непрерывном движении; шарообразная
голова, клонящаяся набок; блуждающий взгляд, в котором за
мнимой скромностью прячется бесстыдство; вид якобы задумчивый, а на деле всего лишь скрытный; поведение как будто безмятежное, но выдающее тайную тревогу — кому все это
может принадлежать? — придется справиться с моим томиком Лафатера.
В той же неуверенности оставляет меня мужчина с истощенным бледным лицом, одетый во фрак, у которого ткань
новая, но покрой древний. Голова его, увенчанная треуголкой, слишком мала для тела, а тело слишком упитанно для
тонких ножек, на которых покоится. Этот нелепый персонаж
держит в руке бумагу, которую, кажется, заучивает наизусть,
а в то же самое время рвет другую. Я подобрал несколько обрывков, но все равно ничего не понял. Человек этот, буквально сочащийся глупостью и тщеславием, никому не отвечает
на поклоны, зато на моих глазах поклонился до земли пустой
карете, у которой на запятках красовались целых три лакея.
На сей раз проницательность отказывает мне окончательно.
При всем желании я так и не смог сообразить, чем может за-

ниматься такой человек, чуждый и своему веку, и своему отечеству.
Закончу свои рассуждения одним общим замечанием, которое можно было бы развить гораздо подробнее.
[ 75 ]
Идя по улице, люди, которые думают о прошлом, смотрят ИЛ 3/2020
в землю; люди, которые думают о будущем, смотрят на небо;
люди, которые думают о настоящем, смотрят прямо перед собой, люди же, которые смотрят по сторонам, не думают вообще ни о чем.

[ 76 ]
ИЛ 3/2020

П.-Ж. Сталь
Прохожие в Париже.
Что такое прохожий

Фланирующий Париж

Перевод и вступление Веры Мильчиной

П.-Ж. Сталь — псевдоним Пьер-Жюля Этцеля (1814—1886), издателя и литератора, который прославился выпущенным в 1842 году иллюстрированным двухтомником “Сцены частной и общественной жизни животных” (русский перевод вышел в 2015 году в издательстве “Новое литературное
обозрение”), где выступил не только как издатель, но и как прозаик, автор
нескольких очерков и, главное, “рамки”, объединяющей тексты разных авторов. В “Сценах” эта “рамка” заключалась в том, что животные захотели освободиться от власти человека, но, не решившись на прямой бунт, решили для
начала рассказать каждый о себе. Три года спустя Этцель захотел повторить
первый успех и взялся за воплощение нового амбициозного проекта схожей
структуры. Иллюстрированный двухтомник “Бес в Париже. Париж и парижане. Нравы и обычаи, характеры и портреты жителей Парижа, полная картина
их жизни частной, общественной, политической, художественной, литературной и проч., и проч.” (1845—1846) — это тоже собрание текстов разных,
зачастую весьма прославленных авторов (Бальзак, Нодье, Жюль Жанен,
Альфред и Поль де Мюссе), объединенное рамкой: Сатана заинтересовался
парижской жизнью и отправляет заглавного беса по имени Фламмеш в столицу Франции; бес очень быстро сводит знакомство с самыми замечательными людьми города и просит их помочь ему с информированием владыки преисподней; сборник представляет собой “почтовый ящик” этого беса. Этцель
здесь, как и в “Сценах”, выступил также и в роли автора. Публикуемый ниже
очерк “Прохожие в Париже. Что такое прохожий” не блещет особой стилистической изысканностью, но свидетельствует об огромной чуткости автора
к новым социальным проблемам. Немецкий исследователь Карлхайнц Штирле, автор монографии “Столица знаков. Париж и его текст” (1993), называет
очерк Сталя “зародышем первой теории прохожего, содержащей в себе теорию большого города”. Если многочисленные “парижеописательные” очерки 1830—1840-х годов ставили своей целью сделать городскую жизнь более

© Вера Мильчина. Перевод, вступление, 2020
П.Ж. Сталь (P.J. Stahl, наст. имя ПьерЖюль Этцель, 1814—1886) — издатель и литератор. Перевод Les Passants ` Paris. Ce que c’est qu’un Passant выполнен по изданию “Le Diable ` Paris”. T. 1. — Paris: J. Hetzel, 1845.

понятной, “читабельной” для жителей Парижа и приезжих, то Сталь, напротив, настаивает на непонятности, непрозрачности парижской жизни. Понятная жизнь — достояние провинциалов, столица же полна людей, чьи цели
невнятны, а характер неизвестен; они могут оказаться кем угодно, но, скорее
всего, мы об этом никогда не узнаем. Такой человек и есть сталевский прохожий. В дальнейшем эти ощущения найдут классическое воплощение в стихотворении Шарля Бодлера “Прохожей” (1855).

[ 77 ]
ИЛ 3/2020

П.-Ж. Сталь. Прохожие в Париже. Что такое прохожий

П

РОХОЖИЙ — человек, подобный всем другим людям
и ничем от других не отличающийся.
Между одним прохожим и другим нет никакой разницы.
Прохожие существуют только в Париже. Провинциал не
знает или не понимает, что такое прохожий.
Человек, вам знакомый, — не прохожий. В провинции про
всякого человека более или менее понятно, кто он и куда
идет.
Прохожий — это человек, про которого мы не знаем, куда
он идет. Поэтому в провинции прохожих может встретить
только иностранец.
Не следует путать человека, который прогуливается, с
прохожим.
Человек, который прогуливается, то ли идет куда глаза
глядят, то ли не идет вовсе никуда. Прохожий — человек, который всегда идет кудато.
Люди, которые прогуливаются, даже если повинуются
лишь воле случая, интересуются друг другом и, кажется, приходят туда, куда шли, нарочно чтобы друг на друга взглянуть.
Прохожие — это люди, которые встречаются, сходятся и, если только они не столкнулись локтями, продолжают свой
путь, даже не обратив друг на друга внимания.
Прохожий — человек одинокий и остающийся одиноким
среди людей, человек, которому нет дела до вас и до которого нет дела вам — быть может, напрасно, ибо всякий прохожий — это секрет.
Вот этот прохожий, возможно, — тот, кого ждет ваша любовница.
А может быть, он тот, кто отнимет у вас состояние, друга
и честь.
Завтра, любезная читательница, вы его полюбите; а ты,
читатель, останови его, возможно, твоя участь в его руках.
Вы ищете друзей, ищете мужей, ищете любовников, ищете того, чего вам недостает, отчего же этому прохожему не
оказаться тем, кого вы ищете?

[ 78 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

Париж — город, где можно сделать относительно прохожего наибольшее число предположений. Поскольку на улице
ничто не отличает одного человека от другого, прохожий может обернуться, по воле зрителя, министром или великим актером, принцем или депутатом, послом или простым мещанином. И, подобно тому как красота любимой женщины
берет начало прежде всего во взоре любящего, точно так же
свойства прохожего коренятся прежде всего во взоре рассматривающего.
Для женщин прохожий — тот, кто на них смотрит или не
смотрит, оскорбление или комплимент, а порой то и другое
сразу. Если это оскорбление, стоит ли о нем говорить? Если
это комплимент, что в нем плохого? От незнакомца, от прохожего можно принять любую похвалу: прохожий не может
компрометировать, прохожий не имеет корысти. Впрочем, в
самом ли деле женщины предпочитают похвалы бескорыстные?
Для человека славного и гордого прохожий — живое унижение и урок смирения; это раб, который шествует бок о бок
с триумфатором и напоминает тому, что он тоже человек, а
все люди схожи меж собой.
Для человека занятого и бегущего по делам прохожий —
всего лишь преграда.
Для человека в дурном настроении прохожий — враг.
Для человека несчастного прохожий — еще одно существо, равнодушное к его беде.
Для человека влюбленного прохожий ничто.
Для наблюдателя прохожий — это наблюдение.
Для философа прохожий — это элемент его системы.
Для человека виновного прохожий — это опасность, а для
человека пьяного — друг.
Для ревнивца и честолюбца — это соперник.
Для скупца — вор.
Для бедняка — надежда, которая сотню раз его обманывает!
Для человека, у которого нет ничего, прохожий — это всегда человек, у которого чтото есть.
Итак, прохожий — не более чем существо относительное;
сам по себе он только прохожий, и ничего более; он обретает
какоето значение, лишь если ктото его встретил и оценил.
Улица — владения прохожего; стоит ему исчезнуть, и владения пустеют, в них воцаряются одиночество и тишина, а от
прохожего не остается и следа.
Разве не так же обстоит дело и на всей земле? Что остается от человека, когда жизнь его прошла?

Но на улице, как и на всей земле, даже если от человека не
остается ничего, после того как он прошел, он всетаки коечто
значит, пока проходит. Ибо прохожий — это прохожие, иначе
говоря, самая горячая кровь, которая может бежать по венам
[ 79 ]
большого города.
ИЛ 3/2020
При виде этих противоположностей, которые встречаются, но не сталкиваются и не замечают друг друга, — веселья рядом с горем, человека, который смеется, рядом с человеком, который плачет, порока рядом с добродетелью, угнетателя рядом
с жертвой; при виде этой бесцельной толкотни, в которой смешиваются интересы, чувства и побуждения самые несхожие,
худшие и лучшие, при виде этих монотонных приливов и отливов, единственный смысл которых, кажется, заключается в словах: “Уйди с дороги и дай пройти мне”, — при виде всего этого
вы можете счесть, что эгоизм победил и что в Париже есть
только отдельные личности, а общества нет и в помине.
Вы неправы: бывают такие торжественные минуты, когда
эти разрозненные члены внезапно срастаются; когда эти силы, прежде существовавшие порознь, обретают общий центр;
когда эти единицы, которым прежде не позволяли встретиться, по своей воле тянутся друг к другу и замечают, что вместе
они могущественны: руки сцепляются, сердца загораются, и в
этой толпе, которая прежде состояла для нас из одних только
прохожих, мы очень скоро узнаем тот грозный парижский народ, для которого улица — дом родной, народ, в который мы
начинаем верить, лишь когда он предстает перед нами, и который всегда, когда требовалось, доказывал, что он — невзирая ни на что и ни на кого — лучший народ земли.

[ 80 ]

Жюль Жанен
Фланер

ИЛ 3/2020

Из книги Зима в Париже
Перевод Галины Шумиловой

РАНЦУЗСКИЕ писатели, приверженцы современной школы, часто используют новомодное словечко
тип. Под этим словом подразумевается цельный характер, законченный образец человеческой породы, своего
рода курьез. Париж кишит разнообразными типами или,
точнее, примечательными личностями, оригиналами, из которых могла бы составиться превосходная книга. Человек
приезжий не сумеет разглядеть все эти тонкие отличия, экстравагантные чудачества. Нужно вдоль и поперек исходить
весь город, чтобы уверенной рукой прочертить какойнибудь из этих ярких образов; они появляются и исчезают, как
облако, как дым, и поди удержи эти ускользающие формы
или прикажи им: “Остановитесь и дайте рассмотреть вас поближе!” Подобное прозревается лишь с высоты птичьего полета, да и то с Божьей помощью. Возьмите, к примеру, один
из типов: “фланер” — чисто парижское словцо, которое обозначает чисто парижскую страсть. Не то чтобы англичанин,
русский или американец не мог бы стать с годами и при счастливом стечении обстоятельств превосходным фланером
(мы не хотим ни о ком судить превратно), но, воистину,
понастоящему фланируют только в Париже.
Париж — столица фланерства; этот город таким образом
расположен, спланирован и обустроен, что как будто нарочно создан для фланеров. Его широкие набережные, памятники, бульвары, площади и пассажи, воды реки, купола и
остроконечные шпили соборов, шум, движение, пыль, пролетающие экипажи, оживленная, суетливая, сумасбродная
толпа; школы, храмы, знаменитости на каждом шагу, красивые парки, каналы, статуи; повсюду, куда ни кинешь взгляд,

Фланирующий Париж

Ф

© Галина Шумилова. Перевод, 2020
Жюль Жанен (Jules Janin, 1804—1874) — писатель, критик и журналист.
Перевод Le flaneur выполнен по изданию “Un hiver ` Paris”. — Paris: Mme
Louis Janet, libraireеditeur, 1846.

Жюль Жанен. Фланер

император Наполеон, солдаты, марширующие под звуки
всяческого рода оркестров; ПалеРояль — самая большая
лавка в мире, где продается все, что душе угодно, от жемчуга чистейшей воды до алмазов за двадцать пять сантимов; су[ 81 ]
толока, движение, гравюры, книги, карикатуры, эти живые ИЛ 3/2020
истории, смешные сценки на злобу дня; и дамы, гуляющие в
полуобнаженном виде, и свобода делать что заблагорассудится, и глазеть по сторонам, засунув руки в карманы и с сигарой во рту; и простота, с какой достается все, что ни захочешь, почти даром; библиотеки, куда открыт доступ любому
желающему, и музеи изящных искусств, скопившие за века
бесчисленные сокровища, академии, коллежи, торжества,
пышные праздники, всего и не упомнишь, — такова, полагаю, обширная сцена театра фланерства.
Заметьте, что фланер никогда не признается самому себе,
что он фланер; напротив, он считает, пребывая в счастливом неведении, что нет в целом свете человека более занятого и трудолюбивого, чем он: помилуйте, да какой же он фланер! Он враг праздности; едва пробудившись поутру, он
принимается за любимую работу: так художник берется за
полотно, поэт за стихи, а государственный муж садится за
писание писем.
Вот уж сегодня — вы сами в том сумеете убедиться — он поработает на славу! Поскольку, признаться, вчерашний день
прошел не слишком успешно, он им разочарован, ему пришлось отправиться (по неотложному делу) за важной бумагой, советом, в котором он так нуждался, а может быть, еще
и в поисках малой толики красок цвета голубого или черного неба; но уж сегодня я не дам себе поблажки, не выйду из
дома во весь день: время слишком дорого, оно — бесценный
капитал, та материя, из которой соткана человеческая
жизнь.
— Ну что ж, примемся за дело! — провозглашает он и с
глубоким вздохом решается приступить к работе: краски
уже выдавлены из тюбика на палитру, вот уже и вдохновение посетило его, чистый лист бумаги поджидает трудолюбивого писателя; все так, но тут злосчастный солнечный луч
залил светом улицу или от набежавшего вдруг облака весь
его кабинет погрузился во мрак; да и както холодно сегодня... уж больно нынче жарко, голова тяжела... А не заглянуть ли мне теперь к другу Феодосию? — вдруг осеняет
мысль нашего фланера. — Он тут совсем неподалеку и не уйдет из дому раньше шести, к тому же Феодосий — хороший
советчик и очень расположен ко мне. Ну что ж, отлучимся
на минуту, не более. Через час, Бог свидетель, ворочусь до-

[ 82 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

мой. “Мадам Жюльен, — говорит он привратнице, — я ненадолго. Если меня будут спрашивать, попросите подождать;
да, и последите за огнем в камине и велите принести мне
обед, я сегодня работаю целый день и засижусь допоздна”.
При этих словах, обращенных к мадам Жюльен, которая едва скрывает ухмылку, он выходит на улицу. И тут происходит перевоплощение. Фланер вскидывает голову, расправляет плечи; вот он уже дышит полной грудью, легкие ноги
несут его вперед, на щеках рождается румянец, а в сердце
надежда. Он смотрит по сторонам, не скрывая изумления,
как наш прародитель Адам, впервые узревший все чудеса
творения. О счастливец! В это мгновение он забывает обо
всем на свете: о жене, если бывает женат (а чаще всего фланер так и остается холостяком), кредиторах, работе, честолюбивых планах, своих устремлениях, своем дарованье, о
себе самом. Если он болен, то, фланируя по улицам, он забудет о своем недуге. Вот он идет, посторонитесь! Пусть толпа с почтением расступится перед ним! А он и не видит толпы, сливается с ней, сам того не замечая, помимо воли, как
волна с волной. Толпа несет его за собой, ведет куда ей заблагорассудится. Так, гуляя по Парижу, както раз он очнулся на троне Карла X, во дворце Тюильри: под огнем швейцарцев он осматривал творения Жана Гужона, и
революционным вихрем его занесло в тронный зал. В другой раз, фланируя по улице СенМерри (Святого Медерика),
наш герой очутился в самой гуще сражения на баррикаде и
еще более сам себе подивился, когда, продолжая фланировать, оказался среди героев и жертв на крыше дома, где шла
перестрелка, так что он чуть было не получил шальную пулю
от одних и орден Почетного легиона от других. Более того,
поработившая нашего героя страсть привела к тому, что однажды он предстал перед судом присяжных, будучи схвачен
в тот самый момент, когда наблюдал за грабителями, выламывающими чьюто дверь. Однако господин королевский
прокурор неожиданно для самого себя смягчил обвинительное заключение, едва только ему сказали, что обвиняемый —
фланер. Фланер — самое безобидное и простодушное существо во всем большом городе. Он проводит дни свои, наблюдая и ничего не видя, слушая и не слыша, бредет кудато, не
двинувшись ни на шаг вперед и восхищаясь всем без исключения. Он подобен человеку, восклицающему беспрерывно
“ах!”, “ох!” и снова “ох!” и “ах!”, и этот возглас вечного созерцателя идет от самого сердца. По дороге он подмечает
множество скрытых от других глаз загадочных вещей. Отчего этот горшок с цветами стоит на шестом этаже? Отчего

1. Имеется в виду собрание литографий “Современные знаменитости или
портреты важных людей нынешней эпохи”, которое было издано госпожой Дельпеш в 1842 г. (Cеlеbritеs contemporaines ou portraits des personnes
de notre еpoque, lithographiеs par M. M. Maurin et Belliard; et publiеes par
Madame Delpech). (Прим. ред.)

Жюль Жанен. Фланер

слегка откинута белая занавеска? Откуда доносится эта песня поутру или пронзительный крик среди ночи? Ему известно, кому несут эту любовную записку и откуда ждать ответа;
он непременно сообщил бы вам о том, не будь он человеком
[ 83 ]
деликатным. Впрочем, приходите к трем часам к подъезду ИЛ 3/2020
такогото дома, там вы увидите черный кабриолет, запряженный гнедым рысаком. Вы хотите последовать примеру
нашего героя? Даже если вы решитесь на эту авантюру, вам
все равно не угнаться за ним. Он везде и нигде: прогуливается по парку ПалеРояль, чтобы сверить часы по пушечному
выстрелу, который раздается ровно в полдень, когда от первого луча полуденного солнца воспламеняется заряд, или же
бредет по набережной Вольтера, любуясь древностями, которыми торгуют антиквары, и сосредоточенно разглядывает портреты знаменитостей мадам Дельпеш1. Но вот он уже
на улице Ришелье; в былые годы эта улица была центром парижского фланерства, но в наши дни ее потеснили и отодвинули на задний план Биржевая площадь и улица Вивьен;
но и на улице Ришелье он также найдет себе забаву: произведет осмотр места, где намереваются соорудить фонтан в
честь Мольера. Чаще же всего нашего героя можно увидеть
в пассаже, что возле Оперы, перед самым началом репетиции: он таращит глаза на молоденьких танцовщиц во всевозможных одеяниях, в атласных балетных туфельках или
стоптанных башмаках, или вовсе без башмаков, которых
слава еще не осенила своей рукой, затянутой в кружева и кашемир. Он фланер, и этим все сказано. Он готов отправиться в морг, чтобы оглядеть скорбным взглядом трупы тех,
кто отошел прошлой ночью в мир иной, посетить на Елисейских полях занятия по дрессировке собак или же пойти
в Ботанический сад, чтоб бросить кусок бриоши медведю
Мартену.
В Ботаническом саду он непременно спросит о здоровье
жирафа, осведомится, не снесла ли черепаха еще яиц, полакомились ли малышизмейки белыми мышами; он лично здоровается с каждым из господ павианов, и они радостно гримасничают ему в ответ, как собрату по фланерству. Пассаж
“Панорама” ему дом родной, его пристанище; здесь он в своей
стихии: он принимает знакомых, людей своего круга, назна-

[ 84 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

чает свидания; можете не сомневаться, здесь вы непременно
застанете нашего героя. Да и какой салон сравнится с пассажем “Панорама”! Куда еще пожалует столько визитеров, где
встретишь больше вольности? Где увидишь столько хорошеньких мордашек поутру и газовых фонарей ввечеру? Ни в
одном салоне не найти столько шедевров искусства, столько
музыки и всевозможных прохладительных напитков. И не
было случая, чтоб не достало табаку, газет или гризетки комуто из их неизменных почитателей. А надобно сказать, что
фланер и есть поклонник всех этих радостей бытия; он любит их, не смущаясь, без всякого стеснения, рассудительно,
степенно, как человек благоразумный, не испытывающий ни
в чем нужды; любит без страсти, зависти и тщеславия и готов
обойтись без всего, кроме фланерства. Какой славный господин! Какой порядочный господин! Он никогда не грустит,
не предается унынию, ни о чем не печалится и все умеет повернуть в угоду своей страсти. Если поднимется бунт, он обрадуется такой удаче и непременно узнает, чем закончится
заварушка. Пройдет ли слух о похоронах, он тут как тут, едет
в черной карете. Зайдет ли речь о свадьбе, и того лучше! Он
подберется поближе к невесте, чтоб рассмотреть ее и дать
свое благословение. Увидите вы его и на крестинах, и на патриотическом празднике; не обходит он стороной и Палату
депутатов, но только в те дни, когда она взрывается от гнева
и красноречия; жалует и оппозицию за обстоятельность и
умение любое дело затянуть до бесконечности. В Палате пэров1 его более всего привлекает Суд пэров. Там можно поглазеть на осужденных и послушать адвокатов: вот где суд присяжных в наивысшем проявлении своей власти. Однажды он
отправился в Версаль, чтобы посетить музей, но зарекся ездить туда по железной дороге. Поезд вас подхватывает и пулей несется вперед. Не успеете вы опомниться, а уже пора
выходить. Нет уж, увольте! Для чего ехать, если не для того,
чтоб чувствовать, что ты в движении? Вот в мое время были
фиакры; им было никак с места не стронуться, и дороге конца и края не видно.

1. Палата пэров (фр. Chambre des Pairs) — верхняя палата французского парламента, была основана хартией 1814 г., которую Людовик XVIII даровал
французам, превратив Францию в конституционную монархию. Всякий
закон, предложенный королем, должен был обсуждаться в двух палатах:
палате пэров, которая заседала в Люксембургском дворце, и палате депутатов, заседания которой проходили в Бурбонском дворце. Палата пэров просуществовала до 1848 г. (Прим. ред.)

1. Кафе “Ламблен”, основанное в 1805 г., было местом встречи бонапартистов. (Здесь и далее — прим. перев.)

Жюль Жанен. Фланер

Разумеется, фланер ежедневно велит доставлять ему на
дом обед, но обеда ему не подают. Он ест, где придется, когда
голод настигнет его, как только он заметит на тарелке какуюнибудь аппетитную рыбу или первые плоды нового уро[ 85 ]
жая, или любое местечко, где можно вволю пофантазиро- ИЛ 3/2020
вать. Кто не видел ни одной из тех рестораций, которыми по
праву гордится Париж, не может даже себе представить, среди какого блеска и роскоши поедается бифштекс! Вокруг хрусталь, колонны, бронзы, зеркала, позолота; отовсюду льется
свет; предупредительные официанты ловят каждое ваше слово; кухня пышет жаром; погреб полон; вино во льду; за стойкой сидит красиво разодетая барышня, иной раз очень недурна собой. Сюда и стремится наш герой, движимый не столько
чревоугодием, сколько своим инстинктом. Фланер одинок,
как все наивные и чистые мечтатели; он устраивается поодаль в уголке и наблюдает за тем, как в залу один за другим
входят посетители; он узнает их по говору, одежде, манерам
и осанке и говорит со знанием дела: вот идет нормандец, а
вон тот — пикардиец. И вот уже, сам того не желая, он в курсе всех самых тайных их желаний, самых робких надежд и
устремлений; этот господин получил наследство, и ему известно, сколь оно велико, а другой приехал выхлопотать для
отца орден, а этот и вовсе прибыл вслед за женой, которая
приехала в Париж под мужским именем с твердым намерением писать, как Жорж Санд, комедии и романы. Так перед взором этого человека разворачивается человеческая комедия,
складываясь из любых обрывков разговоров и мыслей чужих
людей. После обеда он прогуливается по роскошным галереям ПалеРояля; здесь располагается его летний салон, тогда
как пассаж “Панорама” служит ему салоном зимой. Едва кинув
взор на сверкающие витрины этого грандиозного торжища,
он уже знает, как на сей день обстоят дела с торговлей: был
продан браслет, исчез один парик, а что сталось с юной продавщицей манишек? Затем он останавливается перед внушительных размеров столбом, обклеенным парижскими афишами с именами уморительных комиков и громоподобных
трагиков, на которых слетается публика. Куда пойти? А куда
не ходить? В ТеатрФрансэ? Старо! В ПортСенМартен?
Слишком затянуто! Опера, пожалуй, более по душе господину
фланеру: в Опера больше фланируют, чем слушают музыку.
А для чего открыли кафе “Ламблен”1? А “Кафе де ла Ре-

[ 86 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

жанс”1?! Отчего вы не можете свободно войти в “Кафе де ла
Режанс” и наблюдать за всем, что происходит? И почему бы
не посмотреть одну из тех славных шахматных партий, в которых меряются силой ума два игрока! Шахматы, шашки и
даже домино составляют радость жизни нашего героя. Нет,
он не играет ни в одну из этих игр, хотя знает их до тонкостей, понимает, видит внутренним взором, но предоставляет другим все тяготы игры, все треволнения, сумятицу и мишуру, себе же оставляет неугомонную пытливость и
наслаждение. Он обожает публичные места: сюда приходишь, коли будет охота, и уходишь, когда в голову взбредет;
хочешь — говоришь, а не хочешь — молчишь; ты как бы дома
и как будто в гостях; ты сам себе хозяин и не должен никому
и ничего: ни поклонов, ни улыбок, ни ответных визитов. И
не то чтобы фланер был эдакий нелюдим, вовсе нет; он словоохотлив и с каждым сумеет коротко сойтись; он вам расскажет без запинки обо всем, что делается в милом его сердцу городе; он знает лучше члена муниципального совета, где
будут проложены улицы, где строятся кварталы и вокруг каких островов будут воздвигнуты мощные плотины. Он с удовольствием потирает руки при мысли, что обе палаты, точно
по его заказу, постановили возвести фортификации; подумать только, земляной вал в пятнадцать льё — какой простор, какое раздолье для фланера! Вечером он впитывает городские звуки. Постепенно шум стихает, растворяется в
воздухе, и на улицах водворяется тишина. Если вам все же хочется еще шума или движения, то следует вернуться туда, откуда этим утром вы и начали свой путь — в кафе “Тортони”. В
одиннадцать вечера кафе “Тортони” превращается из места,
где можно подкрепиться, в салон, где угощаются мороженым и шербетом. И если с утра здесь только и разговоров что
о деньгах да о бирже, вечером здесь царят любовь и удовольствия. Самые прелестные создания из числа первых щеголих
и самые галантные молодые господа съезжаются на эту вечернюю ассамблею; ради “Тортони” уезжают из театра, недослушав оперу и не дождавшись последнего удара кинжалом в финале драмы; прежде чем отправиться спать, Париж
хочет взглянуть на себя в самом своем роскошном убранстве.
Удивительный город, здесь всякий час разыгрывается спектакль, в котором он и режиссер, и главный персонаж! С утра
вы наблюдаете за тем, как он облачается в халат, в полдень

1. “Кафе де ла Режанс” — одно из старейших кафе Парижа. Место, где собирались шахматисты и игрались самые известные шахматные партии.

Жюль Жанен. Фланер

надевает будничное платье, в четвертом часу — пышный наряд, двумя часами позже — парадный мундир, а вечером —
бальный туалет. Да помилуйте, чем заняты все парижане?
Они демонстрируют самих себя, разглядывают себя, не смот[ 87 ]
рят ни на кого, кроме себя, а насмотревшись вволю, пребы- ИЛ 3/2020
вают в полном удовольствии. А назавтра все повторяется
снова.
Итак, наш фланер отправляется на короткое время в кафе “Тортони”, слоняется там, прислушивается к разговорам,
всему внимает, смотрит, как разъезжаются кареты, как садятся в них друг за дружкой господа и дамы; и только после
того как весь блистательный Париж скрылся из глаз нашего
героя, он, вздохнув, решается вернуться домой, но поступает, как знаменитый автор басен по дороге во Французскую
академию: идет самым длинным путем. Есть в Париже места,
известные ему одному: темные подворотни, лабиринты,
какието развалюхи, дворы, где селится все городское ворье;
вот эту дорогу и выбирает наш фланер и шагает по этим
мрачным закоулкам, заложив руки в карманы. Зрелище, конечно, не из приятных, эдакая изнанка блестящей стороны
жизни! Ночной Париж ужасен; все темное сословие, всякий
сброд вылезает из подполья. Повсюду мрак, но вот он рассеивается, его пронизывает свет дрожащего в руке старьевщика фонаря, который бредет, взвалив на спину корзину, и
ищет свое счастье, копаясь в мерзких лохмотьях, которым
нет названия ни на одном языке.
А в это самое время у дверей спящих домов останавливаются грязные повозки, собирающие все нечистоты. На углу
самых темных улиц зловеще светит сквозь кровавокрасные
занавески лампа торговца вином. К стенам домов жмутся,
отправляясь на дело, воры и перекликаются, подражая ночным птицам; бродят в поисках винного погреба, где можно
задержаться на всю ночь, женщины известного сорта — это
мерзейшее отродье проводит ночи в питейных заведениях.
Повсюду царит чудовищный, непреодолимый, леденящий
душу ужас. Вы слышите шаги — чьито ноги тихо шлепают по
грязной мостовой, — это вышел на свой разбойный промысел бандитский дозор. И чем дольше вы идете по этим гиблым местам в окрестности Дворца правосудия и Гревской
площади, тем острее ощущение неизбежной опасности.
Разумеется, нужно быть большим человеколюбом и завзятым фланером, чтобы вот так подвергать себя опасности, отправляясь в путь по этим закоулкам. Позвольте посему поведать вам историю одного филантропа и тем самым завершить
рассказ о нашем герое.

[ 88 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

Достойный человек, написавший самую подробную историю жизни парижских низов, гн ПаранДюшатле1 был христианином старой закваски и последователем ПорРояля2;
его самоотверженность и милосердие были беспредельны.
Он изложил в двух томах историю проституции в Париже, которая приводила в такое содрогание, что никто не решался
ступить в сии пределы. Пораженный его мужеством, префект
полиции приказал подчиняться ему, как себе самому, и потому все двери тюрем, тюремных камер, больниц, грязных притонов открывались перед этим человеком, который нес милосердие и утешение. Будь вы храбрее и не принадлежи к той
породе людей, которые воротят от всего нос и которым надобно, чтоб им понравиться, непременно живописать картины счастья и предъявлять взору всевозможные красоты, мы
отправились бы с вами вслед за отважным ПаранДюшатле
прикоснуться ко всем человеческим язвам и нечистотам; но
вот, сударыня, вы уже и вскрикнули от ужаса... И верно, все,
что правдиво, страшит.
Однажды вечером, прогуливаясь с неким полицейским
чином и рассуждая о подобных низких материях, наш ученый
муж взял под руку своего спутника, который выслушивал с
ироничной улыбкой прекраснодушные прожекты страстного
филантропа, и спросил у него: “А где же пребывают сии воры, когда не воруют, а спят, или где скрываются и отдыхают
от своих неправедных трудов уличные девицы?”
В ответ на это полицейский, не говоря ни слова, отвел нашего филантропа в самую гнусную из клоак под названием
Сите, расположенную в окрестностях префектуры, потому
что полиция по какомуто непреодолимому закону притяжения привлекает к себе всякого рода мерзости. В глубине грязного тупика стояла полуразвалившаяся лачуга; в этой дыре,
принадлежавшей тряпичнику, находился большой склад всякого барахла, которое всю ночь свозили туда на тачках и тележках; все это скопление грязного хлама сваливалось на
нижних этажах. На верхнем этаже на тряпье, принадлежавшем хозяину дома, валялись вперемежку человек двеститриста воров, головорезов и проституток; посреди этого чудовищного сборища находились мертвецки пьяные девицы,
были и те, у кого и крошки не побывало во рту; одни отдыхали, справив дело, другие ожидали приказа своих главарей, а

1. ПаранДюшатле (1790—1836) — парижский врач, автор трудов по вопросам гигиены, исследователь парижского дна.
2. ПорРояль — женский монастырь, просуществовавший с 1204 по 1790 гг.

Жюль Жанен. Фланер

ктото спал посреди этого скопища разврата. Вот они, все
здесь, перед вами; что скажете, доктор, сможет ли сам Господь Бог употребить во благо этаких подонков?
“Что вы, — воскликнул сей достойный господин, — для Бо[ 89 ]
га нет ничего невозможного! Это тот животворящий гумус, ИЛ 3/2020
из которого произрастут прекрасные плоды и цветы; из отбросов будет выделана благородная бумага, на которой ребенок напишет письмо матери или поэт начертает целомудренные стихи! И что же, вы полагаете, что из этого отребья,
этого постыдного сброда, из всех страданий и невзгод, и грязи, в которой, быть может, таится искра Божия, и этих голов,
которые, верно, еще хранят вечный нестираемый след воды
крещения, Господь Бог не сотворит ни одной души по образу
и подобию своему?” “Сударь, — ответил ему офицер, — вы
взвалили себе на плечи непосильную ношу, но я преклоняюсь
перед вами”.
А что до нашего фланера, то вот ужасная история, которую ему рассказал отец, чтобы уберечь от фланерства, и которая, однако, ни от чего его не уберегла. Дело было в Париже
(все в том же Париже!) в 1792 году; в тот год царили смерть и
террор, а на Гревской площади был возведен эшафот. Он находился там постоянно; каждый день к нему подвозили одну
за другой телеги с приговоренными, и на площади стояли лужи человеческой крови, благороднейшей крови самых именитых сынов нашего несчастного отечества. Разумеется,
страсть к фланерству должна была зайти слишком далеко,
чтобы в полночь искать на Гревской площади праздных развлечений; но именно так и поступил фланер, который приходится отцом нашему герою. В этом страшном месте было непроглядно темно и тихо: в небе, бросая багряные отблески,
светила луна, на площади адская машина тянула к небу свои
безжалостные руки, вверху кровожадно блестело остро наточенное лезвие... Наш герой, заблудившись среди чудовищных
деревянных строений, никак не мог выбраться из этого мрачного места. Наконец, он увидел арку, которая вела во внутренний двор “Отель де Виль”, и уже хотел было юркнуть в нее
и бежать как можно скорее с Гревской площади, как вдруг заметил сидящую на холодной каменной тумбе юную деву, которой было не более двадцати лет; ее красивое обнаженное тело было обернуто в саван. Луна освещала зловещим светом
благородные очертания бледного лица и фигуры; она казалась мраморной статуей, холодной, безмолвной и неподвижной. При виде ее первым движением фланера было броситься назад, но не было сил и не хватило духу вернуться к
эшафоту. С другой стороны, как было решиться ступить под

[ 90 ]

Фланирующий Париж

ИЛ 3/2020

своды арки, охраняемой прелестным призраком? В конце
концов осмелев, он подошел к прекрасной деве и, не говоря
ни слова, взял ее за руку... Рука была холодна как лед. Дева
встала и пошла вместе с ним. Они двинулись вперед по проходу. Набежала туча, небо потемнело, тем временем юноша с
призраком продолжали путь.
Так наш герой дошел до своего дома, держа холодную без
признаков жизни руку, которая так и не согрелась в его руке.
Они молча поднялись по лестнице в шестьдесят ступеней, которая вела в его комнату; там призрак легко, невесомо опустился на кресло, едва примяв перо под обивкой. Юноша в смятении чувств зажег свечу; свеча отбрасывала тусклый, как на
могиле, свет. Наконец в камине был разведен огонь, он налил
в бокалы немного вина и набросил на плечи своей странной
спутницы мантилью, забытую у него когдато, в более счастливые времена... Мантилья скользнула по плечу, освещенному
огнем очага, и он заметил на шее незнакомки черную ленту.
Как она была хороша в эту минуту! Голова была гордо посажена и неподвижна; глаза — большие, голубые; изящные руки
скрывали молодую грудь; длинные волосы ниспадали вдоль тела, пряча его под девственным покровом. Он был одинок на
этом свете и она тоже. Наверное, на эшафоте, у подножия которого он ее и нашел, погибла вся ее семья. Он встал перед
ней на колени и произнес: “Скажите мне, о, скажите! Кто вы?
Откуда? Вы онемели от страха; не бойтесь меня; я ваш друг,
ваш брат; вы здесь в полной безопасности, у себя дома. Ответьте же мне! О, ответьте!” Но она попрежнему молчала, и
тогда он заговорил с еще большим жаром: “Если бы вы знали,
как вы прекрасны! Если бы вы знали, как был бы я счастлив и
горд умереть за вас! Я вас люблю! Я безумец! Вы, верно, носите одно из самых знатных имен в истории, а я лишь жалкий
плебей; но знайте же, что я ваш верный раб и готов жить и
умереть ради вас. Скажите же мне ваше имя, и если ваш отец
не убит, мы отыщем его, и если они не расправились с вашей
матерью, мы найдем и ее. Бедное дитя, как вы молоды! Скажите мне ваше имя, и я пойду завтра к королеве в Консьержери1,
к мадам Елизавете в Тампль2 и вернусь к вам с их благословением. Скажите же ваше имя! Скажите ваше имя!”

1. Тюрьма во времена Французской революции, где содержалась МарияАнтуанетта.
2. Принцесса Елизавета Французская (1764—1794), младшая сестра
Людовика XVI, была заключена в тюрьму Тампль вместе с братом, погибла
на гильотине.

До сего момента юная гостья сидела неподвижно, но при
упоминании имени королевы и мадам Елизаветы ее безжизненное тело внезапно содрогнулось. Она поднесла руку к черной ленте и знаком попросила ее развязать.
[ 91 ]
Юноша исполнил просьбу. И о ужас! Когда он развязал ИЛ 3/2020
ленту, голова девы скатилась к его ногам: не далее как утром
она была обезглавлена палачом!

Этикет
[ 92 ]
ИЛ 3/2020

Оноре де Бальзак
Новая теория завтрака
Перевод и вступление

Веры Мильчиной

Очерк опубликован 29 мая 1830 года в газете “Мода”; он подписан только
инициалом Б., но его принадлежность Бальзаку неопровержимо доказывается упоминанием в тексте “Трактата об элегантной жизни”, который сочинитель очерка собирается вскоре выдать в свет и который давно признан
бальзаковским и даже печатается в составе “Человеческой комедии”, в
разделе “Аналитические этюды”. Ко времени публикации очерка Бальзак
уже прекратил публиковать романы под псевдонимами; он автор двух
крупных произведений, которые публично объявил своими: романа “Последний шуан” (март 1829) и трактата “Физиология брака” (декабрь 1829
с датой 1830 на титульном листе). “Физиология”, правда, издана анонимно,
от лица “молодого холостяка”, однако личность этого холостяка не была
тайной для литературных кругов. В 1830 году Бальзак сочиняет повести,
которые печатает в периодике, а в апреле выпускает отдельным изданием
в двух томах под названием “Сцены частной жизни”. Одновременно он
продолжает активно выступать в качестве журналиста и публикует в газетах “Вор”, “Силуэт”, “Мода” статьи и нравоописательные очерки. К числу
таких очерков и принадлежит “Новая теория завтрака”.
Историка французской повседневности XIX века она способна поставить
в тупик. Прежде всего трудно понять, о каком завтраке идет речь. Под “завтраком” (dеjeuner) в то время, когда был написан очерк, подразумевали и самую раннюю трапезу (сегодняшний petit dеjeuner), и ту, которая вклинивалась между этой утренней едой и обедом, начинавшимся не раньше пяти
пополудни. Какую из них имеет в виду Бальзак? Судя по упоминанию возможного меню, включающего "паштет из гусиной печенки, почки в шампанском, свиные ножки, фаршированные трюфелями”, а также устриц, — не самый первый, а второй (или первый для тех богатых бездельников, которые
просыпаются не раньше полудня). Так вот, если верить Бальзаку, те, кто на-

© Вера Мильчина. Перевод, вступление, 2020
Оноре де Бальзак (Honorе de Balzac, 1799—1850) — писатель. Перевод
Nouvelle thеorie du dеjeuner выполнен по изданию “uvres diverses”. T. 2. — Paris:
Gallimard, 1996.

ходятся на пике моды, едят в этот момент кушанья такие легкие, что едва ли
не питаются воздухом, а пьют только воду. Между тем известно, что именно
в эти годы модные и богатые молодые люди около полудня отправлялись в
ресторан, где могли съесть на завтрак “холодное мясо, студень или холодное
1
цыплячье фрикассе” , а также многие другие не менее основательные блюда. Именно такие трапезы и именовались завтраками а-ля фуршет, то есть “с
вилкою в руке”. Да и сам Бальзак в своих романах впоследствии не раз упоминает обильные завтраки, заказанные в роскошных ресторанах и обильно
сдабриваемые шампанским. Напрашивается вывод, что весь этот очерк
представляет собой тонкое глумление Бальзака над ультрамодными современниками, действующими наперекор любым общепринятым обычаям. Как
бы там ни было, “Новая теория завтрака” дает представление о том, что такое остроумная парижская болтовня 1830 года — та самая, возрождение которой Бальзак предсказывает в этом очерке и которую год спустя подробно
изобразил в романе “Шагреневая кожа”, в сцене “оргии”.

последние несколько лет обновляется все: доктрины,
литература, политика, а если послушать сенсимонийцев2, даже сама религия!.. Общество — этот длинный
змей с коварной головой и хилым хвостом, желает, кажется,
сменить кожу; однако эта новая весна, как сказал бы Ронсар,
еще не коснулась отдельных личностей: многие люди, пережившие сами себя, прозябают посреди новой Франции, точно ископаемые останки старого мира, не подлежащего восстановлению.
К числу установлений, не выдержавших проверки временем, мы отнесем завтрак, поскольку новые принципы, на которых основываются фешенебельные завтраки, полностью
опрокидывают старую систему. Если позволено нам будет высказать наше личное мнение насчет этой кулинарной моды,
мы признаемся не колеблясь, что презрение, с каким наш век
относится к завтраку, кажется нам величайшим несчастьем.
Привычки депутатов3, новые нравы, общий каприз, быть мо-

[ 93 ]
ИЛ 3/2020

1. МартенФюжье А. “Элегантная жизнь”, или Как возник весь Париж. — М.,
1998. С. 340.
2. Сенсимонийцы вместо сенсимонисты — каламбурное обозначение последователей мыслителяутописта графа де СенСимона, обыгрывающее сходство его фамилии со словом “симония” (продажа и покупка церковных
должностей). (Здесь и далее — прим. перев.)
3. Депутаты в парламенте заседали порой с утра до пятишести часов вечера — и тем отсрочивали час обеда; впрочем, чтобы они совсем не обессилели, их в палате депутатов подкармливали специально приготовляемым
бульоном.

Оноре де Бальзак. Новая теория завтрака

В

[ 94 ]

Этикет

ИЛ 3/2020

жет, нужда — эти обстоятельства нечувствительно переложили всю ответственность за пропитание на обед. Роковая система, способная лишь умножить число апоплексических ударов, поскорее истребить поголовье дядюшек и дедушек, а
светское общество сделать менее остроумным.
В самом деле, как бы скромен ни был человек в своих гастрономических пристрастиях, он не сможет удержаться от излишеств, если утоляет аппетит всего один раз в день... Посему нынче cорокалетние мужи одним махом опустошают сахарницы,
чтобы подкрепить свой бунтующий желудок; посему нынче юноши тучнеют, тускнеют, скучнеют, а шестидесятилетние старцы
мрачно покоятся на диванах, подобные удаву, переваривающему быка, и отвечают на вопросы односложно, прислушиваясь
лишь к собственному пищеварению. В какое же смятение приводит эти организмы приступ страсти!.. Физические силы не подкрепляются в течение дня четырьмя одинаковыми трапезами,
примерно так же, как должна подкрепляться палата депутатов
выборами раз в пять лет; подмога приходит к ним резко и нерегулярно (время обеда зависит от стольких случайностей); в результате являются на свет существа чахоточные, двухголовые,
безголовые и страдающие разнообразными гастритами.
Всякий, кто даст себе труд поразмыслить, согласится, что
превосходство беседы XVIII столетия объяснялось тогдашней
изумительной гастрологией1. Из этого следует, что возрождение легких ужинов произойдет быстрее, чем мы думаем. Скудость нынешних завтраков очень скоро заставит нас произвести всеобщую реформу. Стоит найтись предприимчивой
женщине, которая устроит в своем доме ужин для узкого круга,
и революция совершится, веселость наша возродится2. Зажгутся свечи, заблестят глаза и вспыхнет вдруг тот насмешливый,
легкий, глубокий ум, который сообщал эпиграмме вид признания, лишал остроты малейшего педантизма, в двух словах подводил итог происшествию, шуткой предсказывал будущее и заставлял рассмеяться двух врагов... Мы не станем сильнее любить

1. Наука о еде.
2. Обычай подавать ужин после бала, в полночь или даже позже, был отменен во время Великой французской революции; уже в начале XIX в. о царившей на этих ужинах идиллической обстановке слагались легенды; ср.,
например, во втором томе “Альманаха Гурманов” (1805) Гримо де Ла
Реньера, на который Бальзак не ссылается, но который был ему известен,
восхваление дореволюционных ужинов, где “люди родовитые, сановные,
умные и зажиточные мерялись исключительно любезностью, вкусом и изяществом; где никто не хвастал выдающимися достоинствами, ибо жизнь в
свете научала всех смирять самолюбивые порывы” (Гримо де Ла Реньер А.
Альманах Гурманов. — М., 2011. С. 305).

1. “Лицей, или Курс литературы” ЖанаФрансуа Лагарпа (1798—1804) и
постановка трагедии Вольтера “Заира” (1732) с Пьером Лафоном, который
выступал в “Комеди Франсез” уже три десятка лет, упомянуты как примеры
устарелого вкуса.
2. “Париками” называли на рубеже 1820—1830х гг. врагов всего нового в
литературе, театре и живописи. Название объясняется тем, что парики к
этому времени окончательно вышли из моды.
3. В эпоху Реставрации право избираться в палату депутатов имели только
люди зажиточные, платившие в год не меньше тысячи франков прямых
налогов.

Оноре де Бальзак. Новая теория завтрака

друг друга и меньше друг друга ненавидеть, но мы больше не будем, подобно злодеям из мелодрамы, прятать под улыбкой клевету. Всякий день в полночь мы будем объявлять перемирие и
остроумно злословить перед всеми, вместо того чтобы холодно
[ 95 ]
и плоско шептать гадости на ухо соседу. Кто откажется от подоб- ИЛ 3/2020
ной возможности?.. Но вернемся к предмету нашего очерка.
В наши дни завтрак сделался предрассудком. Кто завтракает?.. Клерки нотариусов или стряпчих да еще подрядчики;
люди из прошлого!.. Сегодня завтрак — это просто слово, но
вовсе не вещь, и тот, кто стал бы готовиться к завтраку как к
настоящей трапезе, прослыл бы человеком конченым.
Тем не менее по утрам почти все чтонибудь едят. Таким
образом, перед нами проблема, нуждающаяся в решении. Вот
что мы можем предложить.
Вопервых, если вы не желаете прослыть церковным старостой, забудьте о скатерти. Будьте уверены, что те, кто едят
завтрак на скатерти, до сих пор изучают “Курс литературы”
Лагарпа, покупают за полтора франка “Заиру”, чтобы наслаждаться декламацией гна Лафона во Французском театре, и с
удовольствием разбирают старые надписи1.
После употребления скатерти самая большая ошибка, которую можно совершить, это поставить на стол бутылку. Мода настоятельно требует, чтобы по утрам мы пили только воду. Спросить вина — значит уподобиться каменщику, старому
солдату из обоза, заслуженному профессору или кучеру фиакра... Знаете ли, до чего дошла мода в своих причудах? Потребуйте за завтраком сигару — вы вызовете куда меньшее удивление, чем если прикажете подать вина... В том чтобы
закурить в элегантной гостиной и стряхивать пепел на богатый ковер, есть даже известное роскошество... Но вино!.. Фу,
какая гадость!.. Не вздумайте ссылаться на здоровье и привычку, не прикрывайтесь потребностями своего желудка!..
Вы простонапросто распишетесь в принадлежности к классикам, к “парикам”2; одним словом, будете иметь вид не человека модного, а богача, годного для избрания в палату3. Вы

[ 96 ]

Этикет

ИЛ 3/2020

полагаете, что ваш амфитрион нальет вам в этом случае красного вина? Как бы не так! Вам ведь известно, что самая большая уступка, на которую мода может пойти ради больного, это
стакан белого, да и то из Эрмитажа или из Лиму, но ни в коем
случае не из Шампани; шампанское, а тем более шампанское
со льда, пребывает под запретом как признак самого дурного
тона до семи вечера и лишь после этого вновь вступает в свои
права. Пить шампанское утром — все равно что разгуливать
по улицам во фраке раньше пяти часов пополудни.
А сигара?.. Мы вынуждены сознаться, что многие модники
курят... Курение трубки превратилось в повальное безумие: в
Париже невозможно пройти трех шагов, не вдохнув вонючего дыма, окружающего очередного дерзкого табакоугодника1.
Эти чудовищные курильщики обдают вас своим зловонным
дыханием, причем с особенным удовольствием окуривают
женщин и табаконенавистников. Гну Манжену, объявившему
себя хозяином города, следовало бы, коль скоро палаты не
воспротивились этому нелепому притязанию, вслед за девицами изгнать с улиц также и курильщиков2. Для курения придуманы кабачки и табачни; человек, курящий на улице, употребляет во зло личную свободу. Следует заметить, что если
иные элегантные юноши и оскверняют таким образом свои
уста, то, по крайней мере, используют для этого исключительно гаванские сигары. Между испанской сигарой и трубкой, набитой той адской смесью, какой потчует нас табачный
откуп, разница так же велика, как между Тальони и плясуньями из театра Канатоходцев3. В запахе сигары есть нечто приятное, мягкое, душистое; запах трубки ужасен. Курить сигару — разврат, но постоянно курить трубку — значит
расписаться в умственном падении. Человек, способный мыслить, способный предаваться блаженным и сладостным грезам, — такой человек не курит. Трубка сообщает материальную форму мыслям глупца: он курит, чтобы занять руки.
Однако вернемся к современным завтракам и гастрономической моде.

1. В оригинале tabacolatre — еще один неологизм.
2. ЖанКлодАнри Манжен, префект парижской полиции с августа 1829 г.,
незадолго до публикации бальзаковского очерка, 14 апреля 1830 г., запретил проституткам завлекать клиентов на улицах.
3. Табак, который продавали откупщики, бравшие на это подряд у государства, считался очень скверным, в отличие от более дорогих и изысканных сигар. Знаменитая танцовщица Мария Тальони (1804—1884), выступавшая на сцене Парижской оперы, в описываемое время находилась на
пике славы.

1. В описываемую эпоху сахар стоил от полутора до двух франков за килограмм, а фунт, равняющийся примерно половине килограмма, был вдвое
дешевле, поэтому 6 франков за фунт — цена непомерная.
2. Квартал Маре на правом берегу Сены и СенЖерменское предместье
(которое светские люди нередко именовали просто Предместьем) на левом
считались отставшими от моды на несколько лет, а то и десятилетий.
Такими же устарелыми должны были казаться и сенаторы, поскольку
Сенат, созданный при Наполеоне, был упразднен сразу после его падения,
в апреле 1814 г.

Оноре де Бальзак. Новая теория завтрака

Нам уже известны два незыблемых принципа: никаких
скатертей, никакого вина. Но если вы молоды, вам прощают
употребление сигары...
Пойдем дальше.
[ 97 ]
Не вздумайте подать на стол устриц!.. от этого так и несет ИЛ 3/2020
простонародьем и кабаком. Если уж люди хорошего тона не
могут обойтись без устриц, они едут лакомиться ими в Нормандию.
Паштет из гусиной печенки, почки в шампанском, свиные
ножки, фаршированные трюфелями... — угощать всем этим все
равно что надеть галоши. Такой завтрак способны заказать
только служащие, получающие в год тысячу двести франков
жалования, хористы, церковные сторожа, люди, покупающие
билеты в партер, — одним словом, все, кому не на что жить!
Люди же, следующие правилам элегантной жизни, не едят
по утрам ни мяса, ни рыбы.
Предлагать гостям кофе с молоком — не значит совершить
ошибку; это значит выставить себя на посмешище. Эту простонародную смесь пьют одни лишь привратницы. Когда бы
даже опыт не доказал нам, что напиток этот притупляет восприятие, отягощает желудок и истощает нервную систему,
есть нечто превыше гигиены и моды — это тщеславие. Поступать, как все, — грех непростительный. Вот если сахар будет
стоить 6 франков за фунт, тогда, быть может, кофе с молоком
вновь окажется в фаворе1. Но сейчас толковать про кофе?..
От этого несет кварталом Маре, Предместьем и дряхлыми
старухами; это такая же седая древность, как сенаторы2.
Чай, правда, стоит ничуть не дороже, но — странность, не
имеющая объяснения, — пить чай считается признаком хорошего тона. В том ли дело, что аромат у него чрезвычайно тонкий? Или в том, что он обостряет чувствительность?.. Не станем углубляться в тайны моды. Мы имеем дело с догматами, в
которые нужно просто верить.
Но чем больше мы стараемся выяснить, что же такое современный завтрак, тем меньше нам это удается. Признаемся, что проблема эта кажется почти неразрешимой.

[ 98 ]

Этикет

ИЛ 3/2020

Но разве элегантная жизнь есть вещь естественная? Для
тех, кто не имеет врожденного чувства элегантности и влачит свои дни среди глухих провинциальных лесов, или для
тех, кто двадцать лет подряд стоит за прилавком и желает выбиться в люди, элегантная жизнь — наука, причем наука тем
более обширная, что она включает в себя все прочие науки и
пригождается нам каждую минуту.
Кстати говоря, очень скоро мы выдадим в свет исчерпывающее описание этой важной материи1. То будет хартия, которую всякий сможет нарушать в свое удовольствие, как и любую другую.
Итак, сегодня завтрак служит камнем преткновения для
адептов фешенебельности. Модник оценивает степень элегантности своего амфитриона, бросив взгляд на стол. Завтрак — это критерий, продром (как выразился бы гн Кузен) вашего личного совершенства2.
Коль скоро фешенебельность чуждается пищи — во всяком случае, до шести часов вечера, — следовательно, нужно
искать хитроумные способы тешить желудок, не затрудняя
его пищеварением, и предоставлять уму, не замутненному пережевыванием, полную свободу заниматься делами... Для
этой цели великим подспорьем оказываются овощи, яйца,
травы, фрукты, рис, круглые английские хлебцы.
Элегантное меню. Свежие яйца — салат — пилав3 — бретонское масло — клубника — чай — молоко или сливки — soda
water — mufflings4.
Причем все это должно быть сервировано без всякой симметрии, вперемешку, в очаровательном беспорядке. Быть может, это меню не вызывает у вас должного восхищения? Лафатер верно угадал, что лицо человека делится на три части,

1. Имеется в виду “Трактат об элегантной жизни”, который Бальзак опубликовал в том же журнале “Мода” несколько месяцев спустя, в
октябреноябре 1830 г. Рус. перев. О. Гринберг и В. Мильчиной см. в кн.:
Бальзак О. де. Физиология брака. Патология общественной жизни. — М.,
1995.
2. Виктор Кузен (1792—1867) — философ, который во второй половине
1820х гг. был в большой моде; его наукообразный жаргон служил Бальзаку
мишенью для насмешек еще в “Физиологии брака”. Впрочем, слово “продром” (предвестие), исследователи творчества Кузена в его трудах не обнаружили.
3. Во Франции того времени пилавом называли рассыпчатый вареный рис
с маслом.
4. Содовая вода (англ.); круглый хлебец (англ.; Бальзак пишет это слово с
ошибкой; правильно muffin); употребление английских слов призвано подчеркнуть сугубую модность предлагаемого меню, поскольку в это время
многие модные слова (начиная со слова “фешенебельный”) и вещи французы заимствовали у англичан.

что человек в большей или меньшей степени походит на рыбу, четвероногое и птицу1; но он не учел, что человекуптице
требуются зерновые: хлеб, рис, чечевица, маис, кофе и проч.,
что человекчетвероногое нуждается в фураже: салатах, шпи[ 99 ]
нате, цикории и проч.; наконец, что человекрыба любит со- ИЛ 3/2020
усы и пьет много жидкости. Так вот, взгляните на меню элегантного завтрака. Вы увидите, что каждая из трех природ
человека находит себе здесь подобающий легкий корм: отведав названные блюда, фешенебельный человек не сможет
сказать: “Я позавтракал”. Он просто заморил червячка — выражение, которое нынче на устах у всех, то есть у представителей юной Франции2.
За последний год чревоугодие понесло немало потерь.
Свершилась гастрономическая революция, делающая немалую честь нашей эпохе. Люди начинают презирать радости
застолья. Поскольку с каждым днем мы все острее ощущаем
превосходство ума и сильнее желаем его достичь, всякому становится ясно, как много теряла душа в этих ежедневных борениях организма с едой. Честолюбец ест мало, ученый умерен в
еде, а существу чувствительному отвратительна тучность. Между тем вы не найдете фешенебельного человека, который бы
не принадлежал к одной из перечисленных категорий. Презрение к гастрономическим наслаждениям непременно заставит французскую кухню сделать гигантский шаг вперед: ей
предстоит научиться вмещать наибольшее количество питательного вещества в наименьшие объемы, истончать материю,
придумывать новые формулы для наших трапез, сообщать говяжьему филе форму жидкую или газообразную, насыщать едока одной ложкой супа и заменять влечение к нежному птичьему мясу влечением к ценностям более возвышенным... Это и
есть прогресс. То ли еще будет.

1. О сходстве людей с животными писал художник Шарль Лебрен, чей трактат был опубликован в последнем томе сочинения швейцарского философа, создателя физиогномики Иоганна Каспара Лафатера (1741—1801) “О
способах узнавать людей по их лицам”.
2. Годом позже “юнофранцузами” начали иронически именовать ультраромантиков, но в пору, когда Бальзак сочинял свой очерк, это означало просто молодых французов, в данном случае — находящихся на пике моды.

[100]

Эдит Уортон
Взгляд в прошлое

ИЛ 3/2020

Фрагменты книги
Перевод с английского Анны Лысиковой

...К

Этикет

АК недавно приехавшая в Париж иностранка я
не только не принадлежала ни к одному из кругов, но едва о них знала и наслаждалась свободой, которую не могли себе вообразить коренные французы,
все еще привязанные к своим старым кругам, как голуби к голубятне, над которыми они уже в ту пору смеялись, но к которым попрежнему слетались.
Если бы тогда любому истинному представителю общества предместья СенЖермен задали вопрос, что же на самом
деле представляет собой парижское общество, он, вне всякого сомнения, ответил бы: “Парижского общества больше
нет — его место заняла толпа людей, приехавших Бог знает
откуда”. В знаменитой пьесе Дюмасына “Американка”, написанной, если мне не изменяет память, в шестидесятых годах,
герцог (представитель старейшей и гордой аристократии) заставил свою не менее гордую и безупречную жену пригласить
на прием его любовницуиностранку (миссис Кларксон). Герцогиня принимает гостей в салоне их старого особняка с
французскими окнами от пола до высокого потолка. Прибывает миссис Кларксон — элегантная, высокомерная и нервная. Герцогиня встречает ее просто и учтиво, затем вызывает
дворецкого и говорит ему:
— Ouvrez les fengtres! que tout le monde entre maintenant!1
В Париже, который я знала, в Париже двадцатипятилетней давности любой сказал бы вам, что те окна так и остались открытыми, и через них вошли все, что старые общественные нормы разрушаются, если уже не разрушены, а
предместье может сравниться в распущенности лишь с яр-

© Анна Лысикова. Перевод, 2020
Эдит Уортон (Edith Wharton, 1862—1937) — американская писательница и дизайнер. Перевод выполнен по изданию “A Backward Glance”. — New York ;
London: D. AppletonCentury Company, Incorporated, 1934.
1. Откройте окна! А теперь пусть все заходят! (фр.) (Здесь и далее — прим.
перев.)

Эдит Уортон. Взгляд в прошлое

маркой в Нейи. Но, вне всякого сомнения, подобные слова
звучали и сто, и даже двести лет назад, а возможно, нечто
похожее говорилось и в самых прекрасных салонах Вавилона и Ура.
[101]
Но как бы то ни было, когда оглядываешься через про- ИЛ 3/2020
пасть войны и разрушений, кажется, что все обычаи этого
милого сердцу маленького мира выстояли, хотя лишь немногие из них обладали стойкостью, необходимой, чтобы противостоять соблазнам светской жизни. И все же я помню один
забавный случай, ставший примером этой стойкости. Вскоре
по приезде в Париж мы с мужем решили поблагодарить наших старых друзей за оказанное гостеприимство и пригласили их на ужин. Все они прекрасно знали друг друга и принадлежали к одному кругу, но, будучи несведущей в рассадке
гостей и зная, что для французского общества этот вопрос
очень важен, я попросила одну приглашенную на ужин молодую даму помочь мне советом. На другой день она пришла ко
мне в полной растерянности.
— Моя дорогая, я в замешательстве! Я решила попросить
помощи у дяди, герцога де Д.
Мне было известно, что этот почтенный дворянин, в свое
время служивший послом при дворе не одной великой державы, обладал в предместье СенЖермен непререкаемым авторитетом в вопросах церемониала, и, хотя я удивилась, что
столь незначительное событие требует его участия, я с благодарностью ждала, что же он скажет. На следующий день моя
подруга передала его решение:
— Мой дядя был крайне озадачен. Он ПОЛАГАЕТ, что вам
следует рассадить гостей так... — И она передала мне план рассадки. — А еще он сказал: “Дитя мое, миссис Уортон ни в коем
случае не следовало приглашать их всех в один вечер”.
И дело вовсе не в том, что они не были хорошими или даже близкими друзьями и имели обыкновение встречаться
чуть ли не ежедневно, а в том, что разница в их положении
была столь мала и почти неуловима, что подобная задача поставила в тупик даже герцогадипломата.
Разумеется, мне понадобилось время, чтобы разобраться в
основах этого “неписаного закона”; к примеру, член академии
имеет преимущество перед всеми, уступая лишь герцогу и послу (правда, как следует поступить, если академик оказывается
еще и герцогом, я не помню); место третьего по значимости
гостя — по правую руку от дамы, которая сидит справа от хозяина; даже незнатный иностранец может обладать всеми преимуществами высокого социального положения, исключая
преимущества академика, кардинала или посла (Или все же не

[102]

Этикет

ИЛ 3/2020

может? Я совершенно не помню!), и что под маской учтивости
гость, чьи притязания остались без внимания, может годами
таить обиду. Ну а поскольку почти все правила прямо противоречили принятым в Англии, мой путь был усеян грубыми
ошибками, но изза того, что еще в юности я была хорошо знакома с небольшой группой, составлявшей теперь узкий круг
предместья, и так как я написала имевший успех роман, перевод которого, снабженный крайне лестным вступлением Бурже, только что появился в печати, мне было оказано снисхождение. В этом и заключается одно из множества различий
между обществами НьюЙорка и Парижа. В Париже невозможно представить жизнь без литературы, и тот факт, что я была
профессиональным писателем, нисколько не отпугивал моих
светских друзей, а даже наоборот — интриговал их. Если бы перед Французской академией стояла всего одна культурная задача — связать воедино общество и литературу, то эта миссия оправдала бы ее существование. Но было бы ошибкой считать,
что подобное учреждение могло бы служить тем же целям в
другой стране. Во Франции культура обладает исключительно
общественным положением, тогда как в англосаксонских странах это положение скорее можно назвать антиобщественным.
Классы и кружки во Франции разделяет политика, тогда как художественные и литературные устремления их объединяют, и
стоит двум или трем образованным французам собраться вместе, как в тот же миг возникает салон.
<...>
В свое время я прочла несчетное число книг о светской
жизни во Франции — мемуары, исторические сочинения, эссе, от СентБёва1 до Жюля Леметра2 и прочих, — и в каждой
утверждалось, что салоны исчезли навсегда, сначала вместе
со знаменитой “douceur de vivre”3 при Старом порядке, затем после падения Бурбонов, потом с закатом Орлеанского
дома и, наконец, они исчезли в тот ужасный день при Седане4. Несомненно, каждая катастрофа унесла с собой частичку аристократизма, избранности и преемственности традиционного салона, но прежде чем подошел к концу мой
первый год пребывания в Париже, я обнаружила, что мно-

1. Шарль Огюстен де Сент-Бёв (1804—1869) — литературовед и критик
эпохи романтизма.
2. Франсуа Эли Жюль Леметр (1853—1914) — критик, драматург, глава “импрессионистской школы”.
3. “Сладость жизни” (фр.).
4. Битва при Седане — генеральное сражение Франкопрусской войны, в
котором Франция потерпела сокрушительное поражение, что привело к
падению Второй империи.

1. Основа (фр.).
2. Ведь она же не хочет, чтобы ее салон опустел! (фр.)

Эдит Уортон. Взгляд в прошлое

гие некогда модные выражения все еще были в ходу, большинство старых правил соблюдались, а неискоренимая
страсть к хорошей беседе и к тому, чтобы изо дня в день видеть одних и тех же людей, в начале двадцатого века была
[103]
столь же сильна, как и во времена встреч писателейпреци- ИЛ 3/2020
озного стиля в особняке Рамбуйе. Когда я впервые приехала
в Париж, мне указали на некоторых пожилых дам с вышедшими из моды кашемировыми накидками и капотами, завязанными под подбородком, которые все еще каждый вечер
принимали у себя пять или шесть мужчин, полвека назад составлявших fondation1 их общества. Несмотря на то, что такие маленькие группы едва ли можно было назвать салонами, они строились по тем же правилам и так же могли
расширяться. Порой даже самые закрытые из них ощущали
потребность в молодой крови, и потому почтенные хранители очагов сами не раз приглашали меня.
Тем не менее классический салон, действующий салон,
был более гибким организмом. Он предполагал разумное
сочетание постоянных его членов, так называемых “de
fondation”, и новых людей. Но они строились на убеждении,
что камерность и преемственность составляют основу приятного общения. Чтобы довести его до совершенства, хозяйка
парижского салона будет неустанно присматривать за участниками своего круга, мириться со многими капризами и причудами de fondation, равно как и приглядываться к другим
кругам, которые при необходимости могут снабжать ее свежей кровью. Помню, как однажды я сказала одному своему
французскому другу:
— Как мадам А. может терпеть капризы месье Икс? Почему она продолжает приглашать его?
Он с изумлением ответил:
— Mais elle ne veut pas dеgarnir son salon!2
Такое постоянство отношений было мне особенно по душе. В Лондоне, где господствовали иной идеал и неустанная
погоня за новизной, изза потока проходящих мимо меня
новых лиц часто возникало ощущение, что я нахожусь не в
гостиной, а на вокзале. С тех пор как я освоилась в Париже,
я ощутила себя в кругу друзей, с которыми сохраняла потрясающую близость на протяжении всех лет, прожитых на
улице Варен.

[104]

Этикет

ИЛ 3/2020

<...>
Когда я первый раз переступила порог салона графини Робер де ФитцДжеймс, его окна выходили на заросший мхом и
деревьями сад особняка восемнадцатого века, стоявшего между двором и парком на улице Гренель. Через несколько лет
салон переехал в современное здание на площади Инвалидов, куда по совету старых друзей, графа и графини
д’Оссонвиль, живших этажом выше, мадам де ФитцДжеймс
перевезла прекрасную коллекцию мебели и картин восемнадцатого века. Апартаменты на улице Гренель отличались внушительностью и выходили окнами на северную сторону, англосаксонские друзья мадам де ФитцДжеймс, решив, что она
переехала изза нехватки солнечного света, поздравили ее.
На что она удивилась и ответила:
— Нетнет, я не выношу солнца. Так скучно вечно жить с
опущенными шторами.
В Европе солнце принято считать врагом хозяек, пожирателем цветных штор и обивки старинной мебели, а кремовые шелковые шторы мадам де ФитцДжеймс даже зимой,
когда солнце становилось навязчивым, были опущены. Три
гостиных, отделенные друг от друга дверьми, были настолько обычны, насколько это вообще возможно для комнат, в
которых каждый предмет мебели, каждая картина и каждое
украшение были сами по себе прекрасны, но в целом ничего не говорили о личности своего владельца. В первой гостиной цвета алой дамасской розы, сидя у камина и положив
хромую ногу на специальную подставку, мадам де ФитцДжеймс принимала своих близких друзей. Далее двери отворялись в большую комнату с диванами и креслами, обитыми
гобеленовой тканью, а на светлых стенах висели картины
Энгра и Давида — здесь гости собирались на ужин. Двери из
второй гостиной вели в маленькую комнату, уставленную
богато украшенными книжными шкафами эпохи Людовика
XV, на полках которых в нерушимом порядке стояли книги
в драгоценных переплетах, ибо мадам де ФитцДжеймс коллекционировала книги, но не читала их. Она не делала из
этого секрета, как и из прочих своих особенностей, она была одна из самых честных и непритворно скромных женщин, с которыми мне посчастливилось общаться. Свои книги она, не притворяясь, считала чемто большим, чем
украшение. Если ктото из ее гостей становился академиком, она тут же покупала его последнюю книгу и честно пыталась прочесть ее. Обычно это заканчивалось ничем, и все
ее близкие друзья не раз слышали конфиденциальный вопрос:

Эдит Уортон. Взгляд в прошлое

— Я только что прочла новую книгу тогото. Дорогая, прошу, скажите мне, это хорошая книга?
Как идеальная хозяйка, она почти не отлучалась из дома и
была близка к тому, чтобы воплотить идею о совершенной
[105]
хозяйке, которую мне поведал один завсегдатай парижских ИЛ 3/2020
салонов:
— Если женщина хочет, чтобы люди приходили к ней, она
никогда — НИКОГДА — не должна выходить из дома, — заявил он.
На мое возражение о том, что на практике парижская хозяйка столкнется с множеством трудностей на пути следования этому идеалу заточения, он с удивлением ответил:
— Но почему? Если женщина однажды твердо решила, что
больше не посетит ни одни похороны или свадьбу, то зачем
ей вообще выходить на улицу?
Действительно, зачем? И мадам де ФитцДжеймс, хотя и
не следовала этому совету по достижению совершенства и изредка выходила из дома на послеполуденный чай, обед или
ужин, все же пропустила несколько похорон и свадеб. В таких
случаях она отдавала предпочтение большим банкетам, где
еда и посуда представляли больший интерес, чем беседа. Я
уверена, что причиной тому было не чрезмерное впечатление от показного богатства других, а отсутствие какоголибо
желания вести беседу с модными и сытыми, толпа же предоставляла ей убежище анонимности, которого, казалось, она
жаждала вне стен своего дома. Порой, очень редко, она приходила к нам на ужин, и, несмотря на то что за столом к нам
присоединялись ее друзья, создавалось впечатление, что эти
маленькие неофициальные вечера смущают и утомляют ее.
Казалось, она чувствует, что должна руководить беседой, знаком указывать дворецкому, что пора подлить вина в бокалы,
перестраивать группы, на которые после обеда расходились
гости, а попытки сдержать эти порывы всегда утомляли ее, и
она, невнятно извиняясь, спешила удалиться. Как и в случае с
другими известными хозяйками салонов, которых я знала, ее
гостеприимство было сродни слепому, непреодолимому инстинкту, который едва ли хоть раз был подавлен, а если и
был, то это приносило невероятное страдание. Когда мне
приходилось видеть ее в гостях у когото, я всегда вспоминала историю об одном английском натуралисте, державшем
дома двух бобров. Однажды он отлучился на пару часов, а по
возвращении обнаружил, что дорогие его сердцу создания
построили на полу в гостиной плотину. И это как раз то, что
пыталась делать мадам де ФитцДжеймс в чужих гостиных.
<...>

[106]

Этикет

ИЛ 3/2020

Мне не терпится сбежать от почетных мест к презренному, но от этого не менее любимому уголку французской столовой — “bout de table”1. Как я уже сказала, во Франции крайне
серьезно относятся ко всему, что связано с едой, и рассадка
гостей отнюдь не исключение, по крайне мере, так было до
войны. В Лондоне даже в те далекие времена, хотя правило
приоритета для больших торжеств еще существовало (и, насколько мне известно, существует до сих пор), обеды в тесном дружеском кругу проходили в более расслабленной атмосфере, и первым забывалось правило, согласно которому
неизменно неотразимый хозяин или хозяйка сидит во главе
стола, а супруг или супруга — напротив. Во Франции все наоборот. Хозяин и хозяйка сидят друг напротив друга посередине стола (правило, которому в мое время следовали неукоснительно, чтобы создать для гостей приятное окружение),
гости же располагаются по правую и левую руку от хозяев дома, чем дальше — тем менее значителен гость, а в конце стола
сидят те, кто, кроме молодости и веселого нрава, не могли похвастаться титулом, должностью или рангом. И эти “bout de
table” были одновременно славой и позором французских
столовых: позор для того, кто считает, что заслуживает другого, более почетного места, или же злится на себя и на весь
мир за то, что еще не заслужил его, и слава хозяек, которые
жаждут принимать у себя самые блестящие умы Парижа и
знают, что самые остроумные замечания, смелые парадоксы
и пикантные анекдоты будут высказаны этой группой независимых.
Места у края парижских столов заслуживают отдельной
главы, так много знаменитых высказываний с них было произнесено и так разнообразны жизненные позиции тех, кто их
занимал. Сначала быть одним из них — одно удовольствие, да
и слыть хорошим “крайним за столом” престижно, но годы
идут, и этот человек уже готов уступить свое место молодому
поколению, а сам — пересесть на более состоятельное место.
Недавно на одном ужине я познакомилась с новоиспеченным
академиком, много лет добивавшимся и ожидавшим этой чести; он пересел с края стола прямиком на место по правую руку от хозяйки. Когда гости усаживались за стол, пожилой
“крайний за столом”, долгие годы занимавший это место,
прошел мимо новоиспеченного академика, положил ему на
плечо руку и сказал:

1. “Край стола” (фр.).

1. Смысл (фр.).

Эдит Уортон. Взгляд в прошлое

— Ах, дорогой мой Б., после стольких лет, проведенных
бок о бок у края стола, я буду ужасно скучать по своему привычному соседу!
Все рассмеялись, кроме академика, который с кислой
[ 107]
улыбкой молча расправлял салфетку, и хозяйки дома, кото- ИЛ 3/2020
рой не понравилось столь непринужденное обращение с гостем, ныне возведенным до наивысшего ранга. Забавную историю рассказывают о графе А. де Р., дворянине, известном
ярой приверженностью к своему месту за столом, право на
которое ему даровал герб, и решившем однажды, что он сидит слишком близко к краю стола. Дождавшись паузы в общей беседе, он повернулся к сидевшей рядом с ним даме и
громко спросил:
— Как Вы думаете, мадам, на этот край стола будут подаваться блюда?
Это был тот самый граф Р., который однажды, покидая
другой званый ужин, сказал одному из гостей, живущему по
соседству и происходившему из такого же знатного рода:
— Вы идете домой пешком? Прекрасно! Пойдемте вместе. Наконецто можно будет поговорить с человеком своего круга.
Мне кажется, что в те далекие дни у мадам де ФитцДжеймс по краям стола не было недовольных, ибо доносящиеся оттуда обрывки разговоров и смеха заражали оживлением всех присутствующих. <...>
Весь raison d’gtre1 французских салонов заключался в национальном понимании общей беседы. Разговоры между двумя собеседниками делают англосаксонские обеды короче и
обособляют гостей за столом и в гостиных, что в обществе,
где социальное взаимодействие — это нескончаемый обмен,
рынок, куда каждый приносит на продажу лучшее, что у него
есть, сочли бы весьма неразумным. Как часто я сама была свидетелем провала таких сделок изза присутствия английского
или американского гостя, который, возможно, мог рассказать много интересного, но изза неопытности в подобных
развлечениях “останавливал кровообращение” всего общества, сковывая своего упрямого, но беспомощного соседа неустанным диалогом!
У мадам де ФитцДжеймс мужчины всегда превосходили
женщин числом, и это помогало общей беседе. Большинство из тех немногих присутствующих женщин были старыми

[108]

Этикет

ИЛ 3/2020

подругами, de fondation, среди них было мало блестящих собеседниц, но они были умны, наблюдательны и умели слушать. Во французских салонах женщины обычно слушают, и
им это нравится, поскольку они любят хорошую беседу, а богатый опыт общения учит их улавливать каждый намек, и,
если потребуется, перевести разговор на другую тему. Способность слушать чутко и внимательно — один из величайших талантов француженок, который создает прекрасную
основу для мужской речи. И сказать, насколько хороша была такая беседа, может лишь тот, кто хоть раз бывал в салоне мадам де ФитцДжеймс. Почти все гости прекрасно знали
друг друга, смело и безошибочно могли подключиться к разговору в любой момент, и каждый мог привнести в него
чтото стоящее.
<...>
Хозяйкой французского салона могли двигать честолюбивые замыслы самого разного толка: она могла создавать его
как салон политический, литературный и художественный
или же более светский, хотя такие салоны вряд ли стоит упоминать, и, уж во всяком случае, они не заслуживают отдельного рассказа. Тем не менее перед каждой хозяйкой, которая
решила открыть политический салон, вставала угроза, что ее
посетителям будет скучно, а самое скучное — все, что посвящено производству в академики, индустрии, безраздельно захватившей умы многих французских женщин. Не все могут
удержаться от того чтобы добавить интриги мира политики
или Академии в общественный коктейль, но величайшее искусство заключается в том, чтобы при смешивании ингредиентов ни один не преобладал над другими, после чего всю
композицию следует украсить непринужденными нотками
новизны. Путешественники, предложенные в качестве такой
приправы, не должны быть людьми случайными и многочисленными, они так или иначе должны представлять интерес и,
что немаловажно, гармонично сочетаться с fondation коктейля. Описывая французское общество, не грех позаимствовать
образы французской кухни, ведь при создании суфле или салона главенствуют схожие принципы, и крайне важна тщательность.
<...>
Ту компанию прекрасных людей разлучила война, а за войной
последовала смерть, и теперь воспоминание об этих людях кажется таким далеким, будто родилось оно еще в прошлом веке, и я с благоговением задерживаю взгляд на фотографии
приятной комнаты, отделанной серыми панелями, на кото-

рых висят картины, где стоят кресла, обитые выцветшей гобеленовой тканью. Я вижу, как между гостями, опираясь на
трость, неспешно проходит мадам де Фитц-Джеймс. Она наблюдает, подстегивает, включается в разговор, подводит к го[109]
ворящим новых собеседников, строит и перестраивает свою ИЛ 3/2020
плотину, но при этом никому не мешает, потому что, даже когда она не понимала смысл разговора, ей всегда удавалось свести друг с другом правильных людей, наполнить комнату
столь гостеприимной атмосферой, что даже ее промахи усиливали всеобщую легкость и добродушие.

Чувствовать себя парижанином
[110]
ИЛ 3/2020

Луи-Себастьян Мерсье
Картины Парижа
Очерки из книги
Перевод Елены Морозовой

Чем парижанин отличается от жителя
Лондона
РАВЫ и характер двух соседних народов, постоянно
соперничающих на стезе гения и славы, являют разительные контрасты, способные пробудить их любопытство и послужить совершенствованию их обычаев. Они
могут обогащать друг друга своими открытиями и, неутомимо соревнуясь, оспаривать друг у друга как первенство в области искусств, так и высокую честь служения и оказания услуг человечеству. Предубеждение, отдалявшее их друг от
друга, начинает развеиваться благодаря прогрессу философии, усмиряющей ярость, вызванную политическими заблуждениями; и, возможно, недалек тот час, когда каждый из
них примирится с мыслями, которые сегодня кажутся ему недопустимыми.
Никогда еще природа не запечатлевала столь резкого различия между двумя соседними нациями. Ей угодно было установить духовную несхожесть, способную удивить любого, кто
привык размышлять. Пока добираешься от Кале до Дувра,
все изменяется настолько, что сами различия начинают противоречить друг другу.
Философский ум, для которого слава рода человеческого
всегда превыше славы отдельной нации, неизменно стремится занять позицию гдето посредине, дабы, уравняв преимущества и недостатки обеих наций, не выносить вердикт о

Н

© Елена Морозова. Перевод, 2020
ЛуиСебастьян Мерсье (LouisSеbastien Mercier, 1740—1814) — писатель,
драматург. Перевод Contraste des Parisiens avec l’habitant de Londres и Fat, fatuitе
выполнен по изданию “Tableau de Paris”. T. 2. — Paris: Mercure de France,
1994.

Луи-Себастьян Мерсье. Чем парижанин отличается от жителя Лондона

том, кому принадлежит превосходство. Он призвал их разумно обмениваться полученными знаниями — занятие вполне
достойное, способное возвысить до истинного величия, никогда не произрастающего на кровавых полях сражений.
[111]
Мудрый и прозорливый ум мог бы подняться и еще выше, ИЛ 3/2020
недвусмысленно заявив о возможности скорого заключения
нового альянса, устойчивого и исключительно выгодного для
обоих народов — альянса, на который только бесцеремонные
политики, рабски мыслящие устаревшими образцами, посмотрят косо.
Эти близорукие политики не замечают, что все разъясняется, все меняется вокруг них, и что сегодня насущным требованием, продиктованным прогрессом просвещения, является сближение.
Когда философ читает историю, он без труда приходит к
убеждению, что до сих пор нации поступали в основном так,
как поступать не следовало.
Сумей англичане и французы при более частом общении
совместно изучить свои характеры, они бы ослабили вековую
ревность, не позволявшую разглядеть их истинные интересы; возжажди они полного согласия и забвения разности мнений, они бы живо почувствовали, что их взаимная неприязнь
не имеет ни основания, ни повода, а потому с легкостью может исчезнуть без следа, ибо рождены они, чтобы объединять и преумножать свои познания, и, ежели дозволено так
сказать, наслаждаться своим естественным превосходством
над другими нациями Европы.
Этого вероятного, по мнению философа, союза втайне
желают многие дальнозоркие и благородные политики, поскольку он смог бы объединить достижения обеих сторон в
образовании и, подавая благотворный пример введения удачных новшеств, создать всеобщее изобилие.
Если английская нация в целом обладает преимущественным стремлением к скромной жизни, простоте нравов и благонравным домашним добродетелям, то только от французов
зависит обрести такое же счастье, отдав предпочтение комфорту и достатку перед утомительной и смехотворной роскошью, именуемой расточительностью и не имеющей ничего
общего с подлинными удовольствиями.
Таким образом, мы можем перенять многие мудрые обычаи нашего почтенного соседа; но только изучая его непредвзято и с желанием содействовать общественному благу, мы
достигнем того чудесного разнообразия изобретений и улуч-

[112]
ИЛ 3/2020

шений, которые столь приятно удивляют иностранцев, высаживающихся в Англии.
Несмотря на всю нашу сноровку, приходится признать,
что у нас физический труд, экспериментальная философия,
искусность в ремеслах и мануфактуры еще не достигли уровня совершенства наших соседей. Счастливо отечество, где
правительство способно по справедливости уравновесить и
примирить подчинение законам и человеческое достоинство! Так пусть же этот народ, переживший грозный кризис, во
время коего он явил пример удивительного умения достигать
целей, откроет соседям доступ к своим богатствам, знаниям и
искусствам и удвоит их, обменяв их на богатства наши! Тогда
настанет счастливое время, когда каждая из двух наций наконецто станет наслаждаться своими исконными преимуществами, иначе говоря, всеми теми, коими наделяет ее положение, ее законы и ее гений.
Дамы уже носят шляпку, именуемую “союз Франции и Англии”. И этот новый головной убор гораздо важнее и значит
гораздо больше, чем множество дипломатических усилий.

Фат, фатовство

Чувствовать себя парижанином

Ф

АТсудейский еще больший фат, чем фатдворянин.
Кто бы мог подумать, что нынешний фат стал брюзгливым мизантропом, выражающим величайшее презрение к роду человеческому? Он был бы еще и въедливым до необычайности, ежели бы имел к тому талант. Его память
больше не обременена ворохом новых слов, названиями тканей, приправ, вин, лошадей, собак, драгоценностей и экипажей; он молчалив и холоден. Этим он как бы сообщает всем,
что занят чемто очень важным.
Фатовство берет начало при дворе, однако оно там не развивается, ибо придворный остерегается явить даже собственную гордость, живущую у него в душе; фат же хочет копировать
придворного — и вот уже повсюду мы видим лицемерие и притворство. А наш фат заявляет в городе: “Я приехал из деревни”. — “А, так вот почему вы такая редкая и диковинная птица;
однако с чего это вы вдруг решили сделаться невидимкой?” —
“Оттого что мы поднимали крупного зверя”.
Дурачества парижан обычно так быстро забываются, что
их можно сравнить с беззаботными тенями, стремительно
тающими, подобно картинам из тумана. Зубоскальство ис-

1. ЖанЖозеф Ваде (1720—1757) — французский поэтпесенник и драматург, первым введший во французскую поэзию простонародные выражения. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Маленькими домиками (petites maisons) обычно именовали частные
дома, которые вельможи содержали для любовных утех; располагались
такие дома в парижских предместьях.

Луи-Себастьян Мерсье. Фат, фатовство

чезло вместе с дневными девицами для услад; задаваемый рыночными торговками тон, которому еще недавно подражал
Ваде1, больше не в моде. Изпод пера авторов больше не выходит божественных страниц.
[113]
Надобно предупредить немцев, что петиметров, порхаю- ИЛ 3/2020
щих от ложи к ложе, больше не видать, и некому корчить рожи в дырку в занавесе, бегать по театру и приставать к актрисам в фойе. Никто больше не скандалит с кучерами фиакров.
И не выстраивается частоколом возле дверей театров, чтобы
потом, согнувшись в три погибели, вволю покритиковать
ножки дам, выходящих из экипажей. Сегодня этим развлекаются секретари прокуроров; также надобно им напомнить,
2
что маленькие домики утратили свою загадочность, а интимные ужины устраивают запросто дома.
Я сожалею о тех временах, когда люди благородного происхождения не умели читать. Сегодня они обсуждают все: любой маркиз разговаривает не хуже, чем мог бы писать монахбенедиктинец из конгрегации святого Мавра.
Людовик XIV говорил своему внуку Филиппу V, отбывающему в Испанию: “Не подавайте виду, что вас раздражают диковинные субъекты, которых вы увидите в Мадриде; не смейтесь над ними”. Это и есть дух нации, ясно запечатленный в
словах ее повелителя. Иначе говоря, сказанное означает, что
ни одеваться, ни ходить, ни вести беседу не умеют нигде, кроме как в Версале; но все же попытайтесь смириться с этими
испанцами, ведь вам предстоит ими править.
Мишурный блеск, изящество в движениях, крупица ума и
непомерная надменность — вот сущность нынешнего фата.
Одним он кажется на удивление приятным, другим же — на
удивление бестолковым. О необычайно любезном обществе
он отзывается с превосходством и поразительно хладнокровно; он всех почитает за уродцев, кроме самого себя.
Фат не понимает, почему каждый день все только и толкуют, что о знаменитых художниках, о тех, кто отличился в науках и искусствах, — и никто не считает нужным говорить о нем.
Однако самые чудные фаты встречаются среди придворных аббатов: они всегда страдают мигренью, носят кружев-

[114]

Чувствовать себя парижанином

ИЛ 3/2020

ные брыжи и шелковые сутаны и передвигаются нарочито
мелкими шажками. Они тихим голосом разглагольствуют о
своей влиятельности; не желая казаться ни философами, ни
святошами, они настолько самолюбивы, что жаждут получить все виды отличий, — однако это самые бесполезные существа из тех, кто прозябает в Версале.
Фаты встречаются и среди писателей; поначалу они воскуряют друг другу фимиам, называют друг друга гениями, коих
скупо и с великим трудом рождает природа. Семьвосемь месяцев под одной крышей их еще можно вытерпеть, по истечении же этого срока начинаются размолвки; доблестные гении принимаются сносить головы колоссам, коими они себя
возомнили, и называют отныне друг друга не иначе как пигмеями.
В чем заключается честолюбие такого фата? Чаще всего
он стремится вызвать неуместное восхищение у нескольких
пошлых личностей.
Философ, очутившийся в толпе гордецов с раздутым самомнением, иногда полагает себя обязанным принести жертву
причудам и условностям общества. С его стороны это большая ошибка, невыгодная даже самому обществу; ибо кто должен первым остановить лавину глупых привычек, если не философ? Кто отважится сойти с торного пути, если не тот,
кого почитают за знания и нравы?
Почему у философа, дерзающего бросить вызов тирании,
недостает мужества? Он боится насмешки, этого невидимого,
но убийственного оружия света; но когда наконец люди, утомленные собственными предрассудками, отбросят самые деспотичные предубеждения, они удивятся, почему до сих пор никто не осмелился покуситься на их мнимые умозаключения?
До какой степени можно пренебрегать модой? Вопрос существенный.
На место нашей учтивости пришла лукавая ирония: комплимент подменяется лукавством. Условились, что можно
вредить как угодно, лишь бы в лицо говорилось только лестное и приятное. Так принято в приличном обществе; в сущности, порочность никто не осуждает, главное соблюдать правила вежливости.
Мы утаиваем дошедшие до нас недостойные слухи, поскольку прошло то время, когда двусмысленное слово или неосторожный жест требовали крови. Мы говорим не то, что
думаем, и открыто мстим тем же оружием слова, коим нас ранили.

Когда схоластика еще была в почете, велись диспуты, где
одни выступали за, а другие против. Сегодня, когда в фаворе
эпиграмма, мы перескакиваем с пятого на десятое, ибо осмысленная и связная беседа кажется невыносимой.
[115]
Прежде говорили: врет как лакей. Это означало, что лю- ИЛ 3/2020
ди, занимающие определенное положение, не лгут. Сегодня
такие люди бесстыдно расточают пустые обещания!
Коль скоро истинная учтивость заключается в умении
мыслить, то какова же учтивость наша? Несмотря на свое двуличие, она является неотъемлемой частью светского общения, так что никто в ущерб себе не намерен докапываться до
истины.
Недавно было сделано роковое открытие: обнаружено,
что желание заслужить достойную репутацию является предрассудком. И кто подал нам такую разрушительную мысль?
Насмешка, которой современный фат сумел подменить добродетель, и чаще всего эта насмешка является порождением
чьейто остроты.

[116]
ИЛ 3/2020

Альфонс Карр
По каким признакам можно
узнать парижанина?
О равенстве в Париже
Перевод и вступление Веры Мильчиной

Альфонс Карр — писатель и журналист, автор многочисленных романов и
сатирического журнала “Осы”, который он единолично выпускал в течение
десяти лет (1839—1849). Юмористический и сатирический талант Карра
выразился, в частности, в мелких очерках, которые он написал для первого тома двухтомника “Бес в Париже”, выпущенного в 1845—1846 годах издателем Пьер-Жюлем Этцелем. Для этого сборника издатель придумал
“рамку”: Сатана отправляет беса Фламмеша в Париж, чтобы тот рассказал
ему о парижской жизни; Фламмеш очень скоро заводит во французской
столице многочисленные знакомства, в том числе среди литераторов, и, закружившись в вихре парижской жизни, просит новых друзей помочь ему
обеспечить Сатану требуемыми отчетами; большая часть вошедших в сборник текстов опубликована под рубрикой “Почтовый ящик беса”. В их число входят и публикуемые очерки Карра.

По каким признакам можно узнать
парижанина?

Чувствовать себя парижанином

Н

Е всякий, кто проживает в Париже, может считаться
парижанином. Ни в коем случае не считайте парижанами тех людей, которых вы встречаете на морских
курортах и от которых слышите: “Ах Париж! Ох Париж! Нет
в мире города лучше Парижа! О мой Париж!” и проч.
С таким восторгом люди говорят только о вещах чаемых
или утраченных — но не о тех, какими обладают в данное время.
Быть парижанином — все равно что быть остроумным или
здоровым; остроумцы и здоровяки не сознают своего счастья.

© Вера Мильчина. Перевод, вступление, 2020
Альфонс Карр (Alphonse Karr, 1808—1890) — писатель и журналист. Перевод Signes pour reconna{tre le Parisien и De l’Egalitе ` Paris выполнен по изданию
“Le Diable ` Paris”. T. 1. — Paris: J. Hetzel, 1845.

Настоящий парижанин не любит Париж — но ни в каком
другом месте жить не может.
Рыба не радуется тому, что плавает в реке, — но выбросьте
ее на берег, и она умрет.
[117]
Парижанин часто проклинает Париж — но надолго из не- ИЛ 3/2020
го не уезжает.
Два парижанина узнают друг друга — и сходятся в Дьеппе,
как сошлись бы два француза в Сибири.
Однако они не станут оглашать окрестности сожалениями
о разлуке с Парижем: они твердо знают, что очень скоро туда
вернутся. — Напротив, они будут восхищаться всем, чем угодно, будут поздравлять вас с тем, что вы живете в провинции,
завидовать вашей счастливой участи — после чего уедут восвояси.
Парижанин путешествует так, как другие ныряют: один
проводит под водой полминуты, другой целых две — но на
большее не хватает никого.

О равенстве в Париже

Альфонс Карр. О равенстве в Париже

П

АРИЖАНИН вообще живет, как может, но в некоторых вещах должен жить еще и как принято. После нескольких переворотов нижние классы завоевали право казаться равными другим; они завоевали право на равенство в расходах — но не в доходах.
В Париже на улице, на балу или в театре все кажутся богачами. Но коекто, а говоря откровенно, большинство, платит
за этот показной блеск множеством нешуточных лишений,
которые эти люди сносят безропотно, поскольку не способны ничего изменить, но делают вид, что выбрали эту участь
добровольно.
Модный наряд и умение казаться есть вещь необходимая;
жилье и еда — вещь излишняя. Именно это излишнее люди
кромсают и урезывают до степени невообразимой.
Чиновник с жалованием тысяча восемьсот франков в год
обязан носить такое же платье и такую же шляпу, что и человек с годовым доходом в шестьдесят тысяч ливров, — он обязан курить такие же сигары по четверть франка за штуку.
Даже рабочий не соглашается больше носить тот удобный
и живописный наряд, который долгое время считался принадлежностью определенных ремесел.
Плотник уже не осмелится в воскресенье выйти на улицу, как прежде, в широких панталонах и синей бархатной
блузе. Он почитает себя обязанным облачиться во фрак

[118]

Чувствовать себя парижанином

ИЛ 3/2020

или, по крайней мере, в редингот из черного сукна; он обязан иметь часы; они могут быть сделаны из какого угодно металла, но цепочка и ключ, две вещи, которые видны посторонним, должны быть из золота, а ключ — только такой, как
у Брегета.
Полагаю, что исчезновение особых нарядов для каждого
ремесла — утрата весьма прискорбная. Этот обычай способствовал введению своего рода закона против роскоши, повиноваться которому было вовсе не стыдно.
Тот чиновник с жалованием в тысячу восемьсот франков,
который почитает себя обязанным на улице казаться богатым, дома сидит на хлебе и воде, а воду эту под покровом ночи сам приносит из городского фонтана.
В провинции такие штуки не удаются. Ваши соседи прекрасно знают, сколько у вас земли и домов, сколько приносит
вам ваша должность или ваше ремесло, — обмануть вы никого
не сможете.
Другое дело Париж; в Париже человек съедает на улице
Арфы обед меньше, чем за один франк — или прячет в кармане ржаной хлебец и, отламывая от него кусочки, украдкой отправляет их в рот, делая вид, что чешет нос или поглаживает
усы, — а потом, вооружившись зубочисткой, отправляется на
бульвар Итальянцев и прогуливается перед “Парижским кафе”, вызывая зависть прохожих, тогда как на самом деле он
достоин их жалости.
По этой причине самые надежные спекуляции — это продажа предметов роскоши задешево. Такие вещи, как башмаки
вроде сапог или рубашки из сурового полотна, к которым приделаны воротничок, жабо и манжеты из батиста, идут нарасхват. Многие люди не умирают с голоду лишь благодаря разнице в цене между этими предметами мнимой роскоши и
предметами роскоши настоящими, которые бедолаги вынуждены были бы покупать на последние деньги, не будь на свете
этих удачных подражаний.
Такие парижане предпочли бы есть суп без масла, но зато
серебряной ложкой, когда бы добрые люди не изобрели мельхиор, или немецкое серебро, и проч.
Именно этим объясняется та тщательность, с какою большинство парижан охраняют от посторонних глаз свое жилище. Если вам нужно обсудить с парижанином какоенибудь
дело, он скажет вам, что уходит из дома очень рано, а возвращается очень поздно, что дома его не застать и проч.;
парижане предпочитают назначить вам свидание в саду ПалеРояля или в пассаже Оперы. Все дело в том, что денди проживает в мансарде на шестом этаже — в комнатенке, за кото-

рую не платит уже полтора месяца, — что спит он в гамаке, а
свечу вставляет в пустую бутылку.
Есть люди, которые скорее сделают вид, что отобедали в
“Парижском кафе”, чем в самом деле пообедают в заведении
[119]
более скромном.
ИЛ 3/2020
Чтобы добиться своего, но не потратить много денег, они
ссылаются на эксцентрическую простоту вкусов — они, де, любят только вареную говядину. Я знаю одного чудака, который
с мужественным упорством последние десять лет утверждает,
что здоровье не позволяет ему пить вино.
Самое любопытное в этих героических потугах казаться
богатым заключается в том, что они могут привести только к
двум результатам — кроме, конечно, необходимости вести существование самое бедственное: если вам удается ввести окружающих в заблуждение, они вам завидуют, если не удается,
они над вами потешаются.

[120]

Клод Говар,
Ален Корбен

ИЛ 3/2020

Чувствовать себя
парижанином
Перевод Ирины Дмоховской

Чувствовать себя парижанином

Что следует подразумевать
под понятием “город”? В какой степени крепостные стены, бульвары и — в наши дни —
окружная дорога помогают
представить себе границы того, с чем предстоит себя идентифицировать? Понятие границ со временем несомненно
эволюционировало. В наши
дни окружная дорога производит скорее отрицательное
впечатление, в общем представлении она не вписывается
в образ города и, естественно,
не способствует любви к нему,
хотя в целом отношение к ней
неоднозначно. Тогда как во
времена Средневековья каждая община строилась именно
в границах своего города. В
эпоху ФилиппаАвгуста, ближе

© Iditions de la Sorbonne, 2004
© Ирина Дмоховская. Перевод, 2020
Клод Говар (Claude Gauvard,
р. 1942) — историкмедиевист.
Ален Корбен (Alain Corbin,
р. 1936) — историк. Перевод Se
sentir parisien выполнен по изданию “Htre Parisien”. — Paris:
Еditions de la Sorbonne, 2004.

к 1200 году, появляется определение civis parisiensis, то есть
парижских граждан. В административных текстах и летописях употребляются два выражения — omnes cives parisienses
(все парижские граждане, то
есть вся их масса) и populus
parisiensis (парижское население). Слово “население” употребляется тут в довольно туманном смысле, не связанном
ни с какой специфической социальной категорией. Между
тем, царствование ФилиппаАвгуста (1180—1223) — это
ключевой период в развитии
города. На правом, а затем и
на левом речном берегу появляются стены, основные перекрестки замощены. Выстроен
ЛеАль, кладбище Невинных
обнесено оградой, отделяющей мертвых от живых. Таким
образом создано некое городское пространство. Позволяет
ли это жителю чувствовать себя парижанином? Несомненно, ведь теперь все могут наглядно представить себе то,
что тексты позднего Средневековья именуют “честью города”. Свой вклад в это вносит

ждый вырабатывает свою собственную
“эмоциональную
географию”. Она не похожа на
впечатления туриста или провинциала, прибывшего в Париж с визитом, она — плод собственного опыта. И вот на
почве этого ограниченного
пространства и усвоенного
опыта рождается ощущение “я
парижанин”. В любом случае,
это ощущение никак не связано с необходимостью перемещаться по всему городу, и те,
кто изза работы или жилья
вынуждены передвигаться в
разных направлениях, не чувствуют себя большими парижанами, чем жители, не удалявшиеся от своих домов на
протяжении нескольких поколений.
Говоря о равнодушном отношении к городскому пространству в целом, следует все
же признать, что и тут бывают
исключения. Речь идет о неких ключевых моментах, которые вызывают у людей объединяющее всех чувство привязанности к городу. Особенно
это проявляется в таких известных местах, как Ратушная
площадь, путь от площади Республики до площади Нации,
Пантеон, в дни важных событий — выборов, профсоюзных
и иных демонстраций, праздников. На протяжении веков
это доказали, например, похороны Виктора Гюго, перенос
в Пантеон праха Жана Мулена, матч на кубок мира по футболу. Когда огромная толпа
движется по символическим
местам столицы, кажется, что
эта толпа, как могучая волна,
покрывает все городское пространство. Так было и при
Старом порядке, хотя симво-

[121]
ИЛ 3/2020

Клод Говар, Ален Корбен. Чувствовать себя парижанином

как король, так и жители,
очень быстро осознавшие, что
живут в столице королевства.
Парижанин пребывает в особом, исключительном месте —
отсюда и немедленно появляющееся чувство превосходства. Но все далеко не так просто. Привилегированное положение парижан отнюдь не
освобождает их от распрей и
конфликтов, идентичность
формируется и благодаря конкуренции. Для Средневековья
характерны жестокие схватки — между прелатами (каждый требует свою долю городского пространства), между
королем и его представителями, между парижским прево и
сеньорами — за право надзора
над путями сообщения и объединения разных кварталов. В
ходе этой борьбы город постепенно строится. В более позднюю эпоху и в наше время конкуренция между разными районами продолжается, но парижане уже не стремятся прийти
к единому мнению. Они больше не могут справиться с городским пространством. Город вышел за свои пределы, и
хоть река попрежнему украшает его, а также играет важную роль в экономике, она
скорее разделяет, чем объединяет.
Даже самый типичный парижанин не чувствует причастности ко всему городскому
массиву: для него это и невозможно, и нежелательно. Парижанин более или менее осознанно выбирает лишь определенные места; ему незачем знакомиться со всем городом, куда приятнее бродить где заблагорассудится. Так постепенно,
ценой терпения и усилий, ка-

[122]

Чувствовать себя парижанином

ИЛ 3/2020

лами тогда служили другие
места — холм Святой Женевьевы и собор Парижской Богоматери — и другие праздники,
как праздник Тела и Крови
Христовых. Историки много
писали о сплоченности, порождаемой шествиями. Такая
сплоченность действительно
существовала, и во всех рассказах об этих процессиях непременно подчеркивается,
что в них участвовали все слои
населения — клирики и светские люди, богатые и бедные,
старые и молодые, мужчины и
женщины. Но не будем преувеличивать значение ритуалов.
Возникающая в процессиях
сплоченность имела свои пределы. В современную же эпоху
участие в шествии на празднике Тела и Крови Христовых
свидетельствует прежде всего
о слиянии со своим приходом,
а его границы далеко не всегда
совпадают с границами квартала и тем более улицы.
Между тем в первую очередь именно на улице люди
встречаются взглядами, именно здесь формируется чувство
собственного достоинства.
Улица — первый элемент идентичности. В таком случае насколько привязанность, которую парижанин чувствует к
своей улице, совместима с
привязанностью ко всему городу и может ли человек, ощущая причастность к какимто
ограниченным зонам, утверждать, что чувствует себя парижанином? Верит ли он рассказам, авторы которых начиная со средневековых летописцев ни словом не обмолвились об улице, но постоянно
возвеличивали город? Несомненно, основной целью этих

авторов было воспеть Божью
и королевскую славу, поэтому
они подчеркивали значение
таких известных всем мест,
как королевский дворец, сады,
СенШапель и т. п. Если парижанин всему этому верит, возможно, и сам историк верит,
преувеличивая тем самым
роль привязанности ко всему
городу.
Обратимся к прошлому:
поможет ли оно определить
парижскую идентичность? За
время существования города
через него прошли толпы, он
поглощал их, а затем губил.
Можно ли отыскать свои корни в некрополе, сохраняющем
одну общинную память? В
Средние века эту роль частично играло Кладбище Невинных, где в общей яме смешивались кости разных людей, а на
стенах в назидание живым
изображалась начиная с ХV века Пляска смерти. В наши дни
кладбище ПерЛашез с ухоженными индивидуальными
могилами удовлетворяет спесь
живых, но нисколько их не
объединяет. Парижские покойники разделяют участь
всех прочих мертвецов — их
отбрасывают как можно дальше от центра города. Правда,
некоторые, самые “удачливые”, оказываются на квартальных кладбищах, тем самым общая память дробится
еще больше. К тому же еще
многие парижане в старости
или выйдя на пенсию уезжают из Парижа и умирают за
его пределами. Так что смерть
и ее культ никак не способствуют ощущению “я парижанин”.
Бывает, что парижанином
чувствуют себя на краткое вре-

были знакомы эти места, эти
кварталы и все то, что создает
их своеобразие. Из потока
времени выделяются лишь отдельные мгновения, и еще
ночь, словно ощущать себя парижанином — значит жить в
перевернутом мире. <...> Для
парижанина как бы устанавливается особый ритм жизни,
где четких правил смены дня и
ночи больше не существует.
Итак, время и пространство мало связаны с конкретными судьбами. Они способствуют становлению определенного человеческого типа, то есть
парижанина, который, по мнению Алена Корбена, формируется в первой половине ХIХ
века. В эту эпоху образ парижанина вырисовывается в результате взаимодействия трех факторов — так называемой панорамической литературы, исследований социального характера и художественной литературы. По мнению Корбена, именно в панорамической
литературе отразились в первую очередь характерные типы того времени. “Книга Ста и
одного”, “Пустынник из квар1
тала Шоссе д’Антен” , “Французы, нарисованные ими сами2
ми” , десятки “Физиологий” —
все эти издания, вышедшие в
эпоху июльской монархии,

1. Сборник сатирических очерков о парижской жизни, составивших 5 томов (1812—1814). Его
автор Этьенн де Жуи (1764—
1846) — французский драматург,
либреттист и журналист. (Здесь и
далее — прим. перев.)
2. Коллективный сборник (1839—
1842), содержащий 400 очерков,
посвященных
повседневной
жизни французов.

[123]
ИЛ 3/2020

Клод Говар, Ален Корбен. Чувствовать себя парижанином

мя. Или не имея счастья родиться в Париже. Можно даже
ощущать себя парижанином,
будучи иностранцем или живя
за границей, как показывает
убедительный пример некоего
старикакалифорнийца, желающего вновь увидеть Париж. “Подумать только, я парижанин, но никогда не видел
ни Эйфелеву башню, ни мост
Александра III!” Он вовсе не
хочет, чтобы его похоронили
в Париже. Ему достаточно вести себя, как жители столицы,
и настолько проникнуться ее
духом, чтобы посторонние наблюдатели могли сказать: “Вот
настоящий парижанин!”.
Итак, в формировании
идентичности роль фактора
времени неоднозначна. Несомненно, речь идет о долгом
периоде, в котором выделяются некие мифические ориентиры. <...> При Старом порядке это чувствовалось еще сильнее: средневековые летописцы приписывали парижанам
происхождение от спасшихся
после войны троянцев, позже
жители Лютеции с гордостью
называли себя галлами — это
было в эпоху, когда им угрожали гунны, а спасла их невинная девушка, cвятая Женевьева. Долгая история Парижа отличалась многими славными
делами, и парижане невольно
чувствовали себя причастными к героическому прошлому.
Но парижское время также
быстротечно, прерывисто, и
эта непоследовательность, которую мы наблюдаем, например, у Патрика Модиано, способствует ощущению идентичности. Память словно бы исчезла, осталось одно неясное
впечатление: нам всю жизнь

[124]

Чувствовать себя парижанином

ИЛ 3/2020

отобразили множество персонажей, повлиявших на общественное сознание. И первое место среди них занимают парижанин и парижанка. Одновременно и социальные исследования сосредотачиваются на
Париже, и эта, пока еще эмпирическая, социология претендует на научный анализ. В плане характеристики разных человеческих типов результаты
весьма скромны, но заслуживают внимания портреты типичной проститутки и мусорщика,
созданные ПараномДюшат1
ле . Наконец, художественная
литература тоже чувствует себя призванной описывать социальную действительность —
ни в какой другой момент истории романы не влияли столь
сильно на общественное сознание. А Париж, как известно,
занимает в них значительное
место, особенно у Бальзака.
<...>
Как относится парижанин
к другим? Другие — это прежде
всего те, кто живет в провинции, а они априори принадлежат к низшей категории. Чувствовать себя парижанином —
значит быть частью столицы,
существовать в центре, откуда
исходит все. Еще Мишле в своей “Картине Франции” отмечал, что как директивы власти, так и новости, слухи, моды, культурные модели — все
идет из Парижа. И парижанин
считает, что причастен к это-

1. АлексисЖанБатист Паран-Дюшатле (1790—1836) — французский врач. Будучи президентом
Совета оздоровления Парижа,
много занимался вопросами гигиены.

му центробежному движению.
В его глазах провинция стоит
гдето на низшей ступени. Это
один из лейтмотивов художественной литературы ХIX века: Париж соблазняет и в то
же время пожирает провинцию.
Близость к власти порождает определенные иллюзии,
вплоть до того что новый парижский житель как бы забывает о своем происхождении.
Сделался парижанином — и
перестал быть овернцем, бретонцем или савояром. Такое
превращение характерно в основном для мужчин. С одной
стороны, метаморфоза происходит прежде всего в воображении. С другой, человек привыкает к городу и усваивает
его правила игры. Но опыт
подчас оказывается весьма
тяжким. <...>
Почему? Очень уж велик
разрыв между Парижем и провинцией. Один из убедительных примеров — суждения
Теодора Леклера, наблюдавшего провинциальное общество Ньевра. “Еще хорошо, — пишет он, — когда они способны
разговаривать хотя бы о пустяках”. Суровая оценка показывает, что разница в культурном уровне (подлинная или
воображаемая) может ощущаться как непреодолимая.
Чтобы вас признали парижанином, нужно уметь поддержать “парижский” разговор.
Как известно, парижский
мальчишка за словом в карман
не лезет! Нужно понимать коды и крики города, язык населения. В фильме “Идиот в Париже” персонаж, сбежавший
из парижского пригорода и заблудившийся на берегу Сены,

Эти трудноуловимые отношения индивидуума, города и
всех прочих людей формируют сознание парижанина. В
какой бы социальной среде
столичный житель ни пребывал, он чувствует свою принадлежность к элите. И жестоко
критикует вновь прибывших,
которые тем самым обречены
на большее или меньшее одиночество. А избранные, те,
кто сумел влиться в общество,
убеждают себя, что должны
следовать определенным нормам поведения. Они приспосабливаются к своеобразному
ритму жизни, о котором говорилось выше. Предаются раз-

1. В его границах (лат.).

ным неумеренным страстям,
меняют взгляды. Многие историки отмечали, что в ХIХ веке
изменился статус наблюдателя, словно бы впавшего в необычную субъективность. Чувствовать себя парижанином —
значит принять всякие новшества в еде, суметь ориентироваться и жить в изменившейся
звуковой среде, в обстановке,
до предела насыщенной образами и шумами. И в то же время уметь выставить себя на
всеобщее обозрение — во время воскресной прогулки, на
террасе кафе, на выставке, даже при встрече с проституткой. Чувствовать себя парижанином — значит чувствовать
себя частицей толпы, выставляющей себя напоказ перед самой собой.

[125]
ИЛ 3/2020

***

Мы хотели бы закончить этот
текст, приведя в пример Хорхе Семпруна и то, что он описывает в своем автобиографическом романе “Прощай, жи1
вой свет...” Автор, юный ис-

1. Хорхе Семпрун (1923—2011) —
французский и испанский писатель, общественный и государственный деятель. Писал на французском и испанском языках.
Первый нефранцузский автор,
ставший членом Гонкуровской
академии (1996). После победы
Франко вместе с семьей эмигрировал, в 1939 г. оказался в Париже.
Во время войны участвовал в
Сопротивлении, в 1943 г. арестован гестапо, до 1945 г. находился в
Бухенвальде. В 1988—1991 гг. занимал пост министра культуры в правительстве Испании. В последние
годы жил в Париже. “Прощай,
живой свет...” — начало одной из
строк стихотворения Ш. Бодлера
“Осенняя песня”.

Клод Говар, Ален Корбен. Чувствовать себя парижанином

встречает провинциала, который его совершенно не понимает. Это противопоставление парижской агломерации и
провинции вполне реально.
Правда, сейчас (фильм вышел
в 1967 году) ситуация несколько изменилась — не только
провинция, но и парижские
пригороды противопоставля1
ются Парижу intramuros .
Так или иначе, мы имеем
дело с ярко выраженным чувством превосходства парижан, основанном на некоем
символическом
капитале.
Этот капитал образовался из
разных “вкладов” — тут и возраст города, и его красота, и
оригинальность или изобилие
циркулирующих в нем товаров. И особенно тексты, восхваляющие Париж, — они появились в Средние века и широко распространились начиная
с XVI века.

[126]

Чувствовать себя парижанином

ИЛ 3/2020

панец, переживает по прибытии в Париж настоящее преображение. Он увлечен французской литературой, постоянно меряет шагами интеллектуальный центр города — Латинский квартал, со всей страстью юности впитывает в себя
обаяние ночи, огни и запахи
города. Отношение других: их
символизируют желчные замечания хозяйки булочной, где
он хотел купить какуюто мелочь, — та не поняла, что сказал ей застенчивый юноша, и
высмеяла его акцент. Но это
вызвало мгновенную реакцию:
он будет говорить и писать,
как парижанин. И в конце концов он действительно почувствовал себя парижанином, несомненно, благодаря своему
таланту и опыту общения с
французскими интеллектуалами. Какова сила этой идентичности? Подавляет ли она другие, те, что сформированы
Испанией, Мадридом его дет-

ства, республиканским прошлым? Сосуществует с другими? Безусловно, но сама эта
сила такова, что сохраняется
даже в аду Бухенвальда и потом всю оставшуюся жизнь.
Так в чем же сила этого
“ощущать себя парижанином”? Достаточно ли это чувство глубоко, чтобы сформировать городской патриотизм,
и может ли этот патриотизм
привести к высшей жертве?
Когда на протяжении истории
ктото был готов умереть за
Париж? И есть ли это единственное проявление городского патриотизма? Гордость за
то, что чувствуешь себя парижанином,
выражается
и
подругому, не столь бросаясь
в глаза и часто не оставляя следов в истории. Любовь к Городу может, как у Семпруна, способствовать восстановлению
искалеченного судьбой человека и просто помочь ему вернуться к жизни.

Оливье Маньи
Нарисуй мне парижанина

[127]
ИЛ 3/2020

Перевод Ирины Дмоховской

Жалобы

Е

СЛИ французы в целом создали себе солидную репутацию постоянных жалобщиков, парижане возвели эту
привычку в ранг искусства. В Париже энтузиазм воспринимается как легкая форма слабоумия. Счастлив может
быть только идиот. А вот тот, кто жалуется, — человек несомненно умный. Великолепное, чисто парижское умозаключение: жалуется тот, кто вник в суть проблемы. Вникнуть в суть
проблемы может только умный человек. Стало быть, всякий
жалобщик умен.
Эта идея глубоко проникла в душу парижанина, раз и навсегда превратив его в умнейшую личность. В человека здравомыслящего, наделенного бесконечной мудростью, которая
не даст ему сбиться с пути и заблудиться в дебрях дурацкого
счастья. В Париже жалоба — лучшее средство против счастья,
то есть против глупости.
Парижанин обладает одним несомненным талантом: в любых обстоятельствах он способен представить действительность в черном свете. Он всегда найдет, на что посетовать,
будь то качество еды, окружающие, метро, работа, политики,
соседи...
Чем более объект жалобы необычен и нелеп, тем больше
жалобщик вызовет у себе подобных уважительной симпатии
(если таковая вообще существует в природе).
Сокрушаться в связи с погодой или телевидением банально, это не привлечет к вам внимания. Зато жалобы на лиц или
традиции, к которым парижанин относится с почтением (например, Вуди Аллен, или пикники на Марсовом поле, или

© Paris: Iditions 10/18, 2011
© Ирина Дмоховская. Перевод, 2020
Оливье Маньи (Olivier Magny, р. 1981) — предприниматель, блогер.
Перевод Dessinemoi un parisien выполнен по изданию “Dessinemoi un parisien”. — Paris: Еditions 10/18, 2011.

[128]
ИЛ 3/2020

привычка сидеть на террасе кафе), создадут вам репутацию
то ли неотразимого оригинала, то ли восхитительного иконоборца.
Совершенно ясно, что мысль както изменить ситуацию,
которая служит источником жалобы, никогда не приходит в
голову парижанину (подумать о таком может только пошляк).
Попробуйтека опровергнуть неумолимую логику: человек
несчастлив, но умен; человек несчастлив, потому что умен.
Ведь в конечном счете ум важнее счастья.
До чего всетаки утешительно быть парижанином...

Чувствовать себя парижанином

Туристы
Быть туристом в Париже имеет свою цену — это потеря респектабельности. Всех приехавших в отпуск в Париж, будь то
добродетельные отцы семейства, блестящие студенты или неутомимые труженики, тут же стригут под одну гребенку, они
превращаются в “туристов”. Нет в Париже ничего более унизительного, чем принадлежность к этой касте. Для парижанина все туристы одинаковы: они начисто лишены вкуса и представляют собой некое параллельное человечество. Толпа
серых второразрядных существ. У некоторых имеются деньги, но это, конечно, и все, что у них есть. Ни за какие сокровища мира парижанин не захочет подружиться с туристом —
нельзя же в самом деле выставлять себя на посмешище.
Туристы без конца совершают ошибки, как будто их единственная цель — раздражать парижан. Туристы ходят в белых
кроссовках, двигаются медленно, говорят громко, носят одежду сомнительных цветов, ухитряются заблудиться и страшно шумят. Они всюду лезут в глаза.
Любой привлекающий туристов магазин, по мнению парижан, непременно основан на жульничестве. Мысль о том,
что турист способен рационально и умело распорядиться своим временем и деньгами, никогда не приходит в голову парижанину. С его точки зрения, существуют лишь две категории:
те, кто имеет дело с “ловушками для дураков”, и “скандально
богатые”. Парижанин испытывает жалость и к тем, и к другим, будучи уверенным, что им никогда не узнать “подлинного” Парижа. Само собой, он и не подозревает, что существуют тысячи людей, которые любят его город, приручили его,
постоянно туда приезжают, и интересных мест им известно
гораздо больше, чем ему.
Каста туристов состоит, по мнению парижанина, из четырех национальностей: китайцев, японцев, итальянцевилиис-

1. О Боже мой! ... Потрясающе (англ.) (Прим. перев.)

Оливье Маньи. Нарисуй мне парижанина

панцев (ведь ИталияилиИспания — это одна страна) и американцев. Парижанин отлично знает, что типично для каждой категории. Китайцы путешествуют группами и покупают
сумки “Луи Виттон”; пожилые японцы путешествуют группа[129]
ми и постоянно фотографируют; молодые японцы поражают ИЛ 3/2020
эксцентричной одеждой и стрижкой; итальянцыилииспанцы громко разговаривают; американцы повторяют “Oh, my
God!” и “Amazing”1.
Так как эти общие места более или менее соответствуют
действительности, парижанину редко приходится наблюдать
чтолибо противоречащее его убеждениям. Это только подтверждает уверенность в том, что у туристов в принципе нет
души. Они довольствуются тем, что они туристы. Поэтому
столичный житель их презирает. Ведь туристы воображают,
что открывают “настоящий” Париж (по мнению парижанина, нечто фальшивое или слишком дорогое для него самого),
тогда как он известен только парижанам. Мало кто из жителей столицы работает с туристами. При этом все сознают,
что они вносят существенный вклад в местную экономику. Но
гораздо меньше народа замечает, какое влияние оказывает
привлекательность Парижа на цены недвижимости и на постепенные изменения, неизбежно из этого вытекающие. Год
за годом персонажи, получающие выгоду от мондиализации,
выгоняют парижан из Парижа, превращая его в очаровательную пустую ракушку. Влюбленные в Париж есть во всех странах мира, и онито с самыми добрыми намерениями способствуют молчаливой агонии парижского обаяния. Этот
процесс, в высшей степени характерный для современности
(его можно наблюдать, например, в VII округе), заставляет
людей со скромными доходами все больше удаляться от центра. Плавильный котел, поглощавший рабочих и их семьи,
что когдато придавало Парижу его неповторимый шарм, постепенно сменился совсем другим. Теперь в нем плавятся богачи со всего мира, прибывшие в Париж, чтобы с наивной радостью созерцать Францию, о которой они мечтали, и
парижан, которых себе воображали.
В этом весьма удобном мире нередко случается, что туристы, оказавшиеся в одном ресторане, во время дискуссии, орошаемой знаменитыми французскими винами, выясняют, что в
своей стране жили поблизости друг от друга. Парижский официант, свидетель сцены, возможно, вспомнит о ней, возвраща-

[130]

ясь вечером в электричке в свое пригородное однокомнатное
жилье. Вспомнит и, улыбаясь, подумает: “Ну надо же как бывает, с ума сойти”.
Кто сказал, что парижские официанты нелюбезны?

ИЛ 3/2020

Чувствовать себя парижанином

Метро
Парижанин и его метро составляют неразлучную пару. Благодаря годам ежедневных встреч они глубоко изучили друг друга. В хороший день они признают, насколько ценят один другого, но при малейшей заминке в кружении их подземного
вальса наружу вырывается ненависть.
Метро не ревниво: для большинства парижан оно представляет собой передвижной театр эфемерных страстей и
поэтических разрывов. Всякому настоящему парижанину
многократно случалось без памяти влюбляться в метро. Как
восхитительны эти мгновенные сцены, молчаливо разыгрывающиеся в глубине наших незамысловатых душ! Эстетыромантики особенно ценят линию N° 1, которая весной и летом
превращается в мрачный и шумный рай. Итак, усядемся и
скромно будем наблюдать спектакль городской жизни. Парижанин, снабженный книгой или айпадом, готов к исследованию новых возможностей.
Тип аксессуаров позволяет уточнить профиль парижанина
в метро. Наушники разоблачают стадный инстинкт, а книга
придает налет очаровательной старомодности. Но самое главное — выбор книги. Ни в коем случае не бестселлерыоднодневки, это вульгарно. Необходимо соблюдать требовательность,
но в должной мере. Классика — всегда уместно и элегантно.
Можно сыграть на контрасте, столь любимом парижанами:
детский комикс будет великолепно смотреться в руках денди
или делового человека. Чтобы сразить наповал, запаситесь
“Маленьким принцем”. Так вы проявите возвышенное намерение вести более достойную жизнь. Заговорить о подобном в
метро — все равно что вырастить цветок в сердце пустыни.
Путешествующие в метро соблазнители — в сущности романтики. Приглянувшиеся им женщины и не догадываются, насколько они скрасили тоскливый путь от площади Звезды до
Шатле.
Однако не все поездки сопровождаются приятными впечатлениями. Некоторые усиливают вечное стремление парижан
жаловаться (и — редкий случай — в метро жалобы часто обоснованны). Тем несколько: от неприятных запахов до жары, от
медлительности до опозданий. Но прежде всего речь идет о за-

бастовках. Парижане не переносят забастовок в метро, и у них
не сходит с языка выражение “пассажиров берут в заложники”.
Поэтому линию N° 14 — автоматическую и, следовательно, никогда не бастующую — так любят многие столичные жители.
[131]
Но худшая из линий метро всетаки предпочтительней луч- ИЛ 3/2020
шей линии скоростной электрички. Маршруты этих быстрых
электричек (часто идущих под землей), более длинные и проложенные глубже, чем метро, начинаются и кончаются в отдаленных пригородах. Обследовать глубины метро и без того тяжело, а тут вам предстоит нечто худшее. Парижане готовы, раз
уж нет другого выхода, терпеть мучительную жару, тошнотворные запахи и недостойные забастовки в метро, но сталкиваться в поездах с жителями пригородов — нет уж, увольте.
По большей части пребывание в парижском метро можно
спутать с чемпионатом мира по унынию на рельсах. Провинциалы особенно любят подшучивать
над пассажирами:
“Вы, парижане, в
метро всегда надутые”. Не поспоришь. Но через
две недели после
переезда в столицу большинство
этих самых провинциалов становятся серьезными
конкурентами парижан в борьбе за
первенство в упомянутом выше буколическом чемпионате.
Характеризуя
парижское метро, обычно употребляют два прилагательных:
“практичное” и “быстрое”. Но парижане, для которых чаша
неудобств перевешивает чашу “практичности” и “быстроты”,
должны решиться или уехать из Парижа, или завести мотороллер.
Постоянно увеличивающееся на столичных улицах количество мотороллеров свидетельствует: как бы ни менялись установки парижанина, он скорее обзаведется новой любовницей, чем покинет свою старую супругу — парижскую почву.

Дьяволы и отшельники
[132]
ИЛ 3/2020

Этьенн де Жуи
Париж в разные часы дня
Из книги Пустынник из квартала Шоссе д’Антен
Перевод Гаянэ Арнульд-Исаакян

Nil suit unquam
Tam dispar sibi

Hor., Sat., lib. 1
Нет ничего более изменчивого
и более странного.

Гор<аций>, Сат<иры>, кн. 1

О

ДИН из известнейших наших живописцев, чей изрядный талант, явственно видимый в больших полотнах,
сочетается с иным, особым даром к рисованию набросков, удачно называемых рисунками-эпиграммами, недавно поведал мне о родившемся у него замысле создать, на манер Хогарта, ряд карикатур, имеющих основою некую
нравственную идею. Уже первый эскиз показался мне столь
же занимательным, сколь и ловко придуманным: в сей веренице картинок, которым годилось бы название Контрасты,
живописец вызвался изобразить представителей различных
сословий, соположив их между собой, дабы выявить тех из
них, чье положение, потребности, вкусы и развлечения образуют полнейшую антитезу, и выставить тем самым напоказ их
привычки, смешные черты, недостатки и добродетели. Выйдя от него, я предался размышлениям о мнении, которое наблюдательный моралист мог бы в главных чертах и более обширных пропорциях составить исходя из подобного
сравнения. Посему, оказавшись в три часа ночи на улице Ри-

© Гаянэ Арнульд-Исаакян. Перевод, 2020
Перевод Paris ` diffеrentes heures выполнен по изданию “L’Hermite de la
Chaussеed’Antin ou Observations sur les m—urs et les usages parisiens au commencement du XIXe sifcle”. Septifme еdition. — Paris: De l’Imprimerie de
Pillet, 1815.

Этьенн де Жуи. Париж в разные часы дня

шелье, я решил воспользоваться прогулкой, дабы дать мыслям созреть. Те, кому памятен мой возраст, могут полюбопытствовать, какая нужда привела меня на улицы Парижа в
сей поздний или же ранний час, одного, без экипажа, в это
[133]
время года. Ответом могла бы послужить целая история, но ИЛ 3/2020
она увлечет меня слишком далеко от моего сюжета. Гденибудь ей наверняка найдется другое место.
На углу улицы Нев-де-Пети-Шан путь мне преградило стечение повозок зеленщиков, везущих овощи на рынок, и карет,
отправлявшихся на бал в Оперу или с него возвращавшихся.
Подобный контраст развлечения и труда, соединенных в преследовании столь различных целей, подсказал моему воображению форму, в которую могли бы облечься плоды моих наблюдений, и побудил взглянуть на сей большой город подобно
астроному, наблюдающему в различные часы фазы планеты.
Попытаемся же описать три основных его обличия: утренний, полуденный и вечерний.
Три часа ночи. Париж в это время года (не считая скоромных дней) охвачен глубочайшим спокойствием. Его пустынные, молчаливые улицы, едва освещенные еще горящими
фонарями, подобны длинным галереям некоего унылого
строения: все погружено в сон за исключением любовников и
рыщущих в темноте воров, которым случается встретиться
на одном балконе.
Кого ожидает экипаж перед дверьми особнячка на улице
Менар? Я вгляделся: за пунцовыми занавесями окон второго
этажа теплился слабый свет; там двигалась тень, выдававшая
собою присутствие бодрствующего человека. Похоже было,
что кучер в меховой накидке, прохаживающийся подле экипажа в ожидании хозяина, к тому привык, однако лошади, будучи слугами не столь послушными, били копытами в сильном нетерпении. Дверь распахнулась, появился грузный
господин, ведомый под руку лакеем: я тщился угадать, кто бы
это мог быть... Только экипаж завернул за угол, как к низкому
окну подбежал затаившийся в подворотне напротив молодой
человек. Он стукнул три раза, дверь вновь открылась, молодой человек вошел, и минутою позже на предательской занавеси появились две тени вместо одной. Будучи добрым христианином, я продолжил свой путь, молясь за плутов и
болванов.
Пройдя несколько шагов, я очутился перед прекрасным
празднично освещенным особняком. Во дворе выстроились
хозяйские экипажи; целая вереница фиакров ждала за воротами. Я взялся наблюдать за выходящими: одни принимались
честить своих слуг, другие говорили с ними ласково; эти со

[134]

Дьяволы и отшельники

ИЛ 3/2020

смехом подзывали фиакр, иные с проклятиями уходили пешком. Из услышанных разговоров я заключил, что хозяйка дома не ко всем равно благосклонна и что она слепа и капризна.
Я спросил ее имя: звали ее Фортуною; что до дворца, то я узнал в нем Клуб иностранцев1. Покуда хозяйские любимчики
возвращались домой с набитыми золотом карманами, иные
несчастные, вооружившись фонарем и крюком, оспаривали
лохмотья у кучи грязи или отправлялись на поиски мелкой
монеты в уносящей ее воде сточной канавы.
Четыре часа утра. До рассвета далеко, но уже открыты две
лавки: булочная и бакалея. Полусонный приказчик бакалейщика зажег лампу на прилавке и выставил бутылки черносмородиновой настойки и фруктовой водки на продажу кучерам
фиакров, которые, не спав ночь в ожидании конца бала, возвращаются к своим патронам, рабочим, представителям самых тяжелых и отвратных профессий, да двумтрем пьяницам, не добравшимся до дома и проведшим ночь на улице. С открытием
бакалейной лавки закрывается лотерейное бюро. Продажа лотерейных билетов сегодня закончена: прозрачный фонарь
ночь напролет оповещал о сем событии тех, кто днем почемулибо позабыл вложить или, вернее, проиграть подобным образом свои деньги. Восходит солнце; одна за другой потянулись
тележки молочников, груженые овощами мулы выстраиваются
в цепочку; дорогу им пересекает огромнейший дилижанс, дробящий своей тяжестью булыжник мостовой. Рабочие отправляются трудиться, ремесленники возвращаются к своим занятиям, и звон наковальни преследует богача до самых дальних
комнат его особняка, куда он вернулся, утомленный развлечениями дня минувшего и терзаемый хлопотами дня завтрашнего. Начавшаяся в бедных кварталах, кварталы ПалеРояль и
Шоссе д’Антен суета охватывает лишь по прошествии нескольких часов, а предместья Сен-Жермен и СентОноре и того позже; однако, будучи приведены в движение, с какой необычайною живостью предприимчивые жители сей обители роскоши
и неги наверстывают упущенное ими время!
В восемь часов утра на улице Вивьен тихо; в десять здесь
уже волнуется и движется в разных направлениях бесчисленная толпа. Биржевые маклеры отправляются получать распоряжения от доверителей, кассирыприказчики с внушительной сумкой на плече и кошелем, подвешенным к петлице,

1. Игорный дом и ресторан, занимавший в 1808—1836 гг. здание, где в
настоящее время находится мэрия X округа Парижа. (Здесь и далее — прим.
перев.)

Что, покидая каждый год Савойю,
Сюда, в Париж, слетаются толпою
От копоти нам трубы отчищать.

1. ПольЖозеф Бартез (1734—1806) — французский врач, лейбмедик герцога Орлеанского, автор книги “Новые данные науки о человеке”;
АнсельмЛуиКлод Ришеран (1779—1840) — врач и физиолог, в 1802 г. опубликовал книгу “Новые данные о физиологии”, выдержавшую множество
изданий.

Этьенн де Жуи. Париж в разные часы дня

спешат за сегодняшними поступлениями. В поход выступают
судебные писцы, пробиваясь через скопление неторопливо
следующих в конторы служащих и приказчиков, которые прикидывают, как бы им закончить работу пораньше.
[135]
Покуда умы проснувшихся обитателей Правого берега за- ИЛ 3/2020
няты подобными расчетливыми размышлениями, жители левобережья всецело поглощены трудами во славу науки. Улицы
Арфы и площадь СенЖак заполнены лицеистами; ученики
Гиппократа с трактатами Бартеза и Ришерана1 под мышкой
направляют свои стопы в больницы, дабы найти там примеры
в подтверждение полученных наставлений; облаченные в
мантию служители закона в черных шапочках, листая для вида какоелибо дело, торопятся в прибежище крючкотворов;
ученые школяры Коллеж де Франс спешат просветить свой ум
и отточить способности трудами Тиссо и Кювье.
Ежели вам будет угодно насладиться не столь однообразным и поучительным зрелищем, пойдите к тремчетырем часам к ПалеРоялю: во дворе его толпятся негоцианты особого
рода или, скорее, спекулянты; что до Ротонды, то она наводнена жульем, занятие коего состоит в том, что называется проворачивание дел: они делают ежемесячно пятипроцентные скидки или же продают c отсрочкой несуществующий товар. По
возвращении на улицы Вивьен и Ришелье вы обнаружите, что
толпа поредела; прохожие жмутся к лавкам, уступая середину
мостовой роскошным экипажам, которые останавливаются у
дверей известных магазинов; из экипажей выходят за покупками молодые женщины, и воля ваша, ежели вы и впрямь поверите, что они крайне удивлены, увидев знакомых молодых людей, из тех, кого совершенно умышленно сюда привел случай.
Утром, в солнечную погоду, сей рой блестящих мух рассыпается по Тюильри или по дороге в Булонский лес, покуда потрепанные щеголи, холостяки и бездельники с Шоссе д’Антен,
рассевшись на бульваре Кобленца, терпеливо ждут, когда настанет время обеда, и глядят на детейтружеников,

[136]

Дьяволы и отшельники

ИЛ 3/2020

Некогда сие занятие было для них средством к существованию, равно как и источником небольших сбережений, которые
они отдавали семье; однако с тех пор, как благодетельному государству удалось если не искоренить попрошайничество, то, по
крайней мере, умерить это зло, юные трубочисты собираются
на этом бульваре и во всех местах гуляний, где с выгодой для себя пользуются данью, которой профессиональные нищие обложили общественную благотворительность.
В обеденный час в Париж съезжается изысканная публика.
Покуда усталый ремесленник в окружении семьи с аппетитом
поедает состряпанный женой картофельный салат или кусок
солонины, сегодняшние счастливцы отправляются в экипажах на званые обеды, где скука отравляет вкус блюд, с изрядным искусством приготовленных ловкими поварами: прихлебатели в черных чулках на цыпочках пробираются в дом, где,
по их разумению, должен быть поставлен для них прибор; и
не один проходимец с пустым кошельком рыщет в галереях
ПалеРояля в поисках приятеля, который угостит его или ссудит денег на один из тех прекрасных обедов за тридцать су,
объявления о которых, расклеенные на колоннах галерей, ему
зачастую приходится читать на голодный желудок.
За сим следует затишье, вновь нарушаемое в час зрелищ: открываются
ворота, выезжают
экипажи; театры и
кафе заполняются
посетителями.
Через час после
окончания спектаклей лавки закрываются; ремесленники,
мещане
и
занятые люди всех
сословий мирно возвращаются к себе,
отдав
парижские
улицы на откуп ночным их обитателям,
представление
о
нравах которых могут составить лишь те, кто за ними наблюдают. Оставим же их
во мраке, выйти из которого не позволяют им страх и стыд.

Хромой бесенок,
или
Шуточный путеводитель
по Парижу для иностранцев,
составленный г-ном *** в 1823 году
Перевод Ирины Волевич
Перевод стихов Михаила Яснова

Здесь любят танцевать, беседовать, смеяться,
В Париже главное — искусство развлекаться,
Цвести и каждый миг цветами украшать;
Свободным воздухом так радостно дышать!
Рожденный смелостью, здесь позволяет разум
Смеяться надо всем — и восхищаться разом!

Не бойтесь ничего, любезный читатель!
Я не стану докучать вам чересчур подробным предуведомлением.
Всего несколько слов — и делу конец!
***

Хочу, для начала, вкратце изложить соображения, подвигнувшие меня на создание сего скромного очерка. Великое
множество длинных, скучных, тяжеленных и очень дорогих
книг всевозможных форматов — in18, in12, in8 и даже
in4 — с претенциозными названиями “Наблюдатель”, “Обозреватель”, “Ночной страж” и проч., словом, десятки подобных сочинений предлагают вам описания столицы, ее памятников и обычаев, однако большинство сведений, в них

© Ирина Волевич. Перевод, 2020
© Михаил Яснов. Перевод, 2020
Перевод Le Petit Diable boiteux, ou Le guide anecdotique des Еtrangers ` Paris выполнен по изданию “Le Petit Diable boiteux, ou Le guide anecdotique des
Еtrangers ` Paris”. — Paris: C. Painparrе, 1823.

[137]
ИЛ 3/2020

[138]

Дьяволы и отшельники

ИЛ 3/2020

содержащихся, способны вызвать лишь отвращение читателя, который, желая получить общее представление о нашем
городе, взглянуть, образно выражаясь, на легкий эскиз, вынужден изучать главу за главой, то есть пересматривать все
картины этой огромной галереи, вследствие чего буквально
падает от усталости и скуки. Только не подумайте, что мы
намерены причислить к подобной стряпне, наводящей сон,
“Пустынника из квартала Шоссе д’Антен”, “Откровенного
собеседника” и прочие сочинения того же автора1, — да сохранят нас от этого Господь бог и хороший вкус! — но, повторяем, что о Париже понаписано великое множество путеводителей, способных скорее сбить с толку приезжего
иностранца, нежели представить ему в натуральном виде театр и актеров, с коими ему хотелось бы познакомиться;
взять хотя бы некоего занудного автора, который, якобы
расположившись в светском салоне (о чем он может только
мечтать!), описывает его нравы на свой лад, уподобляя беседующих парижанок мартышкам, рассуждающим о метафизике. Увлекшись выбором имен персонажей, он называет одну
из дам Доримантой, а одного из мужчин — шевалье де
СенСельяном, усаживает героев на козетку и превращает
этих людей, совершенно ему неизвестных, в кукол, щебечущих на языке “Смешных жеманниц”, — словом, создает в
своем слащавоманерном романе всего лишь жалкую пародию на Париж и его обитателей, якобы благоухающих амброй и ванилью. Возьмем другого ментора, для коего вся наша столица сводится к ПалеРоялю2; не удосужившись
изучить привлекательные стороны нашего города, он судит
о нем как злостный педант, и полагает всех женщин куртизанками; сей фанатичный писака с его отравленным пером
безуспешно тщится подражать блестящему, остроумному
стилю Жуи, вообразив, будто эти беспомощные, смехотворные потуги помогут ему живописать Париж. А вот вам да-

1. Имеется в виду французский писатель, драматург и член Французской
академии ВикторЖозефЭтьен де Жуи (наст. имя ВикторЖозеф Этьен,
1764—1846), автор книг “Пустынник из квартала Шоссе д’Антен, или
Изображение парижских нравов и обычаев в начале XIX столетия”,
“Откровенный собеседник” и др. (Шоссе д’Антен — парижская улица, где
жили в основном представители крупной буржуазии). (Здесь и далее, кроме
оговоренных случаев, — прим. перев.)
2. В 1624 г. архитектор Жак Лемерсье построил для кардинала Ришелье дворец, названный впоследствии ПалеРояль. Однако в конце XVIII — начале
XIX вв., после многочисленных перестроек, это место стало ассоциироваться у жителей города с различного рода увеселительными заведениями — циркомшапито, ресторанами, игорными домами и борделями.

Наскучив таким множеством скверных портретов и отчаявшись найти искусного, правдивого живописца, иностранец
обращается к основательному очерку гна Мерсье, но тщетно
он станет искать в Париже оригиналы его “Картин Парижа”:
каждому возрасту свои утехи, свои вкусы и обычаи. “Картины”, замечательные по своим литературным достоинствам и
неоспоримому таланту, отличающему автора среди его собратьев по перу, в некоторых отношениях всетаки подобны
старинным салонам СенЖерменского предместья, где поблекшие баронессы в кринолинах и с прическамифонтанжами1 безуспешно попытались бы отбить его у своих элегантных юных соперниц. Иные времена, иные нравы!
Итак, сии разнообразные причины подвигли нас на создание
эдакого наброска, хорошенькой миниатюры — рисунка Парижа, в самых привлекательных его ипостасях, — чья умеренная цена, а также верность оригиналу может стать двойным
преимуществом в глазах покупателя; это будет в какомто
смысле подобие нарядной табакерки, на чьей эмалевой
крышке он увидит план столицы, и если мы озаглавили сию
безделицу “Хромым бесенком”, это означает, что мы обязаны
самыми нашими счастливыми замыслами не кому иному, как
его отцу. Так пусть же сей непобедимый дух благосклонно
осенит крылами наши скромные страницы, как осенял он некогда крыши Мадрида! <...>
Поверьте: если я озаглавил свой скромный труд как
“ШУТЛИВЫЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ПАРИЖУ ДЛЯ ИНОСТРАНЦЕВ”, то лишь затем, что искренне желал охранить
нравственность и карманы этих господ, послужив им спутни-

1. Высокая прическа, введенная в моду мль де Фонтанж, фавориткой Людовика XIV. Здесь: давно вышедшая из моды.

Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по Парижу для иностранцев, составленный г-ном *** в 1823 году

мароманистка, подвизающаяся в литературе для юных читательниц; все ее героини — сладенькие, жеманные, брезгливые, церемонные, недалекие чистюли и ханжи, лицемерные, как она сама. Положим, какойнибудь иностранец
[139]
вздумал жениться и начинает приискивать юную особу, дос- ИЛ 3/2020
тойную его выбора, в тех кругах общества, где он принят.
Он тотчас убедится, что этот нелепый роман не имеет ничего общего с действительностью и что наша литераторша
создала, не покидая своего старого кресла, сугубо ненатуральные образы, приукрашенные ее буйным воображением.

[140]
ИЛ 3/2020

ком и опекуном в сей бездонной пропасти, где один неверный шаг грозил бы им гибелью или разорением. Порок в самых соблазнительных своих ипостасях зорко подстерегает
неопытную жертву. А кто эта жертва? Разумеется, иностранец! Или провинциал!.. Местного жителя, коренного парижанина, обмануть непросто, он давно привык различать в галерее номера 113 сирен ПалеРояля, угадывая под их
показными прелестями подлинную суть здешних дам. Уж
емуто доподлинно известно, что эта блистательная Мария
Стюарт, эта величественная Семирамида в розовой тунике,
эта вторая Заира, тщетно ожидающая своего Оросмана, все
эти красотки, грациозно семенящие в своих флорентийских
башмачках по каменным плитам галереи, рыщут здесь в поисках легкой добычи, а те из них, кто научился нескольким
польским словам, иногда придумывают себе такие имена,
как Дерлинска, Добровска, Полиска, родом из Литвы или с
Волыни. На самом же деле это попросту толстые пикардийки или дородные нормандки, отмытые и принаряженные
госпожою Л. Их руки, их плечи, их шеи под тройным слоем
белил являют взору, в свете уличных фонарей, восхитительную свежесть; бархатные платья с кружевной отделкою, золотистые шиньоны, шляпкитюрбаны с фазаньими перьями
и, наконец, порядок, в коем эти бесстыжие амазонки располагаются на поле битвы, иначе говоря, на месте их продажи, — все это ослепляет простофилю, особенно когда он, подогретый какимнибудь возбуждающим эликсиром, выходит
на улицу вместе с другом, дабы усладить себя чашей пунша
поримски или охлажденным шампанским с засахаренными
каштанами; однако прошу вас, друзья мои, постарайтесь рассмотреть как следует вашу блистательную Дерлинска поутру,
когда эта дама

Дьяволы и отшельники

без всяких прикрас,
Едва пробудившись, уходит от вас.

Боже, какая ужасная метаморфоза! Вы не верите своим
глазам: вчерашняя Дерлинска, подобная благоуханному букету лилий и роз, нынче напоминает смятый, пожухший пучок
травы, лишенной заботливого ухода садовника, — поистине
отвратительное зрелище, уродство поблекших прелестей порока...
Таким образом, я пишу это в назидание не парижанину,
но иностранцу, человеку неопытному, который в силу молодости и иллюзий, присущих его возрасту, опрометчиво
стремится в ловушку, где, как правило, его добродетели,

1. Верь опытному Роберу (лат.). Робер де Сорбон (1201—1274) — основатель
университета, который носит его имя.
2. L’еclair (фр.) — молния.

Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по Парижу для иностранцев, составленный г-ном *** в 1823 году

здоровью и кошельку грозит серьезная опасность. Дада,
молодые люди, experto crede Roberto!1 Дада, господа иностранцы или провинциалы, толькотолько прибывшие в нашу столицу с берегов Темзы или вышедшие из дилижанса
[141]
компании “Эклер”2, остерегайтесь галереи ПалеРояля, ИЛ 3/2020
ибо, когда вы входите в игорный дом, его владельцу уже
принадлежит по меньшей мере треть ваших денег, — то же
самое ждет вас, если по недостатку нравственности или осторожности вашей вы прельститесь пороком. Ибо, сделав
первый шаг на сем скользком пути, человек уже не сможет
остановиться. Ах, сколько достойных, замечательных людей, коим на роду было написано стать счастливыми супругами и любящими отцами семейства, не устояли против
хорошенькой куртизанки, а затем и игорного стола, лишились чести и богатства в разорительной бездне порока и,
вместо того чтобы служить примером для подражания, оказались в морге, последнем пристанище их отчаяния и преступного самоубийства!.. <...>
И теперь вы, надеюсь, согласитесь со мною, до какой степени смешон провинциал, впервые приехавший в Париж, —
неотесанный, неуклюжий, в смятом сюртуке, извлеченном из
дорожного сундука, и донимающий прохожих (с планом города в руке, который он тщетно изучает на каждом углу, у каждой тумбы) вопросом: “Как пройти в ПалеРояль?” — бьюсь об
заклад, что какаянибудь мать, потерявшая любимого сына,
не выспрашивала бы о нем людей с большим пылом.
Париж с его древними памятниками предлагает приезжим тысячи интересных достопрпмечательностей: ознакомьтесь с ними, не жалея времени; поверьте, это куда лучше,
чем пустая беготня по модным лавкам, каламбуры Бабеша и
арлекинады на бульварах; разузнайте, где находится Институт, в какой церкви читают лучшие проповеди о религии и о
здоровой морали, и пусть даже по прошествии десяти лет
жизни в Париже вам все еще будут неведомы места, где процветает разврат, в особенности гнездящийся под аркадами
номера 113... Разумеется, столица наша изобилует чудовищными пороками, однако, как остроумно заметил великий
Вольтер, “это статуя, изваянная как из самой мерзкой грязи,
так и из самых прекрасных драгоценных камней”. Достоинства Парижа затмевают его недостатки; так ищите же в нем са-

мое замечательное, и вы вернетесь к родному очагу без угрызений совести, без сожалений, ничем себя не запятнав.

[142]

Итак, я сказал свое слово, и делу конец.

ИЛ 3/2020

А теперь попросим нашего ХРОМОГО БЕСЕНКА начать
свои ночные демонстрации и дневные наблюдения.

Модная лавка
В руке зажав багет, взгляните на Париж:
Здесь судят все и вся, куда ни поглядишь,
Здесь мир изящества — уж такова столица,
С ней неотесанным металлам не сравниться:
Сталь с золотом манят неискушенный глаз,
Но правят вкусами лен и прозрачный газ.
Все изменяется — и суть вещей, и формы,
На все вчерашнее бросаем с грустью взор мы,
Здесь роскошь с роскошью смешаться норовит,
Капризная, она одна теперь царит.
Еще осталась у французского народа
Своя властительница по прозванью Мода —
На севере, и там чужие вкусы в плен
1
Возьмет изысканный французский манекен .

Дьяволы и отшельники

Возможно, из всех зрелищ, выпадающих на долю праздного наблюдателя, это — самое пикантное. Войдя в лавку, вы
видите целый рой девиц, смирно сидящих вдоль стен; эти
очаровательные Арахны2 молча мастерят из золотой мишуры, гроденапля3, газа, искусственных роз, перьев марабу и
павлинов аксессуары красоты, опустошающие кошельки мужей. Старость, попадая в модную лавку, сбрасывает добрых
двадцать лет: здесь имеется потайная туалетная комната,
куда с видом заговорщиц забегают подчиненные хозяйки,
дабы с помощью ваты восполнить недостачу прелестей, канувших в прошлое. Трудно описать, с какой сказочной лов-

1. Манекены эти представляют собою восковые куклы, прекрасно исполненные и роскошно наряженные в самое модное платье; знаменитые
парижские магазины рассылают их во все королевские дворы Европы,
дабы диктовать новые моды. (Прим. автора.)
2. Арахна — согласно древнегреческому мифу, искусная ткачиха, которая
осмелилась соревноваться в мастерстве с богиней Афиной. Разгневанная
богиня превратила ее в паука, повелев всю жизнь ткать свою паутину.
3. Гроденапль (фр. gros de Naples) — плотная шелковая ткань.

Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по Парижу для иностранцев, составленный г-ном *** в 1823 году

костью наши модистки скрывают седые волосы клиенток и
предательские их морщины под искусно взбитым тюлем
или под умело выгнутой полою шляпки. Кто из вас не видел,
например, женщину, только что вставшую с постели, в об[143]
вислом капоте... На ее погасшем, унылом, дряблом лице яв- ИЛ 3/2020
ственно написаны все пятьдесят лет — пятьдесят зим с их
безжалостными следами... но взгляните на нее вечером, за
столом, при свечах, или в театральной ложе, или выходящей из реставрационных мастерских, именуемых модными
лавками, — и вы наверняка спросите ее (как это часто случается): “Что ваша матушка? Я видел ее нынче утром, она неважно выглядела”.
Да, сия метаморфоза поистине удивительна, а в волшебной корзинке Флоры у наших модисток всегда сыщется
средство вернуть искусственную весну на ланиты почтенной старой дамы. Приведем здесь по этому случаю — коль
скоро нам любезны забавные истории — казус, приключившийся с одним недальновидным иноземцем, который вступил в брак с тощей рыжеволосой уродиной средних лет,
искренне полагая, что он женится на свежей семнадцатилетней блондинке.
Дон Педро Гарсия, урожденный испанец, впервые попал в нашу столицу; в своей кастильской глуши он и знать
не знал о коварных соблазнах больших городов, даром что
его богатство вполне позволяло посещать таковые. Короче
сказать, он наведался в Париж, запасшись рекомендательными письмами, дабы получить доступ в некоторые аристократические дома, и в скором времени был сражен прелестями некой мадемуазель Анжелики Дорфёй. После самых
пылких и галантных ухаживаний он наконец поверил ей
свою страсть, и свадьба состоялась; дон Педро был на вершине блаженства от мысли, что ему выпало обладание такой красавицей; кастильская гордость уже втайне тешила
его предвкушением того, как он покажет это чудо в Мадриде и в Прадо, уязвив местных дам, прославленных чаровниц. Не стану утомлять читателя рассказом о свадебной церемонии и перейду сразу к тому волшебному мгновению,
когда невинность должна была пасть под напором любви, а
стыдливость — сбросить покровы, сменив их на супружеские узы. Анжелика — воплощенная скромность — не допустила к месту своего поражения даже самых тусклых свечей,
и Гарсия, только на первую брачную ночь, смирился с этим
последним прибежищем девичьей чести. Наконец желаемое свершилось, а темнота добавила ему свою толику сладострастия, и дон Педро был вполне счастлив, поскольку дав-

[144]

Дьяволы и отшельники

ИЛ 3/2020

но известно, что люди бывают счастливы большей частью
лишь в своем воображении. Однако следующей ночью история повторилась — более того, Анжелика, точно робкая,
пугливая нимфа, исчезла с первыми же лучами солнца, дабы укрыться в своей отдельной спаленке; вдобавок ее горничная так плотно сдвигала тройные занавеси алькова, что
невозможно было разглядеть убежище, в коем Анжелика
бдительно хранила, словно в арсенале, свои предполагаемые прелести; тщетно дон Педро предъявлял новобрачной
двойные права супруга и любовника, он никак не мог пробить броню ее несокрушимой стыдливости — только кромешная ночная тьма, одна она, торжествовала над усилиями Ги ме нея. “Тут кро ет ся ка каято тай на! — по ду мал
Гарсия. — Надобно ее раскрыть, пусть даже ценою моего
счастья”. И он поделился своим замыслом с горничной Жюли; та, поначалу выказав себя неподкупною, все же соблазнилась золотом... К тому же хозяйка сурово обходилась с
нею, а месть, как известно, высшая отрада женского пола,
если не считать невинного удовольствия командовать в доме. Итак, Жюли отдает дону Педро ключ от будуара, где он
может застать супругу в ванне; Гарсия не в силах сдержать
ликования, от полноты чувств даже целует ключ, меж тем
горничная только сокрушенно качает головой, глядя на него и не желая ничего более объяснять. Наконец часы бьют
одиннадцать утра, и дон Педро на цыпочках пробирается в
будуар; первым делом его обоняние поражают дурманные
ароматы всех духов, коими пропитана сия сладострастная
Фиваида1, убежище его стыдливой супруги; он отдергивает
занавеси и... о ужас! не верит своим глазам: перед ним обнаженное существо — нескладное, сухопарое, костлявое, с
желтой бугристой кожей, с рыжими лохмами; на поблекшем, бескровном лице безжалостно запечатлелось не менее
тридцати шести лет; тут же, на кресле, покоятся накладные
бедра и бюст, а там, дальше, белокурый парик, а на псише —
полный комплект зубов от Дезирабода2, белила, восточные
масла, персидские благовония, грим, кремы, помады, корсет с вышивкою, стеклянный глаз, мокнущий в стакане с водой, и, наконец, все прочие притирания и бальзамы, чьи
мифические свойства обходятся в целое состояние.

1. Здесь: Фиваида — область в Верхнем Египте, где христиане в III в. укрывались от преследований римлян.
2. Знаменитый дантист того времени. (Прим. автора.)

Анжелика испускает пронзительный вопль — не стыдливости, но ужаса, оттого что ее предали и разоблачили; удар кинжалом, и тот был бы милосерднее. Дон Гарсия в полном отчаянии при мысли, что женился не на красавице, а на
[145]
чудовище, тотчас садится в дилижанс и по прибытии в Ста- ИЛ 3/2020
рую Кастилию высылает супруге акт о раздельном проживании. Оставим же его теперь, пусть приходит в себя после
столь жестокого потрясения; другим же иностранцам, намеренным жениться в Париже, советуем для начала постараться застать свою суженую в постели, без прикрас, до свадьбы,
ибо умелый туалет и искусство косметики создают маски поистине непроницаемые.

Удел модистки незавиден: она ютится в убогой каморке под
крышей, и, хотя нередко щеголяет в элегантном наряде, с
рюшками, помпонами и блестящей мишурой, ее стол и жилище от этого не становятся богаче; на самом деле это всего лишь яркая бабочка, питающаяся ветром. “Принцесса в
окне”, то есть девушка, сидящая в мастерской ближе всех к
улице, на виду у прохожих, получает большее жалованье,
нежели ее товарки. Мерсье в своих “Картинах Парижа” рассказывает, что многие из этих хорошеньких гризеток нередко “падают из своих мансард в роскошные экипажи даже без осо бых уси лий”; та, ко му дос тал ся в ло те рее
галантных похождений этот выигрышный билет, а именно,
богатый покровитель, спешит, по словам автора, зайти в
свою прежнюю лавку и похвастаться перед бывшими подругами роскошным нарядом, бриллиантами и щедрым содержанием, дабы возбудить их зависть, а главное, уязвить хозяй ку, ко то рая ис тя за ла ее во вре мя оно злоб ны ми
придирками и тяжелой работой.
По вечерам оконные занавеси модных лавок плотно задернуты, словно это сераль, бдительно охраняемый евнухами, и, однако, даже в этом серале всегда находится потайная
дверца, выходящая во двор; сия лазейка служит флирту, свиданиям, нежным шепоткам и всевозможным подношениям из
пассажа “Панорамы”, ибо модистку трудно соблазнить нежными словами, лучше купите ей хорошенькую шляпку, конфеты, перья, затем угостите вкусным ужином, затем поведите в
раек театра возле ПортСенМартен, и очень скоро на вашем
счету наберется десятка два таких интрижек. Однако будем
справедливы: большинство этих девушек скромны и доброде-

Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по Парижу для иностранцев, составленный г-ном *** в 1823 году

***

[146]
ИЛ 3/2020

тельны; в этой корпорации также есть свои Лукреции и свои
Клариссы1.
Провинциалы, посещайте модные лавки, но не позволяйте себе слишком фамильярничать, ибо эти юные Арахны вооружены острыми булавками, и вы рискуете получить весьма
болезненный укол.

Французская семья
У каждого народа свои вкусы,
свои развлечения и свои нравы

И, однако, многие недалекие умы желали бы объединить все
нации в узкой сфере собственного убогого духа. Вольтер весьма остроумно выражает это стремление в одной из своих сатир под название “ТЩЕТА”.
Какойнибудь профан с незамутненным взглядом
Уверен, что Пекин — деревня гдето рядом.
Бывалый ротозей в познаниях глубок:
Он видит целый мир глазами лежебок.

Дьяволы и отшельники

Мне кажется, невозможно выразить с более тонкой иронией
сию нелепую черту, присущую многим парижанам старого
закала, которые, всосав с молоком кормилицы провинциальную узколобость и вернувшись в Париж из какогонибудь Оссера2, весь свой век беззаботно живутпоживают в тесном семейном кругу, не заглядывая дальше таможенной заставы на
площади Звезды. Все, что находится за ее пределами, они
считают в своем бедном воображении бесплодной пустынею. Типический рантьеобыватель знать не знает, где добывается жемчуг, какие азиатские рудники богаты золотом или
алмазами, — мало того, он понятия не имеет, откуда берется
хлеб на его столе, для него это тайна за семью печатями, которую он и не стремится раскрыть. Будучи большим масте-

1. Лукреция — легендарная римская матрона, прославившаяся своей красотой и добродетелью. Кларисса Гарлоу — героиня семитомного романа
Сэмюэля Ричардсона (1689—1761) “Кларисса, или История молодой леди”
о девушке, соблазненной и погубленной светским хлыщом Робертом
Ловеласом.
2. Как правило, младенцев из обеспеченных семей отдавали на несколько
лет кормилицам в пригороды Парижа или в провинцию. Оссер (фр.
Auxerre) — городок в Бургундии.

1. Сборник “Георгики” (от греч. “Хозяйствование на земле”) — второе, после
сборника “Буколики”, крупное произведение поэта Вергилия, построенное в
форме советов неизвестному адресату, которому поэт не дал ни имени, ни
образа, ни характера.
2. Кирога (исп. Quiroga) — просторный плащ, который повсеместно вошел
в моду в начале XIX в. “Его носили чуть ли не римляне; им можно было
обвертывать себя три раза вокруг тела” (Пыляев “Старый Петербург”).
3. Тильбюри — легкая открытая двухколесная карета, с крышей или без, разработанная в начале XIX в. лондонской фирмой “Tilbury”.
4. Фоблас — герой скандального романа Лувье де Кувре (1760—1797)
“Любовные приключения кавалера Фобласа”, тип волокиты и соблазнителя.

Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по Парижу для иностранцев, составленный г-ном *** в 1823 году

ром разгадывать шарады и загадки, он притом, увидев зрелую хлебную ниву, спросит, как это ни смешно, в чем ее польза, хотя когдато в лицее недурно переводил “Георгики”1. Но
зато он глубокомысленно, со знанием дела, рассуждает о тур[147]
нюрах и помпонах своей супруги, а сверх того составил для ИЛ 3/2020
себя, по собственному почину, краткий “Кодекс”, эдакое руководство, помогающее ему с первого же взгляда безошибочно определить истинно благородного человека; каким же образом? — спросите вы, дорогой читатель, — да очень просто: по
покрою его сюртука, по изысканности его речи и по изящной осанке. А ежели сей баловень фортуны прибавит к оным
выдающимся качествам толику спеси и две — жеманства,
ежели у него всегда при себе новый “Ноктюрн” Вадерманна
и пистолеты ` la Вертер, ежели от него несет амброй и фатовством, ежели он щеголяет в “кироге”2 и пестром тройном
жилете, а в кармашках у него — обязательный лорнет и бонбоньерка с пралине... ну, тогда этот счастливый смертный
будет почитаться таким благородным, что благороднее и сыскать невозможно... Представьте теперь, что состояние сего
господина позволяет ему завести элегантный “тильбюри”3,
<...> что он <...> имеет вдобавок почетную дворянскую частицу перед фамилией и дядюшкугерцога. В этом случае, можете быть уверены, все дамы станут наперебой приглашать его
к себе, полагая такие визиты честью для себя, и не успевает
он раскрыть рот, как окружающие уже смеются, восхваляя
его остроумие. И вот уже у него завелась свита из нескольких
щеголейприхлебателей, по уши в долгах, которые бурно аплодируют непристойным речам нашего последователя Фобласа4, пируя за его столом. Вот кого у нас в Париже полагают
истинно благородным человеком.
По чести, парижанина можно сравнить с “бордоским вином, которое голландские банкиры приказывают капитанам
возить на своих шхунах из Восточных Индий в Европу, вокруг света, дважды, чтобы как следует “выдержать” его в пути;

[148]

Дьяволы и отшельники

ИЛ 3/2020

вот так и парижанину следовало бы объехать всю Европу,
чтобы сформировать свой характер, ибо нрав его изменчив и
зыбок, принимает любые формы, поддается любым влияниям. Ветреный, галантный в какомнибудь будуаре, парижанин
способен с блеском рассуждать о сущих пустяках, но на поле
битвы, в самом кровавом сражении проявляет подлинное мужество, превращаясь из трубадура в героя. Бонапарт говорил
о французах: “Это машины, наделенные нервами”1. Впрочем,
не подумайте, что я обобщаю, — речь идет лишь об исключениях. Настоящий парижанин отважен, ловок, остроумен, но
я хочу описать еще и типические черты людей среднего класса, обывателей, которые живут в столице, рождаются и умирают здесь, не выходя за ее пределы, подобно улиткам в своих тесных раковинах; эти господа не видят дальше своего
прилавка, к примеру, на какойнибудь улочке Кенкампуа, —
вот кто поистине достоин насмешек. “Путешествие в
Дьепп”2 — по моему разумению, остроумнейшая сатира, изображающая таковых. Месье Дорваль, тридцать лет мечтавший увидеть океан... наконецто отбывает из дому, положив в
карман “Капитана Кука” и поручив напоследок заботам служанки, в порыве добрых чувств, своего драгоценного Азора!..
Вот уж поистине комическая история!
Но есть еще и класс старых парижан, чьи нравы заставляют вспомнить о месье Дени и чьи нежные половины неотступно хлопочут вокруг супругов, охраняя их драгоценное здоровье: ушные затычки, промывания, масляные и медовые
припарки, ночные рубашки, постельные грелки и прочие
мелкие заботы сопровождаются нежными словечками: мой
котик, моя курочка, папочка, мамочка, — таких пожилых пар
вы найдете множество в квартале Маре. Никогда не забуду
то, что довелось мне услышать в одном доме, а было это в
1815 году, во время сражения у стен Парижа: “Друг мой, — пеняла мадам Бокийяр своему пожилому супругу, — ты чересчур отважен, тебя видели на башнях НотрДам... и это когда
русские казаки ворвались в город со стороны Ла Виллетт!3
Какая неосторожность!” Месье Бокийяр с нескрываемым

1. Цитата из очерка мадам де Сталь “Рассуждения о Французской революции” (1818).
2. “Путешествие в Дьепп” — трехактная прозаическая комедия Ваффара и
Фюльжанса (1821). Дьепп — старинный нормандский городпорт на
Атлантическом побережье Франции. Эту комедию перевел в стихах русский поэт, переводчик и литературный критик А. И. Писарев (1803—1828),
перенеся действие в Петербург и назвав ее “Поездка в Крондштадт”.
3. Ворота ПортделаВиллетт находятся на северовосточной границе Парижа, то есть очень далеко от НотрДам.

удовольствием принимал ее нежные упреки своей хваленой
отваге; <...> мадам Бокийяр, утерев слезу, продолжала сетовать на безрассудную храбрость своего мужа; наконец тот
возразил: “Не всегда можно совладать с собою, когда кровь
[149]
закипает в жилах!”.
ИЛ 3/2020
Не сочтите, что я привел сей мелкий эпизод как типический, — это всего лишь отступление от правила, ибо в целом
жители Парижа храбры, учтивы, предприимчивы, что они
не раз и доказывали; нам просто захотелось развлечь читателя сим коротким анекдотом о некоторых забавных характерах, свойственных, впрочем, всем нациям на свете.

[150]
ИЛ 3/2020

Прибытие Наполеона
в Париж под водительством
Асмодея, иначе именуемого
Хромой бес
Диалог между Наполеоном Великим и Асмодеем
Перевод Ирины Стаф

Наполеон, заложив руки за спину, прогуливался неспешно в
древесных купах Елисейских полей и приметил Хромого беса,
что стоял за деревом, опершись на костыль. Вид у того был задумчивый, и улыбался он хитро. Великий человек приступает к
нему со словами:

Дьяволы и отшельники

Сеньор Асмодей, верно, задумал какую хитрость?
Асмодей. Нет, великий император, я уж с неделю как дал
себе отдышку и оставил в покое смертных, покуда не
подготовлю новые проделки, а у меня в запасе есть недурные. Ум у меня изобретательный.
Наполеон. Как не знать... однако ж бываете вы порой чертовски славным малым и доказали это в разных обстоятельствах. Нередко случалось мне завидовать уделу дона
КлеофасЛеандроПереса Самбульо, студента, каковому
в одну прекрасную ночь показали вы все, что происходит в публичных и частных зданиях Мадрида, нося его
по крышам, что поднимались по воле вашей и велению, — ведь вам, бесам, покорно все, даже и стихии.
Асмодей. Коли угодно, сир, получить то же удовольствие,
могу я вам его доставить. Вам не откажу ни в чем. В единый миг перенесу вас на моем костыле, куда пожелаете.
Только скажите — и я повинуюсь. Для меня сущая отрада служить вам. Мы часто о вас толковали, покуда по-

© Ирина Стаф. Перевод, 2020
Перевод L’arrivеe de Napolеon ` Paris sous la conduite d’Asmodеe, dit le diable boiteux
выполнен по изданию «L’arrivеe de Napolеon ` Paris sous la conduite
d’Asmodеe, dit le Diable Boiteux». — Paris: Maldan, еditeur-libraire, 1831.

И вот они быстрее молнии взмывают ввысь и мчатся по небесам на крыльях бога ветров.

Наполеон. Право, мы скачем быстрее телеграфа!
Асмодей. Сами ведаете, сир, что бывает, коли черт чем займется, к добру ли, к худу ли. Нам надобно было сделать
полторы тысячи льё, и вояж наш близится к концу, вдали уж виднеется фонарь купола Пантеона. Где угодно остановиться?
Наполеон. У Тюильрийского дворца, на Триумфальной арке.
Асмодей. Вот мы и на месте. (Они снижаются и сходят к
подножию арки.) Можем спешиться.
Наполеон. Вы первый, сеньор Асмодей.
Асмодей. Коли по нраву вам моя карета, сир, она в вашем
распоряжении.
Наполеон. Не откажусь... Но что я вижу?.. Трехцветный
флаг. Французы вернулись к этим достославным цветам,
рад за них; под трехцветными знаменами они оставили
по себе бессмертную память во всех концах света. Цвета

Прибытие Наполеона в Париж под водительством Асмодея, иначе именуемого Хромой бес

крывали вы себя земною славой, и, когда бы не сдерживала нас высшая сила, не один бес явился бы вам на подмогу, и судьба не сумела бы отстать от триумфальной колесницы. Мы бы даже сменяли друг друга, дабы всем [151]
поучаствовать в торжествах, ведь черти любят славу. ИЛ 3/2020
Однако ж позвольте заметить, сир: мы теряем время,
день на земле клонится к закату, и, коли угодно вам принять мое предложение, нам пора в путь.
Наполеон. Я согласен. В дорогу!
Асмодей. Куда мы направляемся?
Наполеон. В Париж. Хочу снова повидать моих добрых
французов, столицу великой империи, главный город
великой нации!
Асмодей. В таком случае на коня, сир! Прошу прощения,
что сажаю вас на круп, но править моим костылем вы не
сумеете. С ним управляться труднее, нежели с людьми.
Горн трубит “седлай!” (Протягивает костыль, садится
на него верхом.) Устраивайтесь позади, сир, да держитесь крепче в стремени!
Наполеон. Я готов. Трогайте коня, поехали.
Асмодей. А вы, сир, не тяните черта за хвост, это уж слишком для великого императора, каков Наполеон.

[152]

Дьяволы и отшельники

ИЛ 3/2020

эти подобны фениксу и восстают из праха; коли сумеют
они их сохранить, пребудут едины и непобедимы. Во
дворце никого.
Асмодей. Нет, когда измена удалила вас оттуда, в него пришли другие, настал их черед. Новый король в ПалеРояле.
Наполеон. Я рад, что он стоит во главе французов; он того
достоин, он принесет им счастье. Но пусть учится на чужих ошибках и внимает урокам опыта.
Асмодей. Он нынче путешествует, так что смотреть, что у
него происходит, мы не пойдем. Взгляните на эту Триумфальную арку. На ней заменили барельефы, что украшали ее поначалу.
Наполеон. Да, людям воздают по заслугам, когда они в могиле; но я прощаю французам, я попрежнему их люблю
и знаю, что память моя им дорога.
Асмодей. Вы бессмертны, и статуя ваша будет блистать на
этой Триумфальной арке.
Наполеон. На ней должна быть статуя Мира. Я так решил,
величественное сие воплощение стало бы данью почтения Франции, когда бы я низвергнул всех врагов ее, лишив их возможности взяться за оружие. Слава эта суждена комуто из моих продолжателей, тому, кто будет
верен трехцветному флагу и сохранит национальную
гвардию. Она есть и пребудет щитом и гордостью Франции. Перенесемся на Вандомскую площадь.
Асмодей. Повинуюсь, сир.
Наполеон. О благородная колонна, сколь дорога ты моему
сердцу. Я снова вижу своих храбрецов, я снова среди
них.
Асмодей. Уместно будет сказать, что здесь вы в кругу семьи,
говорю без лести.
Наполеон. А каков этот Александр с его капризами! Сказал, что у него закружилась бы голова от такой высоты,
окажись он на моем месте.
Асмодей. Верю ему охотно, придворная лесть испортила
его. Красота есть дар случая, но величие души и сердечное благородство — дело иное.
Наполеон. Вы, Асмодей, не чужды философии.
Асмодей. Черти знают в ней толк. Впрочем, это словцо
Вольтера.
Наполеон. Да, чтобы изъяснить мысль, надобно быть сущим чертом. Поскачем далее.

Прибытие Наполеона в Париж под водительством Асмодея, иначе именуемого Хромой бес

Асмодей. Вот и Музей.
Наполеон. По нему прошли вандалы. Святоши довершили
дело. Эти люди не любили изящные искусства.
Асмодей. Мы пролетаем колоннады Лувра. Уже видна гроб- [153]
ница июльских храбрецов.
ИЛ 3/2020
Наполеон. Почтим память отважных несчастливцев, они
тоже герои, павшие за Свободу!
Асмодей. Идемте пешком, хочу вам показать, каково нынче
у НотрДам.
Наполеон. Таковы последствия нетерпимости и слепого
рвения, коими движим партийный дух, хоть и набрасывают на него покров заговора.
Асмодей. Да, эти господа весьма пышно прикрывают им
свои мелкие страстишки, да и мы, бесы, к тому причастны и предстаем не в лучшем виде.
Наполеон. Подобная сцена была бы невозможна ни при
Мори, ни при добродетельном Дюбеллуа.
Асмодей. Наверняка тем, изза кого это случилось, владел
иной дух, нежели наш. Это нечто худшее.
Наполеон. Дорогой мой Асмодей, чем больше я делал для
этих людей, будучи облечен земною властью, тем больше жалел об этом. Эти люди, из коих самый дерзкий не
осмелился бы сразиться с самым юным моим новобранцем, осмеливались восставать против меня, когда я повергал в трепет Европу и одолел ее.
Асмодей. И вот ханжество, фанатизм, янсенизм, молинизм, квиетизм, папизм и так далее и так далее. Избавлю вас от прочих из этой святой вереницы.
Наполеон. Своими местами, степенями, должностями, доходами они обязаны мне. Что ж! Они повиновались другому человеку и видели в нем непогрешимого — тому,
кто всякий день совершал тысячу и один промах, разрушая даже дела предшественников его. И все ради того,
чтобы доказать его и собственную непогрешимость. Как
жаль.
Асмодей. Что вы хотите, сир, так уж устроены люди.
Наполеон. Именно все эти секты разорили землю и напоили ее кровью во имя бога мира и доброты.
Асмодей. И бесы бы не сумели сделать хуже. Правда, у нас
недурно получается участвовать в этих делах. Однако ж
люди, и особливо господа, о коих речь, заслуживали бы
патента на изобретение.

[154]

Дьяволы и отшельники

ИЛ 3/2020

Наполеон (улыбаясь). Неплохо, Асмодей. Брависсимо,
мысль весьма удачная. Надобно было устроить променад на месте этих развалин.
Асмодей. Здесь было бы чище... Но с недавнего времени у
нас во Франции два новых храма и две новых религии.
Наполеон. Кто такие? Отвечайте.
Асмодей. Мы нынче на улице Тетбу, взгляните вниз. Видите этих мужчин и женщин, юношей и стариков, всех
этих разномастных мазуриков, что наперебой мелют
вздор, дабы облапошить слишком доверчивых людей да
выманить у них деньги на свои развлечения, вечера и
(шепчет на ухо) вы меня понимаете.
Наполеон. Конечно, черт возьми.
Асмодей. Так вот, это сенсимонисты. Их глава, их основатель, застрелился. Но не стоит отчаиваться, из него сделают мученика.
Наполеон. И даже святого; потребны лишь деньги, и церковный календарь сделается длинней, либо же отправят
на покой одного из тех, к кому доверие поистрепалось.
Едем дальше, мне от этого дурно. (Пожимает плечами.)
Асмодей. Мне надобно отвезти вас в другой храм. Мы на
улице Клери. Взгляните на витраж внизу. Узнаете это
место?
Наполеон. Да, здесь задавали балы и концерты, здесь торговали картинами.
Асмодей. Что ж! Нынче это французская католическая церковь; службы здесь ведут на языке Расинов, Мольеров и
Вольтеров, но вздор плетут такой, как если б говорили
на латыни.
Наполеон. Еще одно безумство, это театр варьете. На мой
взгляд, лучше всего здесь драпировки и цвета. В один
прекрасный день мы въяве узрим здесь картины, столь
чудесно описанные любезным Парни, древние и новые
дадут званый вечер...
Асмодей. Давеча вдова одного из ваших былых непокорных трибунов явила здесь свой ветхий лик. Верно, хотела заменить тут Богоматерь Лоретскую.
Наполеон. Дражайший Асмодей, от нас с вами скоро будет
разить святостью на льё вокруг. Перенесемся, умоляю,
на чистый воздух, а то опасаюсь я cholera sanctus. Свернем к инвалидам, заедем к старым моим товарищам, к
старым ворчунам.

Ужель, французы, вам отныне чужда слава
И память о былом для вас одна забава?
Ужель забыли вы, как силою штыков
Вас варвар северный мнил обратить в рабов?
Довольно, воины, таиться за стенами,
Вас поле брани ждет, фортуна снова с вами!
Владыки мира, днесь падет надменный враг.
Ведет к победе вас всегда трехцветный флаг.
И дева юная, священная Свобода
Укажет новый путь для доблести народа.
Она зовет вперед, знамена любы ей,
Геройство чтит она превыше алтарей.

Прибытие Наполеона в Париж под водительством Асмодея, иначе именуемого Хромой бес

Асмодей. Повинуюсь, сир; исполняю, как видите, любой
приказ моего генерала. Смотрите... слушайте... возвеселитесь!
Наполеон. Да, я счастлив, слезы подступают к глазам моим. [155]
Отчего не могу прижать я к сердцу всех этих храбрецов! ИЛ 3/2020
Все эти великие памятники французской славы. Вот
они, мои соратники в битвах при Риволи, при Арколе,
под Лоди, при Абукире, при Ваграме, при Эсслинге, при
Йене, под Фридландом, под Смоленском, под Москвой,
под Лейпцигом, при Ватерлоо, здесь нет предателей...
О старые друзья мои, мои старые друзья...
Асмодей. Не забывайте, сир, для них вы попрежнему Наполеон Великий... Утешьтесь, во все времена вы вечно
будете жить в сердцах храбрецов. Наследство это старики, сходя в могилу, передают детям.
Наполеон. Ваши слова, Асмодей, для меня целительный
бальзам... Но что говорят они о Польше и Бельгии?
Асмодей. Что две страны эти недавно боролись за свободу
и изгнали угнетателей своих.
Наполеон. Народы эти правы. Если есть на небесах справедливость, им суждена победа.
Асмодей. Да, но нужно, чтобы...
Наполеон. Молчите, Асмодей, не пытайтесь проникнуть в
тайны, что должны быть от вас сокрыты, судить о них
было бы опрометчиво. Когда бы я был жив, я бы обдумал, что можно сделать, и, если великой нации суждено
было бы выступить на их стороне в сей борьбе, я бы в
случае неправедного нападения сказал тем из подданных моих, кто стал бы противиться:

[156]
ИЛ 3/2020

Остановите же сии полночны орды,
Что армией зовет их полководец гордый!
К оружью, граждане! препон отваге нет!
Пусть кровь нечистая ваш омывает след.
Сойдет на землю мир, великий дар небесный,
И ужасы войны залечит пахарь честный,
И все народы враз воскликнут, взбодрены:
“Нам счастье дали триумфаторов сыны!!!”

Асмодей. Сир, по достойному этому порыву, по благородству чувств узнаю я Наполеона Великого... Но занимается
день, он не должен застать нас на земле.
Наполеон. Понимаю; оседлаем же вновь нашего рысака.
Пошел, форейтор!
Оба путешественника исчезают. Их следов никто не найдет.

Парижский вымысел

Поль Моран
Невинная дева в Париже
Перевод Натальи Мавлевич

Кто бы поверил, что Кэтрин
Гловер, такая гордая, такая застенчивая, столь сдержанная,
столь благовоспитанная...

Вальтер Скотт
Пертская красавица

Н

ЕБОЛЬШОЙ дом Гиты Паскали был построен специально для нее неподалеку от бастионов бульвара Сюше
сразу после войны; в то время слава о ее богатстве еще
не успела разойтись, так что, когда она говорила: “Я живу на
фортифах”, — многие представляли себе трущобы на пустырях1. Сегодня никто бы уже не усомнился — ясно, что Гита Паскали, примабалерина парижской Оперы, приглашает вас в
свой особняк. Землю для него купил незадолго до смерти Амеде Стросс, удачливый издатель знаменитых романистов конца
XIX века; свою книжную империю он основал около 1880 года,
сам под конец жизни тронулся умом, но его книжки в белых обложках все еще имели грандиозный успех у провинциальных
читателей и расходились огромными тиражами. Погиб Амаде
во время войны, сраженный обжорством. Фирму унаследовал

© Gallimard, 1992
© Наталья Мавлевич. Перевод, 2020
Поль Моран (Paul Morand, 1888—1976) — писатель и дипломат. Перевод
L’Innocente ` Paris ou la Jolie Fille de Perth выполнен по изданию “Nouvelles complftes”. T. I. — Paris: Gallimard, 1992.
1. В сороковые годы XIX века вокруг Парижа была возведена оборонительная крепостная стена, названная стеной Тьера (по имени тогдашнего
премьерминистра, инициатора этого строительства, Адольфа Тьера. В
просторечии стена получила название “фортифы” (сокращенное от “фортификации”) и включала в себя 95 бастионов. Прилегающая к ней зона не
подлежала застройке, там, на пустырях, после Первой мировой войны
стали появляться трущобы бедноты. В двадцатые годы XX века стену снесли, и на ее месте были проложены бульвары маршалов (им давали имена
наполеоновских маршалов; ЛуиГабриэль Сюше — один из них). (Здесь и
далее — прим. перев.)

[157]
ИЛ 3/2020

[158]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

его сын Анри, мой школьный приятель, отличный парень и
полный невежда. В 1919 году он вовремя расстался с обветшавшей, заваленной книгами лавкой на улице Драгон, где когдато
перебывали все парнасцы и натуралисты, и, возможно, предчувствуя скорое процветание издательского дела, обосновался
на Елисейских полях, арендовав за гроши помещение в доме с
огромными окнами, начиненном металлическими шкафами и
пергидролевыми, под Голливуд, блондинкамимашинистками.
Очутившись по соседству с магазинами, торгующими автомобилями и модными сумками на молнии, он ощутил потребность сменить фасад и освежить каталог новыми авторами, в
число которых включил меня, — смелый шаг, если учесть, что,
зная меня сто лет, он, естественно, никакого таланта во мне не
усматривал. Любивший во всем порядок, Анри не удовольствовался тем, что стал преемником отца в издательстве “Стросс и
Ко”, но и сохранил отцовскую любовницу, великую балерину
Гиту Паскали, смуглую, тощую, остроумную, которая была уже
не так сильна в танце, но оставалась непререкаемым театральным авторитетом.
По тому, какие автомобили стоят у дома, можно точно
судить, кто собрался внутри: лакированные “роллсы” и “испано” — уроженцы иностранных колоний или аристократы,
женатые на деньгах; вуазены и панжеры — крупные промышленники или благородно женатые аристократы; “ситроенкабриолеты”, “минипежо”, “рено” в шесть лошадиных сил —
юные девицы, цыпочки, холостяки и прочая мелочь. Перед
особняком на бульваре Суше, куда я прибыл после полуночи,
уже стояла дюжина автомобилей, все раздолбанные, с битыми стеклами, погашенными фарами, без шоферов. Я прошел
через дворик. Входная дверь была приоткрыта, на ней висела
бумажка с полуразмытой дождем надписью фиолетовыми
чернилами: “Не закрывайте, пожалуйста”. Внутри никакой
прислуги. Я бросил пальто и шляпу на пол и пошел наверх, наступая на чьюто раскиданную одежду. На втором этаже, тоже
прямо на полу валялись дамские манто — сплошь парча и дорогие меха: горностай или черные соболя, до того душистые
да гладкие, что на них так и хочется покошачьи поваляться.
Опять никого — замок Спящий красавицы. Я вошел в спальню Гиты Паскали. На черной лаковой кровати, покрытой пушистой белой козьей шкурой, лежали и болтали какойто господин и разутая дама. На меня они не обратили ни малейшего
внимания. Дальше, в ванной комнате, хорошенькая, но маловыразительная блондинка подкрашивала губы, а потом спустила с плеч накидку и замерла перед зеркалом, — так ведет се-

Поль Моран. Невинная дева в Париже

бя любая молодая женщина, глядя, как стекло наполняется ее
красотой. Я прошел мимо, снова вышел на лестницу, и тут откудато сверху донесся далекий звук граммофона. Я поднялся
на третий и, к своему изумлению, очутился в непроглядной
[159]
темноте. Но ктото здесь определенно был — я слышал дыха- ИЛ 3/2020
ние, шуршанье платьев, звук шагов. Судя по скошенному потолку, откуда шла ночная свежесть и пробивался слабенький
косой луч зеленоватого света, это была мастерская. Я расставил руки, чтобы не натыкаться на мебель; поначалу пальцы
мои утыкались то в стену с податливой мягкой обивкой, то в
какоенибудь кресло, отвечавшее резким ударом по ноге, а потом не встречали ничего, кроме пустоты; я брел по кругу в
полном одиночестве. Однако, по мере того как глаза привыкали к темноте, я начал различать какието призрачные тени,
они скользили, пригнувшись, взбирались на столы, открывали двери. Со всех сторон слышались приглушенные смешки,
крадущиеся шаги, опрокидывались столики, с них чтото падало, скрипели половицы. Наконец я наткнулся на какойто
предмет, ощупью определил, что это лесенка. Я коекак поднялся по ней и ощутил под ногами чтото упругое. Видимо, я
попал в лоджию. С ходу я наступил на поднос и раздавил стоявшие на нем рюмки, затем врезался в низкий диванчик, потерял равновесие и свалился на чтото живое, теплое и щуплое. Извиняться я не стал — не те порядки в доме, только
попытался встать на колени и выпрямиться, но меня схватили за шею; горячее личико прильнуло к моей щеке; шелковистая кожа, волна легких волос. Я не упустил возможности все
это потрогать и нашел то, чего не искал, — чейто рот. И вдруг
мне залаяли в ухо: “Гав! Гав! Гав!”
Однако то, что осязали мои пальцы, явно было человеческим лицом, а не собачьей мордой. Это “гавгав!” послужило
сигналом — тотчас грянул разноголосый хор, чуть ли не вся
фауна оказалась представленной в этом темном ковчеге. Вокруг мяукали, квакали, мычали... Если прислушаться, можно
было различить, что одни голоса отвечали другим и их обладатели собирались парами. Посреди этой вольеры, этого зверинца я один сидел молча и прижимал к себе свою случайную
добычу. Но тут она снова разразилась бешеным лаем. И вскоре ктото вдалеке ей ответил. Еще одна собака поднималась
по лестнице. А та, которую я держал в объятиях, вырвалась,
отпихнула меня и ринулась навстречу сородичу.
В этот миг зажегся свет, и я увидел разгромленную мастерскую: свернутые ковры, мебель вверх ногами, картины без
рам, сорванные шторы, залитый всякими напитками пол. Человек двадцать, разбросанные, как жертвы катастрофы, ле-

[160]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

жали вповалку на плоских кушетках. В лоджии рядом со мной
сидел на комоде, окруженный осколками разбитых ваз и лужами воды от цветов, мой друг Эдгар Ландри в обнимку с белокурой девочкой, которая звонко смеялась.
Стросс уже заметил, что я тут, и Гита Паскали снизу позвала меня: “Иди сюда, сукин ты сын! Мы играем в разлученных
зверей. Это очень просто, большого ума не надо: все разбиваются на пары и выбирают, какими животными быть, на этот
раз, ты сам слышал, было два кота, две собаки, два быка, две
лягушки и две змеи, потом пары расходятся по разным командам. Выключается свет, и надо в темноте найти свою пару и
воссоединиться с ней”.
— Познакомьте меня с собакой.
— С Ландри?
— Нет, с другой.
— Мисс Клем.
— Glad to see you, sir1.
Совсем дитя, она словно сошла с обложки дешевого журнала, портрет и подпись, чтонибудь вроде Sweet seventeen with
a touch of smart individuality2. Голубые глазки долу, приоткрытый ротик под дурочку и никакого грима. Все женщины в вечерних туалетах, она же в школьном платье с широкими лямками крестнакрест спереди и сзади. На голове копна
растрепанных соломенных волос.
— Вы шотландка?
— Да, из Перта.
— О! Красотка из...
— Вотвот.
— Как вы попали сюда?
— Я изучать французский. Надо язык. Будьте добры...
дада... о ляля!
Гита Паскали перебила нас:
— Почему вы ухаживаете только за пьяными женщинами?
— Потому что это ускоряет дело вдвое. Впрочем, сейчас я
ни за кем не ухаживаю.
— Как же, как же! У вас ноздри дрожат, как паруса под ветром. Мэрион Макклем — моя приемная дочь.
— Теперь это называется удочерить?
— Что тут смешного?
— Ничего... Просто гляжу на вас обеих. Женщина — вообще забавное существо. А уж две женщины рядом — сущая комедия.
1. Рада видеть вас, сэр (англ.).
2. Семнадцатилетняя милашка, отнюдь не глупа (англ.).

1. Жак Руше — директор Парижской оперы с 1913 по 1945 гг.
2. Строка из “Буколик” Андре Шенье.

Поль Моран. Невинная дева в Париже

Темперамент у Гиты Паскали итальянский, что особенно
чувствуется, когда она влюблена или когда ей предлагают танцевать в модных балетах, которые явно не по ней, но от меня
она готова стерпеть такое, чего не спустит никому другому,
[161]
включая своего любовника. Должен признаться, я не охотник ИЛ 3/2020
до танцовщиц из Оперы, что безмерно удивляет этих молодых особ, которые никак не поймут, что времена изменились,
и все еще ждут, что им каждое утро будут приносить корзины
роз. Меня не прельщают женщины, которые ходят на службу, — не люблю спать по расписанию. Как подумаю, что добираться до моей “малютки из дневного кордебалета” надо, минуя уборные малюток вечерних, первой и второй четверки,
вторых и первых солисток (не говоря уж о примах и самой
звезде); что я должен уступить дорогу какомуто старикашке,
который абонировал ложу на три вечера и потому имеет право свободно заходить за кулисы к балеринам; что ужинать придется или в семь вечера (потому что балетный номер в “Фаусте” начинается в 9.45), или уже после полуночи; что,
наконец, предаваться любовным утехам можно только украдкой, под страхом наказания, увольнения, удержания четверти
жалования, — никакого удовольствия не остается, ибо удовольствие в наше время не терпит промедления.
Но Гита при всем при том мне нравится, нравится еще и
тем, что хоть она любовница моего издателя, но не вмешивается в вопросы авторского права. Я посмотрел на Гиту — она красножелточерная, похожая на какойто ломбардский фрукт, не
хватает только красивого названия из каталога садоводов, например, “деканка оперная” или “сочная Жака Руше”1.
— Правда в том, что я люблю вас, Гита, — насмешливо сказал я. — Прошлой ночью мне снилось, что я вами овладел. Вы
стали сопротивляться, но вас мгновенно захлестнуло наслаждение. Вы были в платье с зеленым бархатным шлейфом, на
поясе шатлен. Хотя тогда я еще не знал Мэрион.
Гита обняла девушку, словно защищая ее от меня.
“Есть сладостная дрожь в невинных поцелуях”2, — произнес, не слезая с комода, Ландри.
— Очень красиво!
— Шенье.
— О целомудрие поэтов!
— Увы, мадам, с тех пор как женщины стали так же вольны
в любви, как мужчины, и больше не сопротивляются, вели-

[162]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

кий источник французской поэзии иссяк, поэтому я, чтобы
выжить, занимаюсь исключительно популяризацией, например, пишу руководство “Как стать гомосексуалистом за месяц”.
— Мне, друг мой, не нравится ни один из этих ваших молодых писателей, — сказала Гита. — У Пруста герои отдаются из
какихто больно вычурных побуждений; у Монтерлана любовь — это распухшие губы и синяки по всему телу; не лучше и
наш приятель Дриё со своими разочарованиями, хотя у него
это скорее напускное. Ну, правда есть еще Марсель Прево.
Ладно, ну их, давайтека сыграем в прятки.
Мне досталось водить, я закрыл лицо руками и принялся
считать до ста, но, как ребенок, скороговоркой, перескакивая для быстроты с десятка на десяток. Гости бросились врассыпную по всему дому.
Слепым Гомером я бродил в темноте, стараясь найти Мэрион. Чьято тонкая нога под кроватью — нет, это не она, это
Эвелина д’Альберош; курчавые волосы — Мусафир, пухлые
ляжки и писклявый голос — Сюзанна Турнесоль. С ними и со
всеми прочими я притворялся, что проиграл. Наконец, в
прихожей наступил на когото, кто спрятался под грудой
пальто.
— Мэрион!
— Может быть.
Она снова вцепилась в меня, мы тесно сплелись, не говоря ни слова и зарывшись в груду пахнущих перцем и камфарой мехов. Дальше я ничего не помню, кроме того, что творила Мэрион.
Сколько времени прошло, до того как зажегся свет?
— Это уже не игра! — кричала Гита. Мы с Мэрион издевались над ней поанглийски, что злило ее еще больше. — Хватит! Баста! Пойдемте ужинать.
Накрытый стол со всеми яствами прибыл прямиком от
Мойзеса1, из его “Быка на крыше”. Пищу рвали зубами, поскольку ктото из гостей спрятал в темноте серебряный сервиз. Шампанское знаменитых урожаев прошлых лет глушили, как простое вино, весело обеспечивая себе ревматизм под
старость и атеросклероз на много лет вперед. Дюнуайе де Сегонзак изображал мэра ГранМорена с его акцентом. Академик КресиЖиро по прозвищу Карамель встал на четвереньки и приглашал желающих прокатиться, показывая, что он

1. Луи Мойзес открыл в 1922 г. модный ресторан “Бык на крыше”.

1. На левом, южном, берегу Сены расположены кварталы богемы.

Поль Моран. Невинная дева в Париже

еще хоть куда; преимущества предоставлялись членам прогрессивных партий, так что ему на спину забирались поэтыкоммунисты, временно отлынивавшие от борьбы.
— Мне хотелось поучаствовать в оргии, — сказала Мэри[163]
он. — Уведи меня отсюда.
ИЛ 3/2020
— Но это и есть оргия!
— Аа... — разочарованно протянула она.
Перед нами сидела Эвелина с повязкой на носу и пила через резиновую соломинку. Она пришла в тот вечер, привязанная, в знак неразрывной дружбы, платиновой цепочкой за
нос к носу Эрнестины Блок? Но ктото запутался ногами в
этой цепочке, нос Эрнестины выдержал, а Эвелинин нет.
Театральные вовсю чесали языки.
— А Карлотта сегодня утром на репетиции...
— Злая была, как собака, заставляла повторять все сцены
по сто раз.
— Я, милочка, прикинулась больной, так что когда пришел
инспектор, меня не было.
— Нет, в четверг не могу, я играю в “Двух голубях”.
— Диана точно предпочитает женщин.
— Такой дурехи, как Лулу, свет не видывал.
— Эта Романьоли сбивается с такта, вечно вступает раньше Гровле, а тот не всегда ее может догнать.
— Скажи еще, что на гастролях в Стокгольме вы ничего такого не делали! Да когда мы вошли в комнату, ты застыла, как
кролик перед удавом.
Эту их болтовню жадно слушал литературный критик
Оливье Гуспен, бородатый пресыщенный старик с отвисшей
губой, который всегда норовил ввернуть парочку допотопных анекдотов. О женщинах он всегда говорил: “Лакомый кусочек!” И походил на барочную маску, извергающую струю
воды, — архитекторы называют такие “блевалками”. Вокруг
Гуспена с обожающим видом толпились молодые писатели,
те самые, которые на левом берегу1 поносили его почем зря;
Ландри пичкал малиновым мороженым американского матроса, которого подцепил в какомто баре и притащил с собой.
— Почему ты не хочешь отдаться?
— Все узнают.
— Ну и что? Падением можно прославиться — взять хоть
Ниагарский водопад.
Последние бутылки исчезли из ведерок со льдом. Последние остатки разума померкли в головах у гостей. Шум смол-

[164]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

кал. Разговоры становились бессвязными. И наконец все полегли спать где попало. Даже в гостиной.
— Сколько тебе лет, Мэрион?
— Минутку... — Она сосчитала на пальцах. — Десять и
шесть.
— Шестнадцать.
— Да!
— А какое твое самое первое воспоминание?
— Чточто?
— Что тебе запомнилось больше всего?
— Война.
— Мобилизация? В четырнадцатом году?
— Нет. Перемирие. В каком году, не помню.
Я хотел увести Мэрион с этого шабаша, остаться с ней наедине. Но она разошлась. Хохотала, совала кусочки жареной
картошки во рты спящих женщин, пришпоривала босыми ногами мужчин. Шампанское лилось ей за уши, она стала швырять что ни попадя в разные стороны, вдруг впала в пьяную
ярость, бросилась на пол и разразилась рыданиями. Несколько женщин встали, подняли и понесли ее, одни хотели пожалеть, другие — раздеть, и все следили друг за другом. Мэрион
визжала, как дичь в собачьих клыках.
— Неудивительно, — подскочил к ним Гуспен. — Примитивная организация, послевоенный психоз!
— Хватит нести чушь!
— Тогда давайте помогу вам нести это дитя.
— Уберите свои лапы!
— Да я давно уж отошел от половых забав.
— Тем более.
— Послушайте, — вмешался я, — я знаю, как ее лечить. Она
ведь англичанка, а у англичан бывают только три болезни:
indigestion, kidney-trouble и liver-complaint 1. На эти три недуга
викторианская эпоха нашла управу в лице трех добрых фей:
Eno’s Fruit Salt, Pond’s Extract и Beacham Pills 2.
Я забыл про еще одну фею, и Мэрион, приоткрыв один
глаз, напомнила мне о ней слабым голосом:
— A little brandy will be good3.
Пока она пила, я, глядя на нее, сказал Гуспену:

1. Несварение желудка, почки, печень (англ.).
2. Фруктовые соли “Эно”, раствор Понда и таблетки Бичема (англ.). Моран
знал изобретателя этих пилюль сэра Джозефа Бичема, отца композитора и
дирижера Томаса Бичема и описал его в “Дневнике посольского атташе”
как “старого пройдохупуританина”.
3. Поможет чуточка бренди (англ.).

3.45. В автомобиле я раскидываю руки, как стрелки часов, и,
заключив Гиту в объятия, говорю:
— Guita mia, скажите серьезно, кто же такая Мэрион?
— Не называйте громко ее имя, пусть спит. Она как собака — когда слышит, что говорят о ней, открывает один глаз.
— Кто она?

Поль Моран. Невинная дева в Париже

— Кэтрин! Вылитая Кэти Гловер! Пертская красавица!
— Да, но не столь непорочная.
— Просто она не знает о своей невинности. Стать вальтерскоттовской девой ей еще предстоит. А тут мешают эти хищ[165]
ницы — набросились на бедное дитя!
ИЛ 3/2020
— Бальзак сказал, что в палитре Вальтера Скотта не хватало любовной краски, краски тайной душевной болезни. Шотландец сделал лишь набросок, а дорисовывать парижанину.
Внезапно бомбой прямо с потолка на нас обрушилась усталость. Каждый вспомнил о своих делах. Немногие не успевшие свихнуться часы показывали половину четвертого. Уже
открылись первые утренние цветы, дада, ведь растения тоже
спят и просыпаются в положенное время: в час — бодрый полевой осот, в два — козлобородник, а в тот момент мы находились между вьюнком трехцветным и катананхе голубой. Американский матрос, переевший мороженого, жаловался, что
замерз, ему притащили теплые одеяла — закутаться. Коекто
пытался без большой надежды на успех возобновить невинные игры. Придумали, например, такую: одни прячутся за
раскрытой газетой, высунув наружу через дырочку кто палец,
кто язык, кто мочку уха, а другие должны их опознать. Но никто не смеялся, все както скисли, а эти анатомические детали выглядели довольно мерзко.
Наконец явился ЛеонПоль Фарг... Тут уж поднялись и самые беспамятные (думать забыл о времени) — стало ясно, что
скоро день. Ктото открыл окно — ночь на излете своей красоты была до краев полна музыкой тишины. У когото родилась
безумная идея пойти к Меркюре поиграть на органе.
— Но вы же знаете: Меркюре ложится с курами, к тому же
у него ревматизм.
— Да мы его не разбудим. Включим модератор.
— Я с вами не пойду. У меня через несколько часов репетиция “Орфея”.
— Самое время послушать игру Меркюре на органе. Когда
все опостылело, это потрясает. Такая силища... Страшный
суд.
— В четыре часа утра я прикасаюсь к вечности.

[166]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

— Ну, просто молоденькая шотландка, родом из Перта, из
очень хорошей семьи, учится тут в школе, недалеко от Версаля. Но в ней горит огонь... священный огонь. Чуть ли не каждый вечер она перелезает через стену и бежит в Париж, к комунибудь из знакомых женщин.
— Где ты ее подцепила?
— У Эвелины, а та ее подобрала две недели назад.
— А в школе что говорят?
— Думаю, там ни о чем не догадываются. Она отлично
учится по всем предметам. Ты только посмотри на эти пухлые щечки — ни дать ни взять спящий младенец в колыбели.
— Как ты думаешь, согласится она выйти за меня замуж?
— Смеешься, что ли! Ты для нее — как для всех нас Гуспен.
— Ревнуешь?
— Еще бы! Все женщины ревнуют Мэрион. Поль всюду караулит ее в автомобиле, Эвелина изза нее забывает про деньги, а уж Романьоли! Та отдала бы за нее весь свой фашизм с
Муссолини в придачу.
— А Мэрион?
— Ей одинаково плевать на всех. Пусть себе сходят по ней
с ума... ей подавай все новые знакомства.
— Сильна!
— Не то слово! Безжалостна. А сложена скорее как американка — не то что эти плоскозадые англичанки.
— А у меня, потвоему, есть шансы?
— Никаких. Не надейся!
Меркюре, разумеется, спал. Он открыл нам в бумазейном халате, в очках на красном носу, вылитый Шарден. Нас было
человек десять. Сначала этот скверный эгоистишка с распухшей со сна, как у трупа, физиономией рассердился, так что
пришлось долго его уламывать. Смягчившись, он угостил нас
теплым сидром и пыльным печеньем, посыпанным розовым
сахаром. В зале воняло, как в зверинце, и в самом деле мы разглядели в полутьме деревянные ящики с металлическими
дверцами, в которых чтото шебуршилось. Меркюре включил
свет, последовала бурная реакция.
— Ничего себе! — воскликнула Гита. — Тут крокодил в
ванне!
— Ой, что за прелесть эта обезьянка!
— Какой ужас! Змея!
Меркюре объяснил, что проделывает музыкальные опыты
над животными. Он приводил в зоологический сад целый оркестр. Носорог бросался на большой барабан. Тюленям нравилось все, кроме джаза, больше всего они любили старинную му-

зыку, как услышат — застынут с мечтательным видом. Волки,
лисы, шакалы выли под Вагнера. А крокодил вообще оказался
страстным меломаном, этакий завсегдатай концертов оркестра Колонна1. Он так обожал орган, что Меркюре принес его
[167]
домой, чтобы сыграть ему Баха. Все насекомые проявили пол- ИЛ 3/2020
ное безразличие к военным хорам, разве что пауки обнаружили явную склонность к звукам горна. А комары, как утверждал
Меркюре, предпочитали свою собственную музыку.
— Меркюре, сыграй нам Мессу ремажор.
— Меркюре, погаси эту чертову люстру.
Я сел рядом с Мэрион, лежавшей на жесткой деревянной
скамье XVI века. И неотрывно смотрел на ее лицо, теперь
оно приобрело вид гордый и недобрый.
Вот воздух задрожал, и орган зарокотал, как пароход перед отплытием.
Дамастовый узор за окнами украсила зеленая полоса, но
никто и не вспомнил о том, что наступает утро. Мэрион открыла глаза и увидела, что лежит головой у меня на коленях.
Рукой я поддерживал ее внизу спины. Желая показать, что когдато я тоже ходил в школу, я процитировал Конгрива:
Music hath charms to soothe the savage beast
To soften rocks or hand the knotted oak...2
— Вряд ли, — сказала Мэрион и отпихнула мои ноги.
— Который час?
— Часдватричетырепять.
Мэрион вскочила, как застигнутое зарей привидение:
— Мне надо обратно в школу!
— Выходите тихонько, Мэрион, я отвезу вас на машине.
Уйдем незаметно, поанглийски.
И уже через минуту я увозил в “ситроене” свою добычу, окружив ее, как какоенибудь греческое божество, клубами голубого дыма и страшно довольный тем, что натянул нос всей
женской компании: Гите, Романьоли и прочим.
Париж отмывали, как корабельную палубу, по озеру Звезды никто не плавал. Еще витали ночные запахи — пыли, усталости и мятой бумаги. В метро вялым шагом, как припозднившиеся ночные гуляки, входили первые рабочие.

1. Французский симфонический оркестр, основанный дирижером Эдуаром
Колонном (1873—1910).
2. Уильям Конгрив “Невеста в трауре” (1697). “Дивная сила музыки способна укротить дикого зверя, расплавить камни и согнуть мощный дуб” (англ.).

Поль Моран. Невинная дева в Париже

***

[168]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

Начиная с СенКлу воздух стал ароматным. Скорее! Мэрион, закутанная в широкий плащ, с развевающимися по ветру
волосами, нажала ножкой на акселератор. Мы поднялись на
Пикардийский склон под рев мотора, а спустились бесшумно.
Пронеслись по Оружейной площади в Версале, свернули на
СенСир и оказались в том районе между Мантом и Рамбуйе,
которому изза отсутствия железной дороги и плохого качества автотрасс повезло избежать осквернения мерзкими застройками. Только старые деревни с цветущими ирисами на
соломенных крышах и с похожими на черных султанш курамигуданами1 во дворах.
В ШавенелеПлезир, когда мы туда добрались, все еще
спали, даже питейные лавочки и те были закрыты. Не отъехав от Парижа и на тридцать километров, мы словно очутились на том самом “краю света”, который все мы часто поминаем. Разрушенный при Ришелье донжон, парк, нормандская
вилла какогото финансиста, украшавшая хмурое утро искусственным, недолговечным весельем вьющейся герани. Мы
въехали в проход меж двух желтых глинобитных стен (такие
стены — лучшее свидетельство древности страны; помимо
Франции они встречаются только на марокканском севере и
в Мексике). Дальше начиналась тропинка, такая узкая, что
нам пришлось выйти из автомобиля и пойти пешком. Первой
шла Мэрион. И я с каждым шагом влюблялся в нее все больше. Наконец показалось здание в убийственном стиле Директории, и нас обдало холодом от его чопорнобуржуазного вида и окраски под цвет пушечного зарядного ящика. Мы
подошли к нему сзади.
— Cool!2 — шепнула Мэрион.
Мы обогнули стену со стороны сада и остановились.
— Вот тут. Я прохожу через сад, залезаю на водокачку, оттуда на чердак и прямо в дортуар. Goodbye!
И не успел я договориться о будущей встрече, как Мэрион
полезла вверх по стене, ставя ноги в выбоины.
— Не прыгайте!
— Не бойтесь, тут шпалеры. So long!3
Небрежный, исключительно для приличия, прощальный
жест, взмах светлой шевелюры, прыжок.
Я услышал, как посыпалась штукатурка и шмякнулась на
влажную землю, посреди артишоков, Мэрион.

1. Гудан — старинная французская порода хохлатых кур.
2. Круто! (англ.)
3. Пока! (англ.)

***

Шесть утра, уже совсем светло. Проснулась кровельная скерда, за ней — одуванчик. Скоро настанет час кувшинок, а вслед
за ними, тогда же что и бледные, с кругами под глазами люди,
[169]
воспрянут капские ромашки. Цветы на уме у влюбленных. ИЛ 3/2020
Мне претила мысль возвращаться домой. Там письма, телефонные звонки, и еще до обеда, о ужас, забудется Мэрион. А я
хотел думать только о ней. Оставив в гараже машину, я взял
напрокат пустой чемодан в одном бистро неподалеку от вокзала СенЛазар, так поступают беззаконные парочки, когда хотят провести ночь в привокзальной гостинице. Как и они, но
в одиночестве, с любовью в сердце, я снял номер и задернул
шторы. Стоявшие на камине бронзовые статуэки гладиаторов
с фабрики Барбедьена позвякивали от далекого рокота автобусов. Медные прутья кровати мерцали в темноте, как коллекция сабель. Прошел духовой профсоюзный оркестр, пролетел
самолет, везущий в Лондон парижские газеты. В соседних номерах люди вяло, машинально умывались. По суетливому шарканью в коридоре я понял, что какойто англичанин желает
принять ванну. А потом я закрыл глаза. И перенесся в средоточие сна, где, лежа среди подушек и артишоков, меня ждала
обнаженная Мэрион.
Вот уж три часа, как уснул, первый из всех других растений, рагадиолюс, за ним погрузилась в сон мексиканская ночная красавица, и, наконец, смежила веки печальная герань,
когда я разлепил свои. Настало время обеда.
Граненый изумруд на платиновых рельсах, поезд Great
Scotsman1, который каждый вечер, под прикрытием тумана, ускользает из Лондона, уносит меня в Шотландию. Убаюканный
быстрой ездой, я думаю, что назавтра в полдень буду в Перте.
Через месяц после того, как я потерял Мэрион, вдруг явлюсь
перед ней, изумленной, точно я с неба свалился, и снова завоюю ее своей отвагой. Так и вижу: я в романтическом одеянии, как у Конахара2 — кафтан и шляпа с орлиным пером, —
бросаюсь вниз с высокой скалы и мягко приземляюсь у ног возлюбленной с криком: “Благодарение святому Дунстану!”.
Я лелеял память о той первой ночи, о прикосновении к ее
телу в темноте, о наших чистых в своей первозданности лас-

1. “Великий Шотландец” (англ.).
2. Конахар — влюбленный в Кэтрин Гловер герой романа Вальтера Скотта.

Поль Моран. Невинная дева в Париже

***

[170]
ИЛ 3/2020

ках, потом о возвращении в ШавенелеПлезир холодными
весенними пригородами и о прыжке со стены пансиона, как
старики лелеют вспоминания детства.
Начало этого приключения определило его суть. После
ночи у Гиты Паскали Мэрион исчезла, потом однажды вечером так же неожиданно очутилась в моей постели, хоть я ничего для этого не сделал и ничего не подарил, разве что несколько рондо в духе французских менестрелей, чьи
движущиеся фигурки украшают псевдоготические настольные часы образца 1820 года.
Ах Мэрион, твои уста
Тянулись только к розе алой!
Мужчин и знать ты не желала!
О как же ты была чиста!
1
Ах, Мэрион!

Парижский вымысел

Если я пытался ее удержать, она убегала, а покажи я, как мне
без нее плохо, она из презрения и вовсе не пожелала бы меня
больше видеть. Оставалось только ждать. Она сама выбирала
время. Как говорится, “без тени стыда” нежилась нагишом под
знойным солнцем страсти. Быть может, она просто хотела
сбить со следа свору своих поклонников? Этого я никогда не узнаю. Так или иначе, в тот месяц она являлась довольно часто.
Входила в спальню со словами: “Behave like a gentleman. Put on
your pyjama and comе back”2. У меня не было возможности чемунибудь ее толком научить, но, надеюсь, я смог хоть отчасти
привить ей любовь к Франции — с такой формулировкой вручают грамоты за успешную учебу в Восточных школах3.
Что было причиной ее безумств? Натура, изоляция, желание удивить сверстниц, воздух Парижа? Говорят, Париж меняет людей, но часто он только становится катализатором для
душ, скованных слишком строгим воспитанием, которое заставляет их задыхаться от неосознанных желаний или внушает вполне сознательную потребность погубить себя. Нет, происходит вытеснение: 1920 год, права человека! Да и что
общего у того идеального Парижа, что рисуется из ничего в воображении стольких людей, с Парижем настоящим? Впрочем,
не важно. Nec mergitur4. Лавина светлых платьев, террасы ка-

1. Перевод Елены Баевской.
2. Ведите себя как джентльмен. Наденьте пижаму и возвращайтесь (англ.).
3. Имеются в виду католические школы в странах Востока.
4. Непотопим (лат.) — часть девиза на гербе Парижа, под изображением
корабля: Fluctuat nec mergitur — колеблем, но непотопим.

1. Спесь, чопорность (англ.).

Поль Моран. Невинная дева в Париже

фе, где летом так и тянет раздеться, как на пляже; все эти не похожие один на другой, но посвоему прекрасные часы суток,
эти розовые каштаны, благоухающие сильнее тубероз; сам воздух, растворяющий английскую cant1, славянскую истерику,
[171]
германскую скуку, американскую недоверчивость; окружение ИЛ 3/2020
людей, которые с галлороманских времен жаждут лишь одного: предаваться любви всеми возможными способами; эти многовековые кулинарные наслоения, эти залежи острословия,
эта вечно подвижная уличная пестрота — все это Париж, так
может ли шотландская девочка, совсем дитя, устоять перед
ним? Может ли устоять перед Парижем однообразие океанских равнин, тоска туристических красот, серая обезличенность рас и континентов, тусклая гамма обязанностей и удовольствий и даже страшная, космическая безысходность
нашего времени, все обращающего в пепел? Да здравствует же
этот курорт, где не бывает выздоровлений! Пусть триколор с
Эйфелевой башни увенчает Ноев ковчег.
Когда стало известно, что мы с Мэрион чуть ли не каждый
вечер появляемся вместе, разразился изрядный скандал. Я
стал получать анонимки, оскорбительные письма, но также и
соблазнительные предложения, — я и не мнил, что они предназначены мне. Гита Паскали впала в неистовый итальянский раж, так что Строссу пришлось проявить чудеса изворотливости, чтобы не разорвать все договоры со мной.
Чтобы встречаться, мы были вынуждены пускаться на разные ухищрения. Я был бы рад держать Мэрион у себя дома,
но она и десяти минут не желала там оставаться, рвалась на
улицу, в парки, в сомнительные гостиницы, и меня самого
терпела только потому, что я делал вид, будто все это страшно весело. Чем больше я смеялся, тем больше, по ее словам, я
был ей дорог. Что вовсе не мешало ей отдаваться у меня за
спиной всем подряд, и я это знал. Я не раз следил за ней, когда она ходила в какието ветхие, пропахшие кошками и фасолевым супом дома и, скрывшись под черной кружевной полумаской, развлекалась на черт знает каких карнавалах. Чуть ли
не каждый день мы с ней бывали на гулянках: то у блатных на
улице Клиши, то у арабов в СенДени, то у шоферов на улице
КруаНивер. Если же я звал ее на другие сборища — на улице
Лапп или на холме СентЖеневьев, она фыркала мне в лицо.
И кто только приохотил ее к этим простонародным танцулькам под аккордеон и тюремному жаргону вместо нормального французского?

[172]
ИЛ 3/2020

Но наконец пришел день, когда ктото нажаловался директрисе школы, и возвращавшуюся на рассвете Мэрион поймали с поличным. Никакие внушения на нее не подействовали.
— Вы будете отчислены!
— Подумаешь! Не первый раз, — только и сказала она.
С тех пор я с ней почти не виделся. Раза два она забегала
ко мне как в убежище: несколько часов тяжелого утреннего
сна и ванна. А потом, повидимому, она уже не была предоставлена в Париже самой себе. Возможно, за ней ктото приехал. Я приложил все старания, чтобы узнать, кто же она. Но
ее имя ничего не говорило никому, даже пожилым дамам, которые знают всех на свете. Знакомых в Перте у меня не было.
И нашего консульства там нет. Да и где он, этот Перт? На карте я его нашел не сразу. Мэрион както сказала мне, что живет
в большом доме недалеко от города с увитой плющом готической башней и чернобелыми коровами на лугу... Вот и все,
что мне было известно. Прошел месяц, и я получил от нее
почтовую открытку с шотландским штемпелем, но без обратного адреса. Такие открытки с готовым текстом, где надо
только зачеркнуть ненужное, продают солдатам и школьникам, они их шлют домой, чтобы родные не беспокоились. Вот
что я прочитал:
хорошо
Я живу
плохо
замечательно
Здесь, в Хайленде, скучно
интересно

Парижский вымысел

хорошая
Погода плохая
дождливая
люблю
Я вас уважаю
приветствую
почитаю
Подпись: МЭРИОН

И всё. Еще Мэрион оставила у меня складную расческу,
один тапок и губную помаду. Томясь в одиночестве, я сотрясал дни, прожитые без нее, как прутья тюремной решетки,
проклинал разделявшие нас километры и немую неизвест-

ность. Прочитал, первый раз, все четыреста семьдесят шесть
убористых страниц романа Вальтера Скотта и, удивительное
дело, ни на секунду не заскучал — все относящееся к Перту было мне интересно. Я стал знатоком шотландской геральдики,
[173]
отлично разбирался в гербах разных кланов, никто, к приме- ИЛ 3/2020
ру, не убедил бы меня в том, что символ Кемеронов — олений
горечник, я точно знал: их символ — дуб. У Макалистеров —
пятилистный вереск, а у Маклеодов — барбарис. У Макклемов, увы, ничего: ни орлиных перьев, ни разноцветного колоса, ни дикого тутовника, который, как всем известно, по
праву принадлежит Макфарланам.
Я тосковал по Мэрион не потому, что она однажды ночью
ворвалась в мою жизнь и целую весну морочила мне голову
(обычно я тщательно строю планы на месяцы вперед), а по
совсем другим, весьма определенным причинам, о которых
не принято говорить или писать в книге, но которые толкают
мужчин на безрассудные поступки. Вот почему по прошествии трех недель я не выдержал, сел в Great Scotland, который
отправляется из Лондона, с вокзала СентПанкрас, в 8 часов 9
минут и теперь еду на север в его бронированном чреве.

В славную Каледонию, в город Перт я прибыл в воскресенье
перед полуднем. Поначалу мои усталые глаза увидели всего
лишь дремлющий в асфальтовом мороке городок, кирпичные домики, не посмевшие отрастить второй этаж, мелкие
лавочки, упрямо не желающие приобщаться к большой торговле, то есть украшать ассортимент модной халтурой. Несколько дряхлых фиакров и увечных “фордов” ждали пассажиров. Обещанных же пенистых потоков, что срываются с
крутизны скал, чтото не видно, и вообще не видно признаков
благословенного края, который я ожидал найти, полагаясь не
столько на пристрастного Вальтера Скотта, сколько на предтечу романтизма поэта Грея, который написал великолепную
фразу: “...здесь перед нами Красота сидит на коленях у Страха”1. Пустые автозаправки, дрянные бары, глухие витрины —
неужто это подходящий антураж для героических сражений
между саксами с равнин и горцамигэлами? Готикой можно
было счесть разве что нонконформистские часовни под железными крышами. Вместо почтенных горожан в черных

1. Эту фразу приводит Вальтер Скотт на первых страницах романа и лишь
предполагает, что ее автор — английский поэт Томас Грей (1716—1771).

Поль Моран. Невинная дева в Париже

***

[174]
ИЛ 3/2020

бархатных кафтанах с золотыми цепями на шее — какието
людишки с рыбьими физиономиями, в одежках из плохонькой ткани, в золотых очках и с вставными зубами или же карикатурные рыжие островитяне, каких теперь увидишь разве
что на страницах спецвыпусков “Rire”1, посвященных англобурской войне. Я поравнялся с церковью как раз в ту минуту, когда кончилась месса и из дверей хлынула толпа прихожан. Как! Эти старые дамы с букетиками искусственных
фиалок на шляпах, эти женщины в блеклозеленых костюмах... как! Эти профсоюзные граждане — это и есть потомки
лорда Рутвена2 “на коне, во главе войска со всей carse 3 ” и его
верных Хэев, Линдси, Огилви4 и прочих, одетых в буйволову
кожу? О святая Бригитта, где же доспехи, пледы, топоры?
Лысый пригорок, где народ сидит на лавочках — это тот самый холм ТомАнЛонах5, заросший тисами, из древесины которых еще недавно делали луки! Какое разочарование! Не
может быть, чтобы моя Мэрион жила в этом Перте, она просто меня разыграла. Она — под этим куполом из зонтиков,
сквозь который коварно сочится туман! “Стрела из Перта, —
говорит пословица, — летит прямо в цель”. Цель Мэрион — не
так ли? — удовольствие. А какие удовольствия, да еще изощренные, найдешь в Перте?
***

Парижский вымысел

Появись на площади Меховщиков великий коннетабль Шотландии или рыцарь Кинфонс6 с полусотней копьеносцев, я
удивился бы не больше, чем когда вдруг увидел Мэрион. Она
шла по церковному кладбищу вместе с мальчиком в форменном итонском костюме и надвинутым на уши канотье с лентой цветов знаменитого колледжа. Их сопровождала пожилая дама в шляпке с шенилловой вуалеткой, как носили во
времена покойной королевы Александры, и вооруженная
Библией с черным обрезом, в переплете с украшениями из тагуа. Мэрион меня не видела. Я угадывал ее прекрасное тело

1. “Смеяться” (фр.) — название журнала.
2. Лорд Уильям Рутвен (1541—1584) — лидер шотландской ультрапротестантской партии, организатор заговоров против короля Якова VI.
3. Carse — так в Шотландии называют плодородную речную долину.
4. Хэй, Линдси, Огилви — шотландские кланы.
5. Холм, на котором разворачивается действие одного эпизода “Пертской
красавицы”.
6. Сэр Патрик Чартерис, рыцарь Кинфонс — в романе Вальтера Скотта мэр
города Перта.

1. Cправочниках (англ.).
2. Английский мясной бульон и йоркширский пудинг из жареной говядины
(англ.).
3. В 1298 г., во время войны за независимость Шотландии, в ольховом лесу
Блекернсайд шотландский военачальник Уильям Уоллес одержал победу
над английским войском.

Поль Моран. Невинная дева в Париже

под розовым плащом, и дождь ничуть не охлаждал мой пыл.
Она не поднимала глаз. У кладбищенских ворот их ждала похожая на бочонок, зеленая, как теннисный корт, повозка со
старым кучером в черной траурной ливрее с целлулоидным
[175]
пластроном; в упряжке нетерпеливо переступал низенький ИЛ 3/2020
длинногривый шетлендский пони. Я хотел было подойти поближе, но меня отпугнула толпа респектабельных дам и господ, следовавших за ними и бросавших на меня недобрые
взгляды. Верно, даже в Туркестане я бы не чувствовал себя таким одиноким. Вся Каледония бдительно за мной следила, готовая осудить сумасбродства чужакалатинянина, плохо замаскировавшегося зонтиком. А там уж, как знать, недалеко до
каторги, а то и виселицы. И я остался стоять у какойто могилы — а предпочел бы даже в ней лежать — и смотреть на Мэрион; она удалялась, полная достоинства, этакая недотрога, и
все раскланивались с ней.
Вернувшись в гостиницу, я стал искать в телефонных книгах и местных directories1 всех Макклемов. Увы, их было около сотни. Похоже, весь клан обосновался в Перте. Я так и видел, как эти шотландские предки со спорранами на животе,
ногами в рыжих космах, кулаками из стали и сердцами из горного хрусталя наполовину вылезают из картинки, будто на
знаменитой рекламе шотландского виски, и велят убираться
в свою развратную страну!
Я сел в трамвай и поехал наугад в ту часть Перта, где, как
мне казалось, должны жить обеспеченные люди. Воскресный
день опустошил предместья не хуже чумы. Ни перекинуться в
карты, ни опрокинуть стаканчик, ни поболтать, ни подумать — ничто не должно нарушать ледяной покой послеобеденных часов, когда уже поглощены bovril, roast beef and
Yorkshire pudding2, а также десерт, именуемый бланманже.
Тихо, как ночью, как в заплесневелом погребе. То ли дело в
старину: застольные песни, деревянные кубки хмельного меда, речная рыба из Тея и морская из Данди, цельные бычьи
туши вращаются на деревянных вертелах над пылающим очагом, и менестрели в течение всего пира поют о битве в Блекернсайде3; в ту пору, пять веков назад, Макклемы, движимые
мощным дикарским инстинктом, накидывались с охотничьи-

[176]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

ми ножами и daymores1 на куски оленины и позволяли унести
себя в спальню не раньше, чем тетеревиный петух запоет в
вересковой пустоши.
Этот инстинкт и проснулся в наше время в Париже — я
был свидетелем того, как бродит он в крови Мэрион, словно
дрожжи в опаре. Егото я и призову в сообщники, он мне поможет снова обрести, а может быть, и увезти с собой Мэрион.
— Мэрион!
Нас разделяет доходящая по пояса живая изгородь, над
ней пейзаж сродни декорации к первому акту musical
comedies: яблони и коровы. Я бродил много часов, обошел
чуть не всех пертских Макклемов и наконец нашел ее дом.
Построенный из искусственно зеленого мрамора в виде небольшого античного храма — типичный Адамов стиль2, — он
окружен темными самшитовыми кустами, подстриженными
в виде кур, петухов и обелисков, — должно быть, самый близкий к Северному полюсу намек на Грецию или на Палладио.
Обхожу сад, ищу, нельзя ли гденибудь незаметно войти, и
вдруг вижу Мэрион, — она кормит с руки сахаром того самого
малютку шетлендского пони, что утром вез ее из церкви. Молодая темнорыжая кобылка охаживает себя пышным хвостом. Мускулистая, с густой гривой и прелестным хохолком
меж коротких ушей — она похожа на игрушку; понятно, почему шетлендских пони освободили от подземных работ в шахтах и поручили им развлекать детей, с чем они так успешно
справляются. Я машу Мэрион рукой. Бесполезно. Свищу. Мэрион замечает меня. Идет ко мне непринужденно. Волосы у
нее отросли и заплетены в косички.
— Очень рада вас видеть! Давно вы в Шотландии?
— Плевал я на Шотландию! Я здесь ради вас!
— You must stop that nonsense at once, — отвечает мне Мэрион. — Немедленно прекратите молоть чепуху.
— Ведите себя как джентльмен, — продолжает она, но не
прибавляет, как раньше в моей спальне: “Наденьте пижаму и
возвращайтесь”.
Пони пошел за Мэрион и трется ноздрями о ее грубый синий домотканный фартук.
— Вы не удивились моему появлению?
— Нет. Я вас узнала нынче утром.
— Мэрион, я хочу... чтобы опять...

1. Шотландские двуручные мечи.
2. Адамов стиль — неоклассический стиль дизайна, созданный в XVIII в.
тремя шотландцами, братьями Робертом, Джеймсом и Джоном Адамами.

1. Французские комментаторы новеллы Морана не раз удивлялись, откуда
взялись в его рассказе о пресвитерианской Шотландии воскресная месса и
вечерня.

Поль Моран. Невинная дева в Париже

Мэрион смотрит на меня пустым взглядом, сердито кривит губу, держится на расстоянии, всем своим видом выражая
холодную, презрительную вежливость и вскинув голову, как
на приеме у английской королевы.
[177]
— Мэрион, бегите из этой нелепой страны! Пойдемте! ИЛ 3/2020
Вспомните Париж... бульвар Сюше... Наш первый вечер у Гиты... Как вы закладывали за ухо сигареты, которыми вас угощали... как настояли, чтобы заплатить за меня три су на танцах в ЛаВиллет...
— Не имею понятия, о чем вы говорите.
Прозвонили к вечерне, зов колоколов в этой набожной
стране настойчив, точно заводской гудок1. Небо и деревья отливали черной зеленью, как перед снегопадом. На пороге дома показался старик с седой бородой и пенковой трубкой в зубах, за ним выскочил рыжий пес. Казалось, естественные
силы, которые так легко подхватывали ее в Париже, здесь, в
истово благочестивом шотландском садике, оказались придушенными, наглухо запертыми. Все, что дрожало, дышало,
звенело в воздухе, когда она входила ко мне в спальню, навеки уснуло в стенах ложногреческого храма с синими стеклами
на веранде, где она теперь жила.
— Выходите за меня замуж, Мэрион!
Эти слова сорвались с моих губ безотчетно, но я о них не
жалел. Они были подсказаны бурным желанием не столько
увезти Мэрион с собой, сколько внедриться в ее мир, прорвать эту новую девственность, насильно стать зятем или
приемным сыном старого господина с седой бородою и пенковой трубкой и наплодить тьму детишек, чтобы орава белокурых долихоцефалов носилась по здешним ухоженным газонам. Повлияли на этот порыв и заключительные строки
романа Вальтера Скотта, прочитанные в поезде перед сном,
которые растрогали меня до слез:
“Генри обвенчался с Кэтрин через четыре месяца после
битвы на Северном Лугу, и никогда корпорации перчаточников и молотобойцев не отплясывали танец меча так весело,
как на свадьбе храбрейшего горожанина и красивейшей девушки Перта”.
И тогда, первый раз за все время, Мэрион улыбнулась. Эта
мелькнувшая на долю секунды улыбка растопила лед.

[178]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

— Очень мило с вашей стороны, — проговорила Мэрион. — Но это невозможно. Не могу же я выйти замуж за иностранца!
— Но если этот иностранец останется жить тут, у вас? Вообразите только, француз из любви к вам становится добропорядочным пертским обывателем!
Ее испуганный взгляд ответил яснее слов.
— Держите себя в руках, — сказала она.

Жорж Перек
Попытка исчерпания одного
парижского места
Перевод Валерия Кислова

В октябре 1974 года, три дня подряд, Жорж Перек приезжает на площадь
Сен Сюльпис (в VI округе Парижа), чтобы отмечать все, что он видит. Эта
“попытка исчерпания” дает рождение тексту, в котором предельно нейтрально описывается место и фиксируются самые обыденные события городской жизни.

Н

А площади СенСюльпис есть много чего, например:
мэрия, налоговое управление, отделение полиции,
три кафе, одно из которых с табачной лавкой, кинотеатр, церковь, над которой работали Лево, Оппенор, Сервандони и Шальгрен и которая носит имя капеллана при дворе Лотаря Второго и буржского епископа с 624 по 644 годы,
чествуемого 17 января, издательство, похоронное бюро, турагентство, автобусная остановка, швейное ателье, гостиница, фонтан, украшенный статуями четырех великих христианских ораторов (Боссюэ, Фенелон, Флешье и Масийон),
газетный киоск, магазин предметов религиозного культа,
парковка, салон красоты и многое другое.
Значительная, если не большая часть этих объектов была
описана, инвентаризована, сфотографирована, изучена и учтена. В нижеследующем тексте я намеревался описать остальное, обычно не отмечаемое, не замечаемое, не имеющее значения, — то, что происходит, когда не происходит ничего, а
именно нечто, связанное со временем, людьми, машинами и
облаками.

© Christian Bourgois еditeur, 1975
© Валерий Кислов. Перевод, 2020
Жорж Перек (Georges Perec, 1936—1982) — писатель и кинорежиссер, член
группы УЛИПО. Перевод Tentative d’еpuisement d’un lieu parisien выполнен по
изданию “Tentative d’еpuisement d’un lieu parisien”. — Paris: Christian
Bourgois еditeur, 1975.

[179]
ИЛ 3/2020

I

[180]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

Дата: 18 октября 1974 года
Время: 10 часов 30 минут
Место: кафе с табачной лавкой “Сен-Сюльпис”
Погода: холодно, сухо, небо серое с небольшими просветами
Пробное перечисление того, что видится четко:
— Буквы алфавита, слова: “KLM” (на папке у одного прохожего), прописная “P”, означающая “паркинг”; “Hmtel
Rеcamier”, “StRaphahl”, “l’еpargne ` la dеrive”1, “Taxis tgte de
station”2, “Rue du VieuxColombier”, “Brasseriebar La Fontaine
SaintSulpice”, “P ELF”, “Parc SaintSulpice”
— Условные обозначения: стрелки под буквой “P”, указывающие местонахождение парковки, одна чуть повернута
вниз, другая направлена в сторону улицы Бонапарт (к Люксембургскому саду); по меньшей мере, четыре дорожных знака одностороннего движения (пятый отражается в одном из
зеркал кафе)
— Цифры: 86 (на кабине автобуса маршрута № 86, над указанием конечного пункта: СенЖермендеПре), 1 (табличка
дома № 1 по улице ВьёКоломбье), 6 (табличка, указывающая,
что площадь находится в VI округе Парижа)
— Мелькающие лозунги: “Из автобуса я смотрю на Париж”
— Земля: прессованный гравий и песок
— Камень: бордюры тротуаров, фонтан, церковь, дома...
— Асфальт
— Деревья (густолиственные, часто пожелтевшие)
— Довольно большой кусок неба (может быть, в 1/6 моего
поля зрения)
— Стая голубей, которая вдруг низвергается на площадку
между церковью и фонтаном
— Транспортные средства (которые еще предстоит перечислить)
— Люди
— Собака, с виду бассет
— Хлеб (багет)
— Листья салата (кучерявого цикория?), частично выглядывающие из чьейто хозяйственной сумки
Траектории:
96-й проезжает в сторону вокзала Монпарнас
84-й проезжает в сторону ворот Шампере
1. Дрейф сбережений (фр.). (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Такси, начало очереди (фр.).

Цвета:
красный (машина “фиат”, платье, вывеска “Св. Рафаэль”,
знак одностороннего движения)
синяя сумка
зеленые ботинки
зеленый плащ
синее такси
синий “ситроен” 2 л. с.
70-й проезжает в сторону площади Дра Эйема, телерадиоцентра ОРТФ
зеленый “ситроен мегари”
86-й проезжает в сторону СенЖермендеПре
“Данон: йогурты и десерты”
“Спрашивайте настоящий Рокфор Сосьете с зеленой
овальной этикеткой”
у большинства проходящих людей как минимум одна рука
занята: держат сумочку, небольшой чемодан, хозяйственную
сумку, трость, поводок с пристегнутой собакой, ребенка за руку
Из грузовика выгружают пиво в металлических бочках
(“Кантербрау, пиво Мэтра Кантера”)
86-й проезжает в сторону СенЖермендеПре
63-й проезжает в сторону ворот ЛяМюэтт
Двухэтажный автобус “Ситирама”
Синий грузовик марки “мерседес”
Коричневый грузовик “Прентан Брюммель”
84-й проезжает в сторону ворот Шампере

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

70-й проезжает в сторону площади Дра Эйема, телерадиоцентра ОРТФ
86-й проезжает в сторону СенЖермендеПре
“Спрашивайте настоящий Рокфор Сосьете с зеленой
[181]
овальной этикеткой”
ИЛ 3/2020
Из фонтана не бьет вода. Голуби сели на кромку одной из
чаш
На площадке стоят скамейки, сдвоенные скамейки с одной спинкой. Со своего места я могу насчитать штук шесть.
Четыре скамьи незаняты. На шестой — трое клошаров за
классическим занятием (распитие красного из горла)
63-й проезжает в сторону ворот ЛяМюэтт
86-й проезжает в сторону СенЖермендеПре
“Убирать — хорошо, не сорить — лучше”
Немецкий туристический автобус
Фургон “Бринкс”
87-й проезжает в сторону Марсова поля
84-й проезжает в сторону ворот Шампере

[182]
ИЛ 3/2020

87-й проезжает в сторону Марсова поля
70-й проезжает в сторону площади Дра Эйема, телерадиоцентра ОРТФ
96-й проезжает в сторону вокзала Монпарнас
“Дари Реаль”
63-й проезжает в сторону ворот ЛяМюэтт
“Кулинария Казимир”. “Перевозки Шарпантье”
“АООО Берт Франс”
“Разливное пиво Лё Гофф”
96-й проезжает в сторону вокзала Монпарнас
Машина автошколы
От улицы ВьёКоломбье 84-й поворачивает на улицу Бонапарт (в сторону Люксембургского сада)
“Перевозки Валлон”
“Перевозки Фернан Карраскосса”
“Картофель оптом”
Из туристического автобуса меня, кажется, фотографирует какаято японка
Пожилой человек с половинкой багета, дама с пакетом пирожных в форме маленьких пирамид
86-й проезжает в сторону СенМанде (он не сворачивает
на улицу Бонапарт, а едет по улице ВьёКоломбье)
63-й проезжает в сторону ворот ЛяМюэтт
87-й проезжает в сторону Марсова поля
70-й проезжает в сторону площади Дра Эйема, телерадиоцентра ОРТФ
От улицы ВьёКоломбье 84-й поворачивает на улицу Бонапарт (в сторону Люксембургского сада)
Пустой автобус
В другом туристическом автобусе другие японцы
86-й проезжает в сторону СенЖермендеПре
“Художественные репродукции Браун”
Спад активности (усталость?)
Перерыв

Парижский вымысел

2
Дата: 18 октября 1974 года
Время: 12 часов 40 минут
Место: “Кафе у мэрии”
десятки, сотни одновременных действий, микрособытий,
каждому из которых соответствуют специфические положения, движения, расход энергии:
разговоры вдвоем, разговоры втроем, разговоры с несколькими собеседниками: движения губ, жесты, выразительная мимика

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

способы передвижения: пешком, двухколесные средства
(без мотора, с мотором), автомобили (машины частные, служебные, арендованные, автошкола), грузовики и фургоны,
муниципальный транспорт, общественный транспорт, тури[183]
стические автобусы
ИЛ 3/2020
способы переноса (в руке, под мышкой, на спине)
способы провоза (сумки на колесиках)
степень устремленности и мотивации: ждать, фланировать, тащиться, блуждать, идти, бежать, бросаться (к свободному такси, например), искать, болтаться, топтаться, решительно шагать
положения тела: сидеть (в автобусах, в машинах, в кафе,
на скамейках)
стоять (на автобусных остановках, перед витринами (магазин “Лаффон”, похоронное бюро), рядом с такси (расплачиваясь)
На стоянке такси ждут три человека. Стоят две машины
без водителей (фонари зачехлены)
Все голуби переместились на водосточный желоб вдоль
крыши мэрии
Проезжает 96-й. Проезжает 87-й. Проезжает 86-й. Проезжает 70-й. Проезжает грузовик “Гренэль Интерлинь”
Спад активности. На автобусной остановке никого
Проезжает 63-й. Проезжает 96-й
Напротив магазина ковров “Ла Демёр” на скамейке сидит
и курит сигарету молодая женщина
На тротуаре перед кафе припаркованы три легких мопеда
Проезжает 86-й. Проезжает 70-й
Машины заезжают в подземный паркинг
Проезжает 63-й. Проезжает 87-й
Пять минут второго
Церковную паперть перебегает женщина
Из фургона, припаркованного перед кафе, доставщик в
белой тужурке выгружает продукты: мороженое, предназначенное для заведения на улице де Канет
Женщина с багетом в руке
Проезжает 70-й
(случайно со своего места я могу увидеть, как с другой стороны площади проезжает 84-й)
Автомобили следуют по строго приоритетным направлениям дорожного движения (одностороннее движение, для
меня — слева направо); с прохожими это не так очевидно: похоже, большей частью они идут к улице де Канет или от нее
Проезжает 96-й
Проезжает 86-й. Проезжает 87-й. Проезжает 63-й

[184]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

Люди спотыкаются. Микропроисшествия
Возвращение уже виденного мною прохожего: юноша в
темносиней куртке с пластиковой папкой в руке вновь проходит перед кафе
Проезжает 86-й. Проезжает 86-й. Проезжает 63-й
Кафе заполнено
По площадке перед церковью ребенок гоняет свою собаку
(смахивающую на Милу)
Рядом с кафе, перед витриной, в трех разных местах молодой мужчина рисует мелом на тротуаре чтото похожее на букву, внутри которой намечается подобие вопросительного
знака (лендарт?)
Проезжает 63-й
По улице де Канет идут шесть канализационных рабочих
(каски, высокие сапоги)
На стоянке такси две свободных машины
Проезжает 87-й
Перед кафе проходит слепой, следующий от улицы де Канет; он молод и идет довольно уверенно
Проезжает 86-й
Двое мужчин с трубками и черными портфелями
Мужчина с черным портфелем без трубки
Смеющаяся женщина в шерстяном полупальто
96-й
Еще один 96-й
(высокие каблуки: ломаные ноги)
“Ситроен” 2 л. с. яблочнозеленого цвета
63-й
70-й
13 часов 35 минут. Две группы, наплывами. 63-й. “Ситроен” 2 л. с. яблочнозеленого цвета теперь запаркован почти на
углу улицы Феру, по другую сторону паперти. 70-й. 87-й. 86-й.
На стоянке такси три машины. 96-й. 63-й. Разносчик телеграмм на велосипеде. Доставщики напитков. 86-й. Маленькая
девочка с ранцем за спиной
“Картофель оптом”. Дама, ведущая троих детей в школу (у
двоих длинные красные шапки с помпонами)
Перед церковью похоронный фургон
Проезжает 96-й
Перед церковью собираются люди (формируется процессия?)
87-й. 70-й. 63-й
На улице Бонапарт оранжевый бетоноукладчик
Собака бассет. Мужчина с бабочкой

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

86-й
Ветер шевелит листья деревьев
70-й
Тринадцать часов пятьдесят минут
[185]
“Сообщения SCNF”
ИЛ 3/2020
Люди из похоронной процессии вошли в церковь
Проезд машины автошколы, 96-го, 63-го, синего фургона
цветочника, паркующегося рядом с фургоном похоронного
бюро, из которого выносят траурный венок
В едином великолепном порыве голуби облетают площадь
и возвращаются на водосточный желоб мэрии
На стоянке такси пять машин
Проезжает 87-й, проезжает 63-й
Начинает звонить колокол церкви СенСюльпис (наверное, набат)
Троих детей ведут в школу. Еще один яблочнозеленый
“ситроен” 2 л. с.
Голуби опять облетают площадь
96-й проезжает, останавливается у автобусной остановки
(“СенСюльпис”); из него выходит Женевьева Серро; одна
идет по улице де Канет; я стучу по стеклу, чтобы привлечь ее
внимание, и она заходит со мной поздороваться
Проезжает 70-й
Набат умолкает
Девушка ест половинку пирожного “пальма”
Мужчина с трубкой и черным портфелем
Проезжает 70-й
Проезжает 63-й
Пять минут третьего
Проезжает 87-й
Люди, кучками, опять и снова
Кюре, вернувшийся из путешествия (на его сумке висит
этикетка авиакомпании)
Ребенок катит игрушечную машинку по окну кафе (легкий
скрип)
Мужчина на миг останавливается, чтобы поздороваться с
большой собакой, умиротворенно растянувшейся в кафе перед входной дверью
Проезжает 86-й
Проезжает 63-й
Проходит женщина. На ее сумке надпись “Гюдюль”
Почти перед самым кафе мужчина садится на корточки и
роется в своем портфеле
Проезжает 86-й

[186]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

Проходит юноша; он несет большую картонную папку для
рисунков и чертежей
На тротуаре перед кафе остается только два припаркованных мопеда; я не видел, как третий уехал (это был мопед “велосолекс”). (Очевидные ограничения подобного проекта: даже
поставив себе цель смотреть, я не вижу, что происходит в нескольких метрах от меня: не замечаю, к примеру, что машины
паркуются)
Проходит мужчина: он везет красную тележку
Проезжает 70-й
Мужчина рассматривает витрину магазина “Лаффон”
Напротив “Ла Демёр”, у скамейки, в ожидании стоит женщина
Посреди улицы мужчина высматривает такси (на стоянке
такси уже нет ни одной машины)
Проезжает 86-й. Проезжает 96-й. Проезжает доставщик от
“Тониженсил”
Проезжает фургон “Срочные перевозки Малиссар Дюберне”
Голуби вновь облетают площадь. Что вызывает это совместное движение? Оно, вроде бы, не связано ни с внешней
причиной (взрыв, хлопок, изменение света, дождь и т. д.), ни
с какойто особой мотивацией; это похоже на чтото совершенно произвольное: птицы вдруг взлетают, облетают площадь, возвращаются и садятся на водосточный желоб вдоль
крыши мэрии
Двадцать минут третьего
96-й. Элегантные женщины. Отстраненный японец, затем
еще один, оживленный, спрашивают у прохожего дорогу. Тот
указывает пальцем на улицу де Канет, к которой они тут же
направляются
Проезд 63-го, 87-го и фургончика “Издательство Дюно”
У автобусной остановки женщина наклеивает марки на
три письма, которые бросает в почтовый ящик
Маленькая собачка, с виду пудель
Перед кафе с очень самодовольным видом проходит эдакий двойник Питера Селлерса. Затем женщина с двумя совсем маленькими детьми. Затем группа из четырнадцати женщин со стороны улицы де Канет
У меня ощущение, что площадь почти пуста (но в моем поле видения по меньшей мере двадцать человек)
63-й
Почтовый пикап
Ребенок с собакой
Мужчина с газетой

Мужчина с большой буквой “А” на свитере
Грузовик “Что я знаю?”. “Серия ‘Что я знаю?’ может ответить на все”
Спаниель?
[187]
70-й
ИЛ 3/2020
96-й
Из церкви выносят траурные венки
Полтретьего
Проезжают 63-й, 87-й, 86-й, еще один 86-й и 96-й
Пожилая женщина складывает ладонь козырьком, чтобы
разглядеть номер подъезжающего автобуса (по ее раздосадованному выражению я заключаю, что ей нужен был 70-й)
Выносят гроб. Набат вновь начинает звонить
Похоронный фургон уезжает, за ним следуют “пежо 204” и
зеленый “ситроен мегари”
87-й
63-й
Набат затихает
96-й
Без четверти три
Перерыв

Дата: 18 октября 1974 года
Время: 15 часов 20 минут
Место: “Фонтан Сен-Сюльпис” (кафе)
Я зашел в кафе “СенСюльпис”. Поднялся на второй этаж,
в тоскливый неуютный зал, оккупированный квинтетом игроков в бридж, четверо из которых разыгрывали тройку крестей. Я спустился и устроился за столиком, который занимал
утром. Съел пару сосисок, выпил бокал вина бургёй
Я опять видел автобусы, такси, частные машины, туристические автобусы, грузовики и фургоны, велосипеды, мопеды,
мотороллеры “веспа”, мотоциклы, один почтовый трехколесный мотороллер, мотоцикл автошколы, машину автошколы,
элегантных женщин, красивых стариков, пожилые пары,
группы детей, людей с сумками, кошелками, чемоданами, собаками, трубками, зонтами, толстяков, старых кляч, старых
дурней, молодых дурней, фланеров, курьеров, ворчунов, болтунов. Еще я видел ЖанПоля Арона и хозяина ресторана “Ле
труа канет”, которого заметил еще утром
Сейчас я в кафе “Фонтан СенСюльпис”, сижу спиной к
площади: машины и люди, которых я вижу, идут со стороны
площади или собираются ее пересечь (за исключением не-

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

3

[188]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

скольких прохожих, которые могут подойти с улицы Бонапарт)
Прошло большое количество бабушек в перчатках с детскими колясками
Ведется подготовка к общенациональному Дню пожилого
человека. В кафе вошла восьмидесятитрехлетняя дама; она
подошла к хозяину с кружкой для пожертвований, затем, не
обходя посетителей, вышла
На тротуаре стоит мужчина, которого подергивает, но
еще не потряхивает от нервного тика (пожимается плечо,
словно постоянно чешется шея); он держит сигарету так же,
как я (между средним и безымянным пальцами), — впервые
обнаруживаю эту привычку у когото еще
“ПариВизион”: незаполненный двухэтажный автобус
Пять минут пятого. Усталость глаз. Усталость слов
Яблочнозеленый “ситроен” 2 л. с.
(мне холодно; я заказываю выдержанный марк)
Напротив, в кафе с табачной лавкой, игроки в бридж проветривают зал на втором этаже
К кафе с табачной лавкой подъезжает полицейский на велосипеде; ставит велосипед и входит вовнутрь; почти тотчас
выходит; непонятно, что он купил (сигареты? шариковую
ручку, марку, леденцы, пакетик бумажных носовых платков?)
Автобус “Ситирама”
Мотоциклист. Яблочнозеленый фургон “ситроен”
Слышны требовательные автомобильные гудки
Бабушка в плаще с капюшоном толкает детскую коляску
Почтальон с сумкой
К капоту машины с низким кузовом прикреплен спортивный велосипед
Почтовый трехколесный мотороллер, почтовый пикап
(время выборки писем из почтовых ящиков?)
Некоторые люди читают на ходу, таких немного, но они
есть
Зеленый “ситроен мегари”
В коляске пищит младенец. Он похож на птичку: пытливый взгляд голубых глаз, глубоко заинтересованный тем, что
перед ним открывается
Контролер коклюшного вида выписывает штраф неправильно припаркованному зеленому “моррису”
Мужчина в каракулевой шапке. Еще один
Мальчик в фуражке английского школьника переходит
улицу, стараясь наступать только на разметку пешеходной дорожки
Почтальон с сумкой

Две энергичные женщиныполицейские, контролирующие парковку
Две собаки, напоминающие Милу
Мужчина в берете, похожий на кюре
[189]
Женщина с шалью
ИЛ 3/2020
Бабушка с коляской
Мужчина в шапке (тот же самый, он идет обратно)
Кюре в берете (уже другой)
Плащи, тюрбаны, сапоги, фуражки как у моряков, короткие и длинные шарфы, полицейский в пилотке, меха, чемоданы, зонтик
Телеграфист на велосипеде
Английская пара (заходят в кафе, говоря на своем наречии): пальто мужчины такое же длинное, как и он сам
Девочка с короткими косичками, поглощающая ромбабу
(это ромбаба? похоже на ромбабу)
Женщина с багетом. Еще одна
Без четверти пять. Мне хочется развеяться. Почитать газету “Монд”. Перебраться в другое место
Перерыв

Дата: 18 октября 1974 года
Время: 17 часов 10 минут
Место: “Кафе у мэрии”
Журнальный киоск оказался закрыт; газету “Монд” я не
нашел; прошел по крохотному маршруту (улица де Канет, улица дю Фур, улица Бонапарт): праздные красавицы заполняют
магазины модной одежды. На улице Бонапарт я прочел названия уцененных книг, поглазел на витрины (антикварная и современная мебель, старые книги, рисунки и гравюры)
Мне кажется, холодает
Я сижу в “Кафе у мэрии”, несколько поодаль от террасы
Проезжает 86-й: пустой
Проезжает 70-й: переполненный
Вновь проходит ЖанПоль Арон: он кашляет
Перед церковью группа подростков играет в мяч
Проезжает 70-й: скорее пустой
Проезжает 63-й: почти заполненный
(зачем считать автобусы? наверное, потому что они распознаваемы и регулярны: они отмеряют время, задают ритм фоновому шуму; их можно чуть ли не просчитать
Все остальное произвольно, маловероятно, анархично;
автобусы проезжают, потому что должны проезжать, но нет

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

4

[190]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

никакой обязательности в том, что какаято машина отъезжает назад, какойто прохожий несет сумку с большой буквой
“М” из магазина “Монопри”, какаято машина окрашена в синий или яблочнозеленый цвет, а какойто клиент заказывает
кофе вместо кружки пива...)
Проезжает 96-й: он почти пустой
Буква “Р” паркинга и ее стрелка зажигаются. В окнах налогового управления теперь видны светящиеся шары ламп
Проезжает 70-й: он переполнен
Проезжает 63-й: он не очень заполнен
У мотоциклов и мопедов включаются фары
Четче видны указатели поворота, а также огоньки такси,
более яркие, когда такси свободно
Проезжает почти заполненный 86-й
Проезжает почти пустой 63-й
Проезжает скорее переполненный 96-й
Проезжает скорее переполненный 87-й
(приложить к автобусам теорию сообщающихся сосудов...)
17 часов 50 минут
Красносиний бетоновоз, машина “Пиренеи: такси, перевозки”
Проезжает 96-й: он переполнен
Проезжает 86-й: он совершенно пуст (только водитель)
Проезжает почти пустой 63-й
Проходит папаша, толкающий детскую коляску
Изменение освещения
Почти пустой 87-й, частично заполненный 86-й
Под сводами церкви играют дети
Красивая белая собака в черных пятнах
Свет в окнах здания (гостиница “Рекамье”?)
Почти пустой 96-й
Ветер
Переполненный 63-й, почти заполненный 70-й, почти заполненный 63-й
В кафе входит мужчина, останавливается перед посетителем, который тут же встает и идет платить, но у него не находится мелочи, и платит вошедший. Выходят они вместе
В кафе пытается войти мужчина; но вместо того чтобы
толкнуть дверь, он тянет ее на себя
Фантоматизмы
Проезжает заполненный 70-й
(усталость)
Проезжает частично заполненный 96-й

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

В кафе зажигаются дополнительные лампы
Снаружи сгущаются сумерки
Проезжает 63-й: он переполнен
Проходит мужчина, толкая свой мопед “солекс”
[191]
Проезжает 70-й: он переполнен
ИЛ 3/2020
Проезжает частично заполненный 96-й
Проезжают “Свежие яйца экстра НБ”
Без пяти шесть
Из синего грузовичка мужчина вытаскивает тачку, грузит
на нее различные средства бытовой химии и везет ее по улице де Канет. На улице уже не различить лиц
Цвета расплываются: серость с редкими проблесками
Желтые пятна. Красноватые блики
Проезжает почти пустой 96-й
Приехавший полицейский фургон кружит перед церковной папертью
Проезжает пустой 86-й, в меру заполненный 87-й
Начинают звонить колокола церкви СенСюльпис
Переполненный 70-й, незаполненный 96-й, еще один,
почти пустой, 96-й
Раскрываются зонты
Включаются фары автомобилей
Незаполненный 96-й, переполненный 63-й
Ветер, кажется, дует порывами; у многих машин работают
дворники
Колокола церкви СенСюльпис уже не звонят (вечерня?)
Проезжает почти пустой 63-й
Ночь, зима: в облике прохожих чтото нереальное
Мужчина несет ковры
Много людей, много теней, пустой 63-й; асфальт блестит,
переполненный 70-й, дождь усиливается. Десять минут седьмого. Гудки; образуются пробки
Я едва различаю церковь, зато вижу почти весь интерьер
кафе (включая себя пишущего), отражаемый в витринных
стеклах
Пробка рассосалась
На проезд машин указывают только включенные фары
Постепенно зажигаются фонари
В глубине, во многих окнах (гостиницы “Рекамье”?) уже
горит свет
Проезжает почти заполненный 87-й
Проходит мужчина с рамой
Проходит мужчина с доской
Проезжает полицейский фургон с синей мигалкой
Проезжают пустой 87-й, переполненный 70-й, пустой 87-й

[192]
ИЛ 3/2020

Бегут люди
Проходит мужчина с архитектурным макетом в руках (это
действительно архитектурный макет? похоже на то, как я
представляю себе архитектурный макет; не представляю, чем
это может быть еще)
Проезжает оранжевый бетоноукладчик, почти пустой 86-й,
переполненный 70-й, пустой 86-й
Неразличимые тени
Переполненный 96-й
(возможно, только сегодня я открыл свое призвание: контролер на автобусных линиях РАТП)
18 часов 45 минут
проезжают машыыыны
желтый почтовый пикап останавливается перед почтовым ящиком, почтовый служащий освобождает его от двойного содержимого (Париж/не Париж, включая пригороды)
Дождь не прекращается
Я пью настойку из корня горечавки “Салерс”

II

Парижский вымысел

5
Дата: 19 октября 1974 года (суббота)
Время: 10 часов 45 минут
Место: кафе с табачной лавкой “Сен-Сюльпис”
Погода: мелкий моросящий дождь
Проходит дворник
Что изменилось по сравнению со вчерашним днем? На
первый взгляд, все такое же. Может быть, небо более облачное? Было бы преувеличением сказать, что сегодня, например, меньше людей или меньше машин. Птиц не видно. На
площадке собака. В небе над гостиницей “Рекамье” (далеко за
ней?) виднеется кран (он был и вчера, но я не помню, что отметил это). Я не смог бы сказать, вижу ли я тех же людей, что
и вчера, те же машины, что и вчера. Зато если бы птицы (голуби) прилетели (почему бы им не прилететь), я был бы уверен, что они те же, что и вчера
Многое не изменилось, не сдвинулось с места (буквы, знаки, фонтан, площадка, скамейки, церковь и т. д.); я и сам сижу за тем же столиком
Проезжают автобусы. Я совершенно потерял к ним интерес
“Кафе у мэрии” закрыто. Газетный киоск тоже откроется
только в понедельник

В поисках отличий:
“Кафе у мэрии” закрыто (мне его не видно; я это знаю, потому что видел, выходя из автобуса)
Я пью воду “Виттель”, а вчера пил кофе (как в результате
этого изменилась площадь?)
В кафе “Фонтан СенСюльпис” другое блюдо дня (вчера
была треска)? Наверняка, но я сижу слишком далеко, чтобы
прочесть то, что написано на грифельной доске, где это объявлено
(Два туристических автобуса, второй с названием “Вальц
Райзен”, — могут ли сегодняшние туристы оказаться туристами вчерашними, захочет ли человек, осмотревший Париж во
время автобусной экскурсии в пятницу, вновь это сделать в
субботу?)
Вчера на тротуаре, прямо перед моим столиком лежал билет метро; сегодня, правда, не совсем на том же месте, лежит
конфетная обертка (целлофан) и трудно идентифицируемый
обрывок бумаги (размером с пачку сигарет “Парижанки”, но
более светлого синего цвета)
Проходит маленькая девочка в длинной красной шапке с
помпоном (я уже видел ее вчера, но вчера их было две); на ее
матери длинная юбка из сшитых вместе полос ткани (не совсем лоскутная)
Голубь устраивается на верхушке фонаря
Люди входят в церковь (чтобы посетить? или это время
службы?)
Гуляющий мужчина, немного похожий на Мишеля Мора,
вновь проходит перед кафе и, кажется, удивляется тому, что

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

(кажется, я видел Дювиньё, проходящего в сторону паркинга)
Проезжает завывающая карета скорой помощи, затем эвакуатор, увозящий синий “ситроен дс”
[193]
Многие женщины везут хозяйственные сумки на колесиках ИЛ 3/2020
Прибыли голуби; мне кажется, их меньше, чем вчера
Наплыв человеческого и автомобильного столпотворения. Спад. Чередование
Два “Парижских экипажа”, эдакие автобусы с платформой, проезжают со своей партией японских фотоманьяков
Туристический автобус “Ситирама” (с немцами? японцами?)
Дождь прекратился очень быстро; на несколько секунд
пробился даже слабый лучик солнца
Четверть двенадцатого

[194]
ИЛ 3/2020

видит опять меня за столиком с водой “Виттель” и бумажными страницами
Туристический автобус “Персиваль Тур”
В церковь входят новые люди
Туристические автобусы выбирают разные стратегии: все
приезжают со стороны Люксембургского сада по улице Бонапарт; некоторые продолжают движение по улице Бонапарт;
другие сворачивают на улицу ВьёКоломбье — это отличие не
всегда соответствует национальности туристов
Туристический автобус “Венер Райзен”
Полицейский фургон
Перерыв

6

Парижский вымысел

Дата: 19 октября 1974 года
Время: 12 часов 30 минут
Место: на скамейке, прямо на солнце, в окружении голубей, глядя в сторону фонтана (шум дорожного движения за
спиной)
Погода: небо вдруг прояснилось
Голуби почти неподвижны. Однако подсчитать их трудно
(может быть, сотни две); многие разлеглись, поджав лапки.
Сейчас время привести себя в порядок (клювом они чистят
себе грудку и крылья); некоторые уселись на кромку третьей
вазы фонтана. Из церкви выходят люди
Иногда я слышу гудки. Движение, как говорится, ровное
Нас четверо на четырех скамейках. На миг солнце скрылось за облако. Два туриста фотографируют фонтан
Проезжает двухэтажный туристический автобус “ПариВизион”
Голуби купаются в фонтане (вазы наполнены водой, но из
львиных пастей не бьют водяные струи); голуби плещутся и
вылезают совершенно взъерошенные
У голубей вокруг моих ног — пристальный взгляд. У людей, которые на них смотрят, — тоже
Солнце скрылось. Ветер

7
Дата: 19 октября 1974 года
Время: 14 часов
Место: кафе с табачной лавкой “Сен-Сюльпис”
Проходит Поль Вирильо, он идет в кинотеатр “Бонапарт”
смотреть гнусного Гэтсби

Какая разница между водителем со стажем, который паркуется с первой попытки, и водителем начинающим (наклейка “90”), которому удается это сделать после нескольких минут старательных усилий? Это вызывает внимание, иронию,
участие присутствующих: видеть не только разрывы, но и саму ткань (но как увидеть ткань, если ее являют лишь разрывы, — никто никогда не видит проезжающие автобусы, только если сам не ждешь какойнибудь автобус или того, кто из
него выйдет, или не работаешь в РАТП контролером, пересчитывающим эти автобусы...)
А еще: почему две монашки интереснее двух других прохожих?
Проходит мужчина в ортопедическом воротнике
Проходит женщина, на ходу откусывая фруктовый пирог
К своей машине “автобьянка абарт”, стоящей у тротуара,
подходит пара. Женщина ест тарталетку
Много детей
Мужчина, припарковавший свою машину (на место уехавшей “автобьянки”), смотрит на нее, как будто не узнает
Синяя машина, желтая машина, два синих “ситроена” 2 л. с.
На стоянке такси — только одна машина. Водитель открыл
багажник
Голуби облетают площадь
Кафе почти опустело
Проходит девушка; под мышкой теннисная ракетка (в тряпичном чехле, в котором можно носить и мячики)
Яблочнозеленый “ситроен” 2 л. с.
Детская коляска

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

Я сел сюда без четверти час, но ничего не написал; съел
сэндвич с колбасой, выпил бокал бургёй. Затем несколько
чашек кофе. Рядом со мной полдюжины торговцев готовой
одеждой самодовольно болтают о своих мелких делишках. Я
[195]
искоса наблюдаю за передвижением птиц, людей и транс- ИЛ 3/2020
портных средств
Кафе переполнено
Дальняя знакомая (подруга подруги, подруга подруги подруги) прошла по улице, зашла со мной поздороваться, выпила кофе
Проезжает автобус “ПариВизион”. У туристов наушники
Небо серое. Мимолетные просветы
Усталость зрения: навязчивость яблочнозеленых “ситроенов” 2 л. с.
Неутолимое любопытство (то, ради чего я пришел, воспоминание, витающее в этом кафе...)

[196]

Парижский вымысел

ИЛ 3/2020

Хозяйственная сумка на колесиках
В церковь заходит группа скаутов с рюкзаками
Проходит дама с длинным карнизом
Проезжает машина автошколы
Совершенно отвлеченно можно было бы предложить следующую теорему: за один и тот же интервал времени от
СенСюльпис к улице Рен проходит больше людей, чем от
улицы Рен к СенСюльпис
Несколько женщин в зеленой одежде разных оттенков
Из церкви СенСюльпис гуськом выходят скауты. Один из
них, отлучившись позвонить, выбегает из кафе, догоняет остальных; перепрыгивая ступеньки, взбегает на лестницу, затем сбегает с нее, у него за спиной рюкзак, а в руках патрульный флажок (у меня всетаки хорошее зрение)
По улице ВьёКоломбье прохаживается полицейский с
бляхой № 5976. Он немного похож на Майкла Лонсдейла
“Парижские экипажи”
Мужчина в ортопедическом воротнике (только что он был
на улице ВьёКоломбье, а теперь идет по улице Бонапарт)
Вслед за 91-м мотоциклистом в яблочнозеленом “роллсройсе” проезжает микадо1
“Ситирама”: отрешенная японка в наушниках
Я слышу, как говорят: “Четверть четвертого”
Мужчина в плаще машет руками
В автобусе японцы
Колокола церкви СенСюльпис начинают звонить (на
слух, возможно, крестины)
Птицы облетают площадь
Проходят две вчерашние женщиныполицейские, контролирующие парковку; сегодня у них озабоченный вид
Легкое оживление в кафе, на улице
Мужчина, только что купивший пачку “Винстона” и пачку
“Житана”, срывает упаковку (целлофановую) с пачки “Винстон”
Легкое изменение освещения
В автобусе японцы; у них нет наушников; гид — японка
Все голуби сели на площадку
На светофоре зажегся красный цвет (с ним это случается
часто)
Скауты (все те же) снова проходят перед церковью
Яблочнозеленый “ситроен” 2 л. с. с номером департамента Эр и Луара (28)
Автобус. Японцы

1. Император Японии.

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

Собрание нескольких человек перед церковью СенСюльпис. Я вижу, как верхние ступеньки лестницы подметает мужчина (церковный сторож?). Я знаю, что скоро будет венчание
(услышав это от двух посетителей кафе, которые только что
[197]
направились к церкви, чтобы на нем присутствовать)
ИЛ 3/2020
Девочка, шагающая между двумя родителями (или похитителями), плачет
Автобус (“Глобус”) на три четверти пустой
Проходит дама, только что купившая уродливый подсвечник
Проезжает маленький автобус “Клуб Райзен Келлер”
Автобус. Японцы
Мне холодно. Я заказываю марк
Проезжает машина с капотом, усыпанным павшими листьями
Проходит мотоциклист, толкающий вперед новую красную “ямаху 125”
В какой уже раз проезжает машина автошколы (улица Рен,
д. 79)
Проходит девочка с голубым воздушным шаром
Второй раз проходит женщинаполицейский, контролирующая парковку, она в брюках
Намечается пробка на улице Бонапарт
Полно людей, полно машин
Проходит мужчина, поедающий пирожное (кондитеры
этого района могут уже не переживать за свою репутацию)
Автобус “Автобусы Париж — Юг” (тоже туристы?)
Колокола церкви СенСюльпис начинают звонить, может
быть, к венчанию. Большие врата церкви открыты
Автобус “ПариВизион”
Вход свадебной процессии в церковь
Пробки на улице ВьёКоломбье
Автобусы застревают
Четвертый проход приблизительного двойника Мишеля
Мора
Отдаленный пролет голубей
Фиолетовый плащ, красный “ситроен” 2 л. с., велосипедист
Колокола церкви СенСюльпис перестают звонить
Вдали бегут двое мужчин
Резко тормозит полицейский автобус: по инерции закрывается боковая дверца, рука сидящего внутри открывает и
блокирует ее
Кафе переполнено
Проезжает переполненный автобус, но не японцами

[198]
ИЛ 3/2020

Свет начинает падать, даже если это еще почти незаметно; красный сигнал светофора видится отчетливее
В кафе зажигаются лампы
Двум автобусам, “Ситирама” и “ПариВизион”, никак не
удается разъехаться. В конце концов автобус “Ситирама” выехал на улицу Бонапарт, “ПариВизион” пытается выехать на
улицу ВьёКоломбье. Полицейский с бляхой № 5976 (“Майкл
Лонсдейл”) сначала пребывает в озадаченности, затем хватается за свой свисток и вмешивается, причем небезуспешно
Проходит мужчина, запрокинув голову, за ним проходит
другой мужчина, уткнувшись носом в землю
Проходит мужчина с банкой краски “Риполен”
Люди люди машины
Пожилая дама в очень красивом плащерединготе аля
Шерлок Холмс
Толпа идет густым, почти беспрерывным потоком
Женщина с двумя багетами под мышкой
Полпятого

III

Парижский вымысел

8
Дата: 20 октября 1974 года (воскресенье)
Время: 11 часов 30 минут
Место: “Кафе у мэрии”
Погода: дождит, мокрая земля, временами просветы
Подолгу ни одного автобуса, ни одной машины
Выход прихожан после службы
Дождь возобновляется
Общенациональный День пожилого человека: многие несут на лацканах пальто и плащей маленькие бумажные значки
как доказательство, что они уже пожертвовали
Проезжает 63-й
Проходит дама, несущая коробку с пирожными (здесь подтверждается классическое представление о воскресном дне
после мессы)
Несколько детей
Несколько хозяйственных сумок на колесиках
У тротуара пожилой господин паркует свой “ситроен” 2 л. с.
с кадуцеем на лобовом стекле и входит в кафе; он приехал за
пожилой дамой, которая пила кофе, читая “Монд”
Проходит элегантная женщина, держащая стеблями кверху огромный букет цветов

На верхушку фонаря села птица
Полдень
Порыв ветра
Проезжает 63-й
[199]
Проезжает 96-й
ИЛ 3/2020
Проезжает яблочнозеленый “ситроен” 2 л. с.
Дождь свирепеет. Дама соорудила себе шляпу из полиэтиленового мешка с маркой “Никола”
Зонтики устремляются в церковь
Мгновения пустоты

Жесты и движения затруднены изза дождя (нести коробку с пирожными, тянуть сумку на колесиках, вести за руку ребенка)
Проезд 63-го
Паперть почти пуста. Какоето время спустя ее пересекают три человека
Затем три группы по два человека. Затем мужчина, который выходит из церкви
Дождь все еще идет, но, может быть, чуть слабее
Паперть медленно переходит мужчина, поддерживающий
пожилую даму
Яблочнозеленая машина (“RL”1?)
Автобус 96

1. Возможно, это опечатка и имеется в виду “4L” — бытовое название модели “рено 4”.

Жорж Перек Попытка исчерпания одного парижского места

Проезд автобуса 63
Перед кафе (слишком далеко от меня, чтобы я мог подать
ей знак) проходит Женевьева Серро
Проект классификации зонтиков в зависимости от формы, принципа действия, цвета, материала...
Из хозяйственной сумки выглядывает зелень
Проезжает 96-й
Различия бросаются в глаза: меньше автобусов, мало или
почти нет грузовиков и фургонов доставки, машины чаще
всего частные; кажется, больше людей входит и выходит из
церкви СенСюльпис
Большее количество отличий можно отнести и за счет дождя, который не обязательно специфичен для воскресенья
Помахивая хвостом и принюхиваясь к следам на земле,
пробегает собака

[200]
ИЛ 3/2020

Сероватая машина с синей задней дверцей
Половина первого
На углу церкви и улицы СенСюльпис мужчина экипируется, после чего отстегивает свой мопед, прикованный цепью к
решетке подвального окна (для подвального окна оно слишком велико)
Между тем дождь прекратился
Ветер разгоняет воду, скопившуюся на тенте кафе — ушаты воды
Голуби на площадке. Между площадкой и папертью проезжает “фольксваген”. Паперть пуста
Вдали двое прохожих. Робкий просвет
Полные хозяйственные сумки: сельдерей, морковь
Букеты цветов стеблями кверху
Большая часть коробок для кондитерских изделий имеет
форму параллелепипеда (пироги); редко — пирамиды
63-й
Сумка (тунисская) с надписью “Сувенир”
96-й
Я ем сэндвич с сыром камамбер
Без двадцати час

Парижский вымысел

9
Дата: 20 октября 1974 года
Время: 13 часов 05 минут
Место: “Кафе у мэрии”
На бордюре площадки между церковью и фонтаном уже
долгое время (полчаса?), повернувшись спиной к церкви, неподвижно стоит полицейский и чтото читает
Такси два мопеда машина “фиат” “пежо” “пежо” “фиат” машина неизвестной мне марки
Бегущий мужчина
Просвет. Ни одной машины. Затем пять. Затем ни одной
Апельсины в сетке
Мишель Мартенс с зонтом цвета герани
63-й
96-й
Скорая помощь государственного здравоохранения (“Парижские больницы”)
Солнечный луч. Ветер. Вдали желтая машина
Полицейский автобус. Несколько машин. Автобус “Атлас
Райзер”
Мужчина с левой рукой в гипсе

63-й, в виде исключения, останавливается на углу улицы
Канет, чтобы высадить пожилую пару
Такси “ситроен дс” зеленого цвета
Желтая машина (та же) появляется на улице СенСюльпис
[201]
и выезжает на проезжую часть площадки перед церковью
ИЛ 3/2020
Прямо напротив кафе дерево, ствол обвязан веревочкой
В глубине, около улицы Феру, паркуется желтая машина
Паперть совершенно пуста: час двадцать пять
Полицейский попрежнему прогуливается по бордюру
площадки, иногда доходя до угла улицы СенСюльпис или
почти подходя к налоговому управлению
96-й
Глядя только на один фрагмент, например, на улицу Феру,
в течение достаточного времени (однойдвух минут) можно
совершенно легко вообразить, что находишься в Этампе или
в Бурже или даже гденибудь в Вене (Австрия), где, кстати, я
никогда не был
На площадке перед церковью под присмотром хозяина
или, точнее, раззадоренная хозяином, резвится черная собака
Лай
Проходит молодой отец со спящим ребенком за спиной (и
зонтиком в руке)
Паперть была бы пустой, если бы по ней не вышагивал полицейский
63-й
96-й
В глубине два мальчика в красных куртках
Площадку перед церковью пересекает темносиний
“фольксваген” (я уже видел его)
Редкость полного затишья: всегда вдали пройдет прохожий или проедет машина
96-й
Без пяти два
Голуби на площадке. Все улетают одновременно
Четверо детей. Собака. Тонкий солнечный луч. 96-й. Два часа

Утопия и антиутопия
[202]
ИЛ 3/2020

Шарль Дюверье
Новый город, или
Париж сенсимонистов
Перевод Александры Васильковой

Д

ОБРЫЙ Бог сказал устами человека, им посланного:
Посреди излюбленного народа моего я водружу образ нового творения, которое хочу извлечь из человеческого сердца и из недр мира.
Город, который я построю, станет свидетельством моей
щедрости. Заслышав о его появлении, издали придут чужестранцы. Жители городов и деревень сбегутся к нему толпой
и, увидев его, поверят мне.
Париж! город, бурно кипящий, точно котел, ты подобен
твоему народу. Такой же потускневший и обезображенный,
ты лежишь на берегах твоей реки, своими черными монументами и тысячами блеклых домов напоминая груду камней, собранных временем в лощине, и от тебя, словно от стесненной этими камнями воды или от скрытого огня, который их
расколет, исходит однообразный гул.
Париж! Париж! и все же именно там, на берегах твоей реки, в твоих стенах оттисну я печать новых своих щедрот и
скреплю первым кольцом обручение человека и мира!
Твои короли и твои народы повиновались моей извечной
воле, хоть и не ведали ее, когда устремились со своими дворцами и домами с юга на север, к морю — морю, отделяющему
тебя от главной торговой площади мира, земли англичан.
Веками они неспешно двигались и остановились в великолепном месте.
Там и будет покоиться голова моего апостольского города, моего города надежды и мечты, я уложу его как человека
на берегу твоей реки.
© Александра Василькова. Перевод, 2020
Шарль Дюверье (Charles Duveyrier, 1803—1866) — драматург, идеолог сенсимонизма, политический деятель, журналист. Перевод La ville nouvelle, ou le
Paris des saintsimoniens выполнен по изданию “Le Livre Nouveau des saintsimoniens”. — Tusson: Еditions du Lеrot, 1991.

1. Здесь: карусель — конный балет. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Суды любви (Cours d’Amour) — во времена рыцарства во Франции и
Провансе судилища из знатных дам, задачей которых являлась критическая оценка тенсон (песен трубадуров), разрешение вопросов любовной
казуистики и разбор споров между влюбленными.

Шарль Дюверье. Новый город, или Париж сенсимонистов

Дворцы твоих королей станут его челом, их цветники —
его лицом. Я сохраню его бороду из высоких каштанов и золоченую решетку оградыожерелья. Я смету с макушки этой головы изношенный христианский храм вместе с обветшалыми
[203]
домами, а на расчищенном месте выращу деревья, и зеленая ИЛ 3/2020
шевелюра косамиаллеями будет сбегать по обе стороны длинных галерей. Эту древесную прическу я увенчаю белыми дворцами, почетным и славным приютом для инвалидов, пострадавших у станков или на стройках.
Из террас, выступающих на большой площади подобно
мышцам мощной шеи и сильной глотки, я извлеку песни и мелодии колосса. Каждый вечер голоса множества музыкантов
и певцов будут сливаться в единую серенаду.
Я засыплю рвы на этой площади и сделаю из нее широкую
грудь колесом, она будет красоваться, выставленная напоказ, и
раздуваться от гордости, когда в дни мирных каруселей1 почувствует, как блистают самоцветами на ее поверхности женщины,
красотой и нарядами затмевающие дам времен судов любви2 и
турниров, и мужчины, великолепием и силой не уступающие
рыцарям в золоченых доспехах и наполеоновским гренадерам.
На груди моего города, в симпатическом фокусе, откуда исходят и где сходятся все страсти, там, где трепещут горести и
радости, я построю свой храм, очаг жизни, солнечное сплетение колосса.
Холмы Руль и Шайо станут его боками. Там я размещу
банк и университет, крытые рынки и типографии.
Вокруг арки на площади Звезды, от равнины Монсо до парка ЛяМюэтт я рассыплю полукругом здания, предназначенные для балов, театральных представлений и концертов; кафе
и рестораны с лабиринтами и беседками; расстелю ковры газонов с бахромой из цветов.
Левую руку колосса я уложу на берег Сены, согнув ее дугой напротив излучины Пасси. Плечо протянется к Вожирару, его образуют инженерный корпус и большие исследовательские лаборатории, а предплечье я сформирую, соединив все высшие
школы физических и прикладных наук. В промежутке, который
вместит ГроКайу, Марсово Поле и Гренель, я соберу все лицеи,
мой город прижмет их к левому сосцу, где покоится Университет. Все это будет напоминать корзину с цветами и плодами

[204]

Утопия и антиутопия

ИЛ 3/2020

мягких очертаний и нежных оттенков, а на широких листьяхлужайках между ними, словно пчелы, станут роиться дети.
Правую руку колосса как знак силы протяну до вокзала
СентУэн, а из его широкой ладони сделаю просторную кладовую, туда река понесет пищу, которая насытит его и утолит его
жажду. Я наполню эту руку мастерскими ремесленников, пассажами, галереями, лавками, которые совершенствуют и являют
изумленным взорам чудеса человеческого труда. Церковь Мадлен я посвящу восхвалению промышленности и превращу ее в
почетный эполет на правом плече моего колосса. Его правое
бедро и правую ногу я сотворю из крупных предприятий; правая ступня опустится в Нейи. На левом бедре поставлю для
иностранцев длинные ряды гостиниц. Левая нога донесет до середины Булонского леса здания, предназначенные для стариков и калек, и эти здания с их цветниками и ручьями будут сверкать ярче, чем дворцы лордов и принцев.
У моего города поза человека, готового встать и пойти, его
крепкие ступни опираются на двойную дорогу из камня и железа. Здесь производят и совершенствуют повозки и машины для
движения и сообщения; здесь колесницы состязаются в скорости. Мост Нёйи продолжает над этими дорогами дугу, ведущую
к лицу моего города, и образует главный в него вход.
Меж колен — овальный манеж, меж ног — гигантский ипподром.
Вот колосс, чей контур я очерчу пальцем на земле.
Разрозненные разнородные члены, из которых он сложится, — пока еще чудовищная, бесформенная, мертвая масса. Такими же были плоть, нервы, кости, мозг и нутро человека, прежде чем по воле моей эта невообразимая, ужасающая масса
восстала гармоничным и живым существом; прежде чем кости
соединились одна с другой; прежде чем кости облеклись плотью, жилами, нервами, и мозг заполнил череп своей нежной
субстанцией; прежде чем голова разместилась на плечах, сердце и печень — под ребрами, внутренности — в полостях таза. И
явился человек — великолепный, сияющий, чудесно устроенный, словно крепкое здание.
Вот так же я извлеку из безобразного хаоса, в коем они пребывают, члены и органы моего города. Я громко призову их
звуками человеческих голосов и музыкальных инструментов, и
каждый из них, приведенный в движение, займет свое место.
Рукописи, книги, карты, свитки с рисунками и прочими
изображениями из Библиотеки двинутся неисчислимой армией к галерее Лувра, построенной руками последнего из моих капитанов. Их принесут на спинах солдаты. Для сего маневра будут подняты войска; офицеры разложат все это по

Шарль Дюверье. Новый город, или Париж сенсимонистов

полкам и ящичкам, и образуется мозг моего города. Все прославленные старцы от науки и искусства, чья жизнь еще заполнена трудом, но трудом наблюдения, внимания и суждения, рядами вступят в фронтальную часть и крылья дворца, и
[205]
мой город обретет глаза и уши.
ИЛ 3/2020
По моей воле все ученые сойдут с высот холма Святой Женевьевы, покинут СенЖерменское предместье, взяв с собой
свои кафедры, аудитории, приборы для опытов, и животных,
и растения, и деревья из ботанического сада, и сокровища естественных наук, запрятанные в его кабинете. Вниз сойдут лаборатории, Обсерватория с ее механизмами и зрительными
трубами, Политехническая школа и Школа искусств и ремесел, и все коллежи. Это будет длинная процессия. В центр ее я
поставлю университет и академии, впереди них пойдут черные замасленные типографии; возглавлять процессию будут
старики, больные и калеки; огромные больницы Сальпетриер,
Святого Людовика и ОтельДьё с их крыльями и фасадами и
бесчисленными койками сойдут со своих мест и зашагают в
пример остальным. Следом двинется батальон трактирщиков
и содержателей гостиниц с их слугами, знающими, что такое
порядок и постоянное услужение. Длинная вереница проследует медленным шагом знания, терпения и старости. Безмолвно
протечет вместе со своими жилищами и уляжется на берегах
реки, от дворца Бурбонов до Пасси и от Пасси до Вожирара, от
середины Елисейских Полей, через арку на площади Звезды и
Мюэтт до середины леса, и так образуются кости, нервы и
плоть всей левой половины тела моего колосса.
В то же время поднимутся все винные и зерновые склады,
рынки и бойни, заводы, плавильни, машиностроительные
мастерские с их шестернями, котлами, чугунными валами, наковальнями, молотами, мехами и вальцами, а впереди пойдут
плотники и кузнецы. Поднимутся и мастерские тех ремесел,
где рука человека важнее силы машин, зашагают столы и верстаки резчика, мебельщика, портного, модистки, шляпника,
ювелира и часовщика; поднимутся магазины и лавки кварталов СенДени, СентАнтуан и СенМартен; вся торговля ПалеРояля и пассажей, где искусно представлены роскошные
изделия из золота и серебра, драгоценные камни и эмали, перья и ткани из Индии и Африки, лощеные ткани с ослепительно яркими рисунками, мебель из цветного благоухающего дерева, гобелены, канделябры с узорными шарами. Все это
огромное промышленное войско, мужчины и женщины с их
товарами, инструментами, стройками и домами встанут в шеренги, заключая в центре Банк с его управлениями, Казначейство, Гербовое управление и Монетный двор. Вся эта деятель-

[206]

Утопия и антиутопия

ИЛ 3/2020

ная, шумная, оживленная армия, идущая быстрым шагом и баламутящая воздух радостными жестами и криками, в облаке
пыли, будто в облаке ладана, прокатится над храмами, набережными и отстающими кварталами, разнесется от Мадлен
до вокзала СентУэн и от ЭлизеБурбон через парк Монсо и
ЛеСаблон до Нёйи и образует полнокровные, крепкие члены
правой стороны моего колосса.
Я сдерну с обочин бульваров оперные и прочие театры с
их машинами, костюмами, декорациями и пылкими труппами; танцевальные и концертные залы, и сады со снежными и
ледяными плодами, с блестящими, словно металл, напитками, и все здания, предназначенные для возбуждения ума и исступления чувств. Они снимутся с места подобно труппе танцовщиков и танцовщиц, которые, подпрыгивая, донесут
наслаждение до конечностей моего колосса, и, переплетаясь
и кружась, соберутся вокруг него — звезды.
Вот так по моей воле и руками моих детей будет собран во
единое целое мой живой город. И воля моя ни для кого не
обернется позором и порабощением, ибо у всех этих мужчин и
женщин, этих стариков и детей, этих зданий, магазинов и
строек ни один гвоздь и ни один волос не шевельнется иначе
чем сам собой и по своей воле. Многие не осознают, какая роль
им суждена. Они останутся среди беспорядочного скопления
грязных мостовых и шатких лачуг. Старый город будет опираться на плечи нового. Легкая ноша на его широких плечах,
священная ноша — ибо колосс, обремененный стариком отцом
и держащий на руке ребенка, уподобится символу мужественности Энею, который вышел из битвы и призывает женщину1.
Придите же! придите все, народы севера и юга, пруссаки,
англичане, русские, саксонцы.
<...>
Мой город обширен и высок, но никто не боится в нем затеряться. Откуда бы вы ни пришли, с севера или с юга, со скамьи немецкого университета или с английской стройки; гордитесь ли умом или телом, исполнена ли ваша жизнь тайны или
движения, — вы уверенно пройдете по моему колоссу к тому
месту, куда зовет вас сердце, минуя тенистые площади, каналы
с прозрачной водой и искрящиеся фонтаны, окруженные зданиями, чья форма передает имя, — вы по нему пройдете!
Там, где обитают ученые мужи, опытные и наблюдательные, воплощение порядка и закона моего города, царят ти-

1. Согласно “Энеиде” Вергилия, Энею удалось вынести на плечах из горящей Трои своего престарелого отца Анхиса, а также сына Юла.

Шарль Дюверье. Новый город, или Париж сенсимонистов

шина и тайна; равномерно посаженные на площадях деревья
и среди дня изливают ночную прохладу и тень. На ровной
поверхности возвышаются памятники, отвесные стены сходятся под прямым углом и выдвигаются вперед ломаными
[207]
выступами; лишь отблески дневного света, проскакав по ИЛ 3/2020
этим выступам, доходят до пилястр. Параллельные ряды высоких портиков с гладкими потолками. Угловатые площади,
в глубине которых памятники будто сходят из невидимого
грота, дворца слез в горной седловине, или легкими снежинками уносятся в небо.
Изобилие шпилей и колоколен, многогранные призмы,
решетки с легкими ромбами и стройные, заостренные
стрельчатые арки.
Чудеса моей возлюбленной земли собраны в саду дворца, где
в подножье египетского портала, покрытого символическими
фресками, можно увидеть гигантских животных. Химика заставляют пригнуться к земле низкие потолки его лаборатории с
друидическими пилястрами и расплющенным треугольником, а
астронома с его телескопом возносят выше облаков окаймленные гирляндами и отягощенные шпилями террасы.
Сена течет безмолвно, и цвет ее вод сочетается с цветом
памятников, покрытых инкрустациями и однотонными,
блеклыми росписями. Эти цвета и все эти формы гармонично соединены в громадном университете, чьи крылья, нефы
и фасады облачены в фиолетовую рясу Христова епископа, а
центральная часть устремляется на невероятную высоту треугольным скоплением зубчатых белых колоколен — когда заходящее солнце охватывает их серебристые верхушки, они
кажутся пирамидой пылающих свечей.
В тех кварталах, где живут люди деятельные и сильные, там,
где собраны крупные и мелкие промышленные предприятия,
где медь и железо месят, будто тесто, где стволы деревьев, затвердевшие в теплых водах Гамбии и реки Амазонки, режут
ломтиками, будто мякоть сочного плода, где металл превращают в кружево и драгоценности, где лен и шелк ткут тоньше паутины, — во всей правой половине моего колосса здания округлые и бугристые, словно выпуклые мускулы могучего человека.
Улицы извилисты, будто переплетенные кольца. Стены
покоятся на земле, крепкие и раздутые, как тюрбан паши,
или подвешены в воздухе прозрачными и легкими тростниковыми циновками.
Над землей возносятся колоннады и своды, напоминающие заросли агавы, чьи широкие листья соединяются массивными дугами, или рощу бамбука, удерживающего на верхушках тонких стволов цветыколокола.

[208]

Утопия и антиутопия

ИЛ 3/2020

Круглые площади не засажены деревьями в тесном шахматном порядке — купы зелени вырастают тут и там, как пучки травы на просторной равнине, свет и звук перемещаются
здесь быстро и раздольно.
Отсюда, с площадей, на горизонте видны параболические
округлости плавилен и кузниц, черные конусы печей, цилиндры труб, разевающие полные пламени пасти, как стоящие
на хвостах змеи; видны башни из труб для плавки чугуна и
шляпы магов, накрывающие рычаги, большие колеса, котлы.
В воздухе движутся огромные аппараты, размечающие
время в пространстве; сыплются искры, облака пара поднимаются в небо, наполненное стуком молотов и топоров, скрежетом винтов и пил, кручением вальцов, размеренным качанием насосов и пением тружеников.
Повсюду яркие и благородные краски — от алой, символа
здоровья, до ослепительной солнечно-желтой, символа богатства. Тысячи канделябров, собранных в гирлянды вокруг
площадей или висящих в воздухе на треножниках кариатид,
длят во всей этой части города, подобно театральным люстрам, сияние дня среди ночи.
На правом сосце моего колосса красуется здание Банка —
торжество силы и богатства, собрание тел в пространстве,
вселенная с ее втиснутыми одна в другую сферами. Они сверкают пламенем солнца и белым серебром луны, светятся коричневыми и зелеными тонами земли и морей; а над последним рядом шаров, отливающих перламутром японских
устриц, полого вздымается лазурный с золотыми блестками
купол. В промежутках выступают колоннами пучки гигантских трав, гроздья плодов и цветов; и эти вдвинутые одна в
другую сферы окружает, подчеркивая блеск пурпурного одеяния цезарей, широкая узорная зубчатая ограда.
А в центре моего города, между привольно размещенными сферами Банка и вознесенными на огромную высоту свечами Академии, находится мой храм, он просторнее этих
сфер и выше этих свечей.
Всеми именами, какие дал себе на земле, я укореняю в почве и раскрываю в пространстве храм, на котором могу запечатлеть свое истинное имя.
Мой храм — это мое солнце справедливости, узы моего завета среди людей, мой цветок благодати и чистоты, моя улыбка нежности и плодородия; мой храм — это надежда мира.
Мой храм — это моя живая любовь, радость моего сердца,
красота моего лика, моя ласкающая и благотворящая длань.
Поднимите головы! старые храмы евреев! руины Фив и
Пальмиры! Парфенон! Альгамбра! поднимите свои склонен-

Шарль Дюверье. Новый город, или Париж сенсимонистов

ные к праху головы! купола соборов Святого Петра и Святого Павла! колокольня Кремля! мечети Аравии! пагоды Индии
и Японии! дворцы моих королей! храмы моих распятий!
мертвые и живые, поднимите головы и преклоните колени!
[209]
МОЙ ХРАМ — ЖЕНЩИНА!
ИЛ 3/2020
Сквозь витражи видны галереи, спиралью поднимающиеся до пояса ее обширного тела и легшие гирляндами на ее
бальном платье. С высоты галерей за стеклянными крышами
типографий, за беседками и пестрыми шатрами рынков, за
театрами, кафе и концертными залами — дешевыми побрякушками, рассыпанными вокруг площади Звезды, — можно
увидеть большой цирк, напоминающий чащу благодаря кайме из лужайки и высоких чеканных платанов; его конюшни
по обе стороны похожи на две резные ручки, а мчащиеся кони кажутся медлительными муравьями.
Шлейф ее платья ниспадает на парадный плац, и складки
образуют огромный амфитеатр, куда приходят насладиться
зрелищем мирных каруселей и вдохнуть прохладу под апельсиновыми деревьями.
Правая рука возлюбленной моего города повернута к промышленным куполам и сводам, а кисть ее покоится на сфере
с хрустальным верхом, светящейся нежной зеленью молодой
травы, серебристой желтизной спелого зерна и всеми яркими оттенками, какими расцветают прекрасные поля под первыми поцелуями утра. Сфера образует внутри храма помещение моего священного театра, где декорациями служат
обширные виды.
В левую руку супруги моего колосса я вложил лазурный с
серебром скипетр, который касается земли и гармонирует с
прямыми серебристыми шпилями Академии и окружающими
ее фиолетовыми пилястрами. От клиновидной верхушки скипетра вытянутой пирамидой поднимается пламя, гигантский
маяк, чей луч светит далеко и делает видимой ее улыбку на лоне ночей.
Боковые лестницы для промышленников и ученых образуют узоры на ее обуви, широкая лестница для жрецов и народа поднимается по складкам ее свободного скрепленного
пряжкой платья.
Видя блеск витражей, которые змеятся вокруг ее тела,
вдоль спирали светящихся галерей, к розеткам на ее груди,
можно подумать, что на ее платье и лифе собраны драгоценные камни пяти континентов.
Я унизал ее руки роскошными браслетами, которые выступают ажурными террасами. Я сплел ей пояс из вибрирующих
металлических полос. Там и размещается новый орган, в го-

[210]

Утопия и антиутопия

ИЛ 3/2020

лосе которого звучат медь, серебро и бронза, его мелодии и
созвучия водопадом обрушиваются на пол моего храма, вырываются из ее рта, ушей, глаз, из промежутков между жемчужинами на ее шее и прядями кос. Из зубцов своей великолепной короны моя возлюбленная рассыпает по городу и миру
семена жизни.
Вот мой храм!
Мой храм — это моя живая любовь, радость моего сердца,
красота моего лика, моя ласкающая и благотворящая длань.
Вот мой храм!
Вот мой город!
Придите же, спешите из всех частей света, о люди! рождение моего города будет временем невообразимой радости. Я
пролью на его члены из бронзы и камня, на его лицо из цветов, на его бороду и волосы из стройных и пышных деревьев
звучную и сладкую музыку; пошлю ему ураган, что сметает горы, мягкий бриз, что покачивается на синих морских волнах.
Я заставлю все его тело содрогнуться в новом танце; а когда
настанет вечер, уложу его спать в одеждах из блистающих огней.
И тогда вы выйдете толпой, подниметесь на холмы Севра
и Медона, двинетесь к парку СенКлу, Кальверу, Монмартру,
Менильмонтану и Шомону; вы соберетесь в лесах Роменвиля
и Кламара, как на краю огромного цирка, чтобы созерцать
новое творение во всем его блеске, чтобы увидеть исполина,
огненного человека, спящим на его черном ложе. <...>

Виктор Гюго
Париж

[211]
ИЛ 3/2020

Предисловие к Путеводителю
Перевод Ирины Волевич

I. Будущее
двадцатом веке возникнет необыкновенная нация. Эта
нация станет великой, что не помешает ей быть свободной. Она будет блистательной, богатой, свободомыслящей, миролюбивой, благосклонной ко всему человечеству. Ей
будет свойственно снисходительное достоинство старшей среди младших. Прославленная мощь конических снарядов прошлого внушит ей удивление; она не сможет отличить генерала
от мясника, не находя большой разницы между пурпурным
плащом первого и красным фартуком второго. Битвы между
итальянцами и немцами, англичанами и русскими, пруссаками
и французами покажутся ей столь же нелепыми, как нам — битва пикардийцев с бургундцами. Она сочтет человеческое кровопролитие абсолютно бессмысленным. И вряд ли отнесется с
должным восхищением к огромным цифрам человеческих потерь. Мы пожимаем плечами, говоря об инквизиции, вот так
же поступит и она, говоря о войнах. <...> Она назовет абсурдом
колебание весов победы, неизменно ведущее к мрачным потугам вернуть былое равновесие точно так же, как они вечно колеблются между Аустерлицем и Ватерлоо. Она отнесется к институту “власти” примерно с таким же уважением, как мы — к
ортодоксии: судебный процесс против прессы покажется ей
дикостью, как нам — процесс против ереси: она осудит преследование писателей, как мы осуждали преследование астрономов, и, не видя различий между Беранже и Галилеем, не поймет причин заключения Беранже в камеру, как и Галилея — в

В

© Ирина Волевич. Перевод, 2020
Виктор Гюго (Victor Hugo, 1802—1885) — поэт, прозаик и драматург.
Перевод выполнен по изданию “ParisGuide par les principaux еcrivains et
artistes de la France”. — Paris: Librairie internationale; A. Lacroix, Verboeckhoven et Cie, еditeurs, 1867.

[212]
ИЛ 3/2020

темницу. <...> Ибо ею будет руководить высшая справедливость — справедливость доброты. Она будет стыдиться варварства и заклеймит его. Ее оскорбит зрелище воздвигнутого эшафота. При этой нации карательная система найдет свой конец
в расцвете просвещения и исчезнет бесследно, как ночной
иней под утренним солнцем. Прогресс вытеснит стагнацию.
Никому больше не будет заказан путь к развитию. <...> Народ,
вспоровший чрево ночи и вырвавший из ее мрака ослепительный свет разума на благо рода человеческого, — такою будет
эта новая нация.

Утопия и антиутопия

Столицей этой нации станет Париж, и нация эта уже не захочет именоваться Францией, но назовет себя Европой — Европой двадцатого века. А во всех последующих веках, достигнув
еще большего совершенства, наречет себя Человечеством.
Такое Человечество, как окончательно сформировавшееся сообщество, уже сегодня провидят мыслители, эти созерцатели невидимого; именно наш девятнадцатый век становится свидетелем формирования новой, единой Европы.
Величественный призрак грядущего... В зарождении народов, как и в зарождении отдельных существ, рано или поздно наступает тот высший момент истины, когда тайна позволяет, наконец, взглянуть на себя. В настоящее время этот
царственный зародыш уже существует в теле современной
цивилизации. В нем вызревает новая Европа — народ, который станет идеальной Францией. <...> И эта будущая нация
трепещет во чреве нынешней Европы, как бабочка, рождающаяся из куколки гусеницы. В грядущем веке она расправит
оба свои крыла — крыло свободы и крыло воли.
Континент всеобщего братства — таково ее будущее. И к
этому нужно быть готовым, ибо его наступление предрешено.
Однако, еще не получив свой народ, Европа уже получила
свой город. Столица, чье население еще не существует, уже существует. Это кажется чудом, но таков закон природы. Зародыш наций ведет себя подобно человеческому зародышу: таинственное развитие эмбриона всегда начинается с головы.

II. Прошлое
I.
Есть такие точки на земном шаре, такие ложбины, такие
склоны холмов и притоки рек, в которых заложено некое

предназначение. Они сочетаются друг с другом, чтобы создать народ. В этих уединенных местах таится непостижимая
притягательная сила. Первый появившийся путник остается
здесь навсегда. Иногда одной хижины бывает достаточно,
[213]
чтобы создать зародыш города. Мыслители умеют находить ИЛ 3/2020
места этих таинственных кладок. В одном таком месте из яйца выйдет варварство, в другом — гуманность. Тут возникнет
Карфаген, там воздвигнется Иерусалим. Один город можно
назвать чудовищным, другой чудесным. Карфаген родился из
моря, Иерусалим — из горы. Иногда окружающий пейзаж выглядит величественным, иногда — жалким. Однако последнее — не причина для уничтожения зародыша. Взгляните на
эту местность. Что вы о ней скажете? Да ровно ничего. Там и
сям какието кустики. Но не спешите с выводами. В таких кустиках может вызревать будущее города. Пока он мал, его оберегает мягкий климат. Равнина служит ему материнским лоном, река — кормилицей. Они питают его, он растет,
ширится. Еще мгновение — и перед вами Париж. Род человеческий стекается в него, дабы осесть навечно. Вихрь столетий обретает здесь свое гнездо. Одна история накладывается
на другую. Прошлое — иногда мрачное — внедряется в его
почву. И все это — Париж. Это наводит на размышления. Каким образом возникла здесь столь блистательная столица?
Однако у этого города есть одно неудобное свойство. Тому,
кто им владеет, он дарует целый мир. Но если им овладели
преступным путем, он отдаст свой мир преступлению.

Париж напоминает заброшенный колодец.
Его история — микрокосм мировой истории — временами
внушает страх.
История эта, более чем все другие, являет собой образец
и пример для подражания. Любой мелкий факт обретает
здесь космический смысл. На каждой стадии эта история
свидетельствует о наступлении прогресса. Здесь есть все,
чем обладают другие города. Подчеркивая тот или иной
факт, история подводит итоги. Каждое событие преломляется посвоему, но все они отражены в ней. Все кажутся приуменьшенными, но в тоже время и преувеличенными. Это
зрелище и пугает и зачаровывает.
История Парижа, если расчищать ее, как расчистили бы
Геркуланум, заставит вас непрерывно возвращаться к началу.
Оно, это начало, покоится под толщей наносов, под древними каменными гробницами и путаницей лабиринтов <...>.

Виктор Гюго. Париж

II.

[214]
ИЛ 3/2020

Вскройте фундамент дома — и под ним вы обнаружите крипту, под криптой — пещеру, под пещерой — захоронения, под
захоронениями — бездонный провал. Провал — это неизвестная нам кельтская цивилизация. Обследовать их все почти
невозможно. <...>

III.

Утопия и антиутопия

У того, кто заглянет в бездну, называемую историей Парижа,
голова пойдет кругом. В мире нет ничего более фантастического, более трагичного, более великолепного. Для Цезаря
это был городданник, для Юлиана — загородный дом, для
Карла Великого — школа, где он собрал ученых мужей из Германии и итальянских певчих, <...> для Гуго Капета — семейная усадьба, для Людовика VI — пристань, где в его казну взимали пошлину, для Филиппа Августа — крепость, для
Людовика Святого — часовня, для Людовика Сварливого —
место казней, для Карла V — библиотека, для Людовика XI —
печатня, для Франциска I — питейное заведение, для Ришелье — академия; Париж для Людовика XIV — это место заседаний Парламента и чрезвычайного суда в присутствии монарха, а для Бонапарта — перекресток его военных дорог.
Рождение Парижа сопряжено с падением Рима. Мраморная
статуя римской матроны, умершей в Лютеции, на протяжении двадцати веков покоилась в древних недрах парижской
земли <...>, — ее обнаружили на улице Монтолон, при раскопках. Консул Боэций1 называл Париж “городом Юлия”.
Тиберий, можно сказать, заложил первый камень в основание
собора Парижской Богоматери: он счел это место подходящим для храма и приказал воздвигнуть там алтарь для жертвоприношений богу Цереннусу и быку Эзосу. На горе Святой
Женевьевы поклонялись Меркурию, на острове Лувье2 — Изиде, на улице Барийери — Аполлону. А там, где ныне раскинулся сад Тюильри, воздавали почести императору Каракалле.
<...> Продавцы воды, получившие прозвище “nautes”3, на пят-

1. Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (Boethius, ок. 480—524) — римский государственный деятель, философнеоплатоник, христианский теолог. В 523м или 524 году в результате придворной интриги был обвинен в
государственной измене, заключен в тюрьму и казнен. (Здесь и далее — прим.
перев.)
2. Остров Лувье, расположенный рядом с островом Сите, в XIX в. был
частично засыпан вместе с узким рукавом Сены, а оставшаяся часть присоединена к берегу.
3. “Naute” (водонос), вероятно, происходит от латинского “nautilus” (водный, морской).

надцать столетий опередили Самаритянку1. На улице
СенЖандеБове располагалась этрусская гончарная мастерская, на улице ФоссеСенВиктор — арена для гладиаторских
боев, а в Термах был акведук, откуда вода поступала в Иври,
[215]
Гренель, Севр и на холм Сетар2.
ИЛ 3/2020
Египет был представлен в Лютеции не только богиней
Изидой: согласно старинным источникам, вместе с илом в
Сену некогда попал живой крокодил; еще в шестнадцатом веке можно было увидеть сделанное из него чучело, подвешенное к потолку главного зала Дворца правосудия. <...>

IV.
Подземный Париж скрывает многое, в его недрах таится
все былое. Если бы сточные канавы могли говорить, сколько интересных историй они бы нам поведали! Попросите
тряпичника ШодрюкаДюкло3 покопаться в многовековой
мусорной куче на углу улицы, рядом с местом казни Равальяка!4 Какой бы непроницаемо темной ни была история, и в
ней можно найти просветы, стоит лишь внимательнее приглядеться. Все, что мертво, ибо давно свершилось, достаточно живо, чтобы послужить уроком на будущее. Главное,
не выбирать — смотрите, и случай поможет вам найти искомое.

V.

1. Самаритянкой называли монументальную водонапорную башню на
сваях, выстроенную в Париже в начале XVII в. Она снабжала водой районы
Лувра и Шатле. Башню украшала скульптура, которая воспроизводила евангельский сюжет: Христос и самаритянка у колодца Иакова.
2. От французского “Mont Cetard” произошло современное название улицы
Муфтар в V округе Парижа.
3. ШодрюкДюкло (1780—1842) — государственный деятель, ярый роялист и
антибонапартист. Считая, что правительство Бурбонов недостаточно оценило его заслуги, он в виде протеста демонстративно ходил по Парижу в
грязных лохмотьях.
4. Франсуа Равальяк (1578—1610) — убийца короля Генриха IV. По приговору парижского парламента был подвергнут страшным пыткам и казнен на
Гревской площади (с 1803 г. — площадь Отельде Виль).
5. Жак де Моле (1244—1314) — двадцать третий и последний Магистр ордена
Тамплиеров, был заживо сожжен на Камышовом острове Сены 18 марта
1314 г., во времена правления Филиппа Красивого.

Виктор Гюго. Париж

Сквозь современный Париж проглядывает древний — так
старинный текст можно различить между строками палимпсеста. Уберите со стрелки Сите статую Генриха IV, и вы увидите пепел костра Жака де Моле5 <...>. В 1667 году Двор Чудес —

[216]
ИЛ 3/2020

эта мерзостная клоака — еще существовал наряду с придворными “каруселями”1 Людовика XIV. Древняя парижская земля — настоящая сокровищница событий, законов, нравов и
обычаев: здесь всё — материал для философа.
Впрочем, убедитесь сами. Вот на этом месте располагался
Свиной рынок, а там, в железном котле, варили живьем фальшивомонетчиков — из простонародья, отнюдь не из числа
тех правителей, что пускались на всевозможные денежные
подделки, вплоть до изобретения черного турского ливра, а в
XIV веке ухитрились за полвека семь раз поставить государственную казну на грань банкротства. <...>

VI.
В центре того, что называлось тогда просто городом (то есть
не относилось к Сите), находилось так называемое “зловонное кострище” — место, где поджарили на огне из зеленых веток, политых смолой, великое множество евреев, коим ставилась в вину антропомантия2, а также, по словам советника Де
л’Анкра, “нечеловеческая жестокость по отношению к христианам, неподобающий образ жизни, синагоги, неугодные
Богу, гнусность и вонь”. Чуть дальше, на углу улицы ГроШене, сжигали колдунов перед позолоченным разноцветным барельефом, который приписывали Николя Фламелю; на нем
был изображен огромный, как мельничный жернов, огненный метеор, упавший на ЭгосПотамос в ночь, когда родился
Сократ3. <...>

Х.

Утопия и антиутопия

Что за бездна это прошлое! Мрачный спуск в адскую пропасть, — сам Данте не решился бы на такое. Вот где настоя-

1. Двор чудес — в Средние века и позже название нескольких парижских
кварталов, заселенных нищими, бродягами, ворами, публичными женщинами и прочими отбросами общества (см. описание в романе В. Гюго
“Собор Парижской Богоматери”). “Каруселью” в XVI—XVII вв. называли
род “конного балета” — праздничнокарнавальную кавалькаду, нечто среднее между спортивным праздником и маскарадом.
2. Антропомантия (от греч. anthropos — человек, и manteia — гадание) — гадание по внутренностям только что умерших людей, особенно детей.
3. Никола Фламель (1330—1418) — легендарный французский алхимик,
которому приписывали изобретение философского камня и эликсира
жизни; В 465 году до н. э. близ ЭгосПотамоса, недалеко от современного
Галлиполи, действительно упал метеорит, что было зафиксировано в греческих литературных источниках. Сократ родился в 470 (469) г. до н. э.

1. Жак де Моле, Великий Магистр ордена Тамплиеров, охваченный пламенем костра, предсказал королю Филиппу IV скорую смерть, которая и
последовала менее чем через год. Ангерран де Мариньи (1260—1315) —
камергер, министр и хранитель печати короля Филиппа IV. Был повешен
по ложному обвинению в колдовстве при следующем короле Людовике Х.
Уго Обрио (1315—1388), построивший Бастилию, стал первым ее узником:
его обвинили в связи с еврейкой и осквернении религиозных святынь.
Просидев в тюрьме 4 года, Обрио был освобожден в 1381 г., когда в Париже
вспыхнуло очередное восстание.

Виктор Гюго. Париж

щие катакомбы Парижа. История не знает более жуткой преисподней. Ни один лабиринт не сравнится своими ужасами с
этим хранилищем былого, где угнездились сонмы доселе не
истребленных, живучих предрассудков. Это прошлое как буд[217]
то умерло, однако его труп еще существует, и тот, кто раска- ИЛ 3/2020
пывает древний Париж, непременно столкнется с ним. Впрочем, слово “труп” мало о чем говорит: здесь напрашивается
множественное число. Мертвые заблуждения, мертвые трагедии образуют гигантский Монфокон, заполняя собой подземелья, именуемые анналами Парижа. Здесь скопились все
суеверия, все фантазмы, все религиозные басни, все легальные фикции, все “антики”, называемые священными, все правила, коды, нравы и догмы, и со всех сторон, отовсюду из
мрачных провалов доносятся зловещие смешки, исходящие
из пустых черепов. Увы! Злосчастные правители, умножая
свои неправедные деяния, забывают или не сознают, что
гдето им ведется счет. Все эти злодейства тиранов, эти королевские указы и ордонансы, эти Венсеннские замки, этот донжон Тампля, где Жак де Моле предрек королю Франции
cкорую встречу с Господом, этот Монфокон, где повесили
Ангеррана де Мариньи, который его построил, эта Бастилия,
куда заключили ее создателя Уго Обрио1, эти темницы, подобные колодцам, и “одиночки”, подобные свинцовым застенкам Венеции, это обилие башенок — одни для молитв,
другие для заключения, это разнообразие колокольных звонов на все случаи жизни, от свадебных до погребальных, на
протяжении двенадцати сотен лет, эти пытки и казни на виселице и на дыбе, эти сладострастные утехи, эта нагая Диана
в Лувре, <...> это непреложное убеждение, что все принадлежит королям, эти свершенные глупости и черные, постыдные дела, трусливые предательства, конфискации, преследования и нарушение законов — все эти порождения мрака,
скрыто накапливаясь из века в век, привели, наконец, к
страшному итогу — 1789.

III. Верховенство Парижа
[218]

I.

ИЛ 3/2020

1789 год. Вот уже скоро век, как эта дата занимает умы человечества. Любое современное событие находит в ней свое отражение.
Такие числа требуют расплаты.
Так платите же.
И не пытайтесь обойти эти непререкаемые цифры. Стоит
уклониться, как они возрастают: внезапно вместо 89 должник
видит 93.
Вы спросите: почему выше мы вспоминали исторические
события, почерпнутые наугад в сумасшедшей неразберихе
прошлого, — все эти события, не считая великого множества
других? Потому что они всё объясняют. Потому что их исток — деспотия, а их устье — демократия.
Без них, без этой итоговой цифры 89, верховенство Парижа необъяснимо. Вдумайтесь: Рим затмевает его величием,
Трир — древностью, Венеция — красотой, Неаполь — очарованием, Лондон — богатством. Так что же возвышает среди
них Париж? — Революция.
Париж — это городось, на которой история совершила
крутой разворот. У Палермо есть Этна, у Парижа — мысль.
Константинополь ближе к солнцу, Париж — к цивилизации.
Афины возвели Парфенон, зато Париж разрушил Бастилию.
Жорж Санд блестяще рассуждает гдето о предшествующих жизнях. Эти “подготовительные” этапы существования,
род постепенных прикидок судьбы, характерны как для людей, так и для городов. Париж друидов, Париж римлян, Париж Каролингов, Париж феодалов, Париж монархов, Париж
философов, Париж революционеров — какой медленный, но
величественный подъем из мрака к вершине!

Утопия и антиутопия

II.
Хотите уяснить себе, что такое эта столица? Проведите один
странный эксперимент: сравните ее с Францией. И сразу же
возникнет вопрос: кто из них мать, а кто — дочь? Патетическая загадка, приводящая в смятение мыслителя.
Эти две великанши находятся в постоянной борьбе. И которая же из них виновна в этом кощунстве?
“Виданное ли дело?!” — воскликнете вы. Да. Более того,
это почти нормально; Париж не оглядываясь идет вперед,

Франция поневоле следует за ним; сперва это ее озлобляет,
потом она смиряется и ликует; это одна из традиций нашей
национальной жизни. Вот мчится дилижанс с флагом — он
едет из Парижа. Но флаг уже не просто флаг — это пламя, от
[219]
которого вспыхивает каждый, кто оказывается на его пути.
ИЛ 3/2020
“Всегда желать” — вот лозунг Парижа. Вам кажется, что город спит? — Нет, его снедает желание перемен. Неослабная
энергия Парижа — вот чего до конца не понимали все его правительства. Париж постоянно к чемуто готовится. Он обладает терпением солнца, неспешно растящего плод. Проплывающие облака иногда заслоняют светило. Но вот в один
прекрасный день плод поспел. И Париж объявляет о событии. А Франция, внезапно поставленная перед фактом, покоряется. Вот потомуто у Парижа и нет городского совета. <...>

Никто не станет отрицать, что французская Революция — это
начало. “Nescio quid majus nascilur Iliade”1. Отметим слово
“Nescio”, оно означает “Рождение”, оно сопряжено с понятием освобождения. Сказать, что мать освободилась от бремени, значит сказать: родился ребенок. Сказать, что Франция
освободилась, значит сказать: родилась возвышенная, зрелая
человеческая душа. Ибо подлинное рождение — это зрелость.
14 июля 1789 — вот он, великий миг зрелости.
Кто же создал 14 июля в Париже?
Огромная государственная парижская тюрьма олицетворяла собою всеобщее рабство.
Париж, как бы заключенный в тюрьму, — этого втайне желали все правители Франции. Чинить препятствия тем, кто
вам препятствует, — вот основа политики. В центре города —
крепость Бастилия, по окраинам крепостные валы, — с этим
удобно царствовать. Париж в застенке — извечная мечта королей. Застывший монастырский устав — такое существование
хотели навязать и Парижу. Отсюда множество мер, препятствующих разрастанию этого города: повсюду стены, перемежающиеся башнями. Вначале римский круговой вал, <...> который позже сменили крепостные стены времен Людовика
VII, затем Филиппа Августа, затем короля Иоанна, затем Карла V, еще позже — таможенная стена 1786 года и, наконец, нынешние эскарп и контрэскарп. Монархия постоянно обноси-

1. Рождается нечто, более великое, чем “Илиада” (лат.).

Виктор Гюго. Париж

IV.

[220]

Утопия и антиутопия

ИЛ 3/2020

ла Париж стенами, а философия постоянно их сносила. Каким образом? Да попросту силой мысли. Ибо в мире нет более
могущественной силы. Свет разума способен сокрушать камни.
Итак, первый способ совладать с Парижем — это огородить его, а второй — понизить его статус. Те, кто боялся Парижа, прибегли к ним обоим. Обескровить этот ужасный и удивительный город — почему бы нет? И такие попытки были.
Собрания Генеральных штатов проводили в Блуа; Бурж объявлялся столицей; время от времени короли отсылали парламент в Понтуаз; подумывали даже о Версале. В наши дни возник план переноса Политехнической школы в Орлеан,
1
факультета права — в Руан, а медицинского — в Тур. Институт
сюда, кассационный суд туда, и так далее. Таким образом, власти пытались разъять Париж на части — как распиливают
крупные алмазы. Один, цельный Париж хотели превратить в
два десятка мелких. <...>
Но Париж и не думал исчезать. Напротив, он вышел из 93
года с огненной метой на челе. В мире извечно существовало
то, что звалось Городом. Urbs rеsume orbis — город воплощает в
себе весь мир. Это мыслящий орган страны. Он необходим
как генератор идей, инициативы, воли и свободы, который
действует, когда человечество бодрствует, и как генератор
грёз — когда оно спит. Страна без столицы подобна обезглавленному телу. Невозможно представить себе цивилизацию,
лишенную мозга. Людям нужен Город, чтобы почувствовать
себя гражданами. Род людской нуждается в универсальном
ориентире: “Чтобы мы знали, чего держаться, и не блуждали
в потемках, отыскивая таинственные города в Азии или в
Америке, в какомнибудь Паленке...”; три города, ясно различимые на карте истории, служат неоспоримыми символами
человеческого духа — Иерусалим, Афины, Рим. Три мистических города... Идеал должен сочетать в себе три признака —
Истину, Красоту и Величие. Каждый из этих трех городов обладает одним из них. А все три вместе озаряют мир. Иерусалим славен Истиной. Именно там были изречены устами божественного мученика высокие слова: Свобода, Равенство,
Братство. Афины породили Красоту. Рим — величие. Вокруг
этих трех городов род человеческий достиг вершин своего
развития. Они выполнили свою миссию. Ныне от Иерусалима осталась Голгофа, от Афин — руины Парфенона, от Ри-

1. Институт (фр. Institut de France) — официальное учреждение, объединяющее пять французских академий.

ма — призрак римской империи. Значит, эти города мертвы?
Нет. Разбитое яйцо означает не смерть яйца, но жизнь вылупившейся птицы. Над этими разбитыми оболочками — Римом, Афинами, Иерусалимом — витает покинувший их дух.
[221]
Над Римом — Мощь, над Афинами — Искусство, над Иеруса- ИЛ 3/2020
лимом — Свобода. Величие, Красота, Истина. И ныне все они
живут в Париже. Париж — результат сложения этих трех городов. Он отражает их свойства в себе одном. В чемто он подобен Риму, в чемто — Афинам, в чемто — Иерусалиму. В крике распятого на Голгофе он услышал “Права человека”. Этот
логарифм, выведенный из трех цивилизаций и сведенный в
единую формулу, это проникновение Афин в Рим, а Иерусалима в Афины; эта высшая, сублимированная тератология1
прогресса, тяготеющего к идеалу — все они породили этого
монстра и создали этот шедевр — Париж.

1. Тератология — отрасль биологии, занимающаяся изучением уродств и
аномалий и причин, их вызывающих.

Париж ночной
[222]
ИЛ 3/2020

Ретиф де ла Бретонн
Парижские ночи, или
Ночной наблюдатель
Перевод Юлии Маричик-Сьоли

Nox et amor 1

В

ОТ уже двадцать лет, а именно с 1767 года, как автор
этой книги является Ночным наблюдателем, в течение
1001 ночи он следил за тем, что происходит на улицах
столицы. Тем не менее за эти двадцать лет ему удалось увидеть интересные события всего лишь 366 раз. Из этого вовсе
не следует, что любопытнейшие сцены, разворачивающиеся
на улицах Парижа, занимают лишь одну двадцатую часть всех
ночей; это значит, что ФилинуНаблюдателю, который описывает только то, что он видел своими глазами, довелось
быть свидетелем лишь одной двадцатой части этих событий.
Он начал писать свои “Ночи” в тот момент, когда у него набрался целый год историй. Он решил придать этому произведению живую форму рассказа, потому что он и в самом деле
сообщал обо всем увиденном одной милой даме. О дорогие
сограждане! вашему вниманию доверительно представлены
эти ночные картины как самые любопытные из всех, что когдалибо существовали. Они просветят вас и удивят.
Вам откроются не только удивительные описания, но и
философские размышления, навеянные созерцанием злоупотреблений, что совершаются под темным покровом, который ночь простирает над ними; словом, увлекательные истории, пробуждающие любопытство.

© Юлия Маричик-Сьоли. Перевод, 2020
Ретиф де ла Бретонн (Rеtif de La Bretonne, 1734—1806) — писатель, полиграф, философ. Перевод Les nuits de Paris, ou Le spectateurnocturne выполнен по
изданию “Les Nuits de Paris ou le Spectateurnocturne”. — Paris: Gallimard,
1986.
1. Ночь и любовь (лат.) (Здесь и далее — прим. перев.)

Ночь первая
Было одиннадцать часов вечера. Я бродил один в сумраке но[223]
чи, вспоминая все, что мне довелось увидеть за тридцать лет. ИЛ 3/2020
Вдруг меня осеняет мысль: воображение мое разгорается. Но
другие сбивчивые мысли, которые уже начинают роиться в
моей голове, не позволяют мне толком их осмыслить. С этой
неразберихой я продолжаю идти вперед, забываюсь и оказываюсь на восточной окраине острова СенЛуи. Дражайшее
место — словно вливающийся в душу бальзам! Мне показалось, что я возрождаюсь: мысли мои прояснились; я присел
на камень и в мерцающем свете луны быстро написал:

Ночь первая
Филин! сколько раз твои траурные крики заставляли меня содрогнуться во мраке ночи! Такой же грустный и одинокий,
как и ты, я бродил во тьме этой огромной столицы: свет фонарей, очерчивающий тени, их не уничтожает, но делает более выпуклыми: то светотень великих художников! Я бродил
один, дабы познать Человека... Как много можно увидеть, когда все глаза закрыты! Мирные сограждане! ради вас я дежурил ночами; я исследовал ночами город ради вас! Ради вас
вступил я в логово порока и преступления. Но в отношении к
нему я предатель; я выдам вам его секреты... Ради вас я преследовал его ежечасно и расставался с ним лишь тогда, когда
аврора сама изгоняла его — вместе с сумраком, этим извечным сообщником... О юная и нежная красавица, спокойно
спящая под священной защитой бдительной матери, ты никогда не узнаешь, что приходится вытерпеть несчастливицам
одного с тобой пола, возраста, такой же, как у тебя, красоты
и невинности!.. Но почему бы тебе об этом не узнать? Я хочу
просветить тебя. Я хочу, чтобы ты вздрогнула от ужаса, возрадовавшись своему счастью!.. Я хочу привести вас в ужас, о
девы, коим уготована одна и та же участь, — вас, кого поджидает невежественный соблазнитель! Я хочу показать вам пропасть и зловонную клоаку порока, осыпанную гвоздиками и
розами... Юноша! ты с нетерпением хочешь освободиться от
ярма, накинутого на тебя мудрым отцом: ты видишь или скорее веришь в то, что видишь сад, полный наслаждений! А это

Ретиф де ла Бретонн. Парижские ночи, или Ночной наблюдатель

План

[224]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

всего лишь рощица размером в двенадцать футов, скрывающая гору отбросов! Я решил увидеть все вместо тебя. Приди,
прочти, просветись. Я пожертвовал собой ради блага моих
сограждан. Я подверг опасности свое здоровье, свою жизнь,
свою честь, свою добродетель; сын самого честного и самого
добродетельного из отцов!.. Но я старался не напрасно; я буду тебе полезен. Ты увидишь, юноша, насколько зло повсеместно, насколько порок уродлив и как дорого нужно платить за
его обманчивые прелести!.. Отцы и матери семейств! готовьте же мне венец! Ведь это ради вас, ради ваших детей я стал
Филином! Ничто меня не останавливало — ни холод, ни снег,
ни дождь; я хотел увидеть все; и я... почти все увидел: ибо невозможно быть повсюду... Пусть другие рисуют то, что происходит днем; я же буду делать наброски ночных беззаконий... Я
видел то, чего никто не видел, кроме меня. Моя империя появляется в момент угасания дня и исчезает с предрассветной
мглой в тот миг, когда аврора открывает ставни дня.
О мои дорогие сограждане! я люблю вас, я забочусь о вас:
никогда порок не заставлял меня ненавидеть людей порочных, за исключением одногоединственного человека, одногоединственного, которого однажды я непременно разоблачу. Вот уже двадцать лет, как я взялся за перо, движимый
любовью к правдивому, красивому и полезному; ибо полезное
есть еще и благородное, что бы там ни говорил красноречивый философ древнего Рима, тщетно утверждая обратное1.
Пусть мои подлые гонители представят читателям те же картины, что и я; пусть они докажут, как сделал это я, что при написании каждой строки они руководствовались исключительно мыслью о всеобщем благосостоянии! Я бросаю им
вызов и заявляю, что предпочитаю свое незатейливое красноречие всем пустым красотам их блестящей литературы! Я
горд собой, своими идеями, предложенными мною проектами. Зачастую моим гонителям приходится краснеть, ибо некоторые тонкие штрихи ускользнули от их пера.
Мой читатель, я пишу, чтобы быть вашим другом; чтобы
сообщать вам о различных вещах, а вовсе не для того, чтобы
сотрясать воздух. Вашему взору в этом пылком труде откроется целый сонм злоупотреблений, пороков, преступлений;
сонм людей порочных, виновных, негодяев и невезучих

1. Имеется в виду “De officis” Цицерона, которого Ретиф знал, скорее всего,
по “Опытам” Монтеня, в частности, по главе “О полезном и благородном”
(том III).

Ночь вторая
Блуждающая в тумане
Шумные удовольствия! острые и упоительные удовольствия,
которыми город одаривает счастливцев сего века, что оста-

Ретиф де ла Бретонн. Парижские ночи, или Ночной наблюдатель

жертв судьбы и чужих страстей: тех мужчин и женщин, что,
будучи безупречно чисты, были обесчещены преступлением,
которого они не совершали. Вы увидите девушек, женщин,
потаскух, шпионов, игроков, жуликов и воров. Вы увидите
[225]
тайные и щедрые поступки, возвышающие Род человече- ИЛ 3/2020
ский, приближающие его к своему Божественному Создателю. Вам откроются размышления о морали и философии...
Мой читатель, я есмь отец, муж, тесть, дед. Из этих четырех
наименований любое делает меня счастливым, но если бы
этого у меня не стало, ибо смерть не щадит ни маленькую девочку, что только что родилась, ни восьмидесятилетнего старика, согнувшегося под тяжестью недугов... Если бы я всего
лишился, я не прибегнул бы, как многие безумцы, к трусливому самоубийству; мне помогла бы моя философия... Именно
ее я вам и представлю.
Ко всему, о чем я только что сообщил, я прибавлю яркие
отрывки из неопубликованного текста, моего сочинения, в
котором писатель вскрывает сам себя, дабы проследить за работой пружин человеческого сердца.
Вот, мой дорогой читатель (и это отнюдь не пустое обращение), что я вам преподнесу. В литературе существуют презренные насекомые, подобные кузнечику. Они паразитируют на словотворчестве других авторов и приподносят их в
дар публике, будучи совершенно неспособными на чтолибо
другое. Они обогащаются, тогда как настоящий поэт, подлинный изобретатель, как бы легко ему ни давалось писание, остается бедным и гибнет под спудом всех зол, которым подвержено человечество. Читатели, следует отличать
автора от компилятора. Почитайте первого; ко второму же
будьте только снисходительны, если он того вообще заслуживает...
Так размышлял я одной чудесной летней ночью, сидя на
восточной окраине острова СенЛуи в ожидании рассвета.
Как только показались первые лучи солнца, я вернулся в свое
уединенное пристанище и заснул на несколько часов, подобно Человекуночи.

[226]
ИЛ 3/2020

нется, когда вас уже не будет? Скука, упадок, томление, полная бездеятельность, блуждания.
Была осень, часы били полночь. Я возвращался с улицы
Сентонж и шел по пустынным улицам квартала Маре... Но
что же мне было нужно на улице Сентонж? В определенные
дни я никогда не упускаю случая пройтись по ней, и уже с давних пор! 14 сентября; 2 и 9 октября; 1 января; 25 марта; 9 мая;
2 июля; и вот, когда я дохожу до угла улицы Норманди, у входа на террасу, за которой простирается сад, я смотрю на окно
напротив, и мои глаза наполняются слезами: сильная боль,
порой даже сладостная, наполняет мою душу, и я восклицаю
или же напеваю:
Вот здесь жила Виктория,
что прелестей полна!
Пусть слезы в ее память
Наполнят грудь мою!

Париж ночной

Родители жестоки,
Вы отняли ее у меня!
И вечным сожалением
Наполнили сердце мое!

Я возвращался с улицы Сентонж и шел по... улице Пайен.
Луна во всем своем блеске отражалась в только что выстроенном особняке. Я поднимаю глаза и замечаю в окне женщину, еще красивую, сидящую на подушках, голова же ее и рука
покоились на выступе балкона. Я останавливаюсь. Ухо мое
улавливает тяжелые и приглушенные стоны. В то время у меня было пламенное воображение. Я все еще оплакивал Викторию. Я заговорил; но тоном ласковым и проникновенным:
— О вы, что стонете в тишине ночи, отведенной для отдыха, что с вами? Вероятно, вы несчастны? Как и я — я брожу в
одиночестве, с тех пор как я потерял мою дорогую подругу,
посланную мне любовью... — И я замолчал.
Бедняжка подняла голову, убрала руку и, опершись на балкон, ответила шепотом:
— Кто вы?
— Человекночи.
— Что это значит?
— Я объясню вам, если у вас есть желание читать.
— Читать! Это же отвратительно!
— Вы будете читать Человеканочи.

Ретиф де ла Бретонн. Парижские ночи, или Ночной наблюдатель

— Постойте, это просто небылицы какието! Я хочу знать,
кто вы такой.
— Я люблю ночь. Я чувствую себя свободнее ночью, чем
днем; ночью мне все принадлежит. Я ложусь спать на рассве[227]
те; сплю два часа; в полдень я снова ложусь спать до двух ча- ИЛ 3/2020
сов; четырех часов сна вполне достаточно.
— Откуда вы идете?
— Если нужно отвечать, я отвечу вам: ибо я искренен, и
моя душа прониклась жалостью к вам. Я несчастливый влюбленный, бродящий в одиночестве в тишине ночи. Я оплакиваю свою подругу в том самом месте, где когдато был счастлив.
— У вас есть воспоминания; вы плачете; бродите; торопитесь! Да нет же, нет, вы не несчастны!... Это меня, меня мучает скука; мне больше ничего не хочется, я больше ничего не
чувствую.
— Красавица, кем бы вы ни были, ваш недуг можно исцелить! У вас, наверное, есть состояние; вы можете воспользоваться всеми благами жизни; вы только их не чувствуете, — но
вас можно оживить! Скажите, скажите же мне, вы ведь чьято
дочь, жена, вдова?
— Я замужем; я богата... Но я совсем забыла, что отвечаю
незнакомцу. Кто вы?
— Я сын честного и бедного человека. Я сам беден; но я не
обделен смелостью. Я работаю, чтобы жить, а живу я трудно;
но моя смелость поддерживает меня.
— А! Вот оно, счастье! Богатства — лишь яд замедленного
действия... Но, бедный господин, получили ли вы образование?
— Я сказал вам, что мой отец был честным человеком и
подготовил меня к тяготам жизни и к труду; но это еще не все:
одна женщина, благодетельное божество, пробудила во мне
первые всполохи чувственности. С тех пор я всегда преклонялся перед созданиями одного с ней пола; я всем ей обязан —
воспитанием, возвышенностью чувств, удовольствием, счастьем, сладостной болью, которой дорожу не меньше, чем
счастьем.
— Этот бедный человек переполнен чувствами: он радуется, он страдает; он живет, он счастлив! а я же томлюсь, прозябаю!.. Богатства есть самое великое зло!..
— Эта богатая, молодая, красивая женщина несчастна, это
видно! но этому виной не ее богатства, а только она сама. В ее
душе нет достаточно силы, чтобы отыскать удовольствия, соответствующие ее настрою! Она не умеет быть благодетельной!..

[228]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

— Бедный господин, что это ты там говоришь?
— Я говорю правдивые вещи о богатой женщине, которая
только что со мной разговаривала.
— Он прав!.. Приходи завтра, в этот же час, бедный человек; ибо скоро взойдет солнце. Я хочу поведать тебе в подробностях о моих бедах.
— Богатая госпожа, я не могу пообещать тебе прийти завтра. Если я и приду, то скорее потому, что эта дорога мне понравилась или же потому, что я сохранил о тебе добрые воспоминания.
— Это первый человек, который осмеливается мне перечить!..
— Думаю, что да! (произнес я тихо), такая богатая и красивая...
— Ты беден и не подчиняешься указаниям!
— Я беден и свободен, как ветер. Свобода — моя вера; я бы
покинул свою родину; я перестал бы созерцать эти улицы, которые напоминают мне и о друзьях, и о дорогих сердцу женщинах, если бы я не мог здесь жить свободно; но я свободен.
— Свободен, но без состояния, ибо что ты имеешь? Тысячу, может, тысячу двести фунтов ренты?..
— Тысячу, тысячу двести фунтов ежегодного дохода?!. Я
был бы тогда просто Крезом... У меня их нет... И я не хотел
бы их иметь... Я зарабатываю на жизнь своим трудом, моя
рента — это мои руки, мои таланты. У меня нет ни гроша
ренты. От этого сердце мое ликует в груди. Никто, никто во
всем мире не является моим рабом и не работает на меня
бесплатно. Я не ожидаю в страхе ни финансовых разбирательств, ни судебных процессов; не опасаюсь никаких политических, физических и моральных переворотов. До тех
пор пока сохранится необходимая связь между людьми, буду
жить и я; эта связь есть не что иное, как потребность друг в
друге...
— А если ты заболеешь, бедный господин?
— Мудрость гласит: ежедневно человек должен откладывать десятую часть заработанного за день; ибо есть люди, которые болеют двадцатую часть своей жизни и тратят в таком
случае вдвое больше.
— Этот человек меня поражает! Чувства и мысли мои не
блуждают более... Бедный господин, приходи завтра, умоляю
тебя! Мне захотелось спать.
— Богатая госпожа, раз ты меня об этом просишь, я приду
завтра... — И я удалился.
Такова приблизительно была наша беседа. После расставания с Блуждающей в тумане мне не терпелось вернуться до-

мой. Близился рассвет. И я сказал про себя: “Это будет уже
вторая Ночь. Ибо эта женщина заинтересовала меня. Первая
ночь послужит введением. И как только у меня наберется достаточно встреч, я составлю книгу из наших бесед. И назову ее
[229]
‘Ночи ФилинаЗрителя’, ибо я стану записывать только ноч- ИЛ 3/2020
ные события; достаточно других людей видят события дня”.
Составив этот план, я лег спать и проспал два часа. Я проснулся, принялся за работу... и тут наступил вечер.

[230]
ИЛ 3/2020

Филипп Супо
Последние ночи Парижа
Роман
Перевод Екатерины Дмитриевой

Глава I
Дух старения вселяется в того,
кто выбирает

О

Париж ночной

НА улыбалась так забавно, что я не мог удержаться, чтобы не глядеть исподволь на ее луноподобное лицо, и,
возможно, даже против своего желания, отвечал на ее
улыбку, отражаясь в ней, как в зеркале. Естественно — и ничего
в мире в этот момент не могло быть более естественным, — она
пила чай из зеленой мяты, потому что в этом городе все, кто
сделали любовь своей профессией, не скрывают своего пристрастия к этому странному пойлу, походящему, скорее, на жидкую конфету. Кафе дремало. Адмиральский час уже прошел, а
время, когда подаются булочки с шоколадом, еще не наступило.
Официанты пребывали в ожидании, головы их были опущены,
руки безвольно болтались. Некоторые из них сидели, похожие
в этой позе на статуи или же на подвешенную в салоне золотую
медаль, или же на украшение скверов — предметы ненужные,
неподвижные, вышедшие из моды.
Нас омывали вновь и вновь потоки воздуха, в монотонном
и успокаивающем ритме.
Она поднялась, и в то же самое время вместе с ней встал и
я; я шел рядом с ней по бульвару СенЖермен и перед лавкой
Антиалкогольной лиги, все еще пугающей прохожих своими
высохшими мозгами1, сказал:
— Конечно же, перейти на другую сторону улицы было бы
предпочтительнее.
— Если это доставит вам удовольствие. — Так мы пересекли бульвар, спиной повернувшись к антиалкоголизму.
© Gallimard, 1992
© Екатерина Дмитриева. Перевод, 2020
Филипп Супо (Philippe Soupault, 1897—1990) — поэт, прозаик и журналист.
Перевод Les dernifres nuits de Paris выполнен по изданию “Les dernifres nuits
de Paris”. — Paris: Seghers, 1975.
1. Имеется в виду антиреклама с изображением того, к чему может привести потребление алкоголя. (Здесь и далее — прим. перев.).

1. В Люксембургском дворце располагается Сенат.
2. Так назывались галстуки, завязывавшиеся широким узлом.
3. То же, что дальнозоркость.
4. В оригинале игра слов: ralentir (сбавьте скорость) — repentir (покайтесь).

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

Во тьме деревьев стучали чьито сердца, был конец лета, и
ктото, облокотившись на подоконник, обращаясь к ночи, сказал: “Холодно...”. Возможно, — подумал я, — только всему свой
черед.
[231]
Маленький колокольчик, словно в церкви, пробуждал свет ИЛ 3/2020
и обливал кислотой дорогу, ведущую к СенЖермен-де-Пре.
Подавались какието знаки. Но кто их подавал, и кому? Проще
сказать, наступала бессонная ночь. Одиннадцатичасовой туман. Дамочка попеременно ворковала и урчала, словно нанося пудру, а затем помаду на губы. Все то же старание и то же кокетство. Естественным образом она меня вывела на бульвар
СенМишель, а затем повела вокруг Люксембургского сада. С
закрытыми глазами.
Бегали собаки, сновали тени, заточенные в золотой клетке Сената1. Я навострил ухо и стал прислушиваться ко всей
этой трескотне. Нечто похожее на фонтан изрыгало из себя
куплеты, дурацкие рефрены Латинского квартала, песенку
ценой в пятьдесят сантимов, которую студенты поют, демонстрируя свою принадлежность к студенческому сословию: береты, фуражки, шейные платки, галстукилавальерки2.
— Заметили ли вы, — говорит мне моя лилейная попутчица, — что в этом бестолковом саду никогда не бывает бабочек.
Огромный пес, то ли узник, то ли сам тюремщик, разве
это можно понять, густо залаял.
Улица Медичи, по которой мы неслись быстрым шагом, в половине одиннадцатого вечера печальна. Улица вечного дождя.
Говорят, что один из ее тротуаров служит местом встречи
холостяковмазохистов. Клуб молчаливый и неприметный. Зонтики, которые издалека можно принять за пасущиеся стада.
— Знаете ли вы, — говорит она мне, — что это район болдырей.
Улица Вожирар издревле воняет книгой. Запах распространяется повсюду. Соседняя улица Турнон, ее приятельница, более гостеприимна. На самом деле, я ожидал, что за этим
последует предложение и адрес удобного отеля.
Ночью Сенат ни на что не похож. От него остается лишь
один большой экран, мычащий низким голосом: Сбавьте скорость; и говорят, что страдающие гиперметропией3 постоянно ошибаются, полагая, что их призывают покаяться4.

[232]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

Виртуозность слов в этом квартале, дома которого передаются по наследству, поистине удивительна. Те, что порхают
на домах, имеют отсвет меркурия1, те, что прячутся в расщелинах домов, просто похожи на фосфорициды.
А та, которая так ничего мне и не предложила, заметила,
что изза них улица Турнон кажется неприличной.
— И впрямь, — парировал я. — Разве что холоду дано изменить обычаи улиц.
— Мне это до фени.
Я не настаивал.
Мы подошли к перекрестку де Бюси, от которого берет начало семейка маленьких узких улиц, которые и улицамито назвать нельзя, однако от последних они унаследовали темноту и
дурной запах.
Свет, исходящий от маленького кафе, сиропом обрызгивал треугольные и угрюмые фасады безымянных лавок.
Мы вышли на улицу Сены, которая до сих пор еще дивится
собственному своему существованию, и тут у нас произошла
встреча, которую нельзя было бы назвать ни приятной, ни шокирующей, ни обескураживающей, но которая наложила темную
тень на ландшафт нашего вечера. Черный пес, очевидно мастиф,
бежал зигзагом с одного тротуара на другой навстречу нам, словно лишившись рассудка. Ни время суток, ни дурная погода не
могли замедлить перебеги этого контрабандиста. Я был уверен,
что он нас поджидал. При этом он не походил на собаку, которая
может чемто обидеть. Когда он увидел мою спутницу, казалось,
он ее узнал и стал крутиться вокруг нее, повизгивая. Я не смог понять, узнала ли она его, потому что вначале она ему тихо прошептала: “Замолчи, пес”. А после добавила: “Что это за дворняга?”
Мы продолжали наш путь, который делался все более монотонным. Несколько капель упало на нас. Конечно же, начинался ливень. И тогда мы ускорили шаг и укрылись в cквозняке,
постоянно свирепствующем под сводами пассажа, что ведет от
улицы Сены к набережной, упираясь в Академию.
Пес галопом следовал за нами, то нас опережая, то останавливаясь, показывая тем самым, что решился следовать за
нами на край света.
Сначала мы слушали, как капал дождь, монотонная песнь
которого прерывалась не менее монотонными к нему комментариями.
— Какая отвратительная погода!
— Какая отвратительная погода!

1. То есть ртути.

1. Одна из таможенных застав Парижа (la barrifre du Trmne), другое название — Венсенская застава, построена по проекту Клода-Николя Леду.

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

— Боже правый, что за погода!..
Пес спокойно улегся у наших ног. Иногда на полном ходу
проезжало мимо такси, и мои “тш!” лишь заставляли его ехать
вдвое быстрее.
[233]
— Вы хотите знать мое имя?
ИЛ 3/2020
Пес ответил утвердительно, то есть отрывисто залаял.
— Меня зовут Жоржетта.
Имя, которое удивляет и напоминает иголку, рубчик, жирное пятно. Это имя, у которого нет ни конца ни начала, оно
отчетливо напоминает Тронную заставу1 или же скрывшуюся
за облаками луну.
Произнести это имя — то же, что заставить воскреснуть в
себе воспоминание о зубной боли или же о паре пощечин.
Все эти размышления я спрятал на дно души, удовольствовавшись тем, что резюмировал их простым эпитетом, который, впрочем, говорит не так уж мало:
— Чудесно.
Я еще не завершил последний его слог, как пес поднялся и,
красуясь, высунул язык. Именно с этого момента начали разворачиваться самые странные события этого вечера. Сигнал был
подан с площади Республики. Внезапно поднялся ветер, за ним
последовал дождь, то был ветер, подобный лезвию ножа,
вихрь, поднявший валявшуюся на тротуаре газету и одним махом отправивший ее в руки статуи, красующейся на площади.
По улице Сены прокатилось ландо. Лошади были подняты в
стремительный галоп, но сделано это было c большим мастерством, кучер на полной скорости заставил их пройти опасный
поворот на углу, в том самом месте, где улица Сены начинает
трещать по всем швам.
У меня было время разглядеть в карете одну очень бледную особу, которую я принял за бывшего префекта полиции
Лепина. Кучер, погоняя лошадей, объехал два раза вокруг памятника Вольтеру и остановился прямо перед входом в библиотеку Мазарини. “Господин Лепин” вышел из кареты. Он
был одет во все черное, и на нем была шляпа с высокой тульей. Я увидел, как он скрылся во дворе Академии. Кучер соскочил с козел и стал распрягать лошадей.
Республика уронила свою газету. Ветер утих, переместившись в район Нового моста.
Прошло несколько минут. Я предложил Жоржетте сигарету, которую она охотно взяла. И не успели мы зажечь наш

[234]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

кэмел, как увидели настоящий кортеж, следовавший по мосту
Искусств1. Дюжина мужчин, одетых как землекопы, в просторных красных и синих фланелевых костюмах общими усилиями покорно несли в руках длинный ящик. Позади них молодые люди в фуражках тащили доски и балки, положенные
на столь же длинные вагонетки.
Когда все эти люди увидели карету и лошадей, они ускорили шаг и в свою очередь проникли во двор Академии.
Таща за собой зонт, как тащат на поводке меланхолического пса, пара вышла на набережную и остановилась на мгновение, чтобы оглядеться. И тут я увидел, как они метнулись
прочь. Женщина при этом издавала отрывистые крики, напоминавшие уханье совы. Заложником они оставили свой зонтик
на ступенях моста Искусств.
Когда часы пробили полночь, Жоржетта невольно вздрогнула, а мне ничего не оставалось, как сказать с хихикающей
улыбкой:
— Час, когда вершатся преступления.
Я вполне понимал, что время и место плохо подходили для
традиционной шутки. Пес, который до тех пор вел себя тихо,
решился пойти по следам своих сотоварищей, а точнее — того,
что они оставили на стенах. Я следовал за ним глазами, и тут мой
взор упал на свеженаклеенную афишу. При дурном свете фонаря, который освещал, если так можно выразиться, этот проход,
я смог прочитать слова, которые, казалось, взволнованно метались под воздействием ветра. Но я не смог закончить чтение,
потому что автомобиль, из тех, что обыкновенно принадлежат
людям могущественным, пересек со включенными фарами Новый Мост и остановился перед воротами Академии. Огромная
борзая выпрыгнула из машины, за ней последовал человек в бежевом котелке, тут же отдавший приказ:
— Выключите фары!
Вскоре после того он прокричал:
— Домино?
Тот, кого я принял за господина Лепина, ответил на его
призыв. Оба они приподняли свои шляпы, но, что меня удивило, не подали при том друг другу руки. Они проговорили
несколько минут, и по их жестикуляции я понял, что человек
в бежевом котелке сказал: “Уходите!”.
Лепин и в самом деле поспешил удалиться, а человек в котелке прошел сотню шагов вдоль решетки. Дождь именно в
1. Первый в Париже железный мост через Сену, соединяющий Институт
Франции (частью которого является Французская академия) и квадратный
двор Лувра.

1. Мост, связывающий остров СенЛуи с правым берегом.

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

этот момент усилился, и огоньки последних трамваев отразились в Сене длинным убегающим пламенем.
Жоржетта трагикомическим тоном, который, однако, не
вызвал во мне желания посмеяться, предложила:
[235]
— Давайте уйдем отсюда!
ИЛ 3/2020
В тот вечер я понял, что означает весьма известное банальное выражение: ноги приросли к земле.
Нужно было, дабы сохранить хладнокровие, воззвать к
воспоминаниям.
Гигиена страха.
Так Сена вечно катит свои волны ради тех, кого душат любовь, страх, вера или безумие, — те чувства, что под стать
мощным наркотикам.
Подле меня происходила драма или, во всяком случае, то,
что я принимал за драму, но тут же отеческая река посылала
мне картины лета или весны: речной трамвайчик “батомуш”,
перевозящий партию флагов; купальщики, что сильно мне досаждали; воспоминание о вечере, который я провел, облокотившись на парапет моста Мари1, наблюдая за тем, как спасатели тщетно пытаются выловить тело самоубийцы.
Все эти картины, возможно и вовсе не значительные, проходили перед моими глазами, привыкшими к ночной тьме, наполненными самыми буйными и самыми теплыми красками. В своем милосердии я начал описывать их юной Жоржетте, которая,
слушая мои речи, казалась все более и более обеспокоенной.
Убаюканный своими рассказами, рассеянный звуком собственного голоса, я не обращал больше никакого внимания на человека, который упорно шел вперед и, казалось, вовсе не замечал испуганного трио, которое составляли Жоржетта, пес и я.
Надо уже было наконец покинуть пассаж и продолжить
нашу прогулку.
Я предложил своей спутнице вернуться назад, с упрямством людей боязливых, но ротозеев она отказалась, сказав:
— А ты не любопытен...
Я вскликнул. Но не сказал ей, что попросту боялся увидеть
сцену, которая легко могла обернуться настоящей трагедией,
не хотел присутствовать при странном этом происшествии; я
не посмел ей сказать, что наше нахождение в этот час в этом
месте казалось мне совершенно неуместным и, возможно даже,
подозрительным. Повиснув у меня на руке, Жоржетта рассматривала площадь и, казалось, пыталась понять причину хождений взад и вперед всех этих людей. Пес, который распластался

[236]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

у наших ног, встал теперь на задние лапы, навострив уши по
ветру.
Тем самым он оповестил нас о появлении молодого человека, незадолго до того укрывшегося в пассаже, в котором
прежде прятались и мы. Вид нашего нового компаньона не
обещал мне ничего хорошего. Воротник его плаща был поднят, и отвислая линялая шапка надвинута на самые уши.
Не поздоровавшись, он спросил:
— Ничего нового?
Я уверенно ответил:
— Нет, ничего, — не отдавая при этом себе отчет, что тем
самым становлюсь его сообщником.
— Они его не получат, — возвестил он, — я исколесил уже
все три улицы, на которые указал мне Вольп, и ничего там не
нашел.
Говоря так, он прислонился к стене, всем своим видом показывая, что готов еще долго ждать продолжения событий.
Пес, который во всей этой загадочной истории оставался
нашим единственным вожатым, подошел и обнюхал странного персонажа, а затем вернулся к нам, чтобы сообщить свой
вердикт.
Опустив руки в карманы плаща, сохраняя безучастный вид,
молодой человек производил впечатление спящего на ходу с
открытыми глазами. Я мог его рассматривать сколько мне было
угодно. Лицо бледное и худое, короткие белокурые усики, плотный нос и голубые бесцветные глаза. Вся его фигура излучала
нечто безымянное, что делало его антипатичным. Его одежда,
плохо вычищенная, вся в складках, придавала ему вид потерявшего место слуги, по этой самой причине ставшего более чем
когдалибо услужливым. К тому же я был уверен, что он был
ночным домушником. Его голос, на который я поначалу обратил мало внимания, запечатлелся у меня в памяти, и время только усилило произведенное им впечатление: это был бас, каким
обладают лишь очень тощие люди.
Долгие минуты, словно густой сироп, протекли в молчании. Гудение машин разрывало порой эту монотонность.
Пес, казалось, заснул, исчезнув во мгле.
Человек в бежевом котелке приблизился к нашему беглецу, при свете фонаря я смог рассмотреть его лицо. Меня более всего поразил его нос, безмерно длинный, и белоснежные зубы. Почти что муляж головы мертвеца.
Он, наконец, остановился и свистком призвал к себе господина Лепина. Тот тут же возник. Дурной свет газового фонаря делал его лицо заискивающе подобострастным. Сохраняя молчание, они пребывали в ожидании и не шевелились.

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

— Это же ты, Жоржетта? — неожиданно вымолвил бледный молодой человек.
— Ты не слишком быстро меня узнал, — ответила женщина.
Я гневно повернулся к той, что только что изрекла эти
[237]
слова. Я спрашивал себя, что означает сей тревожный диа- ИЛ 3/2020
лог, и чуял уже какуюто сомнительную авантюру.
Быстро поняв, что надо делать, я приподнял воротник своего плаща; я желал покинуть эту решительную пару, оставив ее
на произвол мелких ее делишек. Меня неожиданно резко остановила барабанная дробь и любопытство. Это была глухая
дробь, почти приглушенная, словно музыкант боялся произвести слишком много шума.
— Вот они, — сказала Жоржетта.
И действительно, мы увидели процессию, во главе которой шел барабанщик. Четверо мужчин окружало простоволосую женщину, бледную, с судорожной, замершей на губах
улыбкой — то была улыбка страдания. В руках она держала какойто мешок.
Они остановились перед статуей Республики. Человек в бежевом котелке подошел в сопровождении господина Лепина к
женщине, и она тут же опустилась перед ним на колени.
Я услышал плач. Она подняла руки. Четверо мужчин в котелках заставили ее подняться и начали во главе с человеком
в бежевом котелке подталкивать ее в направлении внутреннего двора.
Раздался крик, потом я увидел, как женщина выбежала оттуда. Ее очень быстро схватили вновь. Тогда с жестом отчаяния она протянула свой мешок мужчине в котелке, сопроводив свой дар коротким:
— Мерзавец...
Затем, обессиленная, она упала на землю перед решеткой
Института и оставалась неподвижной, лежа чуть ли не в луже
воды. Никому в голову не приходило ее поднять.
Один за другим они удалились. Машина, в которую сел человек, державший в руках мешок, уехала со скоростью поезда, затем исчез господин Лепин, затем барабанщик, затем те,
что были похожи на землекопов...
— До скорой встречи, — сказал мой сосед, приподняв шляпу.
— Ты идешь, дорогой? — сказала мне Жоржетта.
— Катись же ты к черту.
Жоржетта, не удивясь моей грубости, словно смирившись, пребывала в ожидании. Я хотел подойти к этой неподвижной женщине на тротуаре. Жоржетта угадала мое намерение и заметила:
— Она отлично сама справится.

[238]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

Буря молчания. Ни звука, ни проблеска света. Царила глубокая ночь.
Та, которая казалась спящей, не шевелилась, и спокойствие опустилось на нее, как нежный, убаюкивающий снег.
Парижская ночь вступила в свои права, и черные улицы,
набережная, мост исчезли словно бы навсегда. В монотонном
небе вырастали длинные отражения, бесцветные радуги, что
выдавали город и его рассвет.
Опустошенный, рассерженный, я не знал более, что мне
делать. На тротуаре, сложив руки крестом, женщина, казалось, молила о том, чтобы ее оставили в покое. Жоржетта, не
проронив ни звука, исчезла, оставив меня в замешательстве и
беспокойстве. Ничто не напоминало мне более о ночи. Некоторая беззаботность, которая вообще свойственна Парижу,
окружала самые недавние воспоминания. У меня не было никакого желания ни смеяться, ни двигаться. По счастью, одно
живое существо подошло ко мне и заставило сбросить с себя
всю мою апатию — то был пес.
Я услышал шаги на улице Сены, шаги почти что знакомые,
и поспешил, дабы сообщить об этой распростертой женщине.
Нисколько не обеспокоившись (вспоминая после об этом,
я спрашивал себя, не подчинялся ли он тогда какомуто приказу), полицейский, которого я повстречал на улице Сены,
поинтересовался, все ли у меня в порядке с головой. Отсюда
я сделал вывод, что вид у меня был уж слишком испуганный.
Когда мы вернулись к месту происшествия, женщины уже
не было. Я увидел, или мне это только показалось, что вдалеке мелькнуло спешащее кудато такси.
Полицейский пожал плечами и, по своему обыкновению, обрушился на меня с тяжелым понуканием, с каким обычно обращаются к пьяницам, заставляя их подняться и продолжать путь.
Я и в самом деле продолжил свой путь. Широкими шагами
шел я по набережной в сторону вокзала Орсе.
Меланхолия, меланхолия, только сегодня ночью я понял
твою власть и твою кабалу. Мне казалось, что когда я иду вдоль
этой реки, то меня преследует толпа воспоминаний, сожалений,
угрызений совести, и, когда мне удалось наконец схватить один
из этих призраков, я забыл, забыл навсегда о своем возбуждении
и растерянности. Женщина, печальная, словно смерть, все еще,
конечно же, оставалась позади, чегото ожидая, и я не знаю, какой страх повлек меня вперед. Я бежал. Огромные часы вокзала
д’Орсе, те, что расположены слева, возвестили о том, что наступило три часа пополуночи, самый странный час суток, сравнить
который можно разве что с девятью часами, обладающими точно такой же двойственностью.

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

На вокзале было холодно. Напрасно я отправился искать
спасительного спиртного. Никто не сообщал о прибытии какоголибо поезда, и только несколько огоньков еще пребывали в бодрствующем состоянии. Словно после катастрофы, во[239]
кзал казался еще более пустынным, чем набережные. Никто ИЛ 3/2020
никого не ждал. Возможно, мне не оставалось ничего иного
как запеть. Неудача меня преследовала. Было три часа, и этот
час был именно часом растерянности. Я услышал шум, доносившийся с лестницы, и тут же увидел появившегося моряка,
несущего за спиной огромный мешок цилиндрической формы, скроенный из светлого материала.
Он подошел ко мне; покачиваясь и поднеся свободную руку к берету, спросил:
— Париж?
У него была огромная голова, белокурая и красная, и лицо
душителя с сухими губами и огромными загоревшими руками.
— Это Париж.
— Спасибо.
Покачиваясь взадвперед, он отошел в сторону, положил
мешок и вернулся назад.
— У вас не будет сигареты?
Он выбрал одну из пачки, которую я ему протянул, и, ничего мне не говоря, прикурил ее от сигареты, которую я уже
подносил к губам. Я увидел, как ко мне наклонилось огромное
лицо; вдыхая дым, оно попеременно надувалось и сдувалось.
— Спасибо, — сказал он; затем, после некоторого молчания, добавил: — Ночь.
Пес, тот товарищ, которого я потерял из виду, прискакал
галопом в залу и бросился к нам. Он обнюхал моряка, повертелся вокруг меня и, высунув изогнутый язык, уселся самым
мирным образом напротив.
— Шавка эта ваша?
Я ответил утвердительно и, чтобы избежать объяснений,
повернулся к нему спиной; теперь уже мой верный пес последовал за мной.
Моряк, который, возможно, не знал, куда ему идти в этот
неурочный час, сделал то же, что и шавка: погрузив на спину
свой мешок, он последовал за нами, надеясь на еще одну сигарету, на разговор или хотя бы на указание направления движения.
Я с удовольствием бы поменялся с ним ролями, будучи не
в состоянии сбросить с себя оцепенение и решить, наконец,
куда идти. Я ждал, когда понастоящему станет холодно.
Следуя друг за другом, мы прошли мимо Палаты депутатов, перешли через мост, пересекли площадь Согласия.

[240]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

На Елисейские поля я вышел с надеждой встретить там наконец знакомое лицо, старого завсегдатая, одетого как бульварная девица, из тех, что составляют, с их очень точечными
и очень специфическими предложениями, команду Елисейских полей, кружась до бесконечности вокруг палисадников,
словно притянутые огнем или банковской купюрой. Тогда я
направился в сторону Малого дворца.
В тени этого здания, напоминающего скелет, начиная с
полуночи и до пяти часов утра собираются тайные сборища.
Говорят, что в какихто его закоулках начиная с 1920 года было задушено около дюжины женщин. Из соображений взаимного попустительства полиция закрывает на это глаза и охотно держится подальше от преступлений подобного рода,
которые ни за какие деньги не должны стать достоянием общественности. Я думал, что морячок не ускользнет от этих
женщин, обладающих особой притягательной силой, что пострашней красоты.
Одна из них, та, что более скользила, чем шла, приблизилась к нашей процессии и движением глаз и рук постаралась
привлечь наше внимание.
На меня нашло неожиданное вдохновение, я остановился
и тихим голосом, который по “тональности” единственно
подходил для этого места, спросил:
— Здесь ли Жоржетта?
Вместо ответа она ограничилась тем, что трижды тихо
свистнула, и из тьмы показалась молодая женщина, в которой
я узнал ту, с кем провел часть этого вечера.
Пока она приближалась к нашей группе, я подумал, что то,
что я принял за внезапное вдохновение, было не чем иным,
как следованием тем обычным привычкам, что царят в Париже.
Пес узнал Жоржетту и радостно залаял, что имело следствием испуг матроса, тут же отступившего на несколько шагов
назад.
— Куда мы пойдем?
Это был дурной и капризный вопрос, и я его ожидал. Это
был вопрос, который обычно задается ночью, и Жоржетта
всего лишь вслух высказала эту вечную потребность.
Вопрос, к тому же не имеющий ответа, вопрос, который
задают звездам, погоде, теням, всему городу.
Жоржетта, моряк, пес и я сам не могли ответить, и мы
продолжали идти, шагая наугад, подталкиваемые непреодолимой усталостью, которая одна подсказывала нам путь.
Хорошенько поразмыслив, в то время как под деревьями
Елисейских полей мы вышагивали мягкой поступью, я понял,

что угадал наконец цель наших ночных прогулок по Парижу:
мы отправлялись на поиски трупа.
Если бы мы внезапно встретили безжизненное существо на
тротуаре, захлебнувшееся, возможно, в собственной крови, или
[241]
же прислоненное к стене, мы бы непременно остановились, и ИЛ 3/2020
тогда бы ночь эта была для нас окончена. И все же именно подобная встреча, она и только она, могла бы нас удовлетворить.
Я знаю, мы все знаем, что в Париже только смерть обладает властью, способной погасить не имеющую своего объекта
страсть, закончить прогулку, не имеющую цель. Труп заставляет нас окучивать вечность.
О ненарушимая тайна Парижа! Проститутка, моряк и пес
помогли в этот вечер тебя постичь.
Тени, все эти тени населяли Елисейские поля; увлеченный ими, наощупь я искал формулу тайны.
Стало холодно, затем появилось тусклое свечение, напомнившее о крике петуха.
Это было малое предвестие утра. Я ускорил шаг.
Жоржетта, моряк и пес исчезли, бесшумно взяв себе отпускные.
Утро зародилось. Оцепенелый Париж наконец отправился ко сну.

Глава II
Cлучай есть всего лишь наше незнание сущности вещей.

Лишь на следующий день, около пяти часов пополудни, я узнал из газет часть правды и ту невольную роль, которую сам
сыграл в драме.
Я сидел на террасе одного из кафе на Елисейских полях напротив “маленького мокко”, когда плохо одетый старик в изношенных глянцевых башмаках, снабжавший газетами моих друзей, подошел ко мне и с самой что ни есть ласковой улыбкой
протянул мне газету, говоря: “Хорошенькое преступление,
прямо для вас”.
Я прочитал, что напали на след убийцы, матроса с “Шакала”, который разрезал на куски одного из своих товарищей.
“Банальное преступление, если подумать”, — заметил я вполголоса. Меня охватило разочарование: это и в самом деле была эпоха, когда почти каждый день в канале СенМартен, либо близ церковной паперти, либо под обыкновенным

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

Ламарк

[242]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

навесом обнаруживали части человеческих тел, аккуратно
распиленные, разрезанные и убранные в мешок. В особенности казалось примечательным то, что когда при этом производили экспертизу, то постоянно отсутствовала либо голова,
либо руки означенной жертвы. Напрасно велись поиски в каналах, не больший успех имели и поиски в городе. Голова, руки и сам убийца оставались ненайденными, и полиция била
тревогу. Иногда, и даже весьма регулярно, сообщалось, что
найден был след преступника, или же — такие случаи тоже
бывали — садиста, но вскоре после этого след этот признавался ложным. Мясник или повар, подозреваемые в убийстве, с
торжеством доказывали свою невиновность.
В вечерних газетах предшествующего дня с поразительной уверенноcтью сообщалось, что с большой долей вероятности в убийстве молодого человека, разрезанного на куски,
чьи останки были найдены под Новым мостом, подозревается матрос, и давалось также понять, что, по всей видимости,
человек этот на том не остановится.
Говорят, что женщина, его подружка, этой самой ночью
сдала его со всеми потрохами в нескольких метрах от того места, где были оставлены фрагменты тела молодого человека.
Я вспомнил о странных сценах, которым был свидетелем,
и, естественно, вообразил, что те персонажи, которых я тогда повстречал, и были основными действующими лицами
преступления. Место, дата и детали позволяли мне думать,
что в своем предположении я не ошибся. Я вышел с террасы
Фуке на улицу, чтобы успокоиться, и, все еще раздумывая о
происшедшем, укрылся в маленьком пустынном баре на набережной, неподалеку от метромоста. Вдохновленный ходьбой, я постарался систематизировать свои воспоминания и
освежить в памяти предыдущую ночь. По воле странной иллюзии, которая, возможно, была попросту аберрацией сознания, я постепенно себя убедил, что присутствовал при страшном признании, при пытке этой женщиныдоносительницы,
и что она в моем присутствии продала моряка, своего любовника. По причине собственного неведения, говорил я себе,
мне казалась странной вся эта помпа, которая ее окружила и
спровоцировала на предательство, вся эта церемониальность
по особому случаю. Я не знал, конечно же, что полиция любит подобного рода пытки, превращающиеся в большой
спектакль, и что нравственные “мучения” вот уже несколько
лет как заменяли собой те чисто механические приемы, что
ранее заставляли преступников признаваться.
Я размышлял. Я полагал, что в Париже 1928 года сцены подобного рода проигрывать на самом деле уже невозможно, что

1. Разновидность розового вина, имеет бледнорозовый цвет с оттенком
серого.

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

вся эта полицейская машинерия смешна, не думая о том, что в
этом городе, в котором я жил и который стал уже привычкой, я
не мог знать все тайны и все повороты. Я все еще был занят этими мыслями, когда входил в дверь маленького бистро, которое
[243]
держит один из уроженцев Оверни, из тех, что создали себе ре- ИЛ 3/2020
путацию как отличные поставщики дров и древесного угля.
Я сел за столик, развернул свою газету и заказал стакан серого вина1.
Несмотря на доносившийся с улицы шум, несмотря на
грохот метро, то и дело до нас доходящий, и кутерьму грузовиков, я перечитал информацию, касающуюся преступления
и его раскрытия.
Некто, по принятому в этом месте обычаю, подсел за мой
столик.
— Отлично, — сказал он мне.
— Что вы имеете в виду? — отозвался я.
Он тихонько засмеялся с некоторой долей презрения:
— Молодого человека, расчлененного на куски.
Обычно я всегда забываю разговоры, которые завязываются
так быстро между двумя людьми, сидящими за одним столиком.
Он, должно быть, прочитал мои мысли, явно выразившиеся на
лице. И слегка пожал плечами, словно говоря: “Ну и что же, мы
ведь уроженцы одной страны”. Как и ему, мне хотелось поговорить об этой “отличной” истории, и я быстро дал вовлечь себя в
разговор с тем, кто тем самым сразу же стал моим сообщником.
— Если, как они утверждают, — продолжал мой новый
друг, — эта девка призналась, то они его быстро сцапают, потому что поганец в настоящее время должен гдето прятаться.
— Не думаю, что он прячется.
— В таком случае им будет сложно наложить на него лапу.
Это то, что всегда отказываются понимать: пока движешься,
пока живешь, хрен ты кого обнаружишь. Это движущаяся мишень. Знать и уметь ничего не сказать, и продолжать жить,
словно ничего не произошло, — в этомто весь секрет. Это
умение профессионала, ято его знаю, и вот видите, сижу перед вами совершенно спокойно.
— А выто чем занимаетесь?
— Ворую. Это почти то же самое, не так ли? А вы?
— Ничем.
— Везунчик. Или, скорее, нет, послушайте, все профессии
имеют свои хорошие и дурные стороны. Быть вором — захва-

[244]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

тывающее ремесло. Это как бег с препятствиями. Но, к сожалению, надо всегда прибегать первым.
Тирада мне чтото смутно напоминала, и по причине банальности ее языка и мысли я быстро почел своего собеседника дурным шутником и слушал его рассеянно. Он болтал, как это делают люди, которые слишком долго держали язык за зубами и
которые, как только они начинают говорить, не могут и не хотят уже остановиться. Пока он продолжал петь дифирамбы воровской профессии, я осмотрел его с ног до головы, стараясь сохранить при этом безучастный вид. Предосторожность явно
излишняя, потому что он говорил и говорил, менее всего заботясь о том, что я при этом мог бы сделать и сказать. Это был молодой человек лет тридцати отроду, высокий и сильный, с черными и зоркими глазами. Наиболее примечательными в его
физиономии были длинные уши, весьма широко оттопыренные, и нижняя губа, которая почти свисала на подбородок.
При этом в самом лице этом не было ничего монструозного, и,
глядя на него, можно было подивиться тому “нахальству”, которое в нем отражалось. Тонкие и ухоженные руки двигались передо мной. Именно они привлекали внимание: руки ловкие, быстрые, бесцеремонные.
Закончив разглядывание, я начал сомневаться в своем сомнении и сказал себе, что в конечном счете, по зрелом размышлении, вполне возможно и даже весьма правдоподобно, что
этот человек действительно вор. Его столь быстрое и столь непроизвольное признание, которое поначалу заставило меня
принять его за шутку, было, вероятно, всего лишь проявлением
той смелости, которую я прочитал на его лице и руках.
— Хотите поспорим, — сказал он мне, — что не пройдет и
двух дней, как они арестуют моряка?
— Я верю вам, — ответил я, — но почему вы уверены, что
именно матрос совершил преступление?
— Я это допускаю. Если бы они не были в этом уверены,
они бы не сообщили об этом газетчикам. Впрочем, я скоро об
этом сам узнаю... Сегодня вечером у нас сходка, — сказал он
тихо после небольшого колебания.
Он уже осушил бутылку серого вина, им заказанного, и я
заказал ему еще один бокал. Я чувствовал себя весьма заинтригованным, еще более, чем прежде, и был удивлен поистине дружеским расположением того, кто с такой элегантностью признался мне в своих занятиях.
— О какой сходке вы говорите?
И тогда он мне объяснил, что по вечерам несколько “друзей” вместе с ним договариваются о встрече, на которой приходят к общему мнению относительно некоторых дел. Один

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

из этих “друзей”, так же, как и он, вор, служит в полиции и является своего рода осведомителем наизнанку. На этой сходке
он задаст вопрос и, вполне возможно, что мнимый полицейский сможет дать ему ответ.
[245]
Он посмотрел на свои ручные часы и, резко протянув мне ИЛ 3/2020
руку, распрощался.
— Вы ведь мне не верите?
Я смутно понял, что, сожалея о своем признании, он попытался меня обмануть, заставив сомневаться вновь.
И снова я погрузился в чтение газет, но уже с меньшим
интересом, поскольку мне казалось, что все новости уже устарели.
Тем не менее воспоминания, которым разговор с вором
придал новую окраску, все еще продолжали меня мучить. Мне
надо было сделать настоящее усилие, чтобы изгнать из моей
зрительной памяти мало симпатичное лицо моряка, встреченного в холле вокзала д’Орсе. Детали сцены, которую я назвал
сценой признания, по причине их немыслимости рассеялись
быстрее. И все же вооруженный мешком следопыт, тот матрос,
что цепко следовал за мною, продолжал преследовать мое воображение, и я не мог удержаться от того, чтобы не называть его
убийцей.
Я наскоро пообедал в соседнем бистро и отправился без особого удовольствия на ночную прогулку. Уйдя с набережной, на
которой ночной ветер начинал свой опустошительный разгром, я медленными шагами вступил в маленький палисадник
Трокадеро, обходя меандры его неровных аллей, и иногда останавливался, чтобы посидеть на скамейке. В этой прогулке, наполненной сомнениями, я обрел отрывистую поступь мыслей,
так и не сумев провести отчетливую границу между воображением и памятью. Маленький садик и его крохотные тайны затуманивались мраком, но ощущения, что наступила ночь, все еще
не было. Еще различимы были тени, ускользавшие от этого легкого ночного тумана. Сквозь деревья Эйфелева башня принимала чувственные очертания и казалась редким проявлением
отваги и спеси. Окруженная звездами, она теряла свой привычный и добродушный вид, который сообщили ей первые годы
ХХ века. В это время сад был почти пустым. И только звук доносившихся откудато голосов свидетельствовал о чьемто присутствии. Я погрузился в мечтательность. Та, что возвышалась передо мной, вызывающе презирая неведомое, уводила меня от
всех этих пустых размышлений, надоедливо мучивших меня вопросов. Эйфелева башня была явно живее меня. Я давно уже
знал, что, когда на нее смотришь, находясь у ее подножья, она
превращается в металлическую архитектурную конструкцию, а

[246]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

когда рассматриваешь ее издалека, она становится чемто символическим, так что ее характер и вид меняются в зависимости
от того, восхищаются ли ею с Пантеона, с бульвара де Гренель,
с Монмартра или же с ПуэндюЖур1.
Я развлекался тем, что в своем воображении бесконечно
изменял ее силуэт, словно рассматривая ее в калейдоскоп.
Эта особая податливость и грациозность делали ее симпатичной и превращали в настоящую подругу, живую и почти что
веселую. И то, что в этот вечер я ощутил ее настолько близко
от себя, внушало мне смелость. Я испытывал к ней уважение,
потому что, разглядывая ее, неожиданно осознал, что она одна могла бы одолеть ночь и что, в конце концов, она ее уже и
одолела, потому что оказалась выше, величественнее во мраке и в том голубом ветре, что дул c неба.
Я вышел из ее тени и продолжил прогулку. Отправился в
сторону площади Йена, оставя по правую руку Трокадеро таким печальным, каким бывают лишь руины.
Проходя мимо входа в океанариум, спрятавшийся за кустами, я услышал шум хрустящей листвы. Ктото шел совсем подле
меня по газону, гулять по которому было вообщето запрещено.
Я остановился, чтобы прислушаться и попытаться увидеть. Во
тьме я стал различать очертания человеческого тела, которое
волчьими шагами медленно двигалось вперед, согнувшись. Неподвижно я наблюдал за движениями неведомого персонажа.
Он же преодолел, бесшумно подпрыгнув, маленькую решетку,
которая каждый вечер преграждает путь в океанариум, и проник внутрь.
Мне кажется, что я один из тех редких жителей Парижа, который знает и часто посещает этот искусственный и столь презираемый подземный дворец. Часто по утрам я хожу здесь в альпинарий, чтобы восхититься форелью, скользящей между
водорослями, и подивиться активности водяных пузырей, более изысканных, чем кружево. Свежесть места и в особенности
свет, похожий на свет опала, казались мне еще более восхитительными, чем молчаливые лунатичные движения рыб, застигнутых с поличным в их неопровержимом жизнелюбии. Сквозь
большие стекла можно видеть, как стареют карпы, и поиграть
солнечным зайчиком.
Этот океанариум есть тайна.
Доносившиеся до меня шумы стихли, но любопытство
мое проснулось. Что привело этого человека в этот час в это
незнакомое место?
1. Название еще одной парижской заставы.

Филипп Супо. Последние ночи Парижа

Некоторое время я колебался, прежде чем решился идти
за ним. Я взобрался вверх по железным тросам и так тихо, как
только мог, спустился по первым ступеням. Шум голосов, которые изза окружающей их тьмы казались низкими, донесся
[247]
до меня, но я смог расслышать лишь неясное бормотание. ИЛ 3/2020
Мне только стало ясно, что голосов было много, трое или,
возможно, четверо. Отважно спустился я вниз еще на три ступени и сделал несколько шагов, прижавшись к стене. Я помнил о том, что гдето на углу архитектор океанариума установил скамью. Я намеревался на нее сесть и, полагаясь на
акустику, слушать беседу.
У входа царила ночь, но перед огромными, наполненными карпами садками, свет от фонаря освещал несколько аллей, образуя большие светящиеся квадраты воды, на поверхности которых реяли длинные, наполовину заснувшие рыбы.
В глубине, на фоне одного их этих квадратов, вырисовывались головы, бледные и бесплотные — так по крайней мере
мне показалось. Одна из них меня в особенности поразила,
поскольку я ее узнал, хотя при этом не смог связать ее с
чьимто именем. Привыкнув к свету, подернутому туманом, я
смог насчитать, не боясь быть раскрытым, пять человек, которые были весьма заняты своим разговором и, казалось, были уверены, что никто их не видит и не слышит.
Сам я едва слушал, потому что был одновременно и удивлен этим собранием и отчаянно влюблен в декорацию ночи,
в которой Париж сообщал мне новую свою тайну.
Под прикрытием тьмы и времени суток я присутствовал на
этом совете, и лишь моя память вроде бы еще не дремала. Лицо
одного из собравшихся обратило на себя мое внимание. Я его узнал и так же, как обыкновенно досадуешь, когда пытаешься
вспомнить песню, ускользающую из памяти, я пытался вспомнить имя этого человека, которого упрямое воспоминание выделило из группы. Но внезапно — так что я едва удержался, не
дав сорваться с губ восклицанию, — я понял, почему мне было
невозможно вспомнить его имя. Я попросту этого имени не
знал. Потому что тот, которого я узнал, был моим собеседником
в маленьком кафе, соседом, которого я угостил бокалом вина.
Это и была “сходка”, о которой он говорил и на которой
невольно, по воле того, что неверно называют случаем, я оказался. С этого момента я начал слушать, навострив уши, потому что обсуждался, вне всякого сомнения, проект ограбления. Любопытство мое усилилось. Неожиданно прозвучало
имя, гулкое, поскольку мне знакомое — Жоржетта.
Тьма, из которой возникло это пламенное имя, делала
тщетным всякое размышление, погружая до умопомрачения

[248]

Париж ночной

ИЛ 3/2020

в задумчивость. Конечно же, не мне в конце концов пристало
преследовать блуждающий огонек, бегающий по этому лабиринту под именем Жоржетты.
Огонек этот перемещался со скоростью моей собственной мысли. Я не представлял, что одна ночь сменит другую, а
эта женщина все еще будет навязывать мне свое присутствие.
Игры пламени и игрушка ветров. Ктото позвал Жоржетту.
Она была здесь. Произнесенное имя и в самом деле заставило
ее подняться, и в квадрате садка я увидел ее во всеоружии своей улыбки.
Она рассказывала о сцене, при которой мы молчаливо
присутствовали прошлой ночью. Она говорила тихим голосом, но я уже хорошо знал ее песенку, и мне легко было затыкать дыры в том полотне, которое она ткала.
Я ожидал от нее выдумки, неточностей, но ее рассказ обладал сухостью и точностью отчета. Иногда она добавляла
свой комментарий, брань или одобрение, но все это не позволяло понять, какова была ее собственная точка зрения.
Окончив рассказ, она заявила:
— Был Жюль и еще один тип, которого я не знаю.
— Подозрительный? — спросил ктото.
— Нет, — ответила она с презрением.
И Жюль уточнил:
— Незначительный.
Мое ухо привыкло к светотени их голосов, и я легко мог
слышать продолжение их обсуждения.
— Я полагаю, — сказал один из них, — еще некоторое время
они не смогут арестовать матроса. Но им, конечно же, понадобится произвести облаву. Нам надо быть начеку. Как только закончим этой ночью наше дело, подготовим алиби. Ты согласен, Жюль?
— Да, я беру на себя слежку за ними, — ответил Жюль, обладавший низким и строгим голосом.
— Уходим!
Жоржетта бесшумно вышла. Прошло пять минут. Пришла
очередь моего соседа по столу покинуть океанариум. Некоторое время спустя остальные стали покидать это место, каждый в свой черед. Не зная, что они задумали, я подождал еще
полчаса прежде чем выйти; авеню была пустынной. Женский
затерявшийся зонтик лежал на тротуаре, а в нескольких шагах от него на скамье была забыта перчатка. Парижская ночь
наполнялась темнотой, и эти потерянные предметы принимали вид сообщников.

Глава III
Я бежал от Него, по периметру дней и ночей;
Я бежал от Него, скрываясь под дугами лет;
Я бежал от Него, заплутав в лабиринте путей,
Слезной дымкой пометив свой горестный след.
В ней, и во взрывах смеха от Него я сокрылся.

Фрэнсис Томпсон

Дни, что последовали за этой ночью, напоминали облака. Неподвижные и немые, они не оставляли никакого следа, никакого сожаления. Париж был черен и беспросветен. Мне кажется, что постоянно шел тихий дождь, но тут же угрюмый
ветер высушивал малейшие воспоминания.
Париж наполнялся скукой, а затем, переваривая ее, дремал. Возможно, это был самый подходящий момент предаться своим мечтам.
И все же, словно отвечая на сигнал, поданный городом,
маленькие часы, позволявшие наблюдать за временем и скукой, каждый вечер останавливались на 11 часах и 35 минутах.
Ничто не могло объяснить эту ошарашивающую периодичность. Можно было бы принять это постоянство за отдаваемую комуто почесть или же рассматривать ее как привычку.
Но на четвертый день, в половине двенадцатого, сердце мое
забилось, потому что я вдруг подумал, что запатентованный
маятник оставит, наконец, свою привычку. В 11 часов 35 минут, издав многозначительный звук, часы на моих глазах остановились. И тогда ктото позвонил в дверь. Мне принесли
письмо. Это был посыльный из отеля в маленькой фуражке,
за письмо он потребовал от меня вознаграждения. Один мой
друг просил сделать ему большое одолжение и зайти в его
отель, находившийся в центре Парижа. Я не принадлежу к
числу тех, что отрицают чудеса, и когда вопрошаю себя, то
готов даже утверждать, что только на них и могу рассчитывать. Пространство плоское и холодное, необработанное и
сухое, пространство возможностей никогда не заманивало
меня, не было целью прогулки.
Судьбоносное письмо был скрытым вызовом, брошенным
мне Парижем — Парижем, который властно взывал ко мне и
который в очередной раз взял себе для этой миссии имя моего друга.
(Продолжение следует.)

[249]
ИЛ 3/2020

Париж исчезающий
[250]
ИЛ 3/2020

Алексис Пирон
Мадам де***. По поводу ее
бюста, выполненного в
мраморе и напоминающего
бюст Авроры
Перевод Михаила Яснова

Вам, в коей тысячи достоинств,
Чья власть куда сильней, чем власть
Монарха, правящего всласть
С поддержкой оловянных воинств;
Вам посвящаю сей букет
Стихов, мне вдохновленных Музой,
Забавных, чтоб не стать обузой,
Но выдумки в которых нет.
Перенестись на пятьшесть тысяч лет отсюда...
Я так всегда мечтал фантазию взнуздать!
Что ожидает нас? Какое в мире чудо?
А ежели беда? Как знать!
Там все изменится, что кажется нетленным, —
Поэту в голову любая блажь придет!
Я вкратце расскажу тот эпизод и тот:
Чем станет наш Париж? Ни мостовым, ни стенам,
Ни окнам, ни дверям там больше места нет,
Покроется земля ковром травы бессменным,
И память о былом исчезнет нам вослед.
Где город?.. Пригород?.. Какая перемена!
Все, что мы видим от Конфлана до Сюрена,
Кустами порастет и превратится в прах.

© Михаил Яснов. Перевод, 2020
Алексис Пирон (Alexis Piron, 1689—1773) — драматург, поэт и юрист.
Перевод A$ Madame de *** au sujet de son buste, exеcutе en marbre, reprеsentant l’Aurore
выполнен по изданию “Petits poftes fran»ais, depuis Malherbe jusqu’` nos
jours”. T. 1. — Paris: Librairie de Firmin Didot Frfres, 1855.

И если восхищаться нам дано
Бессмертной красотой, воссозданной в искусстве,
Три имени сливаются в одно,
Поскольку речь идет о вашем бюсте.

[251]
ИЛ 3/2020

Алексис Пирон. Мадам де ***. По поводу ее бюста, выполненного в мраморе и напоминающего бюст Авроры

Останется одна лишь Сена,
И ежели на берегах
Среди еще живых былой Париж помянут,
Его века древнее станут,
И будет вспоминаться он
Грядущими Фрере с Фурмоном
От нас таким же отдаленным,
Как Рим и даже Вавилон.
Один из тех господ, владельцев зданий
На площади Вандомской, им под стать,
Наследник Бурвале, достойный стать
Вторым из всех его изданий,
Так вот, один из тех господ во времена,
Что я предвижу, на земле пустынной
Воздвигнет особняк, точьвточь старинный
Дворец в садах и рощах Брюнуа.
И выроют с трудом среди пустыни
Большую яму для фундамента, и тут
Наткнутся на руины замка, и найдут
Бюст редкой красоты невиданной богини.
А может, смертной он принадлежал?
Но как над красотой ни охай,
Один ученый сразу же сказал:
“Сей бюст Венеры порожден эпохой
Язычества”. Другой же утверждал,
Что вдохновлен он христианством.
“Я знаю всех святых, — он говорил, — в лицо!”
Он был одним из тех, кто никогда не сдаст вам
Того, на чем стоит, и каждое словцо
Ему казалось непременно
Досадным выпадом врага.
“Ведь это голова Мадлены, —
Твердил он, — чем и дорога!..”
А третий был еще упорней:
На высоте увидев горней,
Как поутру звезда зажглась,
Он тут же обнаружил связь
Ее с богинею, которой
Воздал, назвав ее Авророй...

[252]

Франсуа Бенуа Офман
Исчезнувший Париж

ИЛ 3/2020

Идиллия
Перевод Михаила Яснова

Однажды утром вдоль по Сене
Выгуливал детей папаша Филемон.
И усадив семью под дуб, где больше тени,
Стал размышлять о жизни он.

Париж исчезающий

— О дети милые, взгляните, как спокойно
Течет себе река, играя на ветру.
Она сегодня стать прибежищем достойна
Простосердечью и добру.
На мирных берегах легко и благородно
Проистекает жизнь, и, как святым дарам,
В уединении своем мы ей свободно
Хвалы возносим к небесам.
Молчит отчаянье, неведомое нам,
Зато невинность здесь цветет, как ей угодно.
О лес, священный лес, перед которым взгляд
Колеблется, застыв у входа!
Здесь, кажется, сама природа
Защиты ищет у небесных врат.
И вековечный поиск сходства
С античностью сегодня не в цене,
Однако простота и счастье первородства
Вновь возвращаются ко мне.
Я взглядом внутренним окину
Всю эту мирную картину,
Где зло еще не родилось.
Столетние дубы с могучими плечами,
Ручей, петляющий в оврагах и лучами
Пронизанный насквозь, —
Здесь не найдешь лукавства в женах,

© Михаил Яснов. Перевод, 2020
Франсуа Бенуа Офман (Fran»ois Beno{t Hoffmann, 1760—1828) — поэт, драматург и критик. Перевод Paris dеtruit выполнен по изданию “uvres de F.B.
Hoffmann: Mеlanges”. T. III. — Paris: Imprimerie de Lefebvre, 1831.

Не встретишь злобы у мужей,
Веселье пастухов на пастбищах зеленых
И простодушие детей —
Залог того, что мы живем в стране желанной,
Здесь, на земле обетованной,
К природе с каждым днем все ближе, все тесней...
Как мир меняется! Руками человека
Когдато были здесь дворцы возведены.
Теперь лишь лес стоит — как будто он от века
Так и стоял и видел сны.
В тенистой зелени, дарующей прохладу
И ждущей ветра, чтоб зашелестеть,
Забыв разор и тлен, мы рады
Благодеянье усмотреть.
Вот этот холм с его листвою
И луг, цветущий без затей,
Все было некогда окружено стеною
В пространстве, слишком узком для людей.
О дети милые! Не думайте, что это
Всего лишь россказни забытого поэта.
Хватало здесь всего — и праздности пустой,
И пышной роскоши, и завершу картину,
Сказав, что здесь еще построили плотину
И обуздали нрав речной.
И аркой каменной два берега связали,
Чтобы по ней кареты пролетали,
Покуда робкое весло
С теченьем борется, но справится едва ли,
Глядишь — и унесло!
Здесь узницавода спала в больших канавах;
Листвой осенней забросав их,
И, из ветвей сплетая вязь,
С плакучей ивою к земле склонялся вяз.
Увы, от красоты живой
Ни тени не останется с годами.
Обломки порастут травой.
Могилы порастут цветами.

[253]
ИЛ 3/2020

[254]

Робер Деснос
Тайна Авраама-иудея

ИЛ 3/2020

Перевод и вступление Анастасии Гладощук

Париж исчезающий

Среди текстов, воссоздающих сюрреалистическую топографию Парижа, эссе Робера Десноса “Тайна Авраама-иудея” заслуживает внимания уже по
той причине, что написано оно было в кризисный для группы год — 1929-й,
завершившийся публикацией “Второго манифеста сюрреализма”, в котором
Андре Бретон не только формулирует новые принципы и задачи движения
в ситуации выбора между “марксизмом” и “антимарксизмом”, но и сводит
счеты с теми, кого сам называет “предателями”. Не избежал приговора и
Деснос, хоть и вынес его Бретон, по его собственным словам, “не без некой
грусти” в силу исключительной сюрреалистической одаренности виновника “эпидемии сновидений”. Не удивительно, что вслед за отповедью длиной
в несколько страниц Бретон не преминул отметить в сноске, датированной
13 ноября, удивительное совпадение, очередное свидетельство его с Десносом “телепатической” связи: независимо друг от друга оба они обращаются к загадочной фигуре Авраама-иудея. Эссе Десноса, опубликованное в
пятом, октябрьском, номере знаменитого журнала “Докюман” Жоржа Батая,
ставшего одним из оплотов “отступников”, несет в себе множество элементов той глубинной мифологии, что объединяет сюрреалистов, вопреки всем
их разногласиям: запечатленная на одной из фотографий Брассая башня
Сен-Жак, о которой Бретон будет подробно писать в книге “Безумная любовь”, квартал Сен-Мерри, воспетый Аполлинером, стихи провозвестника
“супернатурализма”, несчастного влюбленного Нерваля, оккультизм и революция, — из которых путем алхимического преображения пространства
возникает новая и древняя, пронизанная магическими соответствиями и
воспоминаниями детства, городская “сюрреальность”, сохранившая память
о великом парижанине Николя Фламеле.

© Gallimard, 1999
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2020
Робер Деснос (Robert Desnos, 1900—1945) — поэт, романист и журналист.
Перевод Le Mystfre d’Abraham Juif выполнен по изданию “uvres”. — Paris:
Gallimard, 1999.

П

Робер Деснос. Тайна Авраама-иудея

О запутанным коридорам истории блуждают фигуры
в масках — легендарные серые кардиналы, что по сей
день оказывают на нас огромное влияние, и сколько
бы мы ни вглядывались, нам никогда не разглядеть их лиц.
[255]
Через триста лет тайна, за плотной завесой которой ИЛ 3/2020
скрылся Лотреамон, станет совсем непроницаемой, а его
день ото дня растущее значение — неизмеримым. Авраамиудей, о котором сегодня пойдет речь, предстает перед нами в
облачении мрака, окутывающем его с головы до ног.
Когда он жил? Загадка.
Кем он был? Загадка.
Где он жил? Загадка.
Загадка — личность, время, место.
Мы знаем о нем только то, что говорит Николя Фламель в
“Объяснении символических фигур, начертанных мной, Николя Фламелем, писарем, на четвертой арке кладбища Невинных”, а сказанное парижским алхимиком сводится к следующему:
...Итак, оставшись без отца и без матери, сделался я, Николя
Фламель, писарем и стал я вести счета, составлять описи, выверять расходы опекунов и их воспитанников, промышляя нашим
писательским ремеслом. О ту пору случилось мне купить за два
флорина большую, весьма старинную на вид позолоченную книгу,
и казалась она необычной, ибо изготовили ее не из бумаги или пергамента, а из тонкой и мягкой древесной коры. Медная обложка,
также весьма тонкая, была сплошь покрыта незнакомыми мне
буквами или символами. И подумал я, что записаны они на греческом или же ином древнем языке, коль скоро прочитать я их не
мог, ибо не походили они ни на латинские, ни на галльские письмена. Что до содержания книги, то на ее лубяных листах были
красиво и аккуратно, в высшей степени искусно, при помощи железной иглы и красок, начертаны латинские символы. Всего таких листов было три раза по семь, и все они были пронумерованы
сверху, за исключением седьмых, на которых не было никаких надписей, а вместо них на первой седьмой был изображен жезл, оплетенный пожирающими друг друга змеями, на второй седьмой —
змея, распятая на кресте, на третьей седьмой — пустыня, посреди которой пробивалось несколько красивых источников, а между ними то тут, то там мелькали змеи. На титульном листе
было выведено крупными золотыми буквами:
“Авраам-иудей, князь, священник, левит, астролог и философ, приветствует иудейский народ, рассеянный гневом Божиим среди галлов”.
Все оставшееся пространство листа занимали страшные ругательства и проклятия (среди которых часто повторялось слово

[256]

Париж исчезающий

ИЛ 3/2020

“Маранатха”), обращенные против всякого, кто, не будучи священнослужителем или книжником, осмелится заглянуть в книгу.
Затем Николя Фламель довольно подробно описывает как
сами фигуры, так и свои попытки их понять. Найденный текст
стал для него откровением в той мере, в какой обратил его к алхимии, однако вопрос, с какого вещества надлежит начать...
поиски философского камня, остался непроясненным. По вине некоего мэтра Ансельма он потерял без малого двадцать
один год, руководствуясь его неверными объяснениями!
В отчаянии Фламель дал обет совершить паломничество в
СантьягодеКомпостела, заручившись согласием своей жены, скромной и скрытной Пернель, — в отчаянии, но также и
в надежде найти помощь в лице какого-либо иудея в одной из испанских синагог. Тут уже запахло костром инквизиции: по
всей видимости, паломничество нашего алхимика было лишь
предлогом для столь долгого странствия.
Итак, — продолжает он, — взяв с собой список (с фигур) и
посох, облачился я в плащ в той самой арке на кладбище Невинных, где мною были начертаны символические фигуры, там же
по обе стороны стены изобразил я процессию, в коей запечатлены все цвета камня в порядке их появления1... дошел я до Монжуа, а затем и до Сантьяго, где благоговейно исполнил свой обет.
На обратном пути, в Леоне, повстречался мне один булонский
купец, и представил он меня местному врачу — еврею по крови,
христианину по вере, — слывшему знатоком высоких наук, коего
звали мэтр Канчес. Стоило мне показать ему фигуры, как он, не
скрывая изумления и радости, принялся нетерпеливо расспрашивать меня о судьбе книги, из коей они были взяты. Поскольку
обратился он ко мне на латыни, отвечал я ему также на латыни, что книгу ждет, смею надеяться, самая счастливая судьба,
если кто-нибудь сумеет прочитать сию тайнопись. В порыве радости он тотчас разъяснил мне первые знаки. Дабы не быть
многословным, скажу лишь, что он остался весьма доволен тем,
что книга обнаружилась, а я — тем, что мне удалось о ней узнать. (С его слов, рассказы о ней передавались из уст в уста на
протяжении многих лет, хоть все уже давно свыклись с мыслью,
что книга исчезла без следа)...

1. В данном месте у Десноса явно пропущен фрагмент фразы. Цитата выверена по одному из современных изданий текста Фламеля: Flamel N. Le Livre
des figures hiеroglyphiques suivi d’—uvres diverses / Prеsentation et introduction de Renе Alleau. P.: Denohl, 1970. P. 83.: “...взяв с собой список, отправился я
в путь с посохом в руке и плащом на плечах — таким вы можете увидеть меня снаружи той самой арки на кладбище Невинных, где я начертал символические фигуры…” (Здесь и далее — прим. перев.)

1. Суфлеры — лжеалхимики, обращавшиеся к поискам философского камня
из корыстных побуждений. Эти мошенники и шарлатаны, не посвященные
в тайну Великого Творения (Grand uvre), пытались изготовить золото из
любых, самых неблагородных материалов.

Робер Деснос. Тайна Авраама-иудея

Итак, два новых друга пускаются в обратный путь во Францию вместе. Ученый иудей умирает в Орлеане (причиной смерти могло быть отравление, так как, по свидетельству Фламеля,
у его спутника началась сильная рвота), где он и был похоронен
[257]
в церкви Святого Креста. Однако паломник успел получить ИЛ 3/2020
нужные сведения: в понедельник 17 января 1382 года Фламель
и жена его Пернель превращают полливра ртути в чистое серебро, а 25 апреля, в пять часов вечера, из равного количества
ртути (вероятно, философской) они получают “почти столько
же чистого золота, несомненно, лучшего качества, чем обычное, более мягкого и ковкого”. Как видим, из этого рассказа мы не можем
сделать ни положительных, ни отрицательных выводов о существовании Авраамаиудея. Имеется ли в виду великий библейский Авраам, чье имя стало нарицательным, или же некий алхимикиудей, живший в более позднее время? Вопрос
неразрешим: книга Авраамаиудея исчезла вновь.
Фигуры, перенесенные стараниями Николя Фламеля на
стену кладбища Невинных, где их можно было увидеть
вплоть до начала XIX века, притягивали к себе алхимиков; теперь память о них хранят гравюры.
Эти изображения, несущие на себе печать гения, в полной
мере передают содержание трактата о философском камне. С
их помощью алхимики продолжали вести свои изыскания на
протяжении веков. Они же вводили в искушение “суфлеров”1 — трудно поверить в то, что у стен кладбища отцы современной химии оказывались по воле одного только случая.
Не является ли улица СенМартен фрагментом великой
дороги, что ведет вдоль Млечного пути из Фландрии в Компостелу? В двух шагах от нее, на улице Писарей, располагался
дом Фламеля, на месте которого, недалеко от башни
СенЖакляБушри, были проложены улицы Фламель и Пернель, а они, в свою очередь, также причастны великой дороге, что проходит близ огромного алхимического сооружения, коим является собор Парижской Богоматери.
Отрадно представлять себе, как по этим зачумленным переулкам, зажатым между рядами ветхих домов, блуждают мятежные отголоски прошлого, единственные в своем роде призраки. Кровавая тень Льябёфа не дает покоя улице ОбрилеБуше;
Николя Фламель с женой обходят по ночам странный двор,
где нимфы Жана Гужона купаются в искусственных водопадах,

[258]

Париж исчезающий

ИЛ 3/2020

низвергающихся на жирную землю бывшего кладбища. В то
время как истинный наследник учения, искуснейший алхимик
слова, обладатель философского камня поэзии — Жерар де
Нерваль, чьи сонеты о химерах являются, быть может, совершеннейшими образцами оккультной поэзии, прогуливается от
дома, где он родился, к месту, где он окончил свои дни, и его
тело — знаменательное соответствие — повисло в той точке
пространства на улице Старого Фонаря, что сейчас занимает
будка суфлера в театре Сары Бернар.
Нет, я не считаю результатом слепой игры случая, если только не признать за случаем высшей силы, то обстоятельство, что
на столь малом участке пространства, на пути СантьягодеКомпостела, могли встретиться Авраамиудей, Николя Фламель, мадам Пернель, нимфы Жана Гужона, Жерар де Нерваль и Льябёф. Только пожив некоторое время в этом квартале Парижа,
начинаешь чувствовать сернистый запах колдовства, поднимающийся от грязных сточных канав на его улицах. Я прожил
здесь десять лет в пору раннего детства и отрочества в доме на
пересечении СенМартен и улицы Менял. С высокого балкона я
мог наблюдать за тем, как из года в год за неделю до Пасхи странные люди закрывали зеленой тканью стеклянные купола одного
из приделов СенМерри, так что они становились похожи на
бугристый бильярдный стол. Многочисленные запахи, переполнявшие аптеки на улице Менял, куда ближе к ночи приходят
игривые тени, до сих пор смешиваются в моей памяти с не поддающимся описанию ароматом прожаренных зерен, доносившимся из кофейной лавки. Играя на площади у подножия башни СенЖак, я видел, как с ее вершины спускаются три рябых
дракона и сам святой Иаков. Я проходил по улице ОбрилеБуше
в тот самый день, когда Льябёф вписал свое имя крупными красными буквами в память потомков: в прокуренных кабаках за столами из белого дерева попрежнему сидят, не меняя поз, мрачные люди. Когда я учился читать по страницам “Отверженных”,
я разбирал по слогам сам квартал, стараясь отыскать на стенах
улиц Клуатр СенМерри и ЖюжКонсюль следы знаменитого
восстания. Я рассматривал серебряную посуду в витринах магазина “Золотой сноп”, запечатленного на той самой фотографии, которая должна будет впоследствии так меня взволновать:
дни Коммуны, все здание изрешечено версальскими пулями,
ставни держатся на одной петле, подвальные решетки сорваны.
Да, призраки существуют. Все перечисленные здесь герои
почтили меня своим присутствием задолго до того, как мне
стали известны их имена. Они были частью моей мифологии — я всегда жил с этой мыслью, так что стоило мне о них
услышать, как я в тот же миг осознал: мы знакомы уже много

лет. Таков тот магический пейзаж, по направлению к которому мы шли на протяжении этих строк: я, мой читатель, мое
перо и мое воображение — мы шли друг за другом до тех пор,
пока не оказались на магической площади Невинных, около
[259]
четырех утра, зимой, когда при свете фонарей яркими пятна- ИЛ 3/2020
ми горят пирамидки репы и моркови — белый и красный в оправе самого чистого зеленого на черном блестящем асфальте.
Таким образом, мы получаем три цвета философского камня, “адский пламень” Авраамаиудея: черный лев1 разлагающегося золота, красный лев бродильного фермента, белый лев, на
спине которого — в соответствии с одной из фигур книги — восседает король, торжествующий над смертью, — истинная кульминация творения в аллегорическом пламени листвы.
Неужели кладбище Невинных разорено навеки и ничто
не поднимет окружавших его стен?2 Прервут ли нимфы свое
вечное купание, прежде чем разрушится памятник, создатель
которого, сам того не подозревая, сообщил форму принципам тайного учения? Неужели врата собора Парижской Богоматери, лишившись чеканных украшений беса Бискорне, никогда не пропустят лучей науки жизни, высшей науки,
неужели на них наложена печать ошибки, ложного толкования символов и божеств, темнейшей ночи? Смогут ли когданибудь алхимический солнечный дракон и его лунная супруга вернуть призракам моего детства места, освященные их
снами, их трудами, их открытиями, их озарениями?..
1929

1. В алхимии лев — знак серы.
2. Кладбище было закрыто в 1780 году: окружавшая некрополь стена разрушена, часть останков перезахоронена в парижских катакомбах. Позже на
месте кладбища разместился рынок.

[260]
ИЛ 3/2020

Жак Реда
Неприметная поступь
еретика
Из книги Руины Парижа
Перевод Екатерины Каневской

В

Париж исчезающий

ЕЧЕРОМ, часам к шести, зимой мне нравится идти по
проспекту вниз, по левой стороне, через парковое пространство; я задеваю стулья, мелкие кустарники, потому что от неба, необъяснимого, как приближающаяся любовь, глаз не оторвать. Его уже почти угасший цвет не
поддается определению: очень темная бирюза, насыщенный
сгусток света, ускользающий из видимого мира и становящийся жгучеледяным в душе, которую он заполняет. По водоемам пробегают без малейшего шума вереницы облаков, без
малейшего шума. Молния была бы менее неожиданной, чем
этот взрыв тишины, которому теперь нет конца.
Впрочем, грозовые всполохи встряхивают киоски, как
тесто для выпечки, а чуть поодаль сосредотачивается театр,
подобно пороховой бочке, готовой взорваться.
Повсюду любовь со своей истонченностью и дрожью раскаленной жаровни, повсюду ветви, чтобы славить этот подспудный огонь, глухое пылание ночи.
Эта темнота, срываясь купами с поющей массы деревьев,
хочет там затеряться, но натыкается на самые тонкие собственные верхушки и на высоком изломе замирает. У меня в голове тот же голос и та же монотонная толща.
Ведь случается так, что неотступная жажда превращений
овладевает нами: от того, что созерцаем этот спектакль, проходим совсем близко, входим в слепую сияющую материю.
Будто бы человек, замирая на мгновенье, стоя на обеих ногах, глядя в небо, не преодолевал бы непобедимого обволакивания звезд. Именно в такой момент я спотыкаюсь на краю
лужайки, попадаюсь в полукружья ограждений. С грехом по© Gallimard, 1993
© Екатерина Каневская. Перевод, вступление, 2020
Жак Реда (Jacques Rеda, р.1929) — поэт, меломан, любитель и знаток джаза.
Перевод Le pied furtif de l’hеrеtique выполнен по изданию “Les ruines de
Paris”. — Paris: Gallimard, 1993.

Жак Реда. Неприметная поступь еретика

полам я добираюсь до площади Согласия. Все пространство
вокруг внезапно становится морским. Даже при малом ветре
чувствуется дыхание снастей. А около колонн, под балюстрадами, где несут караул львы, поднимаются, покачиваясь, ко[261]
рабли с замками Лоррена, у которых дерево кормы и мачты, ИЛ 3/2020
и снасти, и паруса свистят и потрескивают, разрывая дымящийся стяг, который беспрерывно расправляется вновь над
городом. Я иду тогда как бы берегом, вдоль пляжа, через заливные луга. И, вероятно, именно нерешительность вечера
открывает мне этот простор, впрочем, всегда всетаки примешивающийся к камням и грохоту Парижа. Ведь среди бела
дня, особенно в неприручаемые месяцы (февраль, март, ноябрь), когда воздух бледнеет, как на комках ланд и болот, улицы углубляются в отсветы песчаного лимана: на каждом шагу
будет просвечивать этот отблеск жемчуга среди дюн, а сердце
бьется, и целые леса, идущие на новые пастбища, стоят на перекрестках, а потом скрываются прыжком единорога. На
всех памятниках до сих пор лежит изначальная, но трогательная дикость. Укрывшись в небе, которое попрежнему остается самым чутким на этой земле, она приводит в волнение всё,
вплоть до мрамора, не знающего ни течения времени, ни времен года. Ослепленный угол врывается тогда форштевнем в
этот поток метаморфоз, сминая и вознося перед собой дворцы в великолепии первозданности. Взлетают упряжки из позеленевшей бронзы; чувствуются затерянные между двух допотопных зыбей, пробегающих по папоротникам, века,
ставшие жертвой собственной хрупкости, и надежда человечества, распахнувшая изумленные глаза на собственное одиночество. И вот уже действительно стемнело. Английская
книжная лавочка только что погасила свои окна в аркадах.
Как утонувшее в бархате, взлетает еще одно восклицание: My
Lord! — и всё, потом ничто между страниц, плотно захлопнутых над преступлениями, холмами и соловьями в порхании
гласных, не шевелится больше. Пустынный и иссушенный
парк размышляет внизу аллеи, спускающейся уступами: она
не менее пуста под старым золотом с оттенком свинца, отражающимся от фонарей на фасадах, она идет прямо, как звук
странной фанфары Разума, фанатично относящейся к законам о несгибаемой несходимости параллелей и абстрактной
злобе бесконечности. Всего несколько ступеней — и земля, к
счастью, начинается снова: однородная, смиренная земля,
очень твердая, жесткая, на ней дети, таща тяжелые парковые
кресла, дрожащие и подпрыгивающие у них в руках, выводят
петли узкоколеек. Некоторые рощицы так и стоят, лишенные зелени, потому что буковые деревья забирают себе все

[262]
ИЛ 3/2020

жизненные силы, доступные в глубинах земли. Но может показаться, что деревья здесь стоят, как мебель, держась вертикально только за счет собственного размера и веса. Нагромождение камней, трамбование, непрерывное шарканье
подметок под этими ногами мастодонтов объясняют не все.
По этим довольно обширным пространствам вот уже долгие
месяцы проходила лишь неприметная поступь еретика, но
трава, вечно такая внезапная, даже на колокольнях упорствует в своем отказе. Весной, однажды утром, кажется, увидишь
будто цветение мха, оно улетучивается к полудню. Следовательно, приходится предположить намерение остаться бедным и чистым, но чистотой, не оправданной соображениями
гигиены, — условной. И все же вся эта суровость находит себе
возмещение ущерба там, в вышине, когда серое нахмуренное
между ветвей мечтает всеми оттенками, а этот мелкий чернильный лес питает духовное пламя, первозданное, нетронутое апокалиптическими парами огромного котла. Никого.

Париж подземный

Эдгар Кине
Пантеон
Перевод Ирины Дмоховской

I

Ж

ИЛА в 450 году в Нантерре близ Парижа пастушкапророчица. При вторжении гуннов она заявила,
что варвары не войдут в Париж. Местные жители,
не видя у нее никакого оружия, кроме пастушеского посоха,
сочли, что их предали, и хотели побить девушку камнями. Но
ее предсказание сбылось, посох оказался сильнее молота Аттилы, и парижане объявили пастушку своей святой покровительницей. Эту первую Жанну д’Арк, избежавшую костра,
звали Женевьевой.
Такова легенда, которую в середине восемнадцатого века
архитектору Суффло предстояло одеть камнем. Первый камень заложил Людовик XV в 1764 году всего через несколько
дней после смерти мадам де Помпадур. Но какая связь между
пятым веком и восемнадцатым, между Аттилой и Людовиком
XV, между святой Женевьевой и мадам де Помпадур, между
парижанами времен короля Хильперика и времен энциклопедистов? Как совместить их? Был ли это один и тот же народ,
одна и та же вера? Каким чудом найти в рамках искусства форму настолько всеобъемлющую, пространство настолько обширное, чтобы соединить в одном здании крайности разных
эпох, варварство и утонченную цивилизацию, гуннов и энциклопедистов, легковерие и скептицизм, легенду и философию?
Может ли архитектура выразить одновременно детство народа и его зрелость?
Такова была задача, когда дух восемнадцатого века выставил на конкурс проект церкви, посвященной пастушке эпохи

© Ирина Дмоховская. Перевод, 2020
Эдгар Кине (Edgar Quinet, 1803—1875) — историк, писатель и политический деятель. Перевод выполнен по изданию “Le Panthеon vu par Edgar
Quinet”. — Paris: Scala, 2016.

[263]
ИЛ 3/2020

[264]

Париж подземный

ИЛ 3/2020

Меровингов. Уже в первоначальном замысле имелась идея
величия. Проблема почти неразрешимая сама по себе оказалась еще более неразрешимой в конце царствования Людовика XV.
Архитектора Суффло отдаленное прошлое ничуть не интересовало. Как все его современники, он исходил лишь из
отвлеченных идей. Он словно бы забыл об исторических деталях; святая и покровительница, в честь которой воздвигнута церковь, в его творении практически отсутствует. Поэтому
при первом знакомстве этот памятник и не затрагивает душу:
он не связан ни с каким прошлым, он нисколько не напоминает о старой Франции.
Суффло строил свое здание не на фундаменте легенды.
Его не интересовали средневековые уставы и летописи, он
жил в эпоху света, его современниками были Монтескье, Руссо, Бюффон, Вольтер — эти четыре столпа века Просвещения. Мысль этих людей проникает в здание Суффло повсюду.
Не ищите там нарочитых сумерек готических сводов. Везде
вы встретите лишь пытливость разума. Весь памятник наполнен светом восемнадцатого века. Свет струится вдоль колонн, поднимается выше, искрится под куполом. Упорный
луч просвещенного духа сопровождает вас до могил. Основная черта этого здания — оно сооружено из света. И где же тут
алтарь тайны? Я не вижу для него места.
Архитектор не заботился об условностях и требованиях
культа. Он хотел соперничать, но не в вере и не с прошедшими веками, а в смелости — с новым временем. Не забудем, что
образ купола парижского Пантеона возник у Суффло в Риме
перед куполом, возведенным Микеланджело. Как, состязаться с Микеланджело? Да. С тех пор как купол собора Святого
Петра поднялся над горизонтом, каждый архитектор стремился воздвигнуть столь же высокий собор, чтобы он мог
вместить в себя все богатство мысли столетия. Весь пятнадцатый век воплотился во флорентийском соборе СантаМариядельФьоре, шестнадцатый — в соборе Святого Петра, а
позже вся Англия в лондонском соборе Святого Павла. Суффло тоже хотел создать подобное пристанище для идей своего столетия.
Суффло отважился и на большее. И у Микеланджело, и у
итальянца Филиппо Брунеллески, и у англичанина Кристофера Рэна дерзкий купол опирается на солидное основание. Суффло со смелостью или легкостью, свойственной тому времени,
решил, что его купол удержат всего четыре колонны. Говорят,
они стали гнуться, им не хватило силы. Пришлось им помочь,
укрепить при помощи тяжелых столбов. Здание устояло и

Эдгар Кине. Пантеон

попрежнему держится: вторая его отличительная черта — смелость. Добавим: смелость в высшей степени уместная.
Если бы архитектор помнил о святой Женевьеве, он, возможно, сохранил бы чтото от смирения древних романских
[265]
церквей. От папертей старых базилик. От скромных роман- ИЛ 3/2020
ских куполов, еще близких к земле и лишь пытающихся подняться, — тех куполов, что предшествовали возведению величественного парижского свода.
Я, со своей стороны, хотел бы видеть среди настенных
изображений посох и веретено святой Женевьевы в сочетании с молотом Аттилы. Но нет! С первых шагов вас окружает
коринфское великолепие.
Взгляните на эту колоннаду. Похожа она на порог пастушьего жилища? Что делать пастушке у подножия этих горделивых колонн? Если бы она еще могла спрятаться в одной
из выемок, как в дупле старого дерева! Нужен ли этот великолепный портал, чтобы прясть нить судеб Франции? Как совместить со всем этим овчарню и хижину? Зачем пастушке
эта возносящаяся к небу колоннада? Разве пристало этим сводам выслушивать пастушьи гимны? Под ними должны бы звучать последние элегии какогонибудь Тиртея или слова какойнибудь “Марсельезы”.
Нет, это не дом пастушки. Что же сделал архитектор? В
честь какого бога воздвиг он эти колонны и этот купол? Что
это — храм Природы, Науки, Духа? Во Франции Старого порядка на этот вопрос не мог ответить никто. Монумент, созданный в память святой Женевьевы, оставался загадкой, которую не мог разрешить сам архитектор, да и никто другой
не умел сказать, какому богу посвящен этот новый алтарь. Некоторое время еще спорили относительно необычного вида
купола, потом и вовсе замолчали. Восемнадцатый век подходил к концу, и самый важный его памятник, выпадая из традиции, остался чуждым старой Франции: она проходила у его
подножия, не глядя на него и не понимая его. Его название не
связано ни с одним из деяний монархии. Возвышающийся
над Парижем, высланный далеко в предместье, он казался
храмом, затерянным в пустыне.
Кому же открылся смысл этой каменой загадки? Кто дал
ей подлинное имя? Французская революция. Для этого понадобилась смерть Мирабо. Нужно было отыскать пристанище
для еще теплых останков великого оратора, и 4 апреля 1791
года Учредительное собрание, воодушевившись единым порывом, нашло его на холме Святой Женевьевы; убежденность героического духа открыла суть этой церкви как храма
славы. Энтузиазм оказался важнее правил искусства. Собра-

[266]

Париж подземный

ИЛ 3/2020

ние увидело то, что ускользнуло от внимания самого архитектора: в сущности он заранее создал убежище для великих
мертвецов, убежище, призванное напомнить о божестве доселе неизвестном — Свободе. В порыве гражданственности
Учредительное собрание дало имя памятнику, и он впервые
приобрел душу и смысл. Это имя — Пантеон.
Теперь, когда церковь стала знаменитым храмом, все изменилось. Стало ясно, почему это просторное и пустое помещение так напоминает форум. Народ будет собираться здесь,
чтобы вынести свое суждение о покойниках. Вот почему эти
великолепные колонны столь высоки, а купол возносится, как
корона на голове Парижа. Храм символизирует прославление
не пастушки, но Франции, МатериРодины и ее великих граждан. То, что осуждалось как роскошь, неуместная для нантерской прорицательницы, оказалось необходимым для увековечения памяти тех, кто достоин славы. Чтобы прославить
граждан, которым земная родина воздает земные почести,
требовались самые высокие колонны, самые горделивые капители, самые богатые гирлянды. Недостатки церкви превратились в достоинства Пантеона. Чтобы завладеть им, туда внесли Мирабо. Он был первым насельником этого дворца
человеческой славы. И каждый в тот момент думал, что могущественный гражданин обрел здесь вечный покой и отныне
стал бессмертным навеки. С какими восклицаниями провожали его в последний путь! Словно за его гробом шла вся нация!
Мирабо “открыл” Пантеон. Пусть же покоится в мире, веря в
завоеванную свободу и память будущих поколений. Весь народ
будет почитать его прах.
Так Франция видела в то время свое будущее. Когда Учредительное собрание бросало последний венок на гроб Мирабо,
она верила, что за ним последует длинная череда других, пока
еще не известных, великих граждан. Она воображала, что самой благородной честолюбивой мечтой грядущих поколений
будет удостоиться места в этих катакомбах новой Франции. Каждый тогда готов был с радостью умереть за родину. Что может быть прекраснее, чем оказаться после смерти в подобном
великолепном здании; сама смерть представлялась тогда героической, спокойной, украшенной гирляндами и благословениями окружающих. Этот дух, этот порыв к героическому будущему Учредительное собрание выразило в словах:
Великим людям благодарное отечество.
Иллюзия, несбыточная мечта, я знаю, просуществовавшая
всего день, но именно она ярче всего свидетельствует о подъ-

еме духа, царившем в эти первые часы возрождения Франции. Казалось бы, так просто представить себе блистательных потомков, которые, безусловно, появятся в грядущем и
будут оспаривать честь нахождения в этом храме.
[267]
В ту пору сердца были еще так далеки от увядания! Никто ИЛ 3/2020
не сомневался в героизме будущих поколений. Лучшей наградой считалось достойное место погребения. Великие эпохи с
легкостью верят в существование великих людей. Заброшенным могилам королей в базилике СенДени противопоставлялась усыпальница великих граждан.
Пантеон возвышался над Парижем, лежащим у его подножия, и являл собой для народа постоянное великолепное зрелище. Это не ускользнуло от внимания революционных деятелей. Использовать Пантеон в своих целях не означало для
них поддаться политическому тщеславию. Монумент должен
был послужить воспитанию нации — на примере ее прославленных покойников. Все жители города будут помнить о знаменитых могилах, заключающих в себе вечно живую душу
Франции. Мертвые найдут свою награду, а живые — свою дорогу в будущее. На входе в Революцию воздвигся огромный
блистающий маяк смерти — воздвигся, чтобы осветить путь в
грядущее. Последнее пристанище великих людей станет для
населения, кишащего у их ног, символом одобрения, надежды, а если надо, и упрека. <...>

Кого Учредительное собрание выбрало для Пантеона после
Мирабо? Кому из представителей Старого порядка предстояло составить ему компанию? Своим решением Собрание
должно было окончательно определить предназначение здания. Кого собрание захочет отличить — политиков, попирающих справедливость и проливающих кровь? Тиранических
гениев? Или вознамерится прославить всемогущество оружия? Кто найдет пристанище под этими сводами — Ришелье,
Тюренн, Конде, Карл Великий? Нет. Сначала это Вольтер, затем Руссо. Сияние Просвещения — вот что должно определять характер Пантеона, и ничто уже не сможет этого изменить.
10 июля 1791 года останки Вольтера, покоившиеся на отдаленном деревенском кладбище, перевозят в Париж. Поистине дух восемнадцатого века и современной цивилизации
наконец овладевает своим храмом. Гроб с прахом перевозится в античной колеснице на бронзовых колесах, ее тянут белые лошади. Правят колесницей люди в древнеримских оде-

Эдгар Кине. Пантеон

III

[268]

Париж подземный

ИЛ 3/2020

ждах. Попытка отвлечься от бушующих повсюду страстей?
Как это не похоже на трагическую простоту кортежа, сопровождавшего Мирабо! Все помнят о бегстве короля и его жалком возвращении из Варенна. Через три дня — праздник Федерации, годовщина 14 июля. Среди этих волнений Париж
отводит себе день радостной безмятежности, следя за Апофеозом Вольтера1. Кортеж останавливается на площади Бастилии, гроб и статую Вольтера водружают на развалины тюрьмы. Кажется, весь город хочет сказать: “Посмотри, как мы за
тебя отомстили!” Единственный в своем роде момент, когда
Революцию, умиротворенную и доверчивую, осветила улыбка Вольтера. Здравый смысл, разум, справедливость, умеренность в торжестве стали, казалось, уделом всех. Под взглядом
Вольтера на один день рассеялись сомнения, тревоги, гнев,
даже ужасы. Все были уверены в победе — ведь на их стороне
такой заложник истины и бессмертия!
Совсем иной была судьба праха Руссо. Он прибыл в Пантеон лишь 11 октября 1794 года. Но за это время все переменилось. Минувшие три года включили в себя целый век. Под
сводами Пантеона появились останки Марата; они прогнали
прах Мирабо, посмертно уличенного в сговоре с королевским двором.
Теперь появление праха Руссо выглядело как ритуал очищения после осквернений. Но как люди были далеки от наивной веры прежних лет! Что если в смерти таится некая
страшная тайна, которая может испортить торжество? Но сомневаться в Руссо и Вольтере! После грозы они остались на
месте, примирившиеся, бессмертные хранители Революции.
Одни после всех волнений, но их двоих было достаточно,
чтобы заполнить Пантеон. Кто мог бы изгнать их оттуда?
Революция кончилась (по крайней мере, так считалось),
но никто не потребовал ни для одного из вождей места в ее
храме. И уж тем более не было речи о том, чтобы отправить
туда и устроить на одном каменном ложе руководителей разных партий. Как будто боялись, что покойники воскреснут и
снова начнут бороться друг с другом. Революция воздвигла
памятник великим людям, но заполнить его предоставила будущему. Этот памятник как бы не был завершен, он символизировал отдаленную надежду, грядущее счастье или, скорее,
гражданскую религию, призванную увенчать общественную
жизнь.

1. Намек на эстамп “Апофеоз Вольтера”, появившийся в 1782 г. (Здесь и далее –
прим. перев.)

1. ЛуиЛазар Ош (1768—1797), ЖанБатист Клебер (1753—1800), ФрансуаСеверен МарсоДегравье (1769—1796), Бартелеми Жубер (1769—1799) —
известные полководцы. Прах МарсоДегравье был захоронен в Пантеоне в
1889 г.

Эдгар Кине. Пантеон

Монумент, подобный двуликому Янусу, — одна его сторона
повернута к прошлому, другая к будущему. В связи с идейными
течениями времени он все время меняет название — то церковь, то храм, то Святая Женевьева, то Пантеон. Он один мог
[269]
бы свидетельствовать о поражении или победе Революции.
ИЛ 3/2020
Первая империя, казалось, забыла о Пантеоне, но вдруг
Наполеон распорядился похоронить там одного из своих самых храбрых генералов, Ланна. Если бы спросили народ, в
соседи Ланну, наверно, предложили бы Оша, Клебера, Марсо, Жубера1. Но Ланн остался один — явно не на месте в этой
гавани мира. Да и чего стоили похоронные почести, зависящие лишь от милости и дружеского отношения государя? В
обиталище Вольтера и Руссо появились никому не известные
сановники, от чего оно вскоре лишилось своего ореола. Имя
сохранилось, но идея исчезла. Это больше не была ни Святая
Женевьева, ни Пантеон, но нечто без души, без смысла, пустая могила мертвой революции.
Реставрации и этого показалось мало, но здесь, как и во
всем прочем, ее ненависть привела к обратному результату.
Пантеону было возвращено старое название, но именно это
напомнило о его политическом и общественном значении.
Население, чувствительное к словам, начало привязываться
к этим камням, — ведь их пытались отнять. Реставрация,
уничтожив надпись “Великим людям...”, казалось, хотела лишить народ надежды. Между тем Реставрация могла бы обратить эти слова себе на пользу, но нет, она сделала все, чтобы
они обернулись против нее. С какой яростью она приближала собственный конец!
Реставрация посмела вскрыть гробы Вольтера и Руссо, извлекла останки и, засунув их в мешки, выбросила в сточную канаву гдето возле Сены. Наказание за разгром королевских могил в базилике СенДени. А если бы осквернителей поймали
на месте преступления? Но весьма благоразумно (кто бы мог
подумать!) они предпочли совершить свое черное дело под
прикрытием черной ночи. Секрет этой тайной победы над
костями мертвецов сохранялся так тщательно, что выявился
лишь недавно — при обычном для нашего времени равнодушии. Тридцать лет люди приходили на пустые могилы. Этот
секрет, этот страх, это молчание, эта ночь — наше единствен-

ное оправдание. По крайней мере, вы не можете обвинить нас
в том, что мы добровольно и сознательно развеяли по ветру
прах наших великих людей, равно как и их идеи.

[270]
ИЛ 3/2020

IV

Париж подземный

<...> Тщеславный проект обожествления человечества. Оно
над этим смеется. Кто потребует тишины и почитания мертвых, если мертвых нет. Пустые могилы примут за обычный
музей.
Таково основное возражение. На него ответит только будущее. Больше мне на эту тему сказать нечего. Хочу напомнить о
другом. Самый главный Пантеон, воплощающий мораль, совесть, идеальную родину, политическую свободу, должен находиться в сердце и в доме каждого человека. Его колонны будут живыми, они вознесутся до неба без
всякой помощи укрепляющих
столбов.
Пока этого здания не
существует в душе каждого француза, нечего и думать о создании общего дома гражданской славы и
бессмертия. Пока люди уверены, что право на стороне сильного, никакой Пантеон
невозможен. Он останется пустым, даже
если до крыши заполнить его мраморными фигурами. Какой
толк каменным людям от других каменных людей? А покойники терпеливы;
пусть подождут.

Вальтер Беньямин
Античный Париж,
катакомбы, разрушения,
гибель Парижа
Из подготовительных материалов к Passagenwerk
Перевод с немецкого и французского Екатерины Дмитриевой

В

Греции места, ведущие в подземный мир, обозначали
специально. Наше пробужденное сознание и есть та территория, на невидимых точках которой становится возможным спуск в подземный мир с его невероятными урочищами, наполненными снами. Каждый день, ничего не подозревая,
мы проходим мимо них, но стоит только сну охватить нас, как
мы начинаем быстрыми движениями нащупывать их руками и
теряться в их темных переходах. Городской лабиринт домов
при свете дня напоминает сознание; пассажи (а именно так зовутся галереи, возвращающие нас в прошлое своего существования) в дневное время незаметно перетекают в улицы. Ночью
же, под темными массивами домов, их плотная тьма устрашающе выступает наружу, и поздний прохожий торопливо проходит мимо, если только не удается его уговорить совершить путешествие по узкому проулку.
Но есть и другая система галерей, которые тянутся по подземному Парижу — это метро, где вечером зажигаются красные огни, — то суть имена, указующие путь в аид. Комбо —
Елисейские поля — Георг V — Этьен Марсель — Сольферино —
Инвалиды — Вожирар сбросили с себя постыдные этикетки
1
rue и plаce и предстают здесь в озаренной молниями, пронизанной свистками поездов тьме как бесформенные боги клоаки, феи подземелий. Этот лабиринт скрывает в своем чреве
не одного, но дюжину слепых, взбешенных быков, в чьи глот-

Публикуется с любезного разрешения издательства Surkamp.
© Екатерина Дмитриева. Перевод, 2020
Вальтер Беньямин (Walter Benjamin, 1892—1940) — немецкий философ, литературный критик, эссеист и переводчик. Перевод Antikisches Paris, Katakomben,
dеmolitions, Untergang von Paris выполнен по изданию “Gesammelte Schriften”.
Bd. V. 1. — Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1982.
1. Улица, площадь (фр.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[271]
ИЛ 3/2020

[272]

Париж подземный

ИЛ 3/2020

ки вынуждены бросать ежегодно не одну фиванскую деву,
но — ежеутренне — тысячи бескровных лотошниц и невыспавшихся дельцов.
Названия улиц. Здесь внизу ничего не остается от родственного наложения друг на друга названий, образующих наземную языковую сетку города. Здесь каждый сам по себе,
пекло тоже имеет свой придворный штат, Амер — Пикон —
Дюбоне1 есть стражи, стоящие у его порога.
Париж стоит на системе пещер, из которых раздается дребезжащий шум метро и железной дороги и в которой каждый
проезжающий омнибус, каждый грузовик пробуждают долго не
стихающее эхо. Эта огромная высокотехническая система улиц
и труб перекрещивается с древними сводами, известняковыми
разломами, гротами, катакомбами, которые прорастали здесь
начиная с раннего Средневековья. Еще сегодня можно за два
франка купить билет, позволяющий посетить ночной Париж,
значительно более дешевый и безопасный, чем наземный мир.
В Средние века на это смотрели иначе. Мы знаем из источников, что некоторые умные люди готовы были порой за высокую
плату и обет молчания показать своим согражданам дьявола во
всем его адском обличии. Подобный финансовый трюк был
чреват гораздо меньшим риском для мошенников, нежели для
беспокойных, вороватых посетителей. И должна ли была церковь видеть в этом мнимом явлении дьявола почти что богохульство? Но и в остальном этот подземный город для тех, кто
его хорошо знал, представлял осязаемую пользу. Ведь его улицы прорезали огромные таможенные стены, которыми откупщики обеспечивали себе право облагать налогом въезд в город.
Контрабандные дела в шестнадцатом и семнадцатом веках по
большей части также вершились под землей. Мы знаем также,
что во времена массовых волнений очень быстро начинали
циркулировать страшные слухи о катакомбах, распространению которых содействовали пророки и прорицательницы, по
должности своей всегда за подобную информацию отвечавшие.
После бегства Людовика XVI, на следующий же день революционное правительство стало распространять листовки, в которых предписывался тщательнейший обыск потайных ходов. А
несколько лет спустя в народе непроизвольно распространился
слух о том, что некоторые кварталы города, вполне возможно,
вскоре провалятся под землю.
Подземные прогулки по сети водостоков. Излюбленный
маршрут: Шатле — Мадлен.

1. Названия французских аперитивов.

“Руины Церкви и Аристократии, руины Феодализма Средних веков возвышенны и благородны, по сей день они оставляют в восхищении изумленных своих победителей; руины
же буржуазии станут отвратительным мусором из папьемаше, штукатурки и краски” (Оноре де Бальзак “То, что исчезает в Париже”)1.
...И все это для нас являют собой пассажи. Но они не были когдато такими.

[273]
ИЛ 3/2020

Потому что только в наши дни им угрожает кирка, ибо они и в
самом деле стали святилищами культа эфемерности, фантасмагорическим пейзажем удовольствия и проклятых профессий; не понятые вчера, они есть нечто, о чем и завтра никто более не вспом2
нит (Луи Арагон “Парижский крестьянин”) .

Поэты смогут сказать, что Османа более вдохновляли божества
подземного мира, нежели верховные боги (Дюбешд’Эспезель “Ис3
тория Парижа”) .

Метро.
Большинству станций метро дали абсурдные названия, и худшее из них принадлежит той станции, которая находится на углу
улицы Бреге и СентСабен, в сокращенном названии которой “Бре4
геСабен” имя часовщика соединилось с именем святого .

Июньское восстание. “Большинство заключенных оказались запертыми в каменоломни и подземные галереи, расположенные под парижскими бастионами, они столь обширны, что
1. Honorе de Balzac. Ce qui dispara{t de Paris // Le Diable ` Paris. — Paris,
1845.
2. Louis Aragon. Le Paysan de Paris. — Paris, 1926. (Здесь и далее мелким шрифтом обозначены цитаты на французском языке, которые Беньямин обильно инкорпорирует в собственный текст.)
3. Dubech d’Espezel. Histoire de Paris. — Paris, 1926. P. 428.
4. Ibid, p. 463.

Вальтер Беньямин. Античный Париж, катакомбы, разрушения, гибель Парижа

Причины исчезновения пассажей: расширение тротуаров, электрический свет, запрет на проституцию, гигиена
свежего воздуха.
Перед входом в Пассаж — почтовый ящик: последняя
возможность послать миру, который покидаешь, весточку о
себе.
Что касается успехов Османа на поприще снабжения Парижа водой и дренажа:

[274]
ИЛ 3/2020

половина населения Парижа могла бы там поместиться. Холод
в этих подземных галереях настолько велик, что многие лишь
благодаря беспрестанному бегу и движению рук могли сохранить то, что необходимо для жизнедеятельности человека; никто не осмелился прилечь отдохнуть на холодных камнях. <...>
Всем подземным галереям заключенные дали названия парижских улиц, встречаясь, они обменивались своими адресами”
(“История французских рабочих объединений”)1.
Парижские каменоломни все связаны между собой... Во
многих местах в них были установлены подпорки, чтобы не
провалился потолок. В других местах в качестве укрепления построили стены. Эти стены образуют под землей длинные коридоры, похожие на узкие улицы. На многих из них в конце начертан номер, чтобы избежать опасности заблудиться, — и все
же без проводника ходить там нельзя... Нельзя пытаться проникнуть в этот известняковый пласт... если не хочешь... умереть
голодной смертью. Легенда о том, что в парижских каменоломнях при свете дня можно увидеть звезды, возникла благодаря
одной старой шахте, “которую сверху прикрыли большим камнем, образовавшим в шахте небольшое трехдюймовое отверстие в диаметре. Через него, кажется, дневной свет проникал
во мрак, образуя подобие бледной звезды” (Й. Ф. Бенценберг
“Письма, написанные во время путешествия в Париж”)2.
<...>
Характерна история возникновения одного из самых великих исследований о Париже — книги Максима Дюкана “Париж, его органы, функции и его жизнь во второй половине
XIX века” (6 томов, 1893—1896). О ней в одном из каталогов
антикварного магазина написано следующее:

Париж подземный

Произведение, примечательное своим документализмом, столь
же точным, сколь и подробным. И в самом деле, Дюкан не брезговал никакими занятиями, испробовав профессии водителя омнибуса, дворника, ассенизатора, — и все для того, чтобы добыть материал для своей книги. За подобное упорство он заслужил прозвище
“префект Сены в партибусе”, и оно, конечно же, способствовало
его возвышению в должность сенатора.

Историю создания этой книги описывает также и Поль Бурже в своей “Академической речи от 13 июня 1895 года, произне-

1. Geschichte der franznsischen ArbeiterAssociationen. — Hamburg, 1864.
P. 314, 315.
2. J. F. Benzenberg. Briefe geschrieben auf einer Reise nach Paris. — Dortmund,
1805. P. 207—208.

сенной преемником Максима Дюкана” (“Антология Французской академии”)1. В 1862 году, рассказывает Бурже, у Дюкана
стали проявляться признаки глазной болезни; он пошел к окулисту по имени Секретан, который посоветовал ему носить очки
против дальнозоркости. Далее уже свидетельствует сам Дюкан:

[275]
ИЛ 3/2020

Солидный возраст уже подступал. Я не желал устраивать ему
дружеского приема. Но пришлось покориться. Я заказал бинокль и
пару окуляров.

У окулиста не было нужных стекол. Чтобы их добыть, потребовалось полчаса. Чтобы убить эти полчаса, господин Максим Дюкан вышел прогуляться. Неожиданно он оказался на Новом мосту... Писатель переживал один из тех периодов, когда человек, уже
распрощавшись со своей молодостью, начинает думать о жизни со
смиренной суровостью, заставляющей его повсюду видеть отражение собственных печалей. Небольшой физиологический изъян, в
котором убедил его визит к глазнику, напомнил ему о том, что столь
часто забывается, а именно о законе неизбежного разрушения, властвующем над всем человеческим... И тогда он, странствователь по
Востоку, пилигрим немых пустынь, песок которых есть прах мертвецов, начал вдруг думать, что однажды и этот город, гигантское дыхание которого он сейчас слышал, тоже умрет, как умерло столько столиц неисчислимых царств. В голову ему пришла мысль о том
невероятном интересе, который вызвала бы сегодня точная и полная картина жизни Афин времен Перикла, жизни Карфагена времен
Барки, Александрии времен Птолемея, Рима эпохи цезарей... И благодаря этой вспыхнувшей словно молния интуиции блистательный
предмет исследования предстал перед его мысленным взором, и он
проникся мыслью написать о Париже такую книгу, какую историки
античности не успели написать о своих городах. Он вновь посмотрел на то зрелище, которое являли собой в это время мост, Сена, набережная... Творение его зрелых лет предстало перед ним.

Данный античный исток современного сочинения о Париже в высшей степени знаменателен. Ср. также с тем, что
пишет Леон Доде о гибели Парижа в книге “Пережитый Париж” в главе о СакреКёр.
Следующее примечательное высказывание в блестящем
пассаже “Подземный Париж” из книги Надара “Когда я был фо-

1. Anthologie de l’Acadеmie fran»aise. — Paris, 1921. II. P. 191—193.

Вальтер Беньямин. Античный Париж, катакомбы, разрушения, гибель Парижа

И опять Бурже:

[276]
ИЛ 3/2020

тографом” (Париж, 1900): “В истории водостоков, описанной
гениальным пером поэта и философа, после описания, волнующего душу более, чем драма, Гюго рассказывает, что в Китае
нет ни одного крестьянина, возвращающегося из города, где он
продавал овощи, который бы не приносил с собой тяжелого
груза — двойную бадью, наполненную ценными ферментами”.
В 1899—м при прокладке метро на улице СентАнтуан были обнаружены остатки фундамента одной из башен Бастилии (“К<абинет> э<стампов>”).

Париж подземный

Погреба Английского кафе... Они простирались на обширном
пространстве под бульварами, образуя весьма сложные переходы.
Пришлось впоследствии сделать из них улицы... Так появились улица
Бургундского вина, улица Бордо, улица Бона, улица Эрмитажа, улица
Шамбертена, перекресток... Бочек. Вы попадаете в прохладный грот,
наполненный ракушками... Это винный погреб области Шампань...
Важные господа былых времен любили ужинать у себя в конюшнях...
Да здравствуют погреба, где можно поесть в поистине эксцентриче1
ской обстановке! (Tаксиль Делор “Парижжизнелюб”) .
Кабаре предместья СентАнтуан были похожи на таверны Авентинского холма: построенные на месте сибилловой пещеры, они
овевались глубокими священными дуновениями; то были таверны,
столы которых походили на треножники, здесь пили вино, которое
Эней называл вином Сибиллы” (Виктор Гюго “Отверженные”, IV).

“Те, кто был в Сицилии, помнят знаменитый монастырь,
где земля имеет счастливое свойство высушивать и сохранять тела; монахи в определенное время года в древние одеяния одевают великих мира сего, коим они оказали гостеприимство, похоронив их здесь; среди них министры, папы,
кардиналы, воины и короли; выставленные в два ряда в просторных катакомбах, они позволяют народу спокойно проходить сквозь этот штакетник скелетов... Ну что ж! Данный сицилийский монастырь и есть картина нашего социального
бытия. Под пышными одеждами, которыми мы украшаем искусства и литературу, нет ни одного бьющегося сердца, и, когда вы спрашиваете у века, где искать вдохновения, где искусство и где литература, мертвецы глядят нас вас пристально
своими потухшими холодными глазами” (Альфред Нетман
“Нравственные и умственные руины Парижа”; ср. с “Триумфальной аркой” Гюго 1837 года)2.

1. Taxile Delord. Parisviveur. — Paris, 1854. P. 79—81.
2. Alfred Nettement. Les ruines morales et intellectuelles. — Paris, 1836. Р. 32.

Предвосхищение метро в описании образцовых домов будущего:
Подвалы, очень просторные и хорошо освещенные, сообщаются между собой. Они составляют длинные галереи, следующие параллельно улицам города, вскоре здесь будет открыта подземная
железная дорога. Эта железная дорога предназначена не для путешественников, но только для перевозки громоздких товаров, вина,
древесины, угля и т. д., которые не могут быть доставлены прямо
внутрь домов... Эти железные дороги со временем должны приоб1
рести все большее значение (Тони Муален “Париж в 2000 году”) .

Бодлер и кладбища:
За высокими стенами домов, на Монмартре, Менильмонтане и
на Монпарнасе, ему являются с наступлением ночи городские кладбища, три города внутри одного большого города; города эти кажутся маленькими по сравнению с городом живых, который словно вбирает их в себя; но насколько же на самом деле они более
просторны, наколько более заселены с их тесными ячейками и ступеньками, уходящими вдаль; даже в тех местах, где сегодня оживленно передвигается толпа, в сквере Младенцев, например, вспоминаются другие костницысклепы, которые уже сравнялись с
землей и которые исчезли, поглощенные потоком времени вместе
со своими мертвецами, словно затонувшие корабли, унесшие на
дно с собой весь экипаж (Франсуа Порше “Страдальческая жизнь
2
Шарля Бодлера (Роман о великих людях)) .

1. Tony Moilin. Paris en l’an 2000. — Paris, 1869. P. 14—15.
2. Fran»ois Porchе. La vie douloureuse de Charles Baudelaire (Le roman des
grandes existences). — Paris, 1926. P. 186—187.

[277]
ИЛ 3/2020

Нотр-Дам
[278]
ИЛ 8/2018

Сильвен Тессон
По ком звонит колокол
Из книги Парижская Богоматерь, о Царица скорби
Перевод и вступление Ирины Дмоховской

Сильвен Тессон — французский путешественник, журналист и писатель, по
образованию учитель географии. Побывал во многих странах, в том числе
и в России, в 2010 году прожил полгода на берегу Байкала. Автор многих
книг и фильмов, лауреат нескольких литературных премий.
Писатель увлекался также альпинизмом, скалолазаньем и руфингом.
Многократно взбирался на крыши различных зданий, в том числе церквей,
включая собор Парижской Богоматери. В августе 2014-го эта страсть привела к несчастью: он упал с почти десятиметровой высоты. Тем не менее
после четырех месяцев на больничной койке спортсмен встал на ноги. Потребовалась реабилитация. О том, как она проходила (“собор меня спас”),
говорится в книге Тессона “Незначительные колебания. Дневник 2014—
2017” (Unetrfslеgfreoscillation. Journal 2014—2017), а также в другой, вышедшей непосредственно после пожара в соборе Парижской Богоматери
“Парижская Богоматерь, о Царица скорби”.
Но в “Царице скорби” автор рассказывает не только о том, как он карабкался по крутым лестницам и что при этом чувствовал и наблюдал. По
его словам, этот текст прежде всего — “объяснение в любви” собору Парижской Богоматери — сокровищу, принадлежащему всему человечеству.

М

НЕ случилось свалиться с крыши, я повредил позвоночник и получил черепную травму. После больницы
нужно было, по совету врачей, заниматься физическими упражнениями. Верный собору, я вернулся к нему, на сей раз
по давно проложенному разумному пути, то есть по лестницам.
Каждый день я карабкался по ступеням. Охранники меня дружелюбно приветствовали, и я начинал подниматься. Вначале
для меня, еще не совсем оправившегося, это было как восхожПубликуется с любезного разрешения издательства Еditions des Еquateurs.
© Ирина Дмоховская. Перевод, вступление, 2020
Сильвен Тессон (Sylvain Tesson, р. 1972) — журналист и писатель. Перевод
выполнен по изданию «Notre-Dame de Paris, N reine de douleur». – Paris:
Еquateurs, 2019.

[279]
ИЛ 8/2018

Сильвен Тессон. По ком звонит колокол

дение на Гималаи. Но усилия — настоящий бальзам для изуродованного тела. Ты себя заставляешь, принуждаешь, обязываешь.
Боль отступает, ступеньки бегут одна за другой, ты все ближе и
ближе к небу, тебе становится гораздо легче. Чем выше я поднимался, тем ниже казались башни. И медленно продвигаясь по
винтовой лестнице (поднимаешься, вечно возвращаясь к тому
же месту), я вспоминал Квазимодо, этого обладателя отважного сердца, не боящегося головокружения, ищущего любви. И
здесь чудо собора: у христианского мира большое сердце. Собор — словно шкатулка, послужившая ракой для сокровища литературы, созданного гением с передовыми взглядами. Светскость куда более уныла. Она признает только самое себя.
Поднимаясь к вершинам башен, я вырывался из узкого коридора на слепящий свет. Париж лежал передо мной — голубой, серый, пронизанный своими артериями, шумный, гудящий. Город — молитвенный коврик, а собор — сама молитва. И
город, в зависимости от настроения неба, всегда выглядел
поразному; он, как стриптизерша, без конца менял внешность.
А собор стоит на страже, невозмутимо. Но нельзя сказать, что
непоколебимо.
Шпиль рухнул — что это означает? Учит ли нас чемунибудь
история с пожаром? Может, следует немного успокоиться? Может, эта беда случилась изза нашей чрезмерной суеты и стремления расквитаться с прошлым? А что если обвал шпиля — логическое следствие того, что мы насилуем Историю? Забываем,
насмехаемся, ведем себя
слишком самоуверенно, впадаем в крайности, демонстрируем безмерные амбиции, слепую веру в будущее... и все
кончается пепелищем.
Но, может быть, народ
все же приникнет к изголовью своей царицы? Может
быть, вспомнит о своем прошлом? А может, ничего не
изменится, и мы попрежнему будем следить один за другим, ненавидеть и освистывать друг друга.
И тогда наконец поймем — шпиль покинул нас недаром.

[280]
ИЛ 3/2020

Адриан Гец
Святая дева человечества
Фрагменты книги
Перевод Екатерины Дмитриевой

Панегирик смешению жанров

О

Нотр-Дам

БЕЗОБРАЖЕННЫЙ собор походит ныне на Квазимодо. Как для Гюго, так и для нас, он есть нечто, что
мы хотим защитить и что мы любим. В нем есть то
безобразие, что притягивает глаз, словно магнитом. Своим
взором циклопа Квазимодо на самой высоте башни озирает
Париж “с птичьего полета”; сегодня мы наблюдаем обратное
явление: весь мир глядит на раненый остов и ждет, когда же
вновь зазвенят колокола. Перед фасадом люди зачарованно
смотрят на танец Эсмеральды и ее ученой козочки — один из
персонажей романа влюблен в эту козочку, то Гренгуар, поэт, — но они ничего более не разумеют в скульптурном убранстве фасада. Веру у них заменила алхимия. Вселенский язык
этой Библии для бедняков, которую в эпоху Пруста расшиф1
2
рует Эмиль Маль , этот новый Шампольон , снова стал набором непонятных иероглифов. В 1830 году люди тоже останавливались перед сооружением, казавшимся им отныне
таинственным, этаким памятникомсфинксом. Гюго писал
свой роман, чтобы историки трудились и расшифровывали.
Великая верфь собора Парижской Богоматери вряд ли бы
существовала без Гюго, этого знатного алхимика. Виол-

© Еditions Grasset & Fasquelle, 2019
© Екатерина Дмитриева. Перевод, 2020
Адриан Гец (Adrien Goetz, р. 1966) — историк искусства и романист.
Перевод NotreDame de l’humanitе выполнен по изданию “NotreDame de
l’humanitе”. — Paris: Bernard Grasset, 2019.
1. Эмиль Маль (1862—1954) — французский историк искусства, известный
своим тезисом о том, что средневековое искусство представляло собой
“немую проповедь”, то есть было зашифрованным в изображение словом.
Автор многочисленных работ о соборах Франции и Италии. По всей видимости, здесь имеется в виду его работа “Религиозное искусство XII века во
Франции”, защищенная в 1906 г. как диссертация. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. ЖанФрансуа Шампольон (1790—1832) — основатель египтологии во
Франции. Открыл метод чтения египетских иероглифов, расшифровав в
1922 г. текст Розеттского камня.

лелеДюк1 воскресил статуи иудейских царей, снесенные с
фасада Революцией. Направляя работу скульпторов, он содействовал созданию скульптур, ставших шедеврами неосредневекового стиля XIX века. Самый большой музей скульптур XIX века под открытым небом — это собор Парижской
Богоматери, но только этого никто не замечает.
Виктор Гюго, предвосхитив научные дебаты эпохи о том,
что может стать основанием для включения памятника в реестр охраны культурного наследия, первым подал идею “интересного” здания, примечательного своей эклектикой: сооружение это — не готика, но и не романский стиль, оно
прекрасно, потому что совмещает в себе то и другое. Некоторые его части относятся к XII веку, другие к XIII, этим и обусловлен его успех. Оно есть воплощенная история человечества в камне. Другие считали, что необходимо сохранять в
первую очередь те памятники, что воплощают собой лучшие
достижения какойто одной эпохи и тем самым позволяют ее
определить. Как и романтическая драма, выросшая из трагедии и комедии, собор есть сопряжение различных стилей,
словно нитью стянутых воедино. И он нужен для того, чтобы
рассказать множество накладывающихся друг на друга историй, они суть наслоения, годичные кольца древнего древа.
Замысел книги непрост, он под стать местной археологии.

[281]
ИЛ 3/2020

Клоду Фроло, архидьякону собора Парижской Богоматери,
принадлежит памятная фраза: “Это убьет другое”.
XV век — время изобретения печатного станка, начало
массового распространения знаний: Фроло хочет сказать,
что книга уничтожит собор. На самом деле роман, действие
которого отнесено к началам эпохи книгопечатания, написан в тот момент, когда издательское дело и иллюстрированная книга переживают свой расцвет. Благодаря литографиям, использованию виньеток, гравировальным доскам
изображение массированно входит в текст. Для архидьякона
Фроло новое изобретение таит в себе угрозу, оно подвергает

1. Эжен Эмманюэль ВиоллелеДюк (1814—1879) — архитектор, реставратор,
историк архитектуры, с 1841 г. руководил реставрацией собора Парижской
Богоматери, которая началась уже после издания одноименного романа
Гюго в 1831 г.
2. Автор обыгрывает название одной из глав “Собора Парижской Богоматери”: “Ceci tuera cela” (“Это убьет другое”).

Адриан Гец. Святая дева человечества

Это спасет другое 2

[282]
ИЛ 3/2020

опасности Собор. Книга, говорит он, в состоянии убить Здание. По замыслу Гюго, книга, и именно его наполненная иллюстрациями книга, призвана спасти то другое, которое есть
огромный каменный колосс, непонятный и кривоногий.
Первые фотографы, только еще начинавшие открывать этот
новый вид искусства, не ошибались, мы это хорошо знаем, избрав описанный Гюго памятник, который они сделали излюбленным сюжетом своих новаторских изображений.
Посредством той революции, которая вершится ныне в
социальных сетях, революции “медиологической”, как определил ее Режис Дебре1, которую мы сегодня переживаем, за
трагическим пожаром наблюдали во всех уголках мира — в
твиттере, фейсбуке, в инстграме, снэпчате... Повторялась все
та же история, но никто не мог этого предвидеть. При каждом всплеске изображения неизменно является монашеская
ряса Клода Фроло.
Это спасет другое? Гюго вся эта история подарила, кажется, еще новых читателей, его книга в срочном порядке стала переиздаваться, но как же быть со зданием? Впрочем, все эти тысячи изображений, которые увидел мир, стали, возможно,
первым воскрешением его глубинного смысла и замысла.

1. Режис Дебре (р. 1940) — французский философ, считается основателем
медиологии — учения о роли медиа в идеологической, политической и религиозной борьбе.

Переводчики номера

Екатерина
Евгеньевна
Дмитриева

В ее переводе вышли романы Замок Арголь
Ж. Грака, Малые ангелы А. Володина, Мое обращение [Благородный либертен] О. Г. Р. Мирабо,
Безнравственные истории принца де Линя, пьесы
В. Новарина, О. Вилье де Лиль-Адана, А. Грифиуса, книги М. Делона Искусство жить либертена
[совместно с Г. Е. Шумиловой] и М. Эспаня
История цивилизаций как культурный трансфер.
В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Ж.Ф. де
Бастида Маленький домик [2012, № 7].

Михаил
Давидович
Яснов

Автор шести книг лирики, сборников стихов для
детей, а также статей о русской и французской
поэзии. Составитель и комментатор сборников
произведений Сирано де Бержерака, П. Верлена, Г. Аполлинера, П. Валери, Ж. Превера,
Ж. Кокто, Э. Ионеско, А. Рембо, книги Проклятые поэты: Тристан Корбьер, Шарль Кро, Жермен
Нуво, Жюль Лафорг и др. В его переводе публиковались стихи Ж. Шарпантро, Ж. Рубо, М. Уэльбека, С. П. Тибодо, Э. Дорион, французских сюрреалистов и др. Неоднократно публиковался в
ИЛ.

Татьяна
Александровна
Ильинская

В ее переводе выходили Письма отшельника
Г. А. Беккера, главы из книги М. де Унамуно О
трагическом чувстве жизни. В ИЛ опубликованы
ее переводы главы из книги О. Паса Сыны праха
[2003, № 5], рассказов А. Риверы и А. Неумана
[2010, № 10], Рассказов из книги “Посягая на авторство” К. Сантос [2013, № 4], романа Ф. Умбраля Авиньонские барышни [2013, № 12].

Анастасия
Валерьевна
Гладощук

Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио, рецепции французской литературы
в Латинской Америке. В ее переводе вышла одна
из глав книги Лабиринт одиночества О. Паса
[2018] и его эссе о Р. Дарио [2017] и Ш. Бодлере
[2015]. В ИЛ была опубликована ее статья Паломники красной земли, а также переводы эссе
А. Бретона и А. Арто о Мексике [2019, № 6].

Переводчик с французского и немецкого языков, доктор филологических наук, ведущий
научный сотрудник Отдела русской классической литературы Института мировой литературы имени А. М. Горького, профессор кафедры
сравнительной истории
литератур Института
филологии и истории
РГГУ.

[р. 1946]. Поэт, переводчик классической и современной французской поэзии. Обладатель многих литературных премий, в том
числе премии имени
Ваксмахера [2002] и
Мастер [2008], Почетного диплома Международного совета по
детской и юношеской
книге [2002].

Переводчик с испанского.

Литературовед, переводчик с французского
и испанского языков,
кандидат филологических наук. Специалист

[283]
ИЛ 3/2020

по истории литератур
Латинской Америки и
Франции.

[284]
ИЛ 3/2020

Вера
Аркадьевна
Мильчина

Переводчик французских авторов XIX века
[Бальзака, Шатобриана, Нодье, Ж. де Сталь и
др.]. Автор книг Париж 1814—1848: повседневная
жизнь [2013, премия ИЛлюминатор], Имена парижских улиц: путеводитель по названиям [2016],
“Французы полезные и вредные”: надзор за иностранцами в России при Николае I [2017], Парижане о себе и своем городе: Париж, или Книга ста и
одного автора (1831—1834) [2019]. Неоднократно
публиковалась в ИЛ.

Елена
Вадимовна
Баевская

В ее переводе изданы бретонские баллады и бретонские народные сказки, стихотворения в прозе и дневники Бодлера, переводила Ж. Расина,
А. де Ламартина, А. де Мюссе, Э. Ростана, Г. фон
Гофмансталя, Т. Готье, М. Пруста, Э. Ионеско,
Ж. Эшноза, статьи З. Фрейда, М. Элиаде, стихотворения Ж. Лафорга, С. Малларме, П. Верлена,
П. Б. Шелли, Д. Китса, Г. Тракля, П. Флеминга и
др. В ИЛ опубликованы в ее переводе стихотворения Л. Арагона, Ф. Пикабиа, Ж. Арпа [2002,
№ 5], Три письма М. Пруста [2009, № 3], сонеты
Ж. Дю Белле [2010, № 6], главы из книги К. Де
Отклока Коричневая трагедия [2016, № 6], Хроники: из дневника переводчика А. Марковича [2016,
№ 12].

Марина
Андреевна
Козлова

Автор статей о творчестве К. Сбарбаро,
Л.П. Фарга, Э. Верхарна.
В ее переводе вышли произведения Л. Литтиццетто [2013], Р. Савьяно [2017] и др. современных авторов. В ИЛ в ее переводе опубликованы
рассказы Дж. Карофильо [2011, № 8].

Ведущий научный сотрудник ИВГИ РГГУ и
ШАГИ РАНХиГС, лауреат премий имени
Анатоля ЛеруаБольё
[1995, 1997, 2016], имени М. Ваксмахера [2000,
2009, 2019], Мастер
[2017]. Обладатель медали Французской академии и ордена Академической пальмовой
ветви.

Переводчик с французского, немецкого и английского языков. Лауреат премий Мастер
[2009] и имени М. Ваксмахера [2013].

Переводчик с итальянского и французского
языков, литературовед,
преподаватель кафедры
художественного перевода Литературного института им. А. М. Горького, специалист по
итальянской, французской и бельгийской литературе конца XIX —
начала XX вв.

Гаянэ
Георгиевна
АрнульдИсаакян

Переводчик с французского и на французский. Имеет степень
магистра в области литературного перевода
[Сорбонна, ПарижIV,
семинар В. Лосской].
Живет и работает в Париже.

В ее переводе вышли книги Napolеon, sa famille et
son entourage: documents du Musеe historique d’Еtat
[1998], Kandinsky: du thеatre [1998], Diderot,
l’Encyclopеdie [2013], многочисленные каталоги
выставок в государственных музеях и галереях, а
также пьеса Ж. Сиблейраса Ветер в тополях
[2003; поставлены в драматических театрах Пензы, Пскова, Нижнего Новгорода]. В ИЛ публикуется впервые.

Елена
Вячеславовна
Морозова

Автор семи романизированных биографий из серии ЖЗЛ: Казанова [2005], Маркиз де Сад [2007],
Шарлотта Корде [2009], Калиостро [2011], Мария Антуанетта [2014], Робеспьер [2016], Людовик XVI [2018], статей по французской литературе и истории.
В ее переводе выходили новеллы маркиза де Сада и Ш. А. Сангрия, романы С. Бромли, М. Магра, О. де Балзака, Ж. Ф. Паро и др., исторические работы Ж. Ле Гоффа, М. Левера и др. В ИЛ
в ее переводе опубликованы новеллы де Сада
[1992, № 1] и Ж.П. Камю [2016, № 9], повесть
М. Турнье Жиль и Жанна [1993, № 10], пьеса
А. де Нерсиа Мимолетное любопытство [2012,
№ 7].

Галина
Евгеньевна
Шумилова

В ее переводе выходили работы Ж. Женетта,
Ж. Старобинского, романы Ж. Руо и А. Труая;
также является одним из переводчиков книг
М. Делона Искусство жить либертена. Французская либертинская проза XVIII века и Марк Шагал.
Библейские сюжеты. В ИЛ публикуется впервые.

Анна Лысикова

В ИЛ в ее переводе опубликована пьеса Грэма
Грина Да и Нет [2019, № 2].

Ирина
Владимировна
Дмоховская

В ее переводах со скандинавских языков выходили
повесть К. Бойе Каллокаин, пьеса К. Мунка Нильс
Эббесен, стихи и радиопьесы норвежских авторов,
рассказы шведских, норвежских и исландских писателей. В переводе с французского — книга Ф. Лелора и К. Андре Он — шизофреник?! [2007], повесть
Ж.М. Г. Леклезио Женщина ниоткуда [2016], роман Д. Фонкиноса В погоне за красотой [2019, совместно с И. Волевич], сказки С. Каркен и Ф. Клоделя, рассказы Б. Фрио, отрывки из книг
Т. д’Ансембурга, Н. Приер, Р.П. Друа, К. Андре и

Переводчик с французского, кандидат филологических наук. Лауреат премии ЛеруаБольё [2014].

Переводчик с французского и итальянского
языков. Преподаватель
французского в МГУ.
Переводчик с английского, студентка Отделения художественного перевода Литературного института им.
А. М. Горького.

Переводчик со скандинавских и французского языков.

[285]
ИЛ 3/2020

[286]
ИЛ 3/2020

Ирина
Яковлевна
Волевич

Переводчик с французского. Лауреат премии
Инолит [1997], конкурса Книга года [2006] и
премии имени М. Ваксмахера [2008].

др. В ИЛ опубликованы рассказы Б. Коммана
[2014, № 4], Ж.К. Рюфена, А. Симон [2018, № 7],
отрывки из книги Б. Пиво На помощь! Слова меня
съели [2018, № 7].
В ее переводе вышли романы А. д’Обинье, Ж. Верна, А. Моруа, Ж. Жироду, Р. Кено, Веркора, М. Леви, П. де Мандьярга, Ж. Шессе, К. Барош, А. Гавальды, Д. Ван Ковеларта, Ф. Шандернагор,
Ж.М. Г. Леклезио, Э.Э. Шмитта, Н. де Труа,
Ж.Ж. Руссо, Д. Дидро, П. де Брантома, С. Малларме, М. де Гельдероде, А. Камю, Б. Виана и др. В ИЛ
в ее переводе опубликованы произведения Ф. Саган [1991, № 2], М. Турнье [1997, № 2], П. Киньяра
[1997, № 11], Я. Муакса [1997, № 7], К. Бий [1998,
№ 9], Э. Каррера [1999, № 4], П. Модиано [2001,
№ 7], Ф. Бегбедера [2002, № 2; 2002, № 4], А. Нотомб [2004, № 12; 2010, № 6], Ж. Эшноза [2012,
№ 11], П. Жоано [2018, № 7].

Ирина
Карловна Стаф

Автор работ по истории французской литературы эпохи Возрождения. В ее переводе выходили
произведения Дж. Казановы, С. Маларме, А. Жида, Р. Ролана, Ж. Старобинского и др. В ИЛ опубликованы ее переводы повести М. Бланшо При
смерти [1993, № 10], романов В. Равалека Ностальгия по черной магии [2003, № 10] и Ф. Бегбедера Windows on the World [2004, № 9] и др.

Наталья
Самойловна
Мавлевич

В ее переводах издавались произведения М. Эме,
Б. Виана, М. Юрсенар, Э. Ионеско, Лотреамона,
Л. Арагона, М. Жакоба, М. Шагала, Б. Шагал,
А. Жарри, Э. Чорана, Э. Ажара, А. Нотомб,
Ф. Делерма, Э.Э. Шмитта, П. Брюкнера и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Валерий
Михайлович
Кислов

В его переводе публиковались произведения
А. Жарри, Р. Домаля, Б. Виана, Р. Кено, Ж. Перека, С. Гензбура, Э. Савицкая, Л. Бассмана и др.
В ИЛ в его переводе напечатаны роман Р. Кено
С ними по-хорошему нельзя [1997, № 4], эссе
Ж. Перека Думать/Классифицировать [2012,
№ 5], подборка стихов Ф. Ла Мармеля [2013,
№ 4], Проэмы Ф. Понжа [2019, № 8], а также его
статья Потенциальный перевод [2009, № 2].

Александра
Николаевна
Василькова

В ее переводе выходили романы Дама в синем и
Последний урок Н. Шатле, Маленький трактат о
дурном поведении К. Барош, Пьющий время Ф. Делерма и его сборник рассказов Загубленная сиеста, сборник рассказов А. Пьейра де Мандьярга
Огонь под пеплом, книги литовских авторов для
детей и подростков, книга Р. Ванагайте Свои
[2018] и др. В ИЛ опубликованы ее переводы

Литературовед, переводчик с французского,
кандидат филологических наук. Лауреат премии имени М. Ваксмахера [2006, 2016].

Переводчик с французского. Лауреат премий
Инолиттл [1999], имени М. Ваксмахера [2001],
ИЛлюминатор [2012],
Мастер [2013].

[р. 1963]. Переводчик с
французского, поэт,
прозаик, эссеист. Лауреат премии имени
М. Ваксмахера [2009].

Переводчик с французского и литовского
языков, искусствовед.
Лауреат премии Мастер [2018].

рассказов Э. Брюн и Д. Жанен [2012, № 7],
С. Зингериса [2018, № 11], глава из книги
М. Гинкаса Через колючую проволоку и дневник
Л. Балакявичюса [2015, № 3], статьи Г. Радвилавичюте [2015, № 3; 2018, № 11].

Юлия
Маричик-Сьоли

Автор монографии о творчестве М. Дюрас, статей о литературном наследии малых писательниц первой волны эмиграции, а также работ по
теории ритма А. Мешонника.
В ее переводе вышли книга А. Мешонника Рифма и жизнь [2014], главы из книги М. Эспаня История цивилизации как культурный трансфер
[2018], в переводе на французский язык — записная книжка С. Эйзенштейна с заметками к сценарию Удел человеческий [2015]. В ИЛ публикуется
впервые.

Екатерина
Каневская

Публиковалась в периодике в России и во Франции. В ИЛ в ее переводе опубликована поэма
Л. Жанвье Что нового под мостами [2018, № 7].

Переводчик с французского языка, кандидат
филологических наук,
преподаватель кафедры славистики университета ГренобльАльпы, член международной научноисследовательской группы Polart.

Поэт, переводчик с
французского и итальянского языков, специалист по зарубежной
и русской литературе.
Преподавала в Эколь
Нормаль
Сюперьер
[Париж].

[287]
ИЛ 3/2020

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины
Марка Шагала
[1887—1985]
Париж через окно [1913].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (М. Гнездниковский
пер., д. 12/27);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт” (http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
25.02.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 5286.
Тираж 2300 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.