«ИЛ» в 2021 году
“Тереза” — экспериментальный роман шведского писателя, переводчика и публициста СТИВА СЕМСАНДБЕРГА,
впервые опубликован в 1996 году. Перед нами история жизни
западногерманской журналистки и террористки Ульрики
Майнхоф, фигуры яркой и неоднозначной. Однако “Терезу”
не стоит рассматривать как беллетризованную биографию
Майнхоф. Автор предлагает альтернативный взгляд. Что
толкнуло успешную журналистку и благополучную жительницу Западной Германии на тропу терроризма? “Тереза” — история о честности и предательстве, о суде над самим собой, о
том, какую цену приходится платить за то, чтобы жить по велению собственной совести.
В рубрике “Из классики ХХ века” ранее никогда не издававшийся порусски рассказ “Рим” и эссе “Последний тасманиец” крупнейшего американского писателя, фантаста, философа и постмодерниста КУРТА ВОННЕГУТА, чьи философские и социальные прозрения уже не одно десятилетие
пользуются огромной популярностью в России.
Американский писатель ТЕННЕССИ УИЛЬЯМС гораздо
больше известен театралам, в том числе и российским, чем
читателям. А между тем Уильямс — большой мастер малой
прозы, в чем читатель убедится, прочитав его рассказы, отличающиеся богатством нюансов и глубоким психологическим
подтекстом, в рубрике “Из классики ХХ века”.
В рубрике “Из будущей книги” “Путевая очеркистика
американских писателей ХХ века”: впервые порусски путевые очерки таких классиков американской литературы, как
ГЕНРИ ДЖЕЙМС, ТЕОДОР ДРАЙЗЕР, КЛОД МАККЕЙ,
ЛЭНГСТОН ХЬЮЗ, УОЛДО ФРЭНК.
Повесть английской писательницы, обладательницы Нобелевской премии по литературе ДОРИС ЛЕССИНГ “Зима в
июле” — классический пример любовного треугольника, тем
более драматичного, что в героиню влюблены два брата.
“Веселые денечки в преисподней” — автобиографический роман венгерского поэта и прозаика ДЁРДЯ
ФАЛУДИ. Впервые был опубликован в Англии, в 1962 году;
на родине его издали, самиздатом, лишь в 1987-м. Читателям
предлагаются отрывки, в которых автор с юмором описывает злоключения, выпавшие на его долю, когда он вернулся в
1946 году на родину, чтобы участвовать в строительстве “новой” Венгрии.
Роман немецкой писательницы ДЖЕННИ ЭРПЕНБЕК
“Пристанище” рисует историю небольшого клочка земли на
берегу озера под Берлином. Двадцатый век протекает сквозь
построенный во времена Веймарской республики дом, преломляясь в судьбах его обитателей: война, разделение и объединение Германии прибивают к постепенно ветшающему
пристанищу самых разных людей.
(продолжение на 3-й обложке)

[8]

2020

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Американский рассказ
сегодня

Post mortem
Письма из-за рубежа
Ничего смешного
БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Арпад Кун Счастливый север. Фрагменты
романа. Перевод с венгерского и вступление Юрия
Гусева
49 Пьедад Боннетт Стихи. Перевод с испанского
и вступление Анны Земляной
57 Анджела Картер Мудрые детки. Роман
(окончание). Перевод с английского Натальи
Смелковой
147 Лесли Эпстайн Язык птиц. Перевод
Павла Зайкова
167 Пол Теру Фурии. Перевод Светланы Силаковой
184 Тобиас Вулф В начале пути. Перевод Виталия
Тулаева
194 Энн Битти Вермонт. Перевод Анастасии
Измайловой
212 Дейвид Линн Развилка. Перевод Виталия
Тулаева
226 Персиваль Эверетт По следам Билли Белое
Перо. Перевод Виталия Тулаева
245 Дженсен Бич Утонувшая девушка. Перевод
Анны Лысиковой
255 Дмитрий Померанцев Четыре ноги, один
хвост и девять жизней
261 Лилия Газизова Мои турецкие университеты
268 Дёрдь Фалуди Выучи этот стих. Перевод с
венгерского и вступление Юрия Гусева
272 Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
276 Среди книг с Михаилом Ясновым
280 Информация к размышлению. Non-fiction
c Алексеем Михеевым
283

© “Иностранная литература”, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Арпад Кун
[ 3 ]
ИЛ 8/2020

Счастливый север
Фрагменты романа
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Нынешнего читателя необычностью не удивишь. Постмодернизм возвел
необычность в культ — как только ни изощряется иной раз писатель, чтобы у его аудитории глаза на лоб полезли: дескать, ишь ты, как закрутил (например, начал повествование с конца или нарезал прошлое и будущее, сон
и явь, реальность и выдумку, как окрошку)!..
В романе, фрагменты которого предлагаются ниже, тоже бросается в
глаза необычность, но необычность эта — не в структуре, не в поэтике, а в
содержании, в видении мира. Арпад Кун как бы между прочим, ненавязчиво, но убедительно разрушает привычное — все еще привычное и господствующее, несмотря на процессы глобализации — ощущение несовместимости европейского восприятия действительности и того отношения к
жизни, к миру, которое свойственно, обобщенно говоря, не-Европе (то есть
значительной части Азии, Африке, Латинской Америке и т. д.). Пускай перед нами пример одной человеческой судьбы — но и его оказывается достаточно, чтобы заинтересованно следить и без малейшего внутреннего
сопротивления обнаруживать, как легко и естественно все в современном,
ставшем таким тесным мире сходится, переплетается, перепутывается, прорастает друг в друга.
© Kun Аrpаd 2013
© Юрий Гусев. Перевод, вступление, 2020
Фрагменты романа публикуются с любезного разрешения автора.

[ 4 ]
ИЛ 8/2020

Совмещение далеких крайностей обнаруживается уже в самой личности Арпада Куна. Родился (1965) и вырос он, естественно, в Венгрии, высшее образование получил во Франции, последние четырнадцать лет живет
и работает в Норвегии. Причем понятие это, “работает”, совмещает две —
с трудом поддающиеся, казалось бы, совмещению — сферы: он (пользуюсь нашим понятием) — социальный работник, то есть помогает одиноким, больным, престарелым жить, заботиться о здоровье, чувствовать себя
полноценными и т. д.; а в то же время он — успешный (пока — венгерский) писатель.
Неудивительно, что Эме Бийон, герой его книги “Счастливый север” —
тоже феномен в этом плане. Наполовину он — чернокожий африканец, на
четверть — француз, на четверть — вьетнамец. Прожив основную часть
жизни в Африке (государство Бенин), он довольно сложным путем попадает в Норвегию, где устраивается работать в дом престарелых (в этом смысле Арпад Кун в своей книге вполне автобиографичен).
И самое, пожалуй, интересное, самое интригующее в романе — это
столкновение двух контрастных реальностей. Африканская повседневность насыщена иррациональными моментами: человек там окружен духами предков, демонами, малыми и большими божествами, его сознание определяется поверьями, которые причудливо перемешиваются с
объективными познаниями, а те порой обретают статус поверий. Владельцы дум здесь — знахари и колдуны; дед Эме — бывший высокий чиновник, ставший колдуном.
И совсем, совсем иной мир — Норвегия, где сам воздух, казалось бы,
напоен рациональным началом. Но недаром же писатель приводит такую
“случайную” деталь: на барельефе древней норвежской церкви, изображающем битву викингов и морского дракона, о которой повествует исландская сага, изображена загадочная человеческая фигура с негроидными
чертами, которую все, кто видит ее, воспринимают как абсолютную копию
Эме Бийона. На скелете того дракона и была построена эта церковь.
В Норвегии все чисто, вымерено — до педантизма; каждый человек
здесь знает свое место, круг своих задач, границы своей компетентности.
Однако ясность и четкость эти — не самоцель: все здесь организовано так,
чтобы человеку — независимо от его социального положения, возраста,
здоровья, личных способностей — было комфортно. В холодном краю
этом людям теплее, чем в жаркой Африке, потому что здесь они постоянно
окружены доброжелательным и тактичным вниманием. (Во всяком случае,
так это видится Арпаду Куну.)
Хочу поблагодарить Петера Шиклоша, который обратил мое внимание
на этого чудесного автора и его книгу.

◆
[ 5 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

М

ОЙ дедушка, отец, мать — умерли. Умерли все, к кому
я имел хоть какоето отношение. Оставшись один на
всем белом свете, я начал свою жизнь заново — и уехал из Бенина.
К тому моменту я уже двадцать лет служил младшим санитаром во французском госпитале в Котону, а последнее время после работы и по выходным дням еще и подрабатывал в миссии
норвежской евангелической церкви: полтора года тому назад
миссионеры перебрались сюда из соседнего Котд’Ивуара, где
бушевала гражданская война. Миссионерам я помогал решать
всякие практические вопросы с местными властями: плохо
зная здешние условия и едва говоря пофранцузски, сами они с
этим вряд ли справились бы; кроме того, я сидел у них на занятиях по изучению Библии, на курсах рукоделия, переводил на
французский проповеди, молитвы — и не только на французский, конечно, но еще и на языки йоруба, фон и мина, в зависимости от того, что за люди собирались в миссии. У норвежцев
я приучился пить в день по шестьвосемь кружек жидкого кофе
без сахара — после чего ночами ворочался без сна, — заедая его
вафлями со сливочноджемовой начинкой или шоколадным
кексом, который во рту тает, превращаясь в приторносладкие
опилки. Иногда у меня было ощущение, что, помогая святым
отцам, несущим здешнему народу слово Христово, я нанялся на
службу к Иисусу Христу, — да, я на него работал, но благоговеть
перед ним мне и в голову не приходило. Миссионеры, впрочем,
приобщить меня к вере тоже не особо стремились: наверно,
считали, что душа моя рано или поздно сама откроется для
евангельского учения. Со мной они держались чутьчуть настороженно, хотя, надо думать, понятия не имели, что дедушка у
меня был настоящий колдун, причем такой, что — питай он в
этом плане какиенибудь амбиции — вполне мог бы обзавестись
в религии вуду такой же известностью, какую, скажем, Мартин
Лютер получил в христианской.
Находилась миссия в Котону, но довольно далеко, на окраине, если ехать по направлению к Уида: даже на машине добраться туда можно было не меньше чем за полчаса. В первые
дни норвежцы по очереди приезжали в госпиталь, чтобы забрать меня после смены; потом, когда выяснилось, что водить я умею сам, мне взяли в аренду “вольво” у местного шведского посольства.

◆
[ 6 ]
ИЛ 8/2020

Отец мой выглядел вполне европейцем. Хотя на самом деле европейцем был только наполовину. Правда, в его случае примесь была не угольночерной, как у меня, а желтой; она сообщала его белой коже матовосмуглый оттенок. Во всяком случае,
так это выглядело на фотографии, найденной мною в альбоме
истории нашего госпиталя. Впрочем, немного необычное расположение складок кожи над миндалевидными глазами недвусмысленно выдавало его происхождение. Родился он во Вьетнаме, незадолго до крушения Французского Индокитая; мать
его была вьетнамка, а отец — французмайор. Малыш уже ловко управлялся палочками для еды, когда семье пришлось бежать, после того как французский экспедиционный корпус, в
котором сражался и отец малыша, командуя подразделением
славного Иностранного легиона, потерпел сокрушительное
поражение при Дьенбьенфу от Вьетнамской народной армии.
Родители его развелись уже во Франции. Так что он, оказавшись между двумя стульями, свалился на пол. Мать вьетнамку заставили официально от него отказаться, с отцом же
французом он тоже не мог жить: новая жена отца за долгие
годы надежд и попыток так и не сумела забеременеть, по каковой причине на дух не переносила пасынка, одно присутствие которого мучительно напоминало ей о самом большом
несчастье своей жизни — бесплодии. Отца моего взяли к себе
французские дедушка с бабушкой, но и они — ненадолго: им
он напоминал о том, что их единственный внук рожден, увы,
увы, не от француженки. Так отец мой оказался в интернате
военной школы; правда, после нее не стал учиться на офицера, а выбрал медицину.
Словом, все, кто был ему близок, не оченьто жаждали его
видеть возле себя. Он же — как послушный мальчик — старался всячески им угодить. И чтобы соответствовать их желаниям, делал все, что помогло бы им забыть о его неудачном происхождении; для этого требовалось лишь как можно меньше
обременять их необходимостью заботиться о нем. Каждый
жест его, каждый взгляд, обращенный к ним, словно бы говорили: избави вас Бог напрягаться, проявляя ко мне излишнюю симпатию, избави вас Бог пытаться меня полюбить.
Его дедушка с бабушкой жили недалеко от Бордо, в городке
СентФуалаГранд, и были далекими потомками тех крайне немногочисленных гугенотов, которых богобоязненные французские католики не зарезали в свое время и не прогнали из
Франции. Когда внук их перешел на последний курс университета и стало вполне вероятно, что после завершения учебы он,

[ 7 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

покинув общежитие, вернется жить к ним, они забеспокоились. К счастью, обстоятельства сложились таким образом,
что внука и после этого удалось держать на расстоянии. Один
из хороших друзей деда, довольно известный врач, к тому моменту уехал в Африку и в должности главного врача руководил
поликлиникой в Котону, административном центре французской колонии Дагомея, которая как раз в это время обрела независимость и стала называться Бенин. В один из своих приездов на родину врач встретился со старым другом, моим
французским дедушкой, и тот среди прочего поведал ему, качая головой, что вотде внук его, по всему видать, унаследовал
от предков по мужской линии явную склонность к авантюризму: мечтает, негодник, пройти стажировку гденибудь подальше от Франции. Старый друг проявил готовность помочь и
сказал, что охотно возьмет его в свою поликлинику.
Мой — чернокожий — дед по матери когдато служил в колониальной администрации, был послан на учебу во Францию, а
после этого сделал такую блестящую карьеру, что был назначен вицегубернатором Дагомеи. Останься он на этой стезе,
он, может быть, дорос бы и до ранга одного из губернаторов
Западной Африки, попал бы, возможно, в депутаты французского Национального собрания, как это удалось сенегальцу Леопольду Седару Сенгору, а там, глядишь, еще и стал бы первым
президентом независимой Дагомеи (и был бы свергнут в результате очередного путча). Однако дедушка в один прекрасный момент снял галстук, рубашку с накрахмаленным воротничком — и навсегда расстался с чиновничьим поприщем; все
это произошло после того, как внезапно умерла его жена. То
есть то, что она умерла, тогда еще было только предположением, потому что тело ее бесследно исчезло из гроба. Из гроба,
куда она легла по своей воле — ради того, чтобы спасти самый
смиренный народ на земле, племя бнокимо. Чтобы найти ее,
пускай даже после смерти, дедушка и пошел в колдуны.
Словом, в то время, когда отец мой проходил в Котону стажировку, дедушка уже был колдуном и жил в своей хижине
вдвоем с дочерью, то есть моей будущей матерью, которая
как раз подхватила желтую лихорадку.
Дедушка — как колдун и знахарь — был адептом Осаина, бога целительства. Того самого Осаина, который в давние времена делал людей, обращавшихся к нему за помощью, настолько
здоровыми, что его служителизнахари скоро остались без пациентов и целыми днями сидели без дела, сложив руки. Чувствуя себя ненужными, они пришли в уныние; уныние породило
озлобленность. Собрались они и отправились, чтобы пожаловаться на своего патрона, к Легбе, богу разума, самому могуще-

[ 8 ]
ИЛ 8/2020

ственному после Бога Недостижимого. Мудрый Легба терпеливо выслушал их причитания, а когда они ушли, бросился в
реку Нигер: дело в том, что размышлять о проблемах мироздания он больше всего любил, плавая в воде и иногда, чтобы отдохнуть, прислоняясь к жесткой шишковатой спине какогонибудь крокодила. Два раза проплыл он по великому Нигеру туда
и обратно, от истока до океанского устья, пока не придумал,
как положить конец сложившейся печальной ситуации. Не откладывая дела в долгий ящик, в первую же ночь пошел Легба к
хижине, где спал Осаин, и поджег ее. Хижина запылала и рухнула, Осаин едва успел выбраться изпод горящих развалин,
обожженный, еле живой. И остался он навсегда калекой — одноногим, одноруким, кривым, да еще и голос потерял от перенесенного шока. С тех пор, если и открывал он рот, то издавал
лишь какието несуразные звуки, вроде воробьиного чириканья. Так что люди больше не могли приходить к нему со своими телесными и душевными недугами, а должны были обращаться к его помощникам, знахарям, которые таким образом
снова обрели свое место в мире. Вот так благодаря мудрости
Легбы восстановлена была Великая Гармония; правда, здоровье у людей стало похуже, потому как среди знахарей попадались неумехи, хотя другие делали свое дело отлично.
Дедушка, насколько я могу судить, относился ко вторым.
Во всяком случае, взглянув на симптомы, он сразу определил,
что у дочери — не малярия и не дизентерия, а желтая лихорадка.
У каждого духа и демона вуду есть какоенибудь средство,
которое он предпочитает всем другим или без которого прямотаки не может уже обходиться. Самые мелкие демоны любят сосать мозг умершего слона или жуют корень обыкновенного чертополоха, а большие и могучие капают себе на язык
какуюто таинственную дурманящую жидкость. В одном они
сходятся все, и маленькие, и большие: средство, которое им
особенно нравится, они предлагают и своим знахарям, чтобы
те тоже могли, вопервых, получать удовольствие, а вовторых,
лечить больных. Осаин — единственный из духов, которому
знакомы все снадобья. Дедушка — как адепт Осаина — знал, что
против желтой лихорадки никакие средства не помогают.
Правда, в бытность вицегубернатором он так много времени
и сил потратил на организацию массовых прививок, что твердо усвоил: от желтой лихорадки можно защититься — только
прививку надо сделать своевременно, пока ребенок не вырос.
В первые дни, впрочем, он не так чтобы очень беспокоился, надеясь, что дочь сама справится с болезнью, как справлялись с ней многие его пациенты, если были достаточно креп-

[ 9 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

кими. Испугался он лишь на четвертый день, когда увидел, что
дочь совсем пожелтела. Тщетно поил он ее отварами, очищающими организм и снимающими судороги, при этом умоляя каждого из духов, ведающих тем или иным отваром, о помощи и
содействии, — девушке делалось все хуже: пульс стал редким и
слабым, в цепенеющих мышцах появились режущие боли, а на
пятый день белки глаз приобрели яркозолотой цвет, как глаза
льва; больная впала в кому. На шестой день изо рта у нее полилась черная, как деготь, жидкость; выпить чтонибудь ее нельзя было заставить никакими силами. Что будет дальше, дедушка знал точно: еще деньдва — и дочь полностью высохнет и
остынет.
Тогда, чтобы остановить рвоту, дедушка поставил моей
(будущей) матери свечу в задний проход. Средство, содержавшееся в свече, было изготовлено из растения, тайну которого
знал только Осаин, и применять его против рвоты полагалось
лишь в небольших количествах. Поставив свечу, дедушка и сам
принял большую порцию этого же средства — для того чтобы
побеседовать с духами.
В царство духов попасть можно разными путями. Один из
них ведет через завесу горизонта; перед простым смертным,
который пытается к нему приблизиться, горизонт все время
отодвигается, показывая новые и новые места, но сам остается
недоступным. Одни лишь знахари и колдуны могут, подкравшись, внезапно отдернуть завесу — и проникнуть в мир духов.
Дедушка — как такой знахарь, мозг у которого в прошлом
работал на европейский манер, — знал, что желтую лихорадку
вызывает болезнетворный вирус. На африканский манер он
мог бы проследить путь вируса до точки, в которой было положено начало порче, и найти в окружении моей (будущей) матери того, кто при помощи какогонибудь демонанедоростка отправил по роковой траектории комара, несущего вирус. Но
дедушка глубоко презирал месть, если она порождена слабостью. Он хотел испытать свою силу там, где духи и демоны борются не под масками вирусов и противовирусных таблеток, а
в открытом бою. Там, где все равны — кроме Недостижимого
Бога. Где слабый может превратиться в могучего, большой — в
малого, где можно одолеть даже желтую лихорадку.
Как именно сражались друг с другом мой дедушка и желтая
лихорадка, я так никогда и не узнал. Дедушка обязан был хранить в строгой тайне все, что увидел и пережил за завесой горизонта. Ни при жизни, ни после смерти он никому не мог об
этом рассказывать, если не хотел вызвать страшный гнев
Осаина. Тем не менее одинединственный раз, уже после своей смерти, он, рискуя попасть у Осаина в немилость, все же

[ 10 ]
ИЛ 8/2020

поведал мне об этом — и случилось это у знаменитого баобаба
в ДассаЗуме, куда я в самый трудный период своей жизни совершил паломничество.
Дедушка и желтая лихорадка, как ни старались, так и не
смогли одолеть друг друга.
Лихорадке спешить было некуда; дедушка же, который после жестокой битвы лежал, изнуренный, не в состоянии шевельнуться, должен был через короткое время возвращаться
изза завесы горизонта к дочери. Невероятным напряжением
воли собрал он в своем теле остатки жизненных сил — и
всетаки смог встать на ноги.
Придя немного в себя, он поднял беспомощное тело моей
(будущей) матери — по крайней мере, изо рта у нее уже не текла черная, словно деготь, жидкость, противорвотное подействовало — и потащил ее в поликлинику, которую содержали в
Котону французы. То есть как раз туда, где, толькотолько закончив университет, проходил практику мой (будущий) отец.
В тот год сезон дождей обрушил на Африку еще больше
осадков, чем обычно. Муссонные ливни шли несколько недель
без перерыва, так что весь Котону уже был затоплен. В поликлинике вода плескалась в коридорах, в кабинетах врачей, даже
в операционной. Дедушка сидел в коридоре на полу, держа мою
(будущую) мать на коленях, чтобы поток не залил ее с головой.
Тут к ним и подошел мой (будущий) отец. Наклонившись над
ними, нащупал пульс у обоих. Пульс был едва ощутим.
В те дни желтая лихорадка в Котону и окрестностях стала
заболеванием почти повсеместным. Но власти Дагомеи ловко
жонглировали статистическими данными — этому они научились еще в колониальные времена, — так что цифры оставались пока на недостаточно высоком уровне. Официально никакой эпидемии не было. Молодое и гордое государство наше
могло вздохнуть с облегчением, тем более что перед обретением независимости оно являлось частью той французской
Западной Африки, где желтая лихорадка была практически
ликвидирована, — благодаря, кстати, массовым прививкам,
проведением которых руководил, занимая пост вицегубернатора, мой дедушка.
Во всяком случае, мой (будущий) отец к тому моменту накопил солидный опыт в знакомстве с этой вновь ставшей распространенной болезнью. Взглянув на юную девушку, он сразу
понял: совершенно высохшая, почти остывшая, она находится на последней, непосредственно предшествующей смерти,
стадии желтой лихорадки. Дедушку тоже долго обследовать не
было никакой необходимости — диагноз был очевиден: наркотическое опьянение. С медицинской точки зрения, ни с од-

[ 11 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

ним из них делать было нечего. Мой (будущий) отец немного
растерялся. Но времени на размышления не оставалось: по какомуто срочному делу его позвали в другой конец забитого
людьми коридора. Когда он спустя полчаса вернулся, и дедушки, и моей (будущей) матери уже след простыл. Словно их
смыло текущей по коридору мутной водой.
Согласно верованиям, которые исповедовал мой дед, мир не
делится на Добро и Зло; согласно этим верованиям, всё в мире:
предметы, живые существа, духи — немножко такие, немножко
этакие. А тот, кто разделяет силы, действующие в мире, на две
несовместимые половины, поступает так из корыстных соображений — чтобы показать, что он находится на стороне тех добрых сил, которые ему вовсе не нужно както сдерживать. И что
происходит в результате? А то, что силы, кажущиеся поначалу
добрыми, перерождаются во враждебные. И наоборот. Нужно
лишь быть терпеливым и внимательным, и тогда враждебная сила рано или поздно смягчится и станет доброй.
Насчет того, какой облик приняла желтая лихорадка на пике своей ярости, за завесой горизонта, я так никогда и не узнал;
но позже дедушка сам говорил мне, что вовсе не случайно мою
(будущую) мать осматривал — в облике французского врача —
человек с желтой кожей. Дедушка, который в своей знахарской
практике лечил болезни и с помощью разных оттенков цвета,
рекомендуя людям, страдающим тем или иным недугом, для выздоровления почаще смотреть на тот или иной цвет (или, напротив, избегать его), знал: желтокожего врача прислала к ним
желтая лихорадка в знак того, что готова пойти на уступки.
Моя (будущая) мать не умерла на следующий день, хотя по
всем признакам должна была умереть. На третий день ей стало
лучше; снадобье, которым поил ее дедушка, уже не исторгалось
наружу. Температура тела вернулась к норме; вернулось и сознание.
Когда дочь поправилась, дедушка повел ее к желтокожему
врачуфранцузу. Они понесли подарок, который предназначался не только врачу, но — через него — и желтой лихорадке,
которой дедушка хотел напомнить о том, что их жестокая
битва закончилась миром. Это было очень важно: мало ли,
вдруг им придется встретиться снова, возле другого больного, и они снова окажутся в противостоянии.
Подарок — это был амулет, фигурка Осаина, — мой (будущий) отец принял. И взамен предложил сделать дедушке прививку от желтой лихорадки. Дедушка не стал объяснять, что в
бытность вицегубернатором Дагомеи он получил такую прививку одним из первых; он лишь вежливо отказался: дескать,
прививку ему сделали еще в колониальные времена, и с тех

[ 12 ]
ИЛ 8/2020

пор у него иммунитет. Тогда мой (будущий) отец захотел подарить им москитную сетку, которую можно повесить над постелью. Тут дедушка не стал отказываться, хотя и у него, и у
дочери над циновками, на которых они спали, и так были
прекрасные, без единой дырки, сетки, защищавшие их от любых насекомых, разносящих болезнетворные вирусы.
Предлагая средство для прививки и москитную сетку, мой
(будущий) отец имел в виду, конечно, тот запас, который
французское государство, мучимое угрызениями совести за
угнетение, которому оно подвергало свою бывшую колонию,
прислало непосредственно в построенную им, государством,
поликлинику. Организацию прививок и раздачу москитных
сеток французы руководству молодой республики не доверили, поскольку и лекарство, и сетки прямым ходом уплывали
из Дагомеи и находили, причем по хорошей цене, покупателей в одной латиноамериканской стране, также страдающей
от желтой лихорадки.
Мой (будущий) отец вежливо спросил: может, уверенности ради, он еще раз осмотрит мою (будущую) мать, выздоровление которой представлялось ему настоящим медицинским чудом, хотя из осторожности — это ему настойчиво
внушали коллеги, да и сам он не располагал еще должным
опытом — он воздерживался от подобных слов. Он осмотрел
ее; потом осмотрел еще раз. В третий раз не стал осматривать
лишь потому, что ему стало стыдно: чего это он никак не может насытиться осмотром? Через несколько дней он навестил свою бывшую больную — и стал в хижине дедушки частым
гостем. Тело моей (будущей) матери он созерцал уже не взглядом врача: интерес его приобрел другой характер. Когда наконец рядом с циновкой моей (будущей) матери он расстелил
свою циновку, то даже не заметил, что лежит под той самой
москитной сеткой, которую он же и подарил и которую моя
(будущая) мать, ожидая его, повесила, убрав прежнюю, над
своей постелью, украсив ее мелкими ароматными цветами.
Место, где некогда в теле моей матери гнездилась желтая
лихорадка, заняла вскоре иная сущность; из этой сущности
возник я. После того как я родился, отец мой каждую ночь
проводил под москитной сеткой. Малопомалу отец мой привык и к тому, что рядом с ним, кроме матери, все время лежат
два огромных питона. Это были питоны моей матери, которая вследствие особенностей своего воспитания воспринимала их (так она выражалась) как часть самой себя, как собственные руки и ноги — разве что только сама их не ощущала.
Во всяком случае, отец мой каждое утро вставал и, покинув
мою мать и питонов, шел на службу, в поликлинику.

◆
[ 13 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

Согласно верованиям, которые исповедовал мой дед, всякая
сущность, прежде чем появиться на свет, должна, отправившись от Начала Начал, пройти Путь Творения. Правда, длительность этого пути у всех разная — в зависимости от того,
кем или чем ты станешь: камнем, деревом или, к примеру, крокодилом. Дольше всего путь у тех, кому предстоит стать человеком: они даже младенцами все еще продолжают странствование свое, пока, опираясь на опыт предков, вплоть до самых
давних, не достигнут ступени, где окажутся в состоянии принять и понять своих родителей со всеми их особенностями и
чудачествами.
Так что и я в первые месяцы своей жизни лишь едваедва,
дюйм за дюймом, передвигался по гигантским расстояниям,
которые для моих отца с матерью промчались, наверное,
слишком стремительно. Вроде бы только намедни они познакомились в залитом водой — был сезон муссонных дождей —
коридоре госпиталя в Котону, — и вот уж стажировка отца закончилась, ему надо было возвращаться во Францию.
В судьбе отца моего явно брезжила судьба моего белого деда. Отец со своей маленькой семьей: черной как уголь женой и
крохотным сыном, на четверть желтым, на четверть белым и
наполовину черным, — тоже готовился вернуться домой, как в
свое время вернулся домой из Вьетнама его отец, французский
майор. Но в отличие от дедовой семьи, которая вынуждена была поторапливаться, потому что, разгромив французов при
Дьенбьенфу, Вьетнамская народная армия стремительно двигалась к Ханою, — у нас времени для прощания было достаточно.
Знакомые и родня навещали нас чуть ли не толпами, чтобы посмотреть перед расставанием на счастливцев, которые навсегда покидают Африку.
Девочкой мою мать много лет воспитывали жрицы Дана,
меланхоличного, но доброго гигантского питона; однако незадолго до того, как она должна была пройти посвящение, дедушка ее выкупил. Несмотря на это, оторваться душой от Дана она
полностью так и не сумела: в дальнейшем под одной кровлей с
ней всегда жили змеи. Однако двух любимцев своих, королевских питонов с удивительно красивыми узорами на коже — с
ними, если не считать моего отца, она долго делила спальню, —
она, к огромной своей скорби, взять с собой во Францию не
могла, поэтому ей пришлось прощаться и с ними. Она отнесла
их в святилище Дана, где, по крайней мере, можно было не
беспокоиться об их дальнейшей судьбе, ведь там жили, абсолютно счастливые, несколько десятков их собратьев.

[ 14 ]
ИЛ 8/2020

Отец в эти дни пропадал гдето, улаживая всякие неотложные дела. Правда, несмотря на все старания, ему так и не удалось
добыть какието бумаги, необходимые для нашего отъезда. В
конце концов мы проводили его в аэропорт, и он, садясь на самолет, вылетающий в Париж, утешал нас, повторяя: как только
будут готовы наши документы, за которыми он оттуда сможет
следить с большим успехом, мы сразу же полетим следом за ним.
Да, судьба моего белого деда, майора французской армии, в
поведении моего отца явно просвечивала — с той разницей, что
отец не взял нас с собой во Францию, чтобы бросить там, как поступил со своей семьей дед. Отец сделал это уже в аэропорту. Во
Францию он улетел один: ему надо было сдавать экзамены на
врача; а то, что мы никогда так и не полетим к нему, что он никогда к нам не вернется и мы никогда не станем одной семьей,
выяснилось куда позже. Между Бордо, где жил отец, и Котону,
где жили мы, несколько лет еще ходили тудасюда письма, в которых отец заверял мою мать, что дела идут своим чередом, как
им и положено идти. Сначала он винил в волоките французскую
бюрократию, потом нашел другие причины, объясняющие, почему наши бумаги все еще не готовы и почему он не может взять
нас к себе. Когда мать наконец в одном письме задала ему вопрос, нет ли у него во Франции другой семьи, он признался: да,
есть. Что в общем соответствовало истине, хотя и не вполне, —
но об этом я узнал лишь спустя десятилетия, когда попалтаки в
Бордо. Так что детство свое я прожил с сознанием, что у моего
отца есть другая жена и другие дети и что они, вопервых, белые,
а вовторых, французы.
Кроме этой, как бы сквозь зубы выдавленной, полуправды, отец никогда не сообщал никаких подробностей о тамошней своей жизни и дальнейшей судьбе; тем не менее и после
прояснения ситуации он еще несколько лет оставался в переписке с моей матерью — до тех пор, пока та снова не вышла замуж. Со мной же он поддерживал контакты и позже, хотя контакты эти сводились лишь к тому, что время от времени он
посылал мне немного денег.
Кроме того, он устроил так, что меня приняли в школу для
иностранцев — конечно, не в ту, куда записывали своих детишек, скажем, землекопы из Того, перебравшиеся в Бенин,
чтобы избавиться от совсем уж беспросветной нищеты, — а в
интернат для детей неафриканцев, которые в большинстве
своем были французскими гражданами. <...>
Если не считать отпрысков двухтрех важных бенинских
шишек да нескольких живущих здесь американских и индийских чиновников и бизнесменов, в школе учились одни французы. То обстоятельство, что мой отец не живет с нами в Ко-

[ 15 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

тону, никого не интересовало. Для всех однокашников я был
французом, да я и сам смотрел на себя как на француза. Когда
в последний год моей учебы в школе учитель истории на первом уроке, включив проектор, показал нам фотографию, где
Хельмут Коль и Франсуа Миттеран стоят, пожимая друг другу
руки, на поле Верденской битвы, я, глядя на это свидетельство примирения немцев и французов, прослезился от прилива
патриотических чувств. Вообще же я был искренне убежден,
что государства французской Африки совершили огромную,
роковую ошибку, когда провозгласили независимость, тем самым оттолкнув от себя заботливые руки материметрополии.
Школа наша и школьный двор были окружены бетонной
стеной с круглыми сквозными отверстиями; перед началом
каждого учебного года стену красили в яркий белый цвет. За
стеной этой и начиналась для меня Африка, на которую — если, например, глядя со двора, я видел в какомнибудь отверстии женщину в цветастом балахоне, несущую на голове огромный мешок с хлопком, — я смотрел с таким отчуждением,
словно на какойто далекий, экзотический континент. Этот
мир для меня был тем более чужим, что выходил я туда лишь
изредка. Весь год, даже во время каникул, когда в здании почти никого не оставалось, я жил в школьном интернате, где со
стен коридора на меня смотрели Монтень, Декарт, Расин и,
например, тот же Жорж Помпиду, который еще до того как
стал президентом республики, преподавал в парижском университете, выращивавшем кадры для колониальной администрации, и, в частности, готовил моего черного дедушку к испытаниям на замещение высокой должности.
Перед экзаменами на аттестат зрелости в классе у нас только и разговоров было, кто и где, в каком университете, вузе или
пускай на какихнибудь курсах — но обязательно во Франции —
будет завершать свое образование. Подобные планы строили
даже самые глупые из моих одноклассников и, более того, даже
те, чьи родители еще долго собирались оставаться в Бенине.
Что касается меня, то я намерен был поступить в университет в
Бордо, на медицинский: ведь там, в Бордо, живет и служит врачом мой отец.
Скорость, с какой отец откликнулся на письмо, в котором
я сообщил ему о своем желании, меня обрадовала. Ответ его
занимал несколько машинописных страниц на бумаге с колонтитулом Центральной клинической больницы Бордо.
Отец писал, чтобы я не вздумал заниматься самодеятельностью, ни в коем случае не обращался в отдел культуры французского посольства в Бенине: в свое время он имел возможность убедиться, какое там царит крючкотворство, с каким

[ 16 ]
ИЛ 8/2020

ледяным равнодушием чиновники смотрят на туземцев, на их
проблемы, так что, если от них, этих чиновников, хоть чтото
будет зависеть, я никогда не стану студентоммедиком в Бордо. Он там, на месте, все уладит, так что я должен полностью
ему в этом вопросе довериться.
Следующее его письмо — тоже напечатанное на бланках
больницы, но на сей раз куда более короткое — пришло спустя пару месяцев. Отец сообщал, что, к огромному его сожалению, изза возмутительной медлительности французского делопроизводства ему так и не удалось добиться, чтобы я мог
прибыть в Бордо и приступить к занятиям в университете
уже в этом, вотвот долженствующем начаться учебном году.
Но это, пожалуй, не такая уж большая беда, потому что он —
чтобы я не слишком переживал — выхлопотал для меня до
следующей попытки стать студентом возможность немного
подышать больничным воздухом и набраться чутьчуть драгоценного опыта, который в сфере французского здравоохранения везде абсолютно одинаков. К тому же для этого мне никуда не нужно ехать: я могу оставаться дома, в Котону.
Главный врач (конечно же, француз) той поликлиники, где
проходил стажировку мой отец, все еще жил в Бенине и занимал все ту же должность — с той разницей, что поликлинику за
эти годы перестроили, расширили и преобразовали в госпиталь. Ну, и нужно еще сказать, что в сферу его компетенции
входили теперь кроме госпиталя еще и несколько поликлиник
в провинции, в городах Абомей, Параку и Канди; кроме того,
он осуществлял контроль за распределением поступающих из
Франции средств на развитие здравоохранения в Бенине — насколько такой контроль был возможен в обстановке тогдашней марксистсколенинской диктатуры (диктатуры бенинского разлива), в атмосфере, где революционная нетерпимость
перемешалась с чисто человеческим стяжательством.
Главврач оставался для моего отца добрым другом и покровителем даже после того, как отец уехал из Котону; так
что он охотно откликнулся на его просьбу и взял меня на
службу в свой госпиталь. Сначала я работал в операционной,
так сказать, на подхвате: помогал перемещать находящихся
под наркозом больных с каталки на стол, со стола на каталку,
таскал трупы в морг и из морга, носил из отделения в отделение всякое оборудование, возил на тележке еду, грязное белье, подтирал грязь и лужи. Позже, закончив курсы, был произведен в младшие санитары: теперь я получил право
подавать лекарство, измерять температуру, ставить компрессы, менять повязки, обрабатывать небольшие раны, готовить
шприцы для санитаров из Европы.

[ 17 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

Отец же продолжал кормить меня обещаниями — как
раньше кормил мать. Поступление мое в университет изза какогото внезапно возникшего обстоятельства в следующий
раз опять сорвалось — надо было снова ждать целый год. Получив это письмо, я чуть не взвыл от бешенства.
Маленьким мать иногда водила меня в гости к дедушке.
Потом, живя в интернате, я сам навещал его, правда, редко —
как говорится, по високосным годам. В последнее же время —
и того реже. Однако сейчас, когда я места себе не находил от
ярости, я вдруг вспомнил про него — и решил потребовать,
чтобы он наложил на отца какоенибудь страшное проклятие.
В то время до дедовой хижины рынок Дантокпа еще не добрался. Крики торговцев, хриплый рев закалываемых там же
животных — все это доносилось сюда лишь как глухой неразборчивый ропот. Вонь от гниющих фруктов и овощей, от протухших луж крови здесь тоже почти не чувствовалась; зато воздух был полон запахом морской, хотя и давно утратившей
свежесть, заболоченной воды, — запах этот шел от находящейся в паре шагов лагуны. У входа в хижину тускло поблескивал
Осаин — идол, сделанный из железных спиц и потому больше
всего похожий на перевернутый раскрытый зонтик; на его
торчащей вверх ручке сидела, нахохлившись, вырезанная из
металлической пластины птица, а на концах спиц болтались
какието подвески — они тихонько зазвенели, когда я задел их
полой своего больничного халата, который носил и вне госпиталя, в городе.
Согласно верованиям, которые исповедовал мой дед, человек, двигаясь по Пути Творения, проводит какоето время в теле разных животных, а после того как родится, животные эти
на протяжении всей его жизни тем или иным образом просвечивают в его характере и поведении. Влияние какого из них
сказалось на человеке сильнее всего, как раз и должен выяснить колдун — а заодно и заполучить благорасположение данного зверя, который лишь при этом условии согласится тебе посодействовать, если ты попадешь в беду и обратишься к нему за
помощью. Чтобы материал был в любой момент под рукой, в
хижине деда было полнымполно чучел всяческого зверья. На
балке под кровлей сидело несколько сов, под ними покачивались, развернув крылья, летучие мыши, на стенке были укреплены головы гиены, леопарда, бородавочника и антилопы, тут
же болтались засушенные хамелеоны, амулет — львиный зуб на
кожаном ремешке — и связка разноцветных крыльев попугаев.
На земляном полу валялся странный крокодил: пасть его была
грозно раскрыта, но зрелище он представлял собою довольно
жалкое. Едва полметра длиной, с миниатюрными лапками, он

[ 18 ]
ИЛ 8/2020

был покрыт такой тонкой, прозрачной кожей, что, пока он
жил, под ней видны были внутренние органы, а сейчас — пальмовые волокна, которыми его набили. Крокодил был пойман в
Сахаре, в подземном озере; дед приобрел его много лет тому назад, когда ездил туда в поисках исчезнувшей бабушки.
Когда я вошел, дедушка, высохший и морщинистый, сидел
среди этого причудливого зоопарка и сам мог показаться если не чучелом, то, во всяком случае, мумией. Хотя он всего
лишь пребывал в состоянии послеобеденного отдыха, вытянув ноги и полулежа в роскошном, античных форм кресле —
единственном предмете обстановки, оставшемся от времен
его вицегубернаторства.
Словно не вызывающее ни малейших сомнений доказательство преступления, сунул я ему под нос злосчастное письмо. И
принялся умолять наказать отца. Дедушка, чуть приподняв тяжелые веки и глядя кудато в пустоту позади меня, даже не пошевелился, сохраняя позу мумии, которой нет дела до внешнего мира. Лишь какаято загадочная, отсутствующая улыбка
появилась на его губах — за эту улыбку я в тот момент с наслаждением проклял бы и его вместе с отцом. А ведь в детстве я не
раз слышал от него (и, не понимая сути этих слов, тем не менее
хорошо их запомнил), что улыбка эта — не что иное, как улыбка глубокомыслия, улыбка, которая постоянно светится на лице бога Легбы. Но она может вдруг появиться и на лице у обычного человека, чтобы стать отражением той мелкой частицы
сотворенного мира, которая на какойто, пускай мимолетный,
момент достигает абсолютной гармонии. И я в общемто должен был, наверное, догадаться, что сейчас я — та достигшая абсолютной гармонии мелкая частица, которая как раз и отражается в лишенной всякого выражения дедовой улыбке.
Гармония же эта — в том, что я в бессильной своей ярости абсолютно, без малейших зазоров, заполняю рамки самого себя;
да, самого себя, находящегося в крайней степени бешенства. В
то время как сам я, жалкий пленник сложившейся ситуации, из
всего этого ощущаю одно: ощущаю лишь, что меня просто трясет от злости.
Лишенная выражения улыбка Легбы длилась и длилась, но
и ей все же наступил конец. Лицо дедушки стало серьезным. Он
подтянул ноги и сел прямо; легкий шорох, который при этом
послышался, исходил словно бы не от обивки старого кресла, а
от дедовой кожи, высохшей за время долгой сиесты. Взгляд его,
вернувшись из пустоты, сфокусировался на мне. Бесстрастно и
терпеливо он принялся втолковывать мне, что наложить проклятие он ни на кого не может. Более того, если некоторые утверждают, что способны совершить такое, то они, наверное,

[ 19 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

знают какието такие законы или умеют вызывать какихто таких духов, про которые и про которых лично ему ничего не известно; а может, они хитрят, поминая такой закон или такого
духа, который или которого он вполне даже знает, — только
пользуются ими в своих интересах. Возможно, впрочем, пользуются они, опять же в своих, совсем не бескорыстных, целях,
той огромной силой, что, таясь в произнесенном слове, и в самом деле способна оказывать разрушительное действие даже
на очень большом расстоянии; но вообщето, уж поверь мне,
сказал он, большинство из тех, кто соглашается накладывать
проклятие на других, — простонапросто мошенники.
Пока он все это говорил, моя первая злость немного утихла.
Я сел на глинобитный пол, рядом с чучелом прозрачного крокодила, и попробовал торговаться. Ладно, отца моего он пускай
не проклянет — но чудото он совершить может, какоенибудь
совсем маленькое. Маленькое, но чтоб подействовало.
Взгляд его вновь устремился в пустоту, а на лицо вернулась — правда, уже чуть более тусклая — лишенная эмоций
улыбка Легбы. Дедушка спросил, что я конкретно имею в виду.
— Например, вот что... — И тут я изложил мысль, которая
пришла мне в голову, пока я шел сюда. — Пускай мое имя и фамилия какимнибудь образом появятся в Большом сводном перечне французских граждан, в БСП, и тогда я спокойно возьму
и полечу в Бордо, а там лично отнесу свои бумаги в университет, чтоб записаться на первый курс.
— Ты ведь сам знаешь, что никакого БСП нет, — сказал он
бесстрастно. — Просто много разных обстоятельств должны
были бы соединиться в другой комбинации, и тогда бы ты
стал французским гражданином.
— Значит, чудеса ты не можешь творить? — спросил я.
Спросил, просто чтобы внести ясность.
— Такие, каких тебе хочется, не могу, — ответил дед, и в голосе его прозвучала даже некоторая гордость в сочетании с легким презрением; потом он продолжил, уже с дидактической интонацией: — Такие чудеса творить никто не может. По той же
причине, по какой никто не должен налагать на других проклятие. Ведь это значило бы, что своими действиями он пытается
вывести себя за пределы сотворенного мира, что Законы этого
мира на него не распространяются. А подобное — совершенно
невозможно, и даже предполагать подобное есть кощунство.
Один лишь Бог Недостижимый способен пребывать вне созданного им мира, только он может не подчиняться Законам.
Мне было девятнадцать лет, и я, недавний ученик элитной
школы, мыслил себя человеком в высшей степени рациональным. С подростковым высокомерием я глубоко презирал вся-

[ 20 ]
ИЛ 8/2020

кие там сказки братьев Гримм и Шарля Перро, равно как и
африканские суеверия. Так что теоретически я должен был
бы вполне разделять трезвый взгляд деда на мир — пускай
трезвость эта и произрастала на почве вуду. Однако маленькая лекция, услышанная мною там, в этой странной хижине —
куда я пришел, какникак, с надеждой на чудо, — вызвала у меня разочарование. А препарированное зверье вокруг, до того
момента как бы замершее в напряженном ожидании воскресения, превратилось в неподвижный, убогий хлам.
— Один лишь разум способен дать шанс, — продолжал с некоторым пафосом дедушка, — чтобы произошло то, что люди
по невежеству своему называют, совершенно неправильно, чудом. Когда по какомуто невероятному стечению обстоятельств
невозможное делается возможным. Ибо разум, если он сопряжен с упорством и логикой, раскрывает перед нами тайные связи и пружины, движущие миром, дает человеку силу, которая
позволяет ему изменить то, что он до сих пор считал не поддающимся изменению. Но чудотворной властью разума подобает
пользоваться с осторожностью и смирением. Ибо он, как любая власть, предрасполагает к злоупотреблению им.
Сделав паузу, дедушка продолжил — умильным тоном:
— Возблагодарим же за это всемогущего Легбу, бога разума! И будем возносить хвалу ему день и ночь, почитая дом, где
он живет, — голову нашу! Будем мыслить и мыслить!..
И, едва закончив фразу, дедушка вновь погрузился в свою
сиесту, расслабленно вытянувшись в кресле, словно меня не
то чтобы в хижине, а вообще на свете не было. Я же с горечью понял, что почитать обиталище Легбы сейчас совершенно не способен: в голове у меня царила полная пустота, даже
в груди не было почти ничего, кроме злости и разочарования. И при всем своем французском рационализме я ощущал
растущий страх, что в храм Легбы, то есть в голову мою, если
что и вернется, то, наверное, только проклятие, — вернется
то, что я желал отцу, и тогда я стану одним из тех чучел, которые меня окружают.
Я выскочил из хижины и дал себе слово, что ноги моей
больше здесь никогда, сколько бы я ни прожил еще, не будет.

◆
Когда я был маленьким, мать, если не поносила моего отца,
то ругала деда. Помню, однажды она сказала, что в его развалюху возле рынка Дантокпа больные стараются прошмыгнуть незаметно, будто какиенибудь паршивые крысы, там,

[ 21 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

опустив глаза, лепечут про свои болячки, а после того как дед
им помог, уходят, похожие на сытых кошек с блестящей шерстью. И поскольку знают, что он — совсем чокнутый, будто
ему на голову кокосовый орех с пальмы свалился, отделываются парой бенинских франков. Да он иного и не заслуживает, только милостыни, потому как, будучи известным колдуном, держится как последний нищий. Все, что вокруг него, он
вверх ногами видит, будто обезьяна, болтающаяся на ветке,
обезьяна, которой дождь падает не на голову, а на пятки. С
крысами он уж такой любезный, а на огромных удавов, которые этими крысами питаются, только рычит да зубы скалит.
Это последнее замечание моей матери относилось вот к чему: дедушка мой, если по недостатку честолюбия и не брал в руки заступ, чтобы истреблять бурьян, сплошным покровом затянувший Знание Предков, тем не менее не хотел быть и одним
из удавов, которые питаются крысами. На протяжении лет все
связи с официозом вуду у него малопомалу прервались.
Тем временем Дагомея, ставшая независимым государством, вступила в новую фазу политического беспредела; после
одного из путчей здесь была установлена марксистсколенинская пролетарская диктатура, и Дагомею перекрестили в Бенин. Коммунистический диктатор Матьё Тереку со товарищи
захотели както восполнить абсолютное отсутствие пролетариата в лишенном промышленности Бенине, для этого они
провели закулисные переговоры с патриархами религии вуду.
После долгого обсуждения сторонам удалось прийти к соглашению: объединив усилия, они переселят из самых развитых
западноевропейских стран несколько миллионов душ тех, кто
при жизни страдал под гнетом капитала. План привел обе стороны в большое возбуждение. Все уже видели радужное сияние
высокой справедливости на не таком уж далеком горизонте,
когда массы покойных белых рабочих (и это станет пускай запоздавшим, но всетаки возмещением позорной работорговли,
процветавшей здесь в прошлом) будут насильно переселены
на африканскую землю и вынуждены будут трудиться во имя
африканских целей. Революционный авангард был вдохновлен этим сугубо африканским вариантом коммунизма, а верховные жрецы вуду радовались невиданному количеству покойников, которыми они смогут повелевать.
Однако потусторонняя акция эта требовала вполне посюсторонних денег. Стороны не смогли прийти к соглашению насчет того, какие суммы, необходимые для принесения в жертву,
для проведения магических сеансов, для демонстраций и вообще за предпринятые усилия, должны быть переведены на французские счета тех жрецов, которые ради великой цели будут об-

[ 22 ]
ИЛ 8/2020

ращаться к духам и просить их содействия. В конце концов обе
стороны, разъяренные упрямством оппонентов, покинули стол
переговоров. Диктатура запретила религию вуду как суеверие и
опиум для народа, а жрецы в ответ на это торжественно заявили, что духи смертельно оскорблены таким отношением. Вытащив из святилищ идолов, жрецы ходили с ними по улицам Котону, ПортоНово и других бенинских городов. Духи, чья
гордость была так цинично унижена, яростно ругались и выкрикивали проклятия. Прощение они обещали только за дополнительные жертвы и денежную компенсацию. Бенин кипел, словно горшок с отравленным зельем на очаге. Через
некоторое время обе стороны снова ушли за кулисы и сели за
стол переговоров. Оскорбленных духов удалось коекак умаслить подарками, однако атмосфера взаимного доверия между
жрецами и коммунистической диктатурой так и не была восстановлена. Миллионы усопших рабочих могли безмятежно отдыхать в европейской земле: вопрос о переселении их в Африку с
повестки дня был снят навсегда.
Подвергшиеся запрету духи и позже время от времени
проявляли свое проистекающее из очевидных политических
причин раздражение. Дедушка мой в первый день гнева еще
участвовал в шествии вместе с прочими жрецами вуду, но потом бросил это дело, сославшись на то, что надеется более успешно утихомиривать обиженных духов в своей хижине в
Дантокпа. Отсутствие его не осталось не замеченным ни одной из сторон.
В один прекрасный день заболел ведущий пропагандист
марксистсколенинского учения, зять бенинского министра
обороны. Глаза у него впали, кожа обвисла; тщетно им занимались лучшие французские и американские врачи — состояние его становилось все хуже. Поскольку медицина белых не
дала эффекта, родня решила обратиться к традиционному
африканскому целительству: над ним читали наговоры, окуривали его, обрызгивали кровью петуха, укладывали ему на
грудь питона, вешали на шею амулеты — порчу не удавалось
снять никакими силами. Один из жрецов вуду по просьбе самого тестяминистра, к тому же стимулированный богатыми
подарками, даже прочитал над ним “Манифест Коммунистической партии”, а советские товарищи прислали обладающий огромной магической силой, отлитый из чистого золота
бюст Ленина, — все было напрасно. Тогда и позвали к нему
моего деда, который, правда, тоже не смог вылечить министерского зятя, марксисталенинца, от СПИДа, но хотя бы добился того, что тот снова встал на ноги, прожил еще несколько лет и заразил СПИДом еще многих.

[ 23 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

Во времена Горбачева за моим дедушкой прислали гонца из
Центрального комитета партии. Комитет, кстати сказать, располагался в том самом здании, в котором в колониальные времена находились кабинеты дедушки (он тогда был вицегубернатором Дагомеи) и его подчиненных. Ситуация такова,
объяснили ему, что пришла пора реформировать коммунизм,
и бенинское руководство намерено и в этом вопросе идти в
авангарде. Реформирование они желали осуществить как тотальную идеологическую перестройку. Тут товарищи для усиления эффекта выдержали паузу, а потом поставили перед дедушкой вопрос: не согласится ли он возглавить отряд,
который, ежесекундно готовый к действию, будет ждать сигнала, чтобы перевести вуду на материалистический базис? Если
да, то ему предоставят любую помощь, какую только можно вообразить. Материалистическое вуду необходимо для того, продолжали они объяснять, чтобы в дальнейшем стать ведущей
идеологией бенинской народной демократии, куда более органично согласуясь с традициями страны и всей Западной Африки, чем европейский коммунизм, придуманный белыми. Они
уже прощупали настроения в международной сфере, и можно
считать, что жаждущее реформ большинство братских партий
позитивно воспримет идеологическую перестройку, великий
вудуповорот.
Вопрос задел дедушку за живое. Онто был твердо убежден,
что вуду и так изначально стоит на базе материализма, только
к нынешнему моменту база эта заросла сорняками. Поэтому он
только кивал, давая понять, что абсолютно согласен с тем, что
ему говорят. Когда же его в конце концов спросили, каково его
мнение в этом вопросе, он с готовностью изложил свои мысли
о том, как было искажено учение вуду и что нужно сделать для
его оздоровления. В качестве примера он упомянул Хебиосо,
духа молний, который при жизни был одним из великих вождей племени йоруба и которого страстно интересовали тайны
природы. Больше всего он занимался одним странным деревом, листья которого притягивают электричество. Это дерево
редко вырастает на большую высоту и обзаводится пышной
кроной, потому что еще до этого момента в него ударяет молния. В такие моменты дерево охватывает огонь, часто оно поджигает лес вокруг себя. Хебиосо, вождь племени йоруба, так
долго изучал это явление, что в конце концов тронулся умом.
Он зажег факел и швырнул его на свой дворец и на хижины
своих подданных, джунгли вокруг тоже были охвачены пламенем; в конце концов Хебиосо пошел и повесился на одном из
уцелевших деревьев, которые его так страстно интересовали.
Молния не заставила себя долго ждать: она ударила в дерево и

[ 24 ]
ИЛ 8/2020

сожгла его вместе с висящим на нем вождем... Историю эту дедушка мой привел в пример, чтобы показать, как неправильно
иной раз понимают вуду. Хебиосо сегодня представляют грозным духом, которого все должны бояться, потому что своими
молниями он разит тех, кто нарушил данное слово, кто предал
соратников, кто мошенничает, кто заносчив и высокомерен. А
ведь суть этой давней, поросшей бурьяном и лопухами истории — в другом. Суть ее в том, что человек должен познавать
природу. Если ты хочешь пользоваться огнем и электричеством, ты должен понимать их и осторожно с ними обращаться.
Вот взяли Хебиосо и сделали из него средство устрашения, хотя в древней легенде речь совсем не о том: речь в ней о том,
что человеку следует преодолевать свой, даже вполне обоснованный, страх, который овладевает им, когда он оказывается
лицом к лицу с силами природы.
В конечном счете дедушка мой так и не стал лидером идеологической перестройки. Да и до самой идеологической перестройки дело не дошло: марксистскому диктатору, Матьё Кереку, как и его товарищам, очень скоро пришлось спасаться от
политической грязевой лавины. А когда они, собравшись с силами, спустя сколькото лет вернулись к власти, лежащей в руинах, они уже не захотели, чтобы вуду опиралось на материалистический базис. Они оставили вуду в том виде, каким сделала
его за долгое время человеческая глупость. В этом виде вуду куда больше им подходило. Для начала они объявили 15 января
национальным праздником, который стал для приверженцев
вуду одновременно Пасхой, Песахом и Рамаданом.
Тем временем рынок Дантокпа, расположенный в пригороде Котону и захватывающий все новые территории, достиг хижины с плетеными стенками, в которой мой дедушка жил и в
которой вел прием. Мимо хижины, вход в которую был завешан циновкой, нескончаемой чередой шли женщины с большими тюками на голове, проходили и проезжали торговцы, везущие свой товар на тачках, мотоциклах, машинах или просто
несущие на руках, а в обратном направлении двигались те, кто
покидал рынок, сделав покупки. Многие из них понятия не имели, что за ветхой циновкой находится колдун, который общается с тайными силами. Они даже не замечали, что у входа в хижину стоит идол — великий дух Осаин, — напоминающий
вывернутый зонтик, и принимали хижину за какоето складское
помещение. Нередко случалось, что они бросали возле хижины
испортившееся мясо, гнилые фрукты, увядшую зелень или сразу после открытия базара, когда людей было не так много,
справляли там нужду. Дедушка мой, со свойственной мудрым
колдунам невозмутимостью, все это терпел. Часто он начинал

день с того, что приносил из лагуны ведро воды и наводил возле хижины какойникакой порядок. Циновку, которая заменяла
ему входную дверь, он сменил на настоящую, жестяную, дверь
лишь после того, как к нему во время сеанса колдовства нечаянно ввалился совершенно пьяный человек. Один из мелких духов, вызванный как раз к больному, от неожиданности ударился в панику — и вместо того чтобы откусить голову у
приносимого в жертву петуха, отхватил ухо у рухнувшего на пол
нежданного гостя. Спасшийся от смерти петух триумфально закукарекал, а пьяный пришелец, получив шок от боли, стремительно протрезвел. И, протрезвев, с горькими рыданиями стал
умолять дедушку, чтобы тот пришил ему ухо обратно. Дедушке
потребовалось несколько долгих часов, пока тело пьяницы снова приняло ставший для него чуждым и отвратительным фрагмент. А дедушка еще и месяцы спустя оттирал почерневшие капли крови, которые, брызнув во время памятного несчастного
случая, обнаруживались на какомнибудь идоле или чучеле. Однако большинство посетителей рынка знало, что хижина принадлежит известному, обладающему большой силой колдуну,
который помогает попавшим в беду людям, и они, проходя мимо, кланялись стоявшему у входа Осаину.

[ 25 ]
ИЛ 8/2020

Я поставил свой “вольво” перед французским консульством и
встал в длинную, на несколько сотен метров, очередь.
Следующие трое суток я провел на мраморных ступеньках
консульства. Стоял, сидел, лежал, спал, все время продвигаясь
вперед хотя бы немного, хотя бы на пару сантиметров. После
того как секретарь миссии позвонил мне по мобильному и узнал, где я нахожусь, норвежцы все три дня приходили меня навестить, а по вечерам берегли мое место в очереди, пока я переводил на уроках по изучении Библии и в кружке рукоделия.
Но заботились они не только обо мне: на второй день они пришли с термосами и картонными коробками, угощая кофе, шоколадными кексами и вафлями с вареньем всю очередь.
На четвертый день, утром, я одним из первых получил номер — и через три недели, в назначенный час, наконец вошел
в здание консульства, в оснащенный кондиционером вестибюль — переднюю Франции и всей Европы. Меня пригласили
сесть за одну из серебристо сверкающих, хромированных
стальных стоек, напротив вежливого чиновника.
Минувших трех недель мне оказалось недостаточно, чтобы
собрать все, что было перечислено в полученном мною списке.

Арпад Кун. Счастливый север

◆

[ 26 ]
ИЛ 8/2020

Чиновнику хватило беглого взгляда на мои бумаги, чтобы в этом
удостовериться. С глубоким сожалением он вынужден был вернуть мне мое досье, однако при этом сообщил, что я могу тут же
попросить у него, без всякой очереди, другой номер, теперь уже
на любую дату. Но тогда уж у меня должны быть все необходимые документы, в противном случае моя просьба будет отклонена окончательно и бесповоротно. Теоретически, конечно, я и
после этого имею право обратиться с просьбой о пересмотре решения, но тогда дело могло бы затянуться на годы, а окончательное решение так и осталось бы под большим вопросом.
Спустя две недели я снова сидел перед тем же самым чиновником. На сей раз он перебирал бумаги гораздо дольше.
Так что у него нашлось время обнаружить те сто тысяч бенинских франков, которые я спрятал между поддельным французским приглашением, которое я купил на рынке в Дантокпа, и настоящей справкой с места работы. Досье мое он на
сей раз счел безупречным, принял его к исполнению, однако
заметил, что слишком больших надежд я не должен питать.
При всем том он подписал и вручил мне расписку с печатью,
что заявление о выдаче визы у меня принято. Прежде чем меня отпустить, он с убежденностью в голосе сообщил, что принятие решения потребует три месяца, а пока я должен набраться терпения и спокойно ждать; однако если и через три
месяца не получу ответ, что вполне вероятно, то я могу безо
всяких позвонить ему по телефону.
Спустя неделю мне на адрес больницы пришло извещение, чтобы на следующий день, к 16 часам пополудни, я изволил явиться в консульство.
Чиновник уже ждал меня: увидев, что я вхожу в стеклянную вертящуюся дверь, он выскочил изза хромированной
стальной стойки, подбежал ко мне и с любезной улыбкой сказал, что со мной желает поговорить сам господин консул.
Консул с любопытством взглянул на меня, когда меня впустили в кабинет. Он протянул мне руку, потом пригласил сесть
рядом с ним на канапе.
— Возникли некоторые сложности с вашим удостоверением личности, — многозначительно вздернул он брови.
Перед ним на журнальном столике лежало досье, в котором были подшиты все документы, которые я должен был собрать, чтобы подать просьбу о получении визы. Он пролистал их один за другим и через некоторое время нашел среди
бумаг сделанную несколько недель назад копию моего свидетельства о рождении, выданную в конторе мэра; затем взял
другой документ, на французском языке — выписку из журнала регистраций рождений, и показал мне обе бумаги.

Арпад Кун. Счастливый север

— Итак, месье, вот что обнаружилось: ваше рождение, с
той же датой и в том же месте, с теми же самыми родителями,
зарегистрировано дважды, причем на два имени, здесь — по
вашей мамаше, во Франции — по вашему папаше.
[ 27 ]
Я инстинктивно почувствовал, что он в этот момент игра- ИЛ 8/2020
ет какуюто не очень пока понятную мне роль и что в моих интересах подыграть ему, как можно убедительнее изображая
попавшего в незавидную ситуацию, растерянного бенинского туземца, которого в чемто уличили.
— Ваше превосходительство, мое свидетельство о рождении — настоящее, честное слово, — сказал я. — На прошлой
неделе мне его выдали в канцелярии мэра.
— Мы ни на минуту не подвергаем сомнению подлинность
вашего свидетельства о рождении, оформленного в Бенине,
поймите меня правильно, — ответил консул. — Однако у нас
нет сомнений и относительно подлинности вашего французского свидетельства.
Он с большим удовольствием смотрел, как меняются
черты моего лица, выдавая крайнее недоумение. Он не стал
дожидаться, пока я начну задавать вопросы. Откашлявшись, как человек, готовящийся сделать важное заявление,
он сказал:
— В таких случаях для нас решающее значение имеет то,
что исходит из Франции. Поэтому в соответствии с французскими законами того Эме Гбедо, который подавал заявление
в нашем консульстве, не существует, уж простите меня за такое выражение. И получается, что ваше досье, к величайшему нашему сожалению, недействительно.
— И что, визу мне не дадут? — спросил я прерывающимся
голосом.
— Полагаю, месье, что нет. Визу мы можем выдавать только лицам, которые в правовом отношении существуют однозначно.
— Допустим, в правовом отношении я не существую, — пытался я возражать, оставаясь в русле рационального и сдержанного дискурса. — Но ведь, господин консул, перед вами
сидит человек из плоти и крови, а не какойнибудь зомби.
— Именно, месье, — улыбаясь, кивнул консул. — Вы точно
уловили суть дела. Вследствие печального недоразумения вы
всю жизнь пользовались не тем именем. На основании имеющихся в нашем распоряжении данных вас, многоуважаемый
месье, зовут Эме Бийон, и вы — французский гражданин, давать которому французскую визу было бы полнейшим абсурдом. Ведь с удостоверением личности или с паспортом вы без
всяких препятствий можете просто вернуться на родину.

[ 28 ]
ИЛ 8/2020

И тут последовало великое мгновение, к которому консул,
видимо, и готовился. Из кармана своего жилета он вынул небольшую красную книжечку и с триумфальной улыбкой протянул ее мне.
— В данный момент, месье, мы можем предоставить вам
лишь временный паспорт. Чтобы получить постоянное удостоверение личности, вам придется посетить полицию — после того, как вы прибудете во Францию.
Консул проводил меня до дверей своего кабинета. Стоя в
открытой двери, он еще сообщил мне, что идентификации
моей личности весьма способствовало полученное на днях с
Кэ д’Орсе извещение о моем исчезновении, в котором их информировали о том, что лицо, о котором идет речь, по всей
очевидности, находится на территории Бенина. Когда я
спросил, почему мое исчезновение заинтересовало когото
лишь теперь, спустя тридцать восемь лет после моего рождения, он, приблизив ко мне лицо, сказал: по неофициальной
информации, дело о моем обнаружении стало официальным
после достойного сожаления события, происшедшего в моей
семье. Увидев мой вопросительный взгляд, он пояснил, что
мой высокочтимый отец в минувшем месяце скончался, в связи с чем он выражает мне свои искренние соболезнования.
Собственно говоря, вопрос о наследстве и сделал необходимость выяснить мое местонахождение безотлагательной. Напоследок он постарался заверить меня, что, если до моего
отъезда возникнут какиелибо проблемы, я спокойно могу позвонить в консульство: мне, как любому французскому гражданину, здесь, если для этого будет хоть малейшая возможность, всегда и во всем помогут.

◆
Покинув Бордо, на третий день я прибыл в Данию, в порт
Фредериксхавн, откуда ходили паромы в Норвегию.
Когда я приехал туда, набережная выглядела безлюдной,
хотя на парковочных полосах машин было много. Среди них
попадались дветри легковушки, в основном же там теснились экскурсионные автобусы. Выбравшись из своего “опеля”, я пошел вперед между автобусами, которые стояли длинными молчаливыми рядами. Дверь в каждом была открыта. В
некоторые я заглядывал, но на сидениях видел только брошенную как попало одежду, фотоаппараты, полупустые бутылки с прохладительными напитками, недоеденные сэндвичи. Из людей я обнаружил лишь одного — водителя автобуса,

[ 29 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

который дремал в своем кресле, словно его там забыли. Я чувствовал себя так, словно попал в какойто странный, пустой
город, жителям которого по неведомой мне причине внезапно пришлось покинуть свои дома.
Вскоре я всетаки обнаружил пропавших жителей.
Идя вдоль парковочной полосы, я подошел к началу вереницы автобусов, к автоматической кассе, которая стояла возле павильона на стальном каркасе. За стеклянными стенами
павильона двигались размытые тени. Изнутри доносился беспорядочный шум голосов. В движении теней, в шуме этом было чтото необычное, чего я не мог понять. Пытаясь выяснить, в чем дело, я нашел наконец вход. Однако войти мне не
удалось: дверь ктото загораживал.
Это был мужчина средних лет с ничем не примечательной
внешностью, одетый в яркий тренировочный костюм и кроссовки. В позе его, которая противоречила спортивной одежде, бросалась в глаза какаято расслабленность. Неуверенно,
как бы даже с недоумением, он держался за дверную ручку. Я
не мог понять, что он делает — входит или выходит. Лишь одно видно было: времени у него сколько угодно.
На лице у мужчины застыла улыбка, лишенная всякого выражения. Собравшись обратиться к нему, я тоже с готовностью улыбнулся. Взгляды наши встретились. Его взгляд исходил из какойто невероятной глубины, как у младенцев, и
казался таким пронзительным, что я почувствовал, будто он
видит меня насквозь. Но если он и видел меня всего, до самого нутра, то тайны мои его ничуть не волновали. На лице его
царило абсолютное равнодушие. Меня вдруг поразила мысль,
что эта ничего не выражающая улыбка мне хорошо знакома.
Ну конечно же! Это — улыбка Легбы, которую до сих пор я видел среди живых людей только на лице у своего деда. На лицах же покойников такая улыбка вполне обычна. Она присутствует на них всегда: у одних — лишь намеком, у других — в
явном виде. Тщетно разум мой протестовал против этого:
мне пришлось прийти к выводу, что человек, стоявший в двери, — покойник. Когда я перевел взгляд на тени, двигавшиеся
за толстым стеклом, такое же подозрение у меня возникло и
по отношению к ним.
Мне стало немного не по себе. Пол под ногами казался
зыбким, как днище лодкиплоскодонки. Я чувствовал себя
странно: будто стоит мне сделать неловкое движение, и я
взлечу в воздух, словно облачко пара. Я попытался прокрутить в голове во всех подробностях события двух минувших
дней, когда я ехал через Францию, Бельгию, Германию, Данию. Может, гденибудь я попал в аварию?.. Может, я умер?

[ 30 ]
ИЛ 8/2020

Не случилось ли со мной чтото непоправимое, что сейчас я
даже не смею себе представить? Может, мой труп остался
гденибудь там, на дороге, а душа лишь по инерции прилетела
сюда?.. Я сунул руку под рубашку, приложил ладонь к груди.
Сердце билось, кожа была теплой. Я закрыл глаза. В воцарившейся тьме я всем своим существом ощущал тепло, которое
нельзя ни с чем спутать. Я был жив.
— Можно войти? — спросил я покойника.
Несколько раз, на разных языках я повторил свой вопрос — но покойник не отвечал. Казалось, он меня даже не
слышит. Попрежнему неподвижно он стоял в проеме двери,
лишенная выражения улыбка его не менялась, только глаза,
устремленные на меня, изредка подрагивали.
Издали донесся густой звук гудка. На горизонте появился
паром: этим звуком он предупреждал о своем прибытии. Я
уже собрался повернуться, чтобы, махнув рукой на все происходящее, пойти к своему “опелю”; и тут дверь, за ручку которой держался покойник, распахнулась. На пороге появилась
крупная женщина.
— Так вот ты куда спрятался? — спросила она с ласковым
упреком в голосе. — Пойдемка, Арнфинн, тебе ведь тоже надо поесть.
— Арнфинн... Он живой? — вырвалось у меня.
Женщину мой вопрос не удивил.
— Живой он, живой, уже сорок шесть лет как живой. Вчера как раз у него был день рождения, — охотно ответила она.
Затем добавила с гордостью: — И здоров как бык!
Вынув платок, она вытерла Арнфинну приоткрытый рот,
из которого сочилась слюна, скапливаясь на подбородке и готовясь упасть на пол.
Все трое мы вошли в дверь и оказались в большом павильоне. Женщина подвела Арнфинна к стулу и, нажав на плечи,
усадила его. Откудато в руках у нее появился цветной мешочек, в котором была какаято густая жидкость. Встряхнув мешочек, она дружелюбно обернулась ко мне, объясняя:
— У Арнфинна — родовая травма мозга. Плакать, смеяться,
разговаривать он так и не научился и вообще ни с кем не общается. Однако пищу принимает очень охотно и проворно,
если ее перед ним поставить. К сожалению, уже несколько
лет как он разучился глотать. Поэтому его приходится кормить с помощью особых приемов. Вот это — его обед!
Она с лукавой улыбкой, несколько заговорщически показала на мешочек, словно демонстрируя некое очень дорогое
лакомство, которого простой смертный удостаивается только по большим праздникам. И подняла на животе у Арнфин-

В следующий раз Арнфинна я увидел уже на пароме, в каюткомпании. На лице у него попрежнему сияла лишенная выражения
улыбка Легбы. Он так расслабленно сидел в инвалидном кресле, что я готов был подумать: приступ, случившийся с ним на
причале, измучил его до крайней степени. Однако этому противоречило то, что время от времени он изо всех сил пытался
встать с кресла. В такие моменты он поднимал зад и беспорядочно взмахивал руками. Но каждый раз падал обратно, потому
что был привязан к спинке кресла кожаным поясом.
Все исчезнувшие жители пустого автобусного городка, которых я обнаружил потом в виде движущихся размытых силуэтов за плотным стеклом павильона на пристани, сейчас также находились в каюткомпании. Оказалось, они тоже вполне
живые. Однако мне никак не удавалось до конца избавиться
от того странного ощущения, которое овладело мной в первый момент. Помимо своей воли некоторых из них я воспринимал так, словно они не были живыми людьми. Однако они
жили; просто, как и Арнфинн, были умственно неполноценными, а к этому зрелищу я в Африке не привычен. Мне вспомнилось, что рассказывал дедушка, когда мы сидели с ним на
ветке огромного баобаба в ДассаЗуме, о путниках, которые,
оказавшись среди загадочного племени бнокимо, тоже не
могли понять, кто тут живой и кто мертвый. Таким путником
почувствовал себя я, прибыв сюда, на север.

[ 31 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

на футболку с рисунком пальм: гдето в верхней части живота
торчала пластиковая штука, похожая на кран. Присоединив к
крану мешочек, она бережно выдавила его содержимое.
Арнфинн спокойно сидел на стуле, на лице у него была ничего не выражающая улыбка Легбы. Взгляд его не отражал
ничего. Непонятно было, чувствует ли он, что жидкая масса
из мешочка попадает через кран и трубку ему в желудок.
Лишь после того, как мешочек опустел и женщина отсоединила трубку от торчащего у него в животе крана, он несколько раз моргнул. По телу его пробежала легкая дрожь. Потом
она повторилась, через минуту — еще раз. И стала повторяться все более сильными и быстрыми волнами. В конце уже все
его тело дергалось в судорогах. Реакция эта ни капельки не
удивила женщину. Уже при первой волне дрожи она надела
ему на голову чтото вроде мотоциклетного шлема, который
теперь с ритмичным стуком ударялся в твердую спинку стула.
— В такие моменты с ним часто случается припадок эпилепсии, потому что прием пищи — слишком большая нагрузка на организм, — объяснила она, твердой рукой удерживая
Арнфинна, который иначе давно бы уже рухнул на пол.

[ 32 ]
ИЛ 8/2020

У барной стойки я оказался в очереди как раз за той же
крупной женщиной. Она заказала прохладительный напиток,
я — пиво, и мы снова разговорились. Она держалась так же
дружелюбно и была такой же общительной, как раньше. Когда я спросил, кто все эти люди, она с готовностью объяснила: это — норвежцы, живут они в западной части страны, в
краю фьордов; несколько тамошних муниципалитетов собрали деньги и послали своих инвалидов на экскурсию: поодиночке путешествовать им было куда труднее. “А ведь сами подумайте! — продолжала она. — У них ровно столько же прав на
летний отдых, как у любого другого человека, где бы он ни
жил”. Несколько сотен умственно отсталых и с ними сто пятьдесят сопровождающих и санитаров полностью заселили два
отеля на Канарских островах, в городе ЛасПальмас. Погода
стояла чудесная, они от пуза ели мороженое, много купались,
в общем, чувствовали себя прекрасно. Словом, экскурсия удалась просто фантастически. Трудности возникли только на
обратном пути. Самолет по техническим причинам приземлился не в Осло, а в Копенгагене, где им пришлось пересесть
на автобусы. Сейчас они как раз готовятся вместе смотреть
фотографии, сделанные во время путешествия. Если хочу, я
могу к ним присоединиться.
С какой стати мне было отказываться? Конечно же, я присоединился.
Несколько инвалидов с помощью санитаров настроили
ноутбук. На стене появился экран. Моя знакомая щелкнула
мышкой.
Первые фотографии были сняты еще в Осло, перед началом путешествия. Глядя на них, можно было подумать, что умственно отсталые захватили управление аэропортом. Один,
добыв гдето фуражку полицейского, размахивал руками, другой стоял за стойкой регистрации, третий с широкой улыбкой
направлял компанию через рамки металлоискателей. Потом
пошли фотографии, сделанные в ЛасПалмас. Возле бассейна в
отеле выстроилась целая шеренга ходунков. На берегу моря
торчат воткнутые в песок костыли. На следующем фото все сообща ищут чейто слуховой аппарат, завалившийся в кусты цветущих олеандров. Компания инвалидов лижет мороженое под
камышовым навесом павильона, точно такого же, какой стоял
над крестильной купелью в норвежской миссии в Котону. Последние фотографии изображали прощальный вечер, где инвалиды пытались танцевать: кто в инвалидной коляске, кто на
костылях, кто на собственных ногах. Один из санитаров играет на гармони, другой — на четырехструнной норвежской
скрипке, которая называется хардингфеле.

[ 33 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

Когда на экране появились фотографии прощального вечера, настроение в каюткомпании достигло апогея. Разве
что кататоников, вроде Арнфинна, трудно было вывести из
обычного состояния: лишь в глазах у некоторых из них виден
был какойто тупой испуг, вызванный необычным шумом. Остальные же веселились самозабвенно. Они размахивали руками, показывая на экран, объясняли чтото друг другу, хохотали, вопили. Многие, не в силах справиться с возбуждением,
мочились в штаны, с кемто случился приступ, они визжали,
раскачивались, метались. Тех, кто не мог больше выносить
это веселье, санитары развезли по каютам; других же, которые еще способны были веселиться, старались успокоить уговорами, поглаживанием, таблетками, уколами.
А кульминация вечера была еще впереди. В конце веселья
крупная женщина, моя новая знакомая, о которой выяснилось,
что она — руководитель группы, подняла свой стакан и постучала по нему вилкой. Она просила тишины, потому что, как
она объяснила, у нее есть важное сообщение. Однако предварительно она хотела представить одного из членов группы по
имени Руне, которого, может быть, еще не все знают.
Руне оказался приземистым мужчиной с синдромом Дауна. Услышав свое имя, он невероятно застеснялся и спрятался под игральный автомат. Руководительнице пришлось идти
за ним, и вдвоем с санитаром они выманили его в центр зала.
Держа красного как рак, испуганно моргающего Руне под руки, они подвели его к свободному стулу рядом со мной, и после затянувшейся паузы руководительница приступила к своему рассказу.
Руне вырос на какомто хуторе недалеко от фьорда, в окрестностях городка Петушиный Холм. После смерти родителей
хутор перешел к старшему брату Руне, где тот разводил овец и
ухаживал за ельником; сам же Руне переселился в городок, в
дом недалеко от торгового центра, где муниципалитет выделил ему — как инвалиду — семидесятиметровую квартиру с террасой и со всеми удобствами. Правда, Руне всю жизнь провел
на свежем воздухе, на лоне природы, среди гор, рядом с фьордом. В тесной квартире он чувствовал себя плохо; к тому же окна его выходили на парковку торгового центра, где каждый
день приезжало и уезжало несколько дюжин автомобилей. Он
стал чахнуть, как пересаженное растение, для которого новое
место непривычно, не организован полив, а питательные растворы не помогают. Сначала его мучили недомогания: постоянный насморк, простуды, потом стало стрелять в спине, болела голова, началась астма, появились признаки диабета; в
конце концов однажды ночью ему стало так плохо, что его при-

[ 34 ]
ИЛ 8/2020

шлось транспортировать на вертолете в больницу. Прикрепленный к нему санитар уже в первые дни, когда Руне начал
страдать от неотвязного насморка, догадался, как можно вылечить бедолагу. Он подал в муниципалитет заявление, в котором просил предоставить несчастному жилье, соответствующее его потребностям, то есть отдельный домик вдали от
города, на лоне природы. Получив отрицательный ответ, санитар не смирился, и они вместе с Руне продолжили борьбу,
обращаясь к более высоким форумам. О перипетиях этой трехлетней ожесточенной борьбы несколько раз подробно рассказывала местная газета “Рог викинга”. Прошение наконец снова
попало в муниципалитет, за несколько недель до путешествия
на Канарские острова. Руководство муниципалитета должно
было принять решение по делу Руне на последнем заседании
перед летними каникулами. Хотя общественное мнение в этой
местности однозначно было настроено в пользу Руне, насчет
окончательного решения все же оставались большие сомнения, поскольку на Уоллстрит ценные бумаги муниципалитета
в последние месяцы сильно упали, так что годовой бюджет оказался простотаки в катастрофическом положении.
— Каникулы — это каникулы, — с серьезным лицом произнесла руководительница, обводя взглядом напряженно вслушивающихся в ее слова путешественников. — Пока мы отдыхали, не хотелось заниматься этим вопросом. Но теперь, когда
мы возвращаемся домой, нелишне было бы узнать, что там с
ситуацией вокруг жилья Руне. Вот мы и подумали, — она обменялась заговорщическим взглядом с санитаром, который занимался Руне, — подумали, что пора посмотреть, пишут ли
чтонибудь об этом в интернете, на сайте газеты “Рог викинга”.
Руководительница положила пухлую ладонь на мышь. И открыла онлайниздание “Рога викинга”. На экране, который висел на стене, возникла обложка последнего номера газеты. Под
ним была фотография Руне, который был снят в тот момент,
когда он самозабвенно отплясывал на прощальном вечере.
— Да ведь мы этого парня знаем, не правда ли? — руководительница обернулась к удивленно зашумевшей аудитории. —
Нука, посмотрим, что там написано! — воскликнула она, затем стала читать вслух: “Не прошло и трех лет напряженной
борьбы, как у Руне наконец появилась причина для радости.
Муниципалитет Петушиного Холма в конце концов единогласно признал необходимость предоставить ему отдельный
дом. Дом этот...”
Дальнейшие слова руководительницы потонули во всеобщем гвалте. Все хлопали в ладоши, чтото кричали с триумфальным видом. У санитаров снова появилось множество

Не следующий день, ранним утром, я съехал на своем старом
“опеле” с парома на пристань в Осло; стальные пластины мостков глухо гремели под колесами. Таможенник на пристани
наклонился, чтобы заглянуть в окно машины. Когда наши
взгляды встретились, у него глаза полезли на лоб: нечасто,
видно, случалось ему встречать тут чернокожего; потом, увидев французский номер машины, он радушным жестом показал мне, чтобы я ехал дальше. На границе набережной, выбравшись из гущи огромных, как дома, контейнеров и
подъемных кранов, я двинулся по улице и остановился возле
первой же телефонной будки. Вылезая из машины, я помахал
вслед каравану автобусов, увозящих моих умственно отсталых попутчиков, потом подошел к багажнику своей машины.
Вынул из него старомодный чемодан своего отца, поставил
его на влажный от летней росы, покрытый радужными масляными пятнами асфальт. Расстегнув медную молнию застежки, порылся в одежде и в самом низу нашел прощальный подарок, полученный от миссионеров, — шерстяной пуловер с
серебряной пряжкой. Развернув шелестящую бумагу, я расправил пуловер. В нем лежала открытка со списком норвежских имен, адресов и телефонных номеров; с того момента
как я получил этот список, я в него ни разу еще не заглядывал.
Когда мне приходится говорить на новом, малознакомом
языке, я, несмотря на ошибки, которыми изобилует поначалу
моя речь, всегда чувствую себя окрыленным. Если я произношу
новое слово, оно звучит для меня свежо, словно в момент творения. Оно как бы парит в воздухе. Даже если у него есть вес, он на
меня не давит. Я будто играю, будто притворяюсь, что говорю,

[ 35 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

срочных дел. Они успокаивали пациентов, давали им таблетки, делали инъекции. Самых изнуренных уносили в каюты.
Руководительница собралась было поздравить Руне, но
стул его оказался пустым. Он не вынес возбуждения, которое
охватило всех, и мгновенно нырнул под стол, где его было не
видно изза свисающей до пола скатерти. Санитар, подняв
край скатерти, опустился на колени и стал вести с подопечным переговоры. В скором времени он получил разрешение
влезть под стол, откуда спустя четверть часа они выбрались
оба; но к тому времени компания уже разошлась. Умственно
отсталые пациенты, сопровождаемые санитарами, стали разбредаться по своим каютам. Ноутбук выключили, в каюткомпании воцарилась тишина. Лишь несколько тихих норвежцев остались, подвыпившие, возле своих бокалов: они не
относились к компании путешественников на Канарские острова, а сели на паром только ради дешевого датского пива.

[ 36 ]
ИЛ 8/2020

прекрасно зная, что язык настоящей, само собой разумеющейся
реальности — это язык моих отца и матери, французский и йоруба. На этих языках я никогда не посмел бы затрагивать сложные
и трудные темы, как, например, на норвежском, который я начинал осваивать, разговаривая с миссионерами в Котону.
Таким образом, когда я сошел на берег в гавани Осло, новая, норвежская реальность, которую я до сих пор знал лишь
понаслышке да немного из книг, стала обретать четкие, хотя и
не всегда доступные пониманию черты. Чувствуя себя свободным и окрыленным, но в то же время пока неуверенно, я брел
кудато в том полуготовом, полуосмысленном мире, в котором
у очень многих предметов, у очень многих понятий еще не было имени. Когда же имя всетаки находилось, я удивлялся, почему оно именно такое или этакое. Имена эти, названия вещей
я собирал словно какието диковинные украшения и складывал
в бездонный мешок своей памяти, чтобы позже, когда нужно
было чтото сказать, вытаскивать их оттуда.
Почти такой же была ситуация с норвежскими именами.
Работая в норвежской миссии Котону, я уже знал, к кому привязать, например, такие звукосочетания, как Альф, Каре, Торе, Кине, Стина или Оддлауг. Но имена в списке, который я
обнаружил в свертке с пуловером, опять были, с первого до
последнего, мне незнакомы. О некоторых мне даже трудно
было определить, к мужчине или к женщине они относятся.
Из сложившейся ситуации я выбрал простой выход: набрал телефонный номер возле самого первого имени.
Решение свое я принял тем легче, что адрес, написанный
после имени, относился к округу Петушиного Холма, округу,
о котором я коечто услышал предыдущей ночью. Именно
там жили несколько моих умственно отсталых попутчиков,
среди прочих — Арнфинн и Руне.
В трубке я услышал женский голос. Он звучал так, словно
женщина жаловалась на чтото. Я подумал, это относится к характеру данной женщины; однако позже мне пришлось слышать все больше таких жалобных голосов, и я понял, что
это — особенность интонации одного из бесчисленных норвежских говоров.
Представившись, я без всяких объяснений спросил, не найдется ли для меня какаянибудь работа. На минуту в трубке воцарилась тишина. Тишина эта была тишиной удивления, а не
смущения перед отказом, как я подумал в первый момент.
— Скажика, кроме французского и норвежского, ты говоришь поанглийски или понемецки? — спросила Унни (именно
так звали эту женщину); спросила с той непринужденной простотой, с которой я позже так часто встречался у норвежцев.

[ 37 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

— И поанглийски, и понемецки, — ответил я. Другими европейскими языками, с которыми я както справлялся, я не хотел хвастаться, а уж тем более знанием таких языков, как йоруба, фон и мина, на которых говорят в окрестностях Котону.
— А о ставкирке в Пепельной долине ты слышал?
— Слышал коечто, — пробормотал я в трубку.
Я не стал добавлять, что читал об этой церкви в нескольких путеводителях и что мне известно: вместе с другой норвежской каркасной церковью, которая находится в Урнесе,
эта ставкирка является объектом всемирного культурного наследия.
Как оказалось, Унни была хранительницей церкви в Пепельной долине, и к концу туристического сезона ее неожиданно покинули экскурсоводы, нанятые на лето. Изза этого
ей приходилось, при всех своих прочих обязанностях, беспрерывно, с утра до вечера водить экскурсии. Так что на мое
предложение она откликнулась с огромной радостью. И сказала: как только я прибуду в Пепельную долину, тут же могу
начать работать экскурсоводом.
Перед этим я до поздней ночи, после демонстрации фотографий, беседовал с санитарами, а потому, невыспавшийся,
усталый, решил в этот день уже не пускаться в долгую, на несколько часов, дорогу.
В течение дня я осмотрел в Осло все достопримечательности, которые запомнил из путеводителя, а к вечеру нашел молодежную гостиницу, в спальном зале которой, рассчитанном на сорок человек, бродили тудасюда японцы, французы,
жители Исландии, еще какието люди — разговаривали, расстегивали и застегивали свои несессеры, шуршали целлофановыми пакетами. Забравшись на одну из верхних коек, я беспробудно проспал до утра.
По мнению дедушки, наше “я” — величайшая наша иллюзия. Мы думаем, что душа наша, чувства, воспоминания, желания — все это принадлежит нам, на самом же деле это — только
разные духи, которые встречаются в нас и на какоето время,
долгое или краткое, образуют единство. Так что своего “я” в
действительности нет, есть лишь временный их союз. Если мы
отправляемся в дальний путь, духи, обретшие в нас дом, возбуждаются, беспокоятся; бывает, что и союз их распадается. Каждый из них сопровождает тело, меняющее свое местоположение, в собственном ритме; или навсегда покидает его. Или,
может быть, покидает, но оказывается гденибудь впереди. Например, дух разочарования часами поджидает тебя там, куда
дух радостного изумления прибудет только спустя несколько
дней. Разумеется, такое возможно, если ты, прибыв кудато, ос-

[ 38 ]
ИЛ 8/2020

танешься там на какоето время, а не отправишься в путь немедленно, пришибленный разочарованием, не дожидаясь, когда изумление тебя догонит.
Вот дух воспоминания расстался со мной накануне в телефонной будке на пристани и догнал меня лишь тогда, когда я
уже крепко спал. Оказавшись в ночлежке, он быстро нашел
меня, но какоето время глазел на бодрствующую, могучего
сложения исландку, постель которой находилась подо мной,
а лицо в темноте было освещено экраном ноутбука и пальцы
всю ночь танцевали по клавиатуре; лишь потом дух по лесенке взобрался ко мне. Встряхнув напоследок разноцветные ракушки моих снов, он разбудил меня вестью, что какоето время он, конечно, сторожил отцовский чемодан, забытый
мною вчера у телефонной будки, но потом вынужден был вернуться ко мне и, к сожалению, может воспроизвести для меня
лишь брезжащие воспоминания об утраченном чемодане.
Я не надеялся, что чемодан все еще стоит там. Чтоб его
никто не унес за прошедшие полдня, целый вечер и целую
ночь!.. Однако, чтобы успокоить свою совесть, дух которой к
тому моменту также меня догнал, я на следующий день, уезжая из Осло, всетаки завернул туда. Возле телефонной будки
меня уже ждал другой дух, дух скепсиса. Он триумфально восседал на том месте, где вчера стоял чемодан, — на влажном от
летней росы, радужном от пятен машинного масла асфальте.
Я с презрением посмотрел сквозь него, приняв его — чтобы
ему досадить — за пучок травы, вылезшей изпод асфальта. И
уже перенес ногу с тормоза на педаль газа, решив просто проехать мимо, — и тут углом глаза заметил чемодан в павильоне
ближайшей автобусной остановки. Подобно духу скепсиса на
прежнем месте, на чемодане и здесь ктото сидел. Хотя на
первый взгляд это выглядело как две норвежских девчонки с
сигаретами в руках, во мне проснулось подозрение, что они —
воплощение еще какогото из моих растрепанных духов.
Но я не стал исключать возможности, что это на самом деле две девчонки. Во всяком случае, они были погружены в какойто важный разговор и время от времени с жадной торопливостью, словно им не хватало времени, потому что надо
было говорить много и быстро, затягивались своими сигаретами. Тщетно я несколько минут топтался рядом с ними: они
меня не замечали. Когда же подошел автобус, они, отбросив
дымящиеся сигареты, но все еще продолжая оживленную беседу, сели в него. После того как они подняли свои зады с чемодана, я расстегнул скрипучую медную молнию и заглянул
внутрь. Перед этим я уже удивился тому, что его не украли; а
теперь удивился еще сильнее: в нем никто даже не рылся. Да-

Целый день я вел машину по извилистым узким дорогам. Мои
духи прятались среди елей с прохладными мохнатыми лапами, берез с бородами мха, муравейников, собранных из хвойных игл, коричневатозеленых папоротников, крупных грибов с цветными шляпками, то обгоняя меня, то застывая,
подобно оставшемуся после дождя сгустку пара, над какойнибудь изъеденной ветрами вершиной пригорка, чтобы никогда больше не возвращаться ко мне.
Поздним вечером я прибыл к фьорду Согне; вернее, к его
ответвлению, на берегу которого и находился городок Петушиный Холм. Фьорд возник передо мной на глубине нескольких сот метров после очередного крутого виража. На какоето
мгновение мне показалось, что вода блестит на расстоянии вытянутой руки от меня, как неподвижное, стального цвета зеркало, по которому я мог бы провести, оставляя белесый след,
пальцем. От этого у меня возникло призрачное, но гордое ощущение, будто я — равноправный приятель окружающих громадин. Вот только внизу я увидел не отражение собственного лица, увеличенное до гигантских размеров: кручи, спускающиеся
к воде и коегде укрытые снегом, были сплошь покрыты еловым лесом. За четверть часа, пока я спускался вниз по головокружительному серпантину, где рядом с дорогой гулко ревел
горный поток, а на травяных склонах паслись длинношерстные быки с грустными мордами, — я постепенно осознал действительные размеры этих гор и собственную ничтожность.
Полотно дороги на берегу вонзалось во фьорд, но не заканчивалось там, а несколько метров еще продолжалось, уже
покачиваясь, потому что лежало не на суше, а на палубе причаленного к берегу парома. Помня недавнее путешествие на
морском пароме, я сразу встал на полосу, ведущую прямо на
палубу. И с удовлетворением отметил про себя, что, по всему
судя, я — первый в очереди машин, которые в скором времени должны вкатиться на паром. Кроме старого “опеля” моего
отца, ни одного транспортного средства не видно было на

[ 39 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

же единственные мои запасные трусы были на месте; более
того, все оставалось сухим, хотя ночью шел дождь. Тут я понял, что чьито доброжелательные руки только затем прикоснулись к нему, чтобы унести его от телефонной будки, где он
вымок бы под дождем, сюда, под крышу, в автобусный павильон. Загадочное племя бнокимо рассеялось по пустыне и
с тех пор, пожалуй, уже вымерло всё до последнего, подумал
я, укладывая чемодан в багажник. А этот честный, богобоязненный народ все еще остается в целости и сохранности.
Норвежцы, как мы видим, живы.

[ 40 ]
ИЛ 8/2020

крохотном, с носовой платок, причале, который был еще более вымершим, чем два дня назад датский Фредериксхавн.
После получасового ожидания ничем не нарушаемая тишина показалась мне подозрительной. Я вылез из машины и пошел смотреть расписание на стене причала. И понял, что до
полудня следующего дня паром на тот берег не поплывет. Если
я хочу еще сегодня попасть в Пепельную долину, как рассчитывала Унни, мне придется объехать залив фьорда вокруг.
Я отправился в путь. Солнце скрылось за горами, но при
этом словно застряло на линии горизонта, дальше уже не
спускаясь. Оно освещало небо даже тогда, когда взошла луна.
Его призрачное сияние до самой утренней зари отражалось
на небосводе, окрашивая его в сероватозакатный цвет.
В Пепельной долине дом Унни не был обнесен забором и воротами, так что я въехал прямо во двор. Когда, разминая руки и
ноги после целого дня, проведенного за рулем, я выбрался из машины, Унни вышла из дома и направилась ко мне.
Когда мы пожимали друг другу руки, я увидел, что она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. И догадался, что
изумление ее объясняется не только тем, что я — чернокожий.
— Ты уже видел барельеф у входа в нашу церковь? — спросила она.
Вчера, бродя целый день по улицам Осло, я купил путеводитель по норвежским церквям, чтобы освежить знания, полученные еще в Африке. Этот путеводитель я листал, когда по дороге останавливался на обочине отдохнуть. Прочтя большой
абзац, рассказывающий о церкви в Пепельной долине, я основательно рассмотрел фотографии, сделанные с разных сторон
церкви. Мне сразу бросилось в глаза, что деревянный барельеф на боковом входе в церковь выполнен в том же стиле, что и
в Урнесском храме, но все же в своем роде он совершенно необычен. Почему это так, в тот момент мне не пришло в голову,
поэтому я лишь нерешительно кивнул, услышав вопрос Унни.
— Ну, пошли, покажу, — сказала она и махнула рукой, зовя
меня за собой.
Деревянную церковь венчала крутая высокая крыша, крытая деревянными же, в форме продолговатых заостренных
клиньев, пластинами. В брезжащей белой ночи пластины выглядели как чешуя, покрывающая тело какогото огромного
существа, — скорее всего, дракона. Когда, обогнув дом Унни,
мы подошли к церкви, мне вспомнилась прочитанная в путеводителе гренландская сага, в которой рассказывалось о происхождении этой церкви.
В саге говорится следующее: викинг Лейф Эриксон, после
того как за пятьсот лет до Христофора Колумба достиг побе-

[ 41 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

режья Америки и отправился обратно, недалеко от берега наткнулся на огромное чудище — морского дракона. Вспугнутый дракон бросился на судно, перекусил весла, словно это
были какиенибудь зубочистки, а хвостом смел с палубы моряков. Лейф и его воины пытались обороняться мечами и копьями, но оружие их отскакивало от толстой, укрытой чешуей
кожи. В конце концов им удалосьтаки одолеть дракона: Лейф
швырнул ему в распахнутую глотку корабельный якорь и тут
же дернул его обратно. Мощный рывок вырвал огромное, с
человека величиной, сердце морского чудища. Привязав громадный труп дракона к корме своего судна, викинги направились домой, в Норвегию. За время долгого плаванья, пока
Лейф останавливался на родине своего отца и деда, в Гренландии, потом в Исландии, сдохший дракон стал разлагаться,
испуская ужасную вонь. Суеверные викинги не смели употреблять его мясо в пищу, акулы же и дельфины регулярно набрасывались на огромный труп, отрывая от него куски. Так
что к тому моменту, когда судно достигло берегов Норвегии,
от дракона остался только скелет, коекак прикрытый не поддающейся зубам хищников чешуей.
Останки дракона Лейф подарил королю. Король Олаф, которого позже, после геройской смерти в Стиклестадирской
битве, папа римский причислил к лику святых, показал шкуру
дракона четырем английским епископам, а те, внимательно осмотрев трофей, заявили, что на Лейфа напало само воплощение язычества. Так что Лейф и его соратники, олицетворявшие собой недавно рожденную христианскую Норвегию,
одолели язычество, принявшее вид дракона. И посчитали, что
сломленную силу язычества лучше всего использовать, обратив ее на службу Иисусу Христу. И сделать это можно, поставив
на скелете чудища дом единственного истинного Бога, то есть
христианскую церковь. Так, заложив в фундамент скелет и чешуйчатую шкуру дракона, они и построили первую церковь
Пепельной долины, которую через добрых полстолетия снесли и возвели на ее месте бревенчатый храм, стоящий и поныне и куда более отвечающий современным вкусам. Но форму
древней церкви, воздвигнутой на скелете дракона, они сохранили, а некоторые детали ее использовали в качестве барельефов на вратах нового храма.
Один из барельефов той церкви, который попал на боковой вход нынешнего храма, изображает эпизод битвы с драконом. Однако изображение это настолько стилизовано, что
кажется скорее сплетением прихотливо извивающихся лиан
или похожих на лианы веревок, чем на разинутую пасть дракона и на его хвост с гребнем с одной стороны и на летящие

[ 42 ]
ИЛ 8/2020

стрелы, копья и брошенный в пасть якорь — с другой. К тому
же в структуре барельефа есть одна загадочная деталь: фигура высокого мужчины, единственного человека во всей композиции, который стоит между драконом и направленным на
него оружием. Судя по его местоположению, человек этот
принимает участие в битве — то ли на стороне дракона, то ли
на стороне викингов; но вполне возможно, что он просто созерцает битву со стороны. Поскольку в гренландской саге, которая излагает эту историю, нет никаких упоминаний о
третьей стороне, и о ней не говорится ни в одном из других
письменных документов, то роль его сегодня определить уже
невозможно.
На протяжении столетий барельеф — чтобы он не разрушился под воздействием северных ветров и осадков — много
раз обрабатывали дегтем. Деготь глубоко впитался в дерево,
сделав его похожим на металл и сообщив ему глубокий черный цвет. Загадочная человеческая фигура, у которой уже в
самом начале были толстые губы и приплюснутый нос, в черном цвете приобрела явные негроидные черты.
Пока я обо всем этом размышлял, мы, миновав стоящий
возле тропы неработающий трактор, прошли через заросли
смородины и малины и оказались возле церкви. Обогнув полукруг алтарной части, мы вышли к противоположной, северной стене храма, где Унни, в поведении которой все еще сказывалось недавно испытанное изумление — она даже дышала
както беспокойно, — остановилась перед барельефом. В полусумраке белой северной ночи трудно было разобрать тонкие детали узора, покрывающего барельеф. Унни включила
карманный фонарик и странным движением, словно убирая
завесу, скрывающую некую тайну, направила луч прямо на
негроидную фигуру. И, затаив дыхание, обернулась ко мне.
Я был в Европе уже шестую неделю. Относительно моей
внешности никто до сих пор не высказывал никаких замечаний ни в Бордо, ни по пути из Бордо в Пепельную долину, хотя, конечно, я иной раз не мог не заметить, что люди бросают на меня странные взгляды или разглядывают исподтишка.
В Бенине я все время чувствовал себя как европеец, живущий
там инкогнито, в Европе же эти мелкие знаки удивления напоминали мне, что я, по крайней мере по цвету кожи, все же
не являюсь в полной мере типичным европейцем. Я гнал от
себя подобные мысли, но некоторое неприятное чувство
всетаки копилось во мне, исподволь нарушая мое хорошее
настроение. Очередной дух, дух жалости к самому себе, казалось, клубился в свете фонарика Унни, заслоняя мой взгляд
сладковатогрустным дымком.

“Какое дело этой совершенно чужой женщине до моей
внешности?” — с раздражением спросил я себя. В ту минуту
меня совершенно не интересовало, что негр на барельефе не
просто относится к той же расе, что и я, но решительно является моей копией.
— Сначала я подумала было, что ты явился сюда прямо с
барельефа, — оправдывающимся тоном сказала Унни, обнаружив в брезжащем свете, что я помрачнел. — Но ты же не сердишься, правда?

[ 43 ]
ИЛ 8/2020

В центральном населенном пункте уезда, в Петушином Холме, находилось здание биржи труда. Войдя в стеклянную
дверь, снабженную фотоэлементом, я мог пойти направо или
налево. Немного поколебавшись, я повернул налево. Сейчас,
с завершением туристического сезона, я уже не был гидом, но
в это утро проснулся еще среди разбросанных игрушек дочери Унни, и теперь, повернув налево, опять оказался среди
детских игрушек. У норвежцев в любом общественном учреждении, от отделения почты до обувной лавки, имеется детский уголок, который здесь и представлял собой детскую комнату. В комнате, на зеленом ковре, играл с четырьмя детьми
какойто папаша. Когда я обратился к нему понорвежски, он,
дружелюбно улыбаясь, ответил мне податски. Он не только
сказал, что от входа я должен был пойти в противоположном
направлении, но и сообщил, что его жена пошла как раз туда,
и что они из Копенгагена, и прибыли вчера, но если получат
работу — он биолог, его жена врач, — тогда, может быть, останутся здесь на несколько лет. Из его быстрой датской речи я
не понял и половины, но тем не менее сказал, что я — из Бенина и тоже останусь надолго, если найдется работа. Но копенгагенский биолог все это выслушал вполуха: дети принялись ссориться, и ему пришлось их утихомиривать.
Я вернулся ко входу и оттуда пошел направо, где за письменными столами сидели женщины с доброжелательными лицами. Когда на табло загорелся номер моей очереди, я направился к стойке; взгляды окружающих устремились на меня. На
мгновение воцарилась полная тишина, затем послышалось
удивленное бормотание. Нетрудно было догадаться, что во
мне узнали того самого месье Бийона, чья фотография красовалась на первых страницах “Рога викинга” и “Дагбладет”. Я
увидел ободряющие улыбки, потом пухлая женская ладонь одарила меня крепким мужским рукопожатием. Когда выясни-

Арпад Кун. Счастливый север

◆

[ 44 ]
ИЛ 8/2020

лось, что у меня, гражданина Европейского союза, имеется
квалификация санитара, передо мной выложили длинный
список вакансий, сообщив, что в округе Петушиный Холм и в
соседних уездах все эти места совершенно свободны.
Я растерянно смотрел на бумагу, представления не имея,
что выбрать. Тщетно спрашивал я совета у женщины, которая мною занималась. Лишь спустя некоторое время я услышал фразу, которая стала позже такой для меня привычной:
“Решай сам!” В Бенине я привык к тому, что другие всегда лучше знают ответ на любой вопрос и твердо скажут, что именно ты должен делать, и уверенно аргументируют это. Поэтому мне в первый момент показалось: несмотря на то, что я
выгляжу вроде как знаменитость, женщину мои дела вообще
не интересуют. Я был уже близок к тому, чтобы оскорбиться
и с гордым видом уйти, когда ее поведение вдруг коренным
образом изменилось. Она ткнула пальцем в одну из строчек в
списке вакансий и сказала, что мне следует поинтересоваться
вот этим, это как раз напротив, в доме для престарелых, и она
охотно проводит меня туда.
Дом престарелых представлял собой точно такой же сооруженный из стекла, стали и дерева дворец, как французское консульство в Котону, с тем отличием, что он — словно
дворец этот, разделив по этажам, разложили по поверхности
земли — занимал гораздо большую территорию. Его окружали тщательно подстриженные газоны, живые изгороди, аллеи, цветочные клумбы и несколько фонтанов. Несколькими
длинными вереницами выстроились на этой площади, на некотором расстоянии друг от друга, небольшие коттеджики
для стариков, образуя как бы отдельную деревню внутри населенного пункта, и жителей в них было больше, чем во всем
Петушином Холме.
От биржи труда действительно нужно было пройти лишь
около сотни метров. Однако попасть туда оказалось непросто:
главную улицу Петушиного Холма, куда выходил центральный офис дома престарелых, заполняла целая толпа. На высоком древке возле главного входа висел национальный флаг,
как, впрочем, во дворе каждого дома в деревне. На парковке
же осторожно, как бы выполняя некоторый ритуал, двигались, огибая друг друга, неторопливые люксовые машины.
Из прочитанных путеводителей я знал, что национальный праздник у норвежцев — 17 мая, День Конституции, который в последнее время превратился в своего рода всенорвежский детский утренник, где главные вещи — мороженое и
прохладительные напитки. Демонстрацию, правда, организуют взрослые, но после этого они уже играют роль статистов:

[ 45 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

главными становятся дети. Размахивая флагами, трубя в трубы, одетые в национальные костюмы, они шествуют перед
норвежским королем, а тот, окруженный членами своей семьи, держа в руке цилиндр, стоит на балконе выглядящего
весьма провинциальным дворца и как дедушка нации с улыбкой машет своему народу. Если не считать этого праздника, о
других норвежских массовых мероприятиях я не слышал. Однако здесь, в Петушином Холме, перед домом престарелых,
словно бы проходила некая огромная манифестация, хотя 17
мая в этом году давно уже прошло. Да и среди участников не
было детей, напротив, тут были сплошь пожилые мужчины и
женщины, которые в честь этого непонятного пока мне события были одеты в довольно своеобразные наряды: тренировочные костюмы известных фирм, спортивную обувь, а на
спинах у них красовались крупные цифры.
Администраторша, которая привела меня сюда с биржи
труда, с готовностью объяснила, что сейчас тут начнутся
спортивные соревнования, которые организует богадельня.
Участники состоят из двух групп: первая соревнуется на креслахкаталках, вторая — с ходунками.
Мой дедушка прожил девяносто три года, но только потому, что был знахарем и знал тайны здоровой жизни. Сколько
лет он мог бы еще прожить, если бы яды и противоядия не
подорвали раньше времени его жизненные силы, — так и осталось неизвестным. Однако если не считать деда, у нас, в Бенине, люди в том возрасте, в котором эти спортсмены в креслахкаталках и с ходунками участвовали в соревновании, уже
давно, лет двадцатьтридцать, были бы покойниками. Даже
их торжественная эксгумация, которая происходит обычно
на седьмом или девятом году после похорон, теперь уже не
более чем древняя, постепенно забывающаяся традиция. Вырытые из земли черепа их, раскрашенные в яркие цвета, давно уже красуются на семейных алтарях среди духов предков.
Я пока еще не привык к норвежским обычаям, так что возраст участников спортивных соревнований в Петушином
Холме представлялся мне чемто совершенно сказочным, нереальным. Они казались мне покойниками, которых зачемто
удерживают в жизни. Снова я ощутил себя путешественником, который попал в места обитания племени бнокимо и
чувствует себя растерянным, потому что не может решить,
кто из окружающих мертвый, а кто живой.
Соревнование толькотолько началось, когда мы там оказались. Поскольку в толкучке мы все равно не могли добраться до главного входа, нам пришлось остановиться среди зрителей.

[ 46 ]
ИЛ 8/2020

Сначала был дан старт соревнующимся на ходунках. Они
составляли самую многочисленную часть спортсменов. Это
были старики примерно от восьмидесяти до ста лет, которые
ходили пока на своих ногах, разве что им приходилось на
чтото опираться. У каждого из них был свой тренер — ктонибудь из санитаров. В полном соответствии с правилами соревнования спортсмены в критические минуты могли опереться на своего санитара. Санитары же несли с собой
лекарства, которые участники соревнования принимали от
своих болезней; в сумках у них было все необходимое, от
шприца до глюкометра, чтобы в нужный момент прийти на
помощь. Сбоку от беговой дорожки сидели два дежурных врача. Подальше, там, где не было толпы, стояло несколько карет скорой помощи; а еще подальше, на специальной площадке, мягко урчал мотором спасательный вертолет.
Во время забега многие из бегунов останавливались на небольшой отдых, но основательное вмешательство потребовалось лишь нескольким. Самая серьезная проблема, касающаяся здоровья, оказалась как раз у победителя. Он, после того как
пересек черту финиша, обозначенную лентой в цветах норвежского национального флага, простонапросто скончался от
волнения. У него остановилось сердце и прекратилось дыхание. Готовым к подобным случаям врачам тут же, на месте, удалось произвести реанимацию. Так что победитель провел в состоянии клинической смерти всего три с половиной минуты.
После этих критических минут толпа зрителей — пускай более
сдержанно — продолжала его приветствовать.
Газета “Рог викинга” на следующий день, естественно,
опубликовала подробнейший репортаж о соревновании, но
на первую полосу попала фотография не этого победителя —
совершившего, несмотря на временную кончину, настоящий
подвиг и пришедшего первым среди участников, бегущих с
ходунками, — а его коллеги, одержавшего победу в следующем забеге, на креслахкаталках. Истины ради скажем, что
это была дама.
Причем со вторым победителем — победительницей — никаких медицинских инцидентов не произошло. Ее снабженное мотором кресло в ровном темпе, с приятным рокотом
преодолело дистанцию, пару сотен метров, и эффектно прикатилось к финишу, водительница же кресла стойко вынесла
треволнения, связанные с победой.
Мой дедушка, когда мы сидели с ним на огромном баобабе
в ДассаЗуме, рассказывал, что покойники начиная с момента
своей смерти забывают все больше и больше. Они постепенно
утрачивают память, чтобы в конце концов, освободившись от

[ 47 ]
ИЛ 8/2020

Арпад Кун. Счастливый север

воспоминаний, вырваться изпод власти духов, которые некогда объединились в них, заключив между собой союз. Если человек умирает преждевременно, духи сохраняют власть над ним
еще долго после наступившей смерти. Они не оставляют его в
покое, изза них усопший продолжает живо интересоваться делами и проблемами живых. И до тех пор возвращается к ним и
пытается общаться с ними, пока не наступит момент, когда он
должен был бы умереть в свое предназначенное судьбой время. Противоположное происходит с теми, кто живет дольше
того момента, когда он должен был умереть. Эти люди — несмотря на то, что остались жить, — постепенно утрачивают,
подобно покойникам, свою память. Эту утрату памяти белые
называют болезнью Альцгеймера или деменцией. Многие старики и старухи, которым сохранили жизнь, несмотря ни на
что борются с этой болезнью по всей Норвегии. Одним из них
и был победитель в категории забега с ходунками, который,
после того как его оживили, абсолютно забыл о своей триумфальной победе, столь сенсационной для всех окрестностей
фьорда, и боязливо, недоверчиво созерцал суету вокруг его
персоны. Однако разум другого победителя — победительницы — на креслекаталке, не просто сохранился, но оказался острым как бритва. Она дала “Рогу викинга” большое интервью и
попала на первую страницу газеты.
Читатели газеты, вышедшей на следующий день, не только
узнали о том, что стодвухлетняя Герд (так звали эту пожилую
даму) победила в забеге креселкаталок, но и познакомились из
ее рассказа со всеми интересными моментами соревнования.
Она подробно рассказала, как они с одной своей подругой сразу вырвались вперед и голова к голове мчались на своих креслахкаталках и как она дрожащими, ревматическими, но уверенными руками нажимала кнопку на подлокотнике и направляла
рычаг руля. Затем — как подруга ее буквально на последних метрах оказалась позади, так как увидела среди болельщиков своего давнего соседа, с которым просто не могла не перекинуться
парой слов, потеряв изза этого несколько бесценных секунд,
так что в конце концов победительницей стала Герд, а подруга
ее была у финиша второй.
Герд рассказала читателям газеты коечто и о себе. Она,
например, призналась, что прежде, во время своего замужества, продолжавшегося семьдесят шесть лет, была боязливой
и избегала людей, но оставшись вдовой, полностью изменилась, словно переродилась.
Ферма, где они хозяйствовали вместе с мужем, стояла на
высоком, уходящем в небо утесе, куда можно было взобраться
только по узенькой головокружительной тропинке. Кроме

[ 48 ]
ИЛ 8/2020

нескольких смелых, обладающих опытом альпинизма туристов, туда никто не забирался. Герд всегда любила это прекрасное безлюдье, однако после смерти мужа обнаружила,
что впервые в жизни ей наскучили проплывавшие по их двору низкие тучи, в которых ты не видишь собственного носа.
Как не доставляли ей более радости и горностаи, с которыми
она прежде была в такой дружбе, что они вылезали из нор,
стоило ей свистнуть, и брали у нее с ладони кусочки котлет.
В конце концов она поняла, что скучает по общению с другими людьми, и по прошествии года траура в возрасте девяноста шести лет переселилась в дом престарелых. Первое
время она жила почти в постоянной эйфории — от сознания,
что ежедневно может встречаться хоть с десятками людей.
Непривычно, но очень приятно было для нее и то, что она
ходит по ровной поверхности, не опасаясь через каждые два
шага рухнуть в бездну. Она все время гуляла по дорожкам вокруг богадельни. Первые два года — с палкой, затем, по мере
того как убывали силы, — с ходунками, а в конце концов — на
креслекаталке с мотором. Она бродила по коридорам центрального здания, каталась по аллеям между коттеджами. Обращалась ко всем, кого встречала, и для каждого у нее находилась пара добрых слов. Она обзавелась бесчисленными
новыми подругами; хотя были и такие, с кем она была знакома еще в девичестве, семьдесятвосемьдесят лет назад, и теперь возобновила дружеские отношения. Рот ее не закрывался весь день, она оказалась занимательной собеседницей,
посещала уроки рукоделия; более того, в девяносто семь лет
начала учить испанский язык. Несколько лет, пока была в силах, регулярно путешествовала в Берген в сопровождении санитара, где покупала своим подругам подарки. “Рог викинга”
решился напечатать и те смачные выражения, которыми
Герд по привычке нашпиговывала свою речь.

Пьедад Боннетт
[ 49 ]
ИЛ 8/2020

Стихи
Перевод с испанского и вступление Анны Земляной

Колумбийская поэтесса Пьедад Боннетт родилась в 1951 году в городе Амфали, Антиокия. Она окончила факультет гуманитарных наук Андского университета в Боготе, куда в 1981 году вернулась в качестве преподавателя.
Пьедад Боннетт пишет как стихи, так и прозу, она — автор драматургических произведений, занимается и литературной критикой. Три из восьми
ее поэтических сборников были отмечены литературными премиями, а из
написанных ею книг прозы особенно выделяется книга “То, чему нет названия” — воспоминания о покончившем с собой сыне.
Сама автор считает наиболее важной в своем творчестве именно поэзию. Часть ее стихов очень личные, в них она говорит о детстве, любви, боли; другая часть направлена вовне: это бытовые зарисовки о городской
жизни, отклик на события, происходящие в стране. Толчком к написанию
стихотворения может стать что угодно: новостная заметка, разговор на кухне. Пьедад Боннетт часто сравнивает создание стихов с вынашиванием ребенка: “Ты знаешь, что родишь, и это, возможно, будет что-то прекрасное”.
Автор считает, что с течением лет ее поэзия стала более сдержанной,
чем в юности, но всегда ее чертами оставались обезоруживающая непосредственность и ирония.
Именно творчество помогает Боннетт справиться с тяжелыми, кризисными ситуациями. Еще с четырнадцати лет, когда ее отдали в школу-интер© Piedad Bonnett 1995, 2011
© Анна Земляная. Перевод, вступление, 2020
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

нат за строптивый характер, она научилась превращать свою боль в стихи
и продолжает делать это на протяжении всей жизни. “Так тьма порождает
свет, и в том — утешение”.

[ 50 ]
ИЛ 8/2020

Из книги “Нитка дней”, 1995
***
Здесь в слепой ярости отец колотил по столу, и от
ударов звенели стекла, дрожала пленка
остывшего супа,
он вдалбливал уважение к старшим,
изливал свои страхи
и нежность, неспособную на тихий лепет.
Нависал его уличающий палец, и тишина,
словно неподатливая дверь, удерживала детей
от рыданий.
Сейчас здесь только кедровый стол, табуретки,
невзрачная корзинка для фруктов — чьито
потуги на уют.
Где дети?
Где отец и ласковая их мать?
Сияющий закат просачивается
в окна,
индиго перетекает в красный.
В этот безмолвный вечер тишина так пронзительна,
что кажется, кулаком по столу ударил Бог.

Жизнь мужчины, который боялся
Мой отец испугался, как только родился.
Но вскоре
ему напомнили о долге мужчины
и научили
молиться, копить и работать.
Так отец быстро стал человеком достойным.
(“Настоящий мужчина”, — сказал бы мой дед.)
И все же
— как собака, что в наморднике и на цепи
может только скулить — в глубине души
у отца затаился страх.
У моего отца.

В детстве он на все смотрел с печалью, а в старости
обзавелся ладонями, тяжелыми и чистыми,
как предрассветная тишина.
И всегда, всегда, как ни взгляни, он был одинок.
Когда я родилась, отец отдал мне все,
что хранилось в его мятущемся сердце.
Среди прочего, с особой любовью,
он подарил мне свой страх.
Как человек порядочный, отец каждое утро
спешил на работу,
вечеров чурался и, как только смог,
купил себе в рассрочку маленькую смерть,
давно на нее заглядывался.
Он расплачивался точно в срок,
без перебоев, год за годом,
как человек порядочный, добрейший мой отец.

[ 51 ]
ИЛ 8/2020

Из книги “Непрошенные объяснения”
Шрамы
Шрамы, даже самые грубые,
на самом деле прекрасны.
Каждый из них свидетельствует
о боли. И о том, что она прошла.
Память наложит швы — и останутся шрамы,
лечение не самое щадящее,
но надежное. Так время врачует,
калеча, чтобы мы не забывали
пережитую боль.

Та самая, давнишняя, обычно спящая девочка
проснулась
и плачет, внизу, глубоко, гдето на дне колодца,
стены которого ты возвела камень за камнем.
Ты чувствуешь
ее настойчивый зов,
страх ее или просьбу. И ты поворачиваешься
и ворошить начинаешь
бесформенное месиво прошлого.
Тысячелетняя старуха, что живет в тебе,

Пьедад Боннетт. Стихи

Троица

[ 52 ]
ИЛ 8/2020

баюкает сердце и шепчет ему истории,
овевает дымом и пеплом врачует.
Под ними двумя пылает еще одно тело —
вечной женщины, ей всегда
двадцать два года.
Ночью, когда от рыданий
остается лишь соль на щеках,
она вздыхает.

Жемчужины
Мы, поэты,
словно моллюски, наделены странной силой.
Она притягивает и отвращает.
Нас тянет в горькую глубину вод,
и там, у самого дна, мы живем, дышим,
прячемся за хрупкими створками раковин,
зачастую не в силах оторваться от скал, что нас
держат.
Случается,
извне чтото проникнет,
заронится глубоко внутри
и станет расти.
Это прекрасно, значит, мы не одиноки,
мы — часть этого мира и служим ему.
Мы любим сгусток, растущий во чреве,
он постепенно твердеет, становится все прекрасней
в мягком своем сосуде.
Тем временем сгущаются сумерки.
И потому, распахнувшись, мы исторгаем
сокровенные слезыжемчужины,
далекие от совершенства.
Так тьма порождает свет, и в том — утешение.

Урок выживания
Ничего нет красивого в морском огурце.
Это животное выглядит так же неказисто,
как и зовется.
На дне огромного океана,
неподвижный, вялый, бесформенный,
обречен он
навеки уткнуться в песок,
и чужды ему красоты морских глубин
за спиной.

Известно, если морской огурец чувствует
смертельную опасность,
когда ему угрожает хищник,
он исторгает
[ 53 ]
не только содержимое кишечника,
ИЛ 8/2020
но и все нутро целиком,
и враг его довольствуется этой пищей.
Этот ритуал очищения
спасает его от боли.
Морской огурец опустошает себя, чтобы выжить.
Свобода от себя и от других,
линька бытия.
Понемногу
его нутро
восстанавливается.
И вот снова на дне в забытьи
он мирно живет на свой лад.

О рутине
I
Словно перепелиные яйца, крохотные,
пустые, выстраиваются один за другим
все наши поступки,
все дни
и желания,
и повторение — священная эта литания —
нам служит перилами,
я цепляюсь за них,
и ты цепляешься,
пока мы взбираемся — или спускаемся? —
ступень за ступенью
в сладкое царство покоя,
где нас коронуют.

Минута в минуту повторяется ритуал —
то нищие усаживаются по местам:
этот на плиты, тот на асфальт, свой угол
он тщательно выбирал, как древесину — бондарь,
чтобы провести священную церемонию:
гундосить все ту же мантру,
расстилать линялые тряпки.
Здесь час сменяется часом, и каждый из них

Пьедад Боннетт. Стихи

II

[ 54 ]

не ярче истертых монет, что сменяют друг друга
в коробке для подаяний,
на зуб их пробует Время и прячет в тусклый
нагрудный карман.

ИЛ 8/2020

III
Так преклонимся перед рутиной,
словно перед размалеванной деревенской дурочкой,
что задирает юбку, обещая коечто показать.

Новый год
Волна,
и еще волна,
и еще волна
поглощает самое себя.
По пляжу разбросаны
ветви, водоросли,
бесцветные трупики рыб —
обломки ночи.
День рождается снова и снова, с каждым ударом
прибоя,
и растворяется
в пене и бликах.
Отчегото,
может, все дело во влажном ветре или жгучем песке,
ты начинаешь грезить о будущем.
Но мы же знаем,
будущее всегда оборачивается скоротечным сейчас.
Вода на мгновение настигает обнаженные ступни,
и их сводит дрожью.
Кажется, что эти отсветы на воде,
этот отдаленный печальный гул самолета,
эта взлетающая старая птица —
и есть ты.

Вернуться
Я открываю дверь, захожу домой, зажигаю свет,
достаю из чемодана грязную одежду, зубную щетку,
новые книги,
складываю стопкой свежие газеты, счета,
открываю окно — надо немного проветрить,

украдкой гляжу в отражение, вижу:
в этом всем
та, что вернулась,
так просто
и буднично
растворяется.

[ 55 ]
ИЛ 8/2020

Вышивка
Погляди, да это само совершенство,
сказала бы моя мать при виде этого рукоделия —
вот стежки гладью, вот — крестиком, а здесь —
бантики,
золотой шовчик, серебряные узоры,
с любовью вышитые
шелковые цветы.
Прекрасная работа.
Прилежание, усердие, дисциплина.
А с изнанки:
небрежные узелки, торчащие обрезки,
спутанные нити, пятна
крови с исколотых пальцев.
Все незрелое, несовершенное, все,
что никогда не сможем или не сумеем закончить.
Оборванные концы, разочарование, боль.

Речь пойдет о Сан Дан Йонге, молодом китайце.
Говорят, двадцать один ему было,
Он работал на конвейерной линии
По сборке электронных устройств,
жил далеко от дома, на заводе “Хон Хай”
работал по двенадцать часов,
как и все остальные,
в свободное время спал,
как и все остальные.
Между собой там почти не общались —
мало знали друг друга.
Больше ничего неизвестно,
только то, что он бросился из окна своей комнатушки
два на два,
и был далеко не первым,
кто так кончил в этом году.
Ах, да. Еще в новостях сообщают вот что:

Пьедад Боннетт. Стихи

В большом чуждом мире

[ 56 ]
ИЛ 8/2020

хозяева фабрики
натянули сетки под окнами
во избежание самоубийств.
Я читаю эту заметку в гугле, с экрана ноутбука,
откуда мне виден мир, огромный и чуждый.

О тех, кто никогда не видит снов
У тех, кто никогда не видит снов,
утро чисто,
как свежевымытые улицы.
Кровь врагов не обагряет их руки,
страсть не туманит их взор,
нет в нем ни смутной тоски об ушедшем,
ни безрассудного желания
броситься на поиски того, что уже не вернуть.
Те, кто не видит снов, не ходят смущенные,
немного потерянные, поглощенные собственными
мыслями,
не тщатся из лоскутьев собрать целое.
Никто не видел, чтобы сбивчиво, увлеченно,
взглядом вперившись в пустоту,
они пытались поведать то, что, кроме них, никому
не важно,
как старики, что неуклюже вытягивают сетями
воспоминаний
стародавние времена.
А всетаки
те, кто снов не видит,
посвоему ведут вторую жизнь,
и, может быть, она не столь красива и невинна,
как сны.

Анджела Картер
Мудрые детки1

[ 57 ]
ИЛ 8/2020

Роман
Перевод с английского Натальи Смелковой

Мы ехали в Калифорнию на поезде “Двадцатый век лимитед”.
Мы теперь были зачислены в свиту Дейзи, и весь наш путь
был усыпан парниковыми розами на длинных стеблях. Когда
мы вместе прибыли в ее машине на Центральный вокзал, полицейские в похожих на трехпенсовую монету шапочках с
трудом сдерживали кричащую и визжащую толпу, ей совали
цветы, газеты, карандаши: “Делия! Делия!” — и дрались, царапались, чтобы добраться до нее. Несмотря на крошечный
рост, она проплыла сквозь них как ни в чем не бывало, улыбаясь, приветствуя, рассыпая воздушные поцелуи; она чувствовала себя как рыба в воде, но мы оцепенели от испуга и, прячась от жадных глаз и ртов, готовых проглотить нас, как
волк — Красную Шапочку, под плащом прижались к Перри.
Даже когда мы отъезжали, почитатели продолжали бежать рядом с вагоном: “Делия! Делия!”, пока поезд не втянулся в туннель, оставив их — несчастных, обездоленных, жаждущих ее, — позади.
Тогда я впервые познала вкус славы, и она меня напугала
до жути.
Ясно без слов, что Нора вскоре опять влюбилась. Молодой
паренек — он тоже ехал в Голливуд за успехом, но не красоваться перед кинокамерами, а помогать дяде в ресторанном
деле. Очень музыкальный мальчик; никогда не расставался со
скрипкой, пришел с ней к Дейзи на вечеринку, но ничего не
сыграл, сказал, что струну порвал. Он был родом из так называемой Маленькой Италии2, что неподалеку от Хьюстонстрит; отец его был из Палермо. Глаза — как углем подведены,
волосы — вороново крыло. Нора любила разнообразие, этого
у нее не отнимешь.

1. Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2020, № 7.
2. Little Italy — район в НьюЙорке, где одно время селились выходцы из
Италии. (Здесь и далее — прим. перев.)

Тони, Тони, эй, бамбино,
Покажи нам колбасину.

[ 58 ]
ИЛ 8/2020

Извините, господин священник.
Тони был славным мальчиком, но не в моем вкусе. В Чикаго мы пересели на другой поезд.
Дейзи лошадиными дозами поглощала джин, добрую половину времени была мертвецки пьяна и никогда не носила трусы, говорила, что это вредно для здоровья. Перри не забыл ремесло
фокусника и распиливал ее пополам каждый раз, когда собирались гости. Среди гостей непременно появлялся один человек,
привлекший мое внимание несмотря на совсем не юный возраст, — он носил очки, в черных волосах серебрилась седина.
Костюм вечно измят, иногда — в пятнах; галстук распущен, порой его не было совсем. Он не был похож на остальных, на всем
его облике лежала печать невезения. И от него всегда несло алкоголем. Но из всей разношерстной компании, стекающейся в летящем по Новой Мексике и Аризоне “Супер Чифе” на вечеринки к Дейзи Утке, или Делии Делейни, именно его Перри чаще
всего выбирал в собеседники, и я краем глаза наблюдала за ними,
пока какойнибудь помощник режиссера, или каскадер, или дублер ведущего актера, тесно прижимаясь ногой к моему бедру,
распространялся о танце как форме секса в стоячем положении.
Я в курсе, как зубы заговаривают. В танцах потертый очкарик
был не силен; набравшись сивушного джина и помахав руками,
он отключался, но чтото меня в нем привлекало.
— Дора, милочка, — сказал заметивший мои тайные взгляды
Перри. — Позволь представить тебе моего дорогого друга,
mon semblable, mon frfre1, моего соавтора, — он, я да Вильям
Шекспир — соавторы сценария. Ирландец, познакомься с Флорадорой.
У меня в сумочке всегда было припасено все, что надо, — заранее не знаешь, когда может понадобиться. Нора ушла к Тони,
так что купе было в моем распоряжении. Пока я раздевалась, он
хотел выйти в коридор, но я сказала: “Не уходи; если хочешь,
смотри, не хочешь — отвернись. Я не стесняюсь”. Он, однако,
стеснялся, Ирландец — он ирландец и есть; пока я приготовлялась, он смотрел в окно на освещенные луной вершины.
Ночь, тишина, пустыня, скалы, лунный свет.
— Мой бог, какая ты красавица, — обернувшись, сказал он.

1. “Мой брат и мой двойник” — цитата из стихотворения Шарля Бодлера “К
читателю”. Перевод Эллиса.

[ 59 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Я знала, что он так скажет. Все это говорили. И, увы, я заранее знала, что не смогу ответить ему тем же.
Мой первый старик. Нет, несправедливо о нем так говорить. Он не был тогда стариком, не таким старым, как я сейчас;
ему едва перевалило за сорок, точьвточь, как моему негоднику дядюшке, который сейчас доставлял Дейзи, по ее собственным словам, самое большое в ее жизни наслаждение. Но у Ирландца была, можно сказать, старая душа. Великое будущее уже
лежало у него за плечами. Его сердце уже отгорело. Я понимала, что с ним нужно обращаться очень бережно.
Видите — ряд книг? Вот здесь. Взгляните на посвящения:
“Свет моей жизни”, “Утренняя радость”, “Мой последний
шанс”. Эти посвящения произвели в свое время большое впечатление на моего сводного братца/племянника, малыша
Триса, он даже упрашивал меня сделать передачу. Я сказала:
“Нет”. Нечего обгладывать старые кости. Иногда мне пишет
какойнибудь аспирант, я сжигаю письмо. Бедный старый Ирландец. Я дала ему все, что может дать девушка, — немного наслаждения, немного боли, взрывы смеха, мокрый от слез платок. Что до него — то он научил меня составлять предложения,
как, например, предыдущее. И не надо критики. Это — лирический элемент.
Я попала в его знаменитые “Голливудские рассказы”. Закатный огонь отгоревшего сердца, но боже, как чудно он пылал! В
его биографиях я никогда не удостаивалась больше чем примечания; и даже тогда — то исказят мою дату рождения, то перепутают с Норой. И вдобавок родная мать не признала бы меня
в далеко не лестном описании, сделанном после того, как я от
него ушла. В нем я — вероломная, распутная хористка с ярко
накрашенными, липнущими ко всему губами, и — яркокрасные
ногти, и карминовое сердечко, сексуальное, алчное, лживое существо. Вульгарная до жути. Грубый акцент кокни. Расчетливость. Отсутствие всякой чувствительности к сердцу поэта. Да
еще и на руку нечиста. Вот каким оказалось обещанное мне поэтом бессмертие — каков подонок!
Но в ту ночь в “Супер Чифе”, в пробирающемся между залитых лунным светом скал поезде, все его, да и мои, разочарования были еще в далеком будущем. Выпрямившись, я повернулась к нему. В своей застенчивости он даже не снял пиджак, хотя
внутри было довольно темно и тишину нарушал только перестук
вагонных колес да долетающие с неумирающей вечеринки Дейзи взрывы хохота. Я потянулась развязать ему галстук. Друзья называли его “ирландцем”, он и был им по происхождению, но —
американец до мозга костей. Росс “Ирландец” О’Флаэрти, также
известный как южнокалифорнийский Чехов.

Конечно, я помню его имя. Разве такого выбросишь из головы? Трудных клиентов не забывают.

[ 60 ]
ИЛ 8/2020

Добро пожаловать в Страну фантазий! Где каждую ночь сияет луна и в лунном свете прогуливается Чарли Чаплин. Добро
пожаловать в Обитель грез.
До этого пальмы мы видели только в Борнмуте1 и поэтому
были поражены. Гигантские, волосатые. И солнце. “Истинное
благословение”, — сказал Ирландец. Счастливый, что после
встречи со мной у него опять стоит, он перенес свои чувства на
погоду. У меня, однако, оставалось достаточно здравого смысла, чтобы отказаться перебираться к нему — ни за какие коврижки, — хотя на меня довольно сильно подействовало его поблекшее, но все еще могучее очарование; уязвимость под
налетом самоуверенности; мягкий, ровный баритон с изящными модуляциями Восточного побережья; его погибший талант,
слабые проблески которого порой проявлялись даже в омерзительных сценариях, которые он теперь стряпал по доллару за
метр. И на мою грамматику он повлиял чудесным образом, не
говоря уже о знакомстве с метафорами, подтверждением чему
служат данные мемуары. Но жить вместе — нет уж, увольте. Мы
с Норой поселились в “Арденнском лесу”.
Легендарный “Арденнский лес” — построенный в староанглийском духе мотель для звезд. Что могло быть лучше в данной
ситуации? Крошечные, наполовину деревянные домики с верандами под тростниковыми крышами — копии домика Энн
Хатауэй2, — увитые клематисом, окруженные цветниками, за
которыми любовно ухаживали японские садовники; там были
и яблони из Уорвикшира, и привозные дубы, и всякое другое.
Перри, когда не работал целый день с Ирландцем в их общем
офисе над сценарием, тоже жил в таком домике. А Дейзи приходила время от времени его навещать, потому что у нее же
был собственный дом, верно? Особнячок с тридцатью спальнями и целая куча домашних хлопот. Она, в конце концов, была замужней женщиной.
Но “Арденнский лес” был просто чудо — хрупкое, невероятное чудо, где жизнь проходила в восхитительном двухмерном пространстве среди шипящих лужаек — ох уж эти поливалки! — рядом с яркоизумрудным, в форме дубового листа
бассейном, населенным розовымипрерозовыми фламинго,
точьвточь — “Как вам это понравится”, правда в другой эпо-

1. Борнмут — город на юге Англии, так называемая Британская Ривьера.
2. Энн Хатауэй — жена Шекспира.

Пляши на поминках на трех половинках,
Тряси половицы, мети грязный пол,

1. Роман американской писательницы Эдит Уортон (1861—1937).

[ 61 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

хе; мы часами лежали в парусиновых шезлонгах, подставляя
бледные, непривыкшие тела “пылким, но какимто неискренним солнечным лучам“, как выразился Ирландец в одной из
”Голливудских историй“.
Обратите внимание, что они перестали быть “благословением”.
И каким это образом солнечные лучи могут быть неискренними, а, Ирландец?
Он с жалостью посмотрел на меня и вернулся к чтению
“Обители радости”1. Боже милостивый, опять я вульгарно выразилась. Он уже с некоторым расстройством заметил, что я
иногда могу быть весьма вульгарной. Но эта неискренность солнечных лучей продолжала меня занимать. Может, он имел в виду, что лучи на самом деле не собирались пылать? И что тогда
за этим крылось? Или что если бы они вместо меня нашли когонибудь получше, то переключились бы с меня на того? Но
они светили на всех вне зависимости от наличия контракта. Калифорнийское солнце — самая демократичная штука в мире.
И, честно говоря, я стала другой. Оно изменило меня навсегда. Все как нарочно сложилось тогда в Калифорнии, чтобы изменить меня, хотя в какую сторону — я тогда понятия не
имела; знаю только одно: предложи мне кто нынче танцевать
танго с принцем Уэльским, я пошлю сделавшего это предложение по правильному адресу.
Ирландцу в “Арденнский лес” вход был заказан, потому
что, когда он впервые, в качестве молодого дарования, приехал туда из НьюЙорка много лет назад — еще до того, как у
него волосы на груди поседели, до того, как он стал носить в
студию каждое утро уложенный в портфель шейкер с мартини, — он во время вечеринки умудрился поджечь тростниковую крышу. Но мы при любой возможности проводили его —
наряженного в кашемировое пальто и фетровую шляпу Перри и притворяющегося известным режиссером — мимо служащего в регистратуре, и он выдавал на белом рояле Перри
залихватские бугивуги — по этой части Ирландец был мастер, жаль, что не все части тела работали у него так же лихо.
Потом они пели. “Улыбку ирландских глаз”, естественно. “В
Сэллисаду”. И старинную песню о воскресшем мертвеце.
Они обожали эту песню и хором ревели припев:

Махай скамейкой, прихлопни крышкой,
Под стулом прыгай, вали под стол.

[ 62 ]
ИЛ 8/2020

На последней строке Ирландец плашмя падал на спину, а
Перри окроплял его спиртным.
Тим воскресает и водкой облит,
Смотрите, из гроба с кровати встает...

Ирландец действовал в соответствии с куплетом:
Встает Финнеган, да как завопит:
Меня, чтоб вас всех, и смерть не берет!1

Ужас, как смешно.
Кроме этого, я ездила к нему в захолустье на такси. В хибару нужно было карабкаться по ступеням. Внутри стояла небольшая узкая кровать, стол, стул. Везде — чистота и порядок,
как бывает, когда хозяйство ведет мужчина. Аккуратно, чинно, довольно уныло — ни цветка в стакане, ни открытки на
полке, ничего такого. Только карандаши в банке изпод варенья, стопка желтых блокнотов и картонная коробка для пустых бутылок. Я растягивала его на узкой кровати и ублажала,
бедолагу, и тогда он был мне признателен.
Помимо предметов первой необходимости его помонашески аскетическую келью населяли книги. После проведенного в
студии дня он приезжал домой, пропускал, чтобы расслабиться,
несколько стаканчиков и листал собственные ранние работы:
бестселлер, написанный в двадцать два года; второй, обманувший ожидания роман, — в двадцать пять; нечто тошнотворное — в двадцать восемь, и в тридцать два — книжку, которую не
удалось продать, но благодаря которой его нынче помнят.
Вконец расстроившись от размышлений о загубленном таланте, он обращался к более высоким материям и перелистывал, скажем, Шелли, пока стакан и книга не выпадали у него
из рук, и он засыпал.
Когда ему впервые взбрело в голову заняться моим образованием? Подарить мне норку он не мог — финансы не позволяли. Вместо этого он расплачивался Культурой.
Я порвала с ним на Прусте.
Хотя его и пленяло мое явное невежество, Ирландец продолжал почемуто считать, что наша связь будет оправдана,
только если впоследствии мы сможем вместе читать Генри
Джеймса. Я охотно согласилась, потому что в моей недолгой

1. Перевод Анри Волохонского.

“Лес близ Афин” покрывал всю съемочную площадку, дизайнеры соорудили его таким густым, что в первых отснятых
эпизодах он получился черной массой — ни зги было не видно, поэтому пришлось напылить коегде для контраста серебряную краску. Лес был задуман под размер фей, так что все было раза в два больше, чем в жизни. Или даже еще больше.
Призрачнобелые маргаритки величиной с голову, высокие,
как Пизанская башня, колоколами гудящие от толчка наперстянки. Искривленные, сучковатые древесные стволы; кроны
гигантских — напоминающих зонты, планеры, навесы — листьев дуба, ясеня, кизила. Плети вьюнка, и тут и там на земле
груды конских каштанов. Дада, каштанов. Представляете, какие на них были шипы. А под ногами, на бутонах или прямо в
воздухе, словно только что скатившиеся с дикой розы или
первоцвета, — большие, подвешенные на струнах и изображающие росинки искусственные жемчужины. И заводные
птички — дрозды, зяблики, воробьи, жаворонки; трепеща
крыльями и опустив головки, они присоединялись к хору
фей, щебетали сопрано, меццо, контральто.
Раз в лесу не было настоящего ветра, притащили специальную машину. Искусственный ветер шевелил жесткие, дребезжащие листья и цветы.
Мне во всем этом больше всего не хватало иллюзорности.
“Лес близ Афин” был, по моему мнению, слишком осязаем. А
Перигрину с его пристрастием к фокусам он нравился своей реальностью. ”Кролик, которого вытаскивают из шляпы, — всегда
настоящий”, — повторял он. Но в этом лесу не возникало и толики того волшебного чувства, которое появляется, когда в те-

1. Канноли — вафельные трубочки; каннеллони — сорт макарон.

[ 63 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

жизни на книги у меня было не так много времени; я зарабатывала с двенадцати лет, и иногда, вспоминая об этом, Ирландец мне все прощал.
Не поймите меня неправильно. Он был прекрасным человеком во многих отношениях. Но он упорно пытался прощать меня за то, за что прощать было нечего.
Нора тем временем с величественной простотой, которой
я всегда завидовала, уплетала макароны и занималась любовью. Кроме этого, она училась делать канноли и каннеллони1
и, продолжая пылать страстью — пока никакого признака охлаждения, — каждую свободную минутку, свободную от того, чем
они с Тони занимались, помимо макарон, помогала ему в дядином ресторане.

[ 64 ]
ИЛ 8/2020

атре гаснут огни, кайма занавеса светлеет, зрители затихают,
замирает дыхание... ни капли того глубинного, человеческого
колдовства, творимого нами из обрезков, лоскутков и сердечных струн. В этом лесу все обаяние было изготовлено на заказ,
руками рабочих, фантазии разыграться было негде.
В пестрых пятнах медяницы
И колючие ежи,
Прочь, подальше от царицы,
1
Змеи, черви и ужи!

И, верные слову поэта, в клетках действительно дожидались своей очереди змеи и ежи, а также тритоны, черви, пауки, жуки и улитки в сопровождении бесчисленных укротителей змей и ежей, готовых с появлением хора фей по сигналу
рассыпать своих подопечных там и сям.
Для меня это было слишком буквально.
Долго до меня не доходило, да, по правде говоря, дошло
только намедни, когда мы — чокнутые, пялящиеся на собственных призраков старушенции, — снова смотрели “Сон” на Ноттингхилл. Именно тогда я поняла то, что не могла уловить в
молодости до того, как у меня перед глазами прошла история.
Смолоду я любила эфемерность, меня влекло ослепительное
мгновенье, прилив крови, овации. Лови миг удачи. Снимай
пенки. Живи, будто завтра не наступит. Но завтра, дорогие
мои, наступает, и тянется оно, поверьте, чертову пропасть времени. Однако, если ваше прошлое записано на пленку, ему некуда деться. Оно хранится как заготовленное на зиму варенье.
Вот подошел паренек и попросил у нас автограф, и мы счастливы; теперь я жалею, что мы не снимались чаще.
Чингисхан на средства не скупился. Даже гномы были настоящие; студия прочесала всю страну в поисках коротышек.
В нашем литературном путешествии по буквам алфавита
Ирландец только что познакомил меня с Бернсом.
Нашему отцу отводилась роль Оберона; теперь угадайте с
трех раз, кто играл Титанию.
Слабо?
Ну конечно, Дейзи Дак.
Она же была женой Чингисхана!
Наконецто выяснилось, что все это, по словам Ирландца,
“пышное, дурацкое, ослепительно вульгарное действо” затевалось только для того, чтобы выставить ее напоказ, или, как

1. “Сон в летнюю ночь”, акт II, сц. 2. Перевод Т. ЩепкинойКуперник.

[ 65 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

говорили, “продемонстрировать ее блестящий талант”, ее
выдающиеся актерские качества, ее — извиняюсь за смех —
высший класс.
Старина Дейзи... Она была неплохой актрисой; у нее была
хватка, и ноги, и луженая глотка, титьки хоть куда, нахальство,
развязность — все качества звезды. Но классом там и не пахло.
Так и началось то, что называется предварительной съемкой. А потом зазвонил телефон. Белый аппарат в особнячке
Энн Хатауэй. Мы с Норой стояли на головах — упражнялись,
потому что макароны порядком сказались на Нориной заднице, да я тоже изрядно раздалась, выдув у Ирландца столько
лимонада. Я подцепила трубку ногой, но, услышав голос, перевернулась. Меня от него всегда в дрожь бросало. Никогда
не могла привыкнуть и не смогу. Даже включив телевизор и
краем уха услышав повелительный баритон, прославляющий
что ни попадя — от мятных пастилок до туалетной бумаги, — я
мечтательно настораживаюсь, как собака на этикетке граммофонной пластинки: “Голос ее хозяина”.
Неужели ж это так глубоко сидит, а, Дора?
Отец есть отец.
Мельхиор к тому времени прочно обосновался за голливудским столом. Он снял очаровательный, расположенный на
холмах дом в испанском стиле, поселил там леди А., которая,
казалось, снисходительно забавляется, наблюдая за творящимся вокруг фиглярством, и — не успели мы глазом моргнуть — он
уже воцарился во главе мирка, окрещенного “Английской колонией”.
Публика в Английской колонии была довольно чудная. Все
мужчины носили монокли, а женщины — диадемы, в костюмированных спектаклях они появлялись в ролях Гладстона и Дизраэли, королевы Виктории и Флоренс Найтингейл и т. п. Держались они обособленно, подальше от плебейской толпы; по
субботам, после обеда, когда все остальные занимались групповым сексом, они устраивали чаепития; в воскресенье играли в
крикет; пили на закате розовый джин и разговаривали так, будто верхняя губа была у них в гипсе. Старая Няня, та самая, сестра которой жила в Кеннингтоне — мир тесен, — в вуали и
форменном платье иногда появлялась в большом дворе перед
домом Хазардов, надзирая за выгулом рыжих малюток в ситцевых платьях и с косичками — наших двоюродных сестричек,
которые, как выяснилось, будут порхать во “Сне” внештатными феями. Настоящий семейный праздник.
Зачем же звонил наш отец, уж не поздравить ли нас с приездом в Голливуд? Сказать, что его мечты без нас — пустой
звук? Держи карман шире. Ему нужна была от нас земля.

[ 66 ]
ИЛ 8/2020

В безумные недели — а в “Арденнском лесу” все они были
безумными — нам было совсем не до шекспировской урны. Я
попыталась вспомнить, где видела ее в последний раз. Может, мы забыли ее в поезде? Мы весь дом перевернули, перерыли все сундуки... Наконец, уже холодея от ужаса, случайно
обнаружили ее в закутке рядом со спальней; этот закуток замышлялся, думаю, как гардеробная или как каморка, куда жена может засунуть мужа, если он приползет совсем уж на бровях. Мы туда не ходили, там было довольно темно — шторы
преграждали доступ яркому солнцу, но — вот она, шекспировская урна, в целости и сохранности, стоит на тумбочке как на
маленьком алтаре — по бокам ктото поставил и зажег свечи.
И курительные палочки. Как будто здесь совершался странный обряд. Мы застыли, пораженные.
Кто тут руку приложил? Впоследствии выяснилось, что
это была работа мексиканской уборщицы. Католички. Ох уж
эти католики. Урна была так бережно запакована, что она решила: наверняка там — мощи, и обращалась с ней соответственно. Нам не хотелось тревожить урну, но надо было проверить, на месте ли земля, и мы открыли ее. Фууу! Теперь
понятно, почему пришлось прибегнуть к курительным палочкам. Она, наверное, думала, что мощи подгнили. Когда мы
подняли крышку, из горшка разлилась жуткая вонь, наполнив
самодельную часовню знакомым запахом.
Так мы выяснили, куда персидская кошка Дейзи делала
пипи в поезде.
Мы вышвырнули содержимое кискиного ночного горшка
из окна, но что теперь делать — оскверненная до последней крупицы священная земля утрачена навсегда! Ничего страшного.
Мы наполнили урну землей “Арденнского леса”, взяв ее, чтобы
соблюсти хоть какоето правдоподобие, из копии елизаветинского садика. Так что священная земля была в порядке, как новенькая; в первый день съемок Мельхиор планировал разбросать ее в “лесу близ Афин” — освящение площадки, чествование
актеров и вдобавок лакомое блюдо для фоторепортеров.
Я помню тот первый день “Сна”, как будто это было вчера.
Мы прибыли в костюмах — оригинальная подобралась компашка, можете не сомневаться. Никаких сопливых феечек со стрекозиными крылышками и цветочными веночками. Нет уж. В
наших костюмах Душистого Горошка и Горчичного Зерна на
лифчиках и трусах в стратегических местах были налеплены
листья, в лохматых париках запрятаны лампочки, но, поглядев,
какие костюмы достались другим, мы, скажу вам, поняли, что
легко отделались, потому что у некоторых на лбу красовались
рога, а неприличные места прикрывали лишь куски меха; дру-

гие, будучи жуками, ходили в жестких, блестящих панцирях, защелкивающихся на спине; а паратройка несчастных, убранных
в кожу и перья, вообще вместо рук махали ветвями.
Ко всему прочему “лес близ Афин” населяли не только
феи. Мимо проскакала гигантская мышь с седлом и уздечкой.
Кролик в подвенечной фате и с венком. Стрекозы в масках.
Несколько гигантских лягушек. Смешанной толпой — гномы,
великаны, дети. Неожиданно у меня возникло тяжелое чувство. Я нутром поняла — фильм провалится с треском.
Чингисхан не пожалел денег на открытие. Он притащил
на площадку выписанный из Беркли оркестр старинных инструментов — сто человек в чулках и гофрированных воротниках. На одном была ермолка. Пока пытались отладить лютни — их чертовски трудно настраивать, может, поэтому на
них нынче почти не играют, — “лес близ Афин” наполнился
трезвоном и диссонансом.
Леди А. в наряде от Ланвина и жемчугах присутствовала
только в качестве жены режиссера, но ее дочки были в костюмах. Мельхиор дал Саскии эпизодическую роль. Индийского
принца.

[ 67 ]
ИЛ 8/2020

Ну и индийский принц: тонкое золотое одеяние и тюрбан
из той же ткани, лиловое перо заколото аметистовой брошью. Спаси нас, боже, от искушения. Имоген была просто
еще одной феей, произносящей лишь одну фразу: “И я”. Но
помощник режиссера — одержимый Перигрин — не отставал
от костюмерной, пока ей не нашли маску совы, сюртучок
чудного покроя из перьев и крошечную розовую пачку — так
что в конце концов она торчала точно нарыв.
Группа журналистов подстрекала на шутливые выходки
Дейзи Дак, наряженную в зеленый королевский убор из тюля
и блесток, и глядитека! — опять явное отсутствие полоски от
трусов; оседлав полотняный стул, Чингисхан, как обычно, в
брюках для верховой езды, дополненных на сей раз хлыстом,
пожирал глазами созданный им мир волшебных духов. Вокруг
него кружили и суетились журналисты, фотографы, секретари, подхалимы, сценаристки, ассистентки и рабочие сцены —

1. “Сон в летнюю ночь”, акт II, сц. 1. Перевод М. Лозинского.

Анджела Картер. Мудрые детки

Наш Оберон разгневан на жену
За то, что у нее живет в плену
Подменыш, сын индийского царя;
1
Все в восхищенье, на него смотря .

[ 68 ]
ИЛ 8/2020

ядовитое перо Ирландца уподобило их возню копошению опарышей на куске гнилого мяса.
Но в этой давке присутствовала одна странная, привлекшая мое внимание чрезмерными стараниями оставаться незаметной фигура; завернутая в плащ, в темных очках и накинутой на голову шали она выглядела, будто ей достался в
костюмерной шпионский костюм из второсортного фильма.
Куда бы ни направлялась Дейзи, эта печальная тень, не отставая, следовала за ней, растворяясь в толпе при каждом взгляде в ее направлении. Странно. В чем тут дело?
Музыканты ансамбля старинных инструментов собрались
наконец вместе по знаку дирижера: но какими силами удалось
облачить Стоковского1 в лосины? Из сумбура звуков стало вырисовываться чтото вроде гальярды, хотя лютневая группа
пыталась, похоже, удариться в павану2. Когда все стихло,
изза деревьев в ослепительных вспышках камер появился
Мельхиор, неся на вытянутых руках на алой бархатной подушке с золотой каймой, по словам костюмерши, позаимствованной из декораций ”Елизаветы и Эссекса“, шекспировскую
урну, наполненную, как вам уже известно, подлинной, вполне
соответствующей церемонии землей ”Арденнского леса“.
Мельхиор одарил нас улыбкой, и в поисках поддержки я
протянула руку, ища Норину одновременно с тем, как она пыталась нашарить мою. Он улыбнулся и обволакивающим, как
шоколадный сироп, голосом произнес: “Друзья”, — и, несмотря на обычное колдовское воздействие этого звука, я беспокойно насторожилась — вдруг он продолжит: “Римляне, сограждане”3, — перепутав от важности торжественного
момента две речи? Но выяснить это нам не удалось.
— Друзья!
Оторвавшись от созерцания Дейзи и бросив лишь один
взгляд на Мельхиора, Чингисхан подскочил как ужаленный.
— Стоп!
Мельхиор вцепился в урну и открыл рот.
— Эй, народ, пятиминутный перерыв, — объявил Чингисхан.
Прокатился ропот удивления. Перигрин и Ирландец корчились от смеха. На лице леди А. отразились непонимание и
обида, хотя и не в такой степени, как у ее мужа; тот, моментально сбросив величавый вид, набросился на Чингиса:
— Позвольте, что все это...
1. Леопольд Стоковский (1882—1977) — американский дирижер.
2. Гальярда, павана — старинные танцы.
3. “Юлий Цезарь”, акт III, сц. 2. Перевод И. Мандельштама.

[ 69 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— Снимай это сейчас же! — прорычал Чингис. Я заметила,
что Дейзи, стараясь не расхохотаться, изо всех сил зажимала
рот платком.
— Что?
Лично я считала его костюм верхом совершенства. Честно говоря, он больше смахивал на балетный — высокая зубчатая корона, сделанная как бы из рыбьих костей. Черный
длинноволосый парик струился по спине. Меховое болеро
оставляло обнаженной грудь. Ожерелье из чегото, смахивающего на черепа младенцев. И рейтузы из змеиной кожи.
Как восхитительно обтягивали его эти рейтузы!
— Снимай сейчас же!
В этомто и была загвоздка — в обтягивающих рейтузах
Мельхиора. Чингисхан вовсе не для того выбросил столько денег, чтобы внимание публики было приковано не к его жене, а
к хозяйству ее партнера. Громким, скрежещущим голосом он
объявил, что съемка не будет продолжаться до тех пор, пока
Мельхиор не удалится в уборную и не нацепит бандаж понадежнее. Или даже парочку.
— Ясно, да?
Чувствовалось, что в противном случае Чингисхан готов
был вырвать оскорбившие его части туалета зубами. Присутствующим было уже не до смеха. Даже Ирландец протрезвел, хотя, уверяю вас, не одна Дейзи, раскрасневшись, кусала платок.
Прошло несколько секунд, пока и до леди А. с ее аристократическим воспитанием дошло, в каком затруднении оказался ее
муж; осознав происходящее, она ухватила за руки дочерей и с
достоинством удалилась. Я тогда ею восхитилась. На сцене
внезапно стало так тихо, что был слышен голосок удаляющейся вслед за ней Саскии: ”Мама, а что папа сделал? Мама? Почему мы уходим? Почему все рассердились на папу, мама?“
Сначала Мельхиор страшно покраснел. Потом побелел как
мел. Его темные глаза сверкали, как раскаленные угли. Он сжимал урну со священной землей и, онемев от бешенства, буравил Чингиса глазами. Будь у него класс, я имею в виду настоящий класс, он бы развернулся и ушел сразу. Но будем
справедливы. Подумайте, что было поставлено на карту. Решалась судьба всей постановки. Его голливудское будущее — то
есть шанс вернуть Англии, Шекспиру и святому Георгию Северную Америку. Донести до всех сокровенную мечту его отца.
А для себя — шанс заработать кучу денег. Не будем забывать
про деньги.
Какоето время они стояли друг против друга набычившись, как два мексиканца в ковбойском боевике. Чингис сверлил взглядом Мельхиора, Мельхиор — Чингиса. Окруженные

[ 70 ]
ИЛ 8/2020

сгорающими от любопытства феями, шутами и сценаристами,
они пытались переглядеть друг друга, пока положение не спас
Перигрин. Несмотря на то, что брюхо его продолжало колыхаться от сдавленного смеха, он не утратил находчивости.
Пробравшись между электрокабелями, лампами и камерами,
он на глазах у Чингисхана и всех остальных присел на корточки прямо перед братом.
— Я знаю, в чем тут штука, — объявил Перигрин.
Проделав стремительный пасс рукой, он извлек из проблемной части Мельхиорова костюма большого алого попугая.
Затем поднялся и раскланялся зрителям на все четыре
стороны, демонстрируя сидящую на пальце птицу, которая
хлопала крыльями и вопросительно вертела головой. Ее наблюдательные, похожие на бусинки глазки почемуто напомнили мне бабушку.
— Думаю, теперь все будет в полном порядке, — сказал Перигрин потерявшему дар речи Чингису.
Попугай, однако, дар речи не потерял. Склонив голову набок, он громогласно возвестил: ”Пррраво, это не грррешно!“
Затем соскочил с Перигринова пальца и, порхнув в воздухе,
опустился на плечо Дейзи; бедняжка уже задыхалась от сдерживаемого смеха и наконецто смогла расхохотаться вслух.
“Пррраво, это не грррешно! — переминаясь с ноги на
ногу и подмигивая, повторил попугай. — Пррраво, это не
грррешно!”
И, слава богу, ситуация разрядилась. Сначала усмехнувшись,
Чингисхан, не сдержавшись, загоготал. Щелкнули, вспыхнули,
зажужжали камеры, и съемка продолжалась своим чередом.
Слава богу, подвернулся этот попугай, помог выкрутиться. Просто спасение.
Во всей этой кутерьме я заметила, как один из бугаев студийной охраны ухватил закутанную в плащ тень Дейзи и, зажав ей огромной волосатой лапой рот, чтобы не шумела, самым бесцеремонным образом выпроводил ее из студии через
пожарный выход; вид у него при этом был скучающий, словно ему уже приходилось проделывать это неоднократно. Что
бы все это значило? Но вдруг наступила мертвая тишина; все
глаза устремились на поднявшего шекспировскую урну, словно чашу Святого Грааля, Мельхиора.
— Друзья, мы собрались здесь вместе, чтобы помянуть священное имя — имя Шекспира.
Я заметила, что Ирландец, поднося к губам коричневый
бумажный пакет, отсалютовал Перигрину. Попугай опять
вспорхнул и кружился гдето под крышей. Бумажный пакет
перешел к Перигрину, поднявшему тост за попугая.

[ 71 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— Здесь, в этой изящной урне, изготовленной по образу величайшего, по моему мнению, английского героя, покоится
лишь горстка земли. Ничего больше. Только земля. Но для меня это огромная драгоценность, потому что эта английская —
возможно, самая английская — земля дороже брильянтов, дороже любви прекрасных дам. Ибо это земля с такой далекой
отсюда родины Шекспира, из старого, сонного СтрадфорданаЭйвоне! С нежностью и заботой, словно дитя, перенесенная сюда двумя молодыми английскими девушками, нимфами,
розами, дорогими для меня, почти как мои собственные дочери... моими племянницами. Душистый Горошек! Горчичное
Зерно!
Несмотря на то, что он опять, на этот раз публично, предал нас, мы знали, что пора на выход. Мы порхнули к нему и,
обвившись вокруг его ног, преклонили колени, Нора — в желтом наряде, я — в розовом, обе — готовые разрыдаться. Подумать только, почти как собственные дочери!
— Дора... Леонора...
Конечно же, он нас перепутал. Он был настолько далек от
нас, что не умел различить нас даже по духам; угодив, однако, в
семейную колею, он катил по ней, уже не сворачивая. Он указал рукой на укрывшегося среди пишущей братии Перигрина.
— Мой брат, мой родной брат... добро пожаловать! Добро
пожаловать в лоно нашей великой мечты, в которой ты сыграл
такую выдающуюся роль! А также приветствую, от всей души
приветствую вас всех, многочисленные труженики, готовые
разделить с нами грядущий колоссальный труд вовлечения
всех сокровищ вашей замечательной индустрии для возведения непреходящего, славного памятника гениальному поэту,
имя которого не померкнет, пока звучит английская речь, человеку, знавшему истину о всех нас и каждой фразой провозглашавшему эту всеобъемлющую истину... оставившему после
себя английский язык чуточку богаче, чем он был до него, — и
даровавшему часть этих богатств своим согражданамангличанам, под парусами пустившимся вокруг земли и несущим с собой в своих странствиях язык, которым говорил Шекспир!
Он произнес это рокочущим голосом, и я тут же представила себе этот язык, лежащий под стеклом на красной атласной подушечке.
Затем Мельхиор повернулся на каблуках и сделал почтительный жест; голос его звучал сладкозвучно и проникновенно.
— Отдадим же должное мечте этого великого человека.
Чингисхан поднялся и, похлопывая хлыстом по бедру, поклонился, не забыв украдкой бросить взгляд на Мельхиорову
ширинку, чтобы убедиться, что все попрежнему в порядке.

[ 72 ]
ИЛ 8/2020

— Великого человека, который, впервые приехав ко мне в
Лондон, провозгласил: “Откроем всему миру блеск вашего искусства, более того, посвятим этот блеск Шекспиру!”.
Не имея выбора, все, кроме Ирландца, заполучившего обратно свой пакет и прилепившегося к нему, зааплодировали.
— И почтим Королеву волшебного царства — Титанию!
Присев задком на ручку кресла, Дейзи Дак приветливо помахала камерам, предоставив им возможность поймать в кадр
роскошный бюст, затем вскарабкалась на возвышение рядом с
Мельхиором.
— О скромные актеры, возьмемся за руки.
Весьма крепко стиснув руки Дейзи Дак, он направил на нее
всю мощь своей густой и горячей, как подливка ”Борвил“, улыбки, и она затрепетала. Заметно затрепетала, хоть и была крепким орешком. По студии пронесся удовлетворенный ропот, согласное шевеление. Казалось, он околдовал их своим голосом,
своим блеском. Все потянулись, ища друг друга, словно готовясь затянуть в новогоднем хороводе “Доброе старое время”.
Фея схватила амазонку, амазонка — афинянина, грубый мастеровой ухватился за любовника, а мы с Норой — друг за друга, но
еще быстрее моей свободной рукой успел завладеть Пак.
Давайте руку мне на том.
Коль мы расстанемся друзьями,
1
В долгу не буду перед вами .

На последних словах этого бреда Мельхиор поднял лицо к
софитам, его губы приоткрылись в той самой, попадающей
прямо в панталоны улыбке, которая, видно, и послужила причиной падения моей бедной мамы. Дейзи смотрела на него
так, будто небеса разверзлись и она узрела блаженство. Убита
наповал; словно молния ее сразила. Щелкали, вспыхивали,
жужжали камеры. Тут Пак как ошпаренный бросил мою руку и,
гневно вопя, забарабанил маленькими кулачками по вызвавшему нынче столько раздоров Мельхиорову бандажу, завывая:
“Это мои слова, ах ты подонок!”.
Краем глаза я увидела скрючившегося Ирландца, его тошнило.
Чингисхан шлепнул Пака хлыстом по рукам и прошипел:
“А мордой об пол в монтажной не хочешь?” Пак тут же заткнулся и отступил. В вытянутой не занятой Дейзи Дак руке
Мельхиор поднял урну.

1. “Сон в летнюю ночь”, акт V, сц. 2. Перевод Т. ЩепкинойКуперник.

Вы росою полевою
Окропите мирный кров:
Будь над царственной четою
1
Счастье, мир во век веков!

Да благословится имя... ШЕКСПИРА!

[ 73 ]
ИЛ 8/2020

Офис Чингисхана был заставлен орхидеями, он сам их выращивал. Плотоядные были его любимицами, и он часто кормил их
мухами, пока на диване по другую сторону стола какаянибудь начинающая актриса трепетала, глядя на фотографию Дейзи Дак в
серебряной раме, выставленную напоказ, чтобы продемонстрировать бедняжкам, на какие головокружительные высоты Чингисхан может поднять заслужившую его одобрение девицу. При
одном виде этой фотографии трусы с них как ветром сдувало.
Сбылась Чингисова мечта — абсолютная власть. Он был одновременно владельцем и управляющим уникального борделя, где все
девочки были призрачными, но деньги от их покупки и продажи — такими же реальными, как и выручка, которую он получал
давнымдавно, в бытность кондуктором бруклинского троллейбуса. Тогда у него еще были волосы и бруклинская жена; ее он променял на Дейзи. В то время начальство его благодарило, когда по
вечерам он пригонял троллейбус в гараж в целости и сохранности, — он давал им понять, что мог бы запросто продать его на металлолом, но отклонил выгодную сделку и не продал! Как паренек с таким воображением мог устоять перед Голливудом? Он и
не устоял и воплотил свои мечты в жизнь. Буквально. Так он и зарабатывал на жизнь, воплощая мечты в жизнь.
В студии он был настоящим диктатором. По занимаемой площади студия приближалась к Монако, да и по числу сотрудников
не уступала этой державе. В ней была своя парикмахерская, зубной врач, больница, столовая, полицейский участок, а населяли
ее актеры, режиссеры, помощники режиссеров, помощники помощников, режиссеры второй съемочной группы, художникипостановщики, художники по костюмам, швеи, операторы,

1. “Сон в летнюю ночь”, акт V, сц. 2. Перевод Т. ЩепкинойКуперник.

Анджела Картер. Мудрые детки

Он пристально посмотрел Дейзи в глаза, а она так же пристально посмотрела в глаза ему. Затем, отпустив ее, он засунул руку в урну и прекрасным, величавым жестом развеял вокруг себя по полу землю ”Арденнского леса“; потом воздел два
пальца в благословении. Сложись все подругому, из него мог
бы выйти отменный архиерей.

[ 74 ]
ИЛ 8/2020

помощники операторов, рабочие сцены, помощники по освещению, бригадиры, плотники, художники по декорациям, гримерши, парикмахеры, сутенеры, астрологи, проститутки, гадалки,
подпольные акушеры, сценаристы, помощники сценаристов,
сценаристы диалогов и просто всякая публика, целый день снующая по пыльным улицам; ночью, однако, студия выглядела, как
заброшенный город, — лишь сторож, да пара собак, да шелест
брошенной газеты, гонимой ветром вдоль картонной улицы.
Еще там был газон, на котором в обед можно было примоститься с бутербродом, и большой, заросший лилиями пруд с карпами. Дейзи привозила с собой в студию персидскую кошку, и та
часами просиживала, уставившись в пруд. Иногда она запускала
в воду кончик лапы, но рыбки уворачивались и уплывали, так
она ни разу ни одной и не поймала; может, ее выдавала падающая на воду тень.
Дейзи эту кошку обожала. Однажды, перепихнувшись по
старой памяти с Перигрином, она появилась у пруда с сачком, выудила карпа и, трепещущего, швырнула киске. “На!”
Чингисхан совсем потерял изза нее голову. Он бросил ради
нее старую, седую, верную бруклинскую жену, еще в бытность
его кондуктором, прошедшую с ним огонь и воду; бедняжку, все
еще без ума любящую его. Как выяснилось, это она была таинственным абонентом Дейзи. Брошенная бруклинская жена звонила Дейзи и молчала в трубку, слышалось лишь прерывистое от
слез дыхание. Это она была на проводе тогда в НьюЙорке, немудрено, что Перри назвал ее бедолагой. И в Голливуде, несмотря на самые грязные оскорбления, она все время продолжала ей
названивать. “А еще она постоянно ходит за мной по пятам”, —
сказала Дейзи. Так вот кто была таинственная, закутанная в
плащ, бесцеремонно выставленная тогда из студии тень! Мне
было ее жаль, но Дейзи о ней вообще не думала. Нынче женой
была она, и она готовила Чингису расплату.
Несмотря на все вышесказанное, Дейзи была не симпатичнее, не уродливее, не умнее и не глупее сотен, нет — тысяч
лежавших на этом диване девушек, мечтавших, пока он им
вставлял, стать знаменитостью. Однако обручальное кольцо
досталось ей, потому что ей было до лампочки.
И сейчас ей было до лампочки, кто бы ни узнал, что ей до
лампочки. Не успел наш отец сказать: “Не в добрый час я при
сиянье лунном...”1, как она поимела его под большой маргариткой у картонного дерева в “лесу близ Афин”; дело было в
обеденный перерыв, они устроили короткое замыкание, и в

1. “Сон в летнюю ночь”, акт II, сц. 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Танцевать приходилось много. Специально для нас выписали
женщину с Востока. Зачесанные назад черные волосы, жилистая шея, трико. Ее не устраивало — раз, два, три, мах ногой.
Она требовала угловатых движений. Отставляла зад и странно шевелила пальцами. Нам не полагалось ни туфель для чечетки, ни костюмной обуви, ни пуантов; мы танцевали босиком. Крайне претенциозно. Вдобавок она пригрозила убить
нас, если мы посмеем улыбнуться.
Нужно отдать Дейзи должное: в газетах она была неузнаваема. Не скажу, что она сильно напоминала королеву фей; скорее
было похоже, что она вотвот скинет юбку и затрясет гривой, но
Ирландец урезал ее реплики так, что в конце ей почти ничего не
нужно было делать — только стоять в лесу и блистать; ее большая
голова, нужно признать, замечательно получалась на фотографиях, хотя она и постоянно пялилась на Оберона коровьими глазами. Леди А., зная куда ветер дует, на площадке не показывалась.
Только иногда приезжала для фоторекламы, и на следующий
день во всех газетах можно было прочесть, как она забирает дочек со съемочной площадки. Больше всего на свете республиканцы обожают аристократов — не считая аристократок конечно.
Перигрин постоянно суетился вокруг этих девчушек, души в
них не чаял. Если Саския сворачивалась калачиком у него на коленях, он вытаскивал у нее из уха или из носа всякие забавные
безделушки. Жемчужину или цветок. Увидев розу, она разочарованно кривила рот — уже тогда была корыстной сучкой. Кожа
как молоко, янтарные глаза. Когда она, едва завидев Мельхиора,
припрыгивая, бежала к нему, часто и не вспомнив о Перигриновом подношении, Перигрин с тоской провожал ее взглядом.
Просмотрев отснятые эпизоды с танцем фей, Чингисхан
поставил на Искусстве жирный крест. Леди в трико исчезла, а
ее место занял коротышка с выкрашенной хной шевелюрой и
слегка поведенными ресницами. Раз, два, три, мах ногой! Потом — наш черед; как казаки, мы пускались вприсядку; прогибались назад и зубами срывали ромашки; кувыркались друг через
друга; растягивались в шпагате. Нам это все приходилось проделывать и раньше — пожалуйста, хоть с закрытыми глазами.
Взбрыкивания, перелеты, медленные танцы со сложными телодвижениями, стойки, скольжение, подрагивания всем телом.
Если бы Мельхиор не был так сильно увлечен женой Чингисха-

[ 75 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

студии погасли все лампы. По ее мнению, попугай был прав:
“Право, это не грешно”. Влюбившись, она напоминала стихийное бедствие, Чингисхан же был глух и слеп. Глух, слеп и
глуп. Думал, что, кто платит, тот и заказывает музыку. Орхидея ни разу до этого не вцеплялась в него зубами.

[ 76 ]
ИЛ 8/2020

на, этот номер никогда бы не прошел, но Чингис считал, что
играет наверняка. Ему взбрело в голову устроить каскад, водный балет, мы промокли до нитки. Вода, вода, одна вода! Уж не
думает ли он, что мы снимаем ”Бурю“, черт побери?
Содрогались наперстянки, король и королева фей занимались тем же, чем обычно. И в довершение удовольствия в
уборной меня поджидал изрыгающий проклятья Ирландец.
Изругав меня на чем свет стоит, он зарыдал. На мне было полкило штукатурки, лампочки в парике вспыхивали и гасли,
больше всего мне хотелось хорошенько отмыться и свернуться в кресле с чашкой чая. Обхватив мои колени, он рыдал так,
что промочил колготки, но я ничего ему не обещала.
Я была его испорченной хористкой. Как бутылка с трещиной, изъян которой не обнаруживался, пока он не наполнил ее
своей страстью. Но что я могла поделать? Для меня было большим наслаждением слушать, как он читал мне вслух ”Дейзи Миллер“1. Но наши отношения дошли до того, что, предложи он мне
выбирать между ним и Генри Джеймсом, я бы не раздумывая выбрала Генри Джеймса, хоть он и помер, да и живой девушками
не особо интересовался. Чем больше я ему повторяла: “Ирландец, нам было хорошо вместе, но все осталось в прошлом”, —
тем больше он сходил с ума. Я говорила: “Ирландец, я учу немецкий язык”, — а он объявлял меня своей желанной блудницей.
Я больше ни разу не ходила к нему. По воскресеньям я ночевала в “Арденнском лесу”, вставала поздно и лежала под неестественно голубым небом у неестественно голубого бассейна. Нора в выходные больше не появлялась. Она училась делать
равиоли. Мне казалось, что мы отдаляемся друг от друга.
Не только я сидела нынче в одиночестве. Распластавшись,
не двигая ни единым мускулом, в шезлонге, помеченном
“Дейзи Делейни”, спала ее кошка; появляясь на площадке,
Чингисхан иногда поднимал кошку и тискал так, что становилось ясно — Дейзи для этой цели больше непригодна. Он пристально следил, как она воркует с королем фей, и казалось, от
его поглаживаний у кошки вотвот хребет хрустнет. Не подумайте, что Дейзи не понимала происходящее; она отлично
сознавала, что подвергает его адским пыткам. Это был ее способ держать кавалеров на коротком поводке.
Я думала: как только все это кончится, мы поедем прямо в
Брикстон. Мы тихонько и незаметно отбудем обратно, хотя не
подумайте, что нам не делали предложений. Мы могли там остаться, пристроиться в тепленькое местечко, пробиться на-

1. “Дейзи Миллер” (1879) — рассказ Генри Джеймса.

верх. Но я чахла от тоски по дому — грохоту и звону трамваев,
огням Электрикавеню, как гнилушки мерцающим в старом добром лондонском тумане, изнывала по дождю и ненастью, бутербродам с беконом, бодрящему холоду Бардроуд морозным утром и домашнему запаху сырости, капусты, чая и джина.
— Кокни до мозга костей, — с нежностью сказал Перри.
Я чувствовала себя как в ссылке — понимала своего учителя немецкого. И думала, что Нора чувствует себя так же, что
она тоже тоскует по дому. Но когда я сказала ей:
— Жду не дождусь, когда все это кончится, а ты?
Она ответила:
— Все зависит от Тони.
Мне стало понятно, куда ветер дует; она питала надежды
на белые туфельки, кружева, флердоранж и пригоршни риса.
Неожиданно мне стало недоставать бабушки, хотя в Лондоне
она нас порядком допекала, критикуя наш образ жизни; мне
стало недоставать ее, и совсем не так, как недостает привычной боли после удаления ноющего зуба.

[ 77 ]
ИЛ 8/2020

А потом чтото случилось со временем. Нас всех будто сглазили.
По графику съемки должны были продолжаться восемь недель.
Они растянулись на двенадцать. Потом — на двадцать, а потом — до бесконечности. Начнем с того, что режиссер о работе
и думать забыл. Как только остальные уходили в перерыв за бутербродами с сыром и ветчиной, он и Титания только и делали,
1
что — гмм — складывали зверя с двумя спинами . Накрашенные
Глазки оказался на редкость взыскательным занудой. А “лес
близ Афин” — настоящей западней. Пара кроликов заработала

1. “Я пришел сообщить вам, сударь, что ваша дочь в настоящую минуту складывает с мавром зверя с двумя спинами”. (“Отелло”, акт I, сц. 1. Перевод
Б. Пастернака).

Анджела Картер. Мудрые детки

Потом умотал Перри. Одолеваемый скукой, с которой больше
не в силах был совладать. Но чек со своей зарплатой он не забыл и оставил записку на белом рояле в своем номере: “Пишите мне до востребования в Хазард, Техас. Моих сбережений
хватит на ранчо“. Я нашла это место в атласе, на ”полуостровной“ части Техаса. Когда наши бабушка и дедушка выступали
там в конце прошлого века, это был захудалый городишко, а
нынче, если верить справочнику, он в конец загнулся. Разительная перемена обстановки после Голливуда! Поэтому он,
естественно, туда и подался.
Так что Перигрина с нами больше не было.

[ 78 ]
ИЛ 8/2020

сотрясение мозга от удара раскачивающихся росинок; гном оступился на мухоморе и сломал берцовую кость; мы случайно зацепили задами колючий конский каштан и порвали колготки,
искололи ягодицы; Нора получила заражение, и ей пришлось,
чертыхаясь и листая журнал “Невеста”, пролежать дней десять
на животе hors de combat1 в “Арденнском лесу”.
Утром в следующее воскресенье, когда Нора все еще лежала кверху попой, а я вытянулась плашмя, наслаждаясь заслуженным отдыхом, разразилась драма. Коротко стукнув, в
дверь ввалилась Дейзи собственной персоной.
— Я беременна!
И что же она собиралась делать? Выдать его за ребенка
Чингисхана? Протерев глаза и проглотив утренний апельсиновый сок, мы искренне порекомендовали ей именно это.
Плеснув в бокал спиртного из серебряной фляжки, которую
она всегда носила с собой, Дейзи тоже выпила соку. Хоть она
и была еще не причесана, в ночной рубашке (шифоновой, кофейномолочного цвета), но не забыла прихватить нам на
завтрак копченой лососины и бублики; в общемто, она славная была, ейбогу. Но тут, не разрезав до конца бублик, она застыла. С отпавшей челюстью. Что? Выдать за ребенка Чингисхана? За кого ее здесь принимают?
Ее лицо запылало от негодования оскорбленной добродетели! Вы себе представить не можете. Остолбенев, мы почувствовали себя по сравнению с ней убогими бессовестными штучками с шаткими моральными устоями, слизняками, обитающими
в царстве лжи, уверток и душевных компромиссов. Наверное,
мы такими и были. Мы называли это жизнью. Но Дейзи хотелось чегото лучшего. Да и Ирландцу тоже, если подумать. В
этом, в двух словах, и заключается Американская Трагедия.
Они обводят мир глазами и думают: ”Наверняка гдето там есть
чтото получше, чем здесь!“ Но ничего получше нет, извини,
дружище. Ничего больше нет; есть только то, что есть. Только
здесь и только сейчас.
— Знаешь, ему действительно хочется ребенка, — деликатно заметила Нора.
Откуда она это знала? А вот откуда. Он предложил ей родить
ему карапуза. На площадку принесли записку из его офиса: “Госпожа Леонора Шанс, пожалуйста, зайдите”. Она решила, что
нужно идти, хотя и поеживалась при мысли о Тони, который
был ревнив как Отелло. На площадке в тот день мы не требовались, и я занималась своим образованием (“В”, Ведекинд).

1. Вне игры (фр.).

1. Имеется в виду Изенгеймский алтарь немецкого художника Маттиаса
Грюневальда (1470—1528).

[ 79 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Ей пришлось прождать только полчаса, что само по себе
было чудом. Приемы у него назначались по скользящему графику.
Но Нору облаченная в синий костюмчик личная секретарша
Чингисхана усадила на кожаный диван и, прежде чем вернуться
за стол красного дерева и продолжить уклончивые телефонные
переговоры, даже предложила ей кофе. У нее над головой висело большое ”Распятие“ Грюневальда с пораженным гангреной
Христом1. Где бы вы ни сидели в приемной, глаза этого страдающего Христа устремлялись прямо на вас. Нора пила черный кофе и поглаживала сумочку; она не забыла принести с собой —
так, на всякий случай — маленький, отделанный перламутром
револьвер, подаренный ей Тони на день рожденья.
Дейзи ей рассказала, что, пока она будет сидеть и ждать,
Чингис не преминет наблюдать за ней через просверленный
в одном из грюневальдовских глаз специальный глазок.
Наконец ее позвали; ее допускали в святая святых — беседку с
орхидеями. Чингис стоял, наклонившись над стеклянным ящиком. В белых перчатках, но без рубашки. Он пристально рассматривал чтото, больше всего напоминающее подгнивший женский половой орган, и вместо ответа на ее бодрое: “Добрый день,
господин Хан!” бросил в дыру кусок сырого мяса, оттуда раздалось одобрительное чавканье. На тарелке, примостившейся на
столе рядом с перевернутым, как заметила Нора, вниз головой
портретом Дейзи, лежал кусок сырого бифштекса. Стащив окровавленные перчатки и швырнув их в мусорную корзину, он обратил свое внимание на Нору.
— Я не собираюсь вставать перед вами на колени, — произнес он. — К чему? Перед актрисой? Это актрисы встают передо мной на колени! — Он довольно загоготал. Может, он рассчитывал остротой растопить лед. Нора сидела в кожаном,
напоминающем зубоврачебный кабинет, кресле, перекладывала с одной на другую ноги и выводила пальцем очертания
своего пистолетика.
— Не надо наводить тень на плетень, — сказала она.
Он очень удивился, встретив в хористке такое прямое,
прозаичное отношение; ”наводить тень на плетень“ — в Америке так не говорят. Она поспешно перевела:
— Говорите, что вам нужно, и покончим с этим.
— Мою мать звали Леонорой, — сообщил он, — я выбрал
вас в матери своего ребенка. — Сентиментальный дуралей,

[ 80 ]
ИЛ 8/2020

он, должно быть, очень любил свою мать. Он нажал кнопку
на столе, и кресло под Норой просело; она опешила. Спинка
откинулась, сиденье выдвинулось вперед, вся конструкция
превратилась в шезлонг, и Нора распростерлась на нем с задранными кверху ногами. Теребя сумочку, она, должно быть,
случайно спустила предохранитель; раздался выстрел, — сумочка, конечно, в клочья; в орхидейной оранжерее — дыра. В
дверь забарабанила секретарша:
— Господин Хан, все в порядке?
Нора после этого случая навсегда зауважала Чингиса, потому что, бросив один взгляд на пистолет и один — на Нору,
он включил переговорное устройство и сказал секретарше,
что все в порядке.
— Мне было бы намного спокойнее, если бы вы, господин
Хан, надели рубашку, — сказала она.
Он так и сделал, и вдруг внутри у него чтото сломалось, он
пал ниц, стал жаловаться, что сердце его разбито, что он хочет отомстить Мельхиору и т. д., и т. п. Потом спросил:
— Если вы против, может, ваша сестра согласится?
А напоследок осведомился: может, она замолвит за него
словечко перед Дейзи, так, на всякий случай?
Но Дейзи Чингисхан был нужен как прошлогодний снег.
Она поклялась выйти за Мельхиора, чего бы ей это ни стоило. Мы пытались ее отговорить, но, наскоро прожевав бублик, она прыгнула в белый спортивный автомобиль и усвистала в направлении гасиенды Хазардов.
— Слишком уж она на взводе, — сказала Нора, — может, нам
тоже туда отправиться, Дора, чтобы она не натворила чегонибудь?
Я потянулась к телефону вызвать такси.
— Обязательно, — сказала я, — черт возьми, обязательно,
какие тут разговоры!
Случилось так, что этим солнечным утром у Хазардов собралась в полном составе вся Английская колония, чтобы полакомиться копченой рыбой, а потом, после позднего завтрака, на большой лужайке планировалась партия крикета. Все
сидели в отделанном в стиле СантаФе обеденном зале, аккуратно выбирали из рыбы кости, намазывали на поджаренный хлеб мармелад “Купер Оксфорд”, мужчины — с моноклями, дамы — в перчатках; во главе стола рядом с серебряным
чайником расположилась леди А.
И тут появляется Дейзи.
Промчавшись по подъездной аллее, она с визгом затормозила на лужайке для крикета, сломав воротца. Затем — в развевающейся нараспашку сорочке, со спутанными, будто в них

[ 81 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

котята играли, волосами — ворвалась через двустворчатые
двери в дом. Без косметики ее и узнатьто было трудно — ничем не примечательная коротышка, да и только.
Кого мне действительно было жаль, так это леди А. В тот
момент я даже могла искренне посочувствовать Имоген и
Саскии. Прижавшись к материнской юбке (на ней было красивое длинное платье из крепдешина с кружевной косынкой
и отделанная розовой лентой широкополая соломенная шляпа), девчушки в шоке от появившейся в одном нижнем белье
сумасшедшей, от криков, слез и обвинений, перепугались до
того, что не решались заплакать. Английская колония между
тем с полной невозмутимостью доела копченую рыбу и сложила ножи и вилки на пустые тарелки.
— Замечательная рыба, Атти! Объедение. Прямо как дома.
— Спасибо за завтрак, Атти. До встречи.
— Атти, душечка, пока, дорогая. Не забудь, на следующей
неделе — у нас. Ростбиф!
Они простились и разъехались, словно Дейзи и не бушевала все это время, импровизируя бесчисленные вариации на
тему: “Клянусь, этот ребенок — твой! Твой ребенок! У ребенка есть право на отца!”.
Мы с Норой при этих словах сцепили руки, не в силах поднять на Мельхиора глаз. То ли изза своего британского характера, то ли от неловкости Леди А. ни слова не проронила
о правах своих собственных детей; вместо этого, приобняв
их, она сказала:
— А нука, сбегайте наверх, проверьте, что там няня делает.
На них были белые кисейные платьица. У Саскии — с розовым поясом, а у Имоген — с голубым. Волосы заплетены в
косички. В их возрасте мы у бабушки уже на жизнь зарабатывали.
— Бегите, мои славные малышки, — с усилием в голосе
произнес Мельхиор.
— Уматывайте отсюда, да поживее, — злобно прошипела
Дейзи.
Леди А. прикоснулась рукой к чайнику, температура ее явно не устроила. Она позвонила в колокольчик.
— Думаю, что чашка чая нам всем сейчас придется весьма
кстати.
Дейзи оцепенела. Потом закатила глаза.
— С ума сойти можно!
И неожиданно с громким шипящим звуком, словно из нее
выпускали воздух, опустилась на ситцевый диван. Сникла.
Леди А. протянула нам с сестрой руки:
— Нора... Дора... Какая приятная встреча!

[ 82 ]
ИЛ 8/2020

От нее пахло “Арпеж”1. Вот вам и еще одна причина, почему мы приютили старую калошу, — она обняла нас, как членов
семьи, и поцеловала в щеку. После этого позволила Дейзи Даку привести ее мужа. Даже не сопротивлялась. Храбро улыбнувшись, она отпустила его.
Вот так оно все и случилось.
Мне кажется, покидая таким скандальным образом старую
и приобретая новую супругу, Мельхиор полагал, что знает,
что делает; он, помоему, думал, что берет в жены не актрису
из Голливуда, а сам Голливуд — всю фабрику, — приобретая
таким образом самое крупное в мире предприятие по производству грез для толпы. Месть Шекспира за Войну за независимость. Овладев этой чудесной машиной, Мельхиор оседлает земной шар.
Если хорошенько поразмыслить, его отец ведь скончался
в Америке, верно? Может, это имело какоето отношение к
его достигшим апогея честолюбивым замыслам? Он был опьянен успехом.
Но какимто шестым чувством я сознавала, что мы уже пересекли тонкую грань между успехом и пшиком; набирая скорость, постановка катилась к провалу.
А что же Чингисхан?
— Ты справишься с Чингисханом, — сказала я, — он же хочет сделать из тебя мамочку.
— Нетнет, я не могу. Тони меня убьет. Почему бы тебе не
справиться с Чингисханом? Он все равно нас не различает.
— А что скажет бедный старина Ирландец?
— Я думала, ты с ним больше не встречаешься. Ну, Дора,
давай, ты сможешь. Я думаю, что он позвонит нам и сделает предложение, кто бы из нас ни ответил, минут через... —
она посмотрела на часики — ...минут через пятнадцать, как
только Дейзи доберется домой и объявит, что переводит
его в запас.
Так оно и случилось — против моей воли, но Нора была
неумолима. Я тогда поняла, что она влюблена.
Мы решили объявить все три помолвки — Дейзи и Мельхиора, мою и Чингисхана, Норы и Тони — на банкете в честь
окончания съемок, на площадке ”леса близ Афин“. Я послала
бабушке телеграмму: “Выхожу замуж за самого влиятельного
человека в Голливуде, как только он получит развод”. Я освежила в памяти Шекспира. И узнала наконецто сюжет, кото-

1. “Arpfge” — французские духи.

[ 83 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

рый мы с Норой уже разыгрывали и раньше; но раньше все
шло в романтическом жанре. А теперь мы собирались разыграть “подмену невесты”, как в пьесе “Мера за меру” или в
“Все хорошо, что хорошо кончается” — в виде фарса. Мне этого не хотелось; когда мы отправляли телеграммы, я разрыдалась на почте. Но Нора не позволила мне пойти на попятный;
раньше я ее такой не знала. Она сказала, что, как только закончатся съемки, она примет католичество. “Их семья очень
благочестивая, Дора”.
Она тоже отправила бабушке телеграмму: “Как только стану католичкой, выйду за самого лучшего в мире мужчину”.
Теперь меня каждый вечер стали преследовать телефонные звонки. Неизвестный абонент. Тяжелое дыхание, порой
всхлипы, иногда она вроде пыталась чтото сказать, но, не
зная что, горестно замолкала. Я унаследовала бруклинскую
жену. По парку вокруг дома бродила фигура в плаще, я чувствовала на себе невидимые глаза.
Я ждала весточки от бабушки — письма, телеграммы. Ничего не приходило. Несмотря на тщетное ожидание, я продолжала надеяться, потому что знала, что она скажет. “Хватит ерундой заниматься, детка. Это все пустые бредни,
возвращайся домой”. Но я уже так запуталась, что своими силами выкарабкаться не могла. Я рассказала обо всем учителю
немецкого:
— Конечно, выходи за него, — посоветовал он, — выходи и
разори его. С ними так и нужно. К черту буржуев.
Заманчивая перспектива. Но под силу ли мне стать Далилой?
Когда я сталкивалась на площадке с Ирландцем, он отворачивался.
И одному богу известно, где был Перигрин.
Любимая кошка Дейзи повадилась теперь спать на моем
стуле. Она нутром чуяла, что бесперебойное снабжение кошачьими консервами жена Чингиса обеспечит лучше, чем
жена Мельхиора. Да и не нужно было быть умнее обычной
кошки, чтобы понять, что ”Сон“ провалится с треском.
Под конец мы играли уже совершенно вульгарно, механически. Даже в большей степени механически, чем вульгарно.
Полная катастрофа — как роботы. Безжизненно.
Эта проклятая пытка продолжалась до полвосьмого, а потом, думаете, нам разрешили насладиться горячей ванной и горячительными напитками? Держи карман шире. Дверь распахнулась, показалась процессия с факелами, и опять эти чертовы
лютнисты, разряженные, как всегда; за ними — весь английский факультет Калифорнийского университета в выпускных

[ 84 ]
ИЛ 8/2020

мантиях и привезенный по случаю хор из ста мальчиков, выводящий дискантом: “Я вепря голову несу”1.
Вслед за ними следовала вереница блюд времен королевы
Елизаветы, их несли выбритые до синевы официанты в коротких рубашках и штанах до колен; оказалось, что банкет готовил дядюшка Тони, и не совсем по сезону — перестарался с
чесноком и соусом “Маринара”. Феи толпой ринулись к бару
и принялись всерьез надираться. За Саскией и Имоген пришла няня: леди А. считала, что для девочек присутствовать на
помолвке отца — верх дурного тона; Имоген ушла беспрекословно, а Саския ревела и хватала отца за ногу, пока Дейзи не
потеряла терпение и не прикрикнула: ”А ну, вали отсюда, малолетка!“ Саския сверкнула на нее глазами, но что она могла
поделать? Ей было только двенадцать, и вдобавок — никаких
прав.
Бледнолицый и красноглазый, едва держась на ногах, появился в стельку пьяный Ирландец и сунул мне свой ядовитый
дар — корректуру “Голливудских элегий” с посвящением ”позолоченной мушке“, подписанных, слава богу, его полным
именем. Я продала их прошлой зимой на “Сотбис”, когда у
нас были трудности со счетами за электричество.
— Если я мушка, — сказала я ему, — то кто тогда ты? Липучка для мух?
А потом — эх, доброе у меня сердце — я познакомила его с
Еленой. Актриса театральной труппы с Восточного побережья, выпускница БринМор2, диплом по английскому языку и
“пробег” небольшой — в прошлом только один вполне пристойный любовник. Я старине Ирландцу ничего, кроме добра, не желала.
Появились журналисты в шляпах. Появились проститутки, актрисы и жены. В перчатках и жемчугах, в полном составе появилась Английская колония. Готовый сражаться с толпами лютнистов, появился джазовый ансамбль с дирижером
в смокинге и с палочкой в руке — Чингис сознался, что лютнями сыт по горло. В черном костюме и фетровой шляпе появился Тони, и Нора бросилась к нему, краснея и хихикая.
В те дни, постоянно имея перед глазами отвратительный
пример Ирландца, я пила довольно мало, но, когда Чингисхан вытащил из кармана ковбойских брюк коробочку и показал мне кольцо, я поняла: если сегодня не надерусь, то руки на
себя наложу.
1. Оксфордская рождественская песня.
2. Колледж Брин-Мор — частный колледж высшей ступени в городе БринМор, штат Пенсильвания; основан в 1880 г.

1. Ньюйоркские отели.

[ 85 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

По размеру брильянт был не с “Ритц”, только с “Алгонквин”1. Когда мы во вспышках камер танцевали фокстрот, он
торчал на моей руке, словно кастет. Мой подбородок скользил по макушке партнера, он отдавил мне все ноги, совсем не
смотрел, куда ступает, — все продолжал беспомощно пялиться на Дейзи в костюме Титании, обвившуюся вокруг Мельхиора, как шкурка вокруг колбасы. Я пыталась улыбаться, но
улыбка выходила кривая. Мне было не до смеха.
Не до смеха. Но не будем делать из этого трагедии; разбитое сердце — не повод для трагедии. Только безвременная
смерть — трагедия. И война, которая вотвот начнется, хоть
мы еще об этом не знали. И если вы собираетесь поменять комическую маску на другую, с опущенными уголками рта, то
можете закрывать лавочку, потому что участвовать в трагедии я категорически отказываюсь.
Так что это была не трагедия. Но я не могла забыть белокурого тенора и тот далекий вечер, когда мы с Норой поменялись в постели местами; я расчувствовалась. Мне показалось,
что и старина Чингис тоже чувствовал, как трещит по швам
его сердце; он пошатнулся, споткнулся — и я повела его по серебряному гравию, осторожно прокладывая дорогу между нависшими наперстянками, гигантскими ромашками, коварными каштанами. Чингис погладил меня по заду, но не от души;
я знала, что он пожирает глазами Дейзи и жаждет мести.
Надейся на лучшее, ожидай худшего, как говаривала бабушка. Я надеялась, что, женившись на дочке любовника Дейзи, Чингис посчитает, что отыгрался; я правда на это надеялась, я всегда была к Дейзи расположена. Но на самом деле я
думала, что он их раздавит.
Высоко над головами праздничной толпы парила колючая
корона, указывавшая мне, где находится отец. Сама любезность, он мелькал то здесь, то там. Краем глаза я заметила Ирландца; его уводила с площадки Елена. Откуда ему было знать,
что она будет играть себя в фильме о последних годах его жизни; забыла, кто играл меня. Какаято накрашенная шлюха. Бедняге Ирландцу немного уже оставалось. Во время премьеры
”Сна“ он рухнул напротив китайского ресторана Граумана. Мотор подвел. Нора и я к тому времени уехали домой. Со словами:
“Не волнуйтесь, это всего лишь сценарист”, — его отнесли в сторону, чтобы не загораживать дорогу звездам. Потом появились
в печати ”Голливудские элегии“, но что толку в посмертной Пулитцеровской премии? Росс О’Флаэрти, мир праху его.

[ 86 ]
ИЛ 8/2020

Я увидела пробравшегося на банкет без приглашения и, как
всегда, голодного моего учителя немецкого. Он держал за рукав
похожего на начальника типа и чтото ему горячо доказывал.
Мимо пробежал Пак и ущипнул меня на ходу. Шум, дым, запах
чеснока, яркие огни измотали меня. Не говоря уже о выпивке.
Мимо, тесно прижимаясь к Тони, в вихре вальса пронеслась
Нора — глаза прикрыты, на губах блуждает мечтательная улыбка. Сейчас меня вырвет, подумала я. Влияние Ирландца — никогда раньше на вечеринках не выворачивало.
Какоето время я сидела в холодной, белой уборной, прислушиваясь к успокоительному звуку мерно плещущейся в бачке воды. Посмотрела в зеркало и увидела, как сверкают мои
глаза, словно я наглоталась наркотиков, — как бриллианты, за
которые, если честно, я и продалась. Тук, тук, колотилось сердце, потом начался озноб. Мое горестное уединение нарушила
стайка блюющих эльфов, но я еще не готова была вернуться на
банкет к влажным рукам Чингиса, пустому торжеству отца, глупому блаженству сестры, презрению Ирландца и цинизму моего немецкого учителя, который он называл здравым смыслом.
Понимая в глубине души, что он разбирался в жизни лучше
всех остальных, я была всего лишь девчонкой и не хотела ему
верить; в те дни я еще не следила за новостями.
Знаете, мне стало так себя жаль, что я схоронилась подальше в искусственной лесной чаще. Стукнувшись коленкой
о каплю росы, я стояла и потирала ушибленное место, как
вдруг раздвинулись листья...
Спятила, решила я.
Передо мной стояла я. Я в моем костюме Душистого Горошка, абсолютная копия, будто передо мной поставили зеркало.
Сначала я подумала, что это Нора чтото затевает, но привидение приложило палец к губам, призывая меня к молчанию; я почувствовала запах ”Мицуко“ и поняла, что это копия. Ручная работа, выполненное на заказ чудо пластической
хирургии.
Что она только не вытерпела! Укоротила нос, подшила
сиськи, подтянула зад; потеряв от горя аппетит, избавилась от
выпирающего живота. Чтобы четче обрисовались скулы, удалила задние коренные зубы. Кожу на лице ей подтянули так,
что ушки оказались на макушке, но, к счастью, под париком
этого видно не было. Нужно признать, получилось весьма похоже; пусть даже и не совсем на меня, призналась я, разглядев
ее поближе, — больше на размытый ксерокс карандашного наброска с меня, но — бедная женщина! — изпод компактной пудры ”Макс Фактор“, как бы густо она ни была наложена, все еще

[ 87 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

проступали синяки, а шрамы на месте ушей! Уу, как больно ей,
наверное, было! Притом ей еще повезло, что мы были примерно одного роста, Дейзи по сравнению с нами — карлица.
Передо мной стояла бывшая гжа Хан, любящая своего мужа так сильно, что была готова превратиться ради него в грубое подобие его возлюбленной.
— Сколько вы хотите? — спросила она.
— Сколько я хочу за что?
— За моего мужа.
Губы ее дрожали, веки подергивались. Так переживать
изза мужика! Мое сентиментальное сердце растаяло при виде этой зануды. Поверите ли, она действительно его любила.
Вдруг, заглушая все остальные звуки банкета, раздался оглушительный крик — Чингис призывал меня по громкоговорителю:
— Дора! ДОРА!!!
Хором заиграли лютни, но — что это, боже мой! — “Свадебный марш”. Ее лицо сморщилось бы, если б могло, но оно
было слишком туго подтянуто.
— Я думала, это помолвка, а не свадьба, — застонала она.
— Я тоже, — сказала я.
Меня обуяла паника. Недолго думая, я сорвала с пальца
брильянтовый кастет, словно он жег мне руку:
— На. Надевай на палец, быстрее. Иди, выходи за него ты.
Ну, поторапливайся. Ты же уже это делала, верно? Только я
бы на твоем месте быстренько разыскала гденибудь фату.
Думаю, она мне вначале не поверила; она продолжала крутить кольцо в своих морщинистых руках с пятнами на тыльной стороне — с руками косметика ничего поделать не может,
но у нас не было времени искать ей перчатки, оставалось надеяться, что он не заметит, пока не будет поздно. Она смотрела на меня очень странно; сначала я не могла понять, в чем дело, но потом сообразила — лицо у нее было как бы и не свое —
она мне улыбалась.
— ДОРА!!!
От шквала децибел хрустальные капли росы вокруг нас
дрогнули и зазвенели. Она быстро чмокнула меня в щеку. А
потом пулей унеслась — никогда не видела, чтобы женщина
так быстро бегала — ни спасибо, ни прощай, — усвистала, пока я не передумала. Так закончилось мое самое близкое знакомство с семейным счастьем, благодарю покорно.
Решив переодеться на время во чтонибудь неприметное — потому что в данной ситуации трех сестренок Шанс было бы уже многовато, — я стала пробираться к выходу и вдруг
растянулась плашмя, споткнувшись о Задиру.

[ 88 ]
ИЛ 8/2020

Изнемогший от терзаний, забыв, наконец, об унижениях
и невзгодах последних месяцев, Задира спал как убитый, и ослиная голова ему сейчас явно была не нужна. Еще я забрала
его брюкигольф и пиджак, неумышленно обнажив при этом
на его торсе все розовые участки Британской Империи,
1
включая многобожцев, чад тьмы . Мне претило выставлять
нашу нацию напоказ в таком непотребном виде, поэтому, закатив его под фальшивый куст, я собрала охапку фальшивых
листьев и прикрыла бедолагу, как могла. Пока я это делала, у
меня появилось чувство, будто чтото заканчивается, но думать о том, что именно, не было времени.
В свое время мне часто приходилось менять костюмы на
лету — за кулисами, в пантомиме, в ревю, но с такой скоростью я не переодевалась никогда. Так вот и получилось, что я
пришла на собственную свадьбу в костюме ткача Задиры, в
брюкахгольф и с ослиной головой. Я ощутила комичность
ситуации. В конце концов, не каждый день приходится наблюдать со стороны собственное бракосочетание.
Я смешалась с толпящимися вокруг невест феями, гоблинами, духами, мышами, кроликами, барсуками и т. д. и т. п., а
те, похоже, растерялись, даже расстроились от стремительности совершающегося бракосочетания и возбужденно переговаривались друг с другом, в то время как их женихи сновали тудасюда, убирая растительность, стараясь придать месту
хоть какоето подобие церкви и расставляя вокруг лилии, метелки перекатиполя и атласные банты. Из костюмерной прибежали девушки со свадебными фатами и венками из флердоранжа, началась примерка; трое женихов в это время,
беспокойно прочищая горло, сгрудились мужской компанией и вытащили сигары.
Но тут произошел сбой. Неизвестно откуда, может, из люка в полу, внезапно, как гром среди ясного неба, появилась
маленькая старушонка, которую я до этого ни разу не видела.
Тони от потрясения потерял дар речи. На ней было длинное
черное пальто и большая черная вуаль; бросившись Тони на
шею, она обхватила его руками, и оба разразились потоком
слез и восклицаний на итальянском языке. На секунду ослабив хватку, старушка бросила на Нору свирепый взгляд, затем
возобновила трескотню; Нора покраснела и закрыла лицо вуалью. Затем мама Тони, ибо это была она — только что приехала на поезде из Маленькой Италии, — отступила на шаг и

1. “Как варварских племен сыны, / Как многобожцы, чада тьмы”.
(Р. Киплинг “Отпустительная молитва”. Перевод О. Юрьева).

[ 89 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

начала горячо убеждать его в чемто. Дейзи тем временем украдкой приложилась к серебряной фляжке, а фальшивая Дора, ловко завернувшись в самую непрозрачную фату, скромно
примостилась на капельке росы, выжидая.
Опять ударили лютни, на этот раз почемуто мотив “Ранчо
в прерии”.
Цокцок, цокцок, цокцок.
Осторожно пробираясь между устилающими пол обломками, на площадке появилась самая большая из всех, кого мне
приходилось видеть, белая лошадь, а на ней верхом — самый
большой ковбой в гигантской дурацкой белой шляпе и клечатой рубашке с серебряной звездой на отвороте. Завидев ковбоя, Чингисхан от радости обхватил себя руками; Мельхиор
позеленел. Мама Тони бранила его уже так неистово, что он
даже не взглянул на ковбоя, но все остальные разразились хохотом, засвистели и зааплодировали; и я тоже завопила с ними хором и затопала копытами.
Вид у Чингисхана был гордый и несколько смущенный.
Похоже, эта импровизированная ковбойская свадьба была
его идеей. Цокцок, лошадь переступила и замерла. Глумливо
растягивая слова, ковбой прогнусавил:
— Эй вы, адово семя, кто здесь дружкой приходится?
Держась за трос, Пак элегантно спланировал с луны и,
пролетая в метре от наших голов, пропищал:
— Я!
— А кольца, бес их раздери, ты приготовил?
У меня зародилось сильное подозрение. Я знала этот голос, эту тушу.
Пак показал пригоршню золота.
— Тогда поскакали!
От блеска яркого, голубоватого света у меня заболели глаза, но я уже догадалась, кто был этот ковбой на белой лошади.
Это был...
— Да будет известно всем присутствующим, — пропел ковбой, — согласно дарованным мне полномочиям, в качестве
шерифа округа Хазард, штат Техас, объявляю вас... мужьями
и женами.
Мама Тони испустила гневный пронзительный вопль.
Поздно. Три кольца скользнули на три пальца. Три женщины
откинули фату. Не в силах сдержать слезы, я всплакнула. Из
меня получилась такая хорошенькая невеста — я просто сияла. Внутри ослиной головы слезы текли по щекам в два ручья.
Внезапно мама Тони, нечленораздельно мыча от ярости,
схватила кастрюлю с соусом “Маринара” и выплеснула его
прямо на Нору.

[ 90 ]
ИЛ 8/2020

Кровь на подвенечной фате! Красные помидорные пятна
выглядели как следы злодейства. Схватившись за сердце, мама
опрокинулась навзничь. Тони с криком бросился к ней. Вдруг —
бам! бам! бам! Автоматный огонь? Нет, просто в самый кульминационный момент церемонии в буфете принялись, стреляя
пробками, открывать шампанское, но мы поняли это потом, а
тогда началась паника. Все присутствующие попадали плашмя.
Белая лошадь испугалась и встала на дыбы. Ковбойская шляпа
слетела, показалась копна рыжих волос. Я с самого начала знала,
что это Перигрин, но у Мельхиора челюсть отвисла, а Дейзи —
та чуть со смеху не померла. Дальше было черт те что.
Камера остановилась.
Все померкло.
Я понимала, что мне надо пойти и утешить Нору, но сил больше не оставалось, я была пьяна в стельку. Продравшись к выходу,
оставляя кошмарный банкет позади, я ступила в прохладную темноту и натолкнулась, можно сказать, попала в объятья...
— Куда тебя несет, — прикрикнула она.
В нос ударил лучший на свете, ни с чем не сравнимый запах — божественная смесь джина, капусты, заношенного белья и нафталина.
— Бабушка!
Щелк! Пробегая мимо, папарацци сделал снимок старушки,
напоминающей монументальный, закопченный, со множеством готических элементов лондонский вокзал СентПанкрас,
замершей в объятиях человекаосла.
Бравая старая перечница — она, оказывается, прилетела по
воздуху. Заложила “дедовские” часы и пустилась в полет. Не всю
дорогу, конечно, только от НьюЙорка, — но зато вдвое быстрее.
Получив наши телеграммы, она тут же отправилась в агентство
”Томас Кук“ на Пикадилли: ”В Голливуд мне нужно, да поживее!“
Белую кошку мы потом увезли с собой в Брикстон, Дейзи
она больше не требовалась. Живя у нее, киска не проявляла
признаков ни того, ни другого пола, потому что, как оказалось, Дейзи запирала ее во время течки в шкаф, но, поселившись на Бардроуд, она превратилась в фабрику по производству котят. Основательница кошачьей династии Шанс.
Пережила с нами все бомбежки. По шесть котят дважды в год
как часы, пока не умерла от кошачьего гриппа в пятьдесят
первом. Она была нашим единственным голливудским сувениром, если не считать пальто из чернобурки, о которых лучше не вспоминать, да нескольких книг с автографами.
Мудрые и печальные, мы с бабушкой возвращались домой. Последнее слово, естественно, осталось за мамашей Тони. Что?

Ее сыночку жениться на возрожденной девственнице? В Маленькой Италии этот номер не пройдет! Рассвирепев, Нора ни
слезинки не пролила, а когда он появился, чтоб забрать обручальное кольцо, она, продолжая паковать чемоданы, двинула
ему так, что сломала челюсть. Чингисхан, оправившись от шока, стал житьпоживать и добра наживать с поддельной Дорой,
и если вы этому верите, то поверите чему угодно; однако я точно знаю, что с Дейзи он больше не сошелся, и, хотя и пытался
разрушить ее карьеру, ей было до лампочки. Мельхиору, однако, дорога в кино была заказана. Капут. Финиш.
Кроме того оказалось, что Дейзи вовсе не была беременна,
просто случилась дисменорея и легкое несварение желудка. Она
начала набрасываться на Мельхиора уже на свадьбе, а к концу
медового месяца они грызлись как кошка с собакой; потом Дейзи опять уехала в Мексику, а Мельхиор — без жены, без детей,
без работы, без надежд и желаний — вернулся в Лондон. Но тут
очень вовремя объявили войну, он без промедления записался в
армию и стал героем. Морская авиация. Серьезно. Кто бы мог
подумать?
Но Голливуд для него с тех пор был закрыт.
Дейзи до сих пор посылает нам открытки на Рождество.
Она зла никогда не помнила. Включите телевизор — она все
еще там; годы ее не тронули. Никогда красотой не блистала,
ничего и не потеряла, раз терять было нечего. Все такая же
блондинка, те же похабные шуточки сыплются с языка. Нынче она играет матрон в телесериалах; декольте у нее для восьмидесяти очень недурное.
Все еще в строю. Мне она всегда была по душе.

[ 91 ]
ИЛ 8/2020

“Пусть другое перо расскажет про бедность и вину”. На букву
“О” — Джейн Остин “Мэнсфилд Парк”. Не хочу писать про
войну. Достаточно сказать, что военные годы — это не сахар,
совсем не сахар.
Помнитьто я помню, но рассказывать не хочется, такто.
Хотя некоторые вещи забыть невозможно.
Откликнувшись на патриотический призыв, мы откармливали на заднем дворе свинью, кидали ей всякие отбросы — картофельные очистки, чайную заварку. Бабушка в ней души не
чаяла и, естественно, слышать не хотела про скотобойню, но
после того, как бабушку накрыло, свинья пришлась кстати на
поминках. Бабушка подняла бы хай до небес, если бы знала,
что, не успев ее кремировать, мы подали гостям на стол ее хо-

Анджела Картер. Мудрые детки

Часть четвертая

[ 92 ]
ИЛ 8/2020

рошо прожаренную любимицу, но из чего еще прикажете поминки устраивать? Люди добирались за несколько миль, не
могли же мы предложить им шинкованную капусту. Старая Няня принесла от леди А., поселившейся в смятении чувств гдето
у черта на куличках огромную корзину яблок. Мы специально
оговорили, чтобы не было цветов: по крайней мере, в этом мы
уважили бабушкину волю.
Пришла Син с детишками, но таксиста с ними не было, он
воевал в Северной Африке, да так там и остался, бедняга, в песчаной могиле. Син после этого так и не оправилась и продолжала с тех пор угасать, пока в сорок девятом ее не унес азиатский грипп. Толпы бывших жильцов — престарелые танцоры,
антикварные сопрано. Соседи. Зеленщик с брикстонского
рынка. Несметное количество владельцев питейных заведений. Половина труппы “Что же вы хотите, Уилл? ”, мать композитора в новом траурном пальто. Я надеялась, что, прослышав
от когонибудь про поминки, появится белокурый тенор, однако — увы, не повезло.
Мы ужасно тосковали по Перигрину, но он геройствовал
на стезе секретной службы. Бог знает, чем он занимался, однако медаль ему за это дали. И бог знает, где он был, но вскоре после того, как мы поместили заметку в траурную колонку
“Таймс”, в дверь постучали, и шофер выгрузил нам из армейского джипа дюжину ящиков мятного ликера и бочонок “Гиннеса”, так что все поминальщики отправились по домам с жиром на подбородках и крепким запахом алкоголя на устах, —
так Перигрин помянул бабушку.
Спалив кости, потому что свинью мы прикончили втихаря — в войну за убой живности на мясо без разрешения можно
было порядком схлопотать, — мы с Норой уселись в столовой, в
этих самых кожаных креслах, и, слушая тишину в длинном пустом доме, где нам суждено теперь было жить без нее, хорошенько наплакались вдвоем, потому что нас теперь покинуло — и так
жестоко — наше детство, и мы остались одниодинешеньки.
Мы расстались не только с бабушкой. Она была единственным свидетелем нашего рождения и смерти нашей матери, и последняя память этого призрачного духа тоже умерла
вместе с ней. С ней кануло в небытие все наше младенчество,
так что мы скорбели и лично по ней, и, в еще большей мере,
по самим себе, а вспоминая, как мы посмеивались над ее старческой наготой, сгорали от стыда.
Нам вотвот должно было перевалить за третий десяток;
нынче с высоты прожитых лет я едва могу поверить, что когдато мы думали, что жизнь кончается в тридцать; в то время
нам казалось, что это — предел, и не только потому, что шла

1. Ричард Стаффорд Криппс (1889—1952) — английский политик; проводил
политику жесткой экономии.

[ 93 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

война. И верно, когда она закончилась, мы прежними уже не
стали.
После войны, помню, мы вечно зябли. Пальцы у нас годами
были сизыми. До войны мы были молоды, потом жили в солнечной Калифорнии; в войну помогал адреналин, и всегда подворачивался какойнибудь готовый согреть парнишка. Но потом навалилась усталость, и кровь уже не так грела, а вокруг
поговаривали, что наступила эпоха аскетизма, — но мне кажется, что мы мерзли больше не изза экономической политики
Стаффорда Крипса1 или холодных зим конца сороковых, а потому, что не стало бабушки.
Без бабушки — неустанно поддерживающей огонь в каминах, оставляющей для нас зажженным свет по ночам, встающей по утрам, чтобы заварить нам чай, сообщающей ударами
медного гонга, что порошковая яичница готова и стынет в тарелках, — дом превратился в сарай, по которому мы бродили
неприкаянно, а в раковине громоздилась немытая посуда, лестница зарастала грязью, в кастрюлях на нетопленной плите
каменели несъеденные бобы и т. д. и т. п.
Мы совсем запустили дом, возвращались туда только спать;
иногда поджаривали себе по кусочку хлеба. Будто душа покинула дом со смертью бабушки. В холле, шевеля ковры, гуляли
сквозняки; в постелях с серым, грязным, давно не менявшимся
бельем было полно крошек. Да и времена для танцоров наступили нелегкие, хотя мы и пытались себе в этом не сознаваться.
Начались беспросветные дни гастролей, эпоха заката — театры становились все хуже и хуже, зрителей все меньше и
меньше, костюмы на танцовщицах — все откровенней и откровенней. Последний вздох мюзикхоллов. Тогда был закон, что
девушка, если она не двигалась, могла выставить наружу абсолютно все, но при этом чтоб ни качнуться, ни мускулом дрогнуть — просто стоять всем на обозрение в чем мать родила. Вот
до чего докатились мюзикхоллы после войны. Ни тебе костюмов от Оливера Месселя, ни декораций Сесил Битон. Скажу
только, что мы со стрингами и трусами ни разу не расстались.
Стриптизом не занимались. Мы продолжали петь и танцевать.
Однако порой казалось, что ремесло наше ухнуло в трубу, хотя
“высокое” искусство было на взлете, отец наш утюжил подмостки в шекспировских ролях для пенсионного возраста — Тимон, Цезарь, Джон Гонт — и попрежнему не хотел иметь с нами никаких дел.

[ 94 ]
ИЛ 8/2020

Я давно заметила, что, если у людей нет своей семьи, они ее
себе придумают. Мы частенько ездили теперь в Суссекс навестить леди А. От Линдекорта осталась куча обгорелых кирпичей, а дом на Итонсквер продали во время развода, поэтому,
вернувшись из Калифорнии, леди А. выставила жильца из оборудованного дровяной плитой “Ага” фермерского домика с открытыми балками в Линдекорте и поселилась там сама. В гостиной у нее всегда висел портрет Мельхиора в полный рост.
Портрет занимал большую часть стены и несмотря на яркую
позолоченную раму наводил тоску, ибо на нем он был в роли
Коварного Дика, Ричарда III — весь в черном, со злым блеском
в глазах. Сбоку она приладила свет, который никогда не выключала, а на скамеечке под портретом в стеклянной вазе всегда стояли свежие цветы: в марте — дикие нарциссы, потом по
сезону — желтофиоль, ромашки. Даже когда выпадал снег, она
бродила по холмам в шарфе и сапогах в сопровождении маленькой тявкающей собачки в поисках чистотела, ранних фиалок, подснежников.
Зима в сорок шестом стояла на редкость холодная, нам с Норой страшно было представить, что она копается гдето в сугробах, и мы привезли ей тепличные гвоздики. Заплатили больше,
чем за ужин в Савое. Чертова Саския, свежая и игривая, тоже
оказалась у нее. И Имоген. Обе они, Саския и Имоген, отматывали срок в Королевской академии драматических искусств;
Саския привезла с собой лучшую подружку — прилизанную кокетку в широких черных вельветовых брюках и балетных туфельках. При виде гвоздик Саскию обуял приступ веселья.
“Очень кстати! — воскликнула она. — ...Их называют Приро1
ды незаконными детьми” .
Чья бы корова мычала, а ее молчала — жаль только, что
она про это не знала. Замечание болезненно задело ее мать, и
она попыталась сменить тему.
“Наша Саския играет в этом семестре Пердиту. Правда, замечательно?”
Если таким остротам их учили в чертовой Академии драматических искусств, то нам с Норой было наплевать. Плоские шуточки. Мы — выше этого.
Девочки иногда навещали отца и возвращались обратно с
новыми часиками или золотыми крестиками, принадлежавшими некогда Саре Бернар и Дузе, или томиками полного собрания сочинений Шекспира, подписанными Элен Терри, но ей

1. Гвоздика и левкои. Их называют Природы незаконными детьми.
(“Зимняя сказка”, акт IV, сц. 3. Перевод В. Левика).

1. Улица в Брикстоне.

[ 95 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Мельхиор за все время даже открытки на Рождество не послал,
будто это она была виновата в том, что они разошлись.
С годами в леди А. все ярче проявлялись традиционные
английские черты. Ее лицо становилось все прозрачней, на
нем застыло выражение скромного героизма. Она начала носить вязаные кофты. Окутавшая ее еще до начала войны печаль стала частью ее натуры, такой же неотъемлемой, как и
пастельные тона.
Фермерский дом был просто чудо! Угнездившийся среди
холмов — старинный кирпич, замшелая черепица, вид из окон
на Дуврский пролив на горизонте. Там даже был огороженный
стеной сад с пасущимися ягнятами. Я всегда вспоминаю этот
сад ранней весной — цветущие примулы под яблонями, первые
бутоны, из трубы вьется синий дымок, и мы с Норой на красных сафьяновых каблуках выгружаемся из деревенского такси
прямо в грязь.
Никогда в жизни мне не было так холодно, как в этом фермерском доме. Холодно и жутко. Даже в бомбоубежище так
страшно не было. Ночью, сбивая мизинцы ног о засунутые
Старой Няней под одеяло керамические грелки, накинув поверх одеял для утепления пальто из чернобурки, мы тряслись
в холодных кроватях, глядели сквозь решетку на лунный свет
и слушали крики ночных птиц и писк настигнутых совами
мышей и полевок. Вокруг вершилось непрерывное кровопролитие; мы цепенели от холода и ужаса. По мне уж лучше Рейлтонроуд1, пусть даже в субботу ночью.
Честно говоря, несмотря на красоты и прелести фермерского дома, мы туда ездили только ради нее.
От стоящей в прихожей на изъеденном дубовом сундуке китайской вазы, наполненной ароматными сухими лепестками,
исходил безысходный запах старости. Здесь же висели намалеванные членами семейства Линде, бог знает когда и где — в Венеции, Альпах, на озерах, — старые акварели; выцветший ситец; вытертые до основания ковры. Все было изношенное —
дорогостоящая ветхость, до которой, мы знали, нам никогда
не подняться. Это не для Счастливых Шансонеток. Нам были
суждены либо блеск, либо нищета.
Кормили у нее не бог знает как. Наши надежды, что она
наладит связь с местным черным рынком восточного Суссекса, оказались тщетными — Старая Няня каждый раз напоминала нам не забыть привезти продовольственные карточки и
кормила нас картофельными запеканками с мясом, происхо-

[ 96 ]
ИЛ 8/2020

ждение которого трудно было установить; но подавались они
на фарфоровых тарелках “Челси”, а ножи и вилки были из почерневшего серебра, с массивными ручками и выгравированным клеймом дома Линде — пеликан, клюющий собственную
грудь. Гадостная еда, но мы все равно нервничали, боясь выбрать не ту фамильную вилку.
Холодно было во всем доме, не только в кровати. Мы сидели за столом в меховых пальто, несмотря на саркастические
взгляды Саскии и Имоген, защищенных от стужи лишь коротенькими сборчатыми юбками, свитерами с высоким воротом и врожденной аристократической способностью запросто переносить экстремальные температуры. Мы платили им
той же монетой, и их приводило в бешенство, что мы сидим
с ними за одним столом, особенно учитывая, что Мельхиор и
их тоже бросил. Поэтому когда леди А. спросила, сможем ли
мы приехать на совершеннолетие Саскии и Имоген, Нора
хмыкнула: “Еще чего!”.
— Нет, дорогие, серьезно, — сказала леди А, — мне бы
очень хотелось вас видеть.
Ее глаза блеснули — совсем чутьчуть, но в те дни это редко случалось, и я порадовалась за нее: “Мы устроим настоящий семейный праздник!”
Намек понят. Кроме одной открытки с попугаем из
РиодеЖанейро от Перри со Дня Победы не было ни слуху
ни духу, но я знала, что, несмотря на прошедшие годы, леди
А. все еще к нему неравнодушна, и даже надеялась, что в один
прекрасный день они с Перри сойдутся. Както раз, когда мы
пили в саду китайский чай, я подступилась к ней с этим. Дело
было в мае, яблони уже отцвели, но я все равно накинула
пальто.
— Неужели вы совсем не скучаете по Перри? — тактично
осведомилась я.
При мысли о Перри ее лицо немного осветилось, но так,
словно при упоминании чегото не слишком серьезного.
— За таких, как он, голубушка, замуж не выходят, — сказала
она.
Я грела пальцы о фарфоровую чашку — подругому держать ее не получалось, ручки у чашки не было, зато сбоку была большая трещина — и размышляла, не думала ли моя собственная матушка точно так же о Мельхиоре: что на короткой
дистанции он — царь и бог, но на марафон не потянет.
Помоему, оба братца не годились в образцовые мужья. Но
я промолчала. Леди А. многое не договаривала. В жизни не
встречала такого всеобъемлющего молчания, как в обители
Линде, особенно когда приезжали дочки; молчания, в кото-

[ 97 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

ром невысказанное висело удушающим, забивающим легкие
густым туманом.
— Ну какого черта мы таскаемся туда каждый раз, — сказала Нора. — Лучше останемся в воскресенье дома, полежим в
ванной, сделаем прически.
У нее не было ни малейшего желания почтить присутствием двадцать первую годовщину милых крошек. Перри может
и к нам приехать, сказала она. Переубедить ее было невозможно. “Нет, нет и нет!” Но тут позвонил Перри и обещал
подвезти нас на машине, сказал, что мы сможем вернуться в
Брикстон в тот же вечер.
— Тогда — никаких подарков, — провозгласила Нора. —
Эти гадюки не заслужили. Я еду на одном условии — мы им на
день рожденья ничего не дарим.
Потому что мы ехали только ради леди А., верно? Ей мы
купили бутылку шотландского виски. Итак, под окном на
Бардроуд в роскошном “Бентли” с откидным верхом сидел и
сигналил Перри, готовый умчать нас в фермерский дом Линдекорт на самый ужасный в нашей жизни воскресный обед.
— Извините, опоздал, — сказал он. — Заскочил к приятелю
в Гантергроув, но всего минут на двадцать.
И еще подмигнул, распутник.
Загорелый до черноты под бразильским солнцем, Перри
нисколько не уменьшился в размере, а по его внешности никто бы не догадался ни что ему перевалило за шестьдесят, ни
что его братблизнец нынче репетирует заглавную роль в “Лире”. Ни одного седого волоса в рыжей шевелюре, ни морщинки среди веснушек, и сам он такой же непоседа и жизнелюб,
как и в день нашего знакомства. Ему, само собой, опять подфартило, он нашел нефть.
Дада. Нефть. На том иссушенном, заросшем чахлой порослью клочке пустыни в Хазарде, штат Техас, купленном им
на голливудские деньги из сентиментальных побуждений.
Нефть. Он опять невероятно разбогател, и я с удовольствием
заметила, что багажник “Бентли” забит банками, пакетами и
бутылками из Рио, Парижа и НьюЙорка, потому что в Брикстоне тогда на неделю все еще полагался маленький кусочек
бекона, квадратик масла, и всё — мы еще жили по карточкам.
Я нутром чуяла, что еще до вечера не миновать слез, и мы
с Норой постучали по дереву, потому что не желали зла ни
старому плуту, ни леди А., особенно — в такой день, но, честно говоря, другой исход трудно было представить.
Естественно, в глубине души мы всегда знали, что он их
отец. Мы пытались делать вид, что это не так. Я завидовала
им до жути, но что поделаешь. Биология. Против спермы не

[ 98 ]
ИЛ 8/2020

попрешь. Не уверена, знал ли это Мельхиор. Если “его” дочки
и уродились рыжими, так и у его матери были рыжие волосы,
да и кто подумал бы такое про леди А. — живое воплощение
жены Цезаря? Возможно, сами барышни чуяли неладное, и
это их беспокоило; при большом желании этим можно объяснить все их пакости, хотя, знай вы их лично, великодушия бы
у вас поубавилось.
На подъезде к ТреБриджез он стал понемногу отходить и
рассказал нам о Бразилии. Его новое увлечение — джунгли и
их обитатели. Он собирался прочесть в Королевском обществе лекцию об открытых им в джунглях бабочках, а после лекции сразу же ехать обратно и открыть чтонибудь еще.
— Я намерен, — напыщенно заявил он, — посвятить остаток моей жизни чешуекрылым.
Подняв брови, мы переглянулись. Очередной заскок. Как
фокусы. Как кино. Нефть. Шпионаж. На сколько хватит его
увлечения джунглями? Откуда нам было знать, что на этот раз
небытие настигнет его раньше, чем скука.
На кухне, как выяснилось, распоряжалась Саския. Она той
зимой вместе со своей закадычной подружкой в вельветовых
штанах впервые появилась на подмостках — ведьмой в поставленном ее отцом “Макбете”, но оказалось, что содержимое котла привлекало ее больше, чем театральная карьера, и так вышло, что, пока Саския гремела посудой, роль Корделии для
Мельхиорова Лира получила ее лучшая подруга — золотая медалистка Королевской академии драматического искусства.
А она стала знаменитым шефповаром в телепрограмме.
Включая телевизор, я каждый раз натыкаюсь на нее и вижу,
как она чтото потрошит, сдирает кожу, набрасывается со
своим мясницким ножом на какойнибудь ни в чем не повинный кусочек.
Старую Няню прогнали с кухни; праздничный обед — жареную утку с зеленым горошком — готовила сама Саския, а леди А., несмотря на полное отсутствие в силу принадлежности
к своему классу и поколению какоголибо кулинарного опыта,
тем не менее неумело пыталась хоть както помочь, потому
что это же был их день рожденья. Старая Няня тем временем
расположилась в шезлонге в саду с номером “Татлера” — для
нее это был праздник, потому что потом ей придется двигать
ходулями и подавать гостям обед. Даже Имоген зашевелилась, она накрывала стол в саду, ибо по случаю хорошей погоды было решено обедать на открытом воздухе, и, чтобы салфетки не унесло ветром, Имоген прижимала их камешками.
Цвели старые добрые розы и знаменитая белая сирень леди
А., о которой однажды писали в журнале “Деревенская

[ 99 ]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

жизнь”; посредине накрахмаленной белой скатерти стояла
стеклянная ваза с букетом гвоздик.
Подъезжая, я заметила припаркованный “РоллсРойс”, и
меня вновь обуяла неудобоваримая мешанина испытываемых
каждый раз при встрече с ним эмоций — радость, ужас, упадок
духа, томление любви. А тут еще эта белая сирень. Этот запах.
Я чувствовала, как мое сердце сжимает невидимая рука.
Седина на висках; по сравнению с братом наш отец состарился более заметно, но очень элегантно. Сначала, несмотря на бравую улыбку леди А., все обращались друг с другом очень скованно, но Перри раскупорил бутылку, и, перед тем как сесть за стол,
мы выпили “за девочек!”; несмотря на взаимную неприязнь, я
присоединилась к остальным, Нора — тоже, потому что — какаяникакая, странная и случайная — это была наша семья, и другой у нас не было. После второй бутылки все слегка оттаяли.
Суп. Вернувшись опять к своим обязанностям, гордящаяся
произведением Саскии больше, чем любыми своими успехами, Старая Няня внесла из кухни дымящуюся супницу, и мы
начали обед с крапивного супа, рецепт которого Саския, по ее
утверждению, разыскала в какойто антикварной книге. Старинный суп времен Елизаветы; возможно, именно такой суп ел
Шекспир! Сказав это, она одарила “папочку” особой улыбкой,
она и Имоген боготворили землю, по которой и т. д. и т. п. Может, Шекспир и ел этот отвратный суп, но представляю, как
его потом выворачивало. Я из вежливости проглотила пару
ложек — горчило жутко, но растроганные мужчины съели всё
до дна, а Перри попросил добавку.
Появилась плавающая в крови утка. Меня замутило и,
глотнув поскорее для бодрости еще шампанского, я положила себе только крошечный кусочек обугленной кожи — снаружи утка, несомненно, была прожарена более чем достаточно;
затем, когда я накладывала горошек, он рассыпался с подноса
и раскатился по скатерти, и Саския окинула меня ненавидящим взглядом, словно только и ждала, когда я выкажу свою
истинную сущность и испорчу ее элегантную трапезу. В ответ, чтобы ее позлить, я, собрав горошек, съела его десертной ложкой. Мужчины между тем, подзадоривая друг друга,
кто больше съест, и нахваливая повариху, прикончили утку
на двоих; я, однако, мучаясь от голода и изжоги, вдруг подумала: “Может, она это нарочно устроила?“ Отравленное мясо!
Ее спокойное, овальное, гладкое, как кусок мыла, лицо было
непроницаемо.
— Очень вкусно, душенька, — сказала леди А. — Какая ты
умница!
Но сама она ела мало как птичка.

[100]
ИЛ 8/2020

Это был очень странный обед. Мерзкая еда, мухи, ползающие по ногам всякие кусачие твари — все неудобства обедов
на открытом воздухе; подозрительное перемирие в клане Хазардов придавало событию особый, кислосладкий, как у свинины покитайски, привкус. После противной смеси сливок с
вином, сидром и сахаром наконец появился торт — слава богу, из магазина — с двадцатью одной свечой. Они задули свечи, мы похлопали в ладоши. Перри утер рукой глаза, и я заметила, что он вотвот расплачется.
Я до этого не задумывалась, что означает отцовство. Уверена, он любил меня и Нору не меньше, а может и больше,
чем Саскию и Имоген. Но, понимаете, по-другому. Не как
плоть от его плоти.
Леди А. постучала по стакану и сообщила, что Перигрин
хочет сказать речь. Он поднялся на ноги, на лице его, как выразился бы Ирландец, отразилась апрельская палитра ликованья и грусти.
— Мои милые девочки, все вы, все четверо, — он улыбнулся
глазами, салютуя бокалом в нашем направлении; Саския бросила гневный взгляд. — Не могу передать, что для меня, старого
грешника, значит быть с вами в такой день, когда эти два прелестных рыжика наконецто достигли совершеннолетия, открыта дорога в жизнь, в замужество... но, дорогие мои, не торопитесь со свадьбами, не покидайте нас слишком скоро.
Они ухмыльнулись.
— Поверьте, нелегко было придумать подарок, достойный
вас в такой день. Я долго шевелил мозгами, морщил свой старый лоб. Не побрякушки, не безделки, не мишура, а чтонибудь вечное, такое же прекрасное, как и вы сами, что не померкнет с годами. В общем... вот, от всего сердца.
К этому моменту его глаза затуманились, он вытащил из
обоих карманов пиджака по завернутой в бумагу коробочке
размером с футляр для бриллиантового браслета. В приятном предвкушении они захихикали.
— Посмотрите, голубушки мои, что внутри.
Он выжидательно наблюдал, как они обрывали бумагу.
Внутри оказались металлические коробочки с просверленными наверху крошечными отверстиями. Все страннее и страннее1. Первой, открыв крышку, заглянула внутрь Имоген и,
взвизгнув, уронила коробочку на землю. Саския заглянула в
свою и выдавила:
— Боже милостивый!

1. Цитата из “Алисы в Стране чудес”.

Анджела Картер. Мудрые детки

Внутри каждой коробочки было маленькое гнездышко из
листьев, а в нем — гусеница.
— Я назвал их вашими именами, — сказал Перигрин. — Саския Хазард. Имоген Хазард. Две самые прекрасные бабочки
[101]
тропического леса. Вы попадете во все атласы. Пока люди ИЛ 8/2020
восхищаются бабочками, ваши имена будут у них на устах, в
красоте вы обретете бессмертие. Это — исключительно редкие бабочки, такие же, как и вы сами.
Саския и Имоген тупо уставились на коробочки. Они, без
сомнения, ожидали найти в них по нефтяной скважине.
— И это все? — сказала Имоген. Она потыкала гусеницу
вилкой. Та не шевелилась. — Моя, кажется, сдохла.
Саския захлопнула свою коробочку и бросила ее на стол.
— Большое спасибо, — процедила она с непередаваемой
иронией.
Лицо Перигрина померкло. Неожиданно на нем проступил его настоящий возраст. Даже больше. Так выглядят в сто.
В сто десять. И сам он мгновенно съежился, потерялся в костюме, словно его прокололи булавкой и выпустили наружу
всю энергию. Возможно, Мельхиор все же любил его посвоему; как бы то ни было, он бросился исправлять положение.
Он тоже встал и поднял бокал.
— С днем рождения, милые майские крошки!
Мы опрокинули еще по стакану, и тут он провозгласил:
— Я тоже приготовил особый подарок своим любимым, замечательным дочкам... новую...
Искусная пауза. Все глаза устремлены на него.
— ...мачеху!
Что тут началось! Тут уж я не пожалела, что приехала!
Что за картина! У них отвалились челюсти и выкатились
глаза. Имоген завыла. Саския вскочила и схватила нож, которым разрезали торт. Прическа ее развалилась. Шпильки
посыпались градом, рыжие пряди змеями взвились вокруг
головы.
— Чточто?
— Я собираюсь жениться на моей Корделии, — с нежностью произнес он.
”Я“ прозвучало особо бережно и любовно.
— На твоей Корделии, — тупо повторила Саския. Ее
ярость сменилась изумлением. — Твоя Корделия!
— Твоя Корделия, — почти в унисон вторила Имоген. — Но
твоя Корделия...
— Моя лучшая подруга! — взвыла Саския.
Так оно и было. Золотая медалистка КАДИ, извлеченная из
безвестности на сцену в роли Корделии рядом с Мельхиоро-

[102]
ИЛ 8/2020

вым Лиром, теперь собиралась выступить в роли жены, несмотря на очевидное для суеверного глаза сходство с судьбой Ранулфа Хазарда и Эстеллы Ранелла, — их союз тоже был союзом декабря и мая, и он не только кончился, но и начался слезами, и
омывался ими постоянно. Даже леди А. пошла пятнами, один
только Перри, встрепенувшись, хлопнул брата по плечу:
— Старый дурак — всем дуракам дурак! — загоготал он.
— Ах, какая тварь, — сквозь зубы процедила Саския. — Какая коварная сучка, я ее...
— Саския, Саския, — забеспокоилась леди А., — не лишай
отца последней надежды на счастье.
Подняв блюдо с тортом, Саския запустила им в яблоню.
Блюдо треснуло, крошки и свечи разлетелись во все стороны.
Она принялась колотить посуду — бросать тарелки на землю и
топтать их ногами. Лихорадочно хихикая и размахивая направо и налево украшенным лентой посохом, Имоген, ничего не
щадя, крушила бокалы. При виде стертых в порошок гусениц у
Перри вырвался жалобный стон. Окруженная остатками фамильного фарфорового сервиза, леди А., завывая, начала заламывать руки; вопли Саскии к тому времени переросли в истерику, и Мельхиор резко, как это делают в кино, ударил ее по щеке.
— Юная леди, прекратите немедленно!
Она тут же заткнулась, приложила руку к щеке и, не веря
происходящему, уставилась на него фамильными голубыми
глазами Линде. Потом разразилась рыданиями. Он обнял ее,
шепча:
— Ну, ну, успокойся, милая.
Вырвавшись, она бросилась в дом, хлопнув за собой дверью;
через минутудругую за ней последовала Имоген, только той
пришлось сначала открыть захлопнутую сестрой дверь, чтобы
хлопнуть ею самой. Глядя друг на друга, мы сидели посреди осколков посуды, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой
ненужной, да и Нора тоже. Мы поднялись одновременно.
— К черту! Как тут вызвать такси? — сказала я. — Я уже сыта по горло.
— Подождите, будет кофе, — героически пообещала леди
А., но Перри так решительно оттолкнул плетеное кресло, что
оно перевернулось, придавив на секунду маленькую тявкающую собачонку, похоже, йоркширского терьера.
— Я тоже поехал, — объявил он, — обратно в джунгли. Прямо сейчас. Сию же минуту. После пребывания в семейном
кругу я мечтаю опять поскорее попасть к крокодилам.
Обнаружив на заднем сиденье так и не врученную леди
А. бутылку шотландского виски, мы свернули на обочину и пустили ее по кругу. Перри, увы, выглядел, как портрет Дориана

Нора сообразила захватить с собой бутылку виски, и хотя я не
очень уважаю это пойло, выбирать не приходилось. Мы включили электрокамин, приняли по паре стаканчиков, завели граммофон и, завернув к стене ковер, раскопали старых любимцев —
Джесси, Бинни, “Увидимся опять”, но мы и не думали тогда, что
никогда его больше не увидим; поцарапанные и заигранные пластинки с песнями про огни в порту и расставанья оказались,
увы — ах, если б мы знали, — на редкость пророческими; ”детские“ песенки, как ”Ты моя ли или чья ты, детка“ и, наконец, в
самом низу, под грудой остальных — самую первую, привезенную им много лет назад, под которую мы впервые поняли, какое
это счастье — петь и танцевать, “Ах, как я тебя люблю, бэби”.
Громко играла музыка, мы, слегка захмелев, пели и танцевали, но вдруг раздалось резкое дребезжанье телефона, звонила
Старая Няня — именно тогда и случилось то, изза чего леди А.,

[103]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Грея — жутковатое зрелище. Небо затянулось облаками, солнце скрылось, обратная дорога была серой и холодной.
— И все равно я их люблю, — сказал он. — Боже, все равно
люблю. Это мое наказание, да? За мое преступление — это
мое наказание.
Он не зашел в дом. Сидел в машине и с вытянутым — длиной в милю — лицом смотрел, как мы поднимаемся по ступенькам. Повернувшись, мы махали, посылали воздушные поцелуи, но он не пошевелился. В конце концов мы так замерзли,
что вошли внутрь и закрыли за собой дверь. Меня охватило
предчувствие, что мы его больше не увидим. С рыжими, как
лисий мех, волосами, в сумерках — толькотолько начали зажигать фонари — он сидел в своей огромной машине, готовый
отправиться в последнее путешествие.
Сквозь занавески мы следили, как он, наконец, тронулся и
растворился в сумерках. Вернувшись в отель, он уложил чемоданы. Отменил лекцию в Королевском обществе и, верный
своему слову, той же ночью уехал в Саутгемптон. После несчастного случая с леди А. мы искали его через полицию. Даже
звонили в Интерпол. Никто не сумел его найти. Он путешествовал инкогнито, растворился.
Вот такто.
В пустом холле на 49, Бардроуд наши шаги отдавались гулко и безутешно. “Пусто, — шептало эхо. — Пусто”.
— Всетаки им надо было сойтись, — сказала Нора, — несмотря ни на что.
— Она мне както сказала, что за таких, как он, замуж не
выходят.
— Да я не про леди А. Я — про него и бабушку.

[104]
ИЛ 8/2020

потеряв способность передвигаться на своих двоих, попала к
нам в переднюю комнату нижнего этажа. Как сообщила Старая
Няня, леди А. скатилась по тем самым не покрытым ковром полированным деревянным ступеням, о которых мы так часто ее
предупреждали, приземлилась задом на каменную плиту в холле и то ли вывихнула, то ли свернула чтото в позвоночнике, да
так, что больше уже не смогла ходить; но тогда мы про это еще
не знали, а только поняли со слов Старой Няни, что леди
А. грохнулась и Старая Няня не знала, что делать.
— Вы скоруюто вызывали?
Слава богу, хоть на это у нее ума хватило.
— А где Саския и Имоген?
Трубка буквально взорвалась, мне пришлось отодвинуть
ее подальше от уха, я ничего не могла разобрать из ее гневной тирады. Когда же до меня, наконец, дошло, что случилось, я не могла поверить собственным ушам, потому что
они, оказывается, дали деру.
Похоже было, что Мельхиор отчалил вскоре после нас,
оставив их переваривать новости, и леди А. ушла прилечь в
полной моральной прострации. Сгорбившись над раковиной, Старая Няня мыла посуду, как вдруг в комнате наверху
раздались громкие голоса, а вслед за ними — жуткий удар,
стук, падение! Вытирая на ходу руки, она бросилась из кухни
и обнаружила у подножия лестницы стонущую леди А., распростершуюся ничком в ночной рубашке фирмы “Вийела”.
Мгновение спустя вниз по лестнице, таща рюкзаки, сумки,
набитые всяким добром наволочки, сбежали барышни, бесцеремонно отпихнули Старую Няню и скрылись в ночи. Протопав в сандалиях до деревни, они постучались к пекарю, который из тупой феодальной преданности клану Линде и их
отродью, не зная о случившемся в доме на Линдекорте несчастье, довез их до станции в хлебном фургоне.
Упала она сама или ее столкнули? Вот в чем вопрос. Но из
сжатых губ леди А. ни разу не вырвалось ни словечка, ни намека по этому поводу. Если мы когдалибо заговаривали об этом,
даже очень деликатно, у нее на лице появлялось Непередаваемое Английское Выражение, и она тактично, но непреклонно
меняла тему. Но я точно знаю, что до того, как она пересчитала
задом ступеньки, эти подлые девки заставили ее отписать им
фермерский дом и все еще остававшиеся у нее деньги. Этого мы
не могли не заметить, потому что у нее теперь не осталось даже
пенни в уборную сходить, и жить ей тоже было негде.
Перигрин исчез. Я позвонила отцу, но оказалось, что он ночует у своей подруги на Гантергроув, так что от него помощи тоже ждать не приходилось. Леди А. лежала пластом на спине в об-

И восторжествовали неправедные1. Я всегда считала, что успех Саскии зиждется на ее загривке. У нее очаровательный
затылок, на котором свитая узлом копна рыжих волос угнездилась, как Курочка Ряба на яйцах, и этот интимный, эротичный затылок постоянно выставлялся напоказ, что бы она ни
делала — склонялась над плитой, соблазнительно покачивая в
кастрюле поварешку, или с садистским удовольствием протыкала вилкой птичье бедро. В жизни не видела ничего более
непристойного, чем ее телепрограммы.
Както давнымдавно, в самом начале ее трудов на этом поприще, мы смотрели, как она готовит тушеного в горшочке
зайца. Медленными, сладострастными движениями она разрезала его на части.
“Проверьте, достаточно ли остро наточено лезвие ножа”, — шипела она, водя по острию пальцем вверх и вниз; при
виде Саскии с резаком мы с Норой не могли не вспомнить,
как она буянила на своем двадцать первом дне рожденья с ножом для торта в руках.
Дальше, мелко нарубив лукшалот, чеснок и добавив специй
и пинту бордо, она любовно готовила для зайца ванну из маринада и укладывала в нее бедного расчлененного зверька на полтора суток. Потом поджарила кусочки, пока они не заскворчали на раскаленной сковороде, и вновь упрятала их в печь
почти на сутки. Горлышко горшка она запечатала тестом.
— Только негодные мальчишки и девчонки подглядывают
в дырочку! — двусмысленно подмигнув, предупредила она.
Наконец, время пробовать! Сначала зайца наполовину
сгноили, потом спалили, потом зажарили. Если есть на свете

1. Псалом 73:2, 3.

[105]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

щественной больнице, из уголка левого глаза у нее вытекла всего одна слеза — сердце разрывалось на нее смотреть.
Вот так мы получили в наследство леди А., но, ей богу, она
никогда не была нам в тягость, даже когда во времена резвых
подскоков “раздватри” нашей Брикстонской танцевальной
академии стучала, бывало, в потолок серебряным набалдашником своей клюшки:
— Немедленно прекратите этот грохот!
Когда Тифф была еще малышкой, она с ней возилась. Пела ей
колыбельную про лошадок, маленьких резвых пони. Не столько
пела, правда, сколько мычала нараспев, но Тифф все равно засыпала. Она ее и крестиком вышивать научила, но, честно говоря,
этот талант Тиффани вряд ли когдалибо пригодился.

[106]
ИЛ 8/2020

бог и он сродни заячьему семейству, то в Судный день Саския
окажется по уши в дерьме.
— Божественно! — стонала она, окуная палец в соус и облизывая его.
Затем медленно водила кончиком языка по губам.
— Мммм...
Пока мы смотрели этот непристойный спектакль, неожиданным появлением резкого капустного запаха заявил о себе
Дух бабушки. Узрев, что Саския вытворяла с этим зайцем, мы
осознали, что были неправы: есть мясо — грешно.
Спрашиваете, почему мы тогда продолжаем его потреблять? Я вам прямо отвечу. Боимся, что, питаясь одним салатом, мы в один прекрасный день превратимся в бабушку.
И вот както раз Саския затушила в горшочке зайца для
Тристрама — тут тому и конец пришел. Она в то время жила в
изящном апартаменте в Челси, время от времени пописывая
в ”Харперс Базар“ (”Угорь... о этот изящный, извечный, извилистый обитатель глубин!” и т. д. и т. п.). Не один год ломая голову, как бы получше отомстить укравшей у нее отца третьей
леди Хазард, она в конце концов написала малышу Тристраму,
тогда еще совсем мальчишке, в Бедель, намекая на известные
ей одной семейные тайны Хазардов. Бог знает, что она там наплела и наобещала, попробуй разбери; и кто знает, зачем он в
первые же каникулы появился у ее порога — из чувства долга
или зудело у него в одном месте, — но факт остается фактом:
она стащила с него модные брючки быстрее, чем вы скажете
crfme renversеe1, хотя по возрасту годилась ему в матери.
Она и была ровесницей его матери, и, решив, что месть
удалась на славу, помирилась с госпожой Масленкой, они даже както вместе сделали рекламу кетчупа; однако старых счетов Саския никогда не забывала.
Она отомстила жене своего отца и отцу тоже. Двойняшки
никогда не простили ему отказ обеспечить их содержание.
Старая Няня рассказала нам, как он сообщил им эту приятную
новость тогда же, после обеда в их день рожденья. Ничуть не
смущаясь, он заявил, что не может обеспечивать две семьи и
что теперь они уже взрослые барышни и в состоянии сами зарабатывать себе на хлеб, а он позаботится, чтобы пристроить
их на хорошие места. Пока они сидели с разинутыми ртами, он
заверил их: они вовсе не потеряли подругу, а наоборот, нашли
новую мать; тут пошел дождь, он запрыгнул в свой “Ройс” и был
таков, улизнул, прежде чем они опомнились и начали его поно-

1. Вид десерта, “перевернутый крембрюле” (фр.).

[107]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

сить. И в этомто, по мнению Старой Няни, и кроется главная
причина последовавшего жуткого денежного скандала, в результате которого леди А. превратилась в бездомную нищую,
вынужденную жить чужой милостью Каталку.
Старая Няня, естественно, все нам рассказывает. Продолжает рассказывать даже после того, как переехала к Мельхиору
смотреть за маленькими Тристрамом и Гаретом. А что ей, старухе, еще оставалось делать, куда податься? У леди А. денег не
осталось, чтобы ей платить, да и каково нам было бы слушать ее
неодобрительное цоканье при виде бутылок изпод джина в мусорных корзинах да плавающих в туалете презервативов?
Старая Няня частенько переезжала на 137-м автобусе из
Камдентауна к нам через реку; помню, когда она поведала нам
про Саскию и Тристрама, леди А., пискнув от ужаса, уронила
пяльцы. Он тогда был совсем еще младенцем, лет семнадцати, а
Саскии уже сорок миновало, дело к климаксу. Но нас шокировала не весеннезимняя разница в годах, мы в этих вопросах полностью согласны с французами; просто сущность Саскии — для
нас не секрет. У Старой Няни, однако, были свои соображения.
— Это же кровосмешение, — сказала Старая Няня.
— Полно тебе, Няня. Не забывай, что Мельхиор — не ее...
Тут Каталка приложила палец к губам, потому что Старой
Няне этого знать не полагалось. (Хотя, естественно, она знала; именно она давнымдавно подтвердила наши худшие подозрения. Но, не имея понятия, что ей все известно, Каталка
продолжала считать, что слуг в это лучше не посвящать.)
— Но тогда, — протянула Нора, — вдруг Перри...
Как нам раньше это в голову не пришло? Старый козел!
“Заскочил к приятелю на Гантергроув”, вот какой это был
приятель! Но где он познакомился с госпожой Масленкой, и
как это между ними случилось? Может, Перигрин наперекор
судьбе решил продолжать хазардовскую традицию спорного
отцовства? Нам было никак не проверить эту теорию, потому
что Перигрин пропал, а с третьей леди Х. никто из нас, кроме Старой Няни, не общался, да и та не очень близко, так что
нам оставалось только строить догадки: огненнорыжий Тристрам пошел в породу Перигрина и пылкой убиенной бедняжки Эстеллы, а Гарет был сухопар, черноволос, с глубоко
посаженными глазами густокофейного цвета — по сути, хотя
и не по сущности, мальчики были копиями Перигрина и
Мельхиора. Попробуй угадай, который тут, мягко выражаясь,
руку приложил.
Гарета, правда, нам видеть не довелось. Он перешел в католичество в семнадцать, познал Бога одновременно с тем,
как Тристрам познал секс, и вскорости отбыл в семинарию.

[108]
ИЛ 8/2020

Может, Саския подмешала чтонибудь Тристраму в еду —
какоенибудь приворотное зелье, выкопанное в той же старинной книге, что и рецепт тошнотворного крапивного супа
времен Шекспира, которым она угощала нас на свой день рожденья. Каждый раз, снова и снова, он непременно возвращался к ней. Вне семьи это, конечно, держалось в строгой
тайне. У него был целый букет официальных подружек, из которых наша Тиффани была самой знаменитой, даже умудрилась попасть в заголовки “Мировых новостей”1, и потом,
знаете, мне кажется, он действительно ее любил.
Любовь. Что такое любовь? О чем я здесь говорю — любовь? Какоето время ему нравилось иметь ее под боком. Но
этого оказалось недостаточно, чтобы стащить его с Саскии,
несмотря на то что Саскии шло к шестидесяти. Его шестидесятилетняя любовница... Сексидесятилетняя любовница.
— Что бы нам надеть? — задумалась Нора.
С Каталкой все ясно. У нее с сороковых осталось чудесное
платье от Нормана Хартнелла, в которое ее впихнуть легче
легкого — ест она как воробышек, ни грамма за это время не
прибавила. Белый атласный лиф, тюлевая юбка — если ее расправить попышнее, то можно замаскировать инвалидную коляску. Жемчуг. Дочки ограбили ее подчистую, уволокли в наволочках все безделушки, хорошо хоть жемчуг с шеи не
сорвали. Мы выкупали ее в ванной с ее любимым ароматным
мылом ”Тубероза Флорис“. Сколько возни с этой ванной! Нора подхватила ее под одну руку, я — под другую, опустили! Нора мочалкой потерла ей спину. Потом мы завернули ее в большое мягкое полотенце, и Нора занялась прической.
— Вы так добры ко мне, — голос Каталки подозрительно
задрожал.
— Молчи уж, старушенция, — сказала Нора.
С ней надо построже, а то она может расчувствоваться.
Мы напудрили ее тальком, укутали пледом и оставили на кухне перед телевизором со свежезаваренным чаем смотреть
”Мимолетную встречу“. Прежде чем мыться самим, придется
подождать, пока вода снова нагреется. Я взяла флакон духов
и вдохнула памятный аромат.
— Знаешь что, — сказала я Норе, — надушись сегодня “Шалимар”, а я надушусь ”Мицуко“.
— Как в старые добрые времена, — сверкнула она глазами.
— Давай не будем преувеличивать.

1. Английская бульварная газета (“World News”).

1. Похлебка из требухи с овощами (итал.).

[109]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Потому что речь идет о двух старых перечницах, собирающихся напялить наряды, изготовленные примерно в том же
году, что и наша Тифф, ибо примерно с того времени мы не
покупали вечерних платьев, не имея в этом необходимости; а
любимые духи в память о прошлом Тиффи, храни ее бог, привезла нам из беспошлинного магазина, когда Тристрам возил
ее с собой на неделю в Тоскану.
Злополучная это была поездка. Хотя, должно быть, он и
вправду ее любил, по крайней мере, какоето время, поскольку ее первую он осмелился привезти к Саскии.
Вилла Саскии приютилась на пригорке среди полей Кьянти, между Флоренцией и Сиеной, думаю, вы представляете —
сосны вдоль дороги и все такое прочее. Может, вам даже удалось на нее взглянуть в ее дурацкой передаче. Она сняла там
телепрограмму ”В устье Тосканы“ и, пользуясь этим, списала
налоги. Както сидя дома с гриппом, я вечером наткнулась на
повтор этой передачи — на экране Саския ласкала окорок.
“Блаженны пармские поросята!” — провозгласила она.
Когда они вернулись, я учинила Тиффани подробный допрос; сначала она лепетала про спелый инжир и свежий базилик, а потом призналась, что большую часть поездки промучилась поносом и вынуждена была валяться в постели в
просторной, вымощенной плитками комнате с видом на виноградник; единственным развлечением ей служили видеокассеты с записями передач Саскии; не будучи охотницей до
книг, она вынуждена была пересмотреть их бессчетное множество раз. Это, однако, придало ей столько уверенности,
что хотя раньше она даже яйца сварить не умела, тут вдруг
предложила нам прямо с ходу приготовить спагетти карбонара, но мы сразу отказались: ”Ни за что!“.
Эти ее желудочные проблемы навели меня на мысль о
том, что Саския подсыпала ей чтото в trippa florentina1, но я
заподозрила бы ее в любом случае, слишком уж вежливо она
себя держала с этой неожиданно появившейся затрапезной
гостьей — обычно Саския была на редкость заносчива. Тиффани же ничего не подозревала и была на седьмом небе. “Его
семья начинает меня признавать! Видите, как сердечно приняла меня его тетя!”
Наверху обязательно должно найтись какоенибудь платье
для вечеринки, думала я, потому что мы никогда ни лоскутка
не выбросили, а хранили всю мишуру в бабушкиной комнате — большой передней комнате с оконной нишей на втором

[110]
ИЛ 8/2020

этаже, лучшей комнате во всем доме; ни у одной из нас не хватило духу перебраться туда после ее кончины, так что и ее барахло тоже оставалось там.
Дверцы гардероба распахнулись, в зеркальной поверхности, как в пыльном озере, поплыли наши отражения, и на какоето мгновенье расплывчато, не в фокусе, опять появились
две девчонки. Перебрать все шмотки — вот уж это, скажу вам,
настоящая прогулка в прошлое!
— Коллекция вечерних платьев за полстолетия, — сказала
Нора. — Мировая история в образцах из дома мод.
— Надо сдать их в музей Виктории и Альберта, — сказала я.
— Думаешь, ктото будет платить за право пялиться на мои
старые тряпки?
— Платили же в свое время, чтобы пялиться на тебя без
них.
— Тогда надо было бы сдать в музей нас.
— Или превратить в музей этот дом.
— Музей пыли.
— Ооо, Нора, я и не думала, что ты ее сохранила.
— Дай сюда!
Она вырвала из моих рук вуаль из костюмерной ”Сна“, в
которой она должна была венчаться с Тони.
— Подонок, — произнесла она с чувством. — Надеюсь, его
закатали на пару метров в бетон.
Она засунула вуаль подальше, под свою форму противовоздушной гражданской обороны. На пол соскользнуло шифоновое облако.
— Дора? Помнишь?
Она расправила его на руках. Узор из цветов, большие раскрытые розы, рододендроны, пионы, мягкие тона, рассветные оттенки розового, лилового, лавандового. Я прижалась к
нему лицом, оно было мягким, как пыль. Первый поцелуй,
первая любовь, синие, словно сахарная обертка, глаза и кожа
как молоко.
”Вспомни, любовь моя”.
Он не вернулся с Бирманской дороги. Какойто комик рассказал мне в Шеффилде за кулисами “Голых фактов” в 1952-м.
— Дора, успокойся, что теперь плакать?
— А ты-то помнишь, как его звали?
Она подняла брови в немом вопросе. Кого звали?
— Ты подарила мне его на семнадцатилетие, помнишь? Сегодня наша годовщина, ровно пятьдесят восемь лет назад.
Мой первый парень, помнишь?
— Иногда мне становится так тяжело одной, — сказала
она. — Тебе не бывает одиноко, Дора? Нет ни отца, ни мате-

[111]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

ри, ни ребенка, ни мужичонки. Тебе не хочется иногда пообнимать когонибудь?
Нет ребенка. Для нее это и есть, как мне известно, суть дела, но над пролитым молоком не плачут, хотя, возможно, в
данном случае это не самая подходящая метафора. Теперь уж
ничего не поделаешь.
— Что ни говори, иногда становится ужасно одиноко, особенно когда ты забираешься в свою комнату и барабанишь,
зарывшись в прошлое, на своем дурацком компьютере, а я сижу в подвале один на один с древностью.
— Не надо так про бедную Каталку.
— Я не про Каталку, ты отлично это знаешь. Я про нашу
древность, нашего четвертого жильца.
— Не смотри на все в черном свете, — попыталась утешить
ее я. — У меня есть ты, а у тебя — я, и у нас есть Каталка; и, если хочешь, глядя, как мы купаем ее, кормим, даже меняем пеленки, можно считать ее нашей престарелой малышкой. Хотя наш отец и сделал ноги, у нас, сама знаешь, был настоящий
папочка, баловник дядя Перри. И хоть нам и не довелось увидеть мать, бабушка заменила нам ее — лучше не придумаешь,
что ты на это скажешь?
Лампочка пару раз мигнула, словно подтверждая бабушкино согласие с моими словами.
— Но все равно, — сказала она. — Хорошо бы...
Скомкав шифон, она, как ребенка, прижала его к груди.
— Если бы Тиффи жила с нами, — сказала она, покачивая
на руках шифоновый сверток, — я бы...
Тыльной стороной руки я вытерла глаза. Хватит на сегодня слез.
Тут произошло нечто странное. С полки, на которой лежали шляпы, чтото упало. Даже не упало, лучше сказать — спланировало, слетело со свистом, как летающая тарелка, так что
пришлось присесть, чтобы нам не снесло головы. Стукнувшись о противоположную стену, объект упал на пол, трепыхнулся и замер.
Ее шляпа, маленькая шляпкаток с вуалью с мушками, слетела на нас, как запущенный диск. И пока мы подозрительно ее
осматривали, сверху посыпалась лавина перчаток — все ее перчатки с заношенными, засаленными пальцами, будто направляемые невидимыми руками, кружили вокруг нас, толкаясь, нападая, хлеща по щекам так, что, пытаясь отгородиться
ладонями, мы попятились назад, в то время как из шкафа на
нас валилось все больше и больше бабушкиного имущества —
клеенчатые сумки, корсеты, раздувшиеся парусами панталоны, шипящие, как змеи, чулки. Мы пятились, пока не уперлись

[112]
ИЛ 8/2020

икрами в холодный железный бок кровати; тут дверца опустошенного шкафа с противным скрипом захлопнулась сама собой, и мы остались лицом к лицу со своими перепуганными
пыльными отражениями.
— Бабушка хочет нам чтото сказать, — с трепетом в голосе
произнесла Нора.
Скрип, скрип, ответила дверь.
— Она говорит, что прогулки в прошлое никуда не ведут, —
сказала я.
Я так и слышала ее голос: “Не вешайте носы, девчонки! Живите сегодняшним днем! Вы еще не померли! Собирайтеська
на банкет! Надейтесь на лучшее, готовьтесь к худшему!”
Отбросив все расчеты, мы опустошили банку изпод варенья, в которой хранилось фунтов семьдесят на непредвиденные расходы: на похоронные венки знакомым, поездки к умирающим и т. д. и т. п. Магазины еще работали, и, накинув
чернобурки, мы рванули на рынок. Вниз по Электрикавеню,
мимо тележек зеленщиков.
Внезапно я почуяла тревогу, потом увидала их самих. “Вон
они, Нор, ‘Защита прав животных’”. Мы расправили плечи;
защищать свои чернобурки нам было не впервой.
— На лисице этот мех смотрелся бы лучше, тетушка, — обратился к нам молодой человек с бритой макушкой и торчащими сквозь штаны коленями; ну почему он каждый раз к нам
цепляется?
— На этой лисице он бы лучше не смотрелся, — с полоборота завелась Нора. — Ее, молодой человек, гуманно поймал
традиционным охотничьим методом экологически правильный эскимос в 1935 году, когда вы или даже ваша почтенная
матушка еще в горшок писать не научились. Впоследствии,
вероятно, сей эскимос поддался губительному влиянию алкоголя и отчаяния по причине отчуждения от традиционных
обычаев, а эта лиса в любом случае давно бы уже испустила
дух и сгнила гденибудь, если бы мы не носили ее замечательно выделанный мех.
— Я рад, что вы чувствуете в душе угрызение совести, барышни, — произнес молодой человек.
Он, как обычно, выдал нам свою брошюрку.
— А еще я люблю пожевать вкусную сочную колбаску, — похотливым голосом прошипела Нора.
Он быстренько прикрыл руками свое хозяйство.
— Иногда мне кажется, что бабушка родилась раньше времени, — сказала я Норе.
— Онто хоть на торговцев цветами не нападает, — ответила она.

1. Портрет Флоренс Найтингейл напечатан на купюре достоинством 50
фунтов.

[113]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

На брикстонском рынке можно отыскать что угодно. Мы купили усыпанные маленькими серебряными звездочками чулки — “больше звезд, чем на небе”, вспомнила Нора. Протягивая
двадцатку за чулки, я обратила внимание на старину Билла на
другой стороне купюры. Это навело меня на мысль о том, как
Шекспир, которому наша семья стольким обязана, вошел в реальный каждодневный оборот, да еще на крупной банкноте. Хотя Флоренс Найтингейл его перещеголяла, что я, как женщина,
одобряю1.
Отличные блестящие чулки и в тон — короткие узкие юбки
из блестящей серебряной ткани, обтягивающие, как эластичный бинт, и выставляющие напоказ ноги. Ноги не подвели нас
до самого конца. Мы, да будет вам известно, до конца шестидесятых снимались на рекламу чулок; фирма “Беар”. Конечно, нас
обрезали по середине бедра, чтобы не видно было морщин.
Для нашего возраста у нас все еще очень неплохие ноги. Нагруженные всякой всячиной — сережками, бусами, всевозможными побрякушками, милыми дешевыми пустяками (сто лет так
не смеялись!), мы вернулись домой, а тут как раз и вода нагрелась для нашей совместной ванны. Искупавшись, мы закутались
в махровые халаты, сняли кремом утреннюю косметику и начали все сначала.
Вечность ушла, но в конце концов мы добились успеха —
нарисовали на нынешних лицах наши прежние. С расстояния в десять метров против света мы с первого взгляда ничем
не отличались от девчонки, танцевавшей с принцем Уэльским туманным лондонским днем под доносящиеся с Берклисквер соловьиные трели. Обман памяти. Та девчонка была
гладкая как атлас, ее помада не размазывалась по морщинам
и бороздам, которых не было в те дни вокруг ее губ.
— Трагедия каждой женщины в том, — вздохнула Нора, когда мы оценивали в зеркале свои шедевры, — что, достигнув
определенного возраста, она выглядит, как переодетый женщиной мужчина.
Надо вам сказать, что в свое время мы знавали очаровательных переодетых женщинами мужчин.
Она накрасила ногти мне, а я — ей. Мы слегка поспорили — стоит ли выбирать лак в тон помады, но потом остановились на серебряном — в тон ногам. Она уложила волосы мне,
а я — ей. Тоже, к сожалению, серебряного цвета. Исчезнув на
мгновенье в облаке духов, мы появились преображенные в

[114]
ИЛ 8/2020

намазанных без всякого чувства меры дешевых шлюх — за кого нас всегда и держали эти чертовы Хазарды, — превзошедшие самих себя.
— Ээ, — промокая губы салфеткой, чтобы снять излишки
губной помады “Розовый куст”, фирма “Ланком”, пробормотала Каталка, — вам не кажется, что вы слегка переборщили?
В белом бальном платье и с ниткой жемчуга она выглядела прекрасно — не столько мисс Хэвишем, сколько Дух Прошлого Рождества1.
— Надо идти в ногу со временем, милочка, — заявила Нора.
— Это не для меня, — сказала Каталка. — Я нынче живу в основном прошлым. Оно меня больше устраивает.
Ее глаза благоговейно остановились на портрете Мельхиора, который по ее требованию мы привезли вместе с ней, хотя,
чтобы он поместился в комнату, его пришлось срезать снизу;
цветов перед ним больше не стояло, потому что мы наотрез отказались их приносить, а сама Каталка выходить не могла.
В окно забарабанил дождь. Апрельский ливень. Двадцать
третье апреля. Да! Такая судьба была уготовлена Мельхиору с
самого рождения, ему на роду было написано носить картонную корону. Не зря же он появился на свет в день рождения
Шекспира?
Мы, естественно, тоже. Но в день нашего рождения вся
детвора на Бардроуд распевала оду Чарли Чаплину, а бабушка, поднеся нас к окну, показала нам пляску белья на весеннем
ветру в Ламберте. В этомто и разница. Мы были обречены
петь и танцевать.
Мы привели в порядок Каталкины ногти — только маникюр и полировка: хотя она никогда и не говорила, я знаю, лак
для нее — признак дурного тона. Попрыскали на нее “Арпеж”.
Телефон больше не звонил. Сколько я ни бросала на него
взгляды, он так и не зазвонил. И Бренда не заехала.

Часть пятая
Мы пересекли реку. Подобно мечу, река отсекает Брикстон
от процветания. Иногда я задумываюсь, за что ее величают
“матушкой Темзой”2.
Вот и улица, где живут Хазарды, — что за суматоха! Кортеж фургонов, лампы на стойках слепят глаза, под ногами пу1. Аллюзия на героев “Больших надежд” и “Рождественской сказки”
Ч. Диккенса.
2. Буквальное название Темзы — “старый папаша”.

1. Название картины английской художницы Анны Ли Меррит (1844—
1930).

[115]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

таются провода, и целая толпа телевизионщиков — сбившиеся в кучки лысые очкастые дядьки в куртках, снующие с блокнотами девицы в джинсах и вдобавок — толпа переминающихся на тротуаре зевак, поклонников и любопытных.
Дом у Хазардов на редкость внушительный, пару раз мы
прогуливались мимо, просто чтоб взглянуть на него... “Запертая любовь”1, голубок. Оштукатуренный, с колоннами и портиком, с выдающимся фасадом и ведущими к двери каменными ступенями, по которым мы столько раз мечтали
подняться и сегодня поднимемся по праву — вот только найдем прислугу покрепче, чтобы затащить наверх Каталку.
Но при виде телевизионных камер Каталка заартачилась.
Забившись в дальний угол такси — нам пришлось заказать
черный кэб, в обычную машину ее было не засунуть, — она
стонала, обливаясь слезами. Чтобы по телевизору в девятичасовых новостях на всю страну показали, как ее перетаскивают, словно мешок из прачечной! Какое унижение! Чтобы все
узрели печальный закат первой красавицы своего времени!
Она продолжала причитать, но, к счастью, у Норы в золоченой сетчатой сумочке оказалась белая шифоновая шаль, которую она прихватила, чтобы закутать бедняжке плечи, если
той станет зябко к концу банкета. Она набросила ее Каталке
на голову, и та мгновенно замолкла. Я помахала проходящему
мимо разряженному щеголю в чулках и камзоле.
— Будьте любезны, поднимите эту даму по лестнице, а мы
занесем кресло.
— С удовольствием, — произнес он, с улыбкой обращаясь к
Каталке терпеливым тоном, каким разговаривают с очень пожилыми людьми и малышами.
Почти невесомую, похожую в белом наряде и вуали на монахиню, или привидение, или старинную невесту, он легко
вскинул ее на руки и потопал вразвалку, пока изпод вуали на
него не сверкнули синевой глаза семейства Линде. Смешавшись, он покраснел, расправил плечи и с гордостью и удивлением пронес ее сквозь строй телекамер, шквал щелкающих
вспышек и перекатывающийся шепот: “Кто это? Кто она такая?” — ибо с заблестевшими глазами, с попрежнему прекрасным очерком скул она вдруг превратилась в прежнюю леди
А., и все вокруг ахнули.
Пока я расплачивалась с таксистом, Нора сражалась с не
желающим складываться креслом.

[116]
ИЛ 8/2020

Неожиданно я почувствовала, что ктото тянет меня за рукав — какойто закутанный в тряпки нищий старикан. Стоило
мне его увидеть, как в памяти чтото промелькнуло, только я
не смогла сразу вспомнить.
В моем возрасте память становится на удивление избирательной. Намедни, например, я никак не могла припомнить
название любимого пойла Ирландца, даже несмотря на то,
что он запустил в меня на прощанье бутылкой. Полной, заметьте. Она разбилась о стену, и содержимое потекло вниз.
“Смотрика, — сказала я. — Получилась карта Ирландии”. Но
он не оценил остроты. “Видно, он тебя сильно любил, раз не
пожалел полной бутылки”, — прокомментировала Нора это
событие, когда я ей о нем рассказала.
Виски какой марки? Если не путать такие детали, публика
всему поверит.
“Старый Бушмилс”? Может, и “Старый Бушмилс”. Бедняга
Ирландец. Попал в небесную винокурню много лет назад.
В круговороте толпы в вестибюле красота соперничала с
известностью. На верхних площадках лестницы разместились наряженные лютнисты, непременно присутствующие
на банкетах отца; оттуда на входящих лилась старинная музыка. Но, к нашей радости, наверх вела еще одна, вычурно изогнутая, подобно Мэй Уэст, лестница.
— Где Каталка? Куда этот парень ее засунул?
— Понятия не имею.
Предоставив Каталку судьбе, мы сдали меха и рука об руку
исполнили еще одно голливудское восхождение по ступеням,
хотя, увидев в верхнем пролете свое отражение в большой золотой раме, я испытала привычный шок — две забавные старушенции, на каждой по полкило косметики, наряды уже лет
как шестьдесят не по возрасту: звездочки на чулках и обтягивающие зады крошечные юбчонки. Пародии. Нора взглянула
на отражение в тот же момент, что и я, и тоже замялась.
— Ойёй, Дор, — сказала она, — похоже, мы действительно
переборщили.
Но делать было нечего, разве что посмеяться над собой,
и, ободренные поддержкой друг друга, мы браво потопали в
танцевальную залу. Тамто мы могли еще коечто показать, хотелось им этого или нет.
Дада, этот дом мог похвастаться танцевальной залой, и
надо было ее видеть. Фасад нависал прямо над парком, на другом конце находились высокие окна. Потолок с лепниной в
виде акантовых венков, ананасов, арф, пальмовых ветвей, виноградных гроздьев и снующих ангелочков поддерживали колонны из красного мрамора с золотыми капителями.

[117]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Сердце мое замерло, я опять была семнадцатилетней девочкой, с трепетом достающей из сумочки пудреницу, — потому что всюду была сирень, сирень. В вазах, кувшинах, подвешенных на стенах сосудах. Лейтмотивом вечера выбрали
белую сирень. Изза ее запаха я была как в тумане все время,
пока мы продвигались в длинной очереди к нише, где на подобии трона восседал наш отец.
В отличие от большинства присутствующих он был одет
не во фрак, не в смокинг, а в величественный, тяжелый от
обилия вышивки лиловый кафтан. Я подумала: может, у него
колостомия? Но кафтан красиво оттенял его длинные седые
волосы, все еще густые и тяжелые. Пальцы украшали кольца,
как у короля или папы, на шее висел большой золотой медальон. Он выглядел величаво и одновременно празднично.
Сердце мое встрепенулось и забилось чаще.
Терпеливо ожидая очереди поздравить его с днем рожденья, мы оказались зажаты между театральным рыцарем и телевизионным диктором, продолжающими трепаться поверх
наших голов; они нас порядком достали, но на этот раз мы решили смириться со старушечьей неприметностью; хоть мы и
были, не забывайте, расфуфырены, как дешевый окорок на
Рождество, но возраст и пол все равно стирали нас из поля
зрения окружающих — так вот, на этот раз, юбилея ради, мы
решили не устраивать сцен, хотя обычно, если нас не замечают, мы бурно протестуем. Пару раз мне удалось ухватить протанцовывавшее мимо шампанское; нервы у меня, уверяю вас,
были взвинчены.
Глазами я искала Каталку, но ее нигде не было. Я начала
было за нее беспокоиться, но вскоре пришлось беспокоиться
о себе, точнее, о вместимости моего мочевого пузыря, потому что театральный рыцарь целовал Мельхиорову руку раз,
другой, третий — в камере каждый раз чтото не срабатывало,
казалось, что вечер пустили по кругу. Вспомнив, как во время
нашей первой встречи я описалась от волнения, пришлось
пожалеть о втором бокале шампанского.
Облаченная в слишком заумный для ее возраста наряд от
Вивьен Вествуд, третья леди Хазард пристально смотрела по
сторонам, и хотя ее отягощенная брильянтами рука покровительственно лежала на его плече, глаза непрестанно рыскали
по заполненной людьми зале, в которой запах дорогих духов
и одеколона смешивался с ароматом сирени, горящих свечей
и пробивающимся с нижнего этажа запахом изысканных
блюд. Госпожа Масленка улыбалась так широко, что кройка и
шитье на ее лице грозили распуститься по швам, но все равно
было видно, что ей не до веселья.

[118]
ИЛ 8/2020

Ну еще бы! Она выискивала Тристрама.
Которого нигде не было.
Какоето время я размышляла, не появится ли таинственный член Общества Иисусова — отец Гарет Хазард, и, если
появится, будет ли он в церковном облачении? Мне было до
смерти любопытно встретить отца Гарета; я ни разу его не видела и, будучи неофициальным летописцем семейства Хазардов, много бы дала за такую возможность, потому что первое
появление в нашей семье индивидуума, избравшего безбрачие — так сказать, невоюющей стороны, — принимая во внимание всю историю отцовств, казалось посвоему логичным.
— Душистый Горошек! — воскликнул отец. — И Горчичное
Зерно!
Он обхватил каждую из нас рукой; леди Масленка продолжала стоять с кожаной, не меняющейся при смене посетителей улыбкой — ее мысли явно витали далеко. Она не отличила бы нас от первого встречного, но мы ее отлично помнили
по проведенным в особняке Линде воскресеньям, когда она в
лоскутном платье с узким лифом и широкой юбкой льстиво
хихикала над какойнибудь колкостью Саскии. Мельхиор тем
временем обнял нас так крепко, как только мог, не поднимаясь с места. Потом закрыл глаза и втянул ноздрями воздух.
— Милые мои, сделайте одолжение, подскажите мне... которая из вас душится “Шалимар”, а которая — “Мицуко”?
Эта улыбка! Черт побери, мы опять влюбились в него, как
в тот августовский выходной многомного лет назад, когда
он, молодой, трусливый и глупый, впервые разбил наши
сердца. Но по всему было видно, что нынче он не таков. И мы
потеряли голову. Нам не нужны были слова, они были бы
лишними. Его улыбка. Нора заревела в три ручья, и он, протянув свою старческую, в прожилках и коричневых пятнах,
руку, неуверенным, робким, щемящим сердце движением дотронулся до ее щеки.
— Не надо плакать, — сказал он. — Ведь сегодня — наш день
рожденья.
Ну вот. Тут и я не выдержала.
— Папа, — сказала Нора, и я повторила: “Папа”.
Он еще раз обнял нас:
— Мои милые девочки.
Не знаю, почему он переменился. Может быть... Может, когда он увидел во время шоу бедную, растерянную Тиффи, он
впервые за много десятков лет вспомнил красавицу Китти. Может быть. Голову он держал к камерам под таким углом, чтобы
не было заметно двойного подбородка — ничего не попишешь,
это у него было в крови. И то, что за его покаянием по телеви-

[119]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

зору следило полАнглии, не означало, что он кривил душой.
Он обнимал нас снова и снова, за все потерянные годы. Одной
прекрасной, наполненной запахом белой сирени ночью, когда
мне было семнадцать, он пригласил меня на танец, и сейчас,
завершая круг, по правилам ему нужно было протянуть руку
Норе, но сзади, напоминая о своем присутствии, нас толкал в
спину диктор телевидения, поэтому мы только сказали:
— Еще увидимся, папа, — и отошли в сторону.
Ухватив, чтобы прийти в себя, еще по одному бокалу, мы
спрятались за колонной. Наши лица сами собой расплылись
в широчайших, как у Чеширского кота, улыбках. Он не сказал
ничего особенного. Ничего особенного не случилось. Просто мы получили толику любви.
Мимо проплывал поднос с курицей, Нора ухватила ножку.
— Могу сейчас целого слона проглотить.
Откусила:
— Объеденье.
К ней возвращалась невозмутимость. Между передними
зубами застрял листик приправы; она подцепила его ногтем и
внимательно рассмотрела.
— Розмарин, — определила она, — “За столом в Тоскане”,
Бибиси, первый канал, полдевятого вечера, пятница. Банкет — дело рук Саскии.
Она бросила недоеденную ножку в пепельницу.
— У тебя тушь размазалась — просто жуть, — сказала я.
Самой мне до смерти хотелось писать, так что мы направились в женский туалет и там обнаружили леди А., припаркованную рядом с биде, все еще закутанную в шаль и опять,
словно по мановению злой колдуньи, превратившуюся в Каталку; она дрожала мелкой дрожью, а Старая Няня в костюме
няньки Джульетты пыталась успокоить ее уговорами. Старую
Няню засунули в туалет, видимо, приводить в чувство хлебнувших лишку гостей.
— Как я могу показаться ему на глаза, — говорила леди А., —
после того, что я сделала. Я любила его, но предала.
— Тебе надо подкрепиться, — сказала Нора. Старая Няня
поджала было губы, но когда Нора вытащила из золоченой сумочки бутылку с джином, она тоже пропустила стаканчик за
компанию, и втроем мы наконецто вытащили Каталку в бальную залу; однако каждый раз, завидев сквозь расступавшуюся
толпу Мельхиора, она начинала трястись так, что того и гляди
рассыплется в прах; поэтому мы закатили ее за обнаженную
статую работы Кановы, где она пристроилась и, собравшись с
силами после дополнительной порции подкрепляющего, приготовилась наблюдать, что случится дальше.

[120]
ИЛ 8/2020

А дальше случилась Дейзи Дак.
Раздался причудливый звук барочных труб. Ейбогу, не шучу.
А это был настоящий королевский выход. Тутутутууу! Заиграли трубы. За ними лютнисты, нещадно фальшивя, исполнили непривычную для них мелодию “Хелло, Долли!” — и под
гром аплодисментов появилась она сама. Публика взгромоздилась на стулья. Нужно признать, выглядела она на миллион
долларов, хоть и изрядно потертыми бумажками. Как и раньше — кроха, метр без кепки, она могла служить отличной рекламой замещающей гормональной терапии, на коже — ни морщинки, хотя, с другой стороны, акулья кожа не стареет, верно
же? Вслед за ее колышущимся, изящно облегающим фигуру белым сатиновым платьем плелась крошечная, почти невидимая
за букетом из ста алых роз фигурка. Должно быть, это ее альфонс, подумала я; он выглядел так, будто его прихватили в самую последнюю минуту. Но такой альфонс был совсем не в моем вкусе — крошечный мужичонка в итальянской серой
шелковой рубашке — из тех, что блестят в темноте, — с нелепыми белокурыми прядями и лицом, как у ребенкастаричка. Будем надеяться, что он не лишен скрытых талантов.
Старая добрая Дейзи. Я с первого взгляда поняла, что она
сильно под мухой.
Выйдя на середину залы, она остановилась. Затем приветственным жестом подняла руки над головой и, озарив зал несокрушимой белозубой улыбкой, обратила ее на Мельхиора.
“Хелло, Долли”, слава богу, наконецто закончилась. Гром аплодисментов.
Мельхиор умудрился подняться на ноги, пошатываясь,
спустился с возвышения и жестом публичного примирения после долгих лет обнял ее, как до этого нас; только с ней они
дольше приноравливались, чей профиль займет перед камерами более выгодную позицию; в конце концов Дейзи — хоть и
под хмельком, но в здравом уме и твердой памяти — взяла верх.
Милая старина Дейзи. Пока их снимали, она заметила нас и
бросила его, недообнимав. Вслед ей вопили журналисты: почему она целуется с этими убого выряженными полоумными старушонками? Когдато давнымдавно мы были моложе ее, но
она хорошо сохранилась, да и не нищенствовала, само собой.
Несчастный альфонс поплелся было за ней, потом пошел
обратно, с потерянным видом держа в руках букет роз, пока
Мельхиор, сжалившись, не поманил его и не освободил от ноши, непринужденным жестом передав цветы госпоже Масленке, которая, подпрыгнув от неожиданности, сунула их все
еще стоящему поблизости диктору телевидения, а тот всучил
их какомуто потному трагику в кошачьем костюме ЖанПоля

1. В ночь на 5 ноября в память о провале “Порохового заговора” 1605 г.
устраивают фейерверк и сжигают чучело Гая Фокса, одного из заговорщиковкатоликов, собиравшихся взорвать Парламент.

[121]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Готье, и букет начал переходить из рук в руки, как в игре “передай другому”, пока, наконец, горничная не забрала его и не
отнесла в женскую уборную, где, не найдя вазы достаточно
большого размера, как всегда сообразительная Старая Няня
засунула его до окончания банкета в унитаз.
Разглядев под покровом Каталку, Дейзи взвизгнула от радости, но им некогда было наверстывать упущенное, потому
что, покинув нас, журналисты с топотом помчались к двери;
взглянув на нее, замершая, как терьер в стойке, Масленка начала поскуливать и дрожать мелкой дрожью — наконецто
прибыл ее блудный сын!
Разве ктото мог помыслить, что Тристрам проявит верх
неучтивости, не появившись на столетнем юбилее своего отца, даже если в этот самый день он потерял любимую и собственного ребенка? Ну разве это не благородно? Как же, благородно до опупения. По моему мнению, единственный
остававшийся у молодчика Тристрама достойный выход —
это харакири. Но шоу должно продолжаться, верно же?
На Тристраме лица не было. Он был, как и полагается, в
вечернем прикиде, но весь зеленый, как будто его весь день
рвало; подпираемый с обеих сторон своими тетушками, он
нетвердо держался на ногах. С милыми майскими крошками
мы не разговаривали с того злосчастного двадцать первого
дня рожденья, только встречали их несколько раз в универмагах. Леди А. застонала и вцепилась в ручки кресла.
— Тише! — зашипели мы.
Затолкав в рот комок вуали, она заглушила стон. Дейзи вытащила из сумочки серебряную фляжку и предложила ей глоток; сжимая зубами шифон, леди А. отрицательно замотала
головой. Глядя на них, я порадовалась, что время лечит раны.
Но нельзя сказать, что время лечит абсолютно все; при виде огненно полыхающих, уложенных пофранцузски рыжих
волос Саскии и ее гибкой фигурки, облаченной в какуюто
тряпку от Джейн Мюр цвета замазки, у меня в душе, как всегда,
всколыхнулось гадкое чувство. Что до Имоген, то она сама себя перещеголяла. Водрузила на голову аквариум с рыбкой.
Ейбогу. С настоящей живой рыбкой. Вспышки защелкали и
засверкали, как в Ночь Гая Фокса1. Имоген, кивая, кланяясь,
улыбаясь и радуясь всеобщему вниманию, поворачивалась в
разные стороны, а золотая рыбка билась о стенки аквариума

[122]
ИЛ 8/2020

с угрозой для собственной жизни. Я усиленно пыталась сообразить, при чем тут рыбка, пока до меня не дошло: “Карп Золотинка” — ее детская программа. Она приперлась на торжество
ради саморекламы. На ней было бронзовое, отделанное чешуей одеяние, и отца она приветствовала подходящим для ее героини образом — немо открывая и закрывая рот; но ее появление в костюме и рыбье поздравление пришлось весьма кстати,
оно разрядило обстановку и подняло дух.
После того, как девочки — девочки, как же, ах, где мои
шесть десятков, бабушка, покажи бесплатный проездной, — после того, как они расцеловали отца в щеки, каждая со своей
стороны, он опять прослезился. Они отошли, оставив Тристрама одного. Именно этого момента и дожидались папарацци — когда он, спрятав лицо у Мельхиора в коленях, упал к его
ногам. Плечи его тряслись. Сквозь лютневое бренчание прорывались звуки рыдания. Операторы рванулись вперед, пытаясь снять план покрупнее.
Мать, склонившись, обняла его. Мельхиор гладил его по
голове. Старый Мельхиор неуклюже попытался отогнать камеры, избавиться от них, чтобы они с женой могли побыть
хоть минутку наедине — без присутствия бок о бок с ними
всей страны — с чадами и домочадцами, но слишком поздно
было об этом молить, верно? Улыбайся на людях, плачь на
людях, живи и умирай на людях. На их лицах появилась не
свойственная актерскому облику неподдельная мука. Сегодня
они будут героями новостей. Нет ничего хуже, чем смотреть
на страдания собственных детей.
Но, вспомнив лицо Бренды нынче утром, я припомнила
муки и похуже и поняла, что с удовольствием придушила бы
Тристрама Хазарда собственными руками.
А шоу все продолжалось.
Ни на миг не потерявшая контроля над ситуацией Саския — это чудо природы в мире млекопитающих, холоднокровная корова, — сделала знак бровями, и вновь зазвучали
барочные трубы.
И появился торт.
Можно было и раньше догадаться, что торт испечет Саския. Это был ее шедевр. Необъятный торт в форме — ейбогу
не вру — театра “Глобус”. Круглый, разделенный на ярусы, крыша выложена шоколадной черепицей. Он был таким большим,
что по периметру крыши легко уместилась сотня ярко горящих свечей; когда это строение вплыло на специальных носилках, подпираемых плечами дюжины маленьких пажей, раздался гром аплодисментов; к ним, перебросив альфонсу сумку и
фляжку, энергично подключилась и Дейзи; но леди А. очень

[123]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

тихо и незаметно для окружающих, всхлипывала под вуалью,
да и мы сами вовсе не собирались аплодировать.
Паж передал Саскии меч наподобие фехтовального. Вспомнив другой день рожденья, другой торт и неожиданный взрыв
буйной ярости, мы с Норой невольно задержали дыхание —
но, видимо, по хорошо отрепетированной программе она передала меч эфесом вперед Мельхиору, а тот — тертый калач! —
легонько отпихнул Тристрама ногой в сторону и, пошатываясь, поднялся.
Все стихло; раздалась барабанная дробь.
Продолжавшая, позабыв обо всем, гладить Тристрама по
руке, госпожа Масленка несколько запоздало подала свою реплику.
— Поздравляю тебя со столетием, дорогой! — при этом ее
улыбка говорила, что в этом торте если и есть масло, то только прогорклое. Вот вам еще одна опытная актриса.
Отец занес меч. С болью в сердце я заметила, с каким трудом ему это удалось. Он занес меч и...
И...
Хотелось бы продолжить, что в этот торжественный момент под барабанную дробь в пламени свечей и при общем
молчании торт неожиданно взорвался или треснул и из него
показались... но не буду врать, ничего такого не случилось.
Вместо этого случилось следующее: барабанная дробь,
пламя свечей, общее молчание, занесенный над тортом нож;
но, прежде чем он успел опуститься, раздался чудовищный
стук в парадную дверь. ЧУДОВИЩНЫЙ. От этого стука покачнулись, забрызгав воском шоколадную черепицу, свечи на
торте; затрепетали осыпавшиеся дождем ветки сирени; даже
паркет задрожал, готовый, казалось, податься под ногами.
По комнате пробежал трепет. Происходило чтото не предусмотренное сценарием.
В открытую дверь влетел ветер. Все тот же буйный, ворошивший утром листья и усталые члены Доры Шанс ветер ворвался, ревя и прыгая по ступеням, в бальную залу, задирая
юбки взвизгнувших женщин, почти задувая пламя свечей и в
следующее же мгновенье возвращая их вновь к жизни, теребя
из стороны в сторону и чуть не унеся совсем вуаль леди А., — но
она зажала ее зубами. С ветром прилетел подобный легким раскатам грома смех, и все обернулись посмотреть, что же это за
гость такой, прибывающий с таким опозданием и с таким шквалом веселья.
Кто же еще это мог быть?
Помните старую песню, что они пели с Ирландцем:
“Майкл Финнеган в Дублине жил...”, когда покойник оживал

[124]
ИЛ 8/2020

и на поминках выпрыгивал из гроба? Последний куплет заканчивался так:
— Меня, чтоб вас всех, — пел Перигрин, — и смерть не берет!
Размером с верфь, нет, больше, с многоэтажный дом, в
куртке, очень похожей на ту поцарапанную, потертую летную
куртку, в которой мы, еще не научившись писать в горшок,
увидали его в первый раз, улыбка до ушей, рыжие, как паприка, волосы — ни одного седого, годы его не берут.
Он мог бы позвонить из аэропорта, сказать, что едет, верно? Да и в Бразилии наверняка есть телефоны, в нашто век.
Но, сообщив заранее, он испортил бы сюрприз. Как всегда, Перигрину удалось перещеголять брата.
Не забывайте, наш дядя Перигрин сегодня тоже праздновал свой столетний юбилей.
Я ведь чувствовала, что сегодня может произойти что угодно.
Влетевший с Перри ветер принес с собой сотни и сотни бабочек: красных, желтых, коричневых и янтарных, таинственно
черных и лиловых, крошечных изумрудных, гигантских, порхающих в переливах голубого и песочного; все они кружились
по комнате, опускаясь то на обнаженное женское плечо, то на
чьюнибудь лысину. Парочка красавиц обосновалась в наших с
Норой прическах.
Побледнев как мел, Мельхиор уронил меч и опять тяжело
опустился на трон; камеры на какоето время прекратили
съемку, будто Перигрин превозмог не только Мельхиора, но
и здравый смысл. Неразрезанный торт нерешительно покачивался перед Мельхиором, поддерживаемый дюжиной рук
и ног, не зная, что делать дальше, а окружающие вопрошали
друг друга, потому что не осталось никого, кто бы помнил
Перри, только она да я, да он, да они, и, возможно, Мельхиор
даже решил, что перед ним — призрак.
Весьма упитанный призрак, однако. Можно сказать, грузноватый. Канделябр продолжал дрожать, опадали цветки сирени. От приближения Перигрина торт опасно накренился
на одну сторону. Перигрин весь был покрыт бабочками.
Очень, очень бережно отделил он алую красавицу с шестидюймовым размахом невесомых крыльев и протянул трепещущее подношение Мельхиору.
— В честь каждой из наших дочерей, — сказал он, — я назвал по бабочке. А эту я назвал в честь тебя, чертов хрен.
В его голосе безошибочно угадывалась мужская приязнь.
Смягчила ли их сердца долгая разлука? А может, они всегда любили и ненавидели один другого одновременно? В любом случае, было отрадно, что они счастливы видеть друг друга. Мельхиор посмотрел на невозможно прекрасных, невероятных

[125]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

бабочек, потом взглянул на брата и улыбнулся. А потом пришел
служитель зоопарка с большим сачком, поймал всех порхающих красавиц и унес их в теплое, уютное пристанище, потому
что Перигрин беспокоился об их благополучии. Несмотря на
кутерьму и переполох, мы протиснулись к нему за поцелуями.
— Флорадора! Ты совсем не изменилась!
Я хотела возразить, указать на морщинки вокруг глаз, седые волосы и трясущиеся поджилки, но по его глазам поняла,
что он не льстит, что его любовь к нам не замечает перемен,
что для него мы всегда будем теми же девочками, которыми,
хоть и упрятанные временем в костлявые, изношенные тела,
мы продолжаем оставаться; несмотря на распутство, он умел
хранить верность и что любил, то не менял, и не замечал перемен в любимых. И тут я задумалась — может, я тоже такая
же? Может, глядя на Перри, я видела любимую душу, а не его
бренную плоть? И, может быть, в действительности, за гранью круга моих желаний, его телесная оболочка находится в
таком же плачевном состоянии, как и у его племянниц?
Саския неприветливо отстранилась. Имоген пыталась ускользнуть, но ей помешало сооружение на голове, поэтому он
заграбастал ее и так сжал в объятьях, что золотая рыбка выскочила из аквариума, и, пытаясь ухватить ее, скользкую как
мыло, прыгающую по всей танцевальной площадке, она долгое время ползала в луже на четвереньках. Растерявшись от
обилия сюжетов — горя, радости, негодования, а тут еще и
эта погоня, — операторы не знали, куда наводить камеры, а
толпа переговаривалась и бестолково путалась под ногами,
пока Перигрину не бросилась вдруг в глаза спрятанная за колонну, плотно закутанная фигура, при виде которой он застыл, сжимая в кулаке бьющуюся рыбешку.
— Неужели... — пробормотал он.
Все глаза обратились на невидимую, сжимающую и разжимающую пальцы на ручках кресла леди А. Будто стараясь исчезнуть со сцены за кулисы, где никто не мог бы ее увидеть,
она подалась назад, но уперлась в стену — дальше бежать было некуда.
Мельхиор почувствовал, что чтото происходит; тяжело
опираясь на Масленку, он вытянул шею и уловил момент, когда Перигрин сдернул вуаль. На какоето время все замерли,
сбитые с толку. Посерев от изнеможения, с озадаченным выражением лица Мельхиор опять опустился на свой трон, но
ситуация только лишь начинала оживляться. Думаю, до него
так и не дошло, кто эта дама в креслекаталке. Слышно было,
как Масленка вопрошает: “Кто это? Это еще кто?” Но Саския
и Имоген в ужасе попятились назад. И поделом.

[126]
ИЛ 8/2020

Перри мягко произнес:
— Здравствуй, ясноглазка.
Леди А. ответила:
— Ах! Это вы, Перигрин! — и глаза ее залучились.
Он повернул ее лицом к толпе.
— Дамы и господа, — произнес он, — леди Аталанта Хазард.
Самая красивая женщина своего времени.
И вдруг она опять преобразилась в прежнюю себя, только
теперь, по моему мнению, белые кудри делали ее еще больше
похожей на овечку; однако овцы, видимо, неотразимы; все ахнули. Перри зааплодировал, и все подхватили. Словно опять
желая спрятаться, она ухватилась за вуаль, но было видно,
что она довольна. Мельхиор подпрыгнул:
— Атти!
В зале теперь собрались все три леди Хазард, и мне подумалось: может быть, и дух нашей матери витает гденибудь поблизости в дымном облаке над тортом, который, по причине
усталости державших его рук, уже начал колыхаться из стороны в сторону.
— Я коечто привез вам, вот, в сундуке, — объявил Перигрин Мельхиору, — нука, посветите нам, пожалуйста, ради такого случая.
Перри, наверное, сунул музыкантам денег, потому что
опять раздались фанфары барочных труб, и в залу вошли с
полдюжины малорослых темнокожих мужчин в перьях и набедренных повязках — очевидно, бразильские друзья Перри;
они внесли сундук, покрытый наклейками исчезнувших уже
отелей, закрытых пароходных компаний, разобранных железных дорог. Втащили его на середину залы и опустили на
паркет. Поплевав на руки, Перри быстробыстро потер ладони, шагнул вперед, и я вдруг подумала: сейчас он покажет фокус, потому что он напустил на себя манеру, которой я уже сто
лет не видела, — чародея и фокусника.
— Дамы и господа, как вы видите, у меня в рукавах ничего
нет.
Походка у него была упругая. Сто лет? Да бросьте!
— Он продал душу, — прошептала Нора.
Он обратился к Мельхиору. Поклонился так низко, как позволяло ему его пузо.
— Мельхиор, мой дорогой брат, — произнес он, — я дарю
тебе... будущее семейства Хазард.
Он поднял крышку сундука.
— Если только, — добавил он, — она согласится иметь с вами дело.
Словно по наитию, мы догадались, о ком идет речь.

[127]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Из сундука свежая как огурчик, выскочила Тиффи; выскочила как ни в чем не бывало, только глаза у нее уже были не как
у голубки — умирающей ли, живой ли, — а просто она выглядела поздоровевшей и душой и телом, даже, пожалуй, чересчур.
И одежду она поменяла; на ней был комбинезон и огромные
ботинки “Док Мартинс”, но она попрежнему была такая милая, что глаз не оторвать. Наша Тифф, свет очей наших.
Мы плакали и смеялись одновременно. На наших дурацких каблуках мы проскользили по невозможно гладкому полу
и обхватили ее, словно на всю оставшуюся жизнь, а барочные
трубы все трубили и трубили, так что я даже начала думать:
может, мы все умерли и попали в рай. Но первое потрясение
прошло, а мы все оставались, где были.
Нужно отдать должное реакции Тристрама, он в мгновение ока очутился перед ней на коленях, одновременно рыдая
и смеясь или отлично имитируя то и другое.
— Я люблю тебя, Тиффани, — произнес он, — прости меня.
Она смотрела на него, словно глубоко погрузившись в раздумья — что само по себе меня обрадовало, потому что до этого особой склонности к размышлениям за ней не замечалось.
Видимо, подцепив гдето — хотя, к счастью, не на дне реки —
жуткий насморк, она вытерла нос тыльной стороной ладони.
— Держи карман шире, — сказала она наконец.
Как громом пораженный, Тристрам уселся на пятки.
— Но, Тиффани, я женюсь на тебе!
— Никогда, подонок, — объявила она перед всеми присутствующими.
Я так гордилась ей в ту минуту!
— После того, что ты мне сделал на виду у всех — ни за что.
Я не вышла бы за тебя, будь ты даже последним мужчиной на
белом свете. Женись лучше на своей тете.
Весьма ощутимый удар. Саския побелела и уронила бокал.
Бедняга Мельхиор, конечно, был в полном недоумении, последний выпад до него, понятно, не дошел, но у него сердце
разрывалось от угнетающей картины отказа его сыну.
— Милочка моя, — проворковал он густым, богатым, отменной выдержки и марки голосом, — пожалейте его, пожалейте вашего будущего ребенка.
Мне было жаль Мельхиора: нелегко получить и тут же лишиться внука, даже еще не родившегося. Он выглядел так
жалко — да и, в конце концов, это был его день рожденья —
что Тифф, может, и дрогнула бы, но Тристрам сам все испортил. Он закатил невероятную истерику.
— Мой ребенок! Что будет с моим ребенком! — он рвал на
себе волосы и скрежетал зубами.

[128]
ИЛ 8/2020

— Возьми себя в руки и будь мужчиной или хотя бы попытайся, — резко сказала Тиффани. — Не выйдет из тебя отца.
Быть отцом — это, знаешь ли, побольше, чем засадить комунибудь между делом.
Мы сжали ей руки, и она ответила нам тем же. Со временем, подумала я, мы научим малыша чечетке и балету. В дверь
опять заколотили.
— Это мои папа и мама приехали, — уверенно объявила она.
Впустить новоприбывших было некому, потому что к этому
времени вся прислуга собралась в зале, завороженная развертывающимся на глазах реалитишоу; однако оглушительный
треск возвестил присутствующим, что для профессионального
боксера полутяжелого веса запертая входная дверь проблем не
представляет. На прощание Тифф объявила:
— Если твой папаша и мама захотят взглянуть на ребеночка, когда он родится, всегда пожалуйста, но ты, Тристрам, не
смей соваться, пока молоко на губах не обсохнет.
Он был так поражен, что не смог подняться с колен; Бренда и Лерой обошли его кругом и под обстрелом фотовспышек, обняли дочку. Опять заиграли лютни, “Господь чегото
там” и тому подобное, — думаю, Перри сунул им пару бумажек.
Всё, как в старые времена: свет, музыка, мотор. Под неуверенные аплодисменты Тифф.
Перри сказал, что прошлой ночью по дороге из аэропорта он случайно наткнулся на блуждающую по улицам Тиффи, — чуть не сбил ее своей машиной.
— Ну, и я взял ее с собой в гостиницу, “Тревелерз клаб”.
— Ох, Перигрин! — воскликнула я, пораженная ужасной
мыслью. — Надеюсь, ты не...
— Естественно, нет, за кого ты меня принимаешь, — обиделся он. — Что за подозрение! Дураку было видно, что барышня попала в беду.
Тристрам рыдал на плече у Саскии. По лицу его матушки
было видно, что она Саскию тоже терпеть не может, хотя они
и были лучшими подругами в КаАДилиди бог знает в каком
году. И смотрите — эта подлая Саския нынче пытается пролезть на ведущую роль в ее главной сцене с собственным сыном. Воспылав невостребованной материнской любовью,
Масленка отхватила кусок от торта, опустившегося к тому
времени от усталости на пол, вытащила из него догоревший
дотла огарок и сунула тортик в руки сыну.
— Съешь хоть чтонибудь, милый, — сказала она. — Хоть кусочек, на тебе лица нет.
Раздался пронзительный визг, крошки разлетелись по сторонам, потому что Саския, выхватив торт у Тристрама чуть ли

[129]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

не изо рта, забилась в судорогах на руках у сестры, которая снова, беззвучно открывая и закрывая рот, начала знаменитую рыбью пантомиму — о! о! о! Перри в мгновение ока схватил аквариум Имоген и выплеснул воду на Саскию, остановив, таким
образом, истерику и вызвав взамен пляску святого Витта, пока
она пыталась вытрясти из выреза платья золотую рыбку.
Тутто она и призналась, что действительно подсыпала
коечто в испеченный своими руками на отцовский день рожденья торт, но я так и не выяснила, заболел бы он от него только слегка, или серьезно, или бы совсем умер, потому что тут такое началось — вспышки, камеры, стенания бедного старика,
обвинения жены, возгласы сына, и все кому не лень поливали
друг друга словесным поносом. Даже Перри выглядел удрученно, будто в чемто провинился и теперь впервые, может быть,
за столетие чувствовал угрызения совести. Когда Саския, обращаясь к Мельхиору, завопила: “Ты нас никогда не любил!” —
Перри и леди А. виновато придвинулись друг к другу.
Настало время Саскии поумнеть. Не сумев удержаться, я
выпалила:
— Не волнуйся, золотце, он — не твой отец!
Что если бы Горацио шепнул такое Гамлету в первой сцене первого акта? А представьте, как это подействовало бы на
Корделию. С другой стороны, не кажется ли вам, что последние комедии изрядно помрачнели бы, окажись, что и Марина, и особенно Пердита, вовсе не дочери...
Комедия — это трагедия, происходящая с другими.
Я тут же пожалела, что не прикусила вовремя язык и не оставила мир в блаженном неведении, потому что, как только до
всех дошло, что я сказала, секундное оцепенение сменилось
жутким гвалтом, стремительно переросшим в настоящий ад.
Набросившись на Перигрина с кулаками, Саския осыпала его
градом ударов, а леди А., с жалобным криком пыталась втиснуться между ними, насколько ей позволяли колеса. Имоген,
слава богу, уже без аквариума, бегала за леди А. и выспрашивала у нее подробности, истерически хихикая самым идиотским
образом. А Нора и Дейзи Утка тем временем, несомненно, порядком освежившись из портативной фляжки, уцепились друг
за друга и, стыдно сказать, ржали как лошади.
Мельхиор устремил на леди А. укоризненный — “как ты
могла” — взгляд страдающего любовника, и тут она в своем
кресле взвилась на дыбы: ну и ясноглазка, скорее Медуза. В
одной тираде выдала ему все. Вот это зрелище. Все, кому удалось, устроились на расставленных вокруг маленьких золоченых стульях; остальные, рискуя испортить вечерние платья и
костюмы, примостились на полу и, превратившись в послуш-

[130]
ИЛ 8/2020

ную публику, притихли как мыши, трепеща в напряженные
моменты, ахая от поразительных разоблачений, а иногда колыхаясь в припадке с трудом сдерживаемого веселья; и только стоящие у стен официанты, будучи профессионалами, к
тому же не вовлеченными в сюжет, наблюдали за спектаклем
отстраненным критическим взглядом.
— И разве это не кровь Хазардов? — звучным, полным голосом воскликнула она.
Мы никогда раньше не слышали у нее такого голоса:
— Кровь Хазардов! Драгоценная, неповторимая кровь Хазардов, заставляющая родителей забывать свое потомство, а
дочерей — восставать на родную мать!
Мельхиор закашлялся, чтото залопотал, заерзал на своем
троне; негодование копилось в ней все эти годы, и — раз, раз,
не в бровь, а в глаз! — все накипевшее с шумом выплеснулось
наружу. Перри зажал Саскию в полунельсон, и она заткнулась, буравя леди А. вылупленными, размером с блюдце глазами; она никогда не предполагала, что ее мать способна на такую страсть, да, честно говоря, и я тоже.
— Бросил меня дома с пустым чревом, которое у тебя,
Мельхиор, не получалось наполнить!
Волна смятения.
— Ты не мог наполнить мое чрево, Мельхиор, несмотря на
свои предыдущие похождения, несмотря на совращение несчастной девочки, которую ты бросил, оставил умирать однуодинешеньку, а потом, довершая предательство, отказался
от ее дочерей, — она указала рукой на нас, и Нора тут же изобразила на лице непроницаемое выражение, потому что по
толпе опять пробежал ропот, и все лица, как во время теннисного матча в Уимблдоне, обернулись в нашу сторону.
“Может, раскланяться?” — подумалось мне.
— Да, да! Ты так и не признал своих дочерей, будто кровь
Хазардов, смешавшись с кровью горничной, потеряла все
свои достоинства.
Он сделал яростный отрицательный жест.
— Это твоя кровь, кровь Хазардов, течет в жилах “прелестных майских крошек”, таких дорогих твоему сердцу даже после того, как они украли у собственной матери дом и все средства к существованию...
Вздохи, приглушенные восклицания; все глаза устремились теперь на Саскию и Имоген, которые, струхнув, пятились, пытаясь гденибудь укрыться.
— Но несмотря на то, что у тебя с ними общая кровь —
кровь Хазардов, семя Мельхиора Хазарда не имеет к “прелестным крошкам” никакого отношения!

[131]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

“Ох!”, “Ах!” раздалось вокруг. Лично мне было любопытно,
каким образом леди А., учитывая изысканность ее словаря, сумеет описать технические подробности своей супружеской измены. Указав на различие между “кровью” и жидкостью, от которой появляются дети, как она будет эту жидкость называть?
“Сперма?” “Малафья” (или “молофья” — не уверена, как правильно пишется)? “Продукт эякуляции” и “семенная жидкость”
для ее ораторского стиля казались чересчур научными. Услышав, что она употребила благопристойный компромисс “семя”, я успокоилась, хотя в голове уже не впервые промелькнула мысль о существовании серьезных языковых барьеров
между двумя ветвями семейства Хазард.
Поймите меня правильно. Мы к ней были очень привязаны. Мы с радостью предоставили ей переднюю комнату в
нижнем этаже и никогда не отказывали в куске хлеба, и я
знаю, что она это делает не нарочно, — я даже думаю, что она
изменилась бы, если бы могла. Но даже сегодня, неожиданно
взорвавшись после десятилетий униженного молчания, она
не могла удержаться от высокопарного слога.
— Не твое семя, Мельхиор, однако эти барышни, Мельхиор, получились по твоему образу и подобию! Они обокрали
меня, выбросили из собственного дома, растоптали мою любовь — точно так же, как это сделал ты, Мельхиор!
Она разрыдалась. Зашуршали сочувственно протянутые
со всех сторон носовые платки. Щеки Перигрина горели огнем, а “прекрасные майские крошки”, вцепившись друг в друга, застыли в пароксизме стыда и раскаяния. Успокоившись,
леди А. вытерла лицо скомканной Нориной шалью, высморкалась в нее и продолжила с новыми силами:
— Томимый неутолимой жаждой славы, ты забросил меня,
Мельхиор; в вечном своем состязании с покойным отцом...
Вечное состязание? Услыхав об этом впервые, я хмыкнула. Но, если разобраться, откуда мне было об этом знать? Мы
с отцом близко, так сказать, не общались.
...я осталась однаодинешенька, с пустым чревом. И тут...
Но, будучи настоящей леди, она не смогла закончить фразу, а умоляюще подняла глаза на Перигрина, который одним
прыжком оказался рядом и обнял ее за плечи; дочки тоже,
рыдая, бросились к ней и с кающимся видом примостились у
ее ног. Перигрин уперся глазами в переносицу Мельхиора:
— Эти маленькие чертовки, они — мои, Мельхиор. Прости
меня, Мельхиор. Прости нас всех.
Аплодисменты загремели и резко оборвались, как только
до публики дошло, что это не шоу. Обессиленная до предела,
хрупкая, прекрасная леди А. в изнеможении сделала глоток

[132]
ИЛ 8/2020

из предложенной Дейзи фляжки, в то время как видеокамеры
продолжали жужжать, увековечивая каждый момент для потомства. Дейзи под большим впечатлением от увиденного
громким шепотом интересовалась, кому принадлежат авторские права на этот минисериал.
Тем временем Саския и Имоген, уцепившись за юбку леди
А., целовали ее и умоляли простить и забыть — кто, мол, старое помянет... Бедный старина Перри во время последовавшего чувствительного примирения оказался не у дел, и я тоже слегка отодвинулась в сторону, погруженная в мысли о
том, что мать — всегда мать, потому что с биологическим фактом не поспоришь, а отец ведь частенько — праздник на колесах. Мельхиор тем временем сидел, горестно обхватив голову
руками, и Масленка, не зная, как его взбодрить, в отчаянии
заламывала руки.
Расправляя усталые члены, публика поднялась и начала
оживленно обсуждать сюжет; официанты в это время убрали
остатки торта. Свечи на нем догорели сами по себе, никто их
не задувал, но наши желания исполнились, и мы сидели с самым сияющим выражением.
Когда, пройдясь по творениям Пуччини, лютни опять успокоились, настало время воспоминаний. Я навострила уши;
из памяти выплывали давно забытые мелодии... — попурри из
“Что же вы хотите, Уилл?!!”. Мы мурлыкали себе под нос, пока не дошли до “Где ты, милая, блуждаешь?”; ее играли в ритме фокстрота, и Нора толкнула Мельхиора в бок.
— Эй, старина, — сказала она. — Может, потанцуем? Доставь даме удовольствие.
Она подала ему руку, и они пошли танцевать. Давнымдавно, в ночь моего семнадцатилетия, он танцевал со мной. Сегодня, в день своего столетнего юбилея, под звуки музыки того времени, когда мужчины носили шляпы, он вышел со
второй половинкой. Опять у всех слезы на глазах. Он слегка
шатался, ходули, казалось, вотвот подвернутся, но Нора отлично вела, и оба, улыбаясь, были во власти нежных чувств к
давно утерянному, но наконец найденному...
Исключенный из всех происходящих вокруг примирений, Перри между тем оставался безутешен. С убитым видом
он возник рядом со мной:
— Они попрежнему не хотят меня знать, — сообщил он. —
И я их вполне понимаю. Боже, Дора, каким я был подлецом.
Глядя на отца и Нору, я расчувствовалась.
— Нам ты никогда ничего, кроме добра, не делал, — напомнила я ему. — Нора всегда говорила, что тебе надо было жениться на бабушке.

[133]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— Что?!
— Чтобы у нас была настоящая семья.
Потрясенный, он переваривал услышанное и в конце концов громко захохотал.
Вслед за Норой вышли танцевать и другие пары. Масленка
вела все еще не пришедшего в себя до конца, но уже начавшего понемногу приобретать нормальный цвет Тристрама. Подхватив альфонса, Дейзи сама вертела его в такт музыке. Леди
А. и ее дочки были все еще слишком поглощены друг другом и
не обращали никакого внимания на танец, к тому времени увлекший почти всех присутствующих, — поэтому Перри протянул свою лапу:
— Дора, не желаешь?
— Нет, Перри, фокстротом меня не соблазнишь, — ответила я, — но, с удовольствием соблазнюсь на...
Слова выскочили раньше, чем я сообразила, что ляпнула. Я
не горжусь этим, но и не стыжусь, хотя первой мыслью было,
что Нора мне завтра утром голову оторвет. И неважно, что он
приходился мне дядей по отцу. И не думайте, что я не понимала, как помимо всего прочего мое заявление льет бальзам на
его израненное мужское самолюбие, но я сказала это вовсе не
потому, что хотела его подбодрить. И уж совсем не потому, что
хотела свести счеты с Саскией. Нет. Просто вокруг играла та
самая музыка, струился лунный свет и пахло сиренью. У меня
такого настроения не было уже лет двадцать. Все танцевали и
поэтому никто не заметил, как мы ускользнули.
Свежий ветер, весь день трудившийся над тем, чтобы расшевелить нас, к вечеру стих и лишь легким шелестом долетал
из парка, принося с собой весенний запах влажной земли и
парусами вдувая белые льняные занавески в парадной спальне. Было довольно прохладно, и я поежилась. Перри подошел закрыть окно и замер. “Послушайка, львы!” Вдали, в зоопарке за качающимися верхушками деревьев, что было мочи
ревели львы.
Комната была абсолютно белой, стены — как в операционной, вместо кресла — кожаный белый круг на металлической
палке, голый деревянный пол и странная, лечебнопрофилактического вида кровать со стальной рамой. Работа какогото
нанятого Масленкой дизайнера с прической ежиком и серьгой в ухе. Брошенные на кровать несколько принадлежащих
гостям пальто портили все впечатление — здесь ни лоскутка
нельзя было держать на видном месте. В моей коллекции материалов о семействе была статья об этой комнате из “Мира
интерьеров”, и, что странно, несмотря на торжество лаконизма и сдержанности, у комнаты был тот же самый несураз-

[134]
ИЛ 8/2020

ный вид, что и у давно сгоревшей спальни в Линдекорте —
она, как и вся жизнь Мельхиора, предназначалась главным
образом для обозрения публики. Однако нынче все грязные
фамильные тайны повылезали наконецто из своих шкафов,
и пришло время потрахаться в его постели. Мы даже не потрудились скинуть на пол пальто.
Даже в этом возрасте было понятно, почему Перигрин
всегда пользовался у женщин таким успехом.
“Сколько лет прошло, Дора?”
“Слишком много, старина!” — искренне ответила я, хотя ни
сном ни духом не помнила, чтоб я раньше с ним спала; меня поразило — неужели я могла об этом забыть? Если, конечно, я забыла и, спрашивая, он имел в виду не вообще, а в частности; но
не могла же я прямо тогда начать его расспрашивать, что да
как, верно? Я понимаю, многое можно забыть, разные имена,
лица — много воды утекло, но забыть, спала ли я с моим любимым Перри... но тут мне подумалось, может, он сам не помнит?
И тем не менее...
Не вообразите, что все эти мысли проходили у меня в голове чинно и по порядку. Куда уж там.
Первый раз не забывается. Но и последний раз я тоже никогда не забуду.
По крайней мере, думаю, что это — последний; хотя никогда не знаешь, что может подвернуться.
В его старой спине чтото скрипело, он сопел, хрипло дышал.
— Нуну, поосторожней, старина! Ты же не собираешься
ставить точку в день рожденья!
— Почему бы и нет, — взмокнув, красный от усилий отвечал он. — Совсем неплохо для столетнего любовника, а?
Обхватив его руками, которые так и не сошлись у него на
спине, я сказала:
— Я люблю тебя больше, чем любого молокососа в коротких штанишках, не отходящего от маминой юбки.
Совсем неплохо для столетнего любовника.
Совсем неплохо для столетнего.
Совсем неплохо.
Совсем...
Как потом рассказала Нора, содрогание стальной кровати
передалось укрепленной в полу прямо под ней хрустальной
люстре, и к хору перебирающих струны лютнистов, исполняющих к тому времени по желанию публики медленные мелодии, добавился легкий, вначале едва уловимый — дзынь,
дзынь, дзынь — звон маленьких стеклянных подвесок, которые задвигались из стороны в сторону, орошая плечи тан-

[135]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

цующих растаявшим воском, сначала медленно, потом все более ритмично, и, наконец, затряслись, как зад Джозефины
Бейкер...
— Ну и треск! — сказала Нора. — Прямо как литавры в оркестре. Думаешь, я не догадалась, чем ты там занимаешься?
В какойто момент, продолжала она, казалось, что от неистовой тряски кровати — не забывайте, Перри был крупным
мужчиной — хрустальная люстра не выдержит и вместе со всеми свечами и стекляшками с шумом и треском полетит вниз, а
с ней и весь роскошный потолок; рухнет весь этот блядский
дом с перемазанными малафьей (молофьей?) шикарными
платьями и фраками, отравленными тортами и любовниками,
матерями и сестрами, разлетятся вдребезги искривленные
стекла, сквозь которые наша жизнь выглядела пошлым порнографическим шоу, посыплются знамением Господним на все
головы полыхающие свечи, все — семья, друзья, телевизионщики — вываляются в пыли, сперме и пламени.
Но ничего такого не произошло. Сила смеха, увы, не всемогуща, и я хотя иногда и пытаюсь раздвинуть ее барьеры, но
не собираюсь их преступать.
Мы с Перри, конечно, не подозревали о том, что происходит внизу.
Совсем не плохо для столетнего любовника, совсем неплохо.
Но не подумайте, пожалуйста, что я прыгнула в постель с
развратным старикашкой, прибывшим час назад с моей любимой крестницей в сундуке, — все было не так. Я лежала в
объятьях рыжего молодого пилота в потертой летной куртке,
постучавшего в дверь дома 49 по Бардроуд и спасшего нас от
унынья в день, когда закончилась война, призванная стать последней войной на земле, за двадцать лет до того, как началась новая; а войны, Перри, это факт, от которого ни смехом,
ни сексом не отделаешься.
Перри, ты слышишь меня?
Не слышит.
Он был собой, молодым; а еще, пока мы занимались любовью, он превратился — в кого бы вы думали — в того голубоглазого паренька, так и не узнавшего моего имени. Потом в кровати на миг материализовался Ирландец — привет, дружище,
какой сюрприз! В воздухе пронесся аромат “Эссенции лайма
Трампера”, но на этот раз запах шел не от Перри, а от поляка
из Армии Андерса — ночь, когда меня в “Ритце” укусила блоха.
А вот и господин Пианист — слава богу, на этот раз он хорошенько прополоскал рот. Не подумайте, что во время действа
я отправилась в Царство грез — просто Перигрин сегодня был

[136]
ИЛ 8/2020

не только моим любовником, он обернулся калейдоскопом
лиц, жестов и ласк — не любовь всей моей жизни, а все любови
моей жизни, вызов на бис всей моей любовной карьеры.
А кем тогда обернулась я?
В его глазах цвета папоротника я увидела собственное отражение. Залитая солнцем долговязая девчонка с зеленым
бантом в мышиных волосах моргала глазами на пирсе в Брайтоне, пытаясь побороть первое и самое горькое в жизни разочарование.
Мне же было только тринадцать, Перри! Грязная ты скотина!
Внизу, в танцевальной зале, после финального энергичного рывка колебания люстры стали постепенно стихать и наконец вслед за последним легким дребезжанием прекратились совсем, и она застыла уныло и неподвижно, как всегда, с
попрежнему горящими свечами; все выпили еще по бокалу
шампанского.
— А чем ты занималась, Нора?
— Сидела у папочки на коленях, Дора, как должна хорошая
девочка в папин день рожденья.
Что бы произошло, если бы мы всетаки разрушили дом?
Разломали бы на кусочки, чтобы сорвало крышу, пол проломился бы, публика повылетала из выбитых окон... разнесли
бы все к черту, нарушили все законы, сожгли все старинные
книги, стерли все записи с грифельных досок. Чтобы при
встрече молодого короля с Джеком Фальстафом в Генрихе
IV, часть вторая, он не выпроваживал бы его а, скажем, тыкал
пальцами под ребра и сообщал: “Знаешь, у меня для тебя есть
работенка!”.
Надо сказать, все казалось возможным, пока мы этим занимались. Но это — иллюзия любовного акта. Да я и сейчас
помню, что, пока я это делала, все казалось возможным, но
стоило остановиться — и чувство пропало, будто иллюзия и
рождается только от совокупления.
— Жизнь — это карнавал, — сказал он. Он был фокусником,
не забывайте.
— Карнавалу всегда приходит конец, Перри, — сказала я. —
Прислушаешься к новостям и сразу перестанешь улыбаться.
— Новости? Какие новости?
Он был неисправим, но я все равно его крепко поцеловала. Окончательно отдышавшись, он подобрал с пола валявшийся шелковый шарф — Гуччи, или Шмуччи, или чтото подобное — и вытер им нас обоих. Шарф принадлежал Саскии
и, должно быть, выпал из ее кармана. Я обнаружила, что лежу
на ее “норке”. Она наверняка хотела сберечь драгоценную

[137]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

шубку от компании разношерстного сброда в гардеробной,
боялась, что ее непременно стырят, но смотрите, какие на
ней образовались безобразные пятна! Обнаружив, как безнадежно испорчена шубка Саскии, я была на вершине счастья.
Но вдруг меня охватила паника и ужасные сомнения.
— Эээ, Перри... ты, случайно, всетаки не мой отец?
На секунду он опешил. Затем расхохотался так, что даже
подавился, и мне пришлось стучать его по спине. Он смеялся
и тряс головой, давился хохотом и кашлял.
— Дора, Дора, ну какието принципы у меня всетаки есть!
Клянусь тебе, что до конца войны я никогда не видел ни тебя,
ни бабушки!
— Я подумала — лучше узнать наверняка, — сказала я, — потому что всем другим ты оказываешься отцом.
Он потянулся за брюками.
— Дора, я не твой отец, больше семидесяти лет об этом жалел, милая моя, но сейчас, ейбогу, счастлив, что это не так. —
Перри всегда был мастером на комплименты. Поднявшись,
он начал одеваться.
— А тебе никогда не приходило в голову, что твоя мать
вполне может не быть твоей матерью?
Я надевала колготки — от одной звездочки вверх побежала
стрелка — и замерла, стоя с задранной вверх ногой.
— Что?
— Ты когданибудь была на могиле матери, Дора?
— Перри, что ты хочешь этим сказать?
— И сам не знаю, — медленно произнес он. — У меня нет
прямых улик. Но порой я задумывался про вашу бабушку.
— Бабушку?
— Ее последняя шалость, — предположил Перри. — Пригвоздить старину Мельхиора к матрацу и...
— Что ни говори, Перри, воображение у тебя довольно
развратное, — это возможно, но невероятно. Бабушке, когда
мы родились, было не меньше пятидесяти; к тому же она была гордая как павлин и никогда не стала бы, чтобы объяснить
наше появление, изобретать какуюто дурацкую историю про
горничную, да и зачем бы ей это было нужно?
— Так, просто в голову пришло, — сказал он. — Просто она
никогда не рассказывала о вашей матери. Я спрашивал ее пару раз, но она всегда замолкала. Не любила распространяться
о своих секретах. Както я спросил ее, откуда она сама родом,
и она ответила: “Как долбаный джин — из бутылки”.
— Перестань, Перри. Отец — это гипотеза, но мать — это
факт. Ее не хоронили — бабушка считала, что не стоит захламлять землю не нужными больше хозяевам телами. Маму она

[138]
ИЛ 8/2020

распорядилась кремировать, а пепел закопала в саду. И с ней
мы точно так же поступили. Розы от этого хорошо растут.
— Мать — та, что любит как мать, — сказал Перри. — Она
любила вас как...
— Давай больше не будем об этом, а то я нынче — как апрельский ливень. — Не забывая о трех оттенках теней на веках, я аккуратно промакнула глаза. Он надел летную куртку.
Не в силах сдержать улыбок, мы оглядели друг друга. Я чувствовала, что сегодня выдастся восхитительный день.
Мне было ясно, что нужно сделать.
Я в общемто не верю в телепатию, но Перри сразу понял,
и вдвоем мы основательно перерыли всю (отцовскую) комнату. Там и перерыватьто, честно говоря, было нечего, стиль минимализма, но мимоходом мы обнаружили, что Масленка смела все следы присутствия Мельхиора в крошечный смежный
чуланчик, где стояла узкая кровать, пылились истлевшие театральные афиши и чувствовался слабый запах стариковского
недержания. Фотографу из “Мира интерьеров” о существовании этого уголка явно известно не было.
Увидев на стене портрет старика в лиловом одеянии, я сначала подумала, что это он сам, но потом разглядела толстый коричневый слой лака и величественные мазки кисти прошлого
столетия. На голове у старика была корона. Он казался гораздо старше Мельхиора, на рамке была надпись: “Ранулф Хазард,
‘Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда...’”1.
Вот откуда взялся наряд трагического короля — пурпурная
мантия, кольца, украшение на шее. В день столетнего юбилея
разрешаются любые причуды; Мельхиор нарядился в отцовское платье. Опороченный, обманутый рогоносец Ранулф.
Убийца жены, убийца друга, самоубийца Ранулф, ”Побольше
кровный и поменьше сын”2. Прямо про него. Сын нарядился в
костюм пропащего отца, я чуть не разрыдалась тогда, потому
что я никогда не задумывалась над тем, что и на его долю пришлось немало семейных горестей. Детство оборвалось, когда
ему не исполнилось еще и десяти, как бывает с “дедовскими”
часами (только не с нашими — наши, слава богу, тикают еще
помаленьку). И с того времени — ни любви, ни симпатии. Он
выбрал сегодняшний вечер для перевоплощения в отца, будто
ребенком ему так и не удалось оказаться отцом нынешнего себя и пришлось уже взрослым мужчиной всю жизнь дожидаться
этой возможности.

1. “Король Лир”, акт IV, сц. 3. Перевод Т. ЩепкинойКуперник.
2. “Гамлет”, акт I, сц. 2. Перевод А. Радловой.

[139]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

Когда позднее, добравшись уже после всех замечательных
событий этого вечера домой, я поведала свои мысли Норе,
она нахмурила брови.
— Если ребенок — отец мужчины, то кто тогда — мать женщины? — спросила она.
Кстати, не приходилось ли вам на досуге размышлять о
моральных устоях покойной гжи Лир? Не могло ли оказаться, что Корделия пошла характером в мать, а остальные девицы...
Нарядившись в костюм отца, Мельхиор не надел корону.
Перигрин вскарабкался на стул, пошарил на самых высоких
полках в шкафу и нашел сначала упаковку стоячих воротничков, потом — картонку с гетрами, потом — коробку изпод цилиндра, где она и лежала.
Изрядно потрепанная, обветшалая, и позолоты почти не
осталось, но Перигрин сделал несколько пассов руками, и
она засияла ярче прежнего.
— Когдато я заставил его за ней попрыгать, — сказал он, —
сегодня можешь отдать ему ее просто так.
Внизу остались только члены семьи. Репортеров и гостей и
след простыл — только опрокинутые грязные стаканы, скомканные салфетки, куриные кости, увядающая сирень, поникшие свечи. Ушли лютнисты, официанты, горничные и пажи;
бразильские друзья Перри отправились ночевать в “Тревелерз
клаб”; Старая Няня покинула свой пост в дамском туалете и по
праву заняла место среди нас. Все сидели вокруг стола и дружно поедали с большого блюда остатки курицы. При виде курицы мне тоже захотелось к ним присоединиться, но сперва нам
предстояло совершить небольшую церемонию.
Подняв с золоченого стула подушку, я стряхнула с нее осколки. Присутствующие с подчеркнутой вежливостью не обращали на нас внимания — только Нора подмигнула украдкой, — поэтому никто не заметил, как, хорошенько взбив
подушку, я уложила на нее корону. Теперь, когда пришло время фанфар, трубачей было не сыскать. Но, когда я произнесла: “Папа, посмотри, что я нашла!” — и, неся на вытянутых руках корону, пошла ему навстречу, Перри идеально изобразил
барабанную дробь: “Тратататата!”. У сидевшей на его коленях Норы затуманился взгляд. Дейзи шлепком отбросила ручку престарелого мужа, по привычке оказавшуюся у нее на
груди, и приняла благоговейный вид. Все застыли с поднесенными ко рту куриными ножками, а Перри, блестяще отбив барабанную дробь, объявил сочным, бархатным, идеально подходящим в данной ситуации густым голосом:
— Король лицедеев! Востребуй свою корону!

[140]
ИЛ 8/2020

Приподнявшись на цыпочки, я возложила корону на его
длинные седые кудри. Знаете, иногда бывает — расчувствуешься, а иногда — хоть трава не расти. Для Корделии я была,
конечно, старовата, но тут уж ничего не поделаешь.
— Мои принцессы, — сказал он. — Мои танцующие принцессы.
Он правда это сказал. Ейбогу! Видела бы наша мама. Но —
которая мама? Красавица Китти? Бабушка? Вот в чем вопрос.
Я не знаю, что сказала бы красавица Китти, но бабушка бы наверняка выдавила чтонибудь язвительное. У леди А. на лице
было радостное выражение. У госпожи Масленки — офигевшее; у милых крошек — подавленное.
А мы с Норой были довольны. Нам наконецто удалось
пробраться в лоно семьи, частью которой мы так давно хотели стать. Нас пригласили на сцену, и мы, наконец, заняли место рядом с законной половиной. У нас был общий дом под
названием “прошлое”, даже если мы и обитали в разных комнатах. И тут Перри с улыбкой фокусника произнес:
— Посмотрика, что у меня в кармане, Нора.
Она к тому времени с размазанной от поедания цыпленка
помадой и торчащими во все стороны волосами выглядела
совершенно непристойно. Боюсь, что и я тоже.
— В кармане, говоришь? — смачным голосом произнесла
она.
Поискала — и вдруг ее лицо изменилось. За все проведенные вместе годы я никогда не видела у нее такого выражения.
Казалось, она застыла на пороге счастья, готовая через мгновенье покориться страсти, — нет, больше того. Будто она
вотвот навеки отдаст свое сердце случайно встреченному незнакомцу.
— Ох, Перри! — выдохнула она и вытащила подарок наружу.
Он был смуглый как перепелка, гладкий как яйцо, сонный
как совенок. Не представляю, как он оказался у Перри в кармане.
— Посмотри в другом кармане, Дора.
Еще один. Естественно, близнецы, на вид — месяца три.
— Ооо, Перри! — воскликнула Нора. — Именно то, что
мне всегда хотелось.
— Это — Гаретовы, — сообщил Перигрин Мельхиору.
Оказалось, что династия Хазардов совсем не думает вымирать, а наоборот, разрастается во всех направлениях, и теперь вдобавок к спорным, гипотетическим отцам, в таком
изобилии представленным в нашей истории, можно доба-

Когда мы залезали в частично разгруженный от провианта
фургон Саскии, над Риджентспарком сияла полная луна;
внутри все еще пахло розмарином. Повинуясь исходившей от
Перигрина власти, никто даже официальная бабушка — госпожа Масленка, и более того, даже Старая Няня — не решился оспаривать Норино право на новоприобретенных близнецов Хазард, которые оказались, как она с радостным писком
выяснила, меняя подгузники, мальчиком и девочкой — небывалое раньше в семействе событие.
Более того, Масленка сама залезла на чердак и откопала
оставшуюся от Гарета и Тристрама двойную коляску, так что
наши малыши поехали домой как короли, а по дороге мы планировали зайти в работающий круглосуточно магазин “Бутс”
на Пикадилли и запастись бутылочками и молочной смесью.
Отведя Тристрама в сторону, Перри спросил, не желает ли
тот поехать с ним в Южную Америку на поиски Гарета. С трудом сглотнув, Тристрам сказал, что желает. Так вот что ожидает Тристрама! Может, он приедет обратно лучше подготовленный к роли отца, а может и нет. У Масленки с Мельхиором был

[141]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

вить еще и святого отца. Отнесем это на счет либеральных
поветрий в теологии.
Масленка начала допытываться у Перри: видел ли он его?
Как он? Кто мать малышей? Где она?
Но кто она и где они оба находятся, выходит за рамки комедии. Конечно, нам Перри все сообщил, ведь мы же какникак семья, но я не собираюсь рассказывать вам; по крайней
мере, не сейчас, когда вновь воспылал затухший очаг, погасший было огонь возродился к жизни, и Нора — смеющаяся,
расщедрившаяся, всепрощающая — стала, наконец, в семьдесят пять лет матерью.
Вот так.
Нелегко сразу переварить, верно?
Что ж, надо было соображать, во что вы ввязываетесь, откликаясь в “Лошади и Повозке” на приветствие Доры Шанс —
навеселе, в обтрепанном меховом пальто, боевой раскраске,
с оранжевыми (цвет “Персидская дыня”) проглядывающими
сквозь босоножки из змеиной кожи ногтями — и на предложение рассказать вам историю.
Чточто, а историю я вам расскажу, хоть две!
Но, говоря серьезно, такие чудесные паузы иногда случаются в сумбурных и вместе с тем плавных сюжетах нашего бытия, и, если вам заблагорассудится прервать свое путешествие
в этой точке, можете считать, что эта пьеса — со счастливым
концом.

[142]
ИЛ 8/2020

встревоженный и гордый вид — они любили его. Не знаю, счастливый ли это конец. На всякий случай постучим по дереву.
Пока мы возились с коляской, леди А. задремала в кресле,
она, бедняжка, нынче быстро переутомлялась; неудивительно,
что вечер ее вымотал; Перри — очень трогательная картина —
унес ее на руках в свободную комнату. Саския спросила, не нужно ли нас подвезти, и я под воздействием царившего вокруг согласия попросила подбросить нас до “Элефанта”1 — погода
стояла замечательная, и оттуда мы решили пройтись пешком.
Гася свечи, Масленка обходила залу; мы попрощались, она
поцеловала малышей и, казалось, хотела поцеловать нас тоже, но, передумав, отошла. Вопрос об отцовстве парней остается открытым, но я думаю, маловероятно, чтобы у нее с Перри чтото было. Вряд ли. Наверное, у него ктото другой был
на Гантергроув. Мельхиор, все еще в короне, хотя уже набекрень, махал нам из окна рукой, пока мы устраивались в фургоне между пластмассовыми мисками с салатом, так и не поданным Саскией к столу изза случившейся кутерьмы.
Масленка лучилась радостью, потому что Тристрам оставался сегодня ночевать в своей старой комнате; у Саскии хватило ума оставить его сегодня в покое, но по ее взгляду было
видно, что, если мы прекратим историю в этом месте, для нее
такой конец не будет счастливым, нет, господа! Она еще не
покончила с этим парнем, и для собственного блага ему следует поскорее убраться подальше, хоть и на Амазонку.
Однако нынче ночью между сестрами Шанс и Хазард наступило пусть непрочное, но перемирие. Мы не сказали друг
другу ни единого слова о прошлом, о колкостях, о доме на
ферме, о сутяжничестве, о лестнице. Держа на коленях аквариум, Имоген сидела впереди рядом с Саскией. Вид у нее был
довольный, но она всегда была со странностями. Время от
времени она беззвучно открывала и закрывала рот.
— Что? — спросила Саския.
— Золотинка прощается, говорит: “До свидания, храни вас
Бог!” — сказала она.
Меня чуть не стошнило. “Держись! — напомнила я себе. —
Перемирие!”
Нора толкала коляску. Я несла довольно тяжелый пакет с
покупками из “Бутс”. Казалось, что Нору окружает в ночи
сияющее облако в форме сердца, да и я тоже была довольна
появлением младенцев.
Только слишком уж поздно и неожиданно они явились...

1. Станция метро в Южном Лондоне.

[143]
ИЛ 8/2020

Анджела Картер. Мудрые детки

— А что мы с кошками сделаем, Нора?
— Думаю, придется освободить под детскую старую бабушкину комнату, — не обращая внимания на мой вопрос, сказала
Нора. — Выбросим весь хлам, наймем какогонибудь парня,
чтоб покрасил ее в белый цвет, может, сделаем бордюр с картинками из Беатрикс Поттер. Как ты считаешь?
— Мы теперь не сможем уходить по вечерам, Нора.
— Можешь ходить, куда хочешь, сестричка, — великодушно заявила она. — Я с радостью останусь дома с нашими ангелочками.
Ей, должно быть, послышался писк; склонившись над коляской, она заглянула внутрь.
— Малыши! — прошептала она и ликующе закудахтала.
— Мне без тебя скучно выходить одной, — сказала я.
— Хватит, Дора, пора уже повзрослеть.
— Тебе хорошо рассуждать, Нора, ты всегда хотела детей.
И вот — получила.
Она опять захихикала.
— Мы теперь обе — за мать и за отца, — сказала она. — Мудрые детки у нас вырастут, можно не сомневаться.
Она еще раз посмотрела на малышей, они спали беспробудным сном. Кругом царила тишина, нарушаемая только
шуршаньем резиновых колес, да изредка раздавался призывный кошачий вопль. Я поделилась с Норой своим раздумьем:
— Знаешь, Нор...
Она повернула голову.
— Нора, наш отец не показался тебе сегодня какимто плоским?
Ее взгляд приглашал меня продолжить мысль.
— Слишком добрый, слишком симпатичный, слишком полный раскаяния. После всех этих лет молчания. Помнишь тот выходной день, когда он нам в глаза заявил, что мы — дочки Перри? А сегодня, когда он плакал — особенно, когда он плакал, — у
него был такой невзаправдашний вид, как у картонных фигур на
карнавале Ноттингхилл — хоть и больших, но ненастоящих?
Какоето время Нора шла, размышляя.
— Знаешь, мне иногда кажется, не придумали ли мы его сами, — сказала она. — Может, мы просто слепили его из наших
надежд, мечтаний и полуденных грез. Идеал, по которому можно поверять жизнь, как время по нашим старым часам в передней; они реальны сами по себе, но, чтоб продолжать идти, требуют завода.
— Ах, какое тонкое рассуждение, какая глубина!..
— Подумай об этом, — сказала она, — если Перри не найдет
их папу и маму, мы можем рассказать про них этим малышам

[144]
ИЛ 8/2020

что угодно, но что бы мы им ни нарассказали, они сами придумают себе романтическую историю.
— Слушай, Нора... если мы беремся растить малышей, нам
нельзя умирать еще по крайней мере лет двадцать.
Она и сама об этом думала:
— Хорошо, что в нашей семье долго живут.
От столетия нам было не открутиться. А ято думала, что мы
приближаемся к финальному занавесу. Что еще раз доказывает,
что никогда не знаешь, как день повернется, а у меня к тому же
был еще и собственный приз, но Нора об этом не выспрашивала, потому что хоть мы и близнецы, но уважаем личную жизнь
друг друга. В общем, когда в глубине коляски началось шевеленье, мы уже поворачивали на Бардроуд.
— Эй, мальки, в чем дело?
Они возились и мяукали.
— Слушай, Дора, давайка споем им. Мы же певички, в конце концов, верно?
— Мы — танцующие принцессы, — сказала Нора. — Ну разве он не старый мошенник!
— Ты его таким и любишь.
— Когдато любила бы его в белых тапочках.
Положив, чтобы не потерять, сумочки в коляску и не в силах больше терпеть, мы огласили окрестности серенадой в
честь новорожденных:
Ах, как мы вас любим крепко, детки,
Сердце переполнено лишь вами, детки...

На третьем этаже дома сорок один открылось окно, и из него
высунулась чьято голова с миллионом косичек.
— Опять вы двое, — сказали косички.
— Не сердись! — ответили мы. — У нас нынче такой повод
для праздника!
— Смотрите, как бы вас патруль не сцапал, — посоветовали
косички. — За управление коляской в нетрезвом виде в вашемто возрасте.
Мы не обратили на него внимания, у нас в запасе было
столько песен для малышей — все наши старые хиты. “Ах, как
классно встретить классных крошек!“ и очень в тему Хазардам
”Ты моя ли или чья ты, бэби?“. Потом пошли песни из забытого всеми спектакля. ” Сбыть или не сбыть “, ”Хей, нонни, черт
возьми“, ”Где ты, милая, блуждаешь?“, и бродвейские песенки,
бумажная луна, весенняя сирень — все снова. Мы пели и танцевали. ”Не ходите в ‘Вулворт’ за брильянтами“. И прошу не забывать, это был наш день рожденья, и мы обязаны были спеть

им глупые куплеты про Чарли Чаплина и его смешные ботинки, которые детвора распевала, когда мы родились. В тот день
вся Бардроуд пела и танцевала, и мы, ребятки, будем петь и
танцевать, пока не кончится завод у пружины.
Какая радость — петь и танцевать!

[145]
ИЛ 8/2020

Дора Шанс, Нора Шанс — идентичные близнецы, незаконные дочери Мельхиора Хазарда, официально считающиеся дочерьми Перигрина Хазарда
Тиффани — их крестница
(Сэр) Мельхиор Хазард, Перигрин Хазард — близнецы, сыновья супругов Эстеллы и Ранулфа Хазардов (см.
ниже)
Леди Аталанта Хазард, урожденная Линде, — первая
жена Мельхиора Хазарда, мать Саскии и Имоген
Делия Делейни, в девичестве Дейзи Утка, — вторая
жена Мельхиора Хазарда, ранее — вторая жена Чингисхана
(см. ниже)
Саския Хазард, Имоген Хазард — идентичные близнецы, законные дочери Мельхиора Хазарда, биологические
дочери Перигрина Хазарда
Тристрам Хазард, Гарет Хазард — близнецы, сыновья Мельхиора Хазарда от третьего брака
Леди Масленка — третья жена Мельхиора Хазарда,
мать Тристрама и Гарета
Бабушка Шанс — опекунша Норы и Доры Шанс
Эстелла (Танцующая Звезда) Хазард — мать Мельхиора
и Перигрина Хазардов
Льюис Кэрролл — детский фотограф
Ранулф Хазард — муж Эстеллы Хазард
Кассий Бут — любовник Эстеллы Хазард
Красавица Китти — найденыш, мать Норы и Доры
Шанс
Наша Син — найденыш, мать Мэвис, бабушка Бренды,
прабабушка Тиффани
Мисс Воррингтон — учительница танцев
Миссис Воррингтон — ее мать, аккомпаниатор
Белокурый Тенор с забытым именем — первый
любовник Доры Шанс
Г-н пианист — музыкант, композитор, любовник Доры
Шанс
Чингисхан — продюсер

Анджела Картер. Мудрые детки

Действующие лица (в порядке появления):

[146]
ИЛ 8/2020

Первая жена Чингисхана — ревнивая женщина
Тони — американец итальянского происхождения, жених
Норы Шанс
Росс “Ирландец” О’Флаэрти — американский писатель, любовник Доры Шанс
Безымянный радикальный немецкий политический эммигрант в Голливуде — любовник Доры
Шанс
Пак — мужское сопрано, третий муж Делии Делейни
Бренда — внучка Нашей Син, мать Тиффани
Лерой — муж Бренды
А также в разных сценах: уличные ребятишки, кошки, хористки, хористы, обнаженки, пажи, комики, фаны, Свободные
французы, Свободные поляки, Свободные норвежцы, солдаты, матросы, летчики всех стран и народов, телевизионные
знаменитости, работники шоубизнеса, рыночные торговцы,
ученики школы ”Италия Конте“, туземцы с Амазонки, фотографы, кинолюбители, публика, массовка.

Американский рассказ сегодня

Лесли Эпстайн

[147]
ИЛ 8/2020

Язык птиц
Перевод Павла Зайкова

1

С

чего начать рассказ? Где первопричина всех следствий? Чтобы понять, приходится погружаться все глубже и глубже в прошлое. А все понять, как сказал тот
француз, значит все простить. Задача не из легких. Только
Богу да, может быть, еще ангелам дано видеть все, от начала
и до конца. А раз уж нам, смертным, это не по силам, то давайте обратим наш взор на один лишь маленький храм, точнее
синагогу, или шул1, — здесь жарким утром в Шабат и начнется наша история. Что это за место и как оно называется не
важно. Так уж вышло, впрочем, что находится оно в городе
средних размеров, гдето в Америке. В районе с ортодоксальными нравами, где евреи сидят по домам, вознося молитвы, а
другие евреи, очевидно не столь ревностные, разгуливают по
улицам, не боясь, что молния поразит их за это.

© Павел Зайков. Перевод, 2020
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора.
1. Шул на идише означает “синагога” или “школа”. (Здесь и далее — прим. перев.)

[148]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Давайте пройдем сквозь эти деревянные двери. Даже в наши неспокойные времена никто не пытается преградить нам
путь. Врата святилища открыты для всех. Внутри, погруженные в молитву, стоят мужчины. Один из них обращается к Богу особенно истово: сдвинув стопы, он раскачивается из стороны в сторону, губы его энергично движутся, но слышен
лишь негромкий шепот. Даже стоя рядом, не разобрать слов,
хотя, разумеется, молитва его во славу Щита Авраамова, ибо
по воле Его воскресают мертвые, а по милости — нисходит
роса небесная. Зовут юношу Фейвел Морозов. Хотя на самом
деле не столь уж он и юн: ему уже двадцать шесть, но редкий
пушок на подбородке, небесноголубые глаза и угри, цветущие на бледной коже щек, придают ему невинный, простодушный и подетски доверчивый вид.
Но вот этот самый Фейвел, не переставая воссылать хвалу
и благодарность небесам, вдруг потянулся правой рукой к
шее и принялся тереть ее в одной точке на загривке между тугим черным воротничком и падающими с затылка завитками
кудрей. Минуту спустя он сделал это вновь. Чтото словно давило на кожу — солнечный зайчик? Но нет: утренний свет
трапециями ложился на стену и на пол по левую руку от него.
Молодой человек сделал три шага назад, удаляясь из области
присутствия Вседержителя. Но и сев на скамью, он продолжал чувствовать зуд. Он провел по шее рукой, словно пытаясь
смахнуть назойливое насекомое. И на несколько мгновений
свербящее ощущение исчезло, так что удалось даже сосредоточиться на канторе, который теперь повторял вслух то, что
Фейвел до этого бормотал про себя.
Но потом щекочущее прикосновение вернулось. Он
вспомнил, что на стуле позади него сидит мальчишка, Бендер
Миттельман. Сорванец, не охотник до учения, вечно в поисках повода для очередной проделки. Фейвел устремил все
внимание на священный текст — He-eil Ha-Ga-dol Ha-Gi-bor
v’Ha-No-rah — и вдруг, сам ужаснувшись своей дерзости, рывком повернулся назад, намереваясь ухватить перышко в руке
маленького надоедалы. Не может быть! — Бендер водил пальцем по строчкам развернутой на коленях книги. А потом случилось то, что впоследствии — когда мучения Фейвела уже
кончились — он объяснял для себя мороком, кознями мелкого беса со дна своей души. А может, и происками самого Сатаны. Разумеется, резонно спросить: можно ли хоть о чемто в
жизни сказать, что оно кончилось? Мы ведь уже задавались
подобным вопросом: как определить, с чего все началось?
Как бы там ни было, некая сила приказала Фейвелу Морозову
поднять глаза на женское отделение.

Лесли Эпстайн. Язык птиц

Там, в первом ряду, с непокрытой головой, сидела рыжеволосая женщина с круглым лицом. На ней было свободное
платье или туника — он не знал, как это правильно называется, зато точно знал, что вещь эта неприлична. Руки ее были
[149]
не прикрыты, а груди покоились на перилах. Даже издалека ИЛ 8/2020
он увидел, что ее маленькие черные глаза, как лучи прожектора, устремлены не куданибудь, а именно на него. Смешавшись, он отвернулся и вновь обратил лицо на восток, где
складки занавеса мирно ниспадали на Священный Ковчег, а
его отец, Сопоцкинский ребе, и другие старейшины, сидели,
подавшись вперед в своих креслах, вслушиваясь в тенор, нараспев читающий утреннюю молитву.
Увы, хоть он и отвернулся, перед глазами — теперь плотно
зажмуренными — все еще стояла полная грудь незнакомки и
белая плоть ее шеи. Чтото вроде инерции зрительного восприятия, благодаря которой мы видим, как кот преследует
мышь, в то время как в действительности перед нами лишь
череда сменяющих друг друга картинок. Только, пожалуй, у
него это ощущение было сильней: кожа на загривке все еще
горела, словно ее касались эти жгучие волосы, а не заплутавшая муха и не пригрезившееся ему перо.
Остаток утра дался молодому Фейвелу не легко. Без всякого сомнения, он был человеком веры. Обычно долгие часы
молитвы пролетали для него как считанные минуты. Монотонный звук песнопений приводил его в экстаз. Меж строк
священных книг зияли расселины, в которых таились еще не
обретенные алмазы мудрости. Он испытывал такую радость,
что весь остаток недели буквально парил в воздухе, словно
новоиспеченный муж, вскинутый к небу на руках друзей. В
этот Шабат он был рассеян. Когда вдоль прохода стали передавать Тору, он не коснулся и не поцеловал ее. А когда начал
говорить отец — голос его был слаб, речь сбивчива, — Фейвел
вдруг уличил себя в немыслимом неповиновении: он был
больше не способен ловить каждое его слово. Что сможет он
ответить, когда вечером ребе, как всегда, держа трясущиеся
ладони у губ, спросит: “Что же, нашел ли ты в моих утренних
наставлениях зерно мудрости?” Фейвел, как обычно, поднимет на кровать тонкие как спички стариковские ноги. Как
обычно, подсунет одеяло под веревочную швабру его бороды.
Но что потом? Потом он будет стоять и молчать.
Только позже, когда мальчишка — не проказник Бендер
Миттельман, а другой подросток, в очках, норовящих соскользнуть с крыльев еврейского носа, — стал рассуждать о
значении Лестницы Якова, только тогда Фейвел обнаружил,
что ему есть до этого дело. Что за околесицу он несет? Дес-

[150]
ИЛ 8/2020

кать, как и у спящего Якова, у каждого из нас тоже камень под
головой. Камень равнодушия. Мы должны пробудиться и позаботиться о неприкаянных ангелах, снующих вверх и вниз
по ступеням этой лестницы. Но кто же они, эти существа? Сирийские беженцы. А еще беженцы из Ливии, Судана и даже
наши темнокожие братья, запертые по ту сторону РиоГранде. Фейвел чуть не расхохотался. Неужели этому учат наши
иешивы? Выходит, зараза проникла и туда? Но вместо того
чтобы рассмеяться, одернуть этого доморощенного Хомского, он ощутил благодарность. Ибо, подобно Якову, он проснулся. Снова стал самим собой. Ничто больше не жгло и не
буравило ему шею. Теперь к ней прикасался лишь легкий освежающий бриз. Малопомалу Фейвел Морозов повернул лицо к западу. Он поднял глаза. Круглолицая женщина — он
вспомнил пухлую складку ее подбородка — исчезла. А вместе с
ней и ее бесстыдство.
Неожиданно Фейвел осознал, что вместе с другими произносит слова поминального Кадиша. Почему? Сегодня не годовщина смерти матери. Но перед глазами была она, на
смертном одре. И снова она, в гробу, который опускают все
ниже и ниже в землю. Инерция зрения! Шесть лет спустя! Более того, он стал погружаться во мглу самых ранних впечатлений: серебристая обертка мятной жвачки, полученной из рук
ребецн1. Вогнутая поверхность ложки, тоже серебристая, в
которой, словно духи, плывут их сдвоенные искаженные лица. Все дальше и дальше в прошлое, до тех пор, пока ему не
стало казаться, что он ощущает вкус ее молока. Да будет благословляемо и восхваляемо, чествуемо и величаемо, и превозносимо, — завывал он слова молитвы. Грудь распирал пузырь эмоций. И он излился: почитаемо, и возвеличено, и прославляемо
имя Святого. Слезы брызнули у него из глаз.

Американский рассказ сегодня

2
Жара висела над городом много дней. Фейвел пил воду стакан за стаканом и читал молитвы. Выполнял свои каждодневные обязанности — с тех пор как братья покинули дом, уехав
один в Бруклин, другой в ЛосАнджелес, а третий в Монреаль, на него легли все заботы об отце: на улице он служил ему
телохранителем, дома — сиделкой.
Ибо Сопоцкинский ребе был уже не тот. Было время, когда он прочитывал по пятьсот писем в день, а писали ему со

1. Ребецн (ребецин) — жена раввина (ребе) в среде ашкеназских евреев.

Лесли Эпстайн. Язык птиц

всего света, с острова Бали, из Кейптауна, и каждому он отвечал. Случалось, что он лично принимал по пятьдесят, а то и
по семьдесят евреев, искавших выздоровления, благословения или чуда. На таких праздничных трапезах гости не пили
[151]
содовую, поданную на стол. Они забирали бутылки с собой и ИЛ 8/2020
ставили их дома на подоконник, чтобы в воде преломлялся
солнечный свет. Говорили, что, подобно Соломону, он знал
язык птиц.
Теперь все было иначе. Будучи уже не в силах допустить
до себя всех, он не допускал никого. Младший Морозов приносил ему записки в картонной коробке. Его отец взмахивал
над ними рукой, как это делает папа, и благословение считалось свершившимся. Толпы все еще обступали его серебристый “субару”, когда в будние дни он приезжал на молитвенные собрания, но мало кто теперь выкрикивал его имя или
испрашивал его милости. В Шабат он шаркающей походкой
преодолевал три квартала от дома до синагоги, опираясь на
две трости: ходунки с миниатюрными колесиками были под
запретом. Теперь последователи ребе молча стояли в дватри
ряда вдоль его пути. Святость как будто происходила из его
древности — так люди из первобытных племен поклоняются
причудливому валуну или роще, известной им тысячу лет.
Само собой в общине ожидали, что Фейвел пойдет по стопам отца. Коекто даже шепотом произносил слово ребе. Но
сам молодой человек сомневался, что станет достойным преемником. Дело было не в познаниях, Фейвел вполне оправдывал значение своего имени — “блестящий”. Он горячо, всем
сердцем любил своего Бога, да будет благословенно имя Его,
и находил отраду в соплеменникахевреях. В отличие от многих, он твердо знал, что мир пребывает в хрупком равновесии между добром и злом, и малейшее доброе дело, выполнение любой из шестисот тринадцати мицвот, может стать
решающим. Он был благочестив. Он был чист.
Но чудотворцем он не был и часто спрашивал себя, суждено ли ему им стать. Как обрести способность говорить на волшебном языке? Он смотрел на птиц и видел всего лишь голубей. Серых и черных, вокруг шеи — полоска с зеленоватым
отливом, вроде дешевого обручального кольца. Их воркование и квохтанье ничего для него не значили. Годом раньше
краснохвостый ястреб свил гнездо через улицу от их узкого
здания. Фейвел наблюдал, как он кружит, парит, зависает в
воздухе. Однажды, слегка устыдившись себя, он приоткрыл
окно, чтобы послушать, не скажет ли он чего. Но, нет. Только хриплый визг нечистого грызуна — крысы, мыши или белки? — попавшего к нему в когти. Будь Фейвел Соломоном, он

[152]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

мог бы отдать приказ: Пощади его. Но он был бессилен. К тому же потерял дар речи. Отец, совершивший столько чудес,
не научил его этой азбуке.
А между тем утром следующего Шабата женщина вновь
была на балконе. Фейвел ощутил это, когда во время молитвы — как обычно он произносил ее полушепотом — кожа в
том месте у него на шее вдруг вспыхнула. Но теперь он поклялся не обращать на это внимания. Побороть зуд, вытерпеть щекотку. Не оборачиваться. Но медленно, словно под
действием системы блоков, он обернулся. Круглое, славянское лицо. Маленький острый нос, эти щеки, подбородок. Губы нарочно накрашены под цвет волос. Как и ногти на пальцах, обхвативших перила. Какимто образом она ухитрялась
не моргать. Он так и стоял, уставившись вверх. Она же смотрела вниз, и казалось, гдето на полпути, в воздухе, лучи их
взглядов встречаются. Потом ее рот приоткрылся, и он в ужасе отвернулся.
Пружины, приводившие в движение его губы, продолжали работать, но мысли были все еще поглощены молодой
женщиной там, наверху. Молодой? Теперь он осознал, что она
старше него. Тридцать, может быть, тридцать пять. Вьющиеся локоны ее медных волос непокрыты, значит — не замужем.
Кожа на шее — словно облита молоком. И не только на шее,
перед глазами стояли ее меловые груди, вздымающиеся при
каждом вздохе. Зацепив пальцем воротничок, он потянул его
вниз. Шею больше не жгло. Жар разлился пятном по темной
ткани его пальто. Вниз по спине, от позвонка к позвонку. Покачиваясь, словно у него кружится голова, навлекая на себя
подозрения, он какойто фокстротной походкой — правой,
левой, снова правой — ретировался за пределы области Божественного Присутствия.
С тех пор она возвращалась каждый Шабат. И в те дни, когда Господь отдыхал, Фейвел не находил себе покоя. Вновь и
вновь глаза их встречались, и губы ее размыкались. Словно
вход в пещеру теней. А еще одно ее веко — как он не заметил
этого раньше — чуть нависало над блестящей поверхностью
глаза. Казалось — и он не стал отгонять эту мысль — она
вотвот подмигнет ему.
На пятый Шабат она не пришла. Возликовал ли младший
из братьев Морозовых? Es farshteyt sikh! Разумеется. Испытал
ли он чтолибо помимо радости? Такой вопрос он себе не задавал. Но те, кто был рядом, видели, что он повесил голову и
ходил, втиснув сжатые кулаки глубоко в карманы брюк. Старый Самуэль Лейб, который во время оно именовался главным подручным ребе, не поленился осведомиться у молодого

1. Расторопша (лат. Silybum) — род травянистых растений семейства астровые.
2. “Десять заповедей” (англ. “The Ten Commandments”, 1956) — фильм на
библейскую тему режиссера Сесила Б. Демилля, цветной ремейк одноимённого немого фильма, снятого тем же режиссером в 1923 г.

Лесли Эпстайн. Язык птиц

хозяина, не желает ли тот выпить чаю с расторопшей1, дескать, очень полезно для печени.
Утро шестого Шабата: и снова ее нет. Слава Богу, сказал
себе Фейвел и произнес короткую благодарственную молит[153]
ву. Но на следующий день он обнаружил, что испытания его ИЛ 8/2020
только начались. Какая жара стояла в то воскресенье! Солнце
разогнало стайку худосочных облаков. Самуэль Лейб припарковал “субару”, шаркнув шинами по бордюру. Фейвел вылез
из машины первым, чтобы открыть противоположную дверцу отцу. Всего несколько минут в пути — а он был весь в поту.
Болтающиеся пейсы липли к коже. Приковылявший Самуэль
Лейб подхватил ребе под левую руку. Глядя на стариков, невозможно было сказать, кто из них кого поддерживает. Несколько десятков иудеев — все в белом и черном — расступились перед ними, ни дать ни взять — сцена из “Десяти
заповедей”2, разве что не цветная. Но один человек остался,
где был. И тут Фейвел понял, что вспотел вовсе не от жары.
До него вдруг дошло — и это заставило его содрогнуться, —
что он уже заметил ее через заднее стекло машины. Могло ли
быть иначе? Ее словно подсвечивал прожектор. Алое платье
висело на бретельках как транспарант на растяжках: Вавилонская Блудница.
Несколько размашистых шагов, и он уже стоял между отцом и этой... — впервые он усомнился, что глаза его не лгут.
Действительно ли это настоящая женщина из плоти и крови?
Как узнать наверняка? Едва знакомая тетушка, две невестки
да маленькая племянница из Бруклина, както забравшаяся к
нему на колени, — вот и все женщины, которых он знал по
имени. Разговаривая с девушкамипродавщицами, Фейвел
имел обыкновение смотреть в землю или в пустоту перед собой. Перегородка, разделяющая мужчин и женщин в храме,
вырастала вокруг него, куда бы он ни направился. Они были
на балконе, а он на земле. Вот почему в своей наивности он
вообразил, что существо, вновь и вновь возникающее у него
перед глазами, возможно, не более чем призрак.
“Искушение, — пробормотал он, — посланное мне от лукавого”.
Он отважился мельком взглянуть через плечо. Она была
там. Накрашенные губы поблескивали в лучах солнца. Ямки

[154]
ИЛ 8/2020

за ключицами лоснились от влаги. Похоже, всетаки она была
человеческим существом. Трое мужчин спешно скрылись в
здании.
На следующий день она снова была на тротуаре, так же,
как и день спустя, под моросящим дождем. Ее влажные волосы падали на плечи, огонь их погас. Шелк или хлопок ее платья сборился на полной груди и на животе. “Как драпировка
на статуе в музее”, — мелькнула в голове у Фейвела стыдливая
мысль. В среду все было иначе. Снова вышло солнце. Он вел
ребе по тротуару, когда женщина шагнула вперед и попыталась сунуть ему записку с молитвой. “Нет, нет, — то были первые его слова, обращенные к ней, — отдайте квитл Самуэлю
Лейбу. Не мне”.
Она пропустила их мимо ушей, продолжая протягивать ему
сложенный листок. Он отмахнулся от нее свободной рукой.
Отец уже поворачивал голову в сторону возмутительницы спокойствия, так же, как и его бородатый помощник. Внезапно
женщина — пышнотелая, с округлыми плечами — шальным
движением впихнула записку ему в карман и скрылась в толпе
верующих. “Внемли, Израиль!” — нараспев произносил Фейвел Морозов десять минут спустя, но рука его ощупывала внутренность кармана. Если там ничего не окажется, значит, сомнений нет: она — лишь вымысел, фантазия, летний сон. Но
записка была там, между пальцами, плотная и осязаемая. Он
извлек ее. Развернул. Прочитал написанное. Это была не молитва. И адресована она была не Всевышнему.
Lib gehat, — начиналась она: “Милый и единственный, могу ли я говорить с тобой?”

Американский рассказ сегодня

3
Западный фольклор — будь то сказки и мифы или пьесы Шекспира — обычно рисует сцены ухаживания, в которых женщина взирает на своего поклонника с башни замка, или из высокого окна, или облокотившись на перила балкона, в то время
как ее кавалер стоит на земле, устремив взор вверх, иногда
играя при этом на мандолине. В этой еврейской саге все было не так. Фейвел Морозов, всегда встававший чуть свет, поднялся с постели и открыл жалюзи на окне своей спальни.
Первым делом по утрам он всегда выглядывал на улицу — посмотреть, какой день ниспослал ему Всевышний. Там, в этот
ранний час, он увидел Мериву — этим именем подписала свое
послание упрямая незнакомка. Она стояла, прислонясь к закрытой ставнями витрине магазина напротив, часть лица
скрывал дым сигареты. Фейвел рванул шнурок жалюзи, но,

Лесли Эпстайн. Язык птиц

видимо, недостаточно быстро: он успел разглядеть, как приоткрылись ее губы — их яркий оттенок был виден даже на таком расстоянии.
С колотящимся сердцем он принялся шагать вокруг крова[155]
ти сначала в одну сторону, потом в другую, словно совершая ИЛ 8/2020
первобытный ритуал, избавляющий от любых напастей. Когда он украдкой выглянул на улицу сквозь щелку жалюзи, она
все еще была там. Что же будет, когда Самуэль Лейб подгонит
“субару”? А вдруг она подбежит к машине с новой запиской?
Но нет. Слава Богу, к тому времени она ушла.
Но на рассвете следующего дня вернулась и с тех пор возвращалась каждое утро, даже в Шабат. Вперив тоскливый
взгляд в его окно, она ждала, когда он откроет жалюзи. Что
он неизменно и делал, только не за тем, чтобы узнать, каким
будет день, дарованный ему Господом, — ждет ли его солнце,
дождь, ветер или, как сказано в Писании, роса небесная — а
скорее за тем, чтобы убедиться, что внизу, прислонившись к
гофрированной ставне цветочного магазина, стоит женщина
в красном, с сигаретой в руке. Так минуло целых две недели.
Каждое утро сердце его, как язык колокола, сотрясало стенки
грудной клетки, так что по телу пробегала дрожь. Невидимая
сила притягивала его к окну, где он всегда поворачивал планки жалюзи вверх, притворяясь, что смотрит на небо, а потом,
повернув их вниз, смотрел туда, где стояла она, — заметив
его, женщина склоняла голову набок и поворотом запястья
отводила сигарету в сторону. Обмениваясь этими сигналами,
они поддерживали связь.
Пока не настал тот день — точнее, ночь: молодой Фейвел
Морозов спал глубоким сном. Ему снилось — правда сновидение было скомканным и путаным — будто бы мать дала ему
серебряную обертку от “Риглис спирминт”, а теперь она сложилась в серебряную шапочку у него на голове. Абигейл, Эбби, его маленькая племянница, похоже, вознамерилась завладеть ей: она тянула к ней руки, забравшись к нему на колени.
А теперь она уже была женщиной, с фигурой женщины. Груди ее были прямо у него перед глазами. Разумеется, он бежал.
Его трясло от стыда. А потом он смотрел в окно своей спальни, но ни жалюзи, ни гардин на окне не было. Не было даже
стекла. Он увидел знакомого краснохвостого ястреба, кружащего в высоте. Лежа на своем тюфяке, без одежды и ночной
сорочки, он видел, как птица села на подоконник, охватив
его край скрюченными когтями. Вместе с ней в комнату вошел дневной зной. Но Фейвел словно примерз к месту. Птица была уже на белой плоскости матраса и придвигалась все
ближе.

[156]
ИЛ 8/2020

В памяти всплыл греческий миф. Кто он — Леда? Или Лебедь? Он вспомнил Соломона и его возлюбленную с глазами
голубки. Существо окутало его словно облако. Он содрогнулся под весом его крыльев. Вот, подумал он, сейчас мне откроется язык птиц. Перья. Кругом были перья. Невыразимая радость переполнила его.
Он проснулся чуть свет. Живот, бедра были покрыты теми
мастьми, о которых пел Соломон. Несколько минут спустя он
уже стоял у окна. Она была там, внизу. На этот раз он полностью убрал жалюзи. Поднял оконную раму. Он увидел, как
она — наверное, удивившись, — шагнула к бордюру по ту сторону разделявшей их улицы. Он высунулся наружу и выпустил из
руки клочок бумаги; колыхаясь в неподвижном воздухе, тот
опустился на землю. Женщина посмотрела по сторонам. Потушила каблуком туфельки сигарету. Потом перешла улицу, наклонилась и подняла записку. Прочла: Да. О чем вы желаете говорить? Выгнув спину, чтобы видеть его, она посмотрела
наверх. Даже в сумерках он разглядел, что она улыбается.

4
Lib Gihat. Мой Фейвел. Я пишу тебе. Сможешь ли ты разобрать этот сбивчивый почерк? Рука моя дрожит, когда я думаю
о тебе. А я думаю о тебе весь день напролет. И всю ночь, и горю
от этих мыслей как огненный столп.

Американский рассказ сегодня

Вам не следует говорить такие вещи. Вы должны очистить
ваш разум. Вам не следует упоминать слова, которые десницей
1
своей начертал Хашем. [Шемот 13:21]. Не пристало женщине
обращаться к мужчине, как Вы обращаетесь ко мне. Зачем Вы
преследуете меня? Зачем стоите у входа в храм? Зачем Вы у меня под окном? Я стараюсь жить, как велит Тора. Тот, с кем вы
говорите, чист.
У меня нет выбора. С тех пор, как я увидела тебя. Ты помнишь это? Я была в женском отделении. Ты раскачивался всем
телом внизу подо мной. Я не хотела уходить. Но ушла. Мальчик
в очках, тот, что говорил о лестнице Якова. Ему было столько
же лет, сколько было бы моему сыну, будь он жив. Но на следующий день я снова увидела тебя, ты был с отцом на китайском
рынке. Ты нес две картошки, две маленькие “картошки-пружинки” в веревочной сетке. Я отдала тебе мое сердце. Когда мы смо-

1. Шемот — Вторая книга Моисея, Исход.

жем встретиться? Я хочу услышать твой голос. О, ты наверное
не поверишь, когда прочитаешь, но я уже слышала его. Когда
ты шептал молитвы, твои слова достигали меня. По своду крыши — вверх по стенам и под потолком, они долетали до того места, где я сидела, у меня было свое место. Я слышала тебя. Разве
это не чудо? Твой милый голос.

[157]
ИЛ 8/2020

Мы не можем встретиться. Не думайте об этом! Я вновь
спрашиваю Вас: чего Вы от меня хотите? Вы одеваетесь нескромно. Хорошо, что я больше не вижу Вас на улице. Это помогает мне контролировать собственные мысли.

Действительно: Морозов больше не видел эту женщину,
уже не первой молодости, с ее полными плечами и намеком
на второй подбородок. С ее белой шеей. Но каждое утро, незадолго до того, как Самуэль Лейб подгонял к дверям хэчбэк
“субару”, Фейвел быстро пересекал улицу в направлении закрытого ставнями цветочного магазина и шарил рукой в узком зазоре между металлическим листом и кирпичной стеной. Там было ее послание. Потом он помещал свой
собственный маленький свиток в ту же расселину, как еврей,
оставляющий молитву у Стены плача.
Не говори так, мой милый, мой единственный Фейвел, не
говори, что не сможем встретиться. Это как приговор в устах судьи. Ведь если я не встречусь с тобой, не поговорю, не почувствую тебя рядом со мной, жизнь моя кончена.

Она повиновалась. На следующий день записки не было.
На радостях он, по обычаю хасидов, исполнил маленький ритуальный танец. В ту ночь, как и несколько ночей после того,
он спал без сновидений. Он больше не ходил проверять тайную нишу в противоположной стене. По утрам он хладнокровно наблюдал, как цветочник поднимает роллставню и
расставляет свой товар. Он любовался сочетаниями оттенков
и яркими головками цветов на тонких прямых стеблях. Его
жизнь возвращалась в привычное русло учения, веры и сыновней заботы. Так что, пожалуй, даже специалист по глубин-

Лесли Эпстайн. Язык птиц

Мисс Мерива, ваше имя подходит вам как нельзя лучше — навязчивая, вздорная. Вы испытываете терпение, подобно народу
нашему, возроптавшему на Моисея, когда тот не смог утолить
их жажду [Шемот 17:2]. Пора положить конец нашим пререканиям. Прошу Вас не оставлять больше записок для меня. Я не
могу помочь Вам. И не могу дать Вам того, о чем Вы просите.

[158]
ИЛ 8/2020

ной психологии не смог бы дать вразумительного ответа на
вопрос, почему на четвертый день, еще затемно, молодой
Морозов, подобно вору, прокрался на ту сторону улицы и запустил пальцы в узкую щель между металлом и кирпичом. Уж
не привлек ли его туда нектар гладиолусов и аромат ирисов?
У него перехватило дыхание — тайник был пуст. Он оставил
собственную записку:
Мисс Мерива, я пытался уверить себя, что эти последние
дни — не одно сплошное мучение, но безуспешно. Вы говорите,
что желаете встретиться. Вы говорите, что желаете поговорить.
Вы говорите, что желаете — мне нелегко написать эти слова — почувствовать меня рядом с собой. Милая моя, я тоже желаю этого.
Милый, единственный Фейвел, я чувствовала себя брошенной в пустыне, когда ты отверг меня. Я не спала. Я не ела. От меня осталась лишь тень. Каждая минута превратилась в час. А час
стал длиною в жизнь! А теперь! Теперь я чувствую, что скоро буду держать твою руку между моими ладонями. Эти длинные, бледные, нежные пальцы. Простишь ли ты меня, если я скажу, что хочу целовать их один за другим? И твои губы — нет, про них я
умолчу. Но скоро они будут шептать совсем рядом со мной, близко, так близко, а не через океан женского отделения, не через
пустоту под куполом. Шептать мне! Возможно ли это? Встретимся завтра у твоего окна. Твоя Мерива, вздорная Мерива, жаждущая Мерива будет там.

Американский рассказ сегодня

И она пришла, но одетая совершенно поиному. Похожая
на кающуюся грешницу: ее непокорные рыжие волосы спрятаны под неким подобием капора, а алое платье наполовину
скрыто под синей накидкой с высоким воротничком. Но он
видел тяжелые, как у трефовой дамы, веки и ее маленькие белые руки, тоже как с картинки на игральной карте. Он хотел
выпрыгнуть в окно. Хотел крикнуть ей. Он был тем, кого одолела жажда. Он выпил стакан воды, потом еще один. Когда он
вернулся к окну, ее уже не было.
Это невозможно. Невозможно, пока жив ребе. Я всегда при
нем, дома и в миру. Это значит, что мы должны ждать. Сколько?
Я разорван на две половины. Да живет он вечно, как мечта о Ца1
ре Машиахе ; да умрет он сегодня же вечером, ведь тогда я мог

1. Царь Машиах — мессия в иудаизме, идеальный государь мессианских времен.

бы держать тебя в объятиях. Теперь я должен исповедоваться
девять раз — и девять раз по девяти. Ибо раскаяние мое не в силах искупить мой грех. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной.
Милый мой, любовь моя, сердце мое, давай подумаем. Должен быть способ. Я не прошу о целой вечности. Я не прошу и часа. Лишь бы хватило времени коснуться изгиба твоих губ. Лизнуть кожу на твоей шее. Охватить губами один из этих милых,
белых, дрожащих пальцев. Сбеги! Когда он спит. Да живет он
вечно. Лишь бы нам улучить момент.

[159]
ИЛ 8/2020

Откуда ты взялась? Упала с неба? Или пришла из преиспод1
ней? Жаль, что я не Баал Шем . Не имею амулетов, не творю чудеса. Не знаю, как мой отец, священных имен и тайных заклятий. Тогда бы ты исчезла! Тогда бы ты рассеялась как дым. Быть
без тебя невыносимо. Я задыхаюсь. Я умираю.
Я дышу за нас обоих. Губы мои прижаты к твоим. Я чувствую
твои легкие. Я вовсе не демон. И не змий-искуситель. Но я обвиваю твои ноги своими.
Ты сидишь в женском отделении. С непокрытой головой. С
непокрытой грудью. Глаза твои горят. Но ты не молишься.
Ужасная мысль посетила меня: ты хотя бы еврейка?

2
Тиша-бе-Ав — в этот день мы вспоминаем о разрушении обоих храмов — начинается через четыре дня. Вместо записки я оставлю ключ. Дом будет пуст. Ребе, Самуэль Лейб и этот гнусный
Фейвел Морозов будут в храме весь вечер и до поздней ночи.
Это святой день скорби. Я буду ходить без обуви. Я буду горе-

1. Баал Шем — в переводе с иврита “обладатель имени Бога”, практикующий каббалист, чудотворец еврейского народного фольклора.
2. ТишабеАв (в переводе с иврита “девятое ава”) — национальный день
траура еврейского народа, день, когда были разрушены Первый и Второй
иерусалимские храмы.

Лесли Эпстайн. Язык птиц

Еврейка по отцу, милый Фейвел. Еврейка по матери. И еврейка по мужу. Который сбежал. И ребенок мой был евреем те
три дня, что он прожил. И любовником моим будет еврей. Твоя
белая рубашка. Твое черное пальто. Кипа у тебя на голове. Твои
лоснящиеся брюки. Твои носки. Твои туфли. Когда все это будет снято, расстегнуто пуговица за пуговицей, ты останешься
евреем. Как и я остаюсь еврейкой, печальной, недостойной, не
знающей молитв, в красном платье.

[160]
ИЛ 8/2020

вать, сидя на низком табурете. А после я нарушу все заповеди разом. Входи как стемнеет, Иезавель, Лилит, поднимайся по лестнице. Моя комната на втором этаже. Самуэль Лейб живет на
первом, охраняя дверь и храня верность. Он и я отнесем ребе
на третий этаж. Уложим его жалкие тонкие ноги на кровать. Я
расскажу ему о зернах мудрости, что я приобрел. А потом спущусь этажом ниже. Туда, где меня ждет погибель.

Американский рассказ сегодня

5
Все вышло так, как и представлял себе сын Сопоцкинского ребе. Стоя в парусиновых тапочках на тонкой циновке, он оплакивал память о благодатном Сионе, ставшую горькой, как
желчь и полынь; но не о дщерях иерусалимских, овдовевших,
лишенных своих чад и отданных на поругание были его мысли, а о его собственной любовнице, о той, что в этот самый момент наверняка уже нащупывала ключ в их тайнике. Завладев
им, она пересечет пустынную улицу и вставит его в замок их
входной двери. Он видел, как распахивается дверь. Как она
входит в тускло освещенную прихожую, а потом в смежную с
ней комнату — чтото вроде гостиной с потертыми креслами и
вышитыми подушками. Книги стоят, как старики, прислонившись друг к другу — не только на полках, но и на полу, выстроившись неровными рядами. Она находит лестницу. Платье ее
успевает соскользнуть с одного плеча по пути наверх.
Все это Фейвел, терзаемый лихорадкой, видел как наяву:
вот она поднимается на второй этаж и, ведомая какимто шестым чувством, проходит прямо в его комнату. Кровать аккуратно прибрана. Венский стул. Маленькое бюро с его бесчисленными детскими секретами. Вытоптанный коврик.
Чернобелые фотографии в рамках: раввины и ребе, окладистые бороды, лица из прошлого. Теперь ее черед стоять у окна — красное платье, такое бесстыдное спереди, как ящик стола, чье содержимое вывалено наружу. Вот она отогнула рейку
жалюзи, смотрит вниз, смотрит наружу. Потом бросает
взгляд на запястье — сколько времени? Стоя на коленях среди
галдящей, стенающей толпы молельщиков, Морозов шарит в
кармане жилетки, нащупывая свои собственные часы. Позволено ли это? Ведь запрещено есть. Запрещено мыться. Запрещено даже приветствовать веселым возгласом другого еврея.
Но разве, потакая своему вожделению, не намерен он нарушить самый суровый из запретов? Он смотрит на циферблат.
Еще два часа.
Здесь способность ясновидения — в конце концов, она была не более чем плод его воображения — покинула его. Что

Лесли Эпстайн. Язык птиц

она будет делать всю эту бездну времени? Шагать по дорожке,
протоптанной им на ковре? Сидеть в кресле, раскинув ноги
или положив одну на другую? А может, останется у окна, дожидаясь, пока четырехногий ребе со своим вечным спутни[161]
ком не прошаркают по тротуару? Или ляжет на кровать? Но ИЛ 8/2020
произошло именно то, чего он никак не мог вообразить: она
вышла из его комнаты, закрыв за собой дверь, и поднялась
этажом выше.
Там, сидя в неосвещенном углу, она и пряталась, когда
трое иудеев вернулись домой. Спотыкаясь, со вздохами и стонами, как будто продолжая скорбеть, они поднялись по лестнице. У двери в комнату ребе оба костыля упали на пол. Их забрал, уходя к себе, Самуэль Лейб. Фейвел подвел ребе к краю
кровати. Мыться в эту ночь скорби было запрещено всем, а
святому — даже опускать в воду пальцы выше костяшек, так
что сын просто помог отцу раздеться. Соскользнули со ступней пластиковые туфли, за ними — чулки. Штаны обрушились на пол, словно храм. Ноги — на них было жалко смотреть — болтались как две палочки, стукаясь друг о друга, пока
Фейвел поддерживая старика, укладывал его на кровать. Он
так грубо вытянул изпод головы подушку, что в шее у патриарха громко хрустнуло, а затылок ударился о матрас.
Мерива была еврейкой, но не знала премудростей веры:
ей было невдомек, что в такую ночь непозволительно спать с
удобствами. Неведом был ей и смысл слов, которые Фейвел
пробормотал, наклонившись к самому уху восьмидесятилетнего старца. Моэд Катан. Санхедрин 104. Мудрость скорби.
Смысл разрушения. Старик кивнул; он поднял руку. Благословение? Тогда Фейвел развернулся и, оставив за собой лишь
тонкую полоску лунного света, вышел из комнаты. Женщина
ждала дольше, чем было нужно: Фейвел уже давно закрыл за
собой свою собственную дверь, когда она наконец пошевелилась и, протянув вперед обнаженную руку, отворила дверь в
комнату его отца.
А что же Фейвел — один в своей комнате? Могут ли слова
описать чувства, которые, лязгая как скрещенные сабли, сотрясали его изнутри? Ее там не было! И хотя он чуть слышным
шепотом простонал ее имя, она не появилась. Глупец, он заглянул под кровать. Он открыл дверь своего шкафа. Он был посмешищем, героем фарса. И, по законам жанра, он старомодным театральным жестом ударил себя в грудь. Она предала его!
Как мог он довериться женщине, с которой не перекинулся и
парой слов? Всему виной плоть! Ее шея. Ее вздымающаяся
грудь. А для нее это была забава, игра. Он не находил облегчения в том, что этот священный день не будет осквернен скот-

[162]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

ским, свинским поступком на его замаранных простынях; нет,
он уже осквернил его в мыслях.
В припадке самоуничижения он рухнул на колени. Но тут
же поднялся на ноги. Что если ключ в их тайнике завалился в
щель? Или хуже, гораздо хуже: торопясь на их встречу, она
попала под автомобиль? И теперь в больнице? А может, она,
одетая так соблазнительно, стала жертвой какогонибудь злодея? В три шага оказался он у окна, выглянул в просвет между
рейками жалюзи. Минута тянулась за минутой, а он все стоял,
застыв в судорожной надежде, окаменев, как жена Лота, которая тоже не удержалась от взгляда на содомское беззаконие.
Но мерзость творилась не в измученной душе Фейвела и
не в далеком городе посреди пустыни, а всего лишь в пяти футах над его головой. Там Сопоцкинский ребе уже приподнялся на локтях, выкатив глаза на женщину в красном, приближавшуюся к нему.
“Кто ты? — спросил патриарх. — Чего ты хочешь? Я сплю?”
Здание, построенное лет сто, а то и больше назад, было каменным. Скрипучие полы покоились на капитальном основании. Так что Морозовмладший не мог слышать трех вопросов своего отца. Не донесся до него и слабый, сдавленный
крик, раздавшийся около получаса спустя: Oy, Gotenyu! Несчастный старик: охваченный ужасом, он вновь заговорил на
языке давно минувших дней: Geva’ldeve! А что же Самуэль
Лейб? Он спал, похрапывая, на первом этаже в задней части
здания и тоже не слышал этого призыва о помощи. Но даже
дубовые доски пола, уложенные на мощные деревянные балки, не могли заглушить глухой стук, раздавшийся как гром у
Фейвела над головой.
Юноша, все еще стоявший у окна, вышел из оцепенения.
Что это за звук? Как кулаком по дереву. Пару секунд он стоял,
склонив голову набок. Как животное, застигнутое врасплох в
своей норе, — писатель Кафка писал про таких существ, — он
замер прислушиваясь. Звука больше не было. Но он не пошевелился. Его собственное сердце, подумал он, сотрясалось гораздо сильнее. Так прошла целая секунда. Потом его бледные, заостренные уши, доставшиеся ему от предковашкеназов,
уловили звук шагов на не застланной коврами лестнице. На
втором этаже шаги стихли. А потом Мерива открыла дверь и
вошла в его комнату.
— Ты! — воскликнул он. — Ты пришла!
— А ты сомневался?
— Но так поздно? И что с тобой случилось?
Он не отрываясь смотрел на нее. Огненные локоны ее волос торчали во все стороны. Как будто к ним никогда не при-

Лесли Эпстайн. Язык птиц

касался гребень. Платье тоже сидело вкривь и вкось, измятое
и изорванное. Один лоскут висел спереди, в прорехе виднелся сосок. А поперек дебелой груди шел порез, сочившийся капельками крови; еще одна царапина сбегала от щеки к подбо[163]
родку. Он вспомнил свою страшную мысль:
ИЛ 8/2020
— Ктото пристал к тебе! Какойто мерзавец. На улице.
— Нет, не мерзавец, мой милый Фейвел. Не на улице.
— Но твое платье? Твои раны?
Он чуть не сказал инстинктивно: Прикройся. Они смотрели друг на друга, он все еще у окна, а она — у двери. Потом, как
в ступоре, он эхом повторил ее слова: “Не на улице? ”
Она сделала шаг вперед:
— Я была этажом выше.
И снова, тупо, он повторил то, что она сказала: “Выше?” —
кости в его теле превратились в песок. Мысли неслись вскачь:
шаги на лестнице не поднимались, они спускались. И шум, тот
глухой удар, послышался оттуда же. Что это значит? Но он уже
знал, что это значит до того, как она заговорила опять.
— Я была с твоим отцом.
— С моим отцом! Сопоцкинским ребе? Как такое может
быть?
— А почему бы и нет? Я пришла, как еврейская женщина,
искать его благословения.
Молодой Фейвел едва удержался от крика: “Но ты же
должна была прийти ко мне!” Вот что он сказал вместо этого:
— Ребе уже не принимает тех, кто испрашивает благословения. Теперь надо записывать свое желание. А записку отдавать Самуэлю Лейбу. Или мне.
— Так он мне и сказал. Но чудеса творит он, а не ты. А я
ищу именно чуда.
— Какого чуда? Ребе уже давно не совершает чудес. Это было давно. Когда он еще был ребенком. Когда был молодым.
— Да, он говорил мне и это, что больше не наделен силами, которыми владел в прошлом. А ты в будущем овладеешь
теми, которых не имеешь сейчас.
Эти слова потрясли его.
— Он так сказал?.. Мне суждено стать Баал Шемом? И подняться в высшие сферы?
Женщина рассмеялась.
— Да, такому бледному червяку, как ты.
— Да как ты...
Сам того не сознавая, он отвел руку за спину, пряча стиснутый кулак.
— Что? Так же, как и твой отец? Этих ссадин и порезов не
достаточно?

[164]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Бедный мальчишка схватился за голову.
— У меня все перепуталось. Прошу тебя, прости меня. Я
ничего не понимаю. Ты была с ним этот час. Он не мог причинить тебе боль. Каждому еврею в целом мире известно о
его доброте. Один раз на фарбренген1 собрались сотни людей, была музыка, танцы — и вдруг все остановилось. Ребе открыл окно. Он открыл все окна. И мы ждали, пока не вылетит
маленькая муха.
— Да, и всем евреям в мире известно о его способностях.
Он не потерял их. Просто забыл. Мне пришлось заставить его
вспомнить. Это очень огорчило его, потому что амнезия была
не единственным врагом. Он хотел того, чего хотят все мужчины: остаться таким, как он есть. Так что пришлось побороться. Но в конце концов, мой Фейвел, все к нему вернулось.
Все эти заклятья и ворожба, которые скрыты в языке птиц.
— Но дал ли он тебе то, зачем ты пришла? Получила ли ты
чудо, которого искала?
— Пока нет, мой Фейвел. Твой отец ошибался в отношении своих способностей, но насчет тебя он был прав. Прошу
тебя, раздевайся.
Несмотря на все свое смятение, он ждал именно этого, поэтому раненой женщине не пришлось просить его дважды.
Сосчитаем до магического числа восемь — и вот уже вся его
одежда свалена в кучу на полу. За ней — исподнее. Мерива тем
временем подняла подол своего красного платья и стянула
его через голову. Белье в эту ночь она посчитала лишним.
— Посмотри на меня, — сказала женщина, хотя Фейвел Морозов и так смотрел. — Разве не противоестественно, чтобы
женщина вроде меня была бесплодна? Ну разве это не шутка
Всевышнего? Притом, что такой, как ты, наделен силой?
Он знал, что она имеет в виду. Ее плоть, обильная, складками обволакивающая связки и сухожилия, кричала о женском здоровье. Живот, округлый, алебастровый, с подрагивающими венами, соскальзывал в покрытую темнорыжей
порослью впадину. Он же — посмешище, шут гороховый; что
ж, и червь требует своего места под солнцем.
Они легли на матрас; она перевернулась, оседлав его.
— Что за благословение? — спросил он. — Ты не сказала
мне.
— Я говорила, — ответила она. — У тебя тоже никудышная
память. Мой сын. Мой сын, которому было три дня. Он будет
возвращен мне.

1. Фарбренген — хасидское застолье.

— Это невозможно. Даже величайшему чудотворцу такое
не под силу.
— Увидим, — сказала она.
А потом, когда то, о чем он мечтал в этой самой комнате,
[165]
на этом самом матрасе, стало явью, она обвила вокруг него ИЛ 8/2020
свои руки и ноги и, приблизив свои губы к самому его уху, защебетала, как певчая птица: Agla Ahtza Alfa Avik Azha, и так
весь алфавит, от первой до последней буквы.

Мы ведь уже говорили о том, как сложно определить, откуда
на самом деле начинаются истории? О том, что приходится
возвращаться все дальше и дальше по спирали времени? Что
ж, по крайней мере, мы можем сказать, чем все закончилось.
Самуэль Лейб нашел ребе мертвым, на полу рядом с кроватью. Он лежал, разметав тощие руки и ноги. С широко открытыми глазами. Поэтому пошли слухи, что он умер в экстазе и
был принят в чертог Царя Машиаха. Евреи даже строили
предположения о том, какая между ними могла состояться беседа. Наверняка ему был поведан срок возвращения Мессии в
мир живых.
Похороны были пышными и освещались в газетах. С обоих концов страны и из Монреаля приехали братья Фейвела.
Племянница вновь подбежала к нему, хотя теперь она и была
ему почти до подмышек. По прошествии некоторого времени, когда утихли все споры, молодой Морозов стал новым ребе. Пророчество его отца, да будет благословенна память о
праведных, не сбылось. Его сын знал на память все Священные Имена, но не проник в надмирные области и не стал Баал Шемом, творящим чудеса. Он словно позабыл все то, чего
никогда не знал. Тем не менее люди приходят к нему за благословением, и как всякий, кто находится в добром здравии, он
принимает их лично. Ученость его продолжает приумножаться, вызывая всеобщее уважение. По сей день он не женат, что, разумеется, служит поводом для беспокойства. Люди задаются вопросом — и можно ли винить их в этом? Не
станет ли он последним в династии Морозовых, насчитывающей столько поколений?
Мерива — искусительница, жаждущая в пустыне, — получила то, чего желала. День за днем, облаченная в скромное
черное, а иногда серое платье, она сидела и наблюдала, как
растет ее живот. Налитые жизнью вены трепетали под ее
пальцами. Остаток лета и начало осени она провела, сидя на
скамейке в маленьком городском парке. Голуби и другие пти-

Лесли Эпстайн. Язык птиц

6

[166]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

цы выхаживали кругами по земле или ворковали, рассевшись
на ветках. Когда наступили холода, она переместилась в кафе, где сидела за чашкой кофе, уставившись наружу сквозь запотевшие стекла. В конце седьмого месяца, посреди февраля,
люди в кафе вдруг стали казаться ей птицами: их головы стали птичьими, а носы превратились в клювы. Когда родился
ребенок, она, взглянув на него, разразилась криком. Ей привиделось, что у младенца голова мертвого ребе и, что уж совсем немыслимо, — его борода со свалявшимися прядями.
Так что чадо ее опять у нее забрали. Она, как и мы, не может
сказать, кого произвела свет: девочку или — быть может, новую надежду евреев? — мальчика. Сама же бедная женщина
живет в лечебнице, где проводит дни, отсылая ангелов направо, а демонов, одолевающих ее, — налево.

Пол Теру
[167]
ИЛ 8/2020

Фурии
Перевод Светланы Силаковой

С

ЕГОДНЯ я вступил в невероятно элитарный клуб, —
провозгласил Рэй Теста в своей речи на свадьбе. Выдержал паузу, упиваясь происходящим, а затем подмигнул всем слушателям сразу и договорил:
— Мало кто может сказать: “Я старше своего тестя”.
Рэю было пятьдесят восемь, его новой жене Шелби — тридцать один; его пятидесятишестилетний тесть отнесся к выбору дочери философски. Тесть говорил: “У моей Шелби
древняя душа”1.
Рэй Теста был дантистом, а Шелби семь лет проработала
у него ассистентомгигиенистом. Но... “Я думаю уволиться”, —
сказала однажды Шелби. Рэй начал ее отговаривать и в конце
концов умоляюще воскликнул: “Тебе нельзя увольняться. Я
тебя люблю”. Она не улыбнулась. Громко вздохнула, сказала,
что тоже к нему неравнодушна. И, помедлив, спросила: “А как
же Энджи?”
Он во всем признался жене, добавив, что хочет на Шелби
жениться.
Copyright © 2013, Paul Theroux, used by permission of The Wylie Agency
(UK) Limited
© Светлана Силакова. Перевод, 2020
1. Древняя душа — в эзотерике человек, который с рождения несет в себе
мудрость предыдущих реинкарнаций. (Прим. перев.)

[168]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Энджи, как он и предполагал, расстроилась, но неожиданно для него заявила:
— Почему ты не бросил меня давнымдавно, когда я еще
могла найти человека, который бы мной дорожил понастоящему?
Рэй даже предположить не мог, что она выдвинет настолько стервозноэгоистичные возражения, приведет столь сухие
прагматичные аргументы — он, видите ли, выбрал момент,
который ее не устраивает. Думал, она скажет, как будет по нему тосковать, как ей будет без него тяжко, а тут — ей, дескать,
с другим жилось бы лучше.
Ее глаза, пристально устремленные на него, сделались
черными и бездонными, а сама Энджи словно бы раздулась,
распираемая злобой. Рэй ждал вопля, но услышал самоуверенный шепот убийцы, нависшего над беспомощной жертвой:
— Знаюзнаю, полагалось бы пожелать тебе всего наилучшего, но я тебе не желаю ничего, кроме зла, желаю от всей души.
Со мной ты жил припеваючи. А теперь, надеюсь, намыкаешься с этой, с той, которая увела тебя у меня. Все, кто путается с
женатыми, — дьяволицы.
Заговорила совсем как ее мать Джильда — Эрменеджильда, угрюмая, усатая сицилийка, почти неизменно в черном,
педантично суеверная, каждый день угрожавшая всем, что наведет на них порчу. Рэй сказал себе, что Энджи обиделась,
вот и все: озлобилась от душевной боли, слегка помутилась в
рассудке изза их разрыва, вот и наговорила ему все это, но не
всерьез. Детей у них не было; имущество — все его приобретения за тридцать с лишним лет в стоматологии — поделили.
Энджи отошли городской дом, собака, немалая сумма денег;
Рэю — загородный дом на Южном берегу, жить он будет там,
а на работу ездить в город, вместе с Шелби. Шелби не алчная.
Она сказала, что счастлива, как никогда. Рэй не стал говорить
Шелби, что Энджи прокляла его из мести. Теперь у него было то, чего он хотел, — новая жизнь с Шелби.
Она — просто клад, нестандартно хороша собой, уже не та
пухленькая недавняя выпускница, какой она была, когда он
взял ее на работу, — нет, теперь она поджарая, покошачьи
грациозная, пышущая здоровьем, опытная бегунья, высокая,
с резкими чертами лица. Рот казался почти суровым, говорила она, едва разжимая губы, тихо и уверенно, заставляя Рэя
внимательно вслушиваться, например, когда она спросила:
“А как же Энджи?”
Шелби была свойственна непоколебимость оценок, как
всем людям, не видавшим лиха, неиспорченным и принципи-

Пол Теру. Фурии

альным; она была молода и зорко подмечала очевидное. Глаза у нее были серые, немигающие, кошачьи. Рэй с первой
встречи страстно влюбился, но думал, что чувство остынет,
стоит ему узнать Шелби получше. Время шло, но мечта овла[169]
деть Шелби переросла у него в комплекс физических симпто- ИЛ 8/2020
мов, чтото вроде голода: язык распухает, в голове жужжит, в
кистях рук покалывание.
Теперь она принадлежит ему. Он не мог поверить своему
счастью: надо же, она вошла в его жизнь, чтобы уверенно повести его за собой в будущее, а ведь раньше одна мысль о будущем вызывала отвращение и страх. Иногда, когда он подслушивал изза двери, как Шелби скрупулезно, как ей
свойственно, работает с пациентами, на его глаза наворачивались слезы признательности: как он ей благодарен за то,
что она стала его женой. Поговаривают, что вторая жена
сплошь и рядом — копия первой, только помоложе, но Шелби во всем была противоположностью Энджи.
Они никогда не ссорились, и потому их первая размолвка,
случившаяся спустя несколько месяцев после свадьбы, стала
для Рэя шоком. Все вышло изза вечера выпускников, куда
пригласили Рэя, — торжественно отмечалось сорокалетие с
окончания средней школы. Рэю хотелось пойти на вечер с
Шелби. Она запротестовала — сказала, что будет чувствовать
себя не в своей тарелке. Всякому известно, для жен выпускников и мужей выпускниц такие вечера — мука мученическая.
Сказала: “Мне кажется, ты потом сам пожалеешь”.
Но Рэй заулыбался, как взрослый мальчишка, которому
есть чем похвастаться, и Шелби согласилась; согласилась даже остаться на ночь в его родном городе, в том самом отеле,
где в банкетном зале состоится вечер выпускников.
Медфорд изменился: застройка стала плотнее, движение
суетливее, через город прошла федеральная автострада, и все
равно на каждом шагу — воспоминания, как сказал Рэй Шелби, проводя для нее экскурсию: два кирпичных фасада — бывшие входы в бывшие маленькие кинотеатры, арсенал Национальной гвардии — внушительный, как гранитная цитадель,
лестница в полуподвал, по которой когдато спускались в
бильярдную “У Джо”, итальянская обувная мастерская, китайская прачечная, почтамт, где со старых времен сохранились
фрески на стенах — сцены работы судостроителей. Теперь
Медфорд обзавелся новым отелем с просторным банкетным
залом, где поместятся все выпускники.
— Одна ночь, номер для некурящих, кровать размера “экстра”, — сказала женщинаадминистратор за стойкой, постукивая авторучкой по карточке регистрации постояльцев, но

[170]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

снова и снова поглядывая на Шелби с тревогой, чуть ли не с
жалостью — как будто заподозрила, что это похищение.
Вечером они тоже оказались под прицелом внимательных
взглядов, пока искали на столике стикеры со своими именами.
— Мне стикер ни к чему. Это же твой вечер, — сказала
Шелби.
Но не успела она договорить, как Рэй, отделив стикер
“Шелби Теста” от бумажной подложки, прилепил его к жакету Шелби, расшитому бисером.
Пока Рэй разглаживал стикер, к ним приблизилась женщина в черной шали. Взмахнула большим желтым конвертом,
достала из него чернобелую фотокарточку:
— Мы вместе учились у мисс Балзам. В третьем классе. Узнаешь себя?
— Вот я, в третьем ряду, — сказал Рэй. — А ты в первом, сидишь, сложив руки на коленях. Мора Дедрик, какая ты была
миленькая!
— Это как понимать, теперь я уже не миленькая? — проговорила женщина.
Ее пальцы сплелись, вцепившись в пожелтевшее фото;
она была маленькая, тощая, с глубокими морщинами, с усталыми глазами. Ноль косметики, легкий пушок на щеках, губы
нервные, приоткрытый рот напоминает люверс на парусе.
— Естественно, миленькая, — сказал Рэй.
Печально улыбнувшись — казалось, его нежданный ответ
был ей только в насмешку, казалось, она хотела взять его “на
слабо” и добиться чегото большего, — Мора на глазах почернела, проникнувшись к нему презрением. И отвернулась, потому что к ней подошли поздороваться еще две женщины.
— Ты их помнишь — Роберта и Энни, — сказала Мора.
Рэй сказал Роберте:
— Ты вышла за Ларри.
— Он от меня ушел, — сказала Роберта.
— Я тоже развелась, — сказала Энни.
Все это время Рэй отчетливо видел: разговаривают они с
ним, а смотрят во все глаза на Шелби. Энни, по сравнению с
тем, какой он ее помнил, както разрослась: не только талия
раздалась и щеки округлились, но и рост стал выше — наверно,
у нее какието хитрые туфли; а дамская сумка в ее руках была
размером с саквояж. Роберта сильно накрашена, на шее — несколько ниток зеленых бус, словно у цыганки. Рэй знал их девочками. Теперь они старухи — старше него, как показалось
ему по их лицам, лицам с печатью невостребованности, к которой примешивалась ярость. Перехватив его взгляд, обе отпрянули, и он почувствовал себя наглецом, осмелившимся под-

Пол Теру. Фурии

сматривать. Им по пятьдесят восемь: в этом зале все одногодки; но, озираясь во все более плотной толпе, Рэй обнаружил: с
некоторыми судьба обошлась милосерднее, чем с другими.
— Разрешите представить вам мою жену, — сказал Рэй. —
[171]
Это Шелби.
ИЛ 8/2020
Женщины заулыбались, одобрительно закудахтали; но
Рэй заметил, что Мора сощурилась, Энни шагнула ближе, а
Роберта вроде бы презрительно фыркнула. Обняв Шелби одной рукой, он почувствовал: ее бьет дрожь.
Мора сказала, обращаясь к Шелби:
— Энджи просто взбеленилась, когда в предпоследнем
классе я пошла на школьный бал с Рэем. Энджи была моей
лучшей подругой — была и есть.
Роберта нависла над Шелби и заговорила — закричала,
словно глухая:
— Он меня както на озеро Кэноби возил. И так нахально
себя вел!
— Помнишь, что ты написал мне на память в школьном
альманахе? — спросила Энни. — “Твоя женственная миловидность несравненна”.
— Похоже, я неплохо владел словом, — сказал Рэй.
— Руками ты владел — это да, — снова закричала Роберта.
Мора сказала Шелби:
— Я знаю Рэя Тесту с семи лет.
Все, позабытое им, для них было реальным и явственным:
школьный бал, озеро, школьный альманах, третий класс и
мисс Балзам. Он прожил свою жизнь, не оглядываясь назад, и
прожил счастливо. А они, наверно, так разочаровались во
всем, что вынуждены жить прошлым, искать в нем утешения?
Он сказал:
— Нам с Шел неплохо бы выпить.
Мора сказала:
— Я принесу.
— Что ты, не надо так утруждаться.
Но Мора настояла, и, когда она скрылась в толпе, они стали разговаривать с Энни и Робертой. Пока они болтали о том,
как переменился Мэдфорд, Рэй припомнил лодку на озере Кэноби, неуклюжий поцелуй, как он тискал Роберту, а она отталкивала его руки. И Энни — летний вечер на террасе ее дома, ее
руки, скрещенные на груди, и: “Пожалуйста, не надо”. А когда
Мора вернулась с бокалами, ему вспомнились кинотеатр для
автомобилистов, заднее сиденье в машине ее отца, полупинтовая бутылка “Четырех роз”. И ее фраза: “Отвали”. Кошмар.
Мора принесла им два бокала белого вина. Рэй пригубил
из своего, но Шелби замерла, обеими руками удерживая бо-

[172]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

кал на уровне груди, словно груз, помогающий сохранить равновесие.
— Пьем до дна, — сказала Мора.
Шелби подняла бокал, и Рэй последовал ее примеру. У теплого вина был пыльный вкус мела и резкий привкус чегото,
чему он не мог подобрать названия, какогото металла, наверно, — допустим, цинка, с легким запахом кошачьей мочи, и
Рэй обнаружил, что вино не идет в горло, но, в угоду Море,
сделал еще один большой глоток и понял, что тошнотворный
вкус ему не почудился, — ведь Шелби лишь смочила вином губы. А Мора, увидев, что Шелби нехорошо, наблюдала удовлетворенно, как показалось Рэю.
Он вспоминал их плоть и оплакивал то, во что они превратились, — в карикатуры на тех молоденьких девушек. О состоянии своих зубов почти не заботятся. Он мысленно поблагодарил Шелби — ей ведь не досадно, что он намного старше нее, —
но как никогда остро почувствовал разницу в возрасте с женой.
В зале играл небольшой ансамбль, и некоторые пары начали танцевать. Рэй обхватил Шелби за талию, повел на танцпол — и почувствовал, как ее тело наливается тяжестью, сопротивляясь музыке.
— Как делишки? — услышал он. Это был Малкольм Деянг,
его школьный друг. — Привет, а кто эта очаровательная леди?
— Шелби, познакомься, мой старый друг Малкольм.
Малкольм сказал:
— Как насчет перекусить? Вон там еда.
Они встали в очередь к стойке, а потом вместе уселись за
столик. Рэй сказал:
— Когдато я знал тут всех. Но пока не повстречал никого,
кроме тебя, да еще вон той троицы (Мора, Роберта и Энни
сидели за одним из соседних столиков). И вот что забавно: со
всеми тремя — но в разные годы — я когдато встречался.
Малкольм сказал:
— Ты — ходячая мишень, чувак. — И подмигнул Шелби.
— А мне так хотелось познакомить Шел со своими старыми друзьями.
Малкольм положил вилку на тарелку. Встал и сказал:
— Ято бросил пить. Но позволь дать тебе один совет. Все
эти вскорости слегка налимонятся. Не хотел бы я оказаться
здесь, когда дойдет до этой стадии. Думаю, и вам тоже не захочется.
Сказал и откланялся. Рэй больше не проронил ни слова,
как и Шелби. Она положила нож и вилку на тарелку поверх
нетронутой еды, накрыла все салфеткой: вроде как похоронила. Рэй обнял ее и сказал:

Пол Теру. Фурии

— С тебя достаточно?
— С меня уже час как достаточно.
Они ушли торопливо, стараясь ни с кем не встречаться
взглядом, и в вестибюле отеля Рэй сказал:
[173]
— Пойдем наверх, что ли?
ИЛ 8/2020
— А чем вы занимались после школьных балов?
— Ехали на озера Мистик. Сидели там в машинах и, как это
у нас называлось, “опускались на дно”.
— Покажешь?
Он повез ее через весь город до знакомого места, где дорога сворачивала в лес, на берегу озера припарковался; городские огни, расцвечивая черные воды отблесками, сияли на
противоположном берегу. Он, словно бы в первые недели их
романа, взял Шелби за руку, поцеловал. Неуклюже ощупывал
ее, упиваясь замысловатой конструкцией ее платья, сладостно размышляя о ее теле, скрытом этими слоями шелка, выскальзывающими из пальцев, а Шелби теперь, казалось, испытывала не менее сильное возбуждение, чем он.
— Здесь? — спросил он. — Сейчас?
— А почему нет? — Она повела плечами, высвобождаясь из
лифчика, подложила ладони под груди, приподнимая их, как
бы протягивая Рэю... и тут белизну ее грудей высветили фары
автомобиля, который объехал вокруг их машины и припарковался рядом.
— Полиция, — сказал Рэй.
Шелби беззвучно вскрикнула, торопясь прикрыться
платьем, вцепилась в его шелк, пригнула голову, а Рэй опустил стекло. В другом автомобиле, где, похоже, сидела куча народу, загорелся яркий потолочный светильник.
— Ишь ты, хряк.
Это были Мора Деррик — вот ее профиль за стеклом, рядом сидит еще ктото — возможно, Энни — и на заднем сиденье тоже ктото есть.
Рэй так спешил ретироваться, что завел машину, не подняв стекло и потому прекрасно слышал, как Мора продолжала выкрикивать оскорбления, а с ее визгом сливались тихие
рыдания Шелби, в такие минуты походившей на страдающего ребенка.
Когда они вернулись в отель (кстати, вечер выпускников
продолжался, только народу стало меньше, а музыка — громче), Шелби легла на кровать; она дрожала, повторяя: “Это было ужасно”. Рэй попытался успокоить ее, почувствовал было,
что от его усилий есть польза, но, когда он обнял жену, она
сказала:
— Сейчас не время.

[174]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Поздно ночью телефон начал надрываться, словно пожарная сирена. Рэй торопливо поднял трубку, и что же — из нее
раздался вопль, шквал обвинений, которые выкрикивала какаято женщина, якобы его жертва; казалось, эти вопли кусают Рэя в висок.
— Ошиблись номером, — буркнул он и бросил трубку, но
заснуть так и не смог.
Утром Шелби сказала:
— Покажи мне все, что собираешься показать, — и спрыгнула с кровати прежде, чем он успел ее приласкать. — А потом
поедем домой.
Он привез ее в родной квартал, неспешно проехал по улице своего детства. Деревья вырублены, деревянные каркасные
домики съежились, выцвели. Шелби сидела, ни на что не обращая внимания, словно погрузившись в какието посторонние
мысли. Но он упросил ее выйти из машины и привел к стене гаража, где когдато гвоздем на шлакобетоне нацарапал сердечко; столько лет прошло, а этот петроглиф еще виден. Здесь, в
гараже, стоящем между двумя домами, Рэй целовал девочку —
как бишь ее звали? — вечером Хэллоуина, целовал, прижимая к
стене, чувствуя вкус конфет у нее рту, водя руками по ее телу.
— Здорово, бродяга.
Чудовищно толстая женщина с всклокоченными волосами стояла, чуть ли не затыкая собой проход между гаражом и
соседним домом. Захохотала, уперла руки в боки. Она была
обута в потрескавшиеся кроссовки на босу ногу; когда она разинула рот, Рэй увидел, что коренных зубов у нее почти не осталось. Женщина вскинула одну руку, зажала сигарету в уголке рта, выдула на Рэя облако дыма:
— Я тебя ждала.
— Вы... — Он сощурился, пытаясь вспомнить имя. — Луиза?
— А кто ж еще? — сказала она. И, помедлив: — А это кто —
дочка твоя?
И снова захохотала.
Шелби сказала:
— Пойду посижу в машине.
— Напугалась, — торжествующе сказала Луиза.
Рэй тоже испугался, но постарался это скрыть. Женщина
отличалась чудовищным уродством, ее внезапное появление
и нежданная самоуверенность подсказывали, что отсюда надо немедленно бежать. Но он пятился малопомалу, повторяя:
— Никуда не уходи. Я сейчас вернусь.
— Так ты сказал мне в тот вечер. Вот с тех пор я и жду!
Он правда так сказал? Скорее всего, да: ради шанса притронуться к чужому телу, кто бы это ни был, он был готов на-

Пол Теру. Фурии

врать что угодно. Он и тогда боялся Луизы, и теперь боится.
Он чувствовал, что ее так и подмывает его ударить, и, когда
она, сделав еще одну затяжку, отшвырнула окурок, он испугался: всё, сейчас набросится. Здоровенная, растрепанная ба[175]
ба, сразу видно — наглости ей не занимать.
ИЛ 8/2020
— Прошу вас, — сказал он и, загораживая лицо обеими руками от удара, побежал к машине неуклюжей рысцой.
Луиза не пошла вслед. Она лишь проводила его взглядом,
стоя в проходе за гаражом, выпятив пивной живот, широко
расставив ноги, а когда он завел машину, вытряхнула из пачки еще одну сигарету — просто ужас какая самоуверенная.
— Я ее много лет не видел, — сказал Рэй. Шелби не ответила; сидела, онемев, сложив руки на груди, глядя прямо перед
собой. — Вообрази только, она до сих пор здесь живет.
— И ждет тебя.
— Шиза, одно слово.
Но когда они вернулись домой, их ждал новый шок. Припарковав машину у дома, Рэй заметил, что к входной двери
прикреплен кнопками листок белой бумаги. Его насторожило, что ктото дошел от шоссе до дома по длинной подъездной дорожке, вошел в ворота и оставил эту запискy. А прочитав ее, насторожился еще сильнее: “Рэй, ты наверно в
отъезде. Жаль, что мы расминулись. Элли”.
— Кто такая Элли? — спросила Шелби.
“Расминулись”, — подумал он и сообразил: наверняка та самая Элли, с которой он встречался в колледже. Она забеременела. “У меня очень большая задержка”. Эта новость примерно совпала по времени с разрывом их отношений. Она все
рассказала своим родителям, и те организовали ей аборт в
другом штате — тогда в Массачусетсе аборты были под запретом. А когда дело было сделано, ее родители написали его родителям кляузное письмо; написали, что он сломал их дочери
жизнь. С тех пор он ее не видел. Вот кто такая Элли — Элли
Брайент.
Но он сказал:
— Не знаю я ни одной Элли. — Так он, впервые за все время их знакомства, солгал Шелби. Та, казалось, догадалась и
торжествующе улыбнулась. — Может, какаято давнишняя пациентка, — сказал Рэй.
Ночь снова была тяжелой, а затем каждый день, каждый
вечер, возвращаясь вместе с Шелби с работы, Рэй предчувствовал: Элли его поджидает. И вот в пятницу, подъехав к дому,
сообразил: чтото неладно. Ворота, всегда закрытые на засов,
были приоткрыты: вроде бы пустяк, но только не для перепуганного хозяина, подмечающего каждую мелочь. И тут он ус-

[176]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

лышал душераздирающий скрежет качелей на открытой террасе, пристроенной к дому сбоку.
— Там ктото есть, — сказала Шелби.
— Пойду посмотрю, не волнуйся, — сказал он и мысленно
напрягся, готовясь увидеть Элли.
Она сидела на качелях, отвернувшись. Он увидел ее спину,
ее замерзшие, бледнолиловые руки — дело было в ноябре, —
вцепившиеся в цепочки качелей, ее голову, туго обмотанную
шарфом. Она обернулась, и качели заскрежетали снова.
— Ты, — это шипение изуродовало, исказило ее лицо, словно от боли.
Он понятия не имел, кто эта женщина; прежде чем он успел чтото сказать, подошла Шелби, спросила:
— Что вы здесь делаете?
— Решила навестить Рэя Тесту, моего старого друга, — сказала женщина.
— Вы Элли?
Услышав это имя, женщина озадаченно сдвинула брови. И
сказала:
— Нет. Спросите его, кто я. Валяй, Рэй, расскажи ей.
Но он не знал, кто она такая. И все же начал чтото испуганно мямлить.
— Подумай, — сказала она. — Ты раньше навещал меня и
моего мужа в НьюГемпшире. Он был фотограф. Ты делал
вид, что интересуешься его работами. Наговорил с три короба. А потом, когда он уезжал, ты навещал меня. Тянул ко мне
руки — прямо удержаться не мог. И всегда исподтишка,
шнырьшнырь. — И обратилась к Шелби: — Этот человек ездил за двести миль, чтобы меня пощупать.
И это прозвучало абсурдно, потому что теперь перед ним
стояло серое существо со сморщенной, как папиросная бумага, кожей, с печальными глазами, с покрасневшими деснами,
с уныло опущенными уголками рта. Рэй сам себя возненавидел за то, что заметил только, какая она больная и старая, но
смотрела она на него с таким вызовом, что ее внешность ничего не значила.
Он сказал:
— Джойс.
— Видите? Он меня знает.
— Чего ты хочешь?
— Просто навестить тебя подружески.
— Пожалуйста, уходи.
Женщина сказала:
— Разве не забавно? Чтобы увидеть меня, ты ездил за тридевять земель, тратил на дорогу полдня, а сколько вынюхи-

Пол Теру. Фурии

вал, старался удостовериться, что Ричарда точно не застанешь. А теперь тебе не терпится меня спровадить.
С этими словами она топнула пяткой по дощатому полу
террасы, слезла с качелей. Постояла, клонясь вбок, подошла
[177]
к Рэю, все так же кренясь, слегка прихрамывая — казалось, ИЛ 8/2020
вотвот упадет.
— С вами, милочка, он тоже однажды так поступит, — сказала она Шелби.
Рэй посторонился, пропуская Джойс, и двинулся вслед за
ней по дорожке, смотрел, где же ее машина? На чем она сюда
добралась? Но Джойс прямо у него на глазах исчезла, так и не
дойдя до шоссе.
Шелби сидела на диване в страдальческой позе, рыдая,
подперев голову руками. Когда он потянулся ее обнять, отшатнулась.
— Ты их знаешь, — сказала Шелби. — Их всех.
Она так и не позволила ему себя утешить. Сказала, что ей
противно. В тот вечер она отказалась от ужина. С того вечера
она стала устраиваться на ночлег в гостевой комнате. Его угнетало, что они спят порознь, но однажды, спустя несколько
дней после визита Джойс, ночью, лежа в постели, проснулся
и... нет, не услышал, как ктото дышит, а увидел какуюто распухающую тень: в комнате ктото был, ктото, затаивший дыхание.
Рэй окликнул:
— Шелби?
И услышал вкрадчивый смех. Нет, не Шелби.
— Ты, наверно, думаешь, что тогда тебе пришлось солоно, — проговорила женщина, постепенно материализуясь, с
каждым словом проступая из мрака. — В те времена аборт был
уголовным преступлением. За одинединственный аборт у
врача могли отобрать лицензию. А сколько боли и крови,
сколько унижения. И еще одно последствие — мне так и не
удалось выносить ребенка, ни разу. Я вышла замуж. Муж ушел
от меня, когда понял, что детей у нас никогда не будет. Я детей обожала, стала учительницей. Недавно ушла на покой.
Живу на пенсию. Ты сломал мне жизнь.
В тот миг, когда он подумал, что она вотвот его ударит,
она исчезла.
Утром Шелби сказала, что слышала его голос:
— Кто приходил?
— Я разговаривал во сне. Чтото привиделось.
Шелби, ничуть не сомневаясь, что он лжет, заявила, что
больше не может его слушать — надоело, всё, ни слова больше, а когда он попытался чтото объяснить, проговорила сво-

[178]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

им коронным, железноуверенным тоном, не предполагающим ответа:
— Ты все время твердишь, какие они старые и дряхлые, какие они отвратительные. Но разве ты не понимаешь, на кого
они похожи?
Он уставился на нее, разинув рот, в полной растерянности.
— Все они похожи на тебя. Каждый человек из твоего или
моего прошлого — некая грань твоего или моего “я”. Вот что
тебе следует знать.
Рэй позвонил бывшей жене, но попал на автоответчик.
— Энджи, — взмолился он, — не знаю, как ты это делаешь,
но, пожалуйста, больше этого не делай. Я на что угодно соглашусь, если ты устроишь, чтобы они перестали приходить.
Вторжения женщин из его прошлого прекратились на несколько недель, и Рэй подумал, что Энджи вняла его просьбе.
Он даже перезвонил ей, наговорил на автоответчик благодарные слова.
Шелби потребовала, чтобы они вдвоем обратились к семейному психотерапевту. Рэй согласился, но поставил условие — найти психотерапевта в Бостоне, как можно дальше от
их дома, чтобы гарантировать анонимность.
— Я хочу иметь дело с женщиной, — сказала Шелби и нашла некую Пэт Девлин, с кабинетом неподалеку от Массачусетской больницы.
При первом посещении они заполнили документы для
страховой компании, а затем их провели в кабинет психотерапевта.
— Садитесь, пожалуйста, — сказала доктор Девлин. — Устраивайтесь поудобнее.
Она прочла документы, проводя по бумаге пальцем — от ответов до вопросов на лицевой стороне листков. Она была грузная, с двойным подбородком, царственная дама в белом халате,
коротко остриженная; читая, постукивала толстым пальцем по
столу, а когда ерзала, словно бы терзаемая какимито беспокойными мыслями, ее кресло жалобно попискивало.
— Боюсь, я не смогу с вами работать, — сказала она, вздохнула, сняла очки и уставилась на Рэя, а тот беспомощно улыбнулся. — Ты это нарочно, чтобы мне стало еще тяжелее?
Рэй сказал:
— Это была идея Шелби.
Пристально глядя на Рэя, доктор Девлин сказала:
— Я думала, что больше никогда тебя не увижу, больше не
услышу твои отговорки. Возможно, говоря тебе об этом, я нарушаю профессиональный этикет, но просто возмутительно,

Пол Теру. Фурии

что ты заявился ко мне без предупреждения после того, как
сделал со мной то, что сделал.
Она вцепилась в подлокотники кресла, словно пытаясь
удержаться от какогото поступка; в этой позе, с откинутой го[179]
ловой, она выглядела, как заправский император.
ИЛ 8/2020
— А теперь я вынуждена попросить вас удалиться.
В лифте Шелби молчала, потому что они ехали не одни,
но на улице сказала:
— Расскажи мне, кто она, только не ври.
— Мы вместе учились в Бостонском университете, — сказал он. — Готовились поступать в медицинскую школу.
— Вечно ты увертываешься, — сказала Шелби.
Это была правда. Но Рэй ни о чем не подозревал, ведь фамилия “Девлин” ему ни о чем не говорила. Ее звали Пэт Дориан, она была армянка, в бакалавриате специализировалась по
химии. Красавица, с чувственным азиатским лицом, словно
отлитым из бронзы, с сочными губами и густыми, черными
как смоль волосами. Он повел ее на вечеринку к какимто мажорам, они оба напились, и она сказала: “Меня мутит, надо полежать”, и заснула в его комнате, на его кровати, а утром проснулась полураздетая, но с совершенно ясной головой, стала
допытываться: “Ты ко мне прикасался? Что ты со мной сделал? Говори!”.
Он честно сказал, что память у него отшибло; но он тоже
был полураздет. Так они начали бросаться взаимными обвинениями, и в конце концов Пэт забросила химию и стала специализироваться по психологии, чтобы больше не ходить в
химическую лабораторию, где Рэй мозолил бы ей глаза.
— Я знал ее много лет назад, — сказал Рэй.
— Ничего больше не рассказывай, — сказала Шелби. Уставилась на него своими серыми глазами: — Она тоже похожа
на тебя.
Шелби растеряла чувство юмора и приобрела недоверчивость, стала выглядеть намного старше: двигалась медлительно, словно опасаясь поскользнуться, держалась тише и задумчивее, казалась пригорюнившейся, когда Рэй, проходя по
коридору мимо спальни, видел, что она одиноко лежит на
кровати... Проходя мимо ее спальни. Теперь гостевая комната перешла к Рэю.
Ему хотелось сказать Шелби, что почти у всех прошлое
чемто да запятнано, почти все чтото делают не подумавши, а
потом переворачивают страницу, расставаясь со своими прежними “я”. Старые переживания вытесняются новыми; новыми,
более светлыми воспоминаниями, а все эти былые “я” оказываются погребены под толщей забвения — милосердного, в сущ-

[180]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

ности, забвения. Таков процесс старения: каждое новое десятилетие погребает под собой предыдущее, и твое давнее “я” —
уже совершенно чужой для тебя человек. Но у этих женщин... у
них нет ничего, кроме прошлого. Они тащили Рэя обратно в
прошлое, чтобы он выслушал их, принял участие в этом ритуале, повествующем о невозможности самореализоваться, в этом
выпускном вечере с бесконечной чередой теней, — для тогото
его навещали старые женщины, старые возлюбленные, старые пассии с лицами, похожими на подгнившие яблоки.
Он не стал говорить об этом с Шелби, а позвонил ее отцу
и сказал ему коечто об этом, не всё. Тот выслушал его без малейшего удивления. Даже не особо реагировал, а когда Рэй
умоляюще поинтересовался его мнением о ситуации, ответил:
— Ничем не могу вам помочь.
Рэй сказал:
— Она стала как чужая.
— Да, моя Шелби — она такая, — сказал собеседник и положил трубку.
Шелби продолжала с ним работать. Рэй, которого покоробило, что ее отец его отшил (и вдобавок нашел в случившемся какойто мрачный юмор), сказал ей:
— Теперь для меня ты — это весь мир. Все эти женщины канули в прошлое и забыты.
Он сказал ей все это, когда они находились на работе. Тут
в дверь постучали, и секретарьрегистратор сказала:
— У нас новая пациентка.
Рэй похолодел, увидев, как эта женщина сидит в кресле,
закинув голову, в ожидании осмотра. Онато могла и не спрашивать: “Помнишь меня?” Ее он помнил. Помнил свою оплошность. Шэрон, уборщица, которую ему прислала клининговая компания, он еще подивился — такая молоденькая, лет
восемнадцать, не больше, а занялась черной работой. Почему
она не ходит в школу? Он задал этот вопрос ей. “Ненавижу
школу, — сказала она. — Хочу денег подкопить”. За работой
она, казалось, медлила, и както вечером, когда они остались
наедине, Рэй неожиданно подскочил к ней, подтиравшей
пол, и поцеловал, надеясь на большее. Но она оттолкнула его,
утерла ладонью губы и больше не появлялась. Шелби устроилась к нему гигиенистом спустя несколько месяцев и ничего
про Шэрон не знала. С тех пор он не видел Шэрон, даже о
ней не думал — какойто единственный поцелуй, глупый, порывистый, полный надежд!.. И вот теперь...
Она смотрела на него неумолимо; даже выражение ее лица,
абсолютно нейтральное, казалось обвинительным пригово-

Пол Теру. Фурии

ром. Лежала, распростершись в кресле, пока Шелби подключала наушники и регулировала защитные очки. Рот Шэрон показался огромным, а ее ледяной взгляд, теперь скрытый пластиковыми линзами, поглотила дымка. Рэю, стоявшему чуть
[181]
позади нее, рядом с Шелби, казалось, что на Шэрон какаято ИЛ 8/2020
странная маска в виде перевернутого лица. Ее губы зашевелились, и прикус тоже показался перевернутым.
— Теперь у тебя ассистентка — огого, — сказала Шэрон. —
Спорим, ты ее целуешь, когда никто не видит. Совсем как меня.
— Она моя жена, — сказал Рэй, взбешенный словами Шэрон. — А теперь откройте рот пошире, дайте посмотреть.
— Не могу ничего делать, — сказала Шелби. Взяла уложенный кольцами шланг аспиратора, швырнула в раковину.
— Шел, — окликнул он ее, но, увидев, что это безнадежно,
что Шелби ушла и закрыла за собой дверь, занялся Шэрон, засунул пальцы ей в рот — засунул, словно кляп. Так и подмывало вырвать ей язык.
Закончив чистку, он сказал:
— Вы никогда не приходили сюда в качестве пациентки. Я
вас много лет не видел. Вы не нуждаетесь в серьезном лечении. Зачем вы пришли?
— Да так, просто мысль в голову вскочила, — сказала Шэрон. — Слушай, ты, наверно, думаешь, я забыла, как ты меня
целовал и лапал?
Он тяжело вздохнул. Хотелось на нее наорать, но Рэй заставил себя говорить спокойным тоном:
— Я все сделал. У вас там все заросло моллюсками, и я их
счистил. Больше сюда не приходите. А придете — я вас не
приму.
Шэрон уже сняла очки и выпрямилась, моргая, словно
белка. Облизнула губы, испачканные зубной пастой, сказала:
— Больше не приду. Нет надобности. Я сделала то, что мне
требовалось.
— Что именно?
— Заставила тебя припомнить.
Но это будет новое воспоминание. Он не помнил ее такой
некрасивой, такой разъяренной. Она была молодая, прелестная, в футболке и шортах, со шваброй в руках, а теперь обвиняет его — он ее, дескать, позабыл. Но он не забыл — он помнит ее молодой девушкой в коридоре своего зубоврачебного
кабинета, — как она там стояла и смотрелась внезапным обещанием наслаждения. Когда она появилась вновь, его потрясло другое — она постарела, стала костлявой и озлобленной,
больше не прельщала.

[182]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

В тот день, прежде чем поехать домой к Шелби, он в туалете посмотрелся в зеркало и возненавидел свое лицо. Возненавидел то, что время сделало с его лицом, то, что время сделало с этими женщинами. Старухи, с которыми он когдато
флиртовал, которых он когдато щупал. Все они похожи на тебя. Он с ненавистью посмотрел на свои руки. Иногда мне кажется, что они — это ты. Каждый человек из твоего или моего
прошлого — некая грань твоего или моего “я”. Вот что тебе
следует знать.
Шелби обращалась с ним, словно с опасным и коварным
зверем. Казалось, ей было страшно находиться рядом с ним:
мало ли кто опять заявится напомнить, что он натворил и кто
он такой, что он дряхлый хищник, которого преследуют эти
женщины, неспособные его простить.
Он и Шелби жили под одним кровом врозь, пользовались
кухней поочередно, ели поодиночке, походили скорее на недружных соседей, чем на супружескую пару: все, как в последние месяцы его жизни с Энджи.
Он снова позвонил Энджи, но на сей раз услышал: “Номер
не обслуживается”. А потом узнал причину. Один пациент
сказал ему между делом, сразу после того, как Рэй поставил
ему коронку:
— Жаль, что с Энджи так вышло.
Рэй, поняв его неправильно, начал было чтото объяснять, а затем сообразил: пациент хочет сказать ему, что Энджи умерла.
Две недели как умерла. Подробности он нашел в интернете, на сайте газеты “Медфорд транскрипт”. Внезапно потеряла
сознание и после непродолжительной болезни скончалась. Он
поехал не домой, а за семьдесят пять миль на кладбище, встал
на колени у ее могилы. Из свежего дерна торчала железная табличка с ее именем — ритуальное бюро позаботилось. Он говорил себе, что скорбит, но не чувствовал скорби, ни капельки, —
только облегчение, чувство, что от души отлегло, и мысль: это
Энджи была виновата в нашествии бывших любовниц. Подумал и тут же струхнул, стоя посреди сырого кладбища, почувствовал на себе взгляд соглядатая. И тогдато, осмотревшись по
сторонам, обнаружил, что Энджи похоронили рядом с ее матерью: тоже в некотором роде встреча спустя много лет.
Он сказал Шелби, что Энджи умерла. “Это переломный
момент!” Теперь им можно начать с чистого листа.
— Такое ощущение, что ты откровенно радуешься смерти
Энджи, — сказала Шелби. — Бедная Энджи.
Шелби перестала ходить на работу. В их доме тоже не хотела жить — словно боялась, что заявится незваной еще ка-

Пол Теру. Фурии

каянибудь женщина, какаянибудь старая карга из прошлого — придет, чтобы притянуть Рэя к ответу, чтобы унизить
Шелби. Казалось, она видит в нем то самое чудовище, которым он виделся сам себе в самые черные минуты, воплощени[183]
ем всего, что он натворил, а теперь, благодаря возвращению ИЛ 8/2020
этих поруганных женщин, изучила назубок все его бездумные
прегрешения.
Со смертью Энджи визиты из прошлого прекратились. Но
Шелби, надломленная, униженная, ушла от Рэя. На развод она
подала не сразу. Потребовала купить ей дом, и он купил. Попросила выплатить ей выходное пособие на работе, и он выплатил. Так они расходились постепенно, шаг за шагом. Общались через адвокатов, пока брак не был официально признан
расторгнутым, а затем Рэй остался один.
Рэй не удивляется, если по ночам его будит топот — кажется, будто в темноте ктото второпях вбегает в комнату. Этот
шум ему не в новинку. Он даже предвкушает визит гостьи —
всетаки будет не так одиноко. Может, это Энджи — пришла поглумиться? Он надеется вымолить у нее прощение. Но голос...
нет, это не голос Энджи. Голос Шелби — торжествующий. Но
эта фигура, это лицо старой карги — да это же он сам.

Тобиас Вулф
[184]
ИЛ 8/2020

В начале пути
Перевод Виталия Тулаева

Американский рассказ сегодня

“Э

ТО просто какоето недоразумение, — сказал он. —
Я сейчас коекуда собираюсь, перезвоню тебе позже, хорошо?” Во рту так пересохло, что он едва мог
говорить. Прощаясь, почувствовал, как напряжен брат.
Захлопнул крышку телефона, положил его на прикроватную
тумбочку. Застекленная дверь была распахнута, и вдали, поверх
перил балкона, виднелась полоска гавани. Он поднялся с кровати. Пружины матраса взвизгнули. Вышел на балкон, встал у перил. Потянуло закурить, но он поклялся бросить после свадьбы
и слово пока держал, хоть и обнаружил в нижнем ящике комода
полупустую пачку “Житан”, забытую предыдущим жильцом. Лучи вечернего солнца отражались от водной глади, бросая блики
на корпуса суденышек у причала. На соседней крыше болтались
на сушилке для белья пестрые пижамные штаны, исполняя под
порывами ветра немыслимые па. Часа не прошло, как они с Арден смеялись над этими плясками; теперь же зрелище раздражало. Более того — было просто невыносимо.
Пусть он и назвал произошедшее недоразумением, слово
это всегда звучало неискренне, дурно пахло и было не более

© Tobias Wolff, 2013
© Виталий Тулаев. Перевод, 2020

Тобиас Вулф. В начале пути

чем попыткой оправдаться. Он прекрасно понимал, что никакого недоразумения не было и в помине. А это, в свою очередь, означало, что женщина, которая стала его женой всего
шесть дней назад, — лгунья и воровка. Тактак.
[185]
На лбу у него забилась жилка; язык царапал нёбо, точно ИЛ 8/2020
наждачная бумага. Он опустился в шезлонг на балконе и выпил забытый на путеводителе стакан воды. Лед уже растаял, и
во рту появился противный металлический привкус. На обложке буклета остался мокрый круг от донышка. Он вытер путеводитель о шорты и открыл его на заложенной странице.
Посмотрев в книжицу несколько секунд, захлопнул ее: буквы
сливались в одну сплошную полосу. Он откинулся на спинку
шезлонга, прикрыл глаза, надеясь успокоиться. Увидел себя
со стороны, в глупой попытке расслабиться. Для кого он старался? Силился доказать самому себе, что не принимает новости близко к сердцу? Угрюмо подумал, что смешон, и снова
выпрямился в кресле, расставив ноги. Внизу, на улице, заскулил движок мопеда.
За несколько минут до звонка брата он планировал завтрашнюю прогулку по Вернацце. Именно за этим они с Арден
и приехали — карабкаться по вьющимся вдоль утесов тропинкам от одной деревушки до другой. Он забыл обо всем, разрабатывая маршрут, выискивал лучшие пляжи, выбирал милые
ресторанчики. Утром ему даже удалось заняться любовью с
женой — впервые со дня обручения, и теперь он мог думать о
предстоящей неделе без содрогания.
В постели с Арден он уже несколько раз попадал в неловкую ситуацию, но полагал, что все придет в норму, как только
закончатся свадебные хлопоты. Арден не придавала его неудачам значения, относилась с пониманием — хотя, на самом
деле, как могла понять она, если он и сам толком не представлял, в чем тут дело? Он видел, что жене хочется успокоить
его, но когда она говорила, что не стоит переживать, что с
мужчинами такое случается “через раз”, — это не утешало. Ее
сочувствие уже само по себе было довольно унизительным,
но “через раз”? Ейто это откуда известно? Видимо, из рассказов опытных подружек, уговаривал он себя. Но до какой степени откровенности нужно дойти, чтобы обсуждать подобные темы? Как знать, вдруг он и сам станет предметом для
пересудов между девушками за вечерним коктейлем, может
быть, о нем начнут сплетничать на одном из кулинарных занятий Арден? Одна мысль об этом лишала его последних остатков желания. Арден не оставляла попыток расшевелить
его, но он начал подозревать, что за этим помимо участия
(или, может быть, нетерпения?) крылось чтото еще. Напри-

[186]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

мер — скука. “Все в порядке, Бутти. Давай ложиться спать”, —
сказала она прошлой ночью, когда он вновь оказался не на
высоте.
Его звали Томасом, и он любил свое имя, но всем нравилось
называть его Бутти. Даже не Том; Бутти, причем с самого детства. Всё тетка. Сказала както, что он в своих крошечных ползунках — вылитый бутончик. Со временем прозвище начало раздражать, особенно когда к нему запросто так обращались люди,
которых он почти не знал. Вот только Бутти — это не Мак и не
Пэл. Нет, он понимал, что никто не собирается позволять себе
лишнего, но иначе реагировать не мог. Арден умела придать
детской кличке особую нежность, но и она — вот как прошлой
ночью — могла бросить ее этак небрежно, словно незнакомец,
отмахнувшийся от предложения выпить.
На самом деле жену звали вовсе не Арден. Имя она себе выдумала — стоило лишь прочесть “Недра” задом наперед. Недра...
Ее назвали в честь бабушки по отцовской линии, которую приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы за то, что она продавала марихуану учителям колледжа в Буффало, где преподавала
музыку. Это случилось в семидесятых, когда еще действовали
законы Рокфеллера. Недра повесилась в камере через три года.
Такая красивая женщина, говорили все. Талантливая пианистка, певица. Отец Арден был еще совсем юнцом, когда Недру
арестовали. Он так и не смог понастоящему оправиться от
этой трагедии. Над камином у него висел портрет матери маслом, написанный за приличные деньги с фотоснимка. Вспоминая о ней, отец с трудом сдерживал рыдания.
Так что в этом они не отличались друг от друга — оба пользовались псевдонимами. Впрочем, Томаса его прозвище, разумеется, обременяло, Арден же свое придумала сама. Томас ее не
винил. Арден — красивое имя, даже поэтическое. Если честно,
он заинтересовался будущей женой еще до того, как познакомился с ней, — слышал, как о ней говорили общие друзья. А когда приятели пригласили их обоих на ужин, оказалось, что имя
ей подходит: грациозная, строгая, слегка даже старомодная, в
платье из тисненого бархата и в высоких ботинках. Ее лицо в
форме сердечка обрамляли локоны темных волос, то и дело норовившие выскользнуть из шиньона. Она казалась такой невинной, такой искренней, что это не могло не тронуть Томаса. Арден была неземным созданием, в ней было больше духа, чем
плоти, и он до сих пор волновался, вступая с ней в близость, —
боялся показаться примитивным голодным самцом. Он старался быть осторожным, нежным, неторопливым, и в то же время
иногда чувствовал, что разочаровывает ее. Изза этого Томас
чувствовал себя неотесанным, неуклюжим.

Тобиас Вулф. В начале пути

Отца задело, что Арден отказалась от имени, данного при
рождении. Он продолжал звать ее Недрой, и, невзирая на
просьбы дочери и жены, не отступил от своей привычки даже на свадебном торжестве, произнося бессвязный, слезли[187]
вый тост. На лицах некоторых гостей появилось недоумен- ИЛ 8/2020
ное выражение, словно они по ошибке забрели не на ту
свадьбу, и до Томаса дошло, что его невеста скрывала свое настоящее имя от многих из них, даже от близких друзей по
колледжу и от коллег по клинике, где работала логопедом. Томасу она свою историю тоже рассказывать не торопилась.
Все выяснилось, когда они впервые собрались вместе нанести визит ее отцу. Арден кратко поставила Томаса в известность прямо в машине — сообщила о происхождении имени,
о приговоре, вынесенном бабушке, о ее самоубийстве. Факты
были изложены сжато, сухо, за несколько минут до того, как
они подъехали к дому отца.
— Вот поэтому отец и называет меня Недрой, — сказала
она, когда машина остановилась у обочины.
Она вышла из автомобиля, махнула комуто рукой. Томас
продолжал сидеть в легком оцепенении, пока Арден не постучала по крыше машины.
— Давай же, Бутти. Нас ждут.
Каждый раз, попадая в дом родителей жены, Томас ловил
себя на том, что изучает портрет ее бабки. Он сам, случалось,
покуривал травку, когда учился в школе, да и потом, в колледже.
Бывало это нечасто — наркотик оказывал на него неприятное
воздействие, заставлял чувствовать себя излишне самоуверенным, косноязычным. В то же время большого вреда он в этом
увлечении не усматривал и уж точно не считал, что несколько
самокруток — это повод посадить человека за решетку. Вот
только Недра до ареста не ограничилась несколькими самокрутками. У нее нашли несколько фунтов наркотика, высокоточные весы, специальную упаковку, а на банковском счете —
несколько тысяч долларов, о которых ее муж понятия не имел.
Она была самым настоящим наркодилером. Достаточно
крупным — ее клиентами стали молодые преподаватели местных колледжей, хотя это выяснилось уже после ее смерти и
изменения законодательства. Задержали Недру после того,
как проректор ее колледжа после рождественской вечеринки
проскочил на красный свет. Остановивший нарушителя полисмен заметил толстую папиросу с марихуаной, вывалившуюся из бардачка, когда незадачливый водитель полез за документами. Бедняга был под воздействием наркотика; с ним
сделалась истерика, и он немедленно сдал Недру. Так все и закончилось.

[188]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Портрет зачаровывал. Недра была изображена с сиамским котом на коленях. Взгляд ее был устремлен на животное, и — да, она была прекрасна, но это была не та утонченная
красота, которой отличалась Арден. Недра была очень светлой блондинкой с короткой стрижкой. Кончик ее носа был
слегка приподнят, тогда как у Арден нос был с горбинкой. Недра была одета в блузку с коротким рукавом. Руки полные, округлые, на запястьях золотые браслеты, на губах темнокрасная помада. Может, она и была распространителем
наркотиков и музыкантом, но в ее внешности не было ничего
богемного, ничего от хиппи. Скорее она выглядела кемто
вроде убежденного республиканца — как дед Томаса, как его
тетки и друзья. Его всегда привлекал этот типаж женщины,
не чурающейся сигареты и алкогольных коктейлей, с пальцами, унизанными сверкающими кольцами, женщины, благоухающей ароматом духов, одетой в норковую шубу. Томас любил подать даме такую вот шубку, коснуться пальцами меха,
напоминающего о морозах зимних вечеров. Недра улыбалась, глядя на кота, и Томас невольно видел в этой улыбке
чтото таинственное, ощущал скрытность и силу этой женщины, и улыбка переставала казаться ему такой уж милой. Но
как раз это и притягивало — ему доставляло удовольствие понимать, что Недра — совсем не та, кем кажется. Дилер... Преступница! Конечно, он сознавал, что может приписывать
портрету то, чего на самом деле не было.
Собираясь в дорогу, Томас взял с собой старую армейскую
зажигалку “Зиппо”, принадлежавшую отцу. Просто на память —
он решительно намерен был бросить курить. Он вытащил зажигалку, достал изпод рубашек в комоде пачку “Житан”, выбил
из нее сигарету. Покатал между большим и указательным пальцами. Сигарета была сухой, старой. Он снова вышел на балкон,
облокотился о поручень. Огонек вспыхнул, едва он крутанул колесико. Томас коснулся длинным, слегка маслянистым язычком
пламени кончика сигареты, посмаковал тихий треск тлеющего
табака. Первая же затяжка ударила в голову. Он прикрыл глаза,
почувствовал, что его слегка качнуло. А ведь хорошо... Снова затянулся, поднял веки, увидел пижамные штаны, исполняющие
впечатляющий канкан. Нога вверх, нога вниз. А теперь — другой ногой, и еще раз, и еще. Томас невольно засмеялся. Головокружение прошло. Он продолжал курить, не в силах отвлечься
от мрачных мыслей. Последний раз втянул в себя струйку дыма
и швырнул окурок вниз, в пустой переулок. Сигарета шлепнулась на навес внизу. Слава богу, металлический. Недоставало
только спалить отель. Неплохое бы вышло завершение дня. Уж
повезло так повезло!

Тобиас Вулф. В начале пути

Значит, недоразумение... Но что теперь с этим делать?
Либби, жена брата, жила, не выпуская из рук телефона. Строчила сообщения, одновременно разгадывая кроссворды, читала ответы, бросая фрисби своей истеричной легавой, даже
[189]
подгузники ребенку меняла, не отрывая взгляд от экрана. Те- ИЛ 8/2020
перь, наверное, вся семья уже в курсе. Дженни и Клер, две
другие подружки невесты, жили на юге, и Либби до свадьбы
не была с ними знакома, но запросто могла их сейчас разыскать. Вполне возможно — уже разыскала. Что они подумают?
Девушки были соседками Арден, когда она жила в Скидморе,
дружили. Либби же, хоть и слыла неутомимой сплетницей,
злой не была. Она взяла Арден под свою опеку, была ей как сестра, даже помогала планировать свадебное торжество. Однако не подлежало сомнению, что именно Либби раскрыла
преступление, а значит, теперь она ступила на тропу войны.
Платья для подружек невесты Арден выбирала в том магазине, что посоветовала ей Либби, и каждое стоило больше пятисот долларов. Томасу цена показалась несуразной, но для
пышной свадьбы, которую они планировали, наверное, все же
допустимой. Либби, Дженни и Клер отнеслись к затратам философски, отрядили Арден приобрести наряды и расплатились с ней без звука. Платья были чудесны, Томас не мог этого
не признать. У него на языке даже вертелось слово “ошеломительные”. Слово было немного женским, поэтому вслух он его
так и не произнес, но именно это и подумал, увидев трех девушек в церкви. Они были взволнованы, растроганы. Сверкали
изумруднозелеными шелками, шуршащими, когда они танцевали все вместе перед своей холодной, словно выточенной из
слоновой кости, королевой. Томас восхищался платьями, за
которые ему не пришлось платить, хотя у него мелькала мысль,
что, задайся он целью потратить полторы тысячи, нашел бы
чтонибудь не столь вызывающее.
Дело было в том, что и Арден они обошлись вовсе не по
пятьсот долларов. Нет, это была их реальная цена, она была
написана на бирках, которые так и висели на платьях, когда
Арден отправила их подружкам. Вот только когда она их покупала, действовала скидка, и платья стоили в тот день вдвое
дешевле. Либби после свадьбы отнесла свое обратно в магазин — хотела немного подогнать по фигуре, и словоохотливая хозяйка в разговоре невольно разоблачила обман.
Двести пятьдесят. За каждое платье. Всего — семьсот пятьдесят. Конечно, это не гроши. Но и не сказать, чтобы сумма
поражала воображение. Старшие компаньоны в его адвокатской конторе такие деньги зарабатывали за час. Он и сам неплохо получал, а дальше будет зарабатывать еще больше. Да и

[190]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Арден пару месяцев назад повысили зарплату. Так зачем же
это? Дело же явно было не в деньгах. Тут было чтото другое.
Невольный порыв? Непреодолимая потребность? Для чего?
Недостаток адреналина, желание переступить черту? Не исключено, что для нее это было сродни приключению. А может, просто прорывалось наружу то, что она долго сдерживала? Например — ее настоящая сущность.
Мать Томаса рассказывала ему о сне, который снился ей
из раза в раз. Она будто бы просыпалась в собственной кровати, в своем доме, спускалась по лестнице и на кухне сталкивалась со странным человеком, сидящим за столом. На нем военная форма; одна щека перечеркнута багровым шрамом.
Завидев мать в дверном проеме, он поднимается и приветствует ее, точно свою жену, приближается, протянув к ней руки. Мать, смущенно улыбаясь, дважды рассказывала Томасу
эту историю. А сейчас у него было ощущение, что он сам попал в похожий сон. Кто же она? Кто эта женщина?
Это был шок. То есть он предполагал, что должен испытать потрясение. Но факт оставался фактом — шокирован он
не был. Обескуражен, сбит с толку — да. Но не потрясен. Ему
это показалось странным. Он спросил себя — почему? И тут
же на ум пришло сразу несколько историй, которыми Арден
его угощала, опоздав на ужин или в кино, да куда угодно. Она
опаздывала всегда, и всегда наготове было объяснение. Томас считал, что ее неправдоподобные рассказы — своего рода
попытка извиниться перед ним. Его невеликий опыт говорил
о том, что красотки довольно редко снисходят до поиска оправданий, поэтому маленькие выдумки Арден даже импонировали ему. Женщина поскользнулась на обледеневшем тротуаре, и Арден пришлось ждать, пока не подъедет скорая...
Случайно захлопнулась дверь ее кабинета, а ключи остались
снаружи. Вахтер кудато отлучился... Однажды Томасу пришлось прождать ее перед концертным залом целых полчаса,
и Арден сообщила, что ей пришлось отвезти домой пациента,
чью машину угнали прямо от клиники. Ту же самую байку она
повторила через несколько месяцев, слово в слово. Она будто
и не ждала, что Томас ей поверит, словно это была игра, на
которую он согласился добровольно. Теперь ему стало ясно,
что так оно и было, ведь он никогда не требовал у Арден подробного отчета об этих происшествиях.
Он и не собирался этого делать — допросы разрушили бы
то понимание, что сложилось между ними. Она была вправе
плести небылицы, а он должен был ей потакать, какими бы
сомнительными ни были эти сказки. Эта молчаливая договоренность позволяла ему тихонько, снисходительно посмеи-

Тобиас Вулф. В начале пути

ваться над Арден; он даже находил в этом особое удовольствие. В то же время игра была честной. Арден рассказывала
басни в полной уверенности, что Томас не сомневается — она
лжет, и все же простит ее маленький обман — ведь она просто
[191]
хочет перед ним оправдаться. Во всяком случае, так ему пред- ИЛ 8/2020
ставлялось.
Но что если он ошибался? Вдруг Арден думала, что он ей
верит? Томас вытряхнул из пачки еще одну сигарету и, не
прикурив, сунул в угол рта. Ветер стих, небо потемнело в ожидании вечера. Пижамные штаны вяло свисали с веревки, периодически вздрагивая, словно в воспоминаниях о танце,
что исполняли еще недавно.
Неужели Арден действительно считала, что он принимает
ее россказни за чистую монету? Он так не думал, но... но все
же понимал, что могло быть и так. Както в апреле, получив
прибавку к зарплате, она настояла на том, что угостит Томаса
ужином в “Бистро Клод”. На ее лице еще горел румянец при
воспоминании о похвалах директора клиники, и она была необычно и совершенно прозаически голодна. Арден гоняла
официантку то за одним блюдом, то за другим, то, когда они
допили вино, просила принести еще полфужера бордо. Заказывала десерт, кофе, бренди... Томас никогда еще не замечал
за ней такого аппетита. Они вышли из ресторана и только собрались переходить улицу, как их окликнула выбежавшая на
улицу официантка. Они остановились. Было прохладно, и девушка, не успев накинуть пальто поверх белой шелковой блузки, подошла к ним, обхватив себя руками.
— Вам не понравилось обслуживание? — спросила она.
Смотрела девушка только на Арден, и лицо ее в свете уличных фонарей казалось мертвеннобледным. — Оно не соответствовало вашим требованиям?
— Все было хорошо, — ответила Арден.
— Так ведь... если хорошо, разве за такой сервис я не заслужила чаевых?
Арден обернулась к Томасу.
— А ты не оставил...
— Нет, я думал... — Он тряхнул головой. — Да, это я виноват. Какая сумма была в счете?
Официантка назвала сумму, и Томас вручил ей две двадцатки. Почти тридцать процентов. Девушка молча забрала
деньги и вернулась в ресторан.
— Думала, ты оставил чаевые, — повторила Арден, глядя
прямо на него. — Разве мужчины забывают о таких вещах?
Томас поверил ей тогда. Или, во всяком случае, решил для
себя, что верит. Почему же тот вечер вспомнился ему сейчас

[192]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

во всех подробностях? Чтото тут не сходилось, чтото ускользнуло от него тогда, а он даже не задумался. Она была так
уверена в себе, говорила так непринужденно, словно промах
действительно допустил именно он. Вот только когда она оплачивала счет, то даже не сказала ему, какая там сумма. Откуда же ему было знать, сколько оставить чаевых? Случай напоминал эту аферу с платьями, а если хорошенько подумать, то
и некоторые другие ее поступки. Наклейка на лобовое стекло, разрешающая парковку для инвалидов, которую она
гдето раздобыла, книги из библиотеки, которые нужно было
сдать несколько лет назад... Все это маленькие кусочки мозаики, которые ничего не значат сами по себе, но ведь они обретают смысл, если сложить их вместе.
Итак, Томас не был ни поражен, ни удивлен. Он даже, как
ни странно, испытал небольшое облегчение. Понял, что давнымдавно должен был обо всем догадаться. Сейчас не было
необходимости притворяться, что он ничего не знал.
Ладно. Как бы всетаки объяснить проделку с платьями?
Объясняться придется именно ему, причем так, чтобы ни у
кого не осталось ни малейших сомнений. Арден не стоит
знать о том, что ее хитрость раскрыта, — тогда она не станет
избегать членов его семьи, не будет чувствовать себя неловко
в их обществе. И еще ей не следует знать о том, что он, Томас,
все понял, что он представляет себе, что к чему. Это знание
она не простит ему никогда.
А Томас не мог себе позволить потерять ее. Он дал обещание — и это не только слова, произнесенные на свадебной церемонии. Когда он только познакомился с Арден, она была обручена с одним состоятельным владельцем картинной галереи
из Австрии. Арден презрела тогда все расчеты и рассталась с
ним ради Томаса, совсем еще неопытного юриста, бывшего работника социальных служб. И вышла за него, за Томаса! Он задумывался тогда, сможет ли оправдать ее веру в него. Господь
не даст соврать — оправдал. Он был достоин своей жены.
Он может сочинить какуюто историю для Либби и подружек. Можно сказать, что он сам забрал платья из магазина и
забыл сообщить Арден, что взял их с распродажи, а она оплатила их по цене, указанной на бирках. Или чтото в этом роде, лишь бы это звучало правдоподобно. Что бы он ни придумал, небылица будет подкреплена деньгами, которые он им
вернет. И, разумеется, попросит их не упоминать при Арден
об этом его постыдном промахе.
Он снимет деньги со счета, благо Арден еще не вступила в
совместное владение средствами в банке. А потом откроет еще
один счет, в другом банке. С него будет выписывать чеки, если

Тобиас Вулф. В начале пути

потребуется. Скорее всего, потребуется, ведь впереди годы совместной жизни, а значит, не исключены новые мелкие шалости, новые недоразумения. Их придется улаживать, чтото объяснять, решать вопрос пачкой старых добрых зеленых купюр,
[193]
которые нужно будет щедро тратить, чтобы не допустить слу- ИЛ 8/2020
хов. А жена ничего не должна заподозрить. Любую ошибку надо будет относить на свой и только на свой счет.
Он думал о будущем, представлял себя с Арден через несколько лет: как они сидят вместе на трибуне школьного
спортивного зала, а их сын носится по площадке, мелькая худенькими ножками; как слушают хор, в котором вдохновенно
поет их дочь. Он будет смотреть на жену и радоваться, что
все о ней знает, а она об этом даже не догадывается.
Дрянная девчонка! Да где же она? Наверное, бродит по магазинам. Скоро ли вернется? Он вынул изо рта сигарету, занес
ее над перилами, будто бы собираясь выбросить; прикурил.
Заходил взадвперед по балкону, пуская кольца дыма. Недра
скоро появится, нагруженная покупками. Станет крутиться
перед ним, примерять наряды, будет переодеваться при нем,
снимать с себя платья, принимать эффектные позы, а он будет
наблюдать; требовать, чтобы она повернулась то одним боком, то другим. Она почувствует, как вдруг охрипнет от желания его голос, засмущается, улыбнется. Он знал эту улыбку, видел ее как наяву. Точно так же улыбалась и его мать, когда
вспоминала того незнакомца со шрамом, когда рассказывала,
как очутилась в его объятиях.

Энн Битти
[194]
ИЛ 8/2020

Вермонт
Перевод Анастасии Измайловой

Американский рассказ сегодня

Н

ОЭЛЬ сидит у нас в гостиной и мотает головой. Мы с
Дэвидом по очереди предлагали ему выпить, но он наотрез отказался. Зато воды хлещет уже третий стакан.
Глупо думать, когда он там встанет и пойдет в туалет, но я об
этом думаю. Мне хочется, чтобы он сдвинулся с места; он так
застыл, что я забываю его пожалеть, — забываю, что это живой человек.
— Я не за этим пришел, — сказал он, когда Дэвид попытался выразить свое сочувствие. Глупо в такой ситуации спрашивать, зачем он тогда приходил. Я не помню, как так вышло,
что Дэвид стал носить ему воду.
Жена Ноэля, Сьюзан, только что ему сказала, что встречается с Джоном Стиллерманом. Мы живем на первом этаже, Сьюзан с Ноэлем на втором, а Джон на одиннадцатом. Забавно, что
Джон с одиннадцатого похищает Сьюзан со второго. Он предлагает просто расселиться — предлагает Сьюзан переехать к нему на одиннадцатый, откуда недавно съехала его жена, чтобы
просто... Прошлой осенью его жене сделали мастэктомию, и
както в лифте она сказала Сьюзан, что раз уж пришлось расста-

Copyright © 1975 by Ann Beattie. Reprinted by permission of the author.
© Анастасия Измайлова. Перевод, 2020

Энн Битти. Вермонт

ваться с желанным, почему бы не расстаться с нежеланным. И
она рассталась с Джоном — бросила его точьвточь как на американских горках высыпается попкорн из пакета. Она все еще
в городе, но, где именно, Джон не знает. Он — музейный кура[195]
тор, и в прошлом месяце, когда в журнале появилась его фото- ИЛ 8/2020
графия у пустой стены, на месте украденного полотна, его жена
прислала лаконичную записку: “Так тебе и надо”. Он показал записку Дэвиду в лифте. А Дэвид мне потом рассказал:
— Сунула прямо в бумажник — у меня все друзья в старшей
школе точно так же прятали резинки.
— Ребят, вы знали? — спрашивает Ноэль. Коварный вопрос;
знать-то мы не знали, но, конечно, догадывались. Поймет ли
Ноэль тонкости семантики? Дэвид отвечает неопределенно.
Ноэль неопределенно кивает, принимая неопределенный ответ. Еще что он готов принять? Переезд? Пока — очередной
стакан воды.
Дэвид дает Ноэлю свитер — естественно, в надежде, что
тот перестанет дрожать. Он натягивает свитер прямо на пижаму с маленькими серыми рыбками. Еще Дэвид приносит
ему дождевик. Из кармана свисает длинный белый шарф. Ноэль вяло теребит его в руках. Потом встает и идет в ванную.
— Он уже пижаму натянул, что ей в голову взбрело признаться на ночь глядя, — шепчет Дэвид.
Ноэль возвращается, выглядывает в окно.
— Не знаю, почему я сам не догадался. Выто точно знали, я
смотрю.
Ноэль подходит к двери, открывает ее и убредает по коридору.
— Хорошо, что он ушел, а то опять сморозил бы какуюто
чушь, — язвит Дэвид. — Чтонибудь типа “да чтоб тебя!”.
Дэвид смотрит на часы и вздыхает. По пути в спальню он
обычно заглядывает в комнату Бет и на цыпочках заходит на
нее полюбоваться. Бет — наша дочь, ей пять. Иногда по вечерам он даже оставляет ей в тапочках записку со словами “я тебя люблю”. Но сегодня он не в духе. Я иду за ним в спальню,
раздеваюсь, ложусь. Дэвид смотрит на меня печально, ложится рядом, выключает свет. Я чтото хочу сказать, но не знаю
что. А могла бы сказать: “Надо было комуто из нас пойти с
Ноэлем. Ты так и не снял носки, ты знаешь? Ты тоже поступишь со мной, как Сьюзан с Ноэлем?”
— Видела его дурацкую пижаму? — шепчет наконецто Дэвид.
Он откидывает одеяло, встает и возвращается в гостиную.
Я, полусонная, иду за ним. Дэвид садится в кресло, кладет руки на подлокотники, откидывает голову на спинку, вытягивает ноги. Он клюет носом и посапывает.

[196]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

А мне в постели не спится, лежу и вспоминаю, как в прошлом августе мы с Дэвидом ходили в парк. Он сидел со мной на
качелях, ковыряя носами теннисных туфель рыхлую землю.
— Покачаться не хочешь? — спросила я.
Мы тогда играли в теннис. И он меня в каждом гейме обыгрывал. Он вообще во всем меня обставлял — в точной парковке, трехмерных шахматах, даже суфле. У него суфле всегда
красиво поднималось, узорчатое, как поверхность луны.
— Я не умею, — ответил Дэвид.
Я попыталась его научить, но у него не получалось правильно двигать ногами. Я сказала ему встать перед качелями,
отвести сиденье назад и оттолкнуться, но он никак не мог
синхронизировать движения ног. “Работай ногами!” — выкрикивала я, но это было бессмысленно. Все равно что крикнуть: “Жонглируй тарелками!”. Мне до сих пор не верится,
что он чегото не умеет, а я умею.
Он спрыгнул с качелей.
— Ну почему ты все превращаешь в соревнование? — сказал он и ушел.
— Потому что мы все время соревнуемся, и ты постоянно
выигрываешь! — крикнула я.
Он объявился через полчаса; я так и ждала его у качелей.
— А когда мы занимаемся дайвингом, ты тоже со мной соревнуешься?
Подловил. Прошлым летом я по глупости ляпнула, что он
всегда хватает самые красивые ракушки, даже если мне до
них ближе. Это его рассмешило. Он загнал меня в угол, а потом надо мной посмеялся.
И теперь я лежу в постели и ненавижу его за это. Только
не бросай меня, как Сьюзан бросила Ноэля, думаю я — только
не это. Я протягиваю руку и нащупываю складочку на его пижамной рубашке. Не могу решить, чего я хочу: дернуть эту
складку — сделать чтото грубое — или разгладить. Смущенно
убираю руку и включаю ночник. Дэвид переворачивается,
жмурится от света и чтото недовольно бормочет. Я пристально смотрю на него. Еще чутьчуть, и он откроет глаза и
потребует объяснения. Опять загнал меня в угол. Я встаю и
надеваю тапочки.
— Пойду выпью стакан воды, — оправдываюсь я.
В том же месяце все и случается. Я сижу на полу, на подушке, и пересаживаю цветы. Кругом разложены газеты. Только
стала перекладывать в большой горшок “фиолетовую
страсть”, как вдруг входит Дэвид. Время позднее, на улице
уже темно. Дэвид с Бет ходили погулять. Когда они уходили,
Бет, не понимая, откуда на полу земля, подсела ко мне и спро-

Энн Битти. Вермонт

сила: “Мамочка, там что, муравьи?” Я рассмеялась. Дэвид всегда возмущался, что я над ней смеюсь. Потом он упомянет об
этом в суде, в надежде получить опеку: мол, я над ней смеюсь.
А когда и это не поможет, он расскажет судье, как я на него
[197]
взъелась изза какихто ракушек.
ИЛ 8/2020
Дэвид входит в пальто, не расстегнувшись, даже синий
шелковый шарф не снимает (подарок на Рождество от Ноэля,
с тысячей извинений за потерянный белый), садится на пол
и говорит мне, что решил уйти. Говорит очень рассудительно
и тихо. Это меня настораживает. А вдруг он спятил, приходит
мне в голову. И Бет не с ним. Он ее убил!
Нетнет, конечно, нет. Это я спятила. Бет наверху, зашла к
подружке. Дэвид случайно встретил их с мамой по дороге домой. Он спросил, ничего, если Бет зайдет к ним на пару минут.
Все еще не убедил. Какая подружка? Глупо, но я сразу успокаиваюсь, когда он говорит, что это Луиза. Я чувствую такое облегчение. Хотя, точнее, ничего не чувствую. Мне было бы
больно, скажи он, что Бет умерла, но Дэвид говорит, что все в
порядке, и я ничего не чувствую. Я протягиваю руку и поглаживаю листья цветка. Мягкие листья с острыми зубчиками.
Цветы, которые я пересаживаю — это черенки от большого
цветка, который висит у Ноэля на окне в ведерке для льда (свадебный подарок, которым они со Сьюзан так и не пользовались). Я сама помогала его туда пересаживать.
— А крышку куда приспособишь? — спросила я.
Он надел ее на голову и стал танцевать.
— Мой дядя раньше напивался и выплясывал с абажуром
на голове, — сказал Ноэль. — Старый анекдот, конечно, но
кто еще видел, чтобы мужчина танцевал в абажуре? А мой дядя вытворял такое каждый Новый год.
— Чему ты там ухмыляешься? — спрашивает Дэвид. — Ты
меня вообще слушаешь?
Я киваю и начинаю рыдать. Сколько еще воды утечет, пока
я не пойму, что Дэвид меня угнетает, а с Ноэлем мне хорошо.
Ноэль меня утешает. Говорит, что Дэвид просто идиот; даже ему без Сьюзан лучше, а мне без Дэвида и подавно. Ноэль
практически каждый вечер звонит и захаживает к нам на новую квартиру. Вчера он предложил мне взять на вечер няню и
пойти с ним поужинать. Он так старается меня подбодрить.
Приносит дорогое вино, когда мы едим у меня, и в ресторане
всегда предлагает взять бутылочку. Бет радуется, если мы остаемся ужинать дома; так она заполучает Ноэля, а вместе с ним
игрушку, которую он неизменно приносит. Сейчас ее любимая — замечательный красный буксир с тремя баржами, которые он тащит за собой на веревочке. Ноэль сгибается в три по-

[198]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

гибели и возит их по ковру, свистит и отдает команды воображаемым матросам. Кстати, он не только нам с Бет покупает подарки. Он недавно обзавелся новой машиной, и делает вид,
что это тоже для нас (“Как сиденья, удобные? — спрашивает он
меня. ”А сзади большое окно, оттуда здорово махать на прощание“, — говорит он Бет). Глупо с его стороны притворяться,
что он купил машину для нас. Но если это правда для нас, почему он тогда пожадничал и не встроил радио — знает же, как я
люблю музыку. А еще у него ноги колесом. Мне стыдно плохо
думать о Ноэле. Он очень старается нас поддержать. Не виноват же он, что у него ноги кривые. Мне его так жалко, что я на
этот раз решаю: хватит с нас дорогих ресторанов. И говорю,
что хочу сходить в китайский ресторанчик.
Там заказываю креветки под соусом из черных бобов, пью
”Хайнекен“ и думаю, что ничего вкуснее я не пробовала. Официант приносит два печенья с предсказанием. Открываем;
предсказания какието бессмысленные. Ноэль подзывает
официанта и просит счет. С ним приносят еще печенья — в
этот раз четыре штуки. Такие же бестолковые: сплошные путешествия и деньги. Ноэль говорит: ”Ну что за чертовщина“.
Он сегодня в серой жилетке поверх белой рубашки. Я незаметно выглядываю изза стола и вижу, что на нем серые шерстяные слаксы. Последнее время для меня очень важно все
подмечать. Стоит Ноэлю увезти баржи из виду, в другую комнату, я, почти как Бет, несусь скорее посмотреть, в чем дело.
Пока мы с Ноэлем стоим в очереди к кассе, я выглядываю
в окно и вижу, что на улице дождь — дождь вперемешку со
снегом.
— Знаешь, как отличить китайский ресторан от любого
другого? — спрашивает Ноэль, открывая мне дверь. — Даже
если на улице дождь, кошки ни за что туда не сунутся.
Я с отвращением морщусь.
И морщинки в уголках его глаз исчезают.
— Извиняюсь за возвышенный юмор.
Мы бежим к машине. Он берет меня за пояс пальто, одной
рукой подхватывает и тащит, хихикая. От промокших пальто
неприятно пахнет шерстью. Он открывает мне дверцу, обегает машину и садится сам. Опять ему удалось: он меня рассмешил.
Мы едем домой.
Застряли в жуткой пробке; Ноэль едет очень медленно —
новую машину бережет.
— А сколько тебе? — спрашиваю.
— Тридцать шесть, — отвечает Ноэль.
— А мне двадцать семь, — говорю.

Энн Битти. Вермонт

— И что с того? — спрашивает он с явным удовольствием.
— Да нет, я просто не знала.
— Умственно я гдето на уровне Бет.
Я промокла до нитки, и мне хочется скорее добраться до
[199]
дома и переодеться в сухое. Глядя, как он черепашьим ходом ИЛ 8/2020
ползет в этой пробке, я вспоминаю выражение его лица, когда он в тот вечер сидел у нас в гостиной.
— Дождь тебя всегда вгоняет в такое настроение, да? —
спрашивает он. И включает дворники на полную. Резина
скрипит по стеклу.
— Иногда мне чудится, что я лежу мертвая под дождем.
— Мертвая под дождем?
Ноэль не читает романы. Он читает ”Манейсворт“,
”Уоллстрит джорнал“, ”Комментэри“. Я корю себя за эти
мысли; даже ”Уоллстрит джорнал“ не чужда ирония.
— Ты шутишь? За ужином вроде сидела веселая. Хорошо
же посидели, разве нет?
— Тебе со мной нескладно, да?
— Нет, мне с тобой нормально.
Изпод колес разлетаются брызги, дождь барабанит по
крыше. Мы проезжаем квартал за кварталом. В салоне слишком тихо; вот было бы радио... Дождь монотонно стучит по
крыше, воротник пальто у меня весь мокрый и холодный. Наконецто мы дома. Ноэль паркует машину и выходит открыть
мне дверь. Я вылезаю. Ноэль притягивает меня к себе и крепко сжимает в объятиях. Когда я была маленькой, я както схватила в антикварном магазине куклу и прижала к груди, а потом
смотрю — у нее глаза вывалились. Неприятное воспоминание.
Обнявшись с Ноэлем, я чувствую холодный дождь на руках и
запястьях.
Мужчина, пробегая мимо по тротуару с маленькой собачкой под большим черным зонтиком, кричит: ”Фары погасить
забыли!“
Почти что год спустя — на Рождество — мы едем в гости к
чокнутой сестричке Ноэля, Джульетте. Мы с Ноэлем так долго встречаемся, что меня уже считают членом семьи. Перед
каждой встречей она мне звонит: ”Ты же член семьи. Зачем
тебе приглашение“. По идее, я должна ценить такое радушие,
но она всегда звонит подвыпившая и обычно начинает рыдать и говорит, что лучше бы ни Рождества, ни Дня благодарения не было. Джаннет, его другая сестра, очень милая, вот
только живет в Колорадо. А Джульетта в НьюДжерси. И вот
мы в Бейонне, НьюДжерси, поднимаемся на крыльцо: Ноэль
несет Бет, а я — тыквенный пирог. Я его тайком понюхала по
пути из дома, но он ничем не пахнул. Или это у меня опять на-

[200]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

чинается насморк. Пока мы ехали, я рассосала леденец с витамином С, и от меня теперь пахнет апельсинами. Мама Ноэля сидит в гостиной и вяжет крючком. Но это лучше, чем мама Дэвида, которая все время рассуждала об Эндрю Уайете. С
гордостью вспоминаю, как в нашу последнюю встречу я ей
заявила: ”Смиритесь уже: Эдвард Хоппер1 был лучше“.
Джульетта: длинные волосы — платиновый блонд, — заправленные за розовенькие ушки, шпильки на заказ от Фредерика из Голливуда, платья с очень глубоким вырезом. Мы с
Ноэлем гадаем, придет ли в этот раз ее муж. В День благодарения он объявился, когда все уже сели за стол, с шатенкой в
платье с глубоким декольте. Груди Джульетты оказались прямо напротив грудей той шатенки (скатерть между ними вязала мама Ноэля). Ноэлю не нравится, что я критикую Джульетту. Он мыслит позитивно. Другая сестра у него музыкант. У
нее есть муж, веймарская легавая и две редкие пташки, живущие в клетке, которую соорудил ее муж. У них водятся деньги, и они любят кататься на лыжах. А еще они усыновили корейского мальчика. Както мы смотрели домашнее видео, на
котором он учился кататься. Бах, бах, бах — каждые десять секунд он растягивался на снегу.
У Джульетты такие свободные взгляды, что она выделяет
нам не просто общую спальню, а комнату с односпальной кроватью. Бет ложится на диване.
Той ночью, прижавшись к Ноэлю, я говорю:
— Это просто смешно.
— Она же хотела как лучше, — отзывается он. — Где еще
нам спать?
— Могла бы дать нам свою комнату с двуспальной кроватью, а сама бы тут легла. Ты же знаешь, Ноэль, он к ней все
равно не вернется.
— Нуну, тише.
— Но так было бы лучше, не думаешь?
— Далось тебе все это, — говорит Ноэль. — Все равно ты от
меня балдеешь?
Он прижимается еще сильней и обнимает меня.
— Не знаю, как там сейчас говорят, — признается он. — Вообще не знаю, как молодежь базарит. Какое выражение употребляют вместо ”я от тебя балдею“?
— Не знаю.
— Ну вот опять! Не говорю, а — базарю.

1. Эндрю Уайет (1917—2009), Эдвард Хоппер (1882—1967) — американские художники. (Прим. перев.)

Энн Битти. Вермонт

— Ну и что? На кого ты равняешься?
— Да нет, просто язык у меня какойто старомодный — как
у старпера.
— Чего ты так переживаешь по поводу возраста?
[201]
Он еще сильней меня стискивает.
ИЛ 8/2020
— Ты промолчала, когда я сказал, что ты от меня балдеешь. Это же не значит, что я тебе не нравлюсь, правда?
— Нет.
— А ты любитель односложных ответов.
— Я любитель поспать по ночам.
— ”Любитель“. Вот видишь? Так уже никто наверняка не
выражается.
Я сижу в машине у дома, где находится балетная школа, и
жду, когда у Бет закончится занятие. Она уже давно туда ходит,
но без толку. Все равно сутулится и вытягивает шею вперед, когда ходит. Ноэль говорит, что это можно объяснить с точки
зрения психологии: она в какомто смысле подставляется... Он
считает, что Бет как бы сама напрашивается на взбучку. Может,
чувствует себя виноватой в разводе родителей. Думает, что сыграла в этом не последнюю роль и поэтому заслуживает взбучки.
Полсотни долларов, потраченные на балетную школу, должны
опровергнуть теорию Ноэля. Если только это сработает.
Днем я отправляюсь в парк подумать над предложением
Ноэля съехаться. Так мы сэкономим деньги... Все равно ведь кучу времени проводим вместе... Он предлагает переехать к нему,
но может и ко мне переехать, если мне необходимы высокие
окна, как в нынешней моей квартире. Мне всегда попадались
рассудительные мужчины.
— Но я же тебя не люблю, — говорю я ему. — Неужели ты
не хочешь найти того, кто понастоящему тебя полюбит?
— Меня никто никогда не любил и никогда не полюбит, —
отвечает он. — Мне терять нечего.
И вот сижу я в парке и думаю: а мне есть, что терять? Да нечего. Так может, хватит сидеть в этом парке? Пойду позвоню
ему на работу, скажу, что план вполне разумный и что я согласна.
Мимо пробегает толстый мальчишка в коротком пиджачке
и сползающих штанишках. В руках он держит желтую лодку. Он
весь из себя такой довольный, что я подумываю подойти к нему
и спросить: ”Стоит мне съезжаться с Ноэлем? И почему я так сопротивляюсь?“ Молодым дана большая мудрость — многие великие мыслители сходились в этом с шарлатанами: к примеру,
Вордсворт и последователи Гуру Махараджи Джи... ”Занимайтесь медитацией, не то я побью вас палкой“, — говорил он своим ученикам. Ответь мне, мальчик, иначе я отниму твою лодку.

[202]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Я плюхаюсь на скамейку. Дальше Ноэль позовет меня замуж. Он пытается загнать меня в угол. Нет, даже хуже: он не
хочет загнать меня в угол, он просто хочет съехаться и сэкономить лишние деньги. На меня ему плевать. Раз его никогда
не любили, он и сам не умеет любить. А вдруг это все ерунда?
Я нахожу телефонную будку, встаю перед дверью и жду,
пока оттуда выйдет женщина с сумкой для покупок. Она бормочет чтото, но я не могу разобрать. Губы у нее, как у рыбы;
и накрашены яркооранжевым. Я сегодня губы не красила —
только натянула дождевик поверх ночнушки и сандалии с
носками Ноэля.
— Ноэль, — спрашиваю я, дозвонившись ему, — тебя серьезно никто никогда не любил?
— Господи, мне стыдно было даже признаться. Обязательно устраивать допрос?
— Мне надо знать.
— Ну я же рассказал тебе про всех, с кем я спал. Которая из
этих женщин, потвоему, могла меня любить?
Ну вот, весь день ему испортила. Вешаю трубку, прижавшись лбом к телефону. ”Я, — мямлю. — Я тебя люблю“. Шарю
в кармане. Клинекс, два цента и красный резиновый паучок,
которого подсунула Бет, чтобы меня напугать. Десятицентовых нету. Я толкаю дверь и выхожу. Снаружи меня караулит
какаято девушка.
— Извините, пожалуйста, вы не спешите?
— А что?
— У вас найдется минутка? Скажите, что вы об этом думаете? — говорит она и протягивает палочку, с виду похожую на
салями. В другой руке у нее планшет с листом бумаги и ручка.
— У меня нет времени, — отвечаю я и отхожу. Потом, остановившись, оборачиваюсь. — А что это такое?
— У вас найдется минутка?
— Нет. Я просто хотела узнать, что это.
— Это лакомство для собак.
Она идет за мной, протягивая свой планшет.
— У меня нет времени, — повторяю я и ускоряю шаг.
Чтото стукнуло меня по спине.
— Найди, блин, время и засунь себе в жопу! — кричит она.
Я пробегаю квартал и только там останавливаюсь отдышаться, привалившись к забору какогото парка. Если бы со
мной был Ноэль, она бы этого не сделала. Мой защитник. Если б я нашла десятицентовик, я могла бы ему позвонить и сказать: ”Ах, Ноэль, я перееду к тебе навсегда, только будь со
мной рядом, чтобы люди не швырялись в меня лакомствами
для собак“.

Энн Битти. Вермонт

Нащупываю в кармане резинового паучка. Может, Бет его
подложила, чтобы меня подбодрить. Както раз она приклеила на дверь моей спальни картинку с шикарной красоткой в
бикини. Я все не так поняла, потому что увидела в ней свою
[203]
полную противоположность.
ИЛ 8/2020
А Бет просто картинка понравилась. Она не поняла, почему я расстроилась.
— Мамочка расстроилась, потому что, когда отклеиваешь
скотч, на стене остаются следы, — объяснил ей Ноэль.
Ноэль замечательный. Я шарю в кармане, надеясь на какоето чудо — что десять центов появятся сами собой.
Мы с Ноэлем едем в Вермонт повидать его друзей, Чарльза и Сола. Ноэль отпросился с работы; мы решили жить вместе, и он взял отпуск, чтобы это отметить. Мы у них уже третий вечер, и все собрались у камина — мы с Ноэлем и Бет, Сол
с Чарльзом и еще две женщины, которые с ними живут, Ларк
и Маргарет. Мы курим и слушаем стерео Сола. Камин у них
большой. Сол сложил его сам: для облицовки взял сланец со
склона холма, а кирпичи подобрал на обочине. А Чарльз притащил из старого закрывшегося парка аттракционов обломок
карусели и сделал из него каминную полку; на углу торчит
уродливая голова гаргульи. Над бровями чудища висят ключи
от машины. А на полке лежит каталог одежды, шляпа Маргарет, недокуренные косяки, мундштукзащепка, банка консервированных персиков и курильница, где в горстке лилового
пепла тлеет ароматическая шишечка.
Ноэль с Чарльзом раньше вместе работали в городе.
Чарльз уволился, когда услышал про домик в Вермонте, которому не помешал бы ремонт. Ему разрешили остаться там
жить за сто долларов в месяц, кроме января и февраля, когда
этот домик снимали лыжники. А лыжники, как оказалось, были очень милые люди. Они не хотели никого выдворять и
предложили жить в доме всем вместе, на что ребята согласились и вчетвером переместились в гостевую комнату, которую Сол с Чарльзом как раз подновили. Прямо сейчас оставшаяся половина дома пустует; последнее время дожди
срывают лыжный сезон.
Сол оформил в рамку и повесил несколько картинок — старые рекламные постеры, которые они нашли в одной коробке на чердаке (когда Чарльз починил чердачную лестницу). Я
рассматриваю их при свете камина. Дама с маслом — цветущая кокетка с перламутровой кожей и плесневелой нижней
губкой — протягивает пачку масла. Со стены напротив смотрит мужчина с черными напомаженными волосами и ботинком такого же цвета в руке.

[204]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

“Когда ты затерялся под дождем в Хуаресе, а между тем
уже Пасха”, — поет Боб Дилан.
Маргарет подходит к Бет:
— Хочешь, сходим искупаемся в ванной?
Бет у нас робкая. В первую ночь она случайно увидела, как
Сол вышел голый из ванной, и закрыла лицо руками.
— Мне же здесь не обязательно купаться? — говорит мне
Бет.
— С чего ты взяла?
— Зачем мне сейчас купаться? — канючит она.
Но всетаки решается пойти с Маргарет и бежит за ней,
схватившись за шерстяной кушак. Маргарет задула только
что зажженную ароматическую палочку, и, зачарованная
вьющейся струйкой дыма, Бет уходит с ней в другую комнату.
Она тут уже освоилась, все ей нравятся; она ни от кого не прячется, хотя обычно стесняется. Сол ей вчера показал, как обмять тесто для выпечки хлеба, чтобы оно еще раз поднялось,
когда его положишь на противень. А потом дал ей смазать
пальчиками буханки и посыпать сверху кукурузной мукой.
Сол преподает в университете штата. Вообще он поэт, но
туда его взяли читать курс современного романа.
— Знаете, — говорит он, — если бы я не был голубым и меня бы забрили, то наверняка бы назначили поваром. Они же
все так делают?
— Меня не спрашивай, — отвечает Чарльз. — Я сам голубой.
Звучит как отработанный прием.
Ноэль восхищается картинками в рамках.
— Тут так красиво, — говорит он. — Я бы здесь остался навсегда.
— Спятил, что ли, — отзывается Сол. — С кучей голубков?
Сол читает работу одного студента.
— Он мне тут пишет: ”Гумберт — такой же, как тысячи других американцев“.
— Гумберт? — переспрашивает Ноэль.
— Ну этот, который у Никсона был оппонентом на выборах.
— Да брось, — говорит Ноэль. — Я знаю, это из какогото
романа.
— ”Лолита“, — отвечает Ларк и сильно затягивается. Потом передает косяк мне. И спрашивает Сола: — Почему ты не
уволишься с работы? Ты же ее ненавидишь.
— Я не могу остаться безработным, — говорит он. — Я педик, к тому же поэт. Это уже два аргумента против меня, — он
два раза пыхает и легким движением вытряхивает косяк из

Энн Битти. Вермонт

мундштука в камин. — Да еще и наркоман. Короче, конченый
человек.
— Мне больно это слышать, дорогой, — говорит Чарльз,
мягко опуская руку ему на плечо. Сол аж подскакивает.
[205]
Чарльз с Ноэлем смеются.
ИЛ 8/2020
Время ужинать — мусака, хлеб и вино, которое Ноэль принес к столу.
— А что такое мусака? — спрашивает Бет. Кожа у нее сияет
чистотой, а волосы ей Маргарет расчесала гребешком, и они
подсохли ровными рядами.
— Ее готовят из мух, — отвечает Сол.
Бет посмотрела на Ноэля. В последнее время она с ним постоянно сверяется. Он отрицательно качает головой. Вообщето, Бет неглупая девочка; может, она понимает, что ему
это очень приятно, и нарочно так делает.
У Бет своя комната — самая маленькая спальня в доме; на
полу лежит пушистый ковер, а на кровати — стеганое одеяло.
Пока мы с Ларк болтаем после ужина, я слышу, как Ноэль читает вслух для Бет: ”Дневник Алонсо Хагена о ловле форели“.
Бет весело хихикает.
Я сижу у него на коленях и смотрю в окно — на белые просторы полей, на горы — то есть смутные очертания гор. Батарея под окном так нагрелась, что стекло запотело. Ноэль наклоняется и протирает его платком. Тут уже зима. Мы
собирались в Вермонт на неделю, потом решили остаться на
две, и вот уже третья пошла. У Ноэля отросли волосы. Бет пропустила месяц школы. Что со мной сделает школьный совет?
— А что они, потвоему, сделают? — говорит Ноэль. —
Приедут за нами с винтовками?
Ноэль только что поведал мне очередную жуткую и унизительную историю его жизни, которую он никогда никому не
рассказывал и с меня взял обещание не повторять. Ему тогда
было лет восемнадцать; у его матери была одна подруга, и
както раз он грозился ее задушить, если она не займется с
ним сексом. Она согласилась. А когда все кончилось, он до
смерти перепугался, что она комунибудь расскажет, и опять
пригрозил задушить, если будет болтать. Но тут же понял,
что как только он уйдет, ее никто не остановит, и его арестуют, и тогда он в отчаянии метнулся обратно, повалился на ту
самую кровать и, содрогаясь от рыданий, с головой зарылся в
простыни. А эта женщина потом сказала матери Ноэля, что
ему, наверное, тяжко приходится в Принстоне — и надо бы
взять академ. После этого он мне рассказал, как чуть не повесился, когда его бросила жена. На самом деле он не вернул Дэвиду шарф, потому что слишком растянул его узлами. Но пе-

[206]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

ретрусил и не смог повеситься, а вместо этого проглотил пузырек снотворного. Потом ужасно испугался и метнулся на
улицу. Остановил такси. Тут подошел какойто мужчина в обнимку с женщиной — заслоняя ее от ветра, — и начал говорить, что это они поймали такси. Ту же пару Ноэль встретил
в больнице, куда его тогда привезли.
— Он прямо на мои носилки положил свою карту, бедняга, — рассказывает Ноэль и так отчаянно мотает головой, что
бородой колет мне щеку. — Он водопроводчик, Элиот Рэй. А
жену зовут Флора.
Сегодня выдался теплый денек.
— Ноэль!
Бет несется к нему по мокрой траве, вытянув перед собой
руку, как будто она рыбак с уловом. Но в руке у нее пусто —
только на ладошке пятнышко крови. В конце концов она выдает: я упала. Сейчас он перевяжет ей ранку. Ноэль садится на
корточки; его большая рука накрывает ее ладошку, как крыло
какойто крупной птицы. Цапли? Орла? Он что, подхватит
моего ребенка и улетит? Они вдвоем идут к дому, и он треплет
ее по головке.
И снова мы в городе. Бет спит в бывшем кабинете Ноэля.
А я лежу, свернувшись калачиком у него на коленях. Он попросил меня еще раз рассказать про Майкла.
— Опять? Зачем тебе это?
Ноэль восхищается Майклом, который в один прекрасный день выставил всю свою мебель в коридор, мелочевку
выбросил в окно на задний двор, а в квартире поставил четыре большущие палатки. Еще там была электроплитка, консервы со спагетти поамерикански, несколько бутылок неплохого вина, фонарик, чтобы ходить в темноте...
Ноэль просит вспомнить все в деталях. Что еще там было?
Коврик. Так уж получилось, он лежал на полу. Почемуто
Майкл не швырнул его в окно. И был еще спальник...
— А еще что?
Комиксы. Не помню какие. И лимонномеренговый пирог. Я помню, какой он стал мерзкий через пару дней, когда
наружу выступил липкий сахар. Еще пузырек секонала. А рядом, кажется, стакан, контейнер с теплым соком... Не помню.
Мы занимались любовью в палатке. Я приходила в гости,
открывала дверь и заползала внутрь. Но както летом он сложил палатки, закинул в машину и отправился в Мэн.
— А дальше что?
Я пожимаю плечами. Я уже дважды об этом рассказывала
и каждый раз заканчивала тут.
— Больше ничего и не было.

Энн Битти. Вермонт

Но он, как и первые два раза, смотрит на меня и ждет продолжения.
Однажды вечером звонит Ларк и говорит, что рядом с ними выставили на продажу домик — всего за тридцать тысяч
[207]
долларов. Что не сможет починить Ноэль, то починят Сол и ИЛ 8/2020
Чарльз. Там десять акров земли, водопад. Ноэль просто в восторге. Но чем мы будем зарабатывать на жизнь, спрашиваю я.
Он отвечает, можно целый год не заморачиваться, пока деньги не кончатся. Но мы даже дом не смотрели, настаиваю я. А
он говорит: ведь это просто находка. Поедем на ближайших
выходных, посмотрим. Бет с подачи Ноэля так загорелась
этой идеей, что хочет уже с понедельника пойти в новую школу в Вермонте и совсем не возвращаться в город. Давайте прямо сейчас поедем и будем там жить.
Но знает ли он, как сделать проводку? Уверен, что справится с этим?
— Ты в меня совсем не веришь? — сокрушается Ноэль. —
Дэвид ведь всегда считал меня неумехой...
— Я просто хотела узнать, сможешь ты справиться с такой
задачей или нет.
Мое недоверие его задевает, и он молча выходит из комнаты. Наверняка он помнит — и знает, что я тоже помню, — как
он однажды к нам зашел и попросил Дэвида проверить у него
в торшере патрон. Дэвид потом долго смеялся.
— Там просто вилка отошла от розетки.
В начале апреля к нам в Вермонт на выходные приезжает
Дэвид, но не один, а с девушкой, Пэтти. На ней синие джинсы, а глаза подведены карандашом. Ей двадцать. Ее сабо громко стучат по деревянному полу. Кажется, ей здесь не по себе.
А Дэвид хоть и освоился, но растерялся, когда Бет назвала
его Дэвидом. Мы шли по лесу, и она тянула его за собой показать водопад, так что мы с Ноэлем даже не поспевали. А когда
она слишком далеко убежала, я позвала ее обратно — почемуто
испугалась, что она умрет. Как будто она умрет, если я потеряю ее из виду. Наверное, поэтому я раньше думала, что, если
мы с Дэвидом будем вместе, это кончится у изголовья больничной койки нашей умирающей дочери — чтото в таком духе.
Пэтти одета не для прогулок по лесу; у нее постоянно слетают сабо. Я хотела дать ей свои кроссовки, но у нее сорок
первый размер, а я ношу тридцать девятый. Опять заставляю
ее краснеть.
Дэвид театрально вздыхает.
— Далеко вы ушли от нашей многоэтажки, — говорит он,
обращаясь к Ноэлю.
Это должно было нас пристыдить?

[208]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

— А вы раньше жили в многоэтажке? — спрашивает Пэтти.
Наверное, он с ней недавно познакомился. Она ловит каждое его слово и внимательно наблюдает, как он срывает веточку и ломает ее. Она не поспевает за нами. Дэвид наконец
заметил, что она с трудом нас догоняет, и взял ее за руку. Они
же городские; у них даже походных ботинок нет.
— Такое ощущение, что это было в прошлой жизни.
Он отламывает веточку и дергает ее за кончик большим
пальцем.
— Ктото говорил, что во сне мы каждый раз умираем; а
возвращаемся другими людьми, в другую жизнь, — говорит
Пэтти.
— Это Кафка как реалист, — отвечает Ноэль.
Ноэль всю зиму читал. Читал Бротигана, много Борхеса, и
прошел весь путь от Данте, Гарсии Маркеса и Хильмы Волицер до Кафки. Я раньше спрашивала, почему он все читает
вразнобой. Тогда он заставил меня написать ему список — какой писатель чей предшественник, какие стихотворения ранние, какие поздние, какие самые известные. А вообще, какая
разница? Ноэль счастлив в Вермонте. Для него жить в Вермонте значит делать все, что захочется. Сами понимаете, свобода. Хотя зачем я его высмеиваю? Он обожает эти книжки,
любит бродить по лесам вокруг дома и покупает больше корма, чем все птицы на севере вместе взятые могут съесть. Он
снял на “Полароид” нашу сольлизунец для оленя, когда подкладывал ее, а потом восхищался этим лизунцом (”Они тут
были!“) не меньше, чем снимком. Дома повсюду висят фотографии леса, водопада, парытройки кроликов — он с гордостью прикалывает кнопкой, прямо как Бет свои рисунки из
школы.
— Слушай, — говорит он мне однажды вечером, — а когда
Гэтсби разговаривает с Карроуэем и говорит ему: ”В общем, у
меня были личные счеты“ — что это значит?
— Когда это ты успел прочитать ”Гэтсби“?
— Вчера, пока лежал в ванне.
На обратном пути Ноэль отмечает, что белок тут на удивление много. По словам Дэвида, Ноэль — жалкий неудачник.
Я смотрю на Ноэля. Он выше Дэвида, но больше горбится; худее, но его сутулость худобу скрывает. У него большие
руки и ноги, а нос заостренный. На нем серый шарф, махрящийся по краю. А у Дэвида — ярко красный, с иголочки. Бедный Ноэль. Когда Дэвид позвонил и сказал, что они с Пэтти
заглянут к нам в гости, Ноэлю даже в голову не пришло отказать. А еще он у меня спросил, как он может соперничать с
Дэвидом. Подумал, что Дэвид приедет меня отбивать. Будет

Энн Битти. Вермонт

и дальше столько читать — скоро поймет, что это не такто
просто. Обязательно возникнут препятствия. Препятствия
навсегда оградят его от беды. Через несколько часов после
звонка Ноэль говорит (скорее самому себе, а не мне), что Дэ[209]
вид приведет с собой женщину. Значит, вряд ли он чтото ИЛ 8/2020
предпримет.
Под конец ужина заходят Чарльз и Маргарет и заносят
матрас, который мы у них попросили для Дэвида с Пэтти.
Они такие обдолбанные, что волочат матрас по земле, хотя
ее припорошило снегом. Слишком обдолбанные, чтобы нести его на весу.
— Вечер добрый, — обращается к нам Чарльз.
Чтобы волосы не лезли на лицо, он собрал их сзади круглой черной заколкой. А Маргарет давно уже уступила свою
шляпу Ларк, но так и не удосужилась взять ничего взамен. Волосы у нее в снегу.
— Мы лучше пойдем, — сказал Чарльз, поглаживая волосы
Маргарет, — пока снегурочка не растаяла.
Уже поздно, мы сидим за кухонным столом; я оборачиваюсь к Дэвиду и шепотом спрашиваю:
— Как ты вообще?
— Многое не оправдало моих ожиданий, — отвечает он шепотом.
Я киваю. Мы сидим за столом, пьем белое вино и едим
кремсуп из чеддера. Суп такой горячий, что от него клубами
поднимается пар. Я держу лицо подальше от миски, чтобы
глаза не слезились — вдруг Дэвид не так поймет.
— Не многое, а многие, — шепчет Дэвид, вертя в бокале кубик льда указательным пальцем. — Люди.
— Какие люди?
— Давай не будем об этом. Все равно ты их не знаешь.
Это было обидно, причем он знал, что мне будет обидно.
Но, поднимаясь по ступенькам в спальню, я решаю, что как бы
там ни было, это очень здравый подход.
Сегодня на ночь, как обычно, я надеваю под ночнушку
кальсоны. Во сне я прижимаюсь к Ноэлю, чтобы согреться, и
лежу на нем пластом, как мертвец — как мертвец на Диком западе, которого догнала пуля, смеется он, — прямо в грязь лицом. Ноэль постоянно шутит над этим. Когда я опять на него
заползаю, он сонно бормочет:
— Пифпаф. И бедолага повалился замертво.
Я лежу и согреваюсь. Чего он от меня добивается?
— Что ты хочешь на день рождения? — спрашиваю я.
Он перечисляет список вещей. Шепчет: книжный шкаф,
аквариум, блендер для молочных коктейлей.

[210]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

— Как будто у подростка спросили, чего ему хочется, — говорю.
Он слишком долго молчит; похоже, я его задела.
— Только без книжного шкафа.
Я наконецто засыпаю. Нечестно вот так подминать его
под себя. Ему не хватает духу меня растолкать, а я так нагло на
нем распласталась, что ему не заснуть, пока я не отлипну.
Слезь, говорю я себе, но с места не двигаюсь.
— Помнишь, мы сегодня днем сидели с Пэтти на камне, пока ждали вас с Дэвидом и Бет?
Я помню. Мы шли по вершине холма, и Бет тащила Дэвида за руку, хотя он не горел желанием узнать, что она хотела
ему показать, но Бет как будто не замечала и тянула его за собой. Мне пришлось пробежаться, чтобы их догнать, так быстро она его тянула, и я схватила ее за руку, и так получилось,
что мы образовали цепочку.
— Я так и знал, что гдето это видел, — говорит мне Ноэль. — Только что вспомнил: помнишь, когда Актер просыпается после бури и видит, как Смерть ведет вереницей людей
по вершине холма, в ”Седьмой печати“?
Лет шесть назад. Или семь. Мы с Дэвидом зимой были в
Вилледже и стояли у витрины книжного. Вдруг завизжали
тормоза, мы обернулись и уставились прямо на эту машину,
старую, потертую синюю машину, которая только что подкинула в воздух какуюто женщину. Она так долго падала; как в
воздухе снежинки парят — большие такие снежинки, плывут
себе вниз, не спеша. Но к тому моменту, как она ударилась
оземь, Дэвид схватил меня и уткнул лицом в свое пальто, и пока вокруг все кричали — как будто целый хор внезапно разразился криком, — он обхватил меня за плечи и прижал так
сильно, что я едва могла дышать, и без конца повторял: ”Хоть
бы с тобой ничего не случилось... Хоть бы с тобой ничего не
случилось...“
Уезжают они ясным морозным днем. Я даю им с Пэтти
полбутылки вина в бумажном пакете, пару сэндвичей и немного арахиса, чтобы было что перекусить по пути. Вина, наверное, давать не стоило; Дэвид выпил три стакана водки с
апельсиновым соком за завтраком. Дошло до того, что он
стал рассказывать Ноэлю анекдоты — про собаку в баре, которая перехитрила хозяина, про шлюху с запором, про говорящих блох. Ноэль Дэвиду не нравится; а Ноэль никак не поймет, что Дэвид из себя представляет.
Тут Дэвид опускает стекло. Последние новости — чуть не
забыл. Говорит, у него сейчас живет сестра. Она сама себе
сделала аборт и до сих пор тяжело болеет.

Энн Битти. Вермонт

— Аборты же теперь разрешены, — говорит Дэвид. — Зачем она это сделала?
Я спрашиваю, когда это было. Он отвечает, гдето месяц
назад. А сам постукивает пальцами по рулю. На прошлой не[211]
деле Бет получила подарок — коробку деревянных свистков, ИЛ 8/2020
вырезанных в форме крестьян, как раз от сестры Дэвида. Ноэль открыл окно на кухне и тихонько посвистел в свисток; все
птицы сразу улетели с кормушки.
Пэтти через Дэвида наклоняется к открытому окну.
— Здесь так много животных, даже зимой, — говорит
она. — Они что, больше не впадают в спячку?
Она неловко поддерживает вежливую беседу. Ноэль обходит машину и рассказывает Пэтти про оленей, которые подходят прямо к дому. Бет сидит у него на плечах. С Дэвидом
мне говорить не хочется, поэтому я просто подурацки ей машу. Она машет в ответ.
Дэвид смотрит на меня в окно. Наверное, со стороны я
выгляжу такой же застывшей, как эти деревянные свистки,
вырезанные из цельного дерева, — в этой поношенной синей
джинсовке, мешковатых джинсах и синей шерстяной шапке,
надвинутой на лоб.
— Чао, — бросает мне Дэвид. — Спасибо.
— Да, — кивает Пэтти. — Очень мило было с вашей стороны, — говорит она, приподнимая бумажный пакет.
Съезд у нас крутой, к тому же каменистый. Дэвид сдает назад осторожно — обычно так расстегивают молнию, когда в
ней застревает ткань. Мы машем, и за поворотом они исчезают. Легко отделались.

Дейвид Линн
[212]
ИЛ 8/2020

Развилка
Перевод Виталия Тулаева

Американский рассказ сегодня

О

Н только перекидывал ногу через раму велосипеда, а
Шивани уже промчалась мимо, шлепнув мужа по ягодице.
— Эй, поберегись! — крикнула она.
Джереми Мэттис взлетел в седло, несколько раз нажал на
педали, догнал жену, и, обогнав ее, вылетел на улицу. Он уже
получал удовольствие от невесомости новой рамы и от плавного переключения скоростей и передач. На углу они притормозили, и, посмотрев по сторонам, свернули. Джереми
снова поднажал. Велосипед вел себя совершенно иначе, чем
его старенький “турист”, и Джереми слегка раскачивался на
ходу.
Придется осваиваться, и не только с новой техникой. Он
уже смирился с тем, что летом придется пожертвовать — нужно приспосабливаться к многочисленным изменениям в жизни. Только что, весной, вышла его книга, и нельзя было считать простым совпадением его утверждение на должность
заведующего кафедрой классической литературы. Совет попечителей “Рэнсом Колледж” принял решение в эти выходные. За несколько месяцев до назначения Джереми был уве-

© Виталий Тулаев. Перевод, 2020
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора.

Дейвид Линн. Развилка

рен, что новая должность никак на его жизни не скажется.
Однако за последние дни он понял, что был неправ.
Ему казалось, что вот уже много лет он бьется в сети, сотканной из стрессов и тревог, и его сердце и легкие постепен[213]
но и неумолимо сдают под этим прессом. Физически он при- ИЛ 8/2020
знаков ухудшения здоровья особенно не ощущал, разве что
иногда, просыпаясь в четыре утра, чувствовал, что не хватает
воздуха. Лишь за эту неделю Джереми осознал, что невидимая сеть дала слабину, начала растворяться, и все выглядело
уже не так печально. Каждый вдох полной грудью сейчас
словно возрождал его — наверное, к новой жизни.
Лет десять назад, а может, даже больше, он ухитрялся на
часок все бросить и выехать на укатанные сельские дороги
Виргинии, вцепившись в руль своего старого драндулета.
Уезжал от стрессов, проблем, не имеющих решения, от унижений, которые были платой за работу в магистратуре, и мечтал именно о таком велосипеде, на котором ехал сейчас. Мечта стоила немалых денег, и он едва ли думал об этом всерьез.
И вот, пару дней назад он поехал в их любимую тратторию на
Хайстрит, где они должны были встретиться с Шивани за
праздничным ужином. Она увидела Джереми через большое
окно, выходящее на улицу, и уже ждала его, в черном платье
и жемчугах, у заказанного столика, положив одну руку на руль
серебристоголубого итальянского велосипеда с ярким бантом, повязанным на сиденье.
До этого дня у него не было возможности понастоящему
обновить приобретение. Они вырулили на Мэйнстрит и подкатили по переулку к задней двери кафе, где уже собралось
несколько друзей. Марти, Гретхен и Ли уже были на месте,
каждый со своим велосипедом.
Джереми заехал на тротуар, и тут из кафе, со стаканчиком
кофе в руке, выплыл Оуэн Турлоу.
— Хороша лошадка! — обронил он, кивнув на новый велосипед. — Должно быть, я слишком много тебе плачу.
— И давно ты ему платить начал? — заявила Шивани. —
Ято думала, он преподает исключительно из любви к профессии! Кстати, деньги за этого малыша отдала я, из той суммы,
что получила от генерального прокурора.
Ректор приветственно махнул ей в ответ.
За исключением Оуэна, все купили по бутылке воды и уже
горели желанием пуститься в путь. Наконец все снова оседлали велосипеды и поехали напрямик, по дорожке на
ЭламКрик. День выдался пасмурный, и их разгоряченные тела время от времени освежали капли легкого дождя, а вот шины стали скользить. Почти пять миль маневров между бегуна-

[214]
ИЛ 8/2020

ми, детскими колясками и прогуливающимися собачниками — и город остался позади. Теперь они неслись по открытому холмистому ландшафту центрального Огайо, а рядом петляла река, то подступая к старой железнодорожной насыпи,
то вновь удаляясь от нее.
— Эй вы, пижоны, хватит рисоваться! — выкрикнул Оуэн.
Джереми обернулся и помахал ему рукой. Он испытывал такой неподдельный восторг от своего стального мустанга, что
невольно вырвался вперед, заставляя друзей ехать быстрее
обычного. Он сбавил скорость и перестроился, пропустив вперед Гретхен. Поравнявшись с женой, Джереми услышал ее тяжелое дыхание. Но Шивани не собиралась признавать, что выдохлась, — характер не позволял ей спасовать перед мужем.
Более того, на ее лице сияла широкая улыбка.
— Ну как? — спросила она.
— Ага, — выдохнул Джереми. — Отлично!
Позже он будет вспоминать, каким быстрым и сильным
чувствовал себя в этот миг. Ритм гонки был прекрасен, да и
вообще — день был отменный. С него лил пот, тут же высыхая
на ветру, но даже это ощущение было в радость; правда, досаждала влага, которая скапливалась под кромкой шлема, и
Джереми смахнул ее пальцем. И тут он увидел, как из высокой
травы у берега реки вынырнул лесной сурок. Эту секунду он
не забудет никогда: вот сурок тоже заметил их, поднял голову...
Наверное, Джереми, застигнутый врасплох, был весь во
власти движения, ритма... Он заколебался. Попытался ли он
крикнуть? У него перехватывало горло, когда эта сцена
всплывала в памяти.
Животное, в свою очередь, тоже застыло в нерешительности. И вдруг, с поразительной скоростью, этот комок плоти
из перекатывающихся мышц и жира метнулся через тропу.
Увернувшись от Гретхен, сурок, словно таран, врезался в колесо велосипеда Шивани.

Американский рассказ сегодня

***

Он лежал с открытыми глазами — слава богу, хотя бы в этом
была какаято определенность. Но сосредоточить взгляд удавалось с трудом, и не сказать, чтобы он в этом преуспел. По
мере того как восстанавливалось зрение, пульсирующая головная боль стала усиливаться. Ктото влез пальцем к нему в
глаз, оттянул одно веко, другое. Он решил, что это доктор —
кто же еще мог обращаться с ним с такой явно привычной
бесцеремонностью? Значит, больница. Он находится в больнице. Так, допустим.

***

Придя в себя в следующий раз, он сразу вспомнил: больница!
И сам поразился тому, что не испытал ни удивления, ни любопытства. Тусклый свет в помещении, казалось, мигал с той
[215]
же частотой, что и головная боль, бившаяся внутри черепной ИЛ 8/2020
коробки. Источник света периодически перекрывала фигура
женщины, рассматривавшей его лицо, изучающей его. Снова
тот доктор? Он попытался задать вопрос, но, обессилев от напряжения, опять откинулся на подушки. Женщина бросила
взгляд кудато в сторону, и прямо над ним навис еще ктото.
Шивани. Он ощутил на губах поцелуй.
— Эй, — тихо произнесла она, приставив к его губам трубочку для питья.
Вода была хороша. Он попил, потом попил еще.
— Что за черт, — попытался сказать он, и вода потекла по
подбородку.
Он понял, что Шивани уже некоторое время о чемто говорит, но никак не мог собраться с мыслями. Попытался изобразить внимание.
— Чтонибудь помнишь? — спросила она. Спросила его.
— Не уверен, — пробормотал он. Сумев ответить, он испытал чувство гордости; удалось скрыть то, что он думал и ощущал.
— Ты же видел его, правда? Видел сурка?
Сурка он помнил.
— Конечно, — отозвался он.
— А вот я его не заметила — в этом все дело. Я увидела, как
Гретхен вильнула, услышала удар, когда он врезался в мой велосипед. Потом я полетела кувырком. Милый, храбрый мой
Джереми! Ты старался не дать мне упасть, но мы свалились
вместе. Оуэн и Ли врезались прямо в нас и улетели в заросли
мангра. Ужас что было! — Она вздохнула.
Он видел, что Шивани с трудом сдерживает слезы, но не
знал, что сказать. Да, сурка он помнил.
— Твой шлем раскололся о покрытие велосипедной дорожки, но смягчил удар — для этого он и предназначен. Но ты
потерял сознание. Остальные отделались царапинами и порезами.
Шивани еще раз переживала свою беспомощность. Он прикрыл глаза. Ее голос, ее неистребимый акцент коренной делийки — даже более британский, чем у самой королевы, — все
это травмировало его слух, раздражало. Ее акцент никогда не
беспокоил его. Он знал это наверняка. Но в ней сейчас ощути-

Дейвид Линн. Развилка

***

[216]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

мо бушевал шквал эмоций. Забота. Чувство вины. Все это требовало ответной реакции. Он должен посочувствовать?
Его вдруг потрясла мимолетная волна гнева. Голова заболела еще сильнее.
Прилив ярости схлынул так же быстро, как и накатил, и
он както сразу ослабел, ощутив себя затухающей свечой на
этой больничной койке. Его словно парализовало.
Он застонал. Шивани погладила его лоб прохладной рукой.
Она была у его постели, когда он очнулся. Да, он помнил
это и сразу ее узнал. Усталые глаза, стильная короткая стрижка, взъерошенные в этом больничном безвременье волосы —
обычно она не допускала такого беспорядка.
Он ее знал.
И даже был рад ее видеть, был благодарен, что она составила ему компанию в этом непривычном месте; ему нравилось пить через трубочку прохладную воду.
Он размышлял, легко и быстро дыша ртом, и сделал вывод,
что, придя в сознание первый раз, он уже чувствовал себя... даже не чувствовал, а, пожалуй, был... был другим. Отстраненным. Вывихнутым. Он рассматривал эту прекрасную женщину
словно со стороны. Это его жена. Жена. Кутается в шелковый
платок. Да, здесь стоит какойто засушливый холод. Он хорошо ее знает. А все же такое впечатление, что порвалась какаято ниточка, что привязывала их друг к другу. Так бывает,
когда рвется связка в суставе.
Родился вопрос, и он открыл глаза.
— Сколько? — прошептал он.
Она заколебалась, пристально посмотрела ему в глаза.
— Ты здесь уже две недели.
Это было неожиданно. Требовалось некоторое время,
чтобы осмыслить.
— Две недели? Я был в отключке полмесяца?
Шивани кивнула. На ее лицо легла тень печали, тревоги,
вины. Чувства немедленно пробились наружу ручейком слез.
Он отвернулся. Подумалось, что сурок вышел из передряги живым и невредимым.
***

— Суркато помнишь, а?
На этот раз Оуэн Турлоу. Ректор. Друг.
Джереми едва не закатил глаза, но совладал с собой.
— А как же, — вздохнул он.
Коечего он, впрочем, вспомнить не мог: как раскололся
его шлем, как звонили в службу спасения, как прилетел вертолет с медиками; вопросы врачей, задаваемые в бешеной спеш-

Дейвид Линн. Развилка

ке... Он не слышал, как Шивани и друзья раз за разом рассказывали, как все было. Вокруг его бесчувственного тела крутился водоворот вопросов и ответов. Можно подумать, что
достаточно восстановить ход событий, чтобы понять суть то[217]
го, что с ним случилось! Или что достаточно получить пол- ИЛ 8/2020
ное представление о катастрофе, чтобы вернуть его самому
себе. Вернуть его прежнее “я”...
Он почувствовал, что эти мысли сводят его с ума.
Сознавали ли все они, что происходит на самом деле?
Джереми снисходительно слушал их (а может, лишь делал
вид, что слушает), изо всех сил скрывая скуку и временами накатывающее раздражение. Необъяснимые вспышки эмоций
пугали, хотя вроде бы не было никакого повода выходить из
себя. Всю сознательную жизнь Джереми гордился своей невозмутимостью. Этим он отличался от других подростков годы и годы назад, да и от многих людей его возраста сейчас —
он никогда не позволял чувствам возобладать над разумом.
Потомуто всегда и испытывал уверенность, что тишина библиотечных залов и внимающая ему аудитория в академии являются его предназначением.
Разумеется, регулярное обсуждение происходящего явно
помогало Шивани, Оуэну и Гретхен испытывать оптимизм
относительно его выздоровления. И это тоже досаждало. Сегодня была очередь Оуэна воскресить воспоминания о проклятом сурке.
Внезапно ему коечто пришло в голову. Он словно ощутил
потребность докопаться до скрытой от него истины и хрипло и резко потребовал ответа на возникший вдруг вопрос:
— Почему, черт возьми, я так долго не мог очухаться?
Оуэн заметно вздрогнул.
— Ну, ты все никак не приходил в себя в тот самый вечер —
это точно. Неврологи решили, что нужно стабилизировать
твое состояние, поэтому ввели тебя в искусственную кому —
так было безопаснее.
Он поколебался, прежде чем продолжить, будто дальнейшее носило совсем уж интимный характер.
— Пойми, Джереми, у тебя был ушиб мозга, была гематома. Для лечения требовалось время. Но консервативного лечения оказалось недостаточно, — добавил он, словно пытаясь
убедить больного в необходимости того, что уже сделано. —
Доктор Уэйнрайт в конце концов доказала Шивани, что нужна операция, и вскрыла тебе голову, чтобы снизить внутричерепное давление.
Джереми затих. Лежал, размышлял. Представил себе свой
вскрытый череп. Странная, страшноватая даже картина. У

[218]
ИЛ 8/2020

него закружилась голова, откуда ни возьмись на глаза навернулись слезы, тонкой струйкой потекли по щеке. Он никогда
не был любителем поплакать, уж во всяком случае не на людях. Он ладонью смахнул с лица набежавшую влагу; за рукой
неловко поползла трубочка капельницы. Турлоу сделал вид,
что ничего не заметил.
С тех пор как Джереми очнулся, медсестры постоянно обрабатывали швы у него на голове, меняли повязки каждые несколько часов. Он тогда думал, что это рана, полученная при
падении с велосипеда.
Все это время не прекращалась головная боль, она пряталась гдето за глазницами, протягивая свои щупальца все глубже. Сейчас же она едва ли не успокаивала. Боль, пульс, вдох,
выдох. Раздва, раздва.
Раньше он не задумывался, какая, собственно, хрупкая
штука жизнь. Он моргнул. Изпод век снова закапало.

Американский рассказ сегодня

***

Через пару дней его осмотрела доктор Уэйнрайт — тот самый
невролог, что вернула Джереми к жизни. “Ей, должно быть,
сорок — сорок пять”, — подумал он. Рыжеватая — видимо, крашеная. Подстрижена коротко, белый врачебный халат. Она
снова проверила его глаза, пощупала зудящие швы на голове.
Наклонилась над койкой, и Джереми ощутил едва уловимый
букет запахов: пот, стиральный порошок, мятные леденцы.
— Меня коечто смущает, — сообщил он.
— Хм, — пробормотала женщина, посветив ему в глаз маленьким фонариком.
— Это сложно описать, объяснить, но...
— Хм, — повторила она.
— Но я будто сам не свой.
Доктор выключила фонарик.
— Ощущаете дискомфорт? Тошнит?
Ее слова несколько отвлекли Джереми от навязчивых
мыслей.
— На самом деле — да, подташнивает. И вроде как голова
постоянно болит. Но я не то хотел сказать.
— Понятно. — Казалось, она слушает его вполуха.
— Дело в том, что я вообще не чувствую себя прежним.
Вроде бы это я — и не я, понимаете? Чтото во мне сбилось. —
Губы пересохли, и он почти шептал, сомневался, слышит ли
она его.
Уфф. Джереми прикрыл глаза. Но усилия, которые он
приложил, чтобы выразить то, что его беспокоило, помогли
ему самому постигнуть смысл странного внутреннего вывиха,

Дейвид Линн. Развилка

что до сих пор ускользал от понимания: он словно смотрел на
мир не под тем углом, что прежде.
Во всяком случае, попытка объяснить доктору Уэйнрайт
приводившие его в смятение чувства сделала их более осязае[219]
мыми. Теперь они стали чемто большим, нежели просто вла- ИЛ 8/2020
девшая им смутная тревога.
Он едва ли не молил о совете, о понимании. Если это и
смахивало на исповедь, то изза подспудного чувства вины.
Джереми словно сам принял на себя ответственность за то,
что произошло, хотя и не понимал, в чем провинился. Ему
вдруг подумалось: будь он католиком, он действительно обсуждал бы свою проблему со священником. Эта мысль даже заставила его фыркнуть от смеха, и боль немедленно молнией
пронзила голову.
Джереми сморщился и замолчал, в палате раздавалось
лишь его едва слышное дыхание. Врач тем временем делала
какието пометки на графике его состояния.
— Например, — пробормотал он, снова поймав мысль за
хвост, — во мне бушует совершенно дикий водоворот эмоций — меня бросает из гнева в глубокую грусть. Понимаю, что
это звучит пафосно, — вздохнул он. — Никогда этим не отличался.
Ответа так и не последовало, доктор продолжала посматривать на гроздь мониторов над кроватью.
— Так вот, — продолжал он. — И своих друзей я вижу
подругому. Даже собственную жену. Они для меня точно чужие. То есть я хочу сказать, что знаю их. Просто отношусь
иначе. К ним. К самому себе.
На него накатил жар. Щеки вспыхнули, на лбу выступил
пот. “Наверное, очередная волна эмоций”, — подумал он, вот
только теперь ощущения были скорее физическими. Захотелось пить. Он желал, чтобы эта женщина прекратила, наконец, его обследовать, и проявила хоть какоето участие. Хотя
бы капельку внимания.
Джереми попрежнему не был до конца уверен, что доктор
вообще прислушивается к его словам. Наконец она сделала
шаг назад и положила руку на висевший на шее стетоскоп.
Окинула его серьезным взглядом. Странный взгляд. Она
словно до сих пор не воспринимала его как личность, видела
лишь перебинтованную голову, отек в мозгу, расширенные
зрачки.
Кивнув, она пожала плечами.
— Да, — подтвердила она. — Я слышу вас. Я представляю,
что вы испытываете: это очень неприятные, сбивающие с
толку ощущения. Это чувство, потеря ориентации, не являет-

[220]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

ся чемто необычным, учитывая характер травмы, которую
вы перенесли. Каждый случай индивидуален и точному прогнозу не поддается. — Она похлопала его по ноге.
— Я считаю, что сейчас у вас последствия очень сильного
сотрясения мозга. Поверьте, профессор Мэттис, все могло
быть гораздо хуже. Вы поправитесь, мозг придет в норму, и
почти все явления, что вас тревожат, наверняка будут не так
интенсивны, а то и вовсе сойдут на нет.
— Хорошо, — выдавил он. Доктору хотелось верить. — Но
пока не похоже, что я двигаюсь в этом направлении.
Она замялась, нащупывая в кармане пачку леденцов. Положила один в рот. Снова глянула на него, задумалась.
— Я могу дать вам один практический совет, если не возражаете.
Его нетерпение говорило само за себя.
— Видите ли, подобные советы — не моя компетенция.
Возможно, клиницист или священник меня не поддержат. Но
я наблюдала людей с похожими симптомами и советую вам
держать чувства при себе, хотя бы на какоето время. Не забывайте, что вы серьезно пострадали. Выздоровление всегда
идет несколько медленнее, чем хотелось бы больному. К лучшему или к худшему, но душевное смятение — часть этого процесса. Это можно понять. Все понимают.
Джереми спокойно лежал, обдумывая ее слова, насколько
позволяло его состояние. Нервное возбуждение улеглось, и
усталость начинала брать верх.
Она посмотрела ему в глаза.
— Я вот что хочу вам сказать: если вы начнете делиться
своими ощущениями с женой, с друзьями — не кажется ли
вам, что они решат, будто их пытаются обидеть, отвергнуть?
Уж не говорю о том, что у них сложится комплекс вины изза
того, что с ними все в порядке, а с вами — нет. Так вот, — она
заговорила сухо, деловым тоном, взяв его карточку, — есть ли
смысл сейчас огорчать окружающих, если вы, не исключено,
полностью восстановитесь?
— Вы правы, — прошептал он, опустив веки. — Конечно.
— Единственное, что я могу сказать сейчас с некоторой долей уверенности — у вас хорошая динамика, она соответствует нашим расчетам.
Слабенький свет в палате снова начал отражаться пульсацией в затылке. В конце концов, доктору Уэйнрайт пора было продолжать обход.
Как ни странно (во всяком случае, ему это представлялось
странным), просыпаясь по ночам, Джереми ни разу не усомнился в том, что он — это он. Его мозг освобождался от груза

Дейвид Линн. Развилка

тяжелых, ярких сновидений, которые забывались, стоило
ему вынырнуть на поверхность. Некоторое время после пробуждения он лежал, вдыхая сухой воздух, впитывая тусклый
свет. Хотелось пить, но он пытался восстановить в памяти ус[221]
кользающий сон, переживание, которое уже покинуло его па- ИЛ 8/2020
мять. Одиночество приносило облегчение.
Ему сделали последнюю капельницу, убрали мониторы от
изголовья кровати. Он был свободен. Джереми подвигал ногами под простыней, поднял руки. Их осязаемый вес, а также регулярное желание помочиться, хотя катетер еще не убрали, —
все это были обнадеживающие признаки. Они возвращали
его к нормальной прежней жизни, к осознанию собственного
“я”, хотя вставать ему пока не разрешали. Возвращалось ощущение реальности. В чем в чем, а в этом он усомниться не мог.
Один раз он проснулся глубокой ночью и почувствовал,
что в голове прояснилось. Вернулась живость и острота мышления — он уж и забыл, что это такое. Настроение улучшилось,
и Джереми сел, опершись на подушки, сделал глубокий вдох.
Он проголодался. В палате было прохладно. Его пронзила
мысль: а что, если все это время через меня проходили воспоминания, начиная с самого детства? Точно ли это были мои
воспоминания? “Что за странная идея, — подумал он. — Чья же
еще память может быть у меня в голове?”
Случайные образы закружились в мозгу диким вихрем, пугающим и мучительным, мысли прыгали как сумасшедшие.
Какие частички его собственного “я” утрачены им безвозвратно? Воспоминания наплывали одно на другое то произвольно,
то цепляясь одно за другое, то вообще без видимого повода.
Вспомнился постыдный эпизод. Ему двенадцать лет. Сэнди Гринвальт, друг и одноклассник по религиозной школе
для совершеннолетних иудеев под Понтиаком, както раз выдвинул ящик стола в комнате Джереми. Что он там искал? Карандаш? А нашел универсальный армейский нож, лежавший
в ящике на самом виду. Этот нож Джереми прибрал с прикроватной тумбочки Сэнди около месяца назад. Нож, со всеми
его маленькими лезвиями, отверточками, в красном футляре
с серебряным крестиком, выглядел обвинительным приговором. Джереми теперь уже не помнил, зачем взял этот нож, не
помнил, как это сделал. А вот стыд, охвативший его в тот миг,
продолжал жечь так, словно это произошло вчера.
Джереми не раз рассказывал студентам на занятиях о подобных свойствах человеческой натуры, приводил примеры
из изучаемых произведений, вызывая студентов на дискуссии,
хотя об этом случае из своей жизни, конечно, умалчивал. Греческие тексты давали много пищи для такого анализа. Воспо-

[222]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

минания о бесславных делах и постыдных поступках навечно
откладывались в памяти, раз за разом вызывая пусть и мимолетные, но тем не менее пронзительные вспышки испытанных в момент позора чувств. Как ни странно, но сами события,
случившиеся давно, и, может быть, совсем в другом месте, уже
не оказывали никакого влияния на жизнь человека, но от этого не переставали занимать значимое место в его памяти.
Сэнди Гринвальт, о чем Джереми также не говорил студентам, давно умер. Жуткая смерть. Канава, где он утонул,
пытаясь выбраться из машины после дорожного происшествия, в котором не было его вины, была едва заполнена водой.
Так что живых свидетелей той ужасной сцены в его спальне
уже не было, не осталось ни прямых, ни косвенных улик. Даже проклятый швейцарский нож, похоже, канул в вечность.
Наверное, похоронен на самом дне какойнибудь свалки.
Прошли годы, и память о том грехе и позоре хранилась лишь
в голове Джереми.
Была лишь одна, хотя и меняющая все поправка: раскроив
себе череп об асфальт велосипедной дорожки, он словно
прижег этот нравственный нарыв. Нет, сам этот случай он
помнил во всех подробностях. Вот Сэнди — длинноногий, губастый, с копной рыжих волос. Он открывает ящик. Мгновенный проблеск в глазах: увидел, понял, молчаливо обвинил
его, Джереми... И он сам, молча закрывающий ящик и выходящий из спальни. Но то чувство вины, что точило его больше двадцати лет, кудато исчезло. Не осталось даже тени, будто память действительно принадлежала не ему, а комуто
другому. И неважно, что она находилась в его голове, а голова сидела на его же плечах. Ощущение было пугающим — он
словно тайком заглядывал в чьюто душу.
Джереми почувствовал зуд во всем теле. Он сбросил с себя
простыни, неловко сполз с кровати и тяжело опустился в
кресло у окна. Ноги мерзли. Он понял, что дрожит, что его
охватывает паническая волна, заливает грудь и горло. Таких
ощущений Джереми не испытывал никогда.
Всплыло еще одно непрошеное воспоминание, на этот
раз более важное. Первая встреча с Шивани Чаттержи, восемь лет назад. Мельчайшие подробности этого дня были
словно каленым железом выжжены на подкорке.
Стояла жара. Настроение было паршивое. Сидеть в непроветриваемых библиотечных залах не хотелось, и он убивал
время, бродя по жалким книжным лавчонкам, заглядывая в бары недалеко от университета. Его ждала важнейшая глава диссертации, часть — в толстой тетради, часть валялась в виде заметок в душном кабинете. Он провел час, перебирая пыльные

1. “Amnesty International” — международная правозащитная организация.
(Прим. перев.)

Дейвид Линн. Развилка

книги в коробках, что месяцами стояли в магазине, но плодов
не извлек. Он, собственно, и не ждал, что наткнется на клад. В
конце концов он толкнул дверь и вышел на улицу, залитую свирепым солнцем. В этот самый миг мимо него деловой поход[223]
кой прошагала высокая, стройная девушка. Браслеты звенели ИЛ 8/2020
в такт энергичным движениям ее рук. От нее веяло свежестью,
легкостью; жара, казалось, на нее не действовала. Она была в
сарафане без рукавов — такие носили все девушки из южных
стран. Несмотря на солнце, на шее развевался шелковый шарфик, малиновый с яркоголубым орнаментом.
В следующий миг Джереми ловит себя на том, что невольно следует за девушкой, и за этим стоит нечто большее, чем
обычное любопытство. Раньше он за собой такого не знал.
Ему, Джереми Мэттису, такие порывы не были свойственны
ни раньше, ни сейчас. И все же это случилось само собой, будто и не было другого варианта, будто он ждал этой встречи
целую вечность. Свернув в переулок, девушка открывает
дверь методистской церкви, и вот уже он, не дав створке захлопнуться, бросается вперед и оказывается внутри, прямо
рядом с девушкой. А мог ли он не побежать за ней?
Выяснилось, что она пришла на ежемесячное собрание
капитула “Эмнести интернэшнл”1. К ней присоединились
еще десять или двенадцать таких же трепетных душ. Что ж,
он тоже участвует — решение пришло в долю секунды. Займется подготовкой писем протеста всем тираническим режимам мира, лишь бы быть рядом, дышать вместе с ней застоявшимся воздухом подвального помещения.
Ее темнокаштановые волосы с легким оттенком хны, перехваченные на шее небесноголубой лентой, лавиной ниспадают до талии. Конечно же, она не замужем. Три тонких золотых браслета, что пленили его своим перезвоном там, на
улице, танцуют на ее элегантном запястье, скользя то вверх,
то вниз.
Обратила ли она на него внимание до того, как началось
собрание? Восемь лет прошло, а Джереми все еще не был уверен — она лишь смеялась, хранила свои маленькие секреты. О
чем думала в той методистской церкви, видела ли его тогда?
Этого он так и не узнал.
И вот что важно: когда бы он ни рассказывал эту историю в
компании или вновь переживал ее про себя (обычно память
откликалась на запах роз или ароматы свежей росы), следом

[224]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

обязательно всплывали воспоминания об охватившем его тогда желании, таком, что даже дух захватывало. Это был просто
какойто пароксизм страсти. Джереми испытывал восторг от
тогдашней своей дерзости. Сессия “Эмнести интернэшнл”
продолжалась долго — так много было фактов политического
произвола, которые следовало зафиксировать на бумаге. И все
это время к ощущению собственной нескромности примешивалось жуткое, тревожное ожидание. Допустим, настанет подходящий момент, когда он сможет красиво представиться. А
она лишь отмахнется от него как от назойливого поклонника...
Эхо испытанных тогда чувств, пусть и слабенькое, пронизывало каждую нервную клеточку, и до сих пор было частью его
сущности.
Образы из того далекого дня были исключительно четкими,
живыми — гораздо более яркими, чем любое из впечатлений,
что отложились в памяти за эти долгие, смутные дни после катастрофы. Шивани, такая высокая, стройная, элегантная, проходит мимо, сворачивая к церкви. Он помнил даже свои туфли,
утопающие в расплавленном асфальте в тот знойный полдень.
Должно быть, он спустился вслед за ней по лестнице; точно он
этого сейчас не помнил — зато не мог забыть ту комнату, затхлый воздух подвала, да еще запах духов Шивани — роза с дымком. Много позже он узнал, что их ей неукоснительно, дважды
в год, присылает сестра, покупает в одной и той же лавочке в
районе КоннотПлейс в Дели.
Джереми, тяжело дыша, сидел в мягком кресле. Пытаясь докопаться до истины, до своей новой правды, уже пробивающейся на поверхность, он подтянул к груди ноги, прикрывшись
больничным халатом, сжался в комок, словно пытаясь выдавить истину наружу. Ему пришло в голову, что эти воспоминания, какими бы пронзительными они ни были, тем не менее лишены эмоциональной окраски, как и все остальные. Эмоции из
его души словно высосали. Он помнил самые незначительные
детали — и все же не чувствовал ничего. То волшебство, что
притянуло его к Шивани, связало с тех пор их жизни, та чудесная предопределенность — все это словно ушло в черную дыру,
все померкло, превратилось в пепел. Осталась обыденность, заключенная в скорлупу привычки и каждодневной рутины.
Он бы поплакал, но это слишком театрально. Джереми
остро сознавал свою ничтожность. Прошлое то ли отдалилось от него, то ли покрылось туманной дымкой, и между
прежним Джереми Мэттисом и нынешним, которого он только теперь узнавал, пролегла бездонная пропасть. Он изменился. В этом было все дело. Изменилась его жизнь. Не радикально, но ощутимо.

Сейчас ему казалось, что с той самой минуты, когда он
пришел в себя, еще не осознав, где находится и что произошло, его уже понес поток, который невозможно было ни контролировать, ни направлять. Он брел на ощупь во мраке, не
[225]
более. И лишь сейчас, в этот глухой час ночи, в больничной ИЛ 8/2020
палате Джереми открылась простиравшаяся перед ним неизведанная территория.
Слегка закружилась, заныла голова. Он почувствовал озноб. Рывком поднявшись из кресла, он перебрался на кровать. Джереми тяжело дышал, обхватив себя руками. Ему не
спалось. Мозг бодрствовал, ум был предельно ясен, мысли неслись вскачь.
***

Дейвид Линн. Развилка

Через два часа, так и не уснув, Джереми первый раз за время
пребывания в больнице принял душ, с трудом разместившись
в маленькой ванной. Шивани уже несколько дней как принесла ему одежду, пытаясь подбодрить их обоих ожиданием его
возвращения в мир. Уж каким оно, это возвращение, выйдет — они не знали. Он оделся. Ему предстояло выйти в совершенно новую реальность и попытаться найти в ней свое место. Он взял почти пустую сумку.
Джереми предупредил на сестринском посту, что уходит,
и, получив все необходимые наставления, был направлен в
кабинет для оформления выписки. Нужно было расписаться
в документах, освобождающих докторов, администрацию
больницы от ответственности. Ему сейчас как раз было совершенно необходимо возложить всю ответственность на
свои плечи. Заполняя последний бланк, он с готовностью написал свое имя — Джереми Мэттис — пусть и испытывая при
этом легкий страх. Не мог избавиться от чувства, что этим
именем он подписался в последний раз — правда, пока не мог
и предположить, что же будет дальше. Не знал, что скажет
при встрече Шивани. Единственное, что казалось ему определенным — тот путь, который он прошел за эти несколько
недель. Он был правильным, этот путь, хотя куда он приведет, Джереми не имел ни малейшего представления.

Персиваль Эверетт
[226]
ИЛ 8/2020

По следам Билли Белое Перо
Перевод Виталия Тулаева

Американский рассказ сегодня

О

ЛИВЕР Кэмпбел не был знаком с Билли Белое Перо и
даже не подозревал о его существовании. И все же в
девять утра, в это промозглое воскресенье, он уже был
на пути в резервацию. А все записка на задней двери дома...
Когда Кэмпбел на рассвете выглянул во двор, клочок бумаги уже висел, а вокруг — ни души. “Жеребятадвойняшки аппалузы на ранчо ‘Арапахо’. Хочешь купить — найди меня”, —
прочитал Оливер. И подпись — “Билли Белое Перо”. Оливер
бросил взгляд на двенадцатилетнего лабрадора, свесившего
крупную голову с пассажирского сиденья.
— Неважный из тебя сторож, Тук, — упрекнул пса Кэмпбел. — Кажется, коекто должен подать голос, когда во двор
входит чужак?
Ответа с соседнего сиденья не последовало.
Оливер опасался, что неблизкий путь до ранчо может закончиться перед запертыми воротами, и сделал остановку в
Этете, неподалеку от мигающего желтым глазом светофора.
Светофор да автозаправка с магазинчиком — вот и весь Этет.
Кэмпбел выбрался из пикапа и по свежему снежку направился в магазин. На входе он немного потоптался на грязном ре-

Copyright © 2015, Percival Everett
© Виталий Тулаев. Перевод, 2020

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

зиновом коврике, сбивая снег. За стойкой дремала молодая
женщина. Оливер протиснулся по узкому проходу между стеллажами в конец торгового зала и налил себе большой стакан
кофе. Возвращаясь к прилавку, прихватил с полки упаковку с
[227]
черничным кексом и положил покупку перед продавщицей.
ИЛ 8/2020
— С вас три доллара, — сонно пробормотала та.
— Сколькосколько? — удивленно хмыкнул Оливер.
— Два с половиной, — даже не задумавшись, равнодушно
отозвалась девушка.
— Не знаете, где можно найти Билли Белое Перо? — спросил Кэмпбел, положив на стойку три доллара.
— А меня почему спрашиваете?
— Он оставил на двери моего дома записку, насчет лошадей.
— Да нет, почему вы здесьто его ищете?
— Думал, он живет в этих краях, в резервации.
— В резервации индейцы живут.
Оливер содрал обертку с кекса и, отщипнув краешек, глянул в окно. Опять зарядил снег...
— Вы, вообще, знаете этого Билли?
— Ну да.
— Он что, не индеец?
Девушка молча покачала головой.
— Почему же “Белое Перо”?
— Вот у него и спросите. Только никакой он не арапахо, не
шошон, не кроу и даже не шайен, уж это мне известно.
— Может, он сиу?
— А вот и не сиу, и не черноногий. Скажите еще, что он
гровантр или пайют!
— Тактак...
— Билли — самый что ни на есть белый. Долговязый, тощий, с голубыми глазами, светлые волосы — он их в хвост забирает. Появился в наших местах пару лет назад и давай тут
рыскать, что твой краснокожий или уж не знаю кто.
Оливер отпил глоток кофе.
— Западал на молоденьких индианок, с кем только не
встречался. Соблазнял их пончиками, а стоило девочке потолстеть, так его ищисвищи. Сейчас он в городе, перешел на
мексиканочек, так говорят.
— Он написал в записке, что на ранчо вроде есть пара жеребят, — сказал Оливер. — Ничего об этом не знаете?
— Да, слышала, такое событие! Когда лошадь рожает двойню — это к счастью.
— А какое отношение Белое Перо имеет к этим жеребятам?

[228]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

— А я знаю? Да мне без разницы. Пусть он себя называет
как угодно, этот Билли, но чем дольше его здесь не будет, тем
мне спокойнее.
Кэмпбел вопросительно посмотрел на девушку.
— Не знаю, как его на самом деле зовут, только Белым Пером там и не пахнет.
— Ну что же, спасибо за беседу, — кивнул Оливер.
— Удачи, мистер.
Дверь распахнулась, и на пороге, окутанный клубами морозного воздуха, появился Хирам Шекспир. Здоровяк Хирам
обычно говорил негромко, что совсем не вязалось с его внешностью.
— О, Хирам! — обрадовался Оливер.
— Привет, — поздоровался Шекспир. — Как тебя сюда занесло, мой загорелый друг?
— Приехал посмотреть на жеребятдвойняшек.
— Земля слухами полнится. Двойняшки — это нечто. Откуда узнал?
— Получил записку от какогото Билли Белое Перо.
— Не знаком с ним?
— Даже не видел никогда.
— Держись от этого парня подальше. Слава о нем идет нехорошая.
— Да я уже понял. — Оливер уткнулся в чашку. — Поехали
посмотрим на жеребят? Угощу тебя кофейком, если составишь компанию.
— Чур, ты за рулем.
— Ну а как же, — согласился Оливер.
— Терпеть не могу ездить в снегопад, — объяснил Хирам. —
Ни зги не видно. Да и когда прояснится — тоже ни черта не
вижу, слепит.
Хирам налил себе кофе в самый большой стакан, и Кэмпбел расплатился. Они вышли под мокрый снег и забрались в
пикап Оливера. Тук переместился ближе к середине сиденья,
усевшись между друзьями.
— А он в хорошей форме, — заметил Хирам, почесав пса за
ухом.
— Для его возраста — вполне, — отозвался Оливер.
— Эх, обо мне бы кто так сказал!
— Считай, что я сказал.
Хирам обернулся и заглянул в кузов пикапа. Оливер навалил над задним мостом несколько шлакоблоков, чтобы машина не виляла на льду.
— Блоки в такую погоду — то, что надо, — кивнул Хирам,
покрутил настройку радио, нашел волну с кантри.

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

— Увлекаешься этой лабудой? — спросил Кэмпбел.
— Это — кантри, — не согласился Хирам. — Индейцы — любители такой музыки.
Он некоторое время подпевал, потом спросил Оливера:
[229]
— Как ты вышел на этого Билли?
ИЛ 8/2020
— Да ни на кого я не выходил. Слыхом не слыхивал ни о каком Билли, а сегодня обнаружил записку от него, вроде с ним
можно связаться по поводу покупки жеребят. Когда они родились?
— Сегодня ночью, кобыла Джорджа Большого Лося принесла.
— Значит, Белому Перу они не принадлежат?
— Белому Перу? — расхохотался Шекспир.
— Так в записке было: “Хочешь купить жеребят, свяжись с
Билли Белое Перо”.
— А почему не с Билли Белая Рубаха, например? Хотя я сомневаюсь, что рубашка, которую он носит, ему принадлежит.
Не уверен, что она у Билли вообще есть.
— Лошадь Джорджа, значит. Он хоть знал, что кобыла носит двойню?
Хирам покачал головой.
— Видишь ли, брюхото у нее было приличное, но не огромное. Никто из местных же не будет платить за снимок. Да
и не платил никогда. Представляешь, сколько это стоит?
Оливер кивнул и включил печку на максимум, протерев
окно перчаткой.
— Надышал ты тут, или уж не знаю, с чего оно потеет.
— Индейцы против нашего на треть больше воздуха выдыхают. Даже больше черных, на четверть.
— Почему, не знаешь?
— Потому что это воздух ЧК.
— ЧК? Что ты хочешь сказать?
— ЧК — чистокровные индейцы, вот что, — рассмеялся
Шекспир.
— Не пойму я, с чего этот парень прицепил свою записку
мне на дверь...
— Говорю тебе, о нем ходят нехорошие слухи. Откуда он
узнал про жеребят? Рассказывают, что Дэнни Мосс и Уилсон
О’Нейл вышвырнули его из резервации пару недель назад.
Задали ему хорошую взбучку.
— Все думаю, может, я и встречал этого Билли, да просто
не знал, что это он и есть? — продолжал размышлять Оливер.
— Такого не забудешь. Здоровый парняга, рыжий, усатый.
Оливер свернул на разбитую дорогу, которую никто не позаботился очистить от снега.

[230]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

— Как считаешь, проедем здесь?
— Индейцы ее сто лет не чистили, — пожал плечами Хирам. — Сами проезжают, но после них не проберешься.
— В округе не лучше. Намесят — через часдругой уже не
проползешь.
— Да, грязища через край. В одном месте за дорогами учились ухаживать, не иначе.
— Сам жеребят видел?
— Слышал только, что похожи как две капли воды. Говорят — крепкие.
— Чудеса, да и только.
— Во всяком случае, так поговаривают, лично не видел.
Кобыла тоже вроде бы в порядке. Приезжал ветеринар, глазам своим не мог поверить.
— Что за ветеринар?
— Сэм Иннис.
Оливер кивнул.
Снегопад немного утих. Хирам посматривал в окно на горы, окружающие ОулКрик.
— Мой отец в эти горы не совался, — заметил он. — Пугали
они его. Рассказывал, что там ведьмы обитают.
Хирам засмеялся.
— Чего смеешься? — спросил Оливер.
— Да священник из церкви Святой, как бишь ее... спросил
меня недавно, верю ли я в Бога. Посмотрел я прямо на него и
говорю: “А какого черта я не должен в него верить?”. Ну и сказал, что делото не в этом, а в том, верит ли Господь в меня. А
священнику не понравилось. Думаю, его возмутило, что я
чертыхнулся в храме.
— Как ты в церковьто попал?
— Ходил за церковным вином. Только его и употребляю.
Жена против пива и всякого такого.
— Моя тоже.
— Ты что, женат? Какая ненормальная за тебя решилась
выйти?
— Ну да, ненормальная и есть, — ответил Оливер.
Он загнал автомобиль во двор ранчо. Возле загона для лошадей стояло несколько человек. Снегопад прекратился, и на
западе сквозь тучи пробивалось солнце. Друзья вышли из машины и направились к небольшой группе мужчин у ворот.
Тук старался держаться поближе к хозяину.
Долговязые, совершенно одинаковые жеребята стояли
около матери — аппалузы с широким крупом. Кобыла была
тщательно укрыта теплой попоной. Новорожденные ничем
не отличались друг от друга, даже клеймо стояло в одном и

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

том же месте. Мастью малыши походили на оленят. “На папашу смахивают”, — сказал Оливеру ктото из мужчин. Выживут
жеребята или нет, предсказать никто не брался, но стояли
они твердо.
[231]
— Как прошли роды? — поинтересовался Кэмпбел.
ИЛ 8/2020
Ему ответил толстяк по имени Оскар, швырнув в снег окурок:
— Она начала рожать около девяти, вчера вечером. Я тут
же позвонил Иннису. Он приехал, еще десяти не было. Дальше все пошло быстро. Док помог кобыле с первым жеребенком. Было непросто. Сначала вышли голова и одно копыто.
Иннис все чтото бормотал себе под нос. Да ты его знаешь.
Док начал разворачивать ногу малыша и вдруг давай чертыхаться. Никогда не слышал, чтобы он ругался. Сказал, что глазам своим не верит, но, кажется, там еще одна голова. Я и сам
подумал: “Быть не может”.
Двое стоявших рядом мужчин присвистнули, хотя слышали историю не в первый раз.
— Док сказал, что дает голову на отсечение — там второй
жеребенок. Сделал малышам после родов несколько уколов.
Уехал всего пару часов назад. А ты здесь какими судьбами? —
Оскар глянул на Оливера.
— Получил записку насчет этих малышей.
— Сэм был здесь всю ночь, — удивился Оскар.
— Записка была от Билли Белое Перо.
Люди вокруг вдруг притихли.
— Откуда ты его знаешь? — спросил ктото.
— Да нет, я с ним не знаком, — отозвался Оливер.
— Почему же он шлет тебе записки?
— Понятия не имею.
— Этот парень — самая настоящая задница, — вставил Оскар. — Задолжал две сотни долларов Мэри Уиллоу.
— За что? — осведомился Хирам.
— Да за трейлер для перевозки лошадей. Мэри хотела его
починить, заплатила Билли, а он вроде взял деньги и был таков.
— Выходит, двойняшек никто не ждал? — заметил Оливер.
— Никто, — подтвердил Оскар.
Из дома появился Джордж Большой Лось, индеец из северных шайенов, и тоже подошел к загону.
— Новости разносятся со скоростью света, — сказал он, поздоровавшись с Кэмпбелом.
— В наших местах — обычное дело, — согласился Оливер.
— Ну что, вроде бы малыши в порядке.
— Просто красавцы. Она раньше рожала?

[232]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

— Два раза. Первенец умер, да и сама кобыла едва концы
не отдала. Ужас что было. Думал, у нее внутри все разорвалось тогда, а на следующий год она возьми да и принеси жеребенка.
Оливер перевел взгляд на лошадь. Для аппалузы она была
довольно высока, с хорошей статью.
— Жеребец — такой же красавец?
— А то! — ответил Джордж. — Недурен, даже очень недурен.
— Билли Белое Перо предложил старине Олли купить у него этих жеребят, — проговорил Хирам.
— Сказал бы я этому цветному пару ласковых, — проворчал
Джордж.
Все засмеялись.
— Что ж, теперь могу рассказывать, что видел двойняшек, — заявил Оливер. — Всем до скорого. Хирам, тебя подвезти в Этет?
— Нет, сам доберусь. Если захочешь потом заглянуть ко мне,
предложу тебе буйволяттройняшек, — пошутил Шекспир.
— Пойдем, Тук.
По дороге домой Кэмпбела снова застал снег. Лорен в его
отсутствие затеяла перестановку мебели в гостиной. Скатанный в рулон ковер лежал у стены, а Лорен подсовывала полотенца под ножки дивана, чтобы удобнее было его двигать.
— Покалечиться хочешь? — заметил Оливер.
— Если поможешь, не откажусь.
— У тебя какойто конкретный план?
— Нет.
— Ладно, давай.
Оливер помог жене протащить диван через всю комнату и
развернуть его. Они отошли к стене и воззрились на плоды
своих трудов.
— Ну как?
— Никак. Двигаем обратно.
Они переместили диван на прежнее место.
— Куда умотал с утра?
— Ездил в резервацию посмотреть на жеребятдвойняшек.
— О, здорово!
— Не то слово. Крупная аппалуза, близнецы — не отличишь, и все в полном порядке. Действительно стоило съездить.
— Все равно ктонибудь из них умрет, — заявила жена.
— Не спорю.
— Ну почему ты такой пессимист? — вздохнула Лорен.
— Эй, это ведь не я начал.
— Сказала, потому что знаю: ты об этом думаешь.

— Если серьезно, надеюсь, что все будет нормально. Крепкие ребята.
— Дай бог. Кто тебе о них сообщил?
В турке начал закипать кофе. Оливер взял с полки пару ча[233]
шек и наполнил их ароматным напитком.
ИЛ 8/2020
— Ктото оставил на задней двери записку. С утра ходил в
конюшню задать корм лошадям, а когда возвращался — смотрю, висит. Записка от Билли Белое Перо.
— Билли Белое Перо? Это еще кто такой?
— Какойто парень, белый, но чуть ли не индейцем себя
считает. Во всяком случае, я так понял. Никогда о нем не слышал.
— Почему же он пишет тебе записки?
— Если б я знал. Просто загадка какаято.
— Будешь в городе, забери посылку с почты, — попросила
Лорен, отхлебнув кофе.
— С чего ты взяла, что я собираюсь в город? Я только приехал. Мне и тут есть чем заняться.
— Пожалуйста, Оливер! Снег валит, ненавижу ездить в такую погоду, — взмолилась жена.
— А кто любит?
— А если я очень попрошу?
— Не могу устоять, когда ты так подлизываешься. Тука оставлю дома. Будь настороже, Тук, остаешься за охранника, —
обратился Оливер к лабрадору.
— Эй, он уже не молод.
— Молод, немолод, а всё на службе, — почесал псу голову
Кэмпбел.
Новое почтовое отделение открыли рядом с прежним. Кэмпбел задумался, должна ли почта иметь собственный адрес.
Старое здание пустовало, работала только парковка перед
входом. Площадка у нового офиса вроде бы никогда не была
забита машинами, но разметку там сделали так неудачно, что
на пикапе в парковочное место не втиснешься. Оливер зашел
внутрь и протянул извещение дежурившей за стойкой Пэм,
крупной женщине с длинными волосами.
— Чтото ты не похож на Лорен, — пошутила Пэм, изучая
бумагу.
— Да подстригли подругому, — поддержал шутку Кэмпбел.
Он наблюдал, как Пэм пробирается среди коробок, нагроможденных в задней части зала. Глянул на доску объявлений, задумавшись, когда уже перестанут лепить на стены
всякую всячину. Пропал полосатый кот. Ищут хорошие ру-

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

***

[234]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

ки щенки, помесь овчарки. Объявление об уроках игры на
гитаре. Уроки, между прочим, дает Билли Белое Перо. Несколько клочков с номером телефона оторвано. Оторвал себе и Оливер.
— Держи, Лорен, — подошла Пэм с коробкой в руках.
— Благодарю, мэм.
— Распишись вот здесь.
— Пэм, тебе не приходилось сталкиваться с Билли Белое
Перо?
— С этим придурком?
— Знакома с ним?
— Лично — нет. Ввалился недавно сюда пьяный, устроил
кавардак. Я тогда как раз выскочила перекусить.
— Где он живет, не знаешь?
— Знаю. В Этете.
— Что ему делать в Этете? Этот парень белый.
— Ты говори, да не заговаривайся. Его же зовут Белое Перо.
— В Этете мне сказали, что он белый.
— Может, он и не арапахо, а все ж индеец. У него хвостище черный как смоль, до самой его тощей задницы.
— Значит, ты всетаки его видела?
— Нет, не видела. Но хотела бы на него глянуть, особенно
после того, что он сказал девчонке Дуайт.
— Дочери Дункана?
— Ну да.
— А что он такого сказал? — заинтересовался Оливер.
— Даже повторять не хочу такие гадости. А только Дункан
Дуайт пристрелит его, если доведется столкнуться. И я его за
это винить не стану.
— Спасибо, Пэм, — попрощался Оливер и забрал посылку.
— Хорошего тебе дня. Бар Джонни1, как говорят итальянцы.
Сев в машину, Кэмпбел достал мобильный и набрал номер
с объявления об уроках игры на гитаре. Механический голос
оператора сообщил, что абонент недоступен. “Ну разумеется”, — подумал Оливер. Он отложил в сторону телефон и бросил взгляд на старое здание почтового отделения. Он уже готов был посмеяться над собой — надо же так увлечься этой
загадкой... Ирония ситуации заключалась в том, что, с одной
стороны, Билли Белое Перо его на самом деле не интересовал. С другой же — Оливер вынужден был признать, что по-

1. Пэм имеет в виду “buongiorno” — в переводе с итальянского — “добрый
день”. (Прим. перев.)

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

пытка найти ответы вовлекала его в какуюто непонятную игру, что вел этот жулик Билли. Зачем он оставил записку? Что
ему нужно было около дома Кэмпбелов?
Оливер вдруг забеспокоился и тут же позвонил Лорен.
[235]
— Получил посылку?
ИЛ 8/2020
— Ага. Никто не заглядывал, пока меня не было? — Тревожить жену не хотелось, но не спросить он не мог.
— Нет, а что?
— Просто спросил. Ты там поглядывай вокруг.
— Олли, что...
— Я скоро буду.
Хотя Кэмпбел и хотел как можно скорее добраться до дома, но все же заскочил в офис Дункана Дуайта. Дункан был
юристом и заодно расследовал случаи гибели и пропажи скота. Он помогал Оливеру составить завещание и управлял его
небольшим трастовым фондом. Юрист был невысоким мужчиной, но маленький рост его вполне устраивал. Верхом Дункану ездить не приходилось, но так или иначе он был настоящим ковбоем.
Дуайт болтал с девушкойадминистратором, когда в контору зашел Оливер.
— Оливер, неужели? Какими судьбами?
— Еду из резервации. Там аппалуза толькотолько принесла двойню.
— Да ну? — Дункан открыл дверь кабинета. — Проходи.
— Пока все в порядке, и кобыла и жеребята.
— Ого, неплохо.
— Выглядят шикарно. Родились вчера вечером. Ктото
прицепил мне на дверь записку, так я и узнал. — Кэмпбел подождал реакции Дункана.
— Стало быть, из записки? А почему у тебя такой тон? — поинтересовался Дуайт.
— Сообщение было от Билли Белое Перо.
Юрист достал сигару из ящичка на столе и воткнул ее в
рот, откусив кончик.
— Значит, Билли Белое Перо...
— Знаешь его? — спросил Оливер.
— Не встречал.
Оливер обошел стол и уставился на фотографии на стене.
Дункан был запечатлен с разными людьми, вероятно, известными личностями. На паре снимков он позировал рядом с
быкоммедалистом.
— А что о нем знаешь?
— Так, слухи. Кажется, его недолюбливают, и это еще мягко сказано.

[236]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

— Мне рассказывали, что он сказал чтото не то твоей дочери.
— Тоже слышал об этом, но она клянется, что никогда не
видела этого парня. — Дункан зажег сигару. — Что у тебя на
уме, Оливер?
— Ты в курсе, что в резервации считают, что Билли Белое
Перо — белый?
Дуайт выдохнул облако табачного дыма.
— Вообщето, “Белое Перо” звучит очень даже поиндейски. Что тебя беспокоит?
— Этот парень написал мне письмо, предлагал купить лошадей, которые ему не принадлежат. И письмо пришпилил к
моей двери! — Кэмпбел вздохнул, подумал, как там дела у Лорен, и решил закончить разговор: — Поедука я домой.
— Может, Билли Белое Перо не шошон и не арапахо, но,
сколько я слышал, он всетаки индеец, — сказал Дункан.
— А что еще ты о нем слышал?
— Говорят, что здоровяк, каких поискать.
— Ты хочешь сказать — толстый?
— Рассказывают, что здоровый. Может, и толстый.
— Женщина из Этета говорит, он тощий блондин.
Собеседники отвели друг от друга взгляд и одновременно
посмотрели в окно.
— Ладно, я поехал, — буркнул Кэмпбел.
— Я поспрашиваю людей об этом парне, Оливер.
Кэмпбел кивнул и вышел из офиса.
Вернувшись домой, Оливер застал жену во дворе, она посыпала грядки удобрениями. Он вылез из пикапа и подхватил
мешок.
— Ты точно покалечишься, — заметил он. — Навоз — штука
тяжелая.
— Можешь заниматься этим сам, мой ковбой, хоть каждый
день, — отозвалась Лорен.
— Куда сыпануть?
— Давай в гортензии.
— А где они?
Лорен ткнула пальцем, и Оливер опустошил мешок в грядку.
— Что ты хотел сказать по телефону? Я не на шутку разнервничалась, даже испугалась, — сказала жена.
— Да, прости. Все эта записка, которую я нашел на двери —
про жеребят в резервации. Забеспокоился, ведь ктото пробрался к нам во двор.
— А вот тебе еще одно письмо, — Лорен вытащила лист бумаги из кармана кофты и вручила его Оливеру. — От Билли
Белое Перо.

***

Оливер снова вернулся мыслями к двойняшкам. Он продолжал надеяться, что с ними все будет хорошо. Потом начал
размышлять о Билли Белое Перо. Даже не то чтобы размышлять — пытался представить себе этого парня. Все эти истории про Билли его бы даже не заинтересовали, но вот записка на двери! Даже сейчас Оливер испытывал безотчетную
тревогу, вспоминая, что какойто незнакомец поднимался на
крыльцо дома без его ведома. Он волновался за Лорен. В то
же время Оливер понимал абсурдность своего беспокойст-

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

— Он что, был здесь?
— Нет, какаято женщина передала.
— Индианка?
— Белая. Никогда раньше ее не видела. На ней была голу[237]
бая форма, такую носят в забегаловке рядом с продуктовым. ИЛ 8/2020
Забыла, как называется. — Лорен задумалась. — А, “Тейсти
Фриз”.
— Как она выглядела?
— Лет двадцати пяти, может, чуть старше. Полновата, но
не толстая. Блондинка, плохо накрашенная.
— Не сказала, как ее зовут?
— Не представилась, но на груди у нее был бейджик. Били,
с одним “л”.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Оливер прочел записку. “Извините за утреннее письмо.
Жеребята не мои, но двойняшки что надо. Позвоните, если
нужно с кем поговорить на ранчо”.
— Уверен, что не знаешь этого парня?
— Сейчас я уже ни в чем не уверен. Может, встречались когдато давно. Или он представлялся другим именем. Пытаюсь
вспомнить, не знаком ли мне высокий белый светловолосый
индеец с черным хвостом, маленького роста, такой толстый,
что просто кожа да кости.
Ночью Кэмпбел не смог заснуть. Покрутившись какоето
время в постели, он встал, натянул джинсы, свитер и спустился вниз. Тук поднял голову со своего тюфячка — увидел, что
хозяин обувается, усевшись в холодном закутке у двери. Оливер сказал Туку, что он остается дома, и пес снова улегся. Снег
прекратился, прояснилось и серьезно похолодало. Кэмпбел,
обхватив себя руками, пошел к пастбищу, где гуляло в свободном выпасе стадо ослов. Животные сбились в кучу у подножия холма, и, завидев Оливера, тут же встрепенулись и побрели наверх, принюхиваясь и рассчитывая на угощение.

[238]
ИЛ 8/2020

ва — доступ во двор был свободным. Да и он сам не мог постоянно находиться дома. Кэмпбел решил приобрести еще одну
собаку — заодно и Туку будет компания.
Тихие, миролюбивые ослики столпились вокруг него,
один прилег у ног. Спали уже, наверное. Как знать? Может,
он и сам спал и видел сон, будто стоит на пастбище. Начав замерзать, Оливер решил, что надо возвращаться домой, неважно — во сне или наяву.

Американский рассказ сегодня

***

На следующее утро, покормив лошадей и починив покосившуюся секцию забора, Оливер быстро перекусил йогуртом с
тостами и направился в город, в “Тейсти Фриз”. Он прибыл
на место в восемь с минутами, однако выяснилось, что закусочная открывается в половине девятого. Кэмпбел устроился
в пикапе с собакой под боком, послушал по радио новости и
прогноз погоды. Похоже, зима обещает быть суровой, да и
придет в этом году раньше обычного.
На парковку заехал старый голубой “бьюик-225” и остановился в дальнем конце, у мусорных баков. Из автомобиля вылез мужчина и пошел по направлению к кафе. Оливер тоже
выбрался из пикапа и махнул подъехавшему.
— Откроемся минут через двадцать, — крикнул тот.
— У вас работает Били? — спросил Оливер.
— А вы почему интересуетесь? — подозрительно осведомился мужчина.
— Меня зовут Оливер Кэмпбел. Били принесла мне вчера
домой письмо, хотел задать ей пару вопросов.
Человек смерил Оливера настороженным взглядом.
— Что за письмо?
— Записка о лошадях. Ее попросил занести мне Билли Белое Перо.
— Черт бы побрал этого Билли! Если вы его дружок, то
нам с вами не по пути, — мужчина отвернулся и направился к
закусочной.
— Я в жизни не видел этого Билли Белое Перо! Просто хотел спросить, почему он шлет мне записки.
— А, этот парень — заноза в заднице.
— То есть вы его знаете? — обрадовался Оливер.
— Заходил к нам месяца три назад, домогался тут до каждой официантки, что проходила мимо.
— Этот парень — белый?
— Латинос, насколько я понимаю. Ято сам не в курсе, девочки рассказывали.
— Так вы не видели его?

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

— Уж попадись он мне на глаза...
Оливер кивнул и уточнил:
— Так Били сегодня работает?
— Да, скоро появится.
[239]
— Не возражаете, если я ее подожду?
ИЛ 8/2020
— Дело ваше.
Оливер вернулся в машину.
Подъехал еще один человек, на этот раз — на велосипеде.
Потом появился “кадиллак купе де вилль” конца шестидесятых, встал около “бьюика”. Из него вышла пожилая худощавая женщина. Мужчина в белом пикапе “дуалла” привез полную молодую блондинку.
Оливер вылез из машины и окликнул девушку.
— Простите, мэм. Вы случайно не Били?
Блондинка переводила взгляд с Оливера на двери “Тейсти
Фриз” и обратно, словно раздумывая, не стоит ли убежать.
Кэмпбел подошел поближе и увидел у нее на груди бейджик с
именем “Били”.
— Все в порядке, — успокоил девушку Оливер. — Просто
хотел коечто спросить. Вы вчера оставили моей жене записку от Билли Белое Перо.
Женщина вздохнула с облегчением, хотя, очевидно, и
продолжала испытывать беспокойство.
— Да, и что?
— Я хотел задать пару вопросов об этом Билли.
— Меня попросила занести это письмо моя чокнутая соседка по комнате. А самого Билли я даже и не видела.
— Значит, соседка?
— Ну да.
— А где ее можно найти? — поинтересовался Кэмпбел. Он
внезапно ощутил навалившуюся усталость, чуть ли не депрессию. Он уже и сам не понимал, что делает здесь, на этой парковке у “Тейсти Фриз”.
— Здесь ее уже нет, — ответила девушка.
— Вы хотите сказать, что мне лучше кудато к ней подъехать и переговорить?
— Здесь нет — значит, нет в городе, вот что я хотела сказать. Уехала. Отправилась в Денвер, планирует там встретиться с этим парнем.
— С Билли Белое Перо?
— С ним самым.
— Слушайте, мне действительно очень нужно найти Билли. Соседка не дала вам никаких координат? Почтового адреса?
— Я вам не могу сказать. Я с вами не знакома.

[240]
ИЛ 8/2020

— Ясно. — Оливер посмотрел на облака. — Вы ведь видели
мой дом, мою жену. Вы же понимаете, что я не какойто сумасшедший маньяк.
— Откуда мне это знать?
— Я дам вам десять долларов, если скажете адрес.
— Послушайте, я уже опаздываю на работу.
— Двадцать.
— А вы точно не сумасшедший?
— Точно, мэм.
Она дала Оливеру адрес и нырнула в кафе.

Американский рассказ сегодня

***

Оливер вернулся домой, к своим обычным хлопотам. Пора было
прививать лошадей, и он вызвал Сэма Инниса. Сэм всегда привозил ему вакцину, а уколы Оливер делал сам. Ветеринар подъехал,
как раз когда Оливер начал расчесывать хвост кобыле.
— Привез лекарства, — заговорщически подмигнул Иннис,
вылезая из своей колымаги.
— Спасибо, Сэм.
— Первая прививка — бесплатно. — Иннис осмотрелся вокруг, глянул на небо. — Когонибудь надо осмотреть?
— Да нет, все здоровы. Кофе будешь?
— Если недолго, с удовольствием. — Ветеринар прошел за
Оливером через двор. Они вошли в дом.
Сэм уселся за кухонным столом. Оливер достал из буфета
чашки и потянулся за туркой.
— А где Лорен?
— Поехала за продуктами.
— Вот ведь незадача! Я ведь только изза нее сюда и приезжаю. Так ей и скажи.
— Передам, — пообещал Кэмпбел и налил кофе.
— Извини, вчера поздно лег, — зевнул Сэм.
— Был на вечеринке?
— Если бы. В резервации пара жеребят пала.
— Двойняшки?
— Ну.
— Вот черт! Что с ними случилось?
— Спроси чего полегче. Не выжили. А ведь выглядели здоровыми, действительно здоровыми. Даже поверить не могу,
что оба умерли. Двойняшки, с ними всегда непросто. — Иннис отпил кофе. Новости он сообщил без особых эмоций, как
человек привычный.
Оливер же был потрясен.
— В голове не укладывается, — сказал он, присаживаясь. —
Такие крепкие ребята...

— Придется делать вскрытие, только вряд ли чтото прояснится. Просто так бывает, и всё тут.
Оливер выглянул в окно. Тук обнюхивал колеса ветеринарного фургона.
[241]
— Джордж, должно быть, здорово разочарован.
ИЛ 8/2020
— Я тоже так думаю, но по нему ведь никогда не поймешь.
Они немного помолчали, прихлебывая кофе.
— Да, все это сложно, — сказал Иннис. — С двойняшками
ничего нельзя сказать наверняка.
— Согласен.
— Ладно, мне пора бежать.
— Спасибо, что привез лекарства, — поблагодарил Оливер
доктора.
Оливер проверил трактор и рабочую часть снегоочистителя.
Наверняка все это скоро понадобится. Небо опять заплыло
тяжелыми тучами, посерело, стало похоже цветом на голубя
с помойки. Так говорил Кэмпбелстарший о небе, предвещающем снегопад. Оливер рассказал жене последние новости про жеребят и заметил, что ее глаза влажно заблестели,
хотя до слез дело не дошло. Лорен, похоже, больше беспокоилась за него. Оливер снова заговорил о Билли Белое Перо.
Лорен не смеялась, но посматривала на мужа с тревогой, наблюдая, как он то сложит, то разгладит бумажку с адресом в
Денвере.
Очередной раз зайдя со двора в дом, Кэмпбел обнаружил
на кухонном столе бумажный сверток и большой термос. Лорен сидела, потягивая чай.
— Что это ты придумала? — удивился Оливер.
— Несколько бутербродов, печенье, кофе, — слегка улыбнулась жена, посмотрев в глаза Оливеру. — Сколько мы уже
женаты? Можешь не отвечать, вопрос риторический.
— Я понял.
— Я же тебя знаю, Оливер Кэмпбел. Езжай в свой Денвер,
выясни, что тебя тревожит. Иначе ты меня с ума сведешь.
— Я думал, уже.
— Дорога дальняя, так что переночуй в Ларами.
— То есть ты меня понимаешь?
— Еще как.
— Что ж, не забывай запирать двери. Я тебе положу рядом
с кроватью свой двенадцатый калибр.
— Ты меня опять хочешь напугать? Не надо мне ружья.
— Сделай одолжение, Лорен.
Жена кивнула.

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

***

[242]
ИЛ 8/2020

— Хочешь, поедем вместе, — предложил Оливер.
— А кто будет следить за домом?
— Во что это я ввязался, Лорен...
— Ты ищешь Билли Белое Перо.
— Ищу, вот только зачем?
— Это уж тебе лучше знать.
Кэмпбел сделал пару шагов вниз по лестнице и остановился.
— Он подходил к нашему дому, Лорен. Стоял на нашем пороге.
— Да знаю я, знаю.

Американский рассказ сегодня

***

До Денвера было действительно неблизко, но дорога была
Кэмпбелу хорошо знакома. Он пообещал жене, что заночует
по пути, но, конечно, делать этого не собирался. Уже к двум
часам Оливер добрался до Ларами. Оставалось ехать еще часа три, и смысла терять большую часть дня не было никакого.
Он купил в “Дикс Догз” сосиску в тесте и двинулся дальше.
Будь он вместе с Лорен, ни за что не зашел бы в эту забегаловку. В Денвер он прибыл в самый разгар часа пик.
Маневры на забитой машинами дороге заставили Оливера мыслить более конструктивно, чего нельзя было сказать о
тех часах, что он провел в пути. Он рассматривал лица других
водителей. Белым Пером мог оказаться любой из них. Оливер остановился на том, что Билли — наверняка филиппинец
средних лет, прикованный к инвалидной коляске. А может —
высоченный чернокожий с безобразным шрамом через все
лицо.
Что же он скажет, если удастся найти этого человека? “Эй,
с какой стати ты оставляешь мне записки?” Или: “Держись
подальше от моего дома!” Както вдруг Оливеру показалось,
что он совершил глупость, приехав сюда. Он даже подумал
было развернуться и направиться обратно в Ларами, там и переночевать. И все же он сгорал от желания понять, что представляет собой Билли Белое Перо. Индеец он или белый?
Кэмпбел сознавал, что по внешности это не всегда можно определить. Не исключено, что все как один ошибались. Может
быть, Билли и был индейцем, просто не арапахо и не шошоном. Возможно, он был смуглым, но все же белым. Цвет кожи
и хвост могли навести на мысль, что Билли — индеец. Правда,
ни одно из этих соображений не помогло Оливеру придумать, что именно он должен сказать Билли при встрече.
Кэмпбел свернул с шоссе и въехал в город. Нашел улицу,
добрался до нужного дома. Квартал был убогий, а наступив-

Персиваль Эверетт. По следам Билли Белое Перо

шие сумерки заставляли его выглядеть еще более сомнительным. Оливер припарковал машину перед небольшим белым
зданием. Парочка проходивших мимо подростков смерила
его пристальными взглядами. Оливер решил, что оставаться
[243]
в автомобиле — лучший способ навлечь на себя беду, хлопнул ИЛ 8/2020
дверцей и направился к дому.
На стук никто не отозвался. Оливер обошел дом сзади.
Проходя мимо окон, он почувствовал себя несколько неуютно. Появилось ощущение, что из дома вотвот выскочит
чтонибудь вроде питбуля. На заднем дворе он обнаружил неухоженный прямоугольный газон и самую обычную круглую
стойку для сушки белья. Под непритязательным алюминиевым навесом стоял разобранный мотоцикл. Сработал датчик
движения, во дворе вспыхнул свет. Оливер прошел через освещенную полосу к обшарпанной задней двери с решеткой. У
него затряслись руки, но, как только он обратил на это внимание, дрожь прекратилась. Оливер постучал. Попрежнему никаких признаков жизни. Он присел на бетонную ступеньку и
уставился на видавшую виды двухколесную “хонду”. Быстро
темнело. Оливер снова бросил взгляд на дверь.
Он поднялся и пошел к пикапу. Нашел на полу обложку от
какогото старого документа и набросал записку. Снова вернулся к заднему входу в дом, начал было всовывать бумажку
между дверью и косяком, и тут замок щелкнул. На пороге,
сонно протирая глаза, стояла высокая, исключительно худая
женщина в желтом махровом халате, порядком выцветшем.
— Вы еще кто такой, черт возьми? — осведомилась она.
Оливер подумал, что она вполне может быть наркоманкой, но тут же решил, что для такого суждения информации
у него маловато. У женщины было узкое лицо с мелкими чертами. Острый нос был угрожающе направлен на Кэмпбела.
— Здесь живет Билли Белое Перо?
— Не живет. Хотя, думаю, скоро будет, — ответила женщина.
— Хотел оставить ему сообщение. Вы его подруга?
— Я соседка его подруги, вместе снимаем комнату. — Собеседница шмыгнула носом.
“Наверное, простыла”, — подумал Оливер.
— На кой вам Билли сдался?
— Он оставил записку на двери моего дома, это в Вайоминге, — объяснил Кэмпбел.
— Ну?
— Я его не знаю, вот и хочу выяснить, почему Билли пишет мне письма.
— Вы что же, ехали из самого Вайоминга изза такой
ерунды?

[244]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Стоило ей высказать то, о чем Оливер и сам подумывал,
как поступок и в самом деле показался ему откровенно дурацким.
— Если вы сейчас же не уйдете, я звоню копам! — предупредила женщина.
— Вы всетаки знаете Билли?
— А если и так, то что?
— Он белый или индеец?
— Что это вы тут такое говорите? Шли бы отсюда подобрупоздорову.
— Он сунул мне в дверь записку, а я его знать не знаю. Просто хотел выяснить, какой он? Высокий? Маленький? Какой?!
— Да пошел ты, — отрезала женщина, хлопнув дверью перед носом Оливера.
Кэмпбел воткнул записку между прутьев решетки, вернулся к пикапу и без сил упал на сиденье. В конце переулка снова
показались давешние подростки... Гдето вдали завыла полицейская сирена. Оливер завел мотор и тронулся с места.

Дженсен Бич
[245]
ИЛ 8/2020

Утонувшая девушка
Перевод Анны Лысиковой

Е

ЩЕ не дотронувшись до мужчины, она поняла, что он
мертв. И даже не присматриваясь к окровавленным закрывавшим лицо волосам, она поняла, что это ее сосед
Рольф Стрэнд. Он лежал посреди тропы у канала, недалеко от
того места, где дорожка сворачивает прямиком на север и
огибает побережье. Рядом с ним лежал скрюченный велосипед. С одного взгляда было ясно, что произошло. Ее дважды
вырвало на губчатый мох у тропы.
Через несколько дней после этого она встретилась с полицейскими, задававшими вопросы, на которые она не знала ответов. Ее мама умерла в январе. К ним в дом пришла работник
социальной службы. Она дотронулась до руки Ингрид, сказала, что все понимает и что ее зовут Дженни. Дженни произнесла слова: лед, вода, велосипед — и попросила Ингрид сказать первое, что приходит на ум. Отец Ингрид наблюдал за
ней из темной кухни, прислонившись к вздутым зеленым обоям. Дженни сказала:
— Лес.
Ингрид ответила:
— Лес.

© Анна Лысикова. Перевод, 2020
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора.

[246]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Когда встреча закончилось, Дженни улыбнулась и вместе
с отцом Ингрид вышла из комнаты. Ингрид слышала, как они
шептались на крыльце за дверью. “Не сейчас, — расслышала
она, — время лечит любые раны”. Люди в деревне, ее отец,
полиция, ее братья — все говорили с ней медленно, издалека,
словно она была вещью, которую они боялись разбить.
Тем летом она с трудом могла говорить. Ее отец давал ей
задания. Она училась готовить простые блюда. Раз в неделю
убиралась. Плавала с братьями на выцветшей на солнце лодке. Если они уплывали далеко, то до возвращения на берег
она крепко держалась за поручни.
Первые осенние дожди положили конец этим прогулкам.
Она ждала этого.
В День Всех Святых она стояла у большого окна в гостиной
и смотрела, как с востока надвигается дождь. Близнецы Эскил
и Эйнар кололи дрова для топки. Она слышала их смех и удары топора. Темная полоса дождя тянулась по воде. Ингрид хотела приготовить любимое блюдо матери, чтобы помянуть ее:
купленная у рыбаков запеченная белая рыба. Раньше они не
отмечали День Всех Святых; поминать было некого. Изза дождя путь к рыбакам мог оказаться холодным и промозглым.
Через окно она наблюдала, как сгущаются тучи.
Вновь опустился топор, и вновь раздался глухой треск.
Братья здорово преуспели. Она взглянула на часы. Без пятнадцати четыре. Отец обещал вернуться домой к пяти. Он ушел
в деревню за вином и продуктами. Почти каждую ночь Ингрид слышала, как он шепчет пьяные молитвы.
Мать похоронили на поросшем деревьями кладбище у маленькой церкви на небольшом мысе с юговосточной стороны острова. Ингрид с отцом хотели поехать на кладбище и зажечь поминальные свечи у надгробия.
Она натянула свитер. Это был один из старых маминых свитеров, хотя он больше и не пахнул мамой. Она утонула в ледяных водах Балтики, когда каталась на коньках по тонкому морскому льду. Выдалась череда теплых дней, каждый из них
начинался с предупреждений муниципальных властей о том,
что лед тает. Но мать настояла на той прогулке. Она тренировалась для поездки к холодным рекам Норрланда, в которую
отправлялась каждый февраль в составе конькобежного клуба.
В тот день они запланировали пробежать десять километров и
вернуться обратно. Они катались близко к берегу и не обращали внимание на предупреждающие линии. Ингрид так часто
мысленно возвращалась к этому мгновению, что оно уже превратилось в воспоминание. Вода, просачивающаяся сквозь
тонкий лед, длинные шаги матери, преодолевающей дистан-

Его рука весила три килограмма. Чтобы узнать это, Фредерик
Хольм взвесился дважды: один раз с рукой, а второй раз без
нее. После этого он поставил весы на их обычное место рядом с туалетом. Положил руку на раковину. Без нее он терял
равновесие. Ортопед убеждал его, что это пройдет, но после
ампутации прошел уже почти год, а равновесие не возвращалось. Развернувшись к зеркалу целой стороной, он посмотрел
на свое отражение. Несмотря на все старания скрыть инвалидность, невозможно замаскировать резкий откос левого
плеча и то, как это влияет на осанку.
Снаружи из сломанного водостока над окном в спальне лилась дождевая вода. Томас, поляк, живший в деревне, починит его, только если Фредерик позвонит ему. А Фредерик
терпеть не может просить о помощи. Он слышал, как вода
стекает в мутную лужу.
Из окна он смотрел на бурю. Плотный, тяжелый от дождя
ветер врезался в морскую гладь. Мимо дома по дороге шла девушка, большой белый свитер висел на ее хрупком теле. То
была Ингрид Чельстрём, это она в июне нашла тело Рольфа
Стрэнда. В день трагедии Фредерик и Рольф, как обычно раз
в неделю играли в теннис. Фредерик проиграл. После матча
Рольф уехал домой на велосипеде. Фредерик же разговорился с Манне Бьёрнсоном, соседом из Стокгольма, который часто бронировал корт после них с Рольфом. Когда они распро-

Дженсен Бич. Утонувшая девушка

цию на огромной скорости. Треск льда, гул, снова треск.
Всплески воды от взмывающих рук, крики, полный паники
звонок с мобильного с просьбой о помощи. Команде дайверов
понадобилось три часа, чтобы достать тело.
[247]
К весне мама исчезла из дома. Сначала одежда, потом кни- ИЛ 8/2020
ги, украшения, сервиз, который родителям подарили на
свадьбу. Отец сложил все мамины вещи в коробки и составил
в аккуратные ряды в маленьком коттедже, расположенном на
каменистом холме за домом. Раньше это был гостевой дом.
Ингрид играла там, когда была совсем маленькой. Иногда по
ночам она наблюдала через окна коттеджа за тускло освещенной скорбной фигурой отца.
Она вышла через заднюю дверь, чтобы братья ее не увидели. Ингрид хотела пойти к морякам и купить у них две белые
рыбы. Облака над водой были темными и тяжелыми. Она поняла, что не успеет вернуться до дождя. Быстро обошла дом и
спустилась по тропинке. Море было покрыто белыми гребнями, дорога терялась в темноте. Послышался смех братьев,
стук топора о колоду и звук треснувшего полена, расколотого
на четвертинки.

[248]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

щались, мост уже подняли, и Фредерик остался ждать в материковой части деревни. Через четверть часа, проехав подъемный мост, он услышал приближавшуюся сирену скорой помощи. До самого вечера того дня он не знал, что она была
связана с его другом. Он часто задумывался, что бы он услышал в этой сирене, если бы знал.
Девушка остановилась у высокой березы, чьи корни уже
начали приподнимать и выкорчевывать камни дорожки у дома. Она посмотрела в его сторону, и Фредерик, не успев опустить штору, понял, что она его заметила. Помахав ему рукой,
девушка тут же побежала к дому и поднялась на крыльцо. Он
никогда прежде не разговаривал с Ингрид. Она постучала.
Ему не хотелось открывать. Она постучала еще раз и громко
спросила:
— Можно я пережду дождь у вас на крыльце?
Он открыл дверь и улыбнулся:
— Лучше заходи в дом.
Она ждала на кухне, пока он искал полотенце. У ее ног расплылись две небольшие лужицы.
Фредерик положил полотенце на кухонный стол и сказал:
— Вот, возьми.
Налетавший с моря сильный ветер гремел ставнями. Было холодно. Он понял, почему она захотела переждать дождь.
Два года назад с той высокой березы сильным ветром оторвало ветку. Она рухнула на его машину, раздавила крышу и разбила одно из задних окон.
В руках Ингрид держала пакет. Если точнее, внутри пластикового пакета лежал еще и бумажный. Так упаковывал рыбу Бьёрн — моряк, живший у мыса. Правой рукой Фредерик
забрал у нее покупку. Она сушила волосы полотенцем.
Когда он вновь развернулся к ней, она прижимала полотенце к груди. Ингрид уставилась на его обрубленную левую
сторону.
— Спасибо, — сказала она.
В тот момент он понял, что не надел протез.
— Не за что, — ответил он, — оно насквозь мокрое.
— Я думала, что успею до дождя.
Как только Ингрид поняла, что пялится на его руку, она
неловко переступила с ноги на ногу и перевела взгляд на стол.
Дождь барабанил по лужам на дороге.
— Сегодня дождь начался быстро, — сказал он. — Хочешь
кофе?
Ингрид посмотрела на него и улыбнулась.
— Мне еще нельзя пить кофе, — сказала она, неровно сложив полотенце пополам и повесив его на спинку низкого

Дженсен Бич. Утонувшая девушка

клубного стула, который стоял в проходе между столовой и
гостиной.
Стул был кожаный, но потертый и очень старый. Это был
стул его отца. Он посмотрел на мокрое полотенце. Были вре[249]
мена, когда его бы передернуло от одного вида мокрого поло- ИЛ 8/2020
тенца на стуле, но это было давнымдавно.
— Конечно, — сказал он, — точно.
Он поставил чайник на плиту. Из ящика рядом с холодильником достал банку песочного печенья, которое Рольф привез из Англии за полгода до смерти. Поставил банку на стол и
после долгих попыток открыть ее, сказал:
— Если сможешь открыть банку — угощайся.
Чайник засвистел. Фредерик вздрогнул. Несколько раз он
вслух повторил, что дождь еще не кончился. И каждый раз
Ингрид с ним соглашалась. С тех суматошных, лихорадочных
дней, после трагедии с Рольфом, он почти не думал об Ингрид. Конечно, он слышал про ее мать. Весь март в деревне
только об этом и говорили. Порой и сейчас вспоминают в супермаркете или в баре у моста. Все повторяют, что трагедии
можно было бы избежать. Потеря. Такая молодая. Здесь, на
кухне, он впервые оказался рядом с Ингрид. Она выглядела не
совсем так, как он ее представлял. Такая юная, он решил, что
ей не больше тринадцати или четырнадцати, но у него не было внуков, с которыми можно было бы сравнить. По форме ее
лица он понял, что однажды она превратится в красивую женщину. Чашка чая своим теплом напомнила ему о себе. Он поднес ее к губам, подул на тонкую струйку дыма и сделал глоток.
— Рыба для моего папы, — сказала Ингрид.
Она говорила тихо, почти шепотом.
— Ему не стоило отпускать тебя в такой дождь.
— Он уехал в город за продуктами, — ответила она.
— Хочешь, я отвезу тебя домой?
— Дождь скоро кончится, спасибо, — сказала она, — я
должна была сразу вас поблагодарить.
Она поднесла чашку ко рту, но, не сделав глоток, поставила ее обратно. Отняла от нее руки, и немного чая выплеснулось на стол. Ингрид попыталась вытереть его ладонью.
— А что произошло с вашей рукой? — спросила она. — Люди рассказывают байки, но я им не верю.
Фредерик прикоснулся к плечу и посмотрел в сторону
ванны.
— У меня болезнь под названием диабет, — сказал он наконец, — иногда она провоцирует сосудистые проблемы. Ты понимаешь, что означает это слово?
— Нет, — сказала она, все еще вытирая пальцами чай.

[250]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

Ему захотелось встать и дать ей кухонное полотенце, но
он испугался, что она подумает, будто его смущают разговоры
о руке.
— Это значит вены. Кровь, — сказал он.
— И поэтому им пришлось отрезать вам руку?
— Тела порой предают нас, — сказал он и тут же пожалел о
серьезности своего замечания.
Ингрид встала взять полотенце, которым она сушила волосы. Белая потертая стена над стулом была плотно и довольно беспорядочно увешана его фотографиями времен теннисной карьеры. Ему нравилось это место, потому что
фотографии были хорошо видны и, когда у него было настроение, он мог с легкостью вернуться в те времена, но с такой же легкостью мог и не замечать их. Она встала коленками
на стул и вытянулась, чтобы поближе рассмотреть их.
— Это вы в молодости? — спросила она.
Фотография была сделана во время теннисного турнира в
Массачусетсе в 1967-м. Он впервые приехал в Америку. Выиграл самый долгий матч в своей карьере. Призовые ушли на
покупку этого летнего домика.
— Это я, — сказал он.
— Не знала, что вы играли в теннис, — сказала Ингрид. —
Никто никогда не рассказывает детям правду.
— Карьера у меня была короткой, и я редко о ней рассказываю. А та фотография была сделана после моего последнего победного матча.
Он поднялся и подошел к Ингрид, встал в полушаге от стула и оперся на него рукой.
Ингрид чутьчуть отодвинулась от него. Он понял, что ей
не по себе. Фредерик снял фотографию со стены и сел с ней
за стол.
— Вам нравилось играть в теннис? — спросила Ингрид.
Она села напротив него.
— Папа заставляет меня брать уроки тенниса каждое лето,
но у меня не очень хорошо получается.
— Тогда у них не было столько камер в каждом углу и столько денег, — он поднял взгляд от фотографии, — я уверен, что
ты играешь лучше, чем тебе кажется.
— Братья говорят, что я недостаточно стараюсь, — сказала
она.
— Братья любят говорить такое.
— Особенно мои, — сказала она.
— Я играл всего три сезона. Закончил почти сразу после
того, как была сделана эта фотография.
— Почему?

Дженсен Бич. Утонувшая девушка

— Я устал и хотел отдохнуть. Вернувшись в Швецию, я первым делом сказал тренеру, что собираюсь в отпуск. До следующего турнира, в котором я думал принять участие, оставалось несколько недель. Так что я на месяц уехал в Грецию.
[251]
Сказал всем, что хочу отпраздновать. Но я знал, что это ко- ИЛ 8/2020
нец.
Он замолчал и посмотрел на Ингрид, а когда она ободряюще ему улыбнулась, продолжил:
— Я снял комнату в маленьком отеле на острове Парос, где
жило много немцев из ГДР и англичан. Тогда все боялись
коммунистов. Это ведь так глупо, если всерьез подумать. Ты
когданибудь была в Греции?
— Мы ездили однажды, когда я была маленькая. Я ничего
не помню.
Она вытерла остатки чая полотенцем. Он отвернулся,
притворившись, что ничего не заметил. Тогда, в Греции, он
впервые увидел труп. Фредерик был намного старше, чем Ингрид, по крайне мере лет на десять. Он чувствовал, что готов
рассказать ей об этом, хотя понимал, что не стоит. Словно немного выпив на вечеринке, начинаешь откровенничать с
кемто, кого едва знаешь. Ему отлично знакомо это чувство.
— В первый же день я пошел на пляж в Колимпитрес. Было очень людно и невероятно жарко. Не поверишь, как жарко. Я очень долго искал, где бы прилечь, и уже собирался вернуться в отель, когда увидел толпу, собирающуюся на краю
пляжа. Я пошел посмотреть, в чем дело. За день до этого один
мужчина в отеле рассказал мне про дельфина, который недавно выбросился на берег и погиб. Мне было интересно, может, и на этот раз произошло чтото подобное.
Шторм стихал, медленно уходя вглубь континента. Он понял это по тому, как менялся свет в маленьком окне над раковиной.
— Когда я подошел ближе к толпе, — сказал он, — я увидел
девушку, лежащую на песке. Волосы облепили ей лицо и веером разметались на песке вокруг головы. Я сразу понял, что
она утонула.
Ингрид сидела на стуле прямо и смотрела на свои лежащие на столе ладони. Он так отчетливо помнил тот день. Толпа долго стояла вокруг тела. Он тоже остался, чтобы посмотреть, что будет дальше, а может, еще и потому, что ему было
интересно, как долго он выдержит. В конце концов ктото
поднял полотенце, лежащее рядом, отряхнул его и накрыл тело. Полотенце не закрыло ног женщины. Его хватило лишь
до середины голени. У нее были загорелые ноги и невероятно белые ступни.

[252]

Американский рассказ сегодня

ИЛ 8/2020

— Прости, — сказал он, — мне не следовало рассказывать
тебе это. Я только хотел рассказать тебе о тех днях, когда играл в теннис. Что ж.
Фредерик положил фотографию на стол. Рамка громко
стукнула о дерево.
С прямой спиной Ингрид наклонилась к столу и уперлась
в него грудью.
— Моя мама утонула.
— Я знаю, — сказал он, — я не хотел задеть твои чувства.
Свет в окне становился все ярче, лучи становились все более четкими, а тень от холодильника — темной.
— Вечером мы должны поехать на ее могилу и зажечь свечи, — сказала она.
— Это хорошая традиция. Когда я бываю в городе, я делаю
то же самое на могиле своей мамы.
Когда они допили чай, Ингрид поблагодарила его за полотенце, и Фредерик проводил ее до двери. Он видел, как она обошла небольшую лужу, образовавшуюся в углублении дорожки,
где не хватало камней. В конце тропинки она остановилась и
помахала ему, он помахал в ответ. Фредерик не опускал руку,
пока она не исчезла за первым поворотом дороги. Облака двигались быстро, и небо над морем было уже чистое.
Дом уже скрылся из виду к тому моменту, когда она вспомнила про рыбу. Пакет так и остался лежать на столешнице у
холодильника. Она ушла недалеко и могла бы вернуться, но
от этой мысли у нее засвербело в горле. Она закашляла и не
вернулась.
Когда она подошла к дому, отец выгружал покупки из багажника. Он дал ей пакет.
— Я звонил тебе, но мальчики сказали, что ты ушла, — сказал отец. — Я выглядывал тебя по дороге домой, но так и не
увидел.
— А вот и я, — сказала она.
— Они отлично потрудились, — он указал на аккуратно сложенные дрова.
На ужин отец приготовил курицу, и они не говорили о маме.
Когда стемнело, они с отцом поехали на кладбище. Эскил
и Эйнар остались дома. В машине отец сказал, что слишком
устал, чтобы спорить с ними. Парковка у церкви была переполнена, осталось лишь одно свободное место — в центре огромной лужи. Отец высадил ее, прежде чем припарковаться.
Она смотрела, как машина въезжает в лужу, а от шин волнами
расходится вода. Красные стопсигналы отражались в темной
воде. Отец открыл дверцу и одним большим и двумя короткими шагами выбрался на грязный гравий парковки.

Дженсен Бич. Утонувшая девушка

Они шли к могиле. Трава была мокрая и скользкая, а дорога усеяна следами. Стояла тишина, нарушаемая лишь ветром
и шагами других посетителей.
Отец вслух прочел имя матери на могильной плите. Затем
[253]
перешел к датам жизни, но запнулся. Ей казалась, он не знает, ИЛ 8/2020
что делать.
— Прочти молитву, — сказала она.
Он начал читать “Отче наш”, но остановился после первых же слов.
— Я не знаю дальше, — сказал он, — думал, что вспомню, но
нет.
Они долго стояли у могилы. Она осторожно зажгла свечу,
но порыв ветра задул ее. Было уже поздно, и тот же ветер, который очистил небо, теперь гнал с моря резкий холодный ветер. Отец обнял ее и притянул к себе за плечи, растирая их
руками.
— Она была хорошей матерью, — произнес он, — и хорошей женой. Нам тебя не хватает.
Он дотронулся до надгробия.
Резкие отражения деревьев, пламени свечи и их с отцом
ног дрожали в покрытых рябью лужах. Они быстро шли к машине. Ветер дул им в спины.
Выезжая с парковки, они встроились в вереницу машин.
Окна запотели и сквозь темное лобовое стекло она видела,
как гасли и загорались красные стоп-сигналы машин.
Короткая поездка показалась вечностью. Недалеко от
церкви дорога уходила к морю и тянулась вдоль побережья
почти до самого их дома. Ингрид смотрела на воду, размеренный узор ее белых гребней набегал на берег. Отец припарковал машину на подъездной дорожке у дома. Свет фар выхватил чтото на крыльце. Ингрид знала, что это. Хотя она не
сделала ничего плохого и могла спокойно рассказать обо
всем, что случилось днем, она поспешила забрать пакет до того, как это сделает отец. Изза спины она слышала его шаги.
— Ингрид, что случилось?
Она схватила пакет со ступенек и поднесла его к фонарю
на крыльце, чтобы лучше рассмотреть. Фредерик засунул
внутрь сложенный пополам листок бумаги. Она развернула
его и увидела свое имя, написанное мелким почерком.
— Что это? — спросил отец.
Он взял у нее пакет, она отвернулась.
— Рыба, — сказала она, — это рыба.
Она слышала, как плещется вода в маленькой бухте за домом. Лодка Рольфа Стрэнда с заржавевшей трещиной все
еще была пришвартована к покрытому мхом камню. Ее то от-

[254]
ИЛ 8/2020

носило к берегу, то толкало на камень, то снова относило к
берегу. Она вслушивалась в этот ритм. Она слышала голос отца, который говорил с ней, и приближавшиеся к двери голоса братьев. Голоса и стук пустой лодки о камень были той самой собирающейся толпой, а Ингрид была той утонувшей
девушкой. Спиной она чувствовала песок, а ее мягкие белые
стопы обдувал ветер. Она посмотрела на темную дорогу, поглощенную высокими тонкими березами. И увидела, что из
темноты к ней идет он: двурукий, загорелый и красивый.

Post mortem
[255]
ИЛ 8/2020

Луис Сепульведа

Дмитрий Померанцев
Четыре ноги, один хвост
и девять жизней
Помнится, была такая реклама популярного газированного
напитка: по пустыне едет группа велогонщиков, потом один
из них бросается наперерез некой большой хищной кошке и
в последний момент вырывает у нее из когтей бутыль с шипучкой; в это время один из остановившихся гонщиков поворачивается к другому и говорит, делая прямтаки зверское лицо: “Вот за это я не люблю кошек”, — и тот ему отвечает с еще
более жуткой гримасой: “Ты просто не умеешь их готовить”.
Чилийский писатель Луис Сепульведа кошек готовить умеет. Собственно, именно большая кошка, точнее, самка ягуара и
является главной героиней его романа “Старик, который читал
любовные романы”. Главным же героем книги является некий
Антонио Хосе Боливар Проаньо — “крепкий жилистый старик,
который, похоже, уже давно перестал обращать внимание на
то, как солидно и торжественно звучит его имя”.
Колоритный этот персонаж похож одновременно и на безымянного полковника, которому никто не пишет, и на полковника Аурелиано Буэндиа, вспоминающего, как много лет
© Дмитрий Померанцев, 2020

[256]

Post mortem

ИЛ 8/2020

назад, стоя у стены в ожидании расстрела, он вспоминал... и
на легендарного героя войны за независимость Латинской
Америки Симона Боливара из романа “Генерал в своем лабиринте” (не зря же первая часть фамилии старика звучит
както поособенному солидно и торжественно).
Словом, несмотря на то, что затерявшееся в дебрях эквадорской сельвы небольшое селение с издевательски неподходящим названием ЭльИдилио (ничего идиллического там
нет) напоминает Макондо лишь отчасти, “уши” Габриэля Гарсиа Маркеса торчат тут из каждого сплетения лиан, изза каждой араукарии.
Все вышесказанное вовсе не означает, что книга чилийского прозаика в чемто вторична по отношению к творчеству его колумбийского собрата по перу. Используя характерные черты и приемы так называемого “магического
реализма”, Сепульведа упорно гнет свою собственную линию, главным направлением которой является нерасторжимое единство человека и живой природы. В связи с этим и
сам жанр книги получился не столько магическим, сколько
экологическим. Внутреннее пространство “Старика” волшебно не потому, что герои возносятся на простыняхсамолетах
или повелевают тучами желтых бабочек, — в этом смысле Сепульведа вполне традиционно реалистичен. Нет, чудесна сама атмосфера романа, пронизанная фантастическим разнообразием амазонской сельвы — ее звуками и красками,
запахами и непрестанным движением.
Однако вернемся к нашему герою. Чего мы еще о нем не
знаем? “Он охотился на тапиров, агути, капибар, ксаино — маленьких кабанов с вкуснейшим мясом, на обезьян, птиц и пресмыкающихся... Он ел, когда хотел есть, а не тогда, когда предоставлялась возможность. Ел то, что ему хотелось, а не то,
на что хватило денег. Он мог выбирать любые, самые вкусные фрукты, мог отказаться от аппетитной рыбины только
потому, что та изза своей лени стала бы слишком легкой для
него добычей”. Этой характеристикой автор как бы дает понять, что герой его вовсе не так прост, как могло показаться
на первый взгляд. Перед нами этакий Натаниэль Бампо из
сельвы — верный друг индейцев, ловкий и удачливый охотник, опытный следопыт, не столько сосуществующий с дикой
природой, сколько являющийся ее естественной, неотъемлемой частью.
Волею случая — нет, не так: злою волей пришельцевбраконьеров, мнящих себя царями природы и потому хищнически истребляющих все, до чего могут дотянуться их жадные
руки, ему предстоит выйти на тропу войны против опасного

[257]
ИЛ 8/2020

Дмитрий Померанцев. Четыре ноги, один хвост и девять жизней

зверя. Зверя, который при других обстоятельствах никогда
бы не стал его врагом, но все тою же злой волей — бессмысленной людской жестокостью — был превращен в настоящую
машину смерти.
Довольно скоро мы понимаем, что брутальный мачизм героя — своего рода кокон, защитный панцирь, скрывающий
под собой нежную, ранимую человеческую душу. Недаром
именно сентиментальные романы оказались тем единственным ключом, что позволил проникнуть сквозь первый и увидеть вторую.
Впрочем, душа Антонио Хосе Боливара и без того постоянно себя проявляет. Прежде всего, в его поступках — импульсивных, наивных, но при этом всегда искренних и благородных.
Особого упоминания заслуживает своеобразный юмор автора — грубоватый, черный, однако ни разу не злой. Чего стоит одно только подробное описание способа ловли обезьян с
помощью высушенной тыквы, веревки и горсти речных камушков. Используя два наиболее характерных свойства маленьких обитателей “верхних этажей сельвы” — любопытство и жадность, герой отлавливает хитрых и шустрых
зверьков практически голыми руками. Не то ли же самое проделывают с себе подобными иные “ловцы человеков”? Увы, и
нам, прямоходящим и бесхвостым, подобные чувства нередко оказываются не чужды. То же самое касается и сцены ловли попугаев. Антонио Хосе Боливар попросту напоил их вусмерть, предложив в качестве лакомства забродившую мякоть
папайи, а потом без всяких церемоний собрал пьянчуг, которые не то что на крыло встать — на ногахто удержаться не
могли. О том, сколь распространен сей пагубный порок среди нас, бескрылых, и говорить както неудобно. Любой пройдоха знает: уважь человека, поднеси ему чарку — и хоть веревки потом из него вей.
Сегодня, когда большинство из нас оторваны от живой
природы, когда из флоры нам доступны лишь пожухлые кактусы и фикусы на подоконниках, а из фауны — несколько ошарашенная постоянным присутствием хозяев в квартире кошка, да еще вечно неунывающие тараканы за плинтусом, когда
все мы стали пленниками джунглей, вот только джунгли
эти — каменные, так приятно взять в руки (или, скажем, загрузить в гаджет) книгу, от которой так и веет резкими запахами дикой амазонской сельвы, услышать шепот пальм и лиан, крики птиц и низкий угрожающий рык животных. Это
мир, чьими легкими мы дышим, чей кислород не позволяет

[258]

Post mortem

ИЛ 8/2020

задохнуться нашей планете — мир бесконечно далекий, яростный и прекрасный.
О Луисе Сепульведе я впервые узнал в конце девяностых
от проживавшего в СантьягодеЧили журналистамеждународника и переводчика Олега Ясинского. Благодаря его переводам из книги эссе “Маргинальные истории” познакомился
не только с самим писателем, но и с огромным черным портовым котом Зорбасом, ставшим впоследствии главным героем
одной из его сказок (эссе “Любовь и смерть”). Затем была подборка рассказов из сборника “Невстречи” в замечательных переводах Эллы Брагинской и Маргариты Жердиновской
(“ИЛ”, 2020, № 8). В 2004 году на русском увидел свет “Старик,
который читал любовные романы” (перевод Владимира Правосудова), а чуть позже — с легкой руки того же переводчика —
сказка “Мамакот, или История про кота, который научил чайку летать” (та самая, где главным героем был уже знакомый
нам Зорбас, — эта книга стала любимым чтением моих детей).
Было и отдельное книжное издание “Невстреч”, а совсем недавно порусски заговорили еще три сказки Сепульведы: “История одной очень медленной улитки, или Как важно быть собой”, “Макс, Микс и Мекс, или История необычной дружбы”
и “История пса по имени Верный”. Не так давно Московский
академический театр им. Вл. Маяковского и кинокомпания
“Дебют” сняли детский телеспектакль “Мамакот”, а по просторам Рунета уже давно свободно курсируют аудиоверсии
книг писателя, пользующиеся большим спросом у любителей
“звучащего слова”.
В 2000 году на экраны вышел фильм “Огненная земля” с
Хорхе Перугоррия, Орнеллой Мути и Нанчо Ново в главных
ролях. Картину снял чилийский режиссер Мигель Литтин,
уже набивший до этого руку на экранизациях произведений
Алехо Карпентьера и Габриэля Гарсиа Маркеса (у последнего
он даже героем одной из книг сделался). На этот раз предметом экранизации стала одноименная книга Франсиско Колоане (чилийского Джека Лондона — сурового и романтического
певца морских просторов и Патагонии, своего рода южноамериканской Аляски), а в качестве одного из сценаристов
выступил Луис Сепульведа, отдавший таким образом дань уважения старшему собрату по перу.
Кинематограф стал еще одной гранью творчества писателя. Через год он в качестве сценариста участвует в экранизации уже своего романа. Фильм “Старик, который читал любовные романы” с Ричардом Дрейфусом в главной роли снял
голландский режиссер Рольф де Хеер. А еще через год уже в
качестве режиссера Сепульведа снимает по собственному

[259]
ИЛ 8/2020

Дмитрий Померанцев. Четыре ноги, один хвост и девять жизней

сценарию фильм “Нигде” — драму о побеге пятерых узников
чилийского концлагеря.
И раз уж мы вспомнили о полковнике Гарсиа Маркеса, не будем забывать и о другом литературном старике — кубинском рыбаке по имени Сантьяго из повести Эрнеста Хемингуэя “Старик
и море”. Тут уж и вовсе, что называется, найдите десять отличий, заменив сельву на Карибское море, а гигантского мерлана — на ягуара: тот же бесстрашный стоицизм, та же гордая бедность, философский взгляд на мир и чуть ироничное к оному
миру отношение, включая себя самого как неотъемлемую его
часть. Едва ли речь идет о случайном совпадении — и здесь скорее дань уважения великому предшественнику. От автора одного “Старика” — автору “Старика” другого, случившегося тремя с
лишним десятилетиями раньше. Об особом отношении Сепульведы к этому писателю можно судить по его короткому проникновенному эссе “Папа Хемингуэй, посещаемый ангелом”.
Не прочь автор “перемигнуться” и с другими собратьями по
цеху. В рассказе “Еще одни врата неба”, чье название напрямую
отсылает нас к творчеству Хулио Кортасара, геройрассказчик
гуляет по Парижу и думает о Великане (одно из прозвищ автора “Игры в классики”). В его мыслях находится место для Генриха Бёлля, “милого старины из Кёльна”, Онетти, Хемингуэя,
Борхеса и Умберто Эко. Но прежде всего он думает о Великане. В голове у него вертится дата 12 февраля (в этот день в 1984
году не стало великого хронопа), а потом он заходит в кафе и
встречает там... Калака и Поланко — персонажей романа “62.
Модель для сборки”.
В том же рассказе позабавила одна фраза: “Если вам сейчас захотелось выпить коньячку, закурить сигарету и устроиться удобно в своем любимом месте, как это делают кошки”.
Так и вижу кошку, прихлебывающую коньяк и делающую затяжку... Между прочим, Кортасар тоже был большим любителем кошек. Достаточно вспомнить его эссе “О восприятии
фантастического”.
Дописывая этот материал (дело было 16 апреля сего года),
заглянул в Интернет: нет ли новостей об авторе? Всегда стараюсь сухой разбор текста разбавить интересными фактами из
жизни писателя. Новости на этот раз были. Точнее, одна новость. Информационные агентства наперебой спешили сообщить, что именно в этот день, 16 апреля, известный чилийский писатель — 70-летний Луис Сепульведа умер от COVID19
в Университетской больнице Астурии в испанском городе
Овьедо.
“Он много раз слышал, что прожитые годы преумножают
человеческую мудрость. Оставалось только ждать и верить,

[260]
ИЛ 8/2020

что эта мудрость наконец придет и принесет с собой то, что
ему нужно: оставаться до конца дней в своем уме, быть способным управлять плаванием по морю воспоминаний и не попадаться в ловушки, которые память частенько расставляет
перед человеком на исходе его дней”.
Сейчас мой восьмилетний сын Андрей читает мне вслух
сказку Луиса Сепульведы “Макс, Микс и Мекс” — еще одну “кошачью” историю о дружбе, верности долгу и благородстве.
Закрыв глаза, вслушиваюсь в простые, емкие фразы: “Ни одна птица не умеет летать от рождения. Просто наступает момент, когда зов воздуха становится сильнее страха упасть, и
тогда сама жизнь учит птенцов расправлять крылья”. В самом
конце сказки автор говорит, что неважно, долго ли, коротко
ли жили потом герои, “ведь жизнь измеряется тем, насколько
она полна”.
В предисловии к “Максу, Миксу и Мексу” автор, ссылаясь
на некоего китайского астролога, утверждает, что в одной из
предыдущих жизней он был котом. Особым расположением к
кошачьему племени проникнуто все творчество Сепульведы.
Как известно, у кошки — девять жизней. Жизни писателя Луиса Сепульведы — это его книги. Шесть из них уже переведены
на русский. Хочется верить, что остальные тоже не за горами. А значит, наше знакомство будет продолжаться. И жизнь
будет продолжаться.

Письма из-за рубежа

Лилия Газизова
Мои турецкие университеты
До нынешнего года я ничего
не знала про университетскую
Турцию. И даже представить
не могла, что когданибудь буду преподавать молодым туркам русскую литературу, знакомить их с поэзией Сергея
Гандлевского и Александра
Кабанова, анализировать рассказы Людмилы Улицкой и
Сергея Довлатова, произведения моих талантливых друзей.
Экзистенциальный кризис, усугубленный неприятием того, что происходило вокруг в последние годы, немало
способствовал тому, что мне
захотелось кардинально изменить свою жизнь, исключив
при этом эмиграцию. Настроение мое можно было охарактеризовать фразой из рассказа Зощенко: “Они сами не
знают, чего хочут”. Поэтому
когда уважаемый мной московский критик порекомендовал
меня для работы в Эрджиэсский университет в Кайсери, я
очень удивилась. А поудивлявшись, согласилась.
Ни я, ни мои друзья никогда не слышали о Кайсери. Между тем это большой город с
населением более миллиона
человек. Он находится в центральной Анатолии, одной из
семи провинций Турции. Счи© Лилия Газизова, 2020

тается, что здесь по сравнению с Турцией столичной и
курортной в большей степени
сохранились традиции и сакраментальный уклад жизни.
То, что городу три тысячи
лет, вводит меня в тихий экстаз. А его сумасшедшая и противоречивая история словно
делает меня его соучастницей.
Одних названий у него было
не менее десятка. Пока наконец тщеславный римский император Тиберий не переименовал город в Кесарию (в
честь кесаря, то есть себя), откуда и происходит его “современное” название.
Будучи русским поэтом татарского происхождения, я
надеялась, что переезд в другую страну (близкую, как мне
тогда казалось, по духу Татарстану, где я жила) и новая работа позволят не только начать иную жизнь, но и обрести
новый опыт. И спустя почти
год могу сказать, что так и произошло.
Тем не менее я плохо представляла себе здешнюю жизнь.
Меня беспокоило, как сложатся отношения с турецкими студентами. То, с чем я столкнулась, во многом оказалось неожиданным.
Студенты называют меня
“Лилия ходжам” или просто
“ходжам” (мой учитель). А
впервые я услышала подобное

[261]
ИЛ 8/2020

[262]

Письма из-за рубежа

ИЛ 8/2020

обращение к себе, когда вошла
в аудиторию первого курса.
Поздоровавшись, я стала рассказывать о себе и делиться соображениями по поводу литературы восемнадцатого века, с
которой нам предстояло познакомиться в течение семестра. Через какоето время одна
девушка в хиджабе несмело обратилась ко мне: “Ходжам, мы
вас не понимаем. Говорите,
пожалуйста, медленно”. Кажется, я покраснела. И осознала, что все здесь будет не так
просто. Самозабвенные монологи на тему русской литературы разных веков исключены.
Мне придется вместе с ними
доходить до сути каждого слова, каждой фразы, идеи каждого произведения, если я хочу,
чтобы они понастоящему узнали мой предмет.
Университет Эрджиэс назван так по имени вулкана, у
подножия которого располагается город. Этот вулкан для
Кайсери все равно что Эйфелева башня для Парижа. Он
просматривается с любой точки. Эрджиэс красив в любую
погоду, даже летом, когда на
нем нет снега, и выглядит он
немного лысым. Зимой это популярный горнолыжный курорт. Для меня он стал символом обновления моей жизни.
Утром ли, вечером ли, он словно всегда следит за мной...
Наш университет образует огромное самостоятельное
пространство. Фактически это
город в городе. Множество факультетов раскиданы на значительном расстоянии друг от
друга. Поэтому велосипед здесь
в чести. Архитектура напоминает скандинавскую: сдержанность и функциональность. Ни-

каких восточных украшений и
арабесок, которые я предполагала увидеть. Прямоугольная
геометрия с включением цветных элементов. И большие панорамные окна. Наш литературный факультет располагается в трехэтажном здании, его
фасад образует квадраты черного, бежевого и красного цветов.
Подобный кампус — без
всяких признаков принадлежности к национальности или
религии — может находиться в
любой стране мира. Развевается только один государственный флаг возле здания ректората, и тот разумных размеров. А издалека, когда при порывах ветра белый полумесяц
прячется в красных складках,
он напоминает флаг страны,
которой больше нет. Вокруг
никаких призывов и портретов политиков. Но во всех кабинетах и учебных аудиториях университета висят фотографии Ататюрка. Я уже перестаю замечать их: они висят
позади меня на стене и в поле
моего зрения не находятся.
Культ Ататюрка здесь запредельный. На многие аватарки и фотографии профиля
в соцсетях турки берут портрет Ататюрка. На студентках
подвески на цепочке с его изображением. За оскорбление
его памяти можно загреметь и
в тюрьму. В актовом зале нашего литературного факультета слева от президиума висит
большой портрет Ататюрка, а
справа — Эрдогана. Когда там
проходил мой поэтический вечер, мне было странно читать
стихи, находясь между ними.
У входа в зал, кстати, на
стене выведены черным слова

Но ее и мое имена
были схожи основой
кромешной...

Татарский и турецкий относятся к группе тюркских
языков, поэтому приблизительно половина слов тождественны. Да и грамматика схожа. Но признаюсь, что не всё
понимаю из услышанного, и
не всё способна донести до собеседника на турецком языке.
Тем не менее удается использовать его наряду с английским, чтобы объяснить какието словавыражения.
Расписание устроено здесь
примерно так же, как в России. “Пара” длится примерно
полтора часа. Перерыв между
парами — полчаса. Сложность
для турецких студентов состоит в том, что я преподаю иностранную литературу на иностранном языке. До меня русскую литературу давали на турецком.
Меня очень порадовали
мои первокурсники нынешнего, 2019, года. Очень живые,

любопытные, смешливые! И
это несмотря на то, что русским они еще владеют слабовато. Это не мешает им задавать
мне самые разные вопросы.
Например, жила ли я в советской России, была ли счастлива, как я отношусь к российскому президенту. Спросили, какие телеканалы лучше смотреть, чтобы получить правдивое представление о жизни в
России. В общем, они выделяются по сравнению со старшими курсами. С чем это связано — не знаю.
Университетское образование в Турции доступно практически всем. Есть бюджетные и платные (вечерние) отделения. Плата за обучение
всего двести долларов в год. К
тому же студентов практически не отчисляют, они имеют
возможность без конца пересдавать экзамены и учиться на
одном курсе по нескольку лет.
Такая доступность образования действует расхолаживающе. Но университетский диплом способствует устройству
на государственную службу, куда стремятся почти все. Поэтому молодежь заинтересована рано или поздно закончить
университет.
Состав наших студентов не
мононациональный, хотя подавляющее большинство составляют турки и турчанки.
На каждом курсе есть несколько человек из республик бывшего Союза. На нихто я и опираюсь, когда мы обсуждаем литературные
произведения.
Порой они словно проводники между мной и турецкоязычной аудиторией. Хотя и их русский не блестящий. Но говорят они почти без акцента.

[263]
ИЛ 8/2020

Лилия Газизова. Мои турецкие университеты

Ататюрка: “Любящий Отечество с любовью исполняет
свой долг...”. Вспомнилось висящее у входа в нашей школе
ленинское: “Учиться, учиться
и учиться!”.
Нашей кафедре двадцать
пять лет. Преподавательский
состав интернациональный:
Эстония, Беларусь, Грузия,
Азербайджан, ну и турки, конечно. Из России я одна.
Татарский язык, один из
моих двух родных, и турецкий
схожи в своей основе. Вспомнила строчку стихотворения
Беллы Ахмадуллиной, посвященного Анне Ахматовой:

[264]

Письма из-за рубежа

ИЛ 8/2020

На вечернем первом учатся две девушки из Туркменистана — Катя и Майя. Смешанные браки родителей. Возвращение на родину отцатурка.
Похожая история с Эсежаном
из Японии. Он родился в Стране
восходящего
солнца.
Мать — японка. Отец — турок.
Интересная биография у Ахмета. Его мать гречанка, отец
черкес. Жил в разных странах.
Спросила, кем он считает себя. Призадумался.
Как всегда, спрашиваю,
что их привело на русское отделение университета. В основном отвечают стандартно:
любовь к русской литературе.
Некоторые честно признаются, что не набрали достаточно
баллов на корейское или японское отделение, здесь они
очень популярны. Турки любят корейские сериалы и
попгруппы. И, что не менее
важно, Корея щедро спонсирует изучение корейского языка, предоставляет гранты, различные образовательные программы.
Шуля ответила, что русский язык поможет гостиничному бизнесу, она хочет его
открыть. Когда несколько минут спустя я начала говорить о
XVIII веке как эпохе разума,
то, объясняя значение слова
рационализм, привела в пример ответ этой студентки, рационально отнесшейся к выбору образования.
Другая студентка сказала,
что ей нравится русский язык,
потому что на нем говорил
Сталин. Начала переспрашивать, но вразумительно объяснить свой ответ она так и не
смогла. Не хватило знания
языка, надо полагать. Тогда я

переспросила, не коммунистка ли она. Ответила утвердительно.
К четвертому курсу некоторые студенты добиваются заметных успехов. Когда на занятии по современному рассказу я объясняла образ брызг
духового оркестра в рассказе
Славы Харченко, сидящий напротив меня Ахмет процитировал громким шепотом на
ушко своей соседке Алев цветаевское: “Как брызги из фонтана, / Как искры из ракет”.
Интересны темы дипломных работ, которые выбирают
будущие выпускники. Эда решила писать о цензуре в литературе во времена Сталина. Ее
подруга заинтересовалась еврейскими советскими поэтами и прозаиками. Халименур
раздумывает над темой, которая связала бы неофициальное искусство и литературу в
годы застоя. Но большинство
предпочитает, конечно, русскую классику.
Мне нравится объяснять
студентам специфически русские понятия и смотреть на их
удивленные и растерянные
лица. Но так и не удалось, думаю, объяснить, например,
что такое суточные щи. Возможно, для них это просто вода, в которой плавает капуста.
Русские каши тоже вызывают
у них вопросы. Турецкие молочные каши — манная или рисовая — это десерт. Они подаются в холодном виде и, как
правило, — очень сладкие, как
любое турецкое лакомство.
Поэтому студентам трудно понять, что каши могут быть горячими и несладкими или, например, с грибами, которые
здесь не едят.

Спи, младенец! Не то злому
Псутатарину отдам!

Поэтому Марина Цветаева
для татарских писателей старшего поколения не существует, как бы странно это ни прозвучало...
Теперь, по прошествии
времени, я не вижу больших
отличий турецких студентов
от их российских собратьев.
Молодежь есть молодежь. Несколько студентов регулярно
просят разрешения приходить позже на занятие по пятницам изза пятничной молитвы. Парни очень следят за собой, особенно за волосами.
Кстати, Турция занимает первое место по пересадке волос.
Девушки, как мне показалось,

менее озабочены своим внешним видом. “В тренде” среди
особо “продвинутых” разноцветные — зеленые и розовые — волосы. Повседневная
одежда: джинсы, футболка, худи. Платья, конечно, тоже
встречаются, но реже. На каждом курсе не более пятишести
девушек в хиджабах. По своему поведению они ничем не
отличаются от светски одетых
студенток.
При этом оказалось, что
мало кто из турецких студентов имеет представление о
“чайлдфри”. Они были удивлены, нет, потрясены до крайней степени: как такое возможно! Одна студентка даже
воскликнула в сердцах: “Это
же фрукт!” Подразумевая, что
ребенок — это плод любви.
Я спросила нескольких русскоязычных коллег с других
кафедр, что их больше всего
поначалу поразило в турецких
студентах. И все дали один ответ — почтительность. Это
действительно так. Невозможно представить, чтобы турецкий студент огрызнулся или
надерзил. Конечно, они бывают недовольны. Но в этом случае подойдут и учтиво уточнят, что их волнует. Это объясняется культурой, традициями, идущими с древности, когда старший, а тем более учитель, пользовался безграничным авторитетом.
Я обосновалась в Белимстеси, что переводится как
“научный городок”, здесь расквартированы иностранные
преподаватели. Городок представляет собой дюжину двухэтажных коттеджей с мансардами. Мое жилище на первом
этаже, это большая студия, с

[265]
ИЛ 8/2020

Лилия Газизова. Мои турецкие университеты

Почти то же самое с “русскими березами” или “русской
тоской”. Студенты спрашивают, почему их называют русскими. Ведь березы растут во
многих странах, в том числе и
в Турции. И тоска бывает у
всех людей, не только у русских.
С этим я сталкивалась и в
Казани, где прослужила почти
пятнадцать лет в Союзе писателей Татарстана литконсультантом по русской литературе
и художественному переводу.
Татарским писателям очень
не нравилось, что русские
“присвоили” себе березы. Особенно неистовствовал народный писатель Татарстана, замечательный драматург Туфан
Миннуллин, ревниво относившийся к любому негативному
упоминанию о татарах в любом контексте. Типичный
пример — строки Марины
Цветаевой из “Колыбельной”:

[266]

Письма из-за рубежа

ИЛ 8/2020

огромным панорамным окном
на лужайку. На ночь я не закрываю шторы и, лежа в постели, вглядываюсь в это пространство, вспоминаю и свой
город.
Турки не склонны драматизировать жизнь — ни свою, ни
чужую. При этом они к чужой
беде отзывчивы. Для них помочь ближнему — дело чести.
Несколько раз я выходила из
дома, захлопнув дверь, а ключи оставив внутри. И тут же на
помощь приходили соседи. В
помощи здесь не отказывают.
Еще меня порой изумляет
отношение турок ко времени.
К своему и чужому. Здесь не
принято торопиться. И торопить турок бесполезно. Как
здесь ухитряются работать —
большая тайна. Я очень пунктуальный человек. И этого
ожидаю от других. Поэтому
мне было и странно, и сложно.
Но и к этому, в конечном счете, можно привыкнуть. Просто надо самому перестать торопиться.
Однажды, когда я возвращалась из университета домой, у меня сломался велосипед. Отлетел какойто важный
болтик, и велосипед развалился. Рядом оказался незнакомый коллега с факультета искусств, который предложил
устранить неисправность. Мы
занесли велосипед в корпус по
соседству и подняли его на
лифте на второй этаж. Первым делом он спросил у меня,
не хочу ли я чаю или кофе. Какой чай! Какой кофе! Он спокойно ответил, что постарается все сделать. После того, как
он починил велосипед, я, расслабившись, уже сама предложила нам выпить кофе. Моим

спасителем оказался скульпторавангардист, чрезвычайно высоко отозвавшийся об
Ататюрке; уж не помню, почему зашла о нем речь. В его мастерской, кстати, было много
небольших скульптурных фигур турецкого вождя. Видимо,
на продажу. Такая “La Vie En
Rose”.
Десять лет назад, возвращаясь с поэтического фестиваля в древнем турецком городе Тарсусе, я опоздала на самолет и решила провести три
дня в Стамбуле, который оглушил меня своим темпераментом и многоцветьем. Еще тогда я дала себе обещание узнать эту невероятную страну.
Не знала только, что вернусь
не туристкой, а с некоторой
миссией.
Почти с первого дня пребывания в Турции, с начала
работы в Эрджиэсском университете я начала регулярно
вести в фейсбуке Турецкий
дневник, в котором записывала свои наблюдения о турецкой жизни. К моему удивлению, он вызвал огромный интерес. Оказалось, что Турция,
при том что сюда приезжают
отдыхать множество людей со
всего мира и особенно из России, остается попрежнему полузакрытой страной, о традициях которой мало что известно. О Турции университетской известно еще меньше.
Мне нравится преподавать
в турецком университете. Я почувствовала себя полезной
этой стране с древней и противоречивой историей. И как бы
пафосно это ни прозвучало, но
знакомить турецкую молодежь
с классической и современной
русской литературой и россий-

скими традициями, сленгом,
“приколами”, “фишками” оказалось делом нескучным и приносящим массу положительных эмоций.
С самого начала я стала
просить своих студентов
учить русские стихи наизусть,
мотивация — дополнительные
баллы на экзамене. Подобное,
кстати, мало практикуется в
университетах, и не только
Турции. Известный филолог
Дина Магомедова называет

чтение наизусть “цирковым
номером”, поскольку и ее иностранные студенты так это
воспринимают.
Но когда я слушаю, как они
старательно и с выражением,
с заметным акцентом, спотыкаясь на сложных словах, декламируют волшебные строки
моих любимых поэтов, я начинаю думать, что не зря нахожусь в Турции. Это радость,
которую я не чаяла найти
здесь.

[267]
ИЛ 8/2020

Ничего смешного
[268]

Дёрдь Фалуди

ИЛ 8/2020

Выучи этот стих
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Совсем недавно, этой странной коронавирусной весной, один из моих добрых знакомых-венгров, Петер Шиклош, прислал мне стихотворение, которое, как он сообщил, гуляет в Венгрии по соцсетям. Автор стихотворения — Дёрдь Фалуди; под текстом значилось: Торонто, 1980. Удивление
мое было недолгим; оно прошло, как только я прочел стих. И я тут же кинулся его переводить.
Редко случается, чтобы произведение, написанное совсем в другую
эпоху (сорок лет тому назад!), сегодня вдруг зазвучало так актуально. До
невероятия актуально. Это зловеще-фантастическое время, которое еще не
закончилось и неизвестно, когда и чем закончится, станет, надо думать, в
ближайшем и не очень ближайшем будущем предметом осмысления для
многих людей, любящих и умеющих мыслить. А тут вот тебе, уже и великолепный образец есть!
В общем-то, наверное, неудивительно, что образец этот принадлежит
именно Дёрдю Фалуди. Поэт, писатель, переводчик, проживший на редкость долгую жизнь (почти 96 лет), он не только “совпал” с XX веком, но и
познакомился — и по своей воле, и по чужой — с самыми разными его
© Matyi Dezsp,1996
© Юрий Гусев. Перевод, вступление 2020
Стихотворение публикуется с любезного разрешения Деже Мати.

сторонами. Родившийся и выросший в Будапеште, он учился в университетах Вены, Берлина, в 1938 г. эмигрировал на Запад, в 1946 г. вернулся на
родину, хлебнул прелестей социалистического “рая” (одна из его автобиографических повестей называется “Веселые денечки в преисподней”, —
речь в ней идет о годах, проведенных в лагере), в 1956 г. снова эмигрировал — и вернулся только в 1988 г. Во время Второй мировой войны служил
в американской армии; в разное время жил и работал в США, Англии, Италии, на Мальте, в Канаде. И при этом оставался активным писателем и журналистом.
Словом, едва ли следует видеть нечто невероятное в том, что он “нечаянно” увидел и ту ситуацию, в которой человечество оказалось сейчас,
спустя полтора десятилетия после его смерти.

[269]
ИЛ 8/2020

Стих этот ты наизусть затверди —
кто его знает, что ждет впереди.
Может, завтра не будет книг,
были — и нет, за какойто миг.
Может, исчезнет последний поэт.
В окнах померкнет солнечный свет.
С горя выпить решил — нет вина.
Деньги вышвырнул из окна.
Телевизора черен экран:
нет новостей, нет соседних стран.
Нет привычного гула машин,
в бензобаках высох бензин.
Ходят в небе смерти лучи...
Заучи этот стих, заучи!

Дёрдь Фалуди. Выучи этот стих

Если тебя одолела грусть,
выучи этот стих наизусть!
Если тебя чуть не сбил трамвай,
все равно этот стих повторяй!
Скажут: неважный сосуд — голова,
сотню строчек запомнит едва,
лучше в книге стихи хранить...
Только книга — совсем не гранит.
Книгу забыть у соседей легко.
Книга, бывает, стоит высоко.
Книга теряет товарный вид,
книга ветшает, книга горит...
Книга на полке пылится пусть.
Стих же лучше знать наизусть.

[270]
ИЛ 8/2020

Затверди этот стих, затверди!
Если магма кипит в груди,
если душит воздух морской,
если слизью, за слоем слой,
покрывается каждый листок,
если пеплом засыпан песок
пляжей мирных, лазурных бухт,
если лес нарывами взбух,
если ветер лесной ядовит,
в родниках если щелочь бурлит, —
маской рот закрой, но не молчи,
прохрипи этот стих! Прошепчи!

Ничего смешного

Стих мой выучи наизусть,
в нем — завет мой тебе. И пусть
мир израненный устоит,
пусть наука в последний миг
силы зловещие победит
и взошедшего солнца лик
обогреет нас, ободрит, —
но сколько ты ни прожил бы лет,
вируса незаживающий след
будет в сердце саднить всегда.
Cтроки мои ты вспомни тогда,
чтоб из былого явились вновь
красота, и мечта, и любовь.
Заучи этот стих наизусть!
Я уйду, я умру — он пусть
остается с тобой. И когда
газ исчезнет, исчезнет вода,
ты покинешь выстывший дом,
по руинам бредя с трудом,
будешь есть траву, почки, мох,
не дождавшись, чтоб ктото помог,
раздобудешь дубину в лесу,
чтобы драться и убивать,
я тебя от паденья спасу,
стих мой будет тебе шептать:
ты не помнишь, кем был вчера?
Потерял человечью суть?..
Не забудь мой стих! Не забудь!
Если ж из бункера, из темноты
так и не сможешь выбраться ты...
Будешь последний ловить кислород,

пересохший разинув рот,
ждать, когда сквозь бетонную твердь
проберется упрямая смерть...
Ради чего, человек, ты жил,
если такой конец заслужил?
Как мне тебя поддержать теперь,
после твоих непомерных потерь?
Долгие годы, всегда и везде
думал я, человек, о тебе,
о твоей многотрудной судьбе;
и пусть умер я много лет назад,
обращен к тебе мой печальный взгляд.
Смог ли я облегчить твой тернистый путь?..
Позабудь этот стих! Позабудь.
Торонто, 1980

[271]
ИЛ 8/2020

БиблиофИЛ
[272]
ИЛ 8/2020

Новые книги Нового Света
с Мариной Ефимовой
T. H. Breen George Washington’s Journey: The President Forges
a New Nation. — Simon and Shuster, 2017

Американский историк Тимоти Брин в новой книге “Путешествие Джорджа Вашингтона” разрабатывает важную, но
не очень популярную тему:
роль первого американского
президента в объединении отдельных, самостоятельных и
самодостаточных американских колоний в единый союз —
в страну Соединенные Штаты
Америки. Речь идет не о формальном объединении (формально они и так уже назывались Соединенными Штатами), а о внедрении идеи этого
единства в сознание рядовых
граждан.
Полное название книги
Брина: “Путешествие Джорджа Вашингтона: Президент
выковывает новую нацию”.
Надо вспомнить, что за восемь лет Войны за независимость генерал Вашингтон уже
проявил фантастическую способность объединять и вдохновлять солдатколонистов,
которые мало того что были
не обучены и не экипированы,
но еще и свободолюбивы, и не
дисциплинированы. Вот один
из примеров:

Совместно с радио “Свобода”

В 1776 году во время отступления от НьюЙорка через колонию
НьюДжерси американская армия
таяла на глазах — не только от
британских пуль и ядер, но и оттого, что ополченцы, у которых
кончался срок службы, просто
уходили домой. К зиме осталось
две с половиной тысячи солдат и
офицеров. Британцы считали,
что эта оборванная, замерзшая
толпа к весне растает сама собой.
Но просчитались.

Джордж Вашингтон хорошо знал человеческую природу. Понимая, что числом, мощью, дисциплиной его армия
безнадежно слабей британской, Вашингтон использовал
партизанские, по сути, методы войны и все мыслимые обходные маневры: обманные
передвижения войска, технические хитрости (вроде бастиона из хвороста, который
издали казался неприступным) и свой основной психологический прием: внезапность нападения. Его отряды
шли в атаку ночью, в метель,
после перехода через заснеженные горы. И замерзшая,
оборванная американская армия добивалась того главного,
что дает солдатам силы — побед. Брин пишет:

Ко времени подписания в
1783 году мирного соглашения с
Англией Вашингтон был уже знаменит во всем мире, а в Америке
стал кумиром. На Конституционной конвенции 1787 года ветвь исполнительной власти получила огромные полномочия только благодаря уверенности делегатов в
том, что президентом станет Вашингтон. Он был единственным
человеком, которому доверяли
все. Представления о статусе президента были разными: коекто
считал его чуть ли не избранным
монархом с пожизненными полномочиями. Сам Вашингтон после войны, распрощавшись с армией, жил в поместье МаунтВернон и надеялся, наконец, “вкусить
радости семейной жизни”. Но в
рядах политической элиты царил
такой разброд и хаос, что Вашингтон страшно неохотно, но все же
признал: ему придется принять
президентский пост, чтобы уберечь новую республику от превращения в новую монархию. Вашингтон был единственным президентом в американской истории, которого буквально волоком
затащили в президентское кресло.

Весной 1789 года, перед
отъездом из МаунтВернон на
церемонию инаугурации, Вашингтон сказал своему другу:
“Я чувствую себя, как приговоренный по дороге к месту казни”. Но именно во время этого
путешествия в НьюЙорк Вашингтон разглядел две проблемы, которые считал необходимым решить немедленно.
К его смущению и стыду, во
всех штатах, которые он пересек от Виргинии до НьюЙорка, народ принимал его с королевскими почестями: парады,
триумфальные арки, пушеч-

ные залпы, иллюминация, оркестры и гимны, ликующие
толпы, крики и плакаты “Long
live George Washington!” —
прямо как “Long live the
King!”. Правда, Брин так объясняет этот избыточный восторг:
Шумный энтузиазм был типичной реакцией простых американцев — напористых, требовательных, легко возбудимых и падких на развлечения. Это было проявлением новой, открытой, коллективной политической культуры.

“Однако, — пишет рецензент книги Гордон Вуд, — этот
энтузиазм был и напоминанием, что большинство взрослых
американцев всю жизнь провели под властью короля”. Поэтому во всех речах, включая
инаугурационную, Джордж Вашингтон разъяснял новый,
республиканский, метод правления. Он был ужасно огорчен, когда его вицепрезидент,
один из авторов Декларации
независимости Джон Адамс
предложил официальный титул президента: “Его высочество президент Соединенных
Штатов Америки и защитник
свобод”. Вашингтон потребовал простого “Президент Соединенных Штатов Америки”.
И обращения — “Мистер Президент”.
Еще опасней, с точки зрения Вашингтона, была другая
проблема: тенденция к разъединению. В 1789 году, через
шесть лет после обретения
страной независимости, большинство американцев эмоционально были привязаны только к своему штату. Слово

[273]
ИЛ 8/2020

[274]
ИЛ 8/2020

“страна” значило для одних —
Массачусетс, для других Виргиния, для третьих НьюЙорк.
Их связь с абстрактным федеральным правительством была не очень понятной, непрочной и формальной, а перенаправить их интерес и лояльность к общему руководству и
к общим задачам Союза было
чрезвычайно трудно. Читаем у
Брина:

БиблиофИЛ

Кругом было полнымполно
оппонентов любому общесоюзному решению и начинанию, причем часто оппонентов близоруких и недалеких. Вашингтон называл их или людьми, “разочарованными в своих несбыточных
ожиданиях”, или натурами, по
природе своей “злокачественными”. Он жаловался на газеты, которые распространяли, по его
словам, “любую вредоносную
формулировку, если она была
броской, любое грубое шутовство
и кормили этой отравой общественное мнение”.

Чтобы обойти этих “самоназначенных охранителей”
несбыточного политического
совершенства, Вашингтон решил организовать встречу нового правительства непосредственно с народом. Став президентом, он совершил три путешествия: по Новой Англии,
по только что вступившему в
Союз РодАйленду и по южным штатам летом 1791 года.
Он путешествовал без помпы, останавливался в местных
гостиницах, питался в тавернах и выступал везде, но выбирал места, памятные со времен войны, — например, “место, где пролилась первая
кровь”. На него собирались

толпы, ядро которых составляли ветераны.
Вашингтон был, помимо
прочего, замечательным актером. Особенно отмечают “эффект присутствия”, а также
“искусство паузы” и даже —
“искусство молчания”. Как немногие президенты после него: Линкольн, Рузвельт, Кеннеди, Рейган — он убеждал не
столько идеями, сколько своей личностью. Вашингтон был
живым воплощением нового
мудрого и справедливого Союза. Джеймс Мэдисон (один из
авторов Конституции) называл Джорджа Вашингтона примером “благородного ума”. Рецензент Гордон Вуд так суммирует результат “путешествий”
Вашингтона в своей статье в
“NY Review of Books”:
Вашингтон знал, что, став
первым лидером новой республики, он вступил на нехоженую территорию, и понимал свою ответственность. Он предвидел, что
тот тип правления, который выберет первое республиканское
правительство, станет прецедентом для всех будущих правительств Америки.
Более того — поскольку новая
республика является самой большой со времен падения Рима, ее
опыт может стать примером для
будущих республиканских правительств во всем мире. “Глаза не
только американцев, — говорил
Вашингтон, — но, возможно, и
жителей всего мира устремлены
сейчас на это правительство”.

“Если бы не поход Вашингтона в народ, — считает
Брин, — судьба страны могла
стать другой. Президент Авраам Линкольн защищал Союз

штатов, а президент Джордж
Вашингтон создавал этот Союз. Без него Линкольну нечего было бы защищать”.
Однако рецензент Гордон
Вуд — один из многих борцов
за “несбыточное политическое совершенство” — не забывает упрекнуть Вашингтона в
том, что тот не взялся за решение проблемы, которая через
три четверти века едва не разрушила созданный им Союз —
проблемы рабства. Вуд объясняет это просто: “Как все рабовладельцы, Вашингтон не
знал, как жить и хозяйничать
без рабов”. Хочется спросить:

“А рабы знали в те времена,
как самостоятельно выжить в
стране, не приспособленной и
не готовой для таких перемен?” Подними отцыоснователи вопрос об освобождения
рабов в 1783 году, у Республики отпала бы половина союзников среди американцев. К
сожалению, сейчас в Америке
даже профессиональные историки и журналисты поддались
детскому радикализму — требовать от политических деятелей двухвековой давности соответствия сегодняшним моральным и социальным критериям.

[275]
ИЛ 8/2020

Среди книг
[276]

с Михаилом Ясновым

ИЛ 8/2020

Из “высокой стаи”

БиблиофИЛ

“Чернильной вязью жизнь продлю тебе...”: из переводов Эльги Линецкой / Составители В. Е. Багно и
А. В. Волков. — М.: Центр книги Рудомино, 2018. — 496 с. —
(Серия “Мастера художественного перевода”).

Эльга Львовна Линецкая принадлежала к тому поколению
советских интеллигентов, которых с оглядкой на прошлое
называли “высокой стаей”. Она
пережила арест и ссылку, годы
непечатания и счастливые часы самозабвенного труда.
Еще в институтские годы
Эльги Львовны выдающийся
филолог и редактор Александр Александрович Смирнов пригласил ее в студию художественного перевода. Позже эта студия оказалась “прикрепленной” к Ленинградскому отделению Союза писателей и фактически положила
начало той переводческой работе, которую вели и ведут ленинградские (петербужские)
переводчики.
В течение трех десятилетий (срок трудно вообразимый сегодня, когда подумаешь
о нынешнем темпе жизни и ее
событийности) она руководила семинаром поэтического —
в основном романского — перевода при ленинградском Доме писателей. Когда я по рекомендации Ефима Григорьеви-

ча Эткинда пришел в ее семинар (случилось это в самом начале семидесятых годов), Линецкая уже была автором блестяще выполненных переводов — не только поэзии, но и
прозы, и драматургии, не
только с французского, но и с
английского, итальянского,
немецкого языков, которые
она знала великолепно.
Большую часть жизни Эльги Львовны многое было под
запретом. Она, выкормыш Серебряного века, должна была
втайне читать таких поэтов,
как Гумилев и Ходасевич, Цветаева и Ахматова. Она была
воспитана на любви к культуре, и главное — передавала по
мере сил эту любовь своим
ученикам. Поэтому, например, почти все занятия семинара начинались с чтения стихов — и русской классики, и
той, запрещенной тогда поэзии, которая уже витала в воздухе, прорываясь сквозь кордоны цензуры. Поэтому, если
говорить о какихто ориентирах в творчестве самой Линецкой, это прежде всего была

русская поэзия, самые ее высокие образцы.
К тому же пятидесятыешестидесятые годы оказались прорывом в отечественной школе
художественного перевода. Тогда были изданы — многие впервые — собрания сочинений тех
писателей, чье творчество в таком широком объеме еще не попадало в поле зрения филологической науки. Эта работа потребовала прихода в художественный перевод новых сил — переводчиков и литературных редакторов, обладавших глубокими
познаниями в европейских литературах. Такими редакторами
нередко выступали и сами переводчики — тот же А. А. Смирнов,
А. В. Федоров, А. С. Кулишер,
М. С. Трескунов. В основном
они и были редакторами тех
первых для Линецкой книг, в которых она принимала участие
как переводчик. А начиная с “Избранных стихотворений” Верхарна (1955) — и как редактор. В
дальнейшем труд редактора стал
составной частью ее литературной работы, наиболее близкой
призванию руководителя переводческого семинара.
Первая публикация Э. Линецкой — перевод рассказа
“Дьявол” в однотомнике Мопассана — состоялась в 1936 году. Вторая — перевод рассказа
“Фачино Кане” Бальзака — в
1949-м. Между этими публикациями — тринадцать лет вынужденного молчания и глубокой
внутренней работы. В ссылке
Эльга Львовна стала переводить: Ларошфуко, стихи европейских поэтов и “Мысли” Паскаля — труд, который ей удалось завершить к концу жизни.
В ссылке же благодаря содействию А. А. Смирнова ей иногда

выпадало переводить по заказу — например, французские
народные сказки со старофранцузского, опубликованные только в 1959 году.
Эльгой Львовной Линецкой
переведены значительные произведения мировой классики. В
ее творчестве нелегко выделить приоритетные направления, и все же рискнем допустить, что главенствовали переводы с французского. Ею, в частности (вместе с Ю. Б. Корнеевым и Н. А. Жирмунской),
были введены в литературный
обиход произведения французских писателейморалистов, от
Ларошфуко до Ривароля, включая, как уже отмечалось, первый полный перевод на русский язык “Мыслей” Паскаля,
увидевший свет только в 1995
году.
Французская проза представлена в ее литературном
наследии удивительными по
интонации, точными в воспроизведении духа и стиля
оригинала произведениями
“малых форм” — это рассказы
Мариво и Ретифа де ла Бретона, Таллемана де Рео и Шатобриана, это маленькие повести
Жерара де Нерваля, это новеллистика Бальзака, Стендаля, Мопассана, Франса, Вилье
де ЛильАдама. Это и большие
романы — Жорж Санд, Дюма,
братья Гонкур, Золя. “Большую прозу” переводила она и с
других языков: “Джунгли”
Э. Синклера, “Алую букву”
Н. Готорна, “Камни его родины” Гилберта, романы Фолкнера, “Жизнь Данте” Боккаччо, “Успех” Л. Фейхтвангера...
Но прежде всего Э. Линецкая была выдающимся мастером поэтического перевода: и

[277]
ИЛ 8/2020

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 8/2020

крупных произведений (“Поэтическое искусство” Буало), и
поэтической
драматургии
(Шекспир, Корнель, Расин,
К. Гуцков), и лирики (Байрон,
Браунинг, Лонгфелло, Эмили
Дикинсон — с английского; Рубен Дарио, Рафаэль Альберти —
с испанского; Гейне — с немецкого). В 1974 году вышла в Ленинграде первая со времен Бенедикта Лившица авторская антология переводчика французской поэзии — книга Эльги Линецкой “Из французской лирики”, которая стала серьезной вехой в освоении зарубежной поэзии русской литературой. Е. Эткинд определил основное в ее
стиле — “изящество негромкого
стиха”. Линецкая создала образцовые переводы французских
лириков — Гюго и Мюссе, Верлена и Малларме, Лафорга и
Жамма, Аполлинера и Десноса... Это — золотой фонд нашей
переводной поэзии, ее вершины, это высокое явление и самой русской поэзии. Когда после ухода Эльги Львовны мы работали над изданием ее переводов из французской поэзии, то
счастливо нашли название для
книги: “От НотрДам до Эйфелевой башни”. Это не просто
география, но скорее история — история французской поэзии между двумя символами,
собором НотрДам и Эйфелевой башней, между Средневековьем и нашими днями, это историколитературный диапазон
переводов Эльги Львовны Линецкой.
Все эти соображения обретают живую плоть, когда читаешь новую книгу ее избранных
переводов “Чернильной вязью жизнь продлю тебе...”, составленную — с точным знани-

ем материала, с тактом и вкусом — Всеволодом Багно и
Александром Волковым. В
книге соразмерно представлены и поэтические, и прозаические переводы с французского, итальянского, немецкого,
испанского и английского
языков. Фактически это первое понастоящему избранное
из переводов Линецкой за более чем полвека ее профессиональной работы. Французские
писатели немного раздвинули
свой круг, пропустив вперед
тех, кто были не то что в тени,
но чьи имена в работе переводчика обозначились и укрупнились со временем. Прежде
всего, это переводы сонетов
Шекспира и стихов Эмили Дикинсон. Не случайно заключительную строку перевода LXV
сонета Шекспира составители
вынесли в название всей книги. “Чернильной вязью” продлевается жизнь не только адресата поэтического послания, но — через века — и читателя перевода.
Из сохранившейся переписки Эльги Львовны с сестрой Ноэми Львовной видно, с
каким подчас трудом и с какой
самоотдачей работала Линецкая над воссозданием тончайших нюансов, будь то проза
или лирика, вводя читателя в
мир высокого русского языка,
всеми богатствами которого
переводчица владела в совершенстве. Летом 1969 года она,
в частности, писала: “Перевела одного Верлена и даже довольна — пока, во всяком случае. Я с ним вожусь лет двадцать, а то и больше, и впервые мне не хочется себя укусить за полную несостоятельность”. Речь шла о Верленов-

ском “Сплине”, переводе, не
опубликованном при жизни,
но которым она гордилась и
который по праву занял место
в избранном среди ее классических произведений.
Эти розы были так пунцовы,
Дикий виноград чернолилов!
Ты притихнешь за стеной —
и снова
Я кричать от ужаса готов.

Слишком сладок воздух
онемелый,
Чересчур лазурен небосвод!
Чудится — привычка, что
поделать! —
Невообразимый ваш уход.
Надоели мне морские дали,
Зелень лакированной листвы,
Заросли глициний и азалий,
Все на свете, кроме вас, увы!

[279]
ИЛ 8/2020

[280]
ИЛ 8/2020

Информация к размышлению
Non-fiction
с Алексеем Михеевым

БиблиофИЛ

Пятнадцать лет назад, в 2005-м,
французский философ ЖанПьер Дюпюи выпустил актуальную на тот момент книгу
под названием Малая метафизика цунами — актуальную по

той причине, что отправной
точкой для авторских рассуждений и обобщений стало сильнейшее океанское землетрясение, произошедшее годом ранее и повлекшее за собой разрушительное наводнение в Индонезии. Несмотря на то, что
подобная катастрофа, конечно
же, представляет собой стихийный природный катаклизм, Дюпюи парадоксальным
образом ставит под сомнение
этот безусловный факт, делая
попытку обнаружить здесь и

какието следствия человеческой деятельности. Это отчасти материальные факторы (например, нарушение естественного экологического режима в
результате масштабного цивилизованного освоения прибрежных территорий), но не
только. В самом названии заявлена авторская установка на
поиск неких иных, внематериальных и даже иррациональных причин. Для своего теоретического анализа Дюпюи выбирает (довольно субъективным образом, но это не столь
существенно) ряд мировых катастроф: от лиссабонского землетрясения 1755 года до Освенцима (Аушвица), Хиросимы и
ньюйоркского 11 сентября
2001-го, — которые вызваны
уже исключительно действиями разных групп людей. И в подобном контексте проблема катастроф приобретает уже совершенно иной сущностный
характер и выводит автора на
анализ таких теоретических
проблем, как экстериоризация
зла: человеческим сообществам свойственно выносить источники злого начала вовне (в
частности, заниматься поиском несущих зло внешних врагов), хотя по сути они находятся гдето глубоко внутри нас самих.
Генезис и бытие, Лиссабон —
Суматра: мы так и не усвоили,
что такое зло, Ассимиляция
зла — таковы названия первых

глав этой книги. А в последней, озаглавленной Проблема
будущей катастрофы, автор
пишет: Мы бесповоротно вступили в эпоху, на горизонте которой — самоуничтожение человечества. И не важно, какими
средствами: нашей изобретательности и безрассудства хватит, чтобы довести трагифарс человеческой истории до
финала. Мы получили своеобразный катастрофический коктейль из загрязнения окружающей среды, ухудшения климата,
истощения недр; рисков, связанных с продвинутыми технологиями, обострения неравенства,
расширения на планете зон
третьего мира, терроризма,
войн, оружия массового поражения, не говоря о многом другом.
И, конечно же, выход русского перевода этой книги
(пер. с фр. А. Захаревич. —
СПб.: Издательство Ивана
Лимбаха, 2019. — 168 с.) особую актуальность приобретает
сегодня, пятнадцать лет спустя, когда человечество столкнулось с глобальной коронавирусной пандемией, которую,
вероятно, имеет смысл оценивать как раз с помощью анализа “метафизики” катастроф. И
в этом отношении не столь
важно, имеет ли эта пандемия
(точнее, вызвавший ее вирус)
природное или искусственное
происхождение: Просвещенный
консерватизм предполагает,
что признание системного характера зла — шанс, которым
мы должны воспользоваться.
Ведь это и форма спасения, если
таковое существует.
Более детально (впрочем,
не столько в теоретикофилософском, а скорее в конкретнопрактическом ракурсе) ак-

туальные проблемы, стоящие
сегодня перед человечеством,
рассматриваются в книге профессора Принстонского и
Мельбурнского универститета
Питера Сингера О вещах действительно важных (пер. с
англ. Е. Фотьяновой. — М.:
Синдбад, 2019. — 400 с.). Русский вариант названия в данном случае несколько размыт;
в оригинале книга озаглавлена определеннее и точнее:
Ethics in the Real World, — то
есть Этика в нашем (сегодняшнем) мире (а российские
издатели снабдили ее подзаголовком Моральные вызовы двадцать первого века). И именно
эволюция социальной этики в
самых разнообразных ее аспектах представляет собой
главную тему этой книги.
Формально перед нами
сборник, включающий в себя
почти сотню выпусков колонок, которые автор вел в раз-

[281]
ИЛ 8/2020

[282]
ИЛ 8/2020

личных периодических изданиях на протяжении нескольких лет, с конца нулевых до середины 10-х годов. А концептуальный статус книге придает
тот факт, что выпуски эти собраны не по хронологическому, а по тематическому принципу в несколько глав под названиями: Животные, Биоэтика и здравоохранение, Пол и гендер, Делать добро, Счастье, Политика, Наука и технологии,
Жизнь, игра, работа и др.
Сегодняшний мир, о котором здесь идет речь, характеризуется не только постоянным расширением сферы знания (что принято называть
прогрессом), но и активной
динамикой в сфере этики, —
когда допустимым становится
нарушение ранее табуированных границ и начинают затрагиваться строго запретные ранее проблемы (и здесь вопрос
о “прогрессе” — моральном —
выглядит уже спорным). И
действительно, если, например, вегетарианство, экология, благотворительность или
честность (в политике или
спорте) давно были активно
обсуждаемыми темами, то об
этичности торговли органами, смены пола или даже инцеста стали публично говорить
только в последние десятилетия, — и сейчас можно видеть,
что ХХ век в этом отношении
выглядит уже в какойто степе-

ни далеким и архаичным прошлым. Сингер пишет: Наша
интуиция, развивавшаяся эволюционным путем, не гарантирует нам правильных или логичных решений моральных дилемм. Что было хорошо для
предков, сегодня может оказаться уже не столь хорошо. Но
чтобы ориентироваться в меняющемся моральном масштабе, где на первый план выходят
такие вопросы, как права животных, аборты, эвтаназия и
помощь развивающимся странам, нужна не религия, а тщательное исследование человеческой природы и того, что мы зовем хорошо прожитой жизнью.
В любом случае, как бы ни
сдвигались общепринятые нормы и в какие времена, строгие
или вольные, мы бы ни жили, в
конечном итоге в нашей конкретной жизни все определяется индивидуальным этическим
выбором. “Объективной этики”
не существует — и, возвращаясь
к “метафизической” проблематике глобальных катастроф,
только от нас зависит, сможем
ли мы в наступившем веке избежать какоголибо гибельного
“морального” цунами. “Системному характеру зла” имеет
смысл противопоставить не менее системный характер добра — задача в нашем сложном и
многомерном во всех отношениях мире непростая, но тем увлекательнее ее решать.

Авторы номера
Арпад Кун
Kun Аrpаd
[р. 1965]. Венгерский писатель. Живет и работает в Норвегии. Лауреат
литературных премий
Тибора Дёри [2000], Аттилы Йожефа [2013].

Юрий
Павлович Гусев
[р. 1939]. Литературовед, переводчик с венгерского, доктор филологических наук. Лауреат премии Тибора
Дёри [1997], международной литературной
премии Памятный меч
Балинта
Балашши
[2008], премий Инолит [2011], Милана
Фюшта [2011], кавалер
ордена Золотой Почетный Крест Венгерской
Республики [2009].

Пьедад Боннетт
Piedad Bonnett
Колумбийская поэтесса,
прозаик, переводчик,
драматург и литературный критик. Лауреат национальной поэтической премии Министерства культуры Колумбии
[1994] и премии Дома
Америк в номинации
поэзия [2011].

Анна Игоревна
Земляная
Переводчик с английского и испанского языков. Победитель XVII
Санкт-Петербургского
конкурса молодых переводчиков Sensum de
Sensu в номинации Художественный перевод прозы с испанского на русский язык.

Автор сборника рассказов Книга дождя [Espknnyv,
1995], поэтических сборников Илион [Ilion, 1989],
Поет Медард [Medаrdus еnekel, 1998], Случайная
птица [Vеletlen madаr, 2003] и др., романов Счастливый север [Boldog еszak, 2013] и Опять ждем тебя
домой [Megint hazavаrunk, 2016].
Публикуемые фрагменты романа переведены по
книге Boldog еszak [Budapest: Magvetp, 2013].
Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша,
Д. Конрада, И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаши,
Ш. Мараи, М. Корниша, Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша, Д. Драгомана,
И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши,
Ф. Кёльчеи, Л. Сабо и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор поэтических сборников Круг и пепел [De
cyrculo y ceniza, 1989], Никого нет дома [Nadie en
casa, 1994], Этот грустный зверь [Ese animal triste,
1996], Все любовники — воины [Todos los amantes
son guerreros, 1998], Уловки слабых [Tretas del dеbil,
2004], Наследия [Las herencias, 2008] и др., четырех романов, воспоминаний о трагически погибшем сыне и нескольких эссе.
Публикуемые стихи взяты из книг Нитка дней
[El hilo de los dyas. Bogotа: Grupo editorial
Norma, 1995] и Непрошенные объяснения
[Explicaciones no pedidas. Madrid: Visor Libros,
2011].
В ИЛ в ее переводе были опубликованы стихи в
романе Ж. Э. Аугуалузы Продавец прошлого и
Ш. Моррисси из сборника Параллакс [2015,
№ 9], рассказы Л. Эчебарриа [2018, № 5; 2019,
№ 5].

[283]
ИЛ 8/2020

Лесли Эпстайн

[284]
ИЛ 8/2020

Leslie Donald
Epstein
[р. 1938]. Романист, эссеист, преподаватель, профессор и руководитель
Программы писательского мастерства в Бостонском университете.

Пол Теру
Paul Theroux
[р. 1941]. Прозаик. Лауреат литературных премий, в том числе Уитбредовской [1977] и
имени Марии Томас за
вклад в художественную литературу [1983].

Тобиас
Джонатан
Анселл Вулф
Tobias Jonathan
Ansell Wolff
[р. 1945]. Прозаик,
профессор Стэнфордского университета, ветеран войны во Вьетнаме. Лауреат премии
ПЕН/Фолкнер. Обладатель Национальной
медали США в области
искусств [2015].

Энн Битти
Ann Beattie
Прозаик. Лауреат премий Американской академии искусств и литературы [1992] и ПЕН/
Маламуд.

Автор девяти романов, в том числе Царь Иудейский
[King of the Jews, 1979], Пандемониум [Pandaemonium,
1997], Сан-Ремо-Драйв: роман по памяти [San Remо
Drive: A Novel from Memory, 2004; рус. перев. 2006],
Восьмое чудо света [The Eighth Wonder of the World,
2006], Смерть от любви: Опера-буффа с Лейбом Гольдкорном [Liebestod: Opera Buffa with Leib Goldkorn, 2012].
Перевод рассказа Язык птиц [The Language of
Birds] выполнен по рукописи.
Автор романов Уолдо [Waldo,1967], Семейный арсенал [The Family Arsenal, 1976], Отель “Гонолулу”
[Hotel Honolulu, 2001] и др., а также сборников рассказов, книг путевых заметок, в частности, Большой
железнодорожный базар [The Great Railway Bazaar,
1975; рус. перев., частично, 2008], В ИЛ опубликованы его рассказы [1996, № 10; 2019, № 7], фрагменты книги Моя другая жизнь [2000, № 3], роман
Коулун Тонг [2002, № 4], эссе Все четыре стороны
[2007, № 12 ] и Шедевр Бёрджесса [2017, № 2].
Публикуемый рассказ Фурии [The Furies] взят из
книги Мистер Кости: двадцать рассказов [Mr.
Bones: Twenty Stories. Boston—New York:
Mariner Books, 2015].
Автор романов Недобрые слухи [Ugly Rumors, 1975],
Казарменный вор [The Barracks Thief, 1984], Старая
школа [Old School, 2003], Богатый брат [The Rich
Brother, 2013], мемуаров Жизнь этого парня [This
Boy’s Life, 1989; рус. перев. 2019] и В армии фараона
[In Pharaoh’s Army, 1994], сборников коротких рассказов В саду североамериканских мучеников [In the
Garden of North American Martyrs, 1981], Охота на
снегу [Hunters in the Snow, 1981], Возвращаясь в мир
[Back in the World, 1985], Та самая ночь [The Night in
Question, 1997], Наша история начинается: новые
рассказы и избранное [Our Story Begins: New and
Selected Stories, 2008] и др.
Рассказ В начале пути [All ahead of Them] взят из журнала Нью-Йоркер [The New Yorker, 2013, № 89 (20):
p. 74—79].
Автор сборников рассказов Помехи [Distortions,
1976], Секреты и сюрпризы [Secrets and Surprises,
1978], Дом в огне [The Burning House, 1982], Что было моим [What Was Mine, 1991], Идеальная память
[Perfect Recall, 2000], Капризы [Follies, 2005], Штат,
где мы живем [The State We’re In, 2015], Выдающийся
гость [The Accomplished Guest, 2017], романов Становление [Falling In Place, 1981], С любовью [Love
Always, 1986], Знакомьтесь: Уилл [Picturing Will,
1989], Другой ты [Another You, 1995], Дом врача [The
Doctor’s House, 2002] и др. В ИЛ опубликован ее рассказ Змеиные ботиночки [2019, № 7].
Публикуемый рассказ Вермонт [Vermont] взят из
сборника Энн Битти Помехи [Distortions by Ann
Beattie]. Originally published in The New Yorker.

Дейвид
Х. Линн
David H. Lynn
[р. 1973]. Прозаик.

Персиваль
Эверетт
Percival Everett
[р. 1956]. Прозаик и поэт, заслуженный профессор английского
языка в Университете
Южной Калифорнии.
Лауреат премии Джона
Дос Пассоса [2010].

Дженсен Бич
Jensen Beach
Прозаик,
редактор.
Преподает в Университете Вермонта. Лауреат Литературной премии Вермонта.

Дмитрий
Александрович
Померанцев
[р. 1974]. Писатель,
журналист, литературный обозреватель.

Лилия Газизова
Поэт, эссеист, переводчик с тюркских языков.
Ответственный секретарь международного
журнала Интерпоэзия
[Нью-Йорк]. Организатор Международного
хлебниковского фестиваля ЛАДОМИР, преподаватель
русской

Публикуемый рассказ Развилка [Divergence] взят
из сборника Рассказы лауреатов премии О. Генри — 2016 [The O. Henry Prize Stories 2016.
Penguin Random House/Anchor Books,
2016].
Автор романов Шудер [Suder, 1983], Уведи меня в
даль далекую [Walk Me to the Distance, 1985], К темнокожей [To Her Dark Skin, 1990], Страна Бога
[God’s Country, 1994], Глиф [Glyph, 1999; рус. перев. 2006], История афроамериканцев, составленная Стромом Турмондом [A History of AfricanAmerican People (Proposed) by Strom Thurmond,
2004], Американская пустыня [American Desert,
2004; рус. перев. 2006], Гипотезы [Assumption,
2011] и др.; сборников рассказов Везет с погодой и
женщинами [The Weather and Women Treat me Fair,
1987], Будь я проклят, если... [Damned If I Do,
2004], Полдюйма воды [Half an Inch of Water, 2015]
и др.; поэтических сборников Плывут пловцы
[Swimming Swimmers Swimming, 2010], Жизнь форели [Trout’s Life, 2015] и др. В ИЛ опубликован
его рассказ Угроза [2020, № 4].
Публикуемый рассказ По следам Билли Белое Перо
[Finding Billy White Feather] взят из сборника Полдюйма воды [Half an Inch of Water. Minneapolis:
Graywolf press, 2015].
Автор двух сборников рассказов Ибо из сердца исходят [For Out Of The Heart Proceed, 2012] и Поглощенные холодом [Swallowed by the Cold, 2016]. Публикуется в изданиях The New Yorker и The Paris
Review.
Рассказ Утонувшая девушка [The Drowned Girl]
взят из сборника Поглощенные холодом [Swallowed
by the Cold. Graywolf Press, 2016].
Его стихи, проза и книжные рецензии публиковались в журналах Нижний Новгород, Urbi,
Странник, Техника — молодежи, Юный техник,
Прием!, Крупный план. В ИЛ опубликовано его
послесловие к роману Ж. Сарамаго Слепота
[2008, № 3], рецензия на книгу М. Варгаса Льосы
Похвальное слово мачехе [2008, № 12], статья Что
в имени тебе моем? [2012, № 5].
Автор пятнадцати книг поэзии, cреди них Люди
февраля [2013], Касабланка [2015], Верлибры
[2017], О летчиках Первой мировой и неконтролируемой нежности [2019]. Ее стихи переведены на
многие европейские языки. Составитель и один
из переводчиков сборников Современная татарская поэзия [2007] и Современная татарская проза [2008]. Переводила стихи классика турецкой
литературы Орхана Вели Каныка.

[285]
ИЛ 8/2020

литературы в университете Эрджиэс [Кайсери, Турция].

[286]
ИЛ 8/2020

Faludy Gynrgy
[1910—2006]. Венгерский поэт, прозаик, переводчик, журналист,
общественный деятель.
Лауреат премии имени
Кошута [1994].

Автор поэтических сборников Стража в Помпее
[A pompeji strаzsa, 1938], После осенней росы [Qszi
harmat utаn, 1947], Письма потомству [Levelek az
utоkorhoz, 1975], 200 сонетов [200 szonett, 1990],
Исповедь века [A szаzad vallomаsa, 2003] и др., а
также книги прозы Веселые денечки в преисподней
[Pokolbеli vyg napjaim, 1987, самиздат] и др.
Публикуемое стихотворение взято из книги Стихи Дёрдя Фалуди [Faludy Gynrgy Versek. Budapest:
Magyar Vilаg Kiadо, 1996].

Марина
Михайловна
Ефимова

Автор повести Через не могу [1990] и многих публикаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.

Дёрдь Фалуди

Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лауреат премии имени А.
М. Зверева [2012].

Михаил
Давидович
Яснов
[р. 1946]. Поэт, переводчик классической и современной французской
поэзии. Обладатель многих литературных премий, в том числе имени
Ваксмахера [2002] и
Мастер [2008], Почетного диплома Международного совета по детской и
юношеской книге [2002].

Алексей
Васильевич
Михеев
[р. 1953]. Прозаик, переводчик с польского,
литературный обозреватель, лингвист. Член
Литературной академии
[жюри премии Большая
книга]. Лауреат премий
Человек книги [2004],
имени А. М. Зверева
[2010], журнала Октябрь [2010], австралийского фестиваля русскоязычной литературы
Антиподы [2010].

Автор шести книг лирики, сборников стихов для
детей, а также статей о русской и французской
поэзии. Составитель и комментатор сборников
произведений Сирано де Бержерака, П. Верлена, Г. Аполлинера, П. Валери, Ж. Превера,
Ж. Кокто, Э. Ионеско, А. Рембо, книги Проклятые поэты: Тристан Корбьер, Шарль Кро, Жермен
Нуво, Жюль Лафорг и др. В его переводе публиковались стихи Ж. Шарпантро, Ж. Рубо, М. Уэльбека, С. П. Тибодо, Э. Дорион, французских сюрреалистов и др. Неоднократно публиковался в
ИЛ.

Автор книг Meaning and Categorization [1996; в
соавторстве], А. и Б. сидели на трубе: Перевод с
советского [2002], Чтение по буквам. Роман-альбом
[2012], Словарь Россия/Russia. Для туристов и не
только [2018].
В ИЛ в его переводе с польского напечатана пьеса
С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и
повесть Г. Херлинга-Грудзинского Белая ночь
любви [2000, № 8], а также неоднократно публиковались его статьи. Постоянный ведущий рубрики
ИЛ Информация к размышлению.

Пе ре во дчи ки
Па вел
Алек сан д ро вич
Зай ков
[р. 1977]. Переводчик с
английского и шведского
языков,
преподаватель.
Лауреат премии С. К. Апта
[2018].

Свет ла на
Вла ди ми ров на
Си ла ко ва
Переводчик с английского
и испанского языков. Лауреат премий Странник,
присуждаемой издательством Terra Fantastica [СанктПетербург, 1996], имени
А. М. Зверева [2007], Инолиттл [2008] и Мастер
[2018].

Ви та лий Ни ко но вич
Ту ла ев

В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы М. Коннолли
и Д. Лихейна Без сна в Бостоне [2018, № 1], Д. К. Оутс
Приют в Крейгмилнаре [2018, № 8] и О. Нолана Девушка,
которая ехала в Мехико [2019, № 5].

В ее переводах опубликованы романы Д. Адамса, Дж.
Барнса, Э. Энрайт, М. Фигераса, П. Теру, Д. Делило, Дж.
Сондерса, Д. Шепарда, М. Спарк, Ф. Рота и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

В ИЛ в его переводе опубликован рассказ П. Эверетта Угроза [2020, № 4].

[р. 1970]. Переводчик с
английского и немецкого
языков. В 2018—2019 гг.
трижды входил в финальную десятку конкурса Школы перевода Баканова.

Ана ста сия
Из май ло ва

В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Т. Корагессана Бойла, Д. Ф. Уоллеса, Э. Битти, Ч. Буковски [2019, № 7].

Студентка отделения художественного перевода Литературного института имени А. М. Горького.

Ан на Лы си ко ва
Студентка отделения художественного перевода Литературного института имени А. М. Горького.

В ИЛ в ее переводе опубликована пьеса Грэма Грина Да и
Нет [2019, № 2].

[287]
ИЛ 8/2020

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины американской
художницы по текстилю
Бизы Батлер [р. 1975]
Африка — земля надежды для
всех людей темного цвета
кожи [2020].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.07.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 6079.
Тираж 1900 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.

В центре романа известной английской писательницы
БЕРИЛ БЕЙНБРИДЖ “С днем рождения, друг!”  история экспедиции капитана Роберта Фолкона Скотта в Антарктиду, пробившегосятаки в январе 1912 года вместе с
несколькими своими спутниками к Южному полюсу. Это и
захватывающий роман, и сменяющие друг друга искусно
вымышленные рассказы ключевых участников экспедиции. Книга о завораживающей красоте пустынных ландшафтов, о фантастическом мужестве и о пределах человеческой выносливости.
“Это обычная дезинформация, что мы были изгнаны из
рая”, — утверждает Адам в опубликованной в 2019 году книге ХАНСА МАГНУСА ЭНЦЕНСБЕРГЕРА “Из воспоминаний Адама и Евы” (по мотивам книг Марка Твена). Наш
Литературный гид, посвященный истории прародителей
человечества, предлагает сегодняшнее прочтение немецкоязычными авторами этого центрального мифа европейской культуры. Помимо текста Х. М. ЭНЦЕНСБЕРГЕРА,
классика современной немецкой литературы, в подборку
войдут эссе известного швейцарского прозаика ПЕТЕРА
БИКСЕЛЯ о том, чем он обязан вкусившей запретный
плод Еве, размышления культового австрийского писателя
РАЙНХАРДА П. ГРУБЕРА о положении дел на планете
Земля, которую человеку, согласно библейскому преданию, было предписано “заселять и покорять”, а также другие произведения.
В рубрике “Переперевод” — главы нового — четвертого — перевода на русский язык “Гордости и предубеждения” — лучшего романа классика английской и мировой
литературы ДЖЕЙН ОСТЕН.
И полюбившиеся читателям специальные номера, посвященные английской, немецкой, аргентинской, польской, словенской и чилийской литературам.

[ 9 ] 2020
ПРОЗАИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ ДАНА ПАГИСА “ОТЕЦ” / СТИХИ АННЫ АДАМОВИЧ /
РАССКАЗЫ ШАРЛЯ ЛЕВИНСКИ / ДЖОЙС КЭРОЛ ОУТС В РУБРИКЕ “ИЗ КЛАССИКИ ХХ ВЕКА”
/ ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА: “ХУАН БЕЛЬМОНТЕ, МАТАДОР” МАНУЭЛЯ ЧАВЕСА НОГАЛЕСА
/ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГИД “КАРЛО ЭМИЛИО ГАДДА” / “НА ЧЕРНОМ КРЕСТЕ” НИКОЛАЯ
АНАСТАСЬЕВА В РУБРИКЕ “NB” И ДР.