Д. Н. МАМИНЪ-СИБИРЯКЪ
ВЯИМ^^

^ОЧИЙЕРЙЙ
Ulllllininniinillllllllllllllinillllinin

И

СЪ

ПОРТРЕТОМЪ

НРИТИКО-БЮГРАФИЧЕСНИМЪ

АВТОРА

ОЧЕРКОМЪ

IltllinillUimilllllllUHIinillUlimillH

П. В. БЫКОВА

ТОМЪ СЕДЬМОЙ

ИЗДАН1Е Т-вл А. Ф. МАРКСЪ к ПЕТРОГРАДЪ
Приложена

кь журналу

.Нина"

на 1916 г.

Артистическое заведение Т-ва А. Ф. Марнсъ, ИзмаПл. просп., 1б 29.

ГОРНОЕ гнъэдо.
РоМАШ

Воть
foqMAfy
Ьарт вао-ь разбудить..,
t,
— Аоапасья, пошли сейчасъ разсылку за Род'юпомъ Аптонычей^к«· ДМ
сжпжшьг cKOptéL
Вй иодтверждеН1с своихъ слойъ Раиса Павдаодем йрпто пнула йогой и
сдвинула вшЪзййя б'кш брови. Опа била- въ утрймит Дезабтей йервно
держала правую руку,. Μ
качался nćm¥ćah№t ШМЪ
fy
йягй. Нисьмо застало Раису Кавловпу еще Hfr дедекйЯ Ойа я$б#де п^
житься часовъ Да двгЬйаДцаТА, Йо ьтогь лоейуТой^· йейййашйЙ^ 6y»aW &мй&гдалт»' ее вскочить де неуказанное время съ такой же бйстротой^ де йЯйой
оледерйческая искра й^рпсииаетъ спящую кошу, Первой Ж1Ш;
пробежала- письмо, было йослать за РадЙой&де АйгдййгШчк
Горничная вышла, осторожно затворнде su ctàtâ д»ф& Bfo 6ШШ
едт вдоододъ ттлшй» tfojfócWK лучи горищи^ йайсййг^ евзйг$й; йэдь
йт^Ъйеиййя^ *вс1>0лђм
*
яирво
но^рапивала бурая легавая сб$ав&- В1> tâfâfiifâR
ÄöwarÄ> иребило девять часов^. >ГЯгь, этю било йевьйвэйий^к.· РМйсМ ИаййНМЙМ
/ераула з» еонетлу.
— Ну?—врийЯйвср ейросила опа йОявйШйуя&й Абйй^ыб'йййййР ёйЙЙШтыиъ, непрмишимљ волиебмф·.
— Сейчасй будутъ-еъ.
— Видно, въ курятникЬ своемъ сидитъ?
— Точно яактмйЬк- У низеь курица втеры
*ь>
пфиЛяМ
Раиса ЕРавимвй^ сердило» йатонул« и чорбйДийо’ этапам, W Kate^y.
*
Горничная йер^ппиельне продолжала оглшватйея? де- д'верйЯ'й
— Тй чего
*
лум торчишь
*
чучедо«ге
(MoptöÄ ее
взволнованная бариня.
— Когда принижете1 подавать- ОдГиатьТя?·
— Äx^i да... Некогда íHriL. ГГринеси пмй cpeiróyprčĚi# jtóWK®
*.
Горничная? исчезла,, кань тбнь. Район 1Ш«мде ояуейшсй· де» креелон
задумалась. Она бте очеив некрасива вђ гдеаддеђЧб' *
№yttyt жедгое’ем^йфЕ^
ное лицо, с® мешками
*
подВ’КДЯзйм^ непргйТйО'^саченйпкё’е'Ьрй^йЖШй, йЙй-'
тше' ййочыйяи остатки бАлокурнпй- вояосъ де
* tósobÍ и брй)3гяйя; йбиШтМ,: но
*
торая портила» ей шейц плечи и Талш; ©коло рта и вокруг^ кледе
*
ЗаЯОУжМ
1*

— 4 —
гонкхя морщины, который появляются у женщинъ подъ пятидесято лЪто.
„Ведьма... Híto, хуже: старая баба44,—думала иногда Раиса Павловна, когда
шотрЪлась въ зеркало. Â между тЬмъ она когда-то была очень и очень кра­
сива. по крайней мере мужчины находили ее такой, чему она имЪла самыя
зеопровержимыя доказательства. Но красивыя формы и лиши заплыли жиэомъ, кожа пожелтела, глаза выцв'Ьлв и поблекли; всеразрушаюшая рука вре­
мени безпощадно коснулась всего, оставивъ подъ этой разрушавшейся оболоч­
кой женщину, которая, какъ разоривппйся богачъ, на каждомъ шагу должна
была испытывать коварство и черную неблагодарность самыхъ лучшихъ свояхъ друзей. Можетъ-быть, это последнее обстоятельство и придало желтова­
тому лицу Раисы Павловны вызывающее и озлобленное выражеше.
— Оставь!—капризно проговорила Раиса Павловна, когда горничная, насинувъ ей на голыя плечи платокъ, мимоходомъ поправила сбившуюся юбку.—
Яд сейчасъ же послать за Родюномъ Антонцчемъ второго разсылку. Слышишь?
Прошло мучительныхъ десять минуто, а Родюнъ Антонычъ все не присодилъ. Раиса Павловна лежала въ своемъ кресле съ полузакрытыми глазами,
эъ сотый разъ перебирая несколько фразъ, который лезли ей въ голову.
„Генералъ Блиновъ честный челов’Ькъ... Съ нимъ едетъ одна особа, которая
пользуется безграничнымъ вл1яшемъ на генерала; она, кажется, настроена
тротивъ васъ, а въ особенности противъ Сахарова. Осторожность и осторожКабинето, гдЬ теперь сидела Раиса Павловна, представлялъ собой вы:окую комнату, выходившую тремя окнами па главную площадь Кукарскаго
эавода, а двумя въ тенистый садъ, изъ-за разорванной лиши котораго блеггЬла полоса заводского пруда, а за нимъ придавленными лишями поднима­
лись контуры грудившихся горъ. Посередине комнаты стоялъ громадный
письменный столъ, заваленный книгами, планами и тысячью дорогихъ без^Ьлушекъ, безпорядочной кучей занимавшихъ центръ стола. Подъ ногами ле­
кала попорченная молью медвежья шкура. Расписанный потолокъ и бархат­
ные сише обои придавали комнате отпечатокъ роскоши, хотя и съ казенной
ноткой, сквозившей во всей обстановке. Ото этой казенной нотки Раиса Павковна, несмотря на все свои старашя, никакъ не могла избавиться и наконецъ помирилась съ ней. Въ простенкахъ висело несколько картинъ хорошей
работы, па внутренней стене, надъ широкимъ оттоманомъ, помещались оленьи
рога съ развешаннымъ на нихъ оруж!емъ. Воздухъ былъ пропитанъ дымомъ
корошихъ сигаръ, окурки которыхъ валялись по окнамъ и на столе. Словомъ,
это былъ кабинето главного управляющего Кукарскихъ заводовъ, а всё
главные управляющее, поверенные и доверенные не люблтъ стеснять себя
обстановкой.
Въ ожидание Родеона Антоныча, Раиса Павловна въ третей разъ про­
бежала полученное письмо. Оно было изъ Петербурга, ото Прохора Созоныча
Загнеткина, главного бухгалтера при петербургской конторе заводовладЪльца
Лаптева. Прохоръ Созонычъ редко писалъ, но зато каждое его письмо всегда
было интересно той деловой обстоятельностью, какой отличаются только люди
очень практическее. Даже въ этомъ мелкомъ и убористомъ почерке,, какимъ
писалъ Прохоръ Созонычъ, чувствовалась твердая рука настоящаго дельца,
какимъ онъ и былъ въ действительности. Занимая довольно видный посто въ
конторе и пользуясь своимъ столичнымъ положешемъ, где во-время и подъ
рукой Всегда и все можно было разведать и разузнать, Загнеткинъ служилъ
Раисе Павловне самымъ исправнымъ корреспопдентомъ, извещая ее о малейшихъ изменешяхъ и колебашяхъ въ служебной атмосфере. Правда, писалъ

онъ неровно, съ отступлешями и забЬгашями впередъ, постоянно боролся—
п не въ свою пользу—съ ороограф1ей, какъ большинство самоучекъ, но эти
маленьше недостатки въ „штиле“ выкупались другими неоцененными достоин­
ствами. Загнеукинъ для Раисы Павловны былъ тЬмъ же. чЪмъ для садовника
служить въ оранжерее термометръ. Закулисная сторона всякой частной службы,
въ особенности заводской, представляетъ собой самую ожесточенную борьбу
за существоваше, где каждый вершокъ вверхъ делается по чужимъ спинамъ.
Схематически изобразить то, что, напримеръ, творилось въ iepapxin Кукарскихъ заводовъ, можно такъ: представьте себе совершенно коническую гору,
на вершине которой стоить самъ заводовладелецъ Лаптевъ; снизу со всФхъ
сторонъ бегутъ, лезутъ и ползутъ сотни людей, толкая и обгоняя другъ друга.
Чемъ выше, тЬмъ давка сильнее; на вершине горы, около самаго заводсвладельца, можетъ поместиться всего несколько человекъ, и попавшимъ сюда
счастливцамъ всего труднее сохранить оавновЪше и не скатиться подъ
гору.
Раиса Павловна, какъ жена главнаго управляюшаго Кукарскихъ заводопъ, пережила и переживаетъ все случайности своего высокаго положешя п
поэтому ум-Ьетъ ценить всякую сильную руку, которая помогаете ей сохранить
за собой выдающуюся позищю. Такой рукой и былъ Прохоръ Созонычъ Загнеткинъ. Какъ женщина, Раиса Павловна относилась ко всему, что происхо­
дило вокругъ нея и съ ней самой, съ большой страстностью, и въеяглазахъ
вся путаница творящихся въ заводскомъ wipe событий окрашивалась слишкомъ
ярко. Такая яркая окраска считается при научныхъ изстЬдовашяхъ громаднымъ недостаткомъ, но на практике она приносите несомненно пользу. Mo
*
жетъ-быть, этой своей особенности Раиса Павловна отчасти и была обязана
тому, что, несмотря на все перевороты и пертурбащи, опа твердо и неизменно
въ течете нЬсколькихъ лЬтъ сохраняла власть въ своихъ рукахъ. И теперь,
перечитывая письмо Загнеткина, она сильно волновалась, какъ старый боевой
конь, почуявппй пороховой дымъ. Вотъ что ей писалъ Прохоръ Созонычъ:
„Я уже писалъ вамъ, что Евгетй Константинычъ (заводовладелецъ)
очень сблизился съ генераломъ Блиновымъ, и не только сблизился, но даже
совсемъ подпалъ подъ его вл1яше. Блиновъ служилъ профессоромъ, юристе,
человекъ не глупый и вместе глупый. Сами увидите, что за птица. Теперь
занять проектомъ финансовыхъ реформъ, которыя должны быть произведены
па заводахъ. Что это за проекте—пока неизвестно, но Блинову удалось
убедить Евгешя Константиныча отправиться нынче же на Уралъ, а это
что-нибудь значите, и вы можете судить по этому, насколько сильно вл!яше
генерала. Нужно сказать вамъ, что самъ по себе Блиновъ, пожалуй, и но
такъ страшенъ, какъ можете показаться, но онъ находится подъ вл1яшемъ
одной особы, которая, кажется, предубеждена противъ васъ и особенно противъ Сахарова. Предупредите его, и пусть примете соответствующая меры къ
прјезду Евгенхя Константиныча. Оте себя пока сказать ничего не могу объ
этой особе, которая теперь вертите Блиновымъ, но есть кой-как1й обстоятель­
ства, которыя оказываюте, что эта особа уже имеете сношешя съ Тетюевымъ.
Значите, можно такъ разсуждать, что вся поездка Ёвгешя Константиныча
есть дело тетюевскихъ рукъ, а можете-быть, заодно съ нимъ орудуютъ Вершининъ и Майзель, на которыхъ никогда нельзя надеяться: продадуте... Еще
скажу я вамъ, Раиса Павловна, что вы все-таки не опасайтесь: Господь милостивъ! А вы спросите меня о Прейне, какъ онъ?—скажу одно, что попрежнему, какъ флюгеръ, вертится по ветру. Но все-таки, если на кого и можно
и след(уетъ надеяться, такъ это на Прейна: съ нимъ Евгешй Константинычъ

*

Wi ι·

0

» .i d

никогда «в розетанется, в генерал» Блинов» сегодня зд'Ьсь, а завтра и слЈзд»
простыл», Знаю, что вам» интересно бы узнать, что ото за особа, которая
wpvm генералом»^равузвдшда и нона узнал» только то, что она живет»
с» нимфалри» в» гражданском» виде, очень некрасива и не молодо. Постараюсь
разузнал» все подробнее я тогда опишу,
wГлавное, нужно приготовиться к» приему Евгеши Констаптиныча, ко­
торого вы хорошо знаете, и также знаето и то, что нужно вам» делать, Май
*
эдль и Вершинин» ре ударят» лицом» в» грязь, а вам» только остальное.
Много вам» будет» хлопот», Раиса Павловна, но страшен» соц», да милостив»
Бог»,.. С» своей стороны, буду стараться извещать вас» о всем», что здЪсь
будет» дШтьея. Может», ЕпгенШ Константинычъ и раздумает» £хать на за
*
воды, май» ме мог» собраться съездить туда в» тсчеше двадцато л4ть раньше
второ. А еще скажу вам», что в» зимшй сезон» Евгений Константиныч» очень
были заинтересованы одной балериной и, несмотря на всЪ старашя П рейн а,
до сих» пор» ничего не могли от» ноя добиться, хотя это им» стоило боль­
ших» тысяч»“.
За Родюяомъ Антонычем» был» послан» третей разсылка. Рапса Пав­
ловна начинала терять терпЪюе, и у ней по лицу выступили багровый пятна.
В» момент», когда она совсем» была готова вспылить неудержимым» бар­
ским» гневом», дверь в» кабинет» неслышно растворилась, и в» нее осто­
рожно пролив» сам» Родюнъ Антоныч». Он» сначала высунул» в» отворен­
ную половинку дверей свою с'Ьдую, обритую голову с» щурившимися ейрыми
главками, осторожно огляделся кругом» и дотом» уже съ подавленным»
кряхтеньем» ввалился всей своей упитанной тушей въ кабинет».
—Вы... что же это вы дЪлаете со мной?!.—съ крикливыми нотками
сдержаннаго пгЬва заговорила Раиса Павловна.
— Я?—удивился Родюнъ Антонычъ, поправляя на себЬ л 1;тнее коломапковое пальто,
— Да, вы... Я посылала за вамп цЬлыхъ три раза, а вы сидите въ
своем» курятник^ и ничего па свЬгЬ знать но хотите. Это безсовйстно нако­
нец»!..
— Виноват», Раиса Павловна. ВЬдь еще десятый час» на дворЪ.
■— Вот» полюбуйтесь!—супула под» нос» Родюну Антонычу разсерженная
Раиса Павловна смятое письмо.—Вы только и знаете, что свой десятый часъ...
— От» Прохора Созоныча-съ... — в» роздумьЬ проговорил» Родюнъ
Антоныч», вооружая свой мясистый нос» черепаховыми очками и сначала
роземжгривая письмо издали.
— Да читайте... тьфу!.. Точно старая баба съ печи слЪзаетъ...
Ролон» Антонычъ вздохнулъ, далеко отодвинул» письмо отъ глаз» и
медленно принялся читать его строчка ва строчкой. По его оплывшему, жир­
ному лицу трудно было угадать впечатлЬше, какое производило на него это
чтеше. Онъ нисколько раз» принимался протирать очки и снова перечиты­
вал» сомнительный мЬста. Прочитав» все до конца, Родюнъ Антонычъ еще
раз» осмотрел» письмо со всЬхъ сторон», осторожно сложил» его и заду­
мался.
— Ну?..
— Нужно будет» съ Платономъ Васильичем» посоветоваться.,.
— Да вы сегодня, кажется, совсймъ съ ума спятили: я буду совњто·
еаться съ Платономъ Васильичемъ... Ха-ха!.. Для этого я *васъ и звала
сюда!.. Если хотите знать, так» Платонъ Васильич» не увидит» этого письма,
кам» своих» ушей. Неужели вы не нашли ничего глуиЬе мпЬ посоветовать?

— 7 —
Что такое Платонъ Васильичъ?—дуракъ, и больше ничего... Да говорите же
паконецъ или убирайтесь, откуда пришли! Меня больше всего сводить съ
ума эта особа, которая Ъдеть съ генераломъ Блиновыыъ. Заметили, что слово
vcoâa подчеркнуто?
— Точно такъ-съ.
— Вотъ мепя это и бЬситъ... Прохоръ Созонычъ по будетъ даромъ
подчеркивать слова.
— Hítl, не будетъ... Охъ, по будетъ!—какимъ-то плаксивымъ голосомъ
заговорилъ Родюпъ Антоновичъ:—и обо ыпЬ есть: „настроены противъ Саха­
рова въ особенности“... Ничего по разберу!..
— Если бы Лаптевъ 'Ьхалъ только съ генералозгь Блиновыыъ да съ
Нрейномъ—это все были бы пустяки, а тутъ замешалась особа. Кто она? Что
ей за дЬло до насъ?
Родюнъ Антонычъ сдЪлалъ кислую гримасу и только поднялъ кверху
свои покатил, жирныя плечи.
Въ кабинет^ водворилось тяжелое молчанје. Въ саду весело заливалась
безыменная птичка; набёгавппй вЬтерокъ гнулъ пушистыя верхушки сиреней
и акащй, врывался въ окно пахучей струей и летЕлъ дальше, поднимая на
пруду легкую рябь. Солнечные лучи прихотливыми узорами играли на сгЬнахъ, скользя яркими искрами по золотому багету и разливаясь мягкими
световыми тонами на массивныхъ узорахъ обоевъ. Съ тонкимъ жужжаньемъ
влетела въ комнату какая-то зеленая мушка, покружилась надъ письменнымъ
столомъ и поползла по рукЬ Раисы Павловны. Та вздрогнула и очнулась отъ
своего раздумья.
— Ну?
— Это Тетюевъ да Майзель механику подводятъ,—проговорилъ Родюнъ
Антонычъ.
— И опять глупо: этакую повость сообшилъ! Кто же этого не знаетъ...
ну, скажите, кто этого не знаетъ? И Вершинину, и Майзелю, и Тетюеву, и
всёмъ давно хочется столкнуть насъ съ места; даже л за васъ не могу пору­
читься въ этомъ случае, по это все пустяки 1и не въ томъ дЬло. Вы мне
скажите, кто эта особа, которая едетъ съ Блиновыыъ?
— Не знаю.
— Такъ узнайте! Ахъ, Господи! Господи! Непременно узнайте, и сего­
дня же!.. Отъ этого все зависитъ
*
мы должны приготовиться. Странно, что
Прохоръ Созонычъ не постарался разузнать о ней... Вероятно, какая-нибудь
столичная выжига.
— Вотъ что, Раиса Павловна,—заговорилъ Родюпъ Антонычъ, снимал
очки.—Ведь Блиновъ-то учился, кажется, съ Прозоровымъ...
— Ну?..
— Такъ вотъ отъ Прозорова и можно будетъ узнать.
— Ахъ, действительно... Какъ это мне не пришло въ голову? Действи­
тельно, чего лучше! Такъ, такъ... Вы сейчасъ же, Родюнъ Антонычъ, сходите
къ Прозорову и стороной все разузнайте отъ него. Ведь Прозоровъ болтунъ,
и отъ него все на свЕгЬ можно узнать... Отлично!..
— Нетъ ужъ, къ Прозорову будетъ лучше вамъ самимъ сходить, Раиса
Павловна...—съ кислой гримасой заговорилъ Родюнъ Антонычъ.
— Это почему?
— Да такъ... Вы ведь знаете, что Прозоровъ меня ненавидитъ^.
— Ну, это вздоръ... Онъ и мепя ненавидитъ, какъ ненавидитъ весь
свЬтъ.
;. ·

— 8 —
— Все-таки вамъ удобнее, Раиса Павловна. Вы бываете у Прозорова,
а л...
— Ну, чортъ съ вами, убирайтесь въ свой курятникъ! — сердито обо­
рвала Раиса Павловна, дергая сонетку.—Лоапасья! одеваться... да жив'Ье!.. Вы
зайдите часика черезъ два, Родтонъ Антонычъ!
„Охъ, дрянь дЬло“,—дум&лъ Родюнъ Антонычъ, вылезая изъ кабинета.
Его оплывшее лицо, блестевшее жирнымъ загаромъ, теперь сморщи­
лось въ унылую улыбку, какъ у доктора, у котораго только-что умеръ самый
надежный пащентъ.
II.

„
Черезъ полчаса Раиса Павловна спускалась съ открытой веранды въ
густой и тенистый господиий садъ, который зеленой узорчатой прорезью драпировалъ берегь пруда. На ней теперь было надето платье изъ голубого
альпага, отделанное дорогими кружевами; красиво собранныя рюши были
схвачены подъ горломъ бирюзовой брошью. Въ волосахъ, собранныхъ въ
утреннюю прическу, удачно скрывалась чужая коса, которую носила Раиса
Павловна очень давно. И въ костюме, и въ прическе, и въ манере себя дер­
жать—везде сквозила какая-то фальшивая нота, которая придавала РаисЬ
Павловне непривлекательный видъ отжившей куртизанки. Впрочемъ, она это
знала сана, но не стеснялась своей наружностью и даже точно нарочно щеголяла
эксцентричностью костюма и своими полумужскими манерами. То, что губить
въ обшественномъ мненш другихъ женщинъ, для Раисы Павловны не суще­
ствовало. На остроумномъ языке Прозорова, эта особенность Раисы Павловны
объяснялась тЬмъ, что „подозреше да не коснется жены Цезаря“. - Ведь
Раиса Павловна была именно такой женой Цезаря въ маленькомъ заводскомъ м1ркЬ, где вся и все преклонялось предъ ея авторитетомъ, чтобы вдо­
воль позлословить на ея счетъза глаза. Какъ умная женщина, Раиса Павловна
все это отлично понимала и точно наслаждалась развертывавшейся предъ ней
картиной человеческой подлости. Ей нравилось, что тЬ люди, которые топ­
тали ее въ грязь, въ то же время заискивали и унижались передъ ней,
льстили и подличали наперерывъ. Это было даже пикантно и πρίπτπο щеко­
тало расшатавппеся нервы жены Цезаря.
Чтобы пройти къ Прозорову, который, въ качестве главнаго инспектора
заводскихъ школъ, занималъ одинъ изъ безчисленныхъ флигелей господскаго
дома, нужно было миновать рядъ широкихъ аллей, перекрещивавшихся у цен­
тральной площадки сада, где по воскресеньямъ играла музыка. Садъ былъ
устроенъ на широкую барскую ногу. Оранжереи, теплички, клумбы цветовъ,
аллеи и узюя дорожки красиво пестрили зеленую полосу берега. Въ воздухе
пахучей струей разливался аромать только-что распустившихся левкоевъ и
резеды. Сирень, какъ невеста, стояла вся залитая напухшими, налившимися
почками, готовыми развернуться съ часу на часъ. Подстриженпыя щеткой
акацш образовали живыя зеленыя стены, въ которыхъ тамъ и сямъ уютно
прятались маленькш зеленыя ниши съ крошечными садовыми диванчиками
и чугунными круглыми столиками. Эти ниши походили на зеленыя гнездышки,
куда такъ и тянуло отдохнуть. Вообще, садовникъ хорошо зналъ свое дело и
на пять тысячъ, который ему ежегодно ассигновало кукарское заводоуправленю
спещально на поддержку сада, оранжерей и теплицъ, делалъ все, чтд могъ
сделать хорошШ садовникъ: зимой у пего отлично цвели камелш, ранней вес­
ной тюльпаны и пацинты; огурцы и свежая земляника подавались въ
феврале, летомъ садъ превращался въ душистый цветникъ. Только несколько

— 9 —
отдФльныхъ купъ изъ темныхъ елей и пихтъ да до десятка старыхъ кедровъ
красноречиво свидетельствовали о томъ севере, где цвели' эти выхоленныя
сирени, акаши, тополи и тысячи крас.ивыхъ цветовъ, аокрывавшихъ клумбы
и грядки яркой цветистой мозаикой Растешя были слабостью Раисы Пав­
ловны. и она каждый день по нескольку часовъ проводила въ саду или ле­
жала на своей веранде, откуда открывался широк1й видъ на весь садъ; на
заводсшй лрудъ, на деревянную раму окружавшихъ его построекъ и на ^адеК1Я окрестности.
Видъ на Кукарск1й заводъ и на стеснивппя его со всехъ сторонъ горы
изъ господскаго сада, а особенно съ веранды господскаго дома, былъ заме­
чательно хорошъ, какъ одна изъ лучших? уральскихъ панорамъ. Центръ
картины, точно налитое до краевъ полное блюдо, занималъ большой завод­
ской прудъ овальной формы Направо широкой плотиной связаны были двЬ
возвышенности: на ближайшей красовалось своей греческой колоннадой кукарское главное заводоуправление съ господскимъ домомъ, а на противоположной
качался мохнатыми вершинами рЬдшй сосновый гребень. Издали эти две воз­
вышенности походили на ворота, въ кпторыя выливалась горная река Кукарка,
чтобы дальше сделать колено подъ крутой лесистой горой, оканчивавшейся
утесистымъ пикомъ съ воздушной часовенкой на самомъ верху. Между этими
возвышенностями и по берегу пруда крЬпше заводсше домики выровнялись
въ правильныя, широкЈл улицы; между ними яркими заплатами зеленели
желФзныя крыши богатыхъ мужиковъ μ бФлели каменные дома местнаго
купечества. Пять болыпихъ церквей красовались на самыхъ видныхъ местахъ.
Сейчасъ подъ плотиной, где сердито бурлила бойкая Кукарка, съ глухимъ
вздрагиваюемъ погромыхивали громадный фабрики. На первомъ плане дыми­
лись три доменныхъ печи; изъ рФшетчатыхъ железныхъ коробокъ вечно
тянулся чернымъ хвостомъ густой дымъ. порезанный снопами яркихъ искръ
и косматыми языками вырывавшагося огня. Рядомъ стояла черной пастью
водяная лесопильня, куда, какъ живые, ползли со свистомъ и хрипеиьемъ
ряды бревенъ. Дальше поднимались десятки всевозможныхъ трубъ и пра­
вильными рядами горбились крыши отдФльныхъ корпусовъ, точно броня чудо­
вища, которое железными лапами рвало землю, оглашая воздухъ на далекое
разстоянiе металлическимъ лязгомъ, подавленнымъ визгомъ вертФвшагося
железа и сдержаннымъ ворчашемъ. Рядомъ съ этимъ царствомъ огня п
железа, картина широкаГо пруда съ облепившими его домиками и зеленФвшаго по горамъ лФса невольно манила къ себе глазъ своимъ просторомъ,
свежестью красокъ и далекой воздушной перспективой.
Флигелекъ Прозорова стоялъ въ северномъ углу сада, куда совсемъ не
хватало солнце. Раиса Павловна вошла въ открытую дверь полусгнившей,
покосившейся террасы. Въ первой комнатћ никого не было, какъ и въ сле­
дующей за ней. Эти маленьшя комнатки съ выцветшими обоями и сборной
мебелью показались ей сегодня особенно жалкими и мизерными: на полу
оставались следы грязныхъ ногь, окна были покрыты пылью, везде царилъ
страшный безпорядокъ. Откуда-то тянуло затхлой сыростью, точно изъ погреба.
Рапса Павловна поморщилась и презрительно съежила плечи.
„Это какая-то конюшня...“ — брезгливо подумала она, заглядывая въ
следующую узкую, полутемную комнату.
Она въ нерешительности остановилась въ дверяхъ, когда изъ глубины
до ея слуха долетФлъ речитативъ Мефистофеля:
Красотка-то немножко устарела...

— 10 —
г
— Это вы, Виталий Кузьмичъ, на мой счетъ упражняетесь?—весело
спросила Раиса Павловна, переступая порогъ.
Старчески-фалыпивый голосъ смолкъ, и въ отв'Ътъ послышался thxíi%
съ детскими нотками см^хъ.
— Царица Раиса! Какими судьбами!..—заговорилъ небольшого роста
худощавый господинъ, поднимаясь съ прорваннаго клеенчатаго дивана.
— Здравствуйте, велимй человЗшъ... на малыя дЬла!—развязно отозва­
лась Раиса Павловна, протягивая руку чудаку-хозяину.—Вы тутъ что-то
такое пели сейчасъ?
— Да, да...—торопливо прогорорилъ Прозоровъ, поправляя сбившейся
на шеЪ галстукъ.—Действительно, п^лъ... Узрелъ сги голубыя одежды, ciio
накладную косу, cie раскрашенное лицо, п запЬлъ!
— Если все ocTpoyMÍe заключается у васъ сегодня въ мЪстоимеши
сей, то это немного скучно, Виталгй Кузьмичъ.
— Чтб дЬлать, что делать, голубушка! Постарелъ, поглупелъ, выдохся...
Ничто не вечно подъ луной!..
— Где у васъ тутъ присЪсть можно?—спрашивала Раиса Павловна,
напрасно отыскивая глазами стулъ.
— А вотъ пожалуйте на диванъ! Располагайтесь. Однако какими 'это
судьбами занесло васъ, царица Раиса, въ мою берлогу?
— По старой памяти, Виталш Кузьмичъ... Когда-то и вы писывали
стишки для женщины въ голубыхъ одеждахъ.
— О, помню, помню, царица Раиса! Дайте ручку поцеловать... Да,
да... Когда-то, давно-давно Витал1й Прозоровъ не только декламировалъ
вамъ чужте стихи, но и самъ парилъ для васъ. Ха-ха... Получается даже
каламбурь: пйрилъ и парйлъ. Такъ-съ... Вся жизнь состоять изъ такихъ
каламбуровъ! Тогда, помните эту весеннюю лунную ночь... Мы катались по
озеру вдвоемъ... Какъ теперь вижу все: пахло сиренями, где-то заливался
соловей. Вы были молоды, полны силъ и, судебъ повинуясь закону...
Ты помнишь чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Какъ мимолетное виденье,
Какъ гешй чистой красоты...

Прозоровъ припалъ своей седевшей головой къ руке Раисы Павловны,
и она почувствовала, какъ на руку закапали крупный слезы... Ей сделалось
жутко Отъ двойного чувства: опа презирала этого несчастнаго человека, отра­
вившего ей жизнь, и, вместе съ темъ, въ ней смутно проснулось какое-то
теплое чувство къ нему, вернее сказать, не къ нему лично, а къ темъ воспоминашямъ, кашя были связаны къ этой кудрявой и все еще
*
красивой
головой. Раиса Павловна не отнимала руки и смотрела на Прозорова боль­
шими остановившимися глазами. Это узкое лицо съ козлиной бородкой и
большими темными, горячими глазами все еще было красиво какой-то бес­
покойной, нервной красотой, хотя кудрявые темные волосы уже давно бле­
стели сёдиной, точно серебристой плесенью. Такой же плесенью былъ
покрыть и живой, остроумный мозгъ Прозорова, разлагавшШся отъ собствен­
ной работы.
— А теперь,—заговорилъ Прозоровъ, перерывая тяжелую паузу,—я
смотрю на развалины моей Трои, которая наноминаетъ мне о моемъ собственномъ разрушены. Да, да... Но я еще нахожу капельку ноэзш:

— 11 —
Тихо задеръ я двери
И одшгь, безъ гостей,
Пью за здрав!о Мери,
Милой Мери моей...

„Кабинета“ Прозорова, занимавппй узкую проходную комнату, что-то
въ род'Ь коридора, былъ насквозь проииталъ дымомъ дешевыхъ сигаръ и
запахомъ водки. Ободранный письменный столь, придвинутый къ внутренней
с’гЬнЬ, быль яаваленъ книгами, который лежали здесь въ самомъ поэтичеекомъ безпорядкЬ. Тута лее валялись листы исписанной бумаги и пустая
бутылка изъ-подъ водки. Въ углу комнаты помещался шкапъ съ книгами,
въ другоиъ—пустая этажерка и сломанное кресло съ выщитой цветными «ел­
ками спинкой. Измятый, небрежный костюмъ хозяина соотвЪтствовалъ обста­
новке кабинета: летнее пальто изъ парусины съёжилось ота стирки и некра­
сиво суживало его и безъ того узшя плечи; ташя же брюки, смятая сорочка
и нечищенные, порыж^впле сапоги дополняли костюмъ. Раиса Павловна
готова была пожалеть этого жалкаго старика, который , уже эамЬтилъ ото
мимолетное движете, и по его худощавому лицу скользнула презрительнонахальная улыбка, которая РаисЬ Павловне была особенно хорошо знакома.
— А я зашла къ вамъ за Лушей...—дЬловымъ тономъ заговорила Раиса
Павловна, испытывая маленькое смущенхо.
— Знаю, знаю...—торопливо отозвался Прозоровъ, взбивая на голове
волосы привычнымъ жестомъ.—Знаю, что за д'Ьломъ, только не знаю, за
какимъ...
— Я же сказала вамъ.
— Ахъ, да... ВЬрую, Господи, помоги моему нев-Ьрпо. За Лушей...
Такъ.
— А вЬдь она у васъ совсЬмъ большая. Необходимо о.ней позабо­
титься...
í
— Совершенно верно!
Что за KOMsccifl, Создатель,
Быть взрослой дочери отцомъ!

— Особенно такимъ отцомъ, какимъ судьба такъ несправедливо награ­
дила бедную Лушу.
— Да, но я только отрицательнымъ образомъ песправедливъ къ моей
дочери, тогда какъ вы своимъ влхяшемъ прививаете самое положительное зло.
— Именно?
— Именно набиваете ей голову тряпками и разной бабьей философхей.
Я, по крайней М’ЬрЬ, не вмешиваюсь въ ея жизнь и предоставляю ее самой
себе: природа—лучшш учитель, который никогда не ошибается...
— Ия такъ же разеуждала бы, если бы не любила вашей Луши.
— Вы? Любили? Перестаньте, царица Раиса, играть въ прятки; мы
оба, кажется, немного устарели для такихъ пустякевъ... Мы слишкомъ
эгоисты, чтобы любить кого-нибудь, кроме себя, или, вернее сказать, если
мы и любили, такъ любили и въ другихъ самихъ же себя. Такъ? А вы,
кроме того, еще умеете ненавидеть в мстить... Впрочемъ, я, если уважаю
васъ, такъ уважаю именно за это милое качество.
— Благодарю. Откровенность за откровенность: бросьте этотъ старый хламъ
π лучше разскажите мнЬ, что за человЬкъ генералъ Блиновъ, съ которымъ
вы учились.

— 12 —
— Блиновъ... генералъ Блиновъ... Да, Миронъ Блиновъ.
Прозоровъ остановился и, взглянувъ на Раису Павловну, со своей ехид­
ной улыбкой проговорилъ:
— Такъ вотъ зач^мъ вы пожаловали ко мне!
— 4τό же изъ этого?
— А для чего вамъ понадобился Блиновъ? Опять какая-нибудь мудреная
комбинация въ области политики...
— Если спрашиваю, значить, мнЬ это нужно знать, а для чего нужно—
дЬло мое. Поняли? Бабье любопытство одолЬло.
— Я такъ спросилъ... Такъ вамъ, значить, нужно выправить черезъ
меня справку о Мироне Геннадьиче? Извольте... Во-первыхъ, это очень честный
человЪкъ—первая бЬда для васъ; во-вторыхъ, онъ очень умный человЪкъ—
вторая беда, и, въ-третьихъ, онъ, къ вашему счастхю, самъ считаетъ себя
умнымъ челов'Ькомъ. Изъ такихъ умныхъ и честныхъ людей можно веревки
вить, хотя сноровка нужна. Впрочемъ, Блиновъ застрахованъ отъ вашей
бабьей политики... Ха-ха!..
— Я не нахожу ничего смешного въ томъ, что Миронъ Геннадьпчъ
находится подъ сильнымъ вл1яшемъ одной особы, которая...
— ...Которая безобразна, какъ гороховое чучело,—подхватилъ Прозоровъ
удачно подброшенную реплику: — стара, какъ попова собака, и умна, какъ
дьяволъ.
— А вы не знаете, кто эта особа сама по себе?
— Н-нЬтъ... Кажется, изъ дЬвицъ легкаго чтешя или изъ кухарокъ, но,
вообще, не высокаго полета. Ха-ха!.. Представьте же себе такую комбинащю:
«Блиновъ—профессоръ университета, стяжалъ себе известное имя, яко политикоэкономъ и светлая финансовая голова, затЁмъ, какъ я уже сказалъ вамъ,
хороппй челов^къ во всЪхъ отношешяхъ — и вдругъ этотъ самый генералъ
Блиновъ, со всей своей ученостью, честностью и превосходительствомъ, сидитъ
подъ башмакомъ какого-то урода. Я еще понимаю такую ошибку, потому что
когда-то самъ имЪлъ несчастие увлечься такой женщиной, какъ вы. Ведь и
вы меня любили когда-то, царица Раиса...
— Я? Никогда!..
— Немножко?
— А вы видЬли эту особу, которая держитъ генерала подъ башмакомъ?—
перебила Раиса Павловна этотъ откровенный вопросъ.
— Издали. Про нее можно сказать словами балаганныхъ остряковъ, что
издали она безобразна, а ч±мъ ближе, тЬмъ хуже. Послушайте, однако, для
чего вы меня исповедуете обо всемъ этомъ?
— А вы до сихъ поръ не можете догадаться, что это секреть,—съ
улыбкой ответила Раиса Павловна:—а секретовъ вакъ, какъ известно, дове­
рять нельзя.
— Да, да... Все разболтаю: языкъ мой—врагъ мой,—согласился Прозоровъ съ полукомическимъ вздохомъ.
Раиса Павловка просидела въ каморке Прозорова еще съ полчаса,
стараясь выведать у своего болтливаго собеседника еще что-нибудь о таин­
ственной особе. Прозоровъ въ такихъ случаяхъ не заставлялъ себя просить
и принялся разсказывать ташя подробности, который даже не позаботился
сколько-нибудь прикрасить для вероятности.
— Ну, вы, кажется, ужъ того...—заметила Раиса Павловна, поднимаясь
съ места.
— Убей меня Богъ, если вру

— 13 —
Чтобы придать своимъ разсказамъ оттЪнокъ действительности, Прозоровъ
углубился въ воспоминания собственной юности, когда онъ еще студентомъ
занималъ вместе съ Блиновымъ крошечную каморку въ 17-й лиши Васильевскаго Острова. Славное было время, хотя Блиновъ былъ одинъ изъ самыхъ
тупыхъ студентовъ. Решительно не подав алъ никакихъ надеждъ, зубрилъ на­
пропалую, вообще являлся дюжинной натурой и самой жалкой посредствен­
ностью. После ихъ дороги разошлись, а теперь Блиновъ — видный ученый и
превосходительная особа, тогда какъ Прозоровъ заживо тонете въ водке.
— Кто же вамъ велите пить?—строго проговорила Раиса Павловна, ста­
раясь не глядеть на своего собеседника.
— Кто меня заставляете?—спросилъ Прозоровъ, запуская обе руки въ
свои седые кудри.
— Да, васъ...
— Эхъ, царица Раиса... Зачемъ вы меня спрашиваете?—застонать Про­
зоровъ.— Вы ведь очень хорошо знаете всю эту истор1ю: душа болите у
Витал1я Кузьмича, воте онъ и пьете. Думалъ когда-то гору своротить, а за­
пнулся о соломинку... Знаете, у меня на-дняхъ блеснула очень хорошая теор1я,
которую можно назвать теоргей жертвъ. Да, да... Всякое движете впередъ
м во всякой сфере требуете своихъ жертвъ. Это железный законъ!.. ^Возьмите
промышленность, науку, искусство — везде казовые концы, которыми мы лю­
буемся, выкупаются цёлымъ рядомъ жертвъ. Каждая машина, каждое усовершенствоваше или изобретете въ области техники, каждое новое открыло
требуете тысячъ человеческихъ жертвъ, именно въ лице техъ тружениковъ,
которые остаются, благодаря этимъ благодеяшямъ цивилизащи, безъ куска
х.гЬба, которыхъ режете и дробите какое-нибудь глупейшее колесо, которые:
приносите въ жертву своихъ детей съ восьми лете... То же самое творится и
въ области искусства и науки, где каждая новая истина, всякое художе­
ственное произведете, редшя жемчужины истинной поэзш—все это выросло и
созрело благодаря существовашю тысячъ неудачниковъ и непризнанныхъ
гешевъ. И заметьте, эти жертвы не случайность, даже не несчастае, а только,
простой логичесшй выводъ изъ математически - вернаго закона. Воте я и сопричислилъ себя къ лику этихъ неудачниковъ и непризнанныхъ гетевъ: имя.
вамъ лепонъ... Единственное утешеше, которое осталось намъ на долю, когда,
рядомъ генералы Блиновы процветаютъ и блаженствуюте — есть мысль, что,
если бы не было бы насъ, не было и действительно замечательныхъ людей.
Да-съ...
Прозоровъ остановился передъ своей слушательницей въ трагической
позе, катя „выкидываютъ“ плохие провинщальные актеры. Раиса Павловна,
молчала, не поднимая глазъ. Последняя слова Прозорова отозвались въ ел
сердце болезненнымъ чувствомъ: въ нихъ было, можетъ-быть, слишкомъ много
правды, естественнымъ продолжешемъ которой служила вся беэпорядочная
обстановка прозоровскаго жилья.
— И заметьте,—импровизировалъ Прозоровъ, начиная бегать изъ угла·,
въ уголъ,—какъ насъ всехъ, такихъ межеумковъ, заедаете рефлексш: мы не
сд’Ьлаемъ шагу, чтобы не оглянуться и не посмотреть на себя... И везде этопроклятое я! И понятное дЬло! Настоящаго, опредЬленнаго занятая у насъ
нЬте,—вотъ мы и купаемся въ собственной душонке да вытаскиваемъ оттуда,
разный хламъ. Главное, я сознаю, что такое положеше самое распоследнее
Д’Ьло, потому что создается скромпымъ желашемъ оправить себя въ глазахъ .
еовременниковъ. Ха, ха!.. И сколько насъ, такихъ артистовъ! Есть даже
так!е счастливцы, что ухитряются цЬлую жизнь пользоваться репутапдей

— 14 —
умныхъ людей. Благодаря» Бога, что я ве принадлежу къ ихъ чяелу, по
крайней rtpŁ.. БиЬдежвое яйцо—пйрнЬе, болтунъ—и д^ло съ ноицожъ.
—* О чекь же у васъ душа болеть?
— Ахъ, да... Душа-то?.. А болеть она, цярнда Раиса, о томъ, что я
могъ мшоднить и яе шделипъ. Самое тяжелое чувство... И такъ во всемъг
п обцестмвяой дЪятеивяосп, въ своей профессии, особенно въ яичяыхъ
д£лахъ Идешь туда—я, глядишь, припелъ совсЬвъ въ другое Micro»; хочешь
принбен человеку вольэу—получается вредъ, любишь человека—платить
веяавиетыо, хочешь иенрапться —только глубже опускаешься... Да. А тамъ,
въ глубинЬ души, сосетъ этаюй дьявольский червями нЬдь ты ywrie других!»,
вАдь ты бы могъ быть ■ т^мъ-то и тЪкъ-то, »Ьдь в стаей» ееб-Ł своими
руками загубилъ. Вотъ тутъ и цриходитъ матъ, хоть петлю на шею!.. Я васъ
sa что люблю?—неожиданно прервалъ Прозоровъ ходъ своихъ мыслей.—Люблю
за м вжеваоу чего мкЪ недостаеть, хотя саяъ я этого, пожалуй, и не
желать бы шНть. ЭДдь вы всегда женя давали и. теперь давите, даже давите
мгь своммь ввстоддовъ вивостивыяъ ярмеутстшемъ...
— Я улику.
Еще одао слов»!—остановил® Прозоровъ свою гостью:—мол вй&ееяяю
ente и обо жи! нечего говорить, но я хочу просить васъ объ одйомь...
Исволшгте?
— Не энакц жахая жротаба.
— Исяменифь ее вамъ зачето1 нс стоить...
— ОбЬцжгь, нм зевая чтоу во· меньшей >гйрй· оуио
*.
Преторов® иечяядаппо опустился иередъ Раисой Павле«пей на штЬнц
щ, СНВ0ИЖВ. ее
* за руку, задыхавшимся шонотомъ проговорили
— Оставьте Лушу въ шн£О&... Слышите, оставьте! Я встретился ет» i№
въ месчастяую мимуту ж дорого зажлатилъ за это» удовольствие...
— И я, ваяется, ет дешево!
__ Бе иод дКвэчаа яе жгаовата ни душой ни тЬловгь въ жйвнхъ
ннбкахь-.
— Персспжме
*
лежать комеджц Бят&зйй Еузьмичъ,—~строго· загодврода
*
Раиса Павоовжа, гагаршляясь · къ выходу.—Достаточно того, что я люби»
Лушу горазд» боявьпге вашего к мозабочуеь о- ней...
— Иеужиетг взята» вял» вашижъ приживалось, которыми вы запинаете
сяеккь roereÄ?i—со зошетью» заягрячадъ Проворовт», ежимая нулаяи.—3!ач41мъ
вы втягиваете мою девочку въ эту помойную яму? О, Господи, Господи! Ккмъвш» жвдйта, какъ· ноявваютъ г нреслившаютея у вапигаъ яготъ десдашг йоддыхъ
лэдвй, мал» иг утажеиья v добрввшгенаго позора, в» хотате развротить мце
в Лушу! В» я этого ве иявволю.. Этого не будетъГ
— Вж забываете теяъво одно· маленькое обстелтелветшђ BarajriÖ Кузьюта,»—eys»эвм!мша РЬмся Пашловнвц останавливаясь въ дверяяы—забываете,
что Луша совсЬмъ большая девушка п можетъ имЗйрб евое' мпЯте, свои
саб стветаьйв жеяанёт.
Преторов»· «стаиовилвя!, что
*-™·
подумал^ ма-хнулъ рукой и каннмъ-то1
ушнвлвнп· волевом» спросилъ»'
— вжмиие, по крайней irbpij,. для чего вы меня иепонЬдшвали о» гепнрал& Влииов®£
Раивш П/аиловна
*
*
только
пожала плечами я презрительно1 улыбнулась.
0н» вздохнушь свободнее
*,
когда очутилась на открытом» воздух!;..
— Дуров®!;.—вяертичн№ проговорила опа; шагал по черемуховой аядс£
иь- цеторишьной плшцаднЬ.

15

in.
Возвращаясь по саду домой, Раиса Павловна перебирала въ умЪ только
*
что слышанную болтовню Прозорова. Чтб такое генералъ Блиновъ—она почти
поняла, или, по крайней ы^рЬ, отлично представляла себЬ этого человека; но
относительно особы она мало вынесла изъ своего визита къ Прозорову. Эта
особа такъ и оставалась искомымъ неизвЬстнымъ. Прозоровъ рисовалъ слишкомъ густыми красками и, наверно, любую половину привралъ. Раису Павйовпу
смущало больше всего противоречие, которое вытекало изъ характеристики
Прозорова: если эта таинственная особа стара и безобразна, то гдЬ же секреть
ся влгянгя на Блинова, тЪмъ болЪе, что она не была даже его женой? Чтонибудь да не такъ, особенно, если принять во внимаше, что генералъ, по
вс-Ьмъ отзыв ям ъ, человЪкъ умный и честный... Конечно, бываютъ иногда
случаи.
Занятая своими мыслями, Раиса Павловна не заметила, какъ столкну­
лась носомъ къ носу съ молоденькой девушкой, которая шла навстречу съ
мохпатымъ полотенцемъ въ рукахъ.
— Ахъ, какъ ты меня испугала, Луша!
— Куда это вы ходили, Раиса Павловна?—весело спрашивала дЬвушка,
цЬлуя Раису Павловну звонкимъ поцЬлуемъ.
— Къ вамъ ходила... Съ папенькой твоиыъ беседовали чуть не цЬдый
часъ. Даже голова заболела отъ его болтовни... Ты что это, купалась?
- Да.
ДЬвушка показала свои густыо мокрые волосы, завернутые толстымъ
узломъ и прикрытые сверху пестрымъ бумажнымъ платкомъ, который былъ
сильно надвинутъ на глаза, какъ носятъ заводскхя бабы. Подъ пакЬсомъ
платка беззаботно см'Ьялись бойше Kapie глаза, опушенные длинными ресни­
цами; красивый съ горбикомъ носъ какъ-το особенно смЪшно морщился, когда
Луша начинала сменяться. Это молодое лицо, теперь все залитое румянцемъ,
было хорошо даже своими недостатками: маленькимъ лбомъ, неправильнымъ
оваломъ щекъ, чЬмъ-то безхарактернымъ, что лежало въ очеркЬ рта. Раиса
Павловна любила это лицо и теперь съ особеинымъ удовольств1емъ осматри­
вала дЬвушку съ ногъ до головы: положительно, Луша унаследовала отъ отца
его нервную красоту. Съ материнской улыбкой она осматривала теперь но­
венькое платье Луши. Это была дорогая обновка изъ чесучи, и дЪвушка въ
первый разъ надЪла ее, чтобы итти купаться. Н'Ьтъ, въ этой д'ЬвчонкЬ есть
именно то качество, которое сразу выдЬляетъ женщину изъ тысячи другихъ
безцвЪтныхъ куколъ.
— Луша, я скажу теб'Ь очень интересную новость...—заговорила Раиса
Павловна, обнимая девушку за талпо и увлекая ее за собой.—Кънамъ 1>детъ
Евгешй Константинычъ...
— Лаптевъ?
— Да. Только это пока секротъ. Понимаешь?
— Понимаю, понимаю...
— Съ нимъ, конечно, Ъдетъ ПреГшъ, потомъ толпа молодежи... Превесело проведемъ все лЬто. Самый отличный случай для твоихъ первыхъ
тр1умфовъ!.. Да, мы имъ всЬмъ вскружимъ голову... У насъ одинъ бюстъ чего
стоить, плечи, шея... Да!.. Милочка, женщинЬ такъ мало дано отъ Бога на
этомъ свЬтЬ, что она своимъ малымъ должйа распорядиться съ величайшей
осторожностью. Притомъ женщин!·. ничего но прощаютъ, особенно не прощаютъ старости... ВЪдь такъ... а?..

— 16 —
При посл’Ъднихъ словахъ Раиса Павловна накинулась па Д'Ьвушку съ
такими ласками, отъ которыхъ та принуждена была защищаться.
— Ахъ, какая ты недотрога!..—съ улыбкой проговорила Раиса Павловна.—
Не нужно быть слищкомъ яастЬнчивой. Все хорошо въ меру.’ и застенчивость,
и дерзость, и даже глупость... Ну, сознайся, ты рала, что пргЬдетъ къ намъ
Лаптевъ? Да?.. Ведь въ семнадцать лЬтъ жить хочется, а въ какомъ-нибудь
Ку каре комъ заводЪ что могла ты до сихъ поръ видЬть—ровно ничего! Мнё,
старой 6a6t,‘ и то иногда тошнехонько сделается, хоть сейчасъ же камень на
шею да въ воду.
— А Лаптевъ долго пробулетъ у насъ?
—. Пока ничего не знаю, но съ месяцъ, никакъ пе болте. Какъ разъ
пробудетъ, однимъ словомъ, столько, что гы успЬешь повеселиться до упаду
п. кто знаетъ... Да, да!.. Говорю совершенно серьезно...
• Луша тихо засмеялась гћми же датскими нотками, какъ смЪялся отецъ;
ровные белые зубы и ямочки на шекахъ придавали смеху Луши какую-то
наивную прелесть, хотя Kapie глаза оставались серьезными и въ нихъ све­
тилось что-то жесткое и недоверчивое.
— Вы меня ужъ не за П рейна ли прочите?—проговорила Луша, делая
гримасу.
— НЬтъ.. Прейнъ никогда не женится. Но это ему не м^шаетъ быть
еще красивымъ мужчиной, конечно, красивымъ для своихъ лЬтъ. Когда-то онъ
былъ замечательно хорошъ, но теперь...
— Мне онъ кажется просто отвратительнымъ.
— Да? А между гЬмъ отъ него еще недавно женщины сходили съ ума...
Впрочемъ, ты еще была совсЬмъ крошкой, когда Прейнъ былъ здесь въ по*Ьдн1й
сл
разъ.
— Все-таки я отлично его помню: зубы гнилые и смотритъ такъ... совсЬмъ особенно. Я всегда боялась, когда опъ начиналъ смеяться.
— Дурочка!.. Что же мы зд±сь шатаемся съ тобой, пойдемъ ко мнЪ
кофе пить.
— Я схожу переодеться сначала.
— Вздоръ! Можешь у меня переодеться. Аоанасья уберетъ тебе волосы.
Оне пошли огь пруда по направлешю къ главному здатю господскаго
дома. Солнце было уже высоко и подобрало ночную рбсу съ травы и цвЬтовъ.
Только кой-где, подъ прикрьгпемъ куст<>въ, оставались еще темно-зеленыя
полосы мокрой зелени, точно сейчасъ покрытой лакомъ. Изъ этихъ тЬнистыхъ
уголковъ такъ и обдавало свежестью, которая быстро исчезала подъ наплывомъ сгущавшегося лйтняго зноя. Легкое грозовое облачко, точно вскинутый
кверху ворохъ темныхъ кружевъ, круто поднималось надъ далекими горами,
оставляя за собой длинную тень, скользившую по земле широкимъ шлейфомъ.
Съ веранды дамы прошли прямо въ уборную Раисы Павловны, велико­
лепную голубую комнату съ атласными обоями, штофными драпировками и
ореховой мебелью въ стиле котораго-то Людовика. Мраморный умывалъникъ,
низкая резная кровать съ балдахиномъ надъ изголовъемъ, несколько столиковъ самой вычурной работы, въ углахъ шифоньерки—вообще, обстановка
уборной придавала ей видъ и спальни и будуара. Тысячи безделушекъ валялись
кругомъ безъ всякой цели и порядка, единственно потому только, что ихъ
такъ бросили или забыли: японсшя коробки и лакированные ящички, несколько
китайскихъ фарфоровыхъ вАзъ, 'пустыя бонбоньерки, гЬ спещально дамская
безделушки, которыми Парижъ наводняетъ все магазины, футляры всевоз­
можной величины, формы и назначешя, флаконы съ духами, целый арсепалъ

— 17 —
принадлежностей косметики и т. д. Приготовленное Аоапасьей платье ждало
Раису Павловну на широкомъ атласномъ диванчикЪ; различный принадлеж­
ности дамскаго костюма перемешались въ безпорядочную цветочную купу,
изъ-подъ которой выставлялись рукава платья съ болтавшимися манжетами,
точно подъ этой кучей лежалъ раздавленный человекъ съ безсильно опусти­
вшимися руками. Раиса Павловна любила щеголять въ пестрыхъ костюмахъ,
особенно лётомъ.
— Аоанасья, прибери голову ЛуптЬ,—лениво проговорила Раиса Пав­
ловна, усталымъ движешемъ опускаясь на кушетку.—А я подожду...
Аоанасья, худая и длинная особа, съ костлявыми руками и узкимъ
злымъ лицомъ, молча принялась ва дело. Девушка съ удовольств!емъ поме­
стилась къ дамскому уборному столику, овальное зеркало котораго совсЪмъ
пряталось подъ кружевнымъ иологомъ, схваченнымъ наверху короной изъ
голубыхъ и белыхъ лентъ. Раиса Павловна несколько минуть следила за
работой Аоанасьи и нахмурилась. Верная служанка видимо была недовольна
своей работой и сердито приводила въ порядокъ разсыпавшуюся по плечамё
Луши волну русыхъ волосъ; гребень ходилъ у ней въ рукахъ неровно и
заставилъ девушку несколько разъ сморщиться отъ боли.
— Оставь...—проговорила Раиса Павловна, когда Аоанасья принялась
заплетать тяжелую косу.—Можешь итти.
Аоанасья что-то проворчала себе подъ носъ и вышла изъ комнаты.
— Настоящая змёя!—съ улыбкой проговорила Раиса Павловна, вставая
ст, кушетки.—Я сама устрою тебе все... Сиди смирно и не верти головой.
К aide у тебя славные волосы, Луша!—любовалась она, перебирая въ рукахъ
тяжелыя пряди еще не просохшихъ волосъ.—Настоящей шелкъ... У затылка не
нужно плести косу очень туго, а то будетъ болеть голова. Вотъ такъ будетъ
лучше...
Съ ловкостью камеристки Раиса Павловна сделала проборъ на голове,
заплела косу и, отойдя въ сторону, несколько времени безмолвно любовалась
сидевшей неподвижно Лушей. Когда та хотела встать, она остановила ее:
— Погоди, у меня есть одна штучка, которая къ тебе очень пойдетъ.
Выташивъ изъ шифоньерки какой-то длинный футляръ, Раиса Павловна
торопливо достала изъ него несколько нитокъ красныхъ коралловъ съ золотой
застежкой и надела ихъ на Лушу.
— Вотъ теперь хорошо!—довольнымъ голосомъ заметила она.—Красные
кораллы идутъ ко всякой коже...
Луша покраснела отъ удовольств1я: у нея, кроме бусъ изъ дутаго стекла,
ничего не было, а тутъ были настояние кораллы. Это движете не ускользнуло
отъ зоркаго взгляда Раисы Павловны, и она поспешила имъ воспользоваться.
Па сцену появились браслеты, серьги, броши, колье. Все это примеривалось
лерсдъ зеркаломъ и ценилось по достоинству. Девушке особенно понравилась
брошь изъ восточнаго рубина, густого кровяного цвета; дорогой камень блестелъ, какъ сгустокъ свеже-запекшейся крови.
— Не правда ли, хорошо? — спрашивала. Раиса Павловна и потомъ
вдругъ расхохоталась.
Девушка смутилась и начала торопливо срывать съ себя чуж1я сокро­
вища, но Раиса Павловна удержала ее за руку.
— Знаешь, надъ чемъ я хохочу?—шептала она, вздрагивая отъ смеха.—
Если бы твой папа увиделъ теперь насъ, онъ просто приколотилъ бы и тебя
π меня... В1дъ онъ непавидитъ все, что нравится женщинамъ. Ха-ха... Онъ
хотвлъ сделать изъ тебя мальчика—да? Но природа перехитрила его. Разве
Сочинмпя Д. II. Мамипа-Снбнряка. T. VII.

2

— 18 —
мы виноваты, если эти боздЬлушки дфлають насъ не красивее, а заметнее?
Женщина—пассивное существо; ей, особенно въ извЪстномъ возрасте, поневоле
приходится прибегать къ искусству... Но это къ тебе не относится: ты слишкомъ хороша сама по себе, чтобы портить себя разнымъ дорогимъ хламомъ.
Какая-нибудь лента, несколько живыхъ цвЬтовъ—вотъ все, что для тебя теперь
необходима Такъ?.. Только не слЪдуетъ забывать, что всякая красота, осо­
бенно типичная, редкая красота, держится rie долго, и ее приходится поддер­
живать. Воть объ этомъ всякой жепщинЪ слЪдуетъ подумать заблаговременно.
Женщина всегда останется женщиной, что бы тамъ ни говорили... Будь ты
умна, какъ все семь греческихъ мудрецовъ, по ни одинъ мужчина не посмотритъ на. тебя, какъ па женщину, если ты не будешь красива. Заметь, что
даже самой красивой девушке не всегда будеть семнадцать лЪтъ... Время—
нашъ самый страшный врагъ, и мы всегда должны это помнить, ma petite.
Этотъ раэговоръ былъ прерванъ появлешемъ Аеанасьи съ кофе. За ней
вошелъ въ комнату высоюй господинъ въ круглыхъ очкахъ. Онъ осмотрелся
въ номнагЬ и нерешительно проговорилъ:
— Раиса Павловна, вы слышали новость?
— Какую?
— Евгешй Константиновичъ Ъдетъ къ намъ...
— Неужели?
— Да, да... Всъ говорить объ этомъ. Получено какое-то письмо. Я
нарочно зашелъ къ тебе узнать, что это такое?..
— Можешь успокоиться: Лаптевъ действительно Вдеть сюда. Я сегодня
получила письмо объ этомъ.
— Здравствуйте, Платонъ Васильичь...—заговорила Луша.
— Ахъ, да... Виноватъ, я совсЬмъ не замЪтилъ тебя,—разсЬяпно про­
говорилъ Платонъ Васильичъ.—Я что-то хуже и хуже вижу съ каждымъ
днемъ... А ты выросла. Да... СовсЪмъ ужъ взрослая барышня, невеста. А что
папа? Я его что-то давно не вижу у насъ?
— Виталий Кузьмичъ сердится па тебя,—ответила Раиса Иавловна.
Платонъ Васильичъ постоялъ несколько минуть на своемъ месте, разсЪяннымъ движешемъ погладилъ свою лысину и вопросительно повернулъ
сильно выгнутыя стекла своихъ очковъ въ сторону жены. На его широкомъ,
добродушномъ лице съ окладистой седой бородой промелькнула неопреде­
ленная улыбка. Эта улыбка разсердила Раису Павловну.
„Этотъ идютъ невыносимъ“,—со щемящей злобой подумала она, нервно
бросая въ уголъ какой-то подвернувшейся подъ руку несчастный футляръ. Ее
теперь бесила и серая летняя пара мужа, и его блестЬвппя очки, и нерВшитехьныя движешя, н эта широкая лысина, придававшая ему видъ новорожденнаго.
— Ну?—сердито бросила опа свой обычный вопросъ.
— Я—ничего.» Я сейчасъ иду въ заводъ,—заговорилъ Платонъ Ва, сильичъ, ретируясь къ двери.
— Ну, и отправляйся въ свой заводъ, а мы здЬсь будемъ одеваться.
Кофе я пришлю къ тебе въ кабинетъ.
Когда Платонъ Васильичъ удалился, Раиса Павловна тяжело вздохнула,
точно съ ея жирныхъ плечъ скатилось тяжелое бремя. Луша не заметила
хорошенько этой семейной сцены и сидела попрежнему передъ зеркаломъ,
вокругъ котораго въ самомъ художественномъ безпорядке валялись броши,
браслеты, кольца, серьги и колье. Живой огонь брильянтовъ, цветныя искры
рубиновъ и сапфировъ, радужный, жирный блескъ жемчуга, молочная теплота

— 19 —
большого опала—все это притягивало теперь ея взглядъ съ магической силой,
и она продолжала смотреть па разбросанный сокровища, какъ очарованная.
Воображение рисовало ей, что эти брильянты искрятся у ней на шеЬ и разливаютъ по всему тКну приятную теплоту, а на груди влажнымъ огнемъ горитъ
восточный рубннъ. Въ карихъ глазахъ Луши вспыхнулъ жадный огонекъ,
заставившей Раису Павловну улыбнуться. Кажется, еще одно мгновенёе, и
Луша, какъ сорока, инстинктивно схватила бы первую блестевшую безде­
лушку. Д'Ьвушка очнулась только тогда, когда Раиса Павловна поцеловала ее
въ зарумянившуюся щечку.
— А?., что?..—бормотала она, точно просыпаясь отъ своего забытья.
— Ничего... Я залюбовалась тобой. Хочешь, я подарю тебе эту корал­
ловую нитку?
Действительность отрезвила Лушу. Инстинктивнымъ движенёемъ она со­
рвала съ шеи чужёе кораллы и торопливо бросила ихъ на зеркало. Молодое
лицо было залито краской стыда и досады: она не имела ничего, но мило­
стыни не принимала еще ни отъ кого. Да и чтб могла значить какая-нибудь
коралловая нитка? Это душевное движете понравилось Раисе Павловне, и
она съ забившимся сердцемъ подумала:
„НЪтъ, положительно, эта девчонка пойдетъ далеко... Настоящей тпгренокъ’.“
IV.

Извйспе о пр1£зд£ Лаптева молшей облегЬдо не только Кукарсшй, но
п все остальные заводы.
Интересно было проследить, какъ распространилось это извЬспе по
всему заводскому округу. Родюнъ Антонычъ не сказалъ никому о содержант
своего разговора съ Раисой Павловной, но въ заводоуправледш видели,
какъ его долгушка не въ урочный часъ прокатилась къ господскому дому.
Это—разъ. Когда служащее навели необходимый справки, оказалось, что за
Родеономъ Антонычемъ разсылка изъ господскаго дома б’Ьгала цЪлыхъ три
раза. Вотъ вамъ—два. А это ужъ что-нибудь значило! После такихъ экстрениыхъ советовъ Раисы Павловны со своимъ секретаремъ всегда следовали
кашя-нибудь важный событёя. Когда служапце вкривь и вкось обсуждали все
случившееся, въ заводскую библиотеку, которая помещалась въ адаши заводоуправлешя, прибЬжалъ Прозоровъ и торопливо сообщилъ, что на заводы едетъ
Лаптевъ. Онъ самъ пе слыхалъ объ этомъ, но дошелъ до такого заключенья
путемъ чисто - логическихъ выкладокъ и, какъ мы видимъ, не ошибся. Въ
библютеке въ это время сидЬли молодой заводсшй докторъ Кормилицынъ и
старикъ Майзель, второй заводсшй управитель.
— Что же тутъ особеннаго: едетъ такъ едетъ! — жидкимъ тенорикомъ
заметилъ докторъ, поправляя свою нечесаную гриву.
— А па-азвольте узнать, Виталей Кузьмичъ, отъ кого вы это узнали?—
спрашивалъ Майзель, отчеканивая каждое слово.
— Все будешь знать—скоро состаришься,—уклончиво ответилъ Прозо­
ровъ, ероша свои седые кудри.—Сказалъ, что едетъ, и будетъ съ васъ.
Майзель презрительно сжалъ свои губы и подозрительно чмокнулъ угломъ
рта. Его гладко остриженная голова, съ закрученными седыми усами, и воен­
ная выправка выдавали стараго военнаго, который постоянно выпячивалъ
грудь и молодцовато встряхивалъ плечами. Красный короткий затылокъ и точно
обрубленное лпцо, съ тупымъ и пахальнымъ взглядомъ, выдавали въ Майзеле
кровнаго „русскаго немца", которыми кишмя кишптъ наше любезное отече2*

— 20 —
ство. Въ манере Маизеля держать себя съ другими, особенно въ резкой
чеканке словъ, такъ и р'Ьзалъ глазъ старый фронтовикъ, который привыкъ
къ слепому подчинению живой человеческой массы, какъ самъ умЪлъ сгибаться
въ кольцо передъ сильными MÍpa сего. Къ этому остается добавить только то,
что Майзель никакъ не могъ забыть тЬхъ жирныхъ генеральскихъ эполетъ,
который уже готовы были повиснуть на его широкихъ плечахъ, но по одной
маленькой случайности не только не повисли, но заставили Майзеля выйти
въ отставку и поступить на частную службу. Рядомъ съ Майзелемъ, вылощеннымъ и вычищеннымъ, какъ на смотръ, докторъ Кормилипынъ представлялъ своей длинной, нескладной и тощей фигурой жалкую противоположность.
Въ немъ какъ-το все было не къ месту, точно платье съ чужого плеча: тошйя
ноги съ широчайшими ступнями, длинныя руки съ узкой, безсильной костью,
впалая чахоточная грудь, расшатанная походка, зеленовато-серое лицо съ
длиннымъ носомъ и узкими карими глазами, наконецъ вялыя движения, гдЬ
все выходило угломъ. Прозоровъ бойко и насмешливо посмотрелъ на своихъ
слушателей и проговорилъ, обращаясь къ Майзелю:
— Итакъ, драгоценнЬйш1й Николай Карлычъ, дни наши сочтены, и воз­
дастся коемуждо по деломъ его...
— Что вы хотите этимъ сказать?
— Ха-ха... Ничего, ничего! Я пошутилъ...
— И очень глупо!..
— Нетъ, кроме шутокъ: съ Лаптевымъ Ьдетъ гепералъ Блиновъ, и памъ
всЬмь достанется на орехи.
Последняя фраза целикомъ долетела до ушей входившаго въ библиотеку
бухгалтера изъ Заозериаго завода. Сгорбленный, лысый старичокъ тускло
посмотрелъ на беседовавшихъ, неловко поклонился имъ и забился въ самый
дальшй уголь, где изъ-за раскрытой газеты торчало его любопытное старче­
ское ухо, ловившее интересный беглый разговоръ.
Этого было достаточно, чтобы чрезъ полчаса всЬ заводские служащее
узнали интересную новость. Майзель торопливо уехалъ домой, чтобы изъ первыхъ рукъ сообщить все слышанное своей Амалш Карловне, у которой—
скажемъ въ скобкахъ—онъ несъ очень тяжелую фронтовую службу. Темъ, кто
не былъ въ этоть день на службе, интересное изв±спе обязательно развезъ
докторъ Кормилицынъ, причемъ своими безсвязными ответами любопытную
половину человеческаго рода привелъ въ полное отчаяя1е. Черезъ два часа
новинка уже катилась по дороге въ Заозерный заводь и по пути была пере­
дана ехавшему навстречу кассиру изъ Куржака и мельковскому заводскому
надзирателю. Словомъ, полученное утромъ Раисой Павловной извест1е начало
циркулировать по всЬмъ заводамъ съ изумительной быстротой, иоднимая на
вгёхъ ступенъкахъ заводской iepapxin страшнейппй нереполохъ. Какъ это
часто случается, последнимъ узналъ эту интересную новость главный упра­
вляющей Кукарскихъ заводовъ, Платонъ Васильичъ Горемыкинъ. Онъ съ механикомъ дожидался отливки катальныхъ валовъ, когда старикъ-дозорный, снявъ
шапку, почтительно осведомился, не будетъ ли какихъ особенныхъ приказашй
по случаю прёезда Лаптева.
— Что-нибудь да не такъ,—усомнился Горемыкинъ.
— Нетъ, они едутъ-съ... — настаивалъ дозорный. — Вся фабрика въ
голосъ говорить.
— Вы разве ничего не слыхали, Платонъ Васильичъ?—съ удивлешемъ
спрашивалъ мех а ни къ.

— нетъ.

— 21 —
— Странно... Bei решительно говорить о пргЬздЪ Евгешя Константи­
новича на заводы.
- Гм... Нужно будетъ спросить у Раисы Павловны,—рЬшилъ Гореыыкинъ.—Она знаетъ, вероятно.
Главный виновникъ поднявшагося переполоха, Прозоровъ, былъ очень
доволенъ той ролью, которая ему выпала въ этомъ Д'ЬлЪ. Пущеннымъ на­
удачу слухомъ онъ удовлетворялъ свое собственное озлобленное чувство противъ человеческой глупости: пусть-де ихъ побеснуются п поломають свои
пустыя головы. Съ другой стороны, этому философу доставляло громадное наслаждеше наблюдать базарь житейской суеты въ его самыхъ живыхъ движешяхъ, когда наверхъ всплывали самые горяч!е интересы и злобы. Подавлен­
ная тревога Майзеля, детское равнодушие доктора, суета мелкой служитель­
ской сошки—все это доставляло богатый запасъ пищи для озлобленная
ума Прозорова и служило матер1аломъ для его ядовитыхъ сарказмовъ. Побродивъ по заводоуправлешю, гдЬ въ четырехъ отдёлешяхъ работало до сотни
служащихъ, Прозоровъ отправился къ председателю земской управы, Тетюеву, который, по случаю летнихъ вакащй, жиль въ Кукарскомъ заводЪ,
гдЪ у него былъ свой домъ.
— Слышали новость, Авдей Ннкитичъ?—крикливо спрашивалъ Прозо­
ровъ еще изъ передней небольшого вертляваго господина въ спнихъ очкахъ,
который ждалъ его въ дверяхъ гостиной.
— Да, слышалъ... Только это насъ не касается, Виталий Кузьмичъ,—
отвЬчалъ председатель, протягивая свою короткую руку.—Для земства это со­
вершенно безразлично.
— Ой-ли?
— Конечно, безразлично... Хотя бы три дня шелъ дождь Лаптевыми,
скажу словами Лютера, до земства это не касается... Земство должно держать
высоко знамя своей независимости, оно стойтъ выше всего этого.
Прозоровъ засмеялся.
— Вы чему смЪетесь?
— Да такъ... Скажу вамъ па ушко, что всю эту штуку я придумалъ—
и только! Ха-ха!.. Пусть ихъ поворочаютъ мозгами...
— Въ такомъ случае, я могу васъ уверить, что Лаптевъ действительно
едетъ сюда. Я это знаю изъ самыхъ наидостовернейшихъ источниковъ...
— Вотъ тЬ и разъ! Значить, иногда можно соврать истинную правду.
— Вы, конечно, знаете, какую борьбу ведетъ земство съ заводоуправлешемъ вотъ ужо который годъ,—торопливо заговорилъ Тетюевъ.—ПргЬздъ
Лаптева въ этомъ случае пмеетъ для насъ только то значеше, что мы окон­
чательно выяснимъ наши взаимныя отношешя. Чтобы нанести противнику
окончательное поражеше, прежде всего необходимо понять его планы. Мы
такъ и сделаемъ. Я поклялся сломить заводоуправление въ его нынешнемъ
составе и добьюсь своей цели.
— Война алой и белой розы?
— Да, около того. Я поклялся провести свою идею до конца, и не буду
я, если когда-нибудь изменю этой идеё.
— Врагъ силенъ, Авдей Никитичъ...
— Чтобы я когда-нибудь перешелъ на сторону Лаптева?.. НЬть, Вита­
лий Кузьмичъ, наплюйте мне въ лицо, если заметите хоть тЪнь чего-нибудь
нодобнаго.
Плотная, приземистая фигура Тетюева, казалось, дышала той энерпей,
которая слышалась въ его словахъ, Его широкое лицо съ крупными чертами

__ 22 __ _
и окладистой русой бородкой носило на себе интелжгептныи характсръ, такъ
же, какъ и простой домащшй костюмъ, приспособленный для кабинетной ра­
бота. Вообще, Тетюевъ представлялъ собой интересный типъ земскаго дея­
теля, втого homo novus захолустной провинщальной жизни. Отецъ и дЬдъ
Тетюева служили управителями въ Кукарскомъ заводе и прославились въ
темный времена крепостного права особенной жестокостью относительно рабочихъ; подъ ихъ железной рукой стонали и гнулись въ барашй рогъ не
одни работе, а весь штатъ заводскихъ служащихъ, набранныхъ изъ техъ же
кргбпостныхъ. Авдей Никитичъ только чуть помнилъ вто славное время про­
цветания своей фамилш, а самому ему уже пришлось пробивать дорогу собственнымъ лбомъ и не по заводской части. Полученное имъ университетское
образовало, вмЬстЬ съ наследствомъ после отца, дало ему полную возмож­
ность не только фигурировать съ приличнымъ шикомъ въ качестве председа­
теля ельникоской земской управы, но еще загибать углы такой крупной силе,
какъ Кукарское заводоуправление. Въ послЬднемъ случае одною изъ побудительныхъ причинъ, поддававшей АвдЪю Никитичу неизсякаемый приливъ
энергии, служило самое простое обстоятельство: онъ не могь никакъ прима­
заться къ заводамъ, куда его неудержимо тянуло въ силу семейныхъ традиц!й, и теперь, въ качестве земскаго деятеля, солилъ заводоуправленью въ его
нвстоящемъ составе.
— А я вотъ „Лоэнгрина“ здесь штудирую...—объяснялъ Тетюевъ, уса­
живая гостя на диванъ.—Чертовски-трудная эта вагнеровская музыка.
— Ага!
— Знаете, таюя оригинальный музыкальный фразы попадаются, что
бьешься-бьешься надъ ними...
— Ага!.. Ага, ворона!
—- Да вотъ я вамъ лучше сыграю, сами увидите!
Тетюевъ подбежалъ къ щегольскому роялю и бойко заигралъ какую-то
сцену изъ второго акта „Лоэнгрина“. Поместившись на диване, Прозоровъ
старался вслушаться въ шумные аккорды музыки будущаго; музыкальная тема
была слишномъ растянута и расплывалась въ неясныхъ деталяхъ. Старикъ
предпочиталъ музыку пропГедшаго, где все было ясно и просто: хоры такъ
хоры, мелодая такъ мелодия, а то извольте>ка выдержать всю пьесу до конца.
Игралъ Тетюевъ порядочно и страстно любилъ музыку, которой отдавалъ все
свое свободное время. Въ немъ была артистическая жилка, которая теперь
сближала этихъ антиподовъ. Въ сущности, Прозоровъ не понималъ Тетюева:
и умный онъ быль человекъ, этотъ Авдей Никитичъ, и образовало прилич­
ное полумиль, и хороппя слова ум!лъ говорить, и благородной энергией по­
стоянно задыхался, а все-таки, если его разобрать, такъ чортъ его внаетъ,
чтб это былъ за человфкъ... Собственно, Прозорова отталкивала та мужицкая
закваска, какая порой сказывалась въ Тетюевё: неискренность, хитрость, не­
уловимое себе на уме, которое вырабатывалось подъ давлетемъ крепостного
режима целымъ рядомъ поколЬшй. Прозорову хотЬлось вЬрить въ Тетюева,
но эту веру постоянно подмывала какая-то холодная и фальшивая нотка.
Обстановка большого предсЬдательскаго дома отличалась пестрой смесью
старой крепостцой роскоши съ требованиями новаго времени. Почерневнпя
креола изъ краснаго дерева съ тонкими ножками и выгнутыми спинками про­
стояли въ втомъ доме цЬлыхъ полвека и теперь старчески-неприязненно смотр'МИ на новую вёнскую мебель, па пестрые бархатные ковры и на щеголь­
ской рояль. Старикъ Тетюевъ былъ крЬпюй человекъ в не допустилъ бы къ
себе въ домъ ничего легковФснаго: каждая вещь должна была отслужить ми-

— 23 —
ппмумъ сто л'Ьтъ, чтобы добиться отставки. Но старика Тетюева не стало, и
въ его домъ, влгЬстЬ съ новыми легковесными людьми, ворвался цгЬлый потокъ разной дребедени. Звуки вагнеровской оперы дополняли картину, напол­
няя стЬны, выстроенныя кр'Ьпостпымъ трудомъ, мелодиями музыки будущаго.
Прозоровъ слушалъ „Лоэнгрина“ и незаметно позабылся, погрузившись в*Ь
воспоминашя своего тревожнаго прошлаго, где вставало столько дорогихъ
сердцу лицъ и событий.
— Ну-съ, какъ вы находите?—спрашивалъ хозяинъ, поднимаясь изъ-за
рояля.
— А... Что?

Тетюевъ пенного обидФлся. Невнимание къ его игре задЬло его за жи­
вое, какъ артиста.
1
— Вотъ что,—прибавилъ опт».—Соловья музыкой будущаго не кормять...
Такъ? Адмиральский часъ на дворе, и пора закусить.
Оть закуски Прозоровъ не отказался, темь более, что Тетюевъ любилъ
самъ хорошо закусить и выпить, съ теми спещально-барскими пр1емами, каKie усвоиваются на офищальныхъ обЪдахъ и парадныхъ завтракахъ. За бу­
тылкой рейнвейна, Прозоровъ разболтался, и Тетюевъ много и долго говорилъ
о процветании ельниковскаго земства, о народномъ образованы, а особенно о
томъ, что Кукарскте заводы въ стройномъ земскомъ концерте являются страшнымъ диссопансомъ, который необходимо перевести въ гармонически комбипац1и. Развивая свою мысль, онъ доказывалъ, какъ дважды-два—четыре, что
заводы должны быть обложены вчетверо больше, чемъ теперь, что должны
быть обезпечены на счетъ заводовладельца все искалеченные на заводской
работе, изработавппеся и сироты, что онъ притянетъ заводовладельца по по­
воду профессюиальнаго образоватя и т. д. Прозоровъ, слушая все это внима­
тельно, пилъ и не лозражалъ, улыбаясь блаженной улыбкой довольнаго пья­
ницы. Въ заключеше Тетюевъ не безъ ловкости принялся разспрашивать Про­
зорова о генерале Блинове, причемъ Прозоровъ не заставилъ просить себя
лишшй разъ и охотно повторилъ то же самое, чтб утромъ- ужъ разсказывадъ
Раисе Павловне.
— Такъ, такъ...—мягкимъ груднымъ баритономъ поддакивалъ Тетюевъ,
разсматривая охмелевшаго Прозорова черезъ очки.—А я, знаете, несколько
иначе думалъ объ этомъ генерале Блинове...
— Да что вамъ дался этотъ генералъ Блиновъ?—закончилъ Прозорове
уже пьянымъ языкомъ.—Блиновъ... хе-хе!., это велишй человекъ на малыя
дела... Да!.. Это... Да ну, чортъ съ нимъ совсемъ! А все-таки какое стран­
ное совпадете обстоятельства и женщина въ голубыхъ одеждахъ приходила
утру глубоку... Да!.. Чор-ртъ побери... Знаетъ кошка, чье мясо съЬла. А мне
плевать.
Много красавицъ въ аулахъ у насъ,
Звезды с1яюгь во мраке ихъ глазъ,—

декламировалъ старикъ, склоняясь на подушку дивана.
— Отдохните здесь, Виталш Кузьмичъ.
— И то добре... „Звезды сгяють во мраке ихъ глазъ“... Недуряр ска­
зано... Чисто-восточная форма сравнения, а въ этомъ анаеемскомъ „С1яютъ“—
настоящая музыка! Хе-хе!.. Когда-то и у царицы Раисы С1яли звёзды, а те­
перь фюить...
И погибнетъ священная Троя
И градъ копьеносца Hpiaua священный,..

.

— 24 —
V.
Отдыхать у Тетюева Прозоровъ однако не остался, а побрелъ домой
„подъ свою смоковницу“, какъ· онъ объяснилъ своимъ заплетавшимся языкомъ.
-г- Блинова 1детъ... Велишй человЪкъ Ъдегь!.. Ха-ха...—думалъ вслухъ
Прозоровъ, нетвердой походкой приближаясь къ своему жилищу.—СвЬтнло
пауки, финансистъ... Х-ха!.. Лукрещя?
— Опять нализался?..—сердито встретила отца Луша, помогая ему до­
браться до своего кабинета.
— М-мы завтракали, Лукрещя... АвдЬй Никитичъ хороппй челаэкъ...
Онъ... онъ задастъ перцеазра съ горошкомъ царицЪ ГапсЪ. Х-ха... A ΔΙηίίзель дуракъ... солдафонъ!
Пошатываясь на мЪстЪ, Прозоровъ изобразилъ дочери надутую фигуру
русскаго нЪмца. Въ слйдуюпцй моментъ онъ представилъ вытянутую и суту­
ловатую „натуру“ доктора и засмеялся своимъ дЬтскимъ смЪхомъ.
— А что, Лукрещя, Яшка Кормилицынъ все еще ухаживаетъ за тобой?
Ахъ, б1совъ сынъ! Ну, да ничего, Д'Ьло житейское, а онъ парень хорошей—
какъ разъ подъ дамское сЬдло годится. А все-таки врать горами качаетъ:
Мой сояЬтъ: до о-обрученья
Две-ерь не отворя-ай!
Две-ерь не от-воо-ря-аай...

хрипло проп’Ьлъ Прозоровъ apiro Мефистофеля.
.— Ты слышалъ, папа, что сюда 'Ьдетъ Лаптевъ?—перебила Луша пья­
ную болтовню старика.
— Слышалъ... Его тащить сюда на буксир!» генералъ Блиновъ... Ца­
рица Ганса нарочно прибегала ко мпЪ утромъ выведать кое-что о Блинов!..
Ужъ я ей вралъ-вралъ... Потомъ Тетгоевъ тоже стороной выпытывалъ, и тому
враль сторицей. Вотъ, Лукрещя, поучайся житейской философии когда-то
Блиновъ... Ну, да что объ этомъ говорить: плевать!.. Наше время другое было:
идеалисты были, эстетики... На хорошихъ словахъ помешались... Вамъ это
даже слушать скучно, а мы обливались кровью надъ разными красивыми бла­
гоглупостями. Посвящали себя служешго истинЬ, добру и красот!», а вмЬсто
того вышло—распивочно и на выносъ... Ха-а!.. Лукрещя:
На щечкахъ, какъ жаркое лЪто,
Румянецъ, пылая, горить~.
А сердце морозомъ оцЬто,
И зимшй тамъ холодъ стоить.

— Будетъ, папа, ложись и выспись сначала. Твои стихи давно и всГ.мъ
падоЗнш...
— НЬтъ, постой, это Гейне стихи. Шалишь... Ты слушай...

•

Btpb, милая! Время настанетъ,
Время придетъ,
И солнце въ сердечко заглянеть,
И щечки морозомъ зальеть!..

— Гейне... О! это была такая шельма, Лукрещя... это... это... ну, вт»
ваше архиреальное время никто пе напишетъ такихъ стиховъ!—болталъ старикъ, обращаясь въ пространство.

— 25 —
Девушка прошла въ свою комнату, которая выходила въ садъ, сЪла къ
окну и заплакала. Болтовня пьянаго отца переполнила чашу. Разговоры Раисы
Павловны привели Лушу въ самое возбужденное состоянье, и она ушла изъ
господскаго дома въ какомъ-то тумане, унося въ дупгЬ жгучую жажду иной
жизни, о какой могла только мечтать. Действительность слишкомъ мало отве­
чала этимъ· мечтамъ; напротивъ, она шла въ разрЬзъ съ тЬми идеальными
иостройками, какхя сложились въ головЬ сеынадцатилетпей девушки.. Жажда
богатства, наслаждений, веселья—вотъ что теперь сладко кружило голову
Луши, а тутъ полугнилой флигель, нищенская обстановка, позорная бедность
въ каждомъ углу, полусумасшедшей пьяшща-отецъ и какой-то идютъ-поклоннпкъ, въ лице доктора Кормилицына. Тутъ было отъ чего заплакать... Луша
теперь ненавидела даже воздухъ, которымъ дышала: онъ, казалось ей, тоже
былъ насыщенъ той бедностью, какая обошла флигелекъ Прозорова со всехъ
сторонъ, пряталась въ каждой складке более чЬмъ скромныхъ платьевъ Луши,
вместе съ пылью покрывала полинялые цветы ея летней соломенной шляпы,
выглядывала въ отверстья проносившихся прюнелевыхъ ботипокъ и сквозила
въ каждую щель, въ каждое отверстие.
Стоило ли жить такъ, какъ она жила?—думала девушка. Это какое-то
прозябанье, хуже—медленное разложение, какъ гшетъ где-нибудь въ сыромъ
углу плесень. И въ то же время Раиса Павловна наслаждается всеми бла­
гами жизни, царствуетъ въ полпомъ смысле этого слова. Кораллы, которые
Раиса Павловна утромъ предлагала ЛупгЬ, еще разъ подняли въ ней всю
желчь; молодая гордость заколотила у нея въ душе. Разве она нищая, чтобы
принимать подарки отъ Раисы Павловны? Разве ей нужны эти безделушки?
Нетъ, она задыхалась подъ наплывомъ не такихъ желашй: ужъ если роскошь—
такъ настоящая роскошь, а не эти лохмотья роскоши, которые хуже ея бед­
ноты. Въ ЛупгЬ теперь съ страшной силой заговорилъ тотъ разлагающьй элементъ, который шагъ за шагомъ незаметно привила къ ней Раиса Павловна.
„А тутъ еще Яшка Кормилицынъ... — со злостью думала девушка, на­
чиная торопливо ходить по комнате изъ угла въ уголъ.—Вотъ это было бы
*,
мило
madame Кормилицына, Гликерья Витальевна Кормилицына... Прелестно!
Мужъ, который не умеетъ ни встать ни сесть... Нужно быть идьоткой, чтобы
слушать этого долговолосаго дурня...“
Подойдя къ зеркалу, Луша невольно разсмеялась своей патетической
реплике. На нее изъ зеркала съ сдвинутыми бровями гневно смотрело такое
красивое свежее лицо, отъ педавнихъ слезъ сделавшееся еще краше, какъ
трава после весенняго дождя. Луша улыбнулась себе въ зеркало и капризно
топнула ногой въ дырявой ботинке: такая редкая типичная красота требо­
вала слишкомъ изящной и дорогой оправы.
Чтобы понять странныя мысли Луши, мы должны обратиться къ самому
Прозорову.
Это былъ замечательный человекъ въ томъ отношенья, что принадлежалъ къ совершенно особенному типу, который, вероятно, встречается только
на Руси: Прозорова заело красное словцо... Съ блестящими способностями,
со счастливой наружностью въ молодые годы, съ университетскимъ образовашемъ, онъ кончилъ тЬмъ, что доживалъ свои дни въ страшной глуши, на
копеечномъ жалованьи. Изъ богатой, но разорившейся помещичьей семьи
по происхожденью, Прозоровъ унаследовалъ привычки и замашки4 широкой
русской натуры. Еще ребенкомъ онъ поражалъ учителей своимъ светлымъ,
бойкимъ умомъ; въ университете около него группировался целый кружоь^
молодежи; первые житейскье дебюты обещали ему блестящую будущность.

— 26 —
„Прозоровъ -далеко пойдетъ“—было общимъ шгЬшемъ учителей и товарищей.
Внимашо женщинъ сопровождало каждый шагъ молодого счастливца, который
былъ такъ уменъ, находчивъ, остеръ и съ такимъ рЪдкимъ талаптомъ читать
лучшйхъ поэтовъ. Прозоровъ готовился къ университетской каеедрЪ, где ему
пророчили судьбу второго Грановскаго. Только одинъ старичокъ-профессоръ,
къ которому молодой магистрантъ иногда обращался за разными советами по
поводу своей магистерской диссертацш, въ минуту откровенности прямо высказалъ Прозорову: „Эхъ, ВиталШ Кузьмичъ, Витал1й Кузьмичъ... Xopoiniň
вы челов’Ькъ, и мнЪ васъ жаль!“—„Чтб такъ?“—„Да такъ... Ничего изъ васъ
не выйдетъ, Виталтй Кузьмичъ“. Этотъ профессоръ принадлежалъ къ университетскимъ яамухрыжкамъ, которые всю жизнь тянутъ самую неблагодарную
лямку: работаютъ за десятерыхъ, не пользуются благами жизни и кончаютъ
тЬмь, что оставляютъ поел! себя нисколько томовъ изсл’Ьдоватпя о какомъиибудь греческомъ придыхаши и голодную семью. Товарищи-профессора от­
носится къ такимъ замухрыжкамъ съ сдержаннымъ чувствомъ ученаго презрФшя, студенты свысока—и вдругъ именно такой замухрыжка дфлаетъ Витал1Ю Прозорову, будущему Грановскому, такое обидное предсказайе. Въ пер­
вый моментъ вся кровь бросилась въ голову Прозорову, но онъ сдержалъ
себя и съ принужденной улыбкой спросилъ: „На какомъ же основанш вы за­
живо меня хороните, N. N.?“—„Да какъ вамъ сказать... Однимъ словомъ, вы
принадлежите къ людямъ, про которыхъ говорятъ, что въ нихъ бочка меду
да ложка дегтя“.
Вся дальнейшая карьера Прозорова служила точно оправдашемъ этого
глупаго пророчества. Началось съ того, что Прозоровъ для перваго раза
„разошелся“ съ университетскимъ начальствомъ изъ-за самаго ничтожнаго
повода: онъ за-глаза сострилъ падь профессоромъ, подъ руководствомъ котораго работалъ. Профессоръ сыолчалъ, по вступились товарищи и провалили
Магистерскую диссертащю будущаго Грановскаго по всЪмъ правиламъ искус­
ства. Отъ такой неожиданности Прозоровъ сначала опешилъ, а потомъ рЬшился нтти напроломъ, т.-е. взять магистра съ собою, по рецепту Тамерлана,
который учился своимъ военнымъ успЬхамъ у „мрав^я“, сорокъ разъвтаскивавшаго зерно въ гору и сорокъ разъ свалившагося съ нимъ, во все-таки
^тащившаго его въ сорокъ первый. Но, какъ на грЪхъ, въ это время ему
подвернулась одна девушка изъ хорошаго семейства, которая отнеслась съ
болыпимъ сочувствхемъ къ его ученому горю. Въ отношешяхъ съ женщинами
Прозоровъ держалъ себя очень свободно, а тутъ его точно врагъ попуталъ:
въ одно прекрасное утро онъ женился на сочувствовавшей ему девушке,
точно для того только, чтобы черезъ нисколько дней сделать очень непр1ятное
открытие, именно, что онъ сд’Ьлалъ величайшую и безповоротную глупость...
Онъ даже не любилъ своей жены, какъ припомнилъ после, а просто женился
на ней отъ неожиданная огорчешя.
Къ счастхю Прозорова, жена ему попалась умная и съ твердымъ характеромъ. Она очень много поддерживала мужа, но все-таки не могла его до­
тянуть до профессорской каоедры. Какъ все безхарактерные люди, Прозоровъ
во вс'Ьхъ своихъ неудачахъ сталь обвинять жену, которая мешала ему ра­
ботать и постепенно низвела его съ его ученой высоты до собственпаго средняго уровня. Въ течете десяти Л’Ьтъ Прозорову привелось переменить больше
десятка сАужебныхъ месть. Сначала онъ обыкновенно легко освоивался со
своимъ новымъ полржешемъ и новыми товарищами, а потомъ неожиданно
возникало какое-нибудь препятств1е, и Прозоровъ, въ счастливомъ случае,
когда его не выгоняли Со службы, самъ убирался по-добру по-здорову. Такимъ

- 27 —
образомъ Прозоровъ ушгЬлъ послужить учителемъ въ трехъ мужскихъ гимна:йяхъ и въ двухъ жснскихъ, потомъ былъ чиповникомъ министерства финанеовъ, изъ министерства финансовъ попалъ въ одинъ изъ женскихъ институтовъ и т. д. И вездЬ Прозоровъ былъ прежде всего самъ виноватъ,. т.-&
непременно что-нибудь сболтнетъ лишнее, посмеется падъ нач&льствомъ,
устроить каверзу. Въ конце концовъ онъ рЪшилъ, что служить на коронной
службе не стоить, и, не долго думая, перешелъ на частную. Туть ужъ ему
пришлось совсемъ плохо, тЬмъ болЬе, что никакой подходящей ирофеесш
онъ не могъ себе подыскать и бестолково толкался между крупными промы­
шленниками. Въ это тяжелое время онъ получилъ свою дурную привычку
утешаться въ холостой компании, где сначала пили шампанское, а потомъ
спускались до сивухи.
Жена Прозорова скоро разглядела своего мужа и мирилась со своей мудре­
ной долей только ради детей. Мужа она уважала, какъ пассивно -честнаго
человёка, но въ его умЬ разочаровалась окончательно. Такъ они жили годъ
за годомъ со скрытымъ недовольствомъ другъ противъ друга, связанные при­
вычкой и детьми. Вероятно, они такъ дотянули бы до естественной развязки,
какая необходимо настунаетъ для всякаго, но, къ несчасию ихъ обоихъ, вы­
палъ новый случай, который перевернусь все вверхъ дномъ.
Въ одинъ изъ самыхъ тяжелыхъ моментовъ своего мудренаго существ*
татя, когда Прозоровъ целыхъ полгода оставался безъ всякихъ средствъ ичуть не сморилъ семью голодонъ, ему предложили урокъ въ очень фешеиебельномъ арйстократическомъ семействе, именно предложили преподавать рус­
скую словесность скучавшей малокровной барышне, типичной представитель­
нице вырождавшейся аристократической семьи. Здесь Прозоровъ развернулся
и, по обыкновешю, показалъ товаръ лицомъ: его приличныя манеры, остроты,
находчивость и декламащя открыли ему место своего человека и почти друга
дома. Аристократическая обстановка богатаго барскаго дома совсемъ опья­
нила увлекающуюся натуру Прозорова, тЬмъ болёе, что для сравнения съ ней
вставало собственное полунищенское существование. Сделавшись почти свовмъ
человекомъ въ доме, где онъ былъ совсемъ на особыхъ правахъ, Прозоровъ
позабылъ, что онъ семейный человекъ, и не въ шутку увлекся одной барыш­
ней, которая жила у его патроновъ воспитанницей. Это и была Раиса Пав­
ловна, или, какъ ее тамъ называли, Раечка. Стихи и самая непринужденная
французская болтовня настолько сблизили молодыхъ людей, что белокурая
Раечка первая открыла чувства, кашя питала къ Прозорову, и не останови­
лась передъ ихъ реальнымъ осущсствлешемъ даже тогда, когда узнала, что
Прозоровъ не свободный человекъ. Умная, пылкая, съ пикантнымъ οττί&комъ гривуазности, она, очертя голову, отдалась Прозорову и быстро забрала
его въ свои бархатный руки. Эти интимныя отношешя, конечно, открылись;
Раечку кое-какъ пристроили за инженера Горемыкина, а Прозорову пришлось
вернуться къ своимъ пенатамъ
Какъ это нередко случается, жена Прозорова узнала последняя о разыг­
равшемся романе. Эта женщина слишкомъ много перенесла въ жизни,:
чтобы простить мужу ничемъ не заслуженное оскорблеше, и разошлась съ нвмъ.
Прозоровъ и здесь сыгралъ самую жалкую, безхарактерную ролы валялся въ
погахъ, плакалъ, рвалъ на себе волосы, вымаливая прощеше, и, вероятно,
добился бы обиднаго для всякаго другого мужчины снисхождешя, если бы Рамса
Павловна забыла его. Но эта женщина хорошо помнила свою первую лю­
бовь и не выпускала Прозорова изъ вида. Явившись къ Прозоровой, она сама
объяснила ей все и устроила окончательный разрывъ между супругами. Раз-

— 28 —
ставшись съ мужемъ, жена Прозорова нисколько лЬтъ перебивалась въ сто­
лице уроками и кончила свою незадавшуюся жизнь скоротечной чахоткой.
Прозоровъ страшно горевалъ о жене, рвалъ на себЬ волосы и неистовствовалъ, клялся для успокоетя ея памяти исправиться, но не могъ никакъ осво­
бодиться отъ вл1яшя Раисы Павловны, которая не выпускала егоизъ своихъ
рукъ. Это были самыя странный отношения, кашя только можно себе пред­
ставить: Раиса Павловна ненавидела Прозорова и всюду тащила его за собой,
ваставляя опускаться все ниже и ниже. Неудачный декламаторъ очутился въ
Положеши самаго тяжелаго рабства, которое онъ не въ силахъ быль разо­
рвать и которое онъ всюду таскалъ за собой, какъ каторжникъ таскаетъ при­
кованное къ ноге ядро. Когда Горемыкины поехали на Уралъ, Прозорову было
приказано ехать туда же, где для него специально было создано место инспек­
тора заводскихъ школъ. Раиса Павловна не умЪла прощать и заживо похоро­
нила свою первую любовь въ гниломъ флигельке кукарскаго господскаго дома.
У Прозорова после жены осталась маленькая дочь, Луша, которая
BMtcrb съ отцомъ переживала всё невзгоды его цыганскаго существования.
Это быль воспршмчивый, впечатлительный ребенокъ, къ своему несчастью
унаследовавшей отъ отца его счастливую наружность и известную дозу того
дегтя, какимъ былъ испорченъ отцовскш медъ. Прозоровъ, несмотря на все
свои недостатки, отлично понималъ сложный характеръ подраставшей девочки
и решился переломить природу воспиташемъ. Свою педагогическую деятель­
ность онъ началъ съ того, что переодФлъ девочку мальчикомъ, точно въ жепскомъ костюме таились все напасти и злобы, какими была отравлена жизнь
Прозорова. ЗатЬмь, съ четырехъ летъ онъ принялся проделывать ^на Луше
вс! входивппя въ моду педагогическая новинки: читать Луша училась по зву­
ковому методу, играла по Фребелю, развивала свои умственный и нравствен­
ный силы по Песталоцци и т. д. Недостатокъ прозоровскаго воспиташя за­
ключался въ томъ, что онъ не могъ выдержать характера въ своихъ заняпяхъ: то надсаживался и лЬзъ изъ кожи, то забывалъ о дочери на целый
м±сяцъ. Девочка, пока была маленькой, мирилась со своимъ мужскимъ костюмомъ, но съ Фребелемъ и Песталоцци повела самую упорную, партизанскую
войну, какую умЬютъ вести только дети. А когда опа подросла, Прозоровъ,
къ своему ужасу, убедился въ той печальной истине, что его Лукрещя увле­
калась бантиками и ленточками гораздо больше техъ дЁвочекъ, которыя всегда
кодили въ женскихъ платьяхъ.
Интересно проследить взаимныя отношешя между Лушей и Раисой Пав­
ловной. Въ первый моментъ, когда Раиса Павловна увидала маленькую де­
вочку-сиротку, она почувствовала къ ней почти органическую ненависть. Ре­
бенокъ искалъ матери и съ детской наивностью несколько разъ ласкался къ
единственной женщине, которая напоминала ему мать. Но Раиса Павловна
грубо и почти цинически отталкивала отъ себя эти доверчиво тянувппяся κι.
ней детсшя руки; она ненавидела эту девочку, которая для нея являлась
всегда живымъ укоромъ. Луша, какъ мнопя друпя заброшенный дети, росла
и развивалась наперекоръ всякимъ невзгодамъ своего детскаго существовашя
и къ десяти годамъ совсемъ выровнялась, превратившись въ красиваго и
цветущаго ребенка. Самая красота подраставшей Луши бесила Раису Пав­
ловну, и она съ удовольствхемъ по целымъ часамъ дразнила и мучила без­
защитную девочку, которая слишкомъ рано для своего возраста привыкла
скрывать всЪ свои душевный движения.
— Какая ты, Лукерка, упрямая,—удивлялась иногда Раиса Павловна.—
Настоящая дикарка!

— 29 —
Девочка отмалчивалась въ счастливомъ случай или убйгала отъ своей
мучительницы со слезами на глазахъ. Именно эти слезы и нужны были Райей
Павловнй: онй точно успокоивали въ ней того бйса, который мучилъ ее.
Каждая ленточка, каждый бантикъ, каждое грязное пятно, не говоря уже о
чужскомъ костюме Луши,—все это доставляло Раисе Павловнй обильный матер1алъ для самыхъ тонкихъ насмйшекъ и сарказмовъ. Прозоровъ часто бывалъ свидйтелемъ этой травли и относился къ ней со своей обычной пассив­
ностью.
Лушй было двенадцать лйта, когда въ ея жизни произошелъ крупный
переворота: раньше она бежала отъ преелйдованш Раисы Павловны, теперь
должна была бежать отъ ея ласкъ. Это случилось какъ-то вдругъ. Разъ лйтомъ, когда Раиса Павловна дйлала свой обычный предобеденный моцюнъ
по саду, она случайно забрела въ самый глухой конецъ сада, куда редко
заходила. На повороте одной аллеи она услышала чей-то шопотъ и сдержан­
ный смйхъ. Это, конечно, ее заинтересовало, а въ елйдуюпрй момента Раиса
Павловна уже подкрадывалась къ тому таинственному зеленому уголку, гдй
ожидала вспугнуть влюбленную парочку. Действительно, разговаривали два
голоса: одинъ детешй, другой — женсюй. Раздвинувъ осторожно поелйдшй
куста смородины, Раиса Павловна увидйла такую картину: въ самомъ углу
сада, у каменной небеленой стены, прямо на земле сидйлаЛуша въ своемъ
запачканномъ ситцевомъ платьицй и стоптанныхъ башмакахъ; передъ ней,
па разложенныхъ въ рядъ кирпичахъ, сидело несколько скверныхъ куколь.
Дйвочка разговаривала за вейхъ разомъ, подавала реплики и впересыпку
вставляла свои собственным замйчашя. Она ухитрилась даже сохранять интонацпо вейхъ дййствующихъ лицъ. На сценй фигурировало четверо: папа,
мама, Раиса Павловна п сама Луша.
— Я не люблю папу, потому что онъ боится Раисы Павловны,—говорила
кукла-Луша.—Когда я вырасту большая, я откушу вамъ носъ, Раиса Пав­
ловна! У меня будута хороппя платья, много-много лента и такой же браслета,
какъ у Раисы Павловны. Какая опа злая... папа эовета ее старой крымзой...
Ххп-ххи-и!.. Ну, старая крымза, сиди смирно, пока я тебе не откусила носъ.
И коса у тебя фальшивая, и зубы фальшивые, и глаза подведены. Ахъ! кань
л тебя не люблю! А когда вырасту большая, пойду къ маме... Мама вйдь
добрая, не такая, какъ папа. Мамочка, я npitjy къ тебе въ гости... Ты обра­
дуешься мне... да?.. Не будешь смеяться надо мной, какъ Раиса Павловна?
Славная ты, моя голубушка... Мы тогда прогонимъ Раису Павловну и будемъ
жить вмйстй. Я выйду замужъ за офицера съ черными усами.
Вся эта детская беззаботная болтовня, какъ въ фокусе, сосредоточива­
лась въ одномъ магическомъ слове: мама... Ота него уже лучами расходи­
лись во вей стороны дйтсюя грёзы, воспоминашя, радости и огорчешя. Въ
этомъ лепетй звучало столько любви, чистой и безкорыстной, какая можетъ
жить только въ чистомъ дйтскомъ сердцй, еще не омраченномъ ни однимъ
дурпымъ желашемъ болыпихъ людей. Такъ блестита алмазной яркой искрой
капля ночной росы гдй-нибудь въ густой траий пока не сольется съ другими
такими же каплями и не попадета въ ближайшей мутный ручеекъ...
Раиса Павловна не помнила, сколько прошло времени, пока она слушала
маленькую глупую девочку. Отъ этого дйтскаго лепета у пей точно что обо­
рвалось и растаяло въ груди. Домой она вернулась блйдная и взволнованная,
съ красными глазами. Целую ночь затймъ ей снился тога зеленый уголокъ,
въ которомъ притаился цйлый дйтскш М1ръ со своей великой любовью. .Злая...
вйдьма...“—стояли у ней въ ушахъ роковыа слова, и во снй она чувствовала,

— 30 —
какъ все лицо у ней горело огнемъ и въ глазахъ накипали слезы. Опа хо­
тела обнять эту маленькую дЬвочку, но та ловко скрывалась и убЬгала. Этотъ
сонъ повторился, и Раиса Павловна не могла избавиться отъ него наяву.
Что-то такое новое, хорошее, еще неиспытанное проснулось у ней въ груди,
не въ душе, а именно въ груди, гдЬ теперь вставала съ страшной силой
жгучая потребность не того, что зовутъ любовью, а болЪе сильное и могучее
чувство... Оно подавляло ее своей необъятностью, все остальное казалось такимъ жалкимъ п ничтожнымъ. Подъ наплывомъ этихъ ощущешй Раиса Пав­
ловна сделала первый шагъ къ сближешю съ Лушей и сразу получила мол­
чаливый, но глухой отпоръ. Луша съ свЪтлымъ инстинктомъ детства отстаи­
вала неприкосновенность своего крошечнаго мтрка, можетъ-быть, слишкомъ
рано выкроившагося изъ пестрой смеси самыхъ разнообраэныхъ впечатлЬшй.
Эта маленькая дЬвочка какимъ-то чутьемъ разгадала истинныя отношения
своего отца къ Раисе Павловне и почувствовала въ ней неопреодолимое отвращеше, хотя въ то же время, по странному психологическому процессу, въ
присутствии этой женщины каждый разъ испытывала какое-то болезненное
влечете къ пей.
Если бы маленькая девочка съ перваго раза сдалась на ласки Раисы
Павловны, тогда, по всей вероятности, это увлечете такъ же скоро прошло
бы, какъ оно родилось. Но упорство Луши и ея недоверчивость только сильнее
разжигали Раису Павловну: она, передъ которой ползали и заискивали сотни
лвдей, она безснльна передъ какой-нибудь девчонкой... Самолюбивая до край­
ности, она готова была возненавидеть свою фаворитку, если бы это было въ
ея волЬ: Раиса Павловна, не обманывая себя, со страхомъ видЬла, какъ опа
въ ЛупгЬ жаждетъ долюбить то, что потеряла когда-то въ ея отце, какъ переживаетъ съ пей свою вторую весну. Это чувство являлось результатом!,
очень сложной душевной комбинацш, составныя нити которой проходили черезъ
целую жизнь.
Вотъ молодость Раисы Павловны, молодость въ чужомъ богатомъ дојгБ,
где она. испытала всЬ прелести существовашя изъ милости. А между тЬмъ
она была молода, хороша собой, умна, энергична. Случай съ Прозоровымъ
выкинулъ ее прямо на улицу, если бы не подвернулся Горемыкинъ, за котораго
она вышла замужъ. Мужа она никогда не любила, а смотрела на него только
какъ на мужа, т.-е. какъ на печальную необходимость, безъ которой, къ со­
жалению, обойтись было нельзя. Платонъ Васильичъ былъ честный и хорошей
человЗшъ, но онъ слишкомъ былъ занять своей спещальностью, которой посвящалъ почти все свое свободное время. По всей вероятности, ему, какъ
многимъ другимъ труженикамъ, никогда не привелось бы играть никакой вы­
дающейся роли. Такихъ „чернодЬловъ“ много во всякихъ спепдальностяхъ.
Но Раиса Павловна не могла помириться съ такой скромной долей и соб­
ственными силами потащила мужа въ гору. Это была трудная работа, сопро­
вождавшаяся неудачами и разочаровашями на каждомъ шагу. Стараясь при
помощи разныхъ протекщй и спещальпо-женскихъ интригъ составить карьеру
мужу, Раиса Павловна случайно познакомилась съ Прейномъ, который сразу
увлекся белокурой красавицей, обладавшей тЬмъ счастливымъ „колоритным!,
темпераментомъ“, какой такъ ценится всеми пресыщенными людьми. О любви
тутъ, конечно, не могло быть речи, но Раиса Павловна была молода, полна
силъ и переживала опасный душевный моментъ, когда настоящее было не­
известно, а будущее темно. Чтд происходило и произошло ли что-нибудь
серьезное между ними—сказать трудно, но это знакомство совпало какъ разъ
съ эмансипацией, и Горемыкинъ получилъ мЬсто главнаго управляющая) Ку-

— 31 —
карскихн заводовъ. Много прошло времени съ тЪхъ поръ. Раиса Павловна
успЪла утратить одно за другимъ всЬ свои женсшя достоинства, оставшись
при одномъ колоритномъ темперамент^ и безпокойномъ, озлобленному» ywi,
который вЪчно чего-то искалъ и не паходилъ удовлетворения. Полнота окон­
чательно погубила и то последнее, что сохраняется красивыми женщинами
отъ счастливой молодой поры. Но Прейнъ, несмотря на самыя очевидный
доказательства этихъ геологическихъ переворотовн, продолжали сохранять
лрежнхя дружескхя отношешя къ РаисЬ ПавловнЬ, хотя успЪлъ за этотъ
длинный перюдъ времени подарить своими симпатиями десятки другихъ красивыхъ женщинъ.
— ВсЬ эти мужчины, вс'Ь до одного, подлецы!—таковъ былъ общьй зна­
менатель, къ которому пришла Раиса Павловна.
Въ ЛупгЬ, такимъ образомъ, для Раисы Павловны сосредоточивались и
подавленная жажда неудовлетворенпаго чувства, и чисто - матерински отжь
1пен1я, какихъ она совсЬмъ не испытала, потому что не имЬла дЬтей. Когда
прямая атака не удалась, Раиса Павловна пошла къ своей цЬди обходными
движешемъ: она принялась исподволь воспитывать эту девочку, платившую
ей самой черной неблагодарностью за всЬ хлопоты. Капля за каплем она
прививала дЬвочкЬ свой мизантропический взглядъ на жизнь и людей, стараясь
этимъ путемъ застраховать ее отъ всякихъ опасностей; въ каждомъ дЬл& она
старалась показать прежде всего его черную сторону, а въ людяхъ—ихъ не­
достатки и пороки. Такая политика, конечно, принесла самые быстрые плоды:
Луша безсознательно копировала во всемъ свою воспитательницу и удивляла
отца своими резкими выходками и недЬвичьей проницательностью. Только въ
одномъ ученица и воспитательница расходились Д1аметрально: это было не­
преодолимое тяготЬше Луши къ богатству. Но и этотъ недостатокъ въ глазахъ
Раисы Павловны вполнЬ выкупался тЬмъ, что дЬвушка была далека отъ со­
рочьей жадности обыкновенныхъ людишекъ. Ее трудно было купить тЬми бле­
стящими безделушками, за которыя продаются женщины. Сама Раиса Пав­
ловна любила не богатство, а власть.

VI.

Все время, пока Родюнъ Антонычъ возвращался въ своей зеленой телЬжкЬ изъ господскаго дома домой, онъ вздыхалъ, дЬлалъ кислыя гримасы и
морщился. Онъ былъ такъ удрученъ волновавшими его мыслями, что даже но
замЬчалъ попадавшихся навстречу знакомыхъ служащихъ и снимавшихъ
шляпы рабочихъ. Въ такомъ прескверномъ настроены Родюнъ Антонычъ ми­
ловали главную заводскую площадь, на которую выходило своимъ фасадомъ
„Главное Кукарское Заводоуправлеше“, спустился подъ гору, гдЬ весело бур­
лила бойкая рЬка Кукарка, и затЬмъ, обогнувъ красную кирпичную стЬну
заводскихъ фабрикъ, повернулъ къ пруду въ широкую зеленую улицу.
„Ужи Прохоръ Созонычъ недаромъ помл нуль про меня въ письмЪ къ
РаисЬ ПавловнЬ,—съ горечью думалъ Родюнъ Антонычъ, когда телЪжка мягко
подкатилась къ большому двухъэтажному каменному дому, упиравшемуся тЬлистымъ садомъ прямо въ прудъ.—Охъ, не даромъ... „Она настроена, въ осо­
бенности противъ Сахарова“,—повторили про себя Родюнъ Антонычъ слова
письма.—Вотъ не было печали, а тутъ, па, расхлебывай... И чего ей пона­
добилось отъ меня? Ох-хо-хо!.. Да и какая тамъ особа... Шлюха какая-нибудь
примазалась къ этому генералу Блинову и теперь всЬмъ и вертитъ. Ох-хо-хо!..
Горе душамъ нашими...“
Старичокъ - дворники торопливо распахнули передь зеленой телЬжкой

— 32 —
крЬпгая ворота, и она мирно подкатилась къ раскрашенному деревянному
подъезду, откуда, какъ угорелый, выскочилъ великолепный белый сетеръ съ
желтыми подпалинами. Собака съ ралостнымъ визгомъ металась около хозяина
и успела выбить у него изо рта сигару, пока онъ грузно вы.тЬзалъ изъ своей
тележки.
— Охъ, не до тебя, Зарезъ... отстань! — стоналъ Родюнъ Антонычъ,
хозяйскимъ всевидящимъ окомъ оглядывая усыпанный жаттымъ песочкомъ и
чисто подметенный широшй дворъ, конюшни, где торчала лошадиная голова,
и рядъ хозяйственныхъ пристроекъ.
— Архипушка, ты бы замесилъ жеребеночку мешанинки,—проговорилъ
онъ, обращаясь къ дворнику.—Да тележку-то смазать надо, а то заднее левое
колесо все поскрипываетъ... Охъ, ничего вы не смотрите, погляжу я, все скажи
да все укажи!.. Курочкамъ-то, курочкамъ-то задали ди корму даве, какъ я
у^халъ?
— Обыкновенно, Родюнъ Антонычъ, все какъ следуетъ, — какимъ-то
убитымъ голосомъ ответилъ Архипушка, жмурясь и моргая.—Курочки любятъ
овесъ-отъ...
— Любятъ, любятъ... И ты вотъ тоже любишь его, Архипушка. Любишь
ведь? Половину курочкамъ, а половину себе... Охъ, за всеми за вами глазъ
да глазъ нуженъ!
Архипушка только переминался на одномъ ыЪстЬ и почесывалъ въ за­
тылке, пока Родюнъ Антонычъ не прикрикнулъ па него:
— Ну, чего ты статуемъ-то торчишь передо мною? Вопъ и кучеръ,
глядя на тебя, тоже вытаращилъ глаза. Откладывайте лошадку да къ столбу
и привяжите. Пусть выстоится!
После этого нравоучешя Родюнъ Антонычъ поднялся къ себе наверхъ,
въ кабинетъ, бережно снялъ камлотовую крылатку, повесилъ ее въ уголъ на
гвоздикъ и посмотрелъ кругомъ взглядомъ человека, который что-то потерялъ
н даже не можетъ припомнить хорошенько, что именно. „Ахъ, да... едетъ
Лаптевъ на заводы“,—мелькнуло въ голове Родюна Антоновича, когда онъ
принялся раскуривать потухшую сигару. Эта мысль завертелась опять въ его
голове, какъ жестяное колесо въ вентиляторе. Собственно Лаптева Родюнъ
Антонычъ нисколько не боялся и даже былъ радъ его видеть, а вотъ эта
особа, которая едетъ съ генераломъ Блиновымъ... О, чтобы пусто было всемъ
этимъ бабамъ!.. Родюнъ Антонычъ съ тоской посмотрелъ на расписной потолокъ своего кабинета, на расписанным трафаретомъ стены, на шелковыя
бконныя драпировки, на картину заводскаго пруда и облепившихъ его домиковъ, которая точно была нарочно вставлена въ раму окна, и у него еще
тяжелее засосало подъ ложечкой. На стЬне, у которой стояла удобная ку­
шетка, было развешано несколько хорошихъ охотничьихъ ружей: пара бельпйскихъ двустволокъ, шведсюй штуцеръ, тульская дробовка и даже „аме­
риканка“, т.-е. американсюй штуцеръ Пибоди и Мартини. Этотъ арсеналъ
былъ красиво гарнированъ различной охотничьей сбруей—ягдташами, патронпицами, пороховницами, кожаными мЬшками съ дробью, сумками и сумочками,
вообще всякой охотничьей дрянью, назначешо которой известно только записнымъ охотникамъ.
„А я еше обещалъ на нед'ЬлЪ ехать съ Ильей СергЬичемъ за дупе­
лями,—думалъ Родюнъ Антонычъ, взглянувъ на свои ружья: — вотъ тебе и
дупеля... Охъ-хо-хо!..“
По обстановке кабинета трудно было определить профессдо его хозяина.
О его секретарской деятельности говорилъ только стеклянный шкапъ, плотно

- 33 —
иабитый какими-то канцелярскими делами, да несколько томиковъ разныхъ
законовъ, сложенныхъ на письменномъ столе въ пирамиду. Стеклянная ста­
ринная чернильница съ гусиными перьями—Родюнъ Антонычъ не признавалъ
стальныхъ—говорила о той патр1архальности, когда добрые люди всякой пи­
саной бумаги, если только она не относилась къ чему-нибудь божественному,
боялись, какъ огня, и боялись не безъ основашя, потому что изъ такихъ
чернильницъ много вылилось всякихъ золъ и напастей. Чернильница Родиона
Антоныча тоже могла бы много-много разсказать о своей деятельности. Сна­
чала она стояла въ заводской конторе, куда попалъ Родюнъ Антонычъ κρΐпостнымъ писцомъ на три съ полтиной жалованья; потомъ Родюнъ Антонычъ
присвоилъ ее себе и перенесъ на край завода, въ бедную каморку, сырую и
вонючую. Дальше эта чернильница впдела целый рядъ метаморфозъ, пока не
попала окончательно въ расписной кабинета, гдё все дышало настоящимъ
тугимъ довольствомъ, какъ ум-Ьюта жить только крЬпше русские люди. Въ
крепостное время изъ этой чернильницы выходило много головомоекъ упра­
вителя мъ и служащимъ, но тогда опа не имЬла самостоятельнаго значешя, а
только служила орудомъ неистовавшаго старика Тетюева. Настоящее дёло
для нея наступило съ эпохой освобожден] я, когда на месте Тетюева водво­
рилась Раиса Павловпа, и Родюнъ Антонычъ обязанъ былъ представит^
массу докладныхъ записокъ, отдельныхъ μπτιιϊΓι, проектовъ, соображений и
птановъ.
Вота изъ этой же чернильницы велись подкопы подъ Тетюева-сына,
когда онъ, въ пику кукарскому заводоуправителю, завяль постъ председателя
земской управы, чтобы донимать заводы разными новыми статьями зеыскнхъ
палоговъ. Да, эта чернильница много испортила крови Авдею Никитичу, а
теперь Авдей Никитичъ всемъ животы подвелъ: выписалъ какого-то генерала
Блинова да еще и съ „особой“... .
„И ведь прямо, бесил этакая, на меня указалъ,—раздумывалъ Родюнъ
Антонычъ.—А то откуда этой шлюхе знать о какомъ-то Сахарове... Конечно,
ото Авдей Никитпчъ всю механику подвелъ. Его работа...“
„И ведь какъ все вдругъ случилось: трахъ—и всему конецъ. Ужъ,
кажется, Раиса ли Павловна не крепко сидпта на своемъ местЬ, и вота
нашлась же и на нее гроза“.
Сахаровъ крепко задумался. Целую жизнь онъ прожплъ въ качестве
матенькаго человека за чужой спиной и вдругъ почувствовалъ, какъ стена,
на которую онъ опирался столько лЪтъ, начппаетъ пошатываться и, того
гляди, рухпета да еще и его задавить. А чемъ онъ виновата? Онъ маленьшй человекъ и целую жпзнь только и зналъ, что творилъ волю пославшего.
Конечно, крепко солилъ Тетюеву и не разъ ему подставлялъ ножку, но ведь
зто онъ делалъ не для собственней) удовольств1я, а потому, что такъ хотела
Раиса Павловна. Вёдь Тетюевъ...
— Зарежетъ васъ съ Раисой Павловной этота Тетюевъ!—шепталъ ка1юй-то предательски! голосъ.
Какъ для всЬхъ слишкомъ практическихъ людей, для Сахарова его на­
стоящее неопределенное положеше было хуже всего: ужъ лучше бы знать,
что все пропало, чемъ эта проклятая неизвестность. Ну, Тетюевъ, такъ Те­
тюевъ... Чемъ онъ хуже Раисы Павловны? Нужно же и ему пожить, не векъ
мыкаться председателемъ управы. И Тетюевъ не пропадетъ и Раиса Пав­
ловпа тоже, а вотъ онъ, Родюнъ Антонычъ, чемъ виновата, что имъ стало
гЬспо жить на беломъ свете! Припоминая свои подходы подъ Тетюева, Ро­
дюнъ Антонычъ теперь отъ чистаго сердца скорбЬлъ о томъ, что не прппялъ
Сочппешя Д. H. Мамина-Сибиряка. T. VII.
3

— 84 —
заблаговременно во вниманю переийнчивости человЪческаго счастья... И какъ
было не подуМаты вчера Раиса Павловна, сегодня Раиса Павловна, все это
хорошо!—вдругь послезавтра·—АвдЬ
*
Никятичъ Тетюевъ.
„Охъ не ладно! — яасгонаЛъ иро себя Родаонъ Антонычъ.— Сморить
ошь, если крылья отралутъ. Въ батюшку, видно, пошелъ, хотя и не съ этого
конца. А кто бы коп подумать! И Раиса Павловка тоже говорила: „Те­
тюевъ—болтунъ, Тетюевъ—недоносокъ...“ Охъ, Раиса Павловна, Раиса Пав­
*
ловна!
Цйлый день Родиона Антоныча быль испорчены вездЪ и все было не­
ладно, все не такъ, какъ раньше. Кофе быль пережаренъ, сливки пригорали;
ва обйдомъ говядину подали пересушенную, даже сигара и та сегодня какъ-то
немного воняла, хотя Родаонъ Антонычъ постоянно курилъ сигары по шести
рублей сотня.
— Да чтд ты на всйхъ сегодня кидаешься, точно угорйлъ!—заметила
накокецъ Родаону Антонычу жена, когда ;онъ своему любимцу Зарйзу даль
здороваго пинка.
— Я-то не угорйлъ.м гм...—опомнился Родаонъ Антонычъ, начиная гла­
дить напрасно обиженную собаку.—Вотъ какъ бы мы всЬ не угорЬли, матушка.
Тетюевъ-το^.
— Чтб Тетюевъ?
— Ахъ, отстань. Не твоего бабьяго ума дЪло...
Мысль о Тетюев'Ь и геиералй Блинов^ просто давила Родаона Антоныча,
и онъ напрасно бйгалъ отъ нея по своему расписанному дому. Вездй было
хорошо, уютно, светло, но отъ этого Родаону Антонычу дЬлалось еще тяжелее,
точно пред
*
нимъ живьемъ вставала та темнота, изъ которой возникло на­
стоящее велшюлЬше и довольство. Да и было отъ чего вастонать: мйсто подъ
домъ Родаону Антонычу подарилъ одинъ подрядчикъ, которому онъ устроилъ
деловое сьидан!е съ Раисой Павловной. Давно приглядывался къ этому ме­
стечку Родаонъ Антонычъ,—ахъ, хорошее было кЬстечхо: съ садомъ у самаго
пруда! — а туть самъ Богъ и нанесъ подрядчика; камень и кнрпичъ поста­
вить при случай другой подрядчикъ, когда пристроивали флигель къ господ скопу дежу. 0 подрядчикъ не въ накладй остался, да и Родаонъ Антонычъ
даромъ получить матер>алъ; желйзо на крышу, скобки да гвоздики были припа­
сены еще заранйе, когда Родаонъ Антонычъ быль еще только магазинеромъ,—
изъ остатковъ я разной заводской „ветхости“; лйсъ на службы я всякое
прочее обзаведен!е привезли сами лйсообъйздчикп тоже ни за грошъ, потому
что Родаонъ Антонычъ, несмотря на свою офищальную слЬпоту, постоянно
йзднлъ съ Майзелемъ за дупелями. Домъ клали изъ даровыхъ кирпичей, шту­
катурили, крыли крышей, красили, украшали—все это дЬлалось при случай,
разными нужнъпи людьми, которые сами поелй приходили благодарить Ро­
даона Антоныча и величали его въ глаза и ва глаза благодйтелемъ. А развй
кого Родаонъ Антонычъ прнтйснилъ, обидйлъ? Все сами дйлали... Еще Родюнъ
Антонычъ не успЬлъ подумать, а нужный человйкъ ужъ говорить: „Родаонъ
Антонычъ, вамъ бы крышку-το малахитцемъ покрасить... Оно бы въ лучшемъ
кцдй, иотому какъ тамъ течь и всякое прочее!
*
Глядишь, крыша и выкраикша даренъ, да еще нужный же человйкъ и благодарить, что ему позво­
лили испытать такое удовольствю. Все дЬлалось какъ-то само собой — каждый
гвоздь самъ собой лйзъ въ стйну, песочекъ, глинка, известочка и прочая
строительная благодать тоже сама собой тащилась съ разныхъ сторонъ къ
дому—и вдругъ все это начнетъ расползаться въ разныя стороны—тоже
само собой. Родюнъ Антонычъ живо видЬлъ пеЬ каверзы и продЬлки, при

— 35 —
которыхъ созидалъ свое настоящее; онъ считалъ пхъ давно похороненными
и забытыми, и вдругъ какая-нибудь пройдоха примется раскапывать всю
подноготную! При одной мысли о такой возможности Родюна Антоныча прошнбалъ холодный потъ, хотя въ дупгЬ онъ считалъ себя безсребренникомъ,
что выводилось, впрочемъ, сравнительно: друпе-то развЬ такъ рвали, да Схо­
дило съ рукъ! Хотя бывали примеры и другого рода. Не далеко ходить,
взять хоть того же старика Тетюева: ужъ у него-то быль не домъ—чаша
полная, а что осталось?—такъ, пустяки разные: стЪны да мебелишка сборная.
Разве Авдей Никитичъ поправить... Охъ, этотъ АвдЬй Никитичъ! Изъ каждой
щели теперь смотрЬлъ на Родюна Антоныча етотъ страшный призракъ, за­
ставляя его вздрагивать.
— Чтд же я, ограбилъ кого? укралъ?—спрашивалъ онъ самаго себя и
нигде не находилъ обвиняющихъ ответовъ.— Бели бы украсть — разве я
сталь бы руки марать о таые пустяки?.. Ужъ украсть, такъ украсть, а то...
Ахъ, ты, Господи, Господи!.. Пото?1ъ да кровью все наживалъ, а теперь вотъ
подъ грозу попалъ.
Что ни д'Ьлалъ Родюнъ Антонычъ, онъ никакъ не могъ успокоиться.
Даже въ курятникЬ, куда онъ зашелъ по прнвычкЬ, все было не по-старому:
все эти кохинхинки, куропаточныя, „галанки“, бойдовыя сегодня точно сго­
ворились вывести его изъ терцЪшя. Драка, безпорядокъ, отчаянное кудахтанье.
Въ этомъ нтнчьемъ гам$ Родюну Антонычу все слышались роковые звуки:
„Тетюевъ — Тетюевъ — Тетюевъ — Тетюевъ... Блинрвъ — Блииовъ — Бли­
нов»— Блиновъ...“ Точно въ самое ухо забрался какрЙ-то безголовый дьячокъ
и долбить поминанье за поминаньем», какъ въ родительскую субботу. Велико­
лепный брахнапутровый пЪтухъ, гордость п сладость Родюна Антоныча, выглядЬяъ сегодня совсЪмъ плохо и только глупо моргалъ глазами, точно его
оглушили.
„Ужъ не окормилъ ли его кто-нибудь солью?
*
1 — подумалъ Родюнъ
Антонычъ, но сейчасъ же спохватился и, махнувъ рукой, фатально проговорплъ:
— Все къ одному пошло...
Даже ночью, когда Родюнъ Антонычъ лежалъ на одной постели со своей’
женой, онъ едва забылся тревожнымъ тяжелымъ сномъ, какъ сейчасъ же
увидалъ самый глуп£йш1й сонь, какой только можетъ присниться человеку.
Именно видитъ Родюнъ Антонычъ, что онъ не Родюнъ Антонычъ, а просто...
дупель. Какъ есть настояний дупель: носъ вытянулся, ноги голенастыя, все
тЬло обросло перышками пестренькими. Видитъ Родюнъ Антонычъ, что хо­
дить онъ по болоту и копаетъ носомъ вязкую тепловатую тину, в такъ ему
хорошо: въ воздухе парить, надъ нимъ густая осока колышется, всякая
болотная мошка гудитъ-гудить... И вдругъ его собственный Зарезъ шасть въ
это самое болото и давай нюхать. Да ведь какъ взялся-το, разбойник»! Кар
**
тину съ него пиши! Вотъ ближе, ближе... На следъ напалъ, вотъ ужъ слышно,
какъ онъ обнюхиваетъ кочки и бултыхаетъ лапами по воде. Дупель принять
sa кочку и даже закрылъ глаза отъ страху... Ближе, ближе-. Собака остано­
вилась надъ нимъ и сделала молодецкую стойку! Родюнъ Антонычъ хочет»
взлететь, но никакъ не можетъ подняться, открывает» со страху глаза и
вскрикивает»: вместо Зареза надъ нимъ стоить та особа, о которой ннсалъ
Загнеткинъ, а въ сторонке покатывается со смеху Тетюевъ.
Родюнъ Антонычъ несколько разъ просыпался въ холодномъ поту, судо­
рожно крестилъ свое толстое заплывшее лицо, оха.ть н долго ворочался съ
боку па бокъ.

— 36

vu.
Округъ Кукарскихъ заводовъ занималъ собой террпторю въ пятьсотъ
тысячъ десятинъ, что равнялось ц'Ьлому германскому княжеству или даже
маленькому европейскому королевству. На этомъ громадномъ пространстве
было разбросано семь заводовъ: Лотовой, Истокъ, Заозерный, Мельковскш,
Баламутсюй, Куржакъ и Кукарскш. Центръ заводской тяжести распределялся
по заводамъ, конечно, не одинаково. Главнымъ заводомъ, въ административпомъ отношеши, считался КукарскШ, разъ, потому, что это былъ самый старый
п самый большой заводъ, во-вторыхъ, потому, что онъ занимать центральное
положение относительно другпхъ заводовъ. За нимъ, вторымъ по важности,
следовать Баламутсшй заводь. Онъ заиималъ лесной, богатый топливомъ
районъ и поэтому съ каждымъ годомъ все шире и шире развивалъ свои операцш. Остальные заводы служили дополнешями этихъ двухъ, переделывая
черное железо съ Баламутскаго завода въ сортовое. Заозерный существовала
только благодаря богатому запасу воды, которая служила неистощимой дви­
гающей силой, а Куржакъ выросъ около богатаго желЬзнаго рудника.
Кукарсгай заводъ являлся, такимъ образомъ, во главе всехъ другихъ
заводовъ, ихъ душой и административнымъ сердцемъ, отъ котораго радиусами
разбегались по другимъ заводамъ все предписашя, ордеры, рапорты и рапор­
тички. Служить на Кукарскомъ заводе, на виду у начальства, считалось за­
видной честью, о которой мелкая служительская сошка съ другихъ заводовъ
иногда напрасно мечтала целую жизнь. Насколько громадное значете имелъ
Кукарсюй заводъ, достаточно сказать только то, что во всехъ заводахъ,
вместе съ селами, деревнями и „ половинками “, считалось до пятидесяти ты­
сячъ рабочаго населешя. Въ крёпостное время изъ Кукарскаго завода осо­
бенно много налетало напастей по окрестностямъ: главный управляющей
тогда пользовался неограниченной властью и гпулъ въ барашй роте десятки
тысячъ безответныхъ людей. Кукарскаго завода боялись и сами приказчика
мелкихъ заводовъ, потому что это былъ крепостной, подневольный народъ.
.Случалось нередко такъ, что приказчики попадали „въ гору“, т.-е. въ
медный рудникъ, что тогда считалось равносильнымъ каторге. Какой-нибудь
Тетюевъ пользовался княжескими почестями, а насколько сильна была эта
выдержка на всехъ уральскихъ заводахъ, доказываете одно то, что и теперь
при встрече съ каждымъ, одетымъ „по-городски“, старики-рабочёе почти­
тельно ломаюте шапки. Только людямъ „оборотистымъ“, какимъ былъ, напримеръ, Родюнъ Антонычъ, Кукарсюй заводъ былъ настоящей обетованной
землей, гдё можно было добиться всего.
Сынъ какого-то лесообъездчика, Родюнъ Аптопычъ первоначальное свое
быпе полумиль въ Кукарской заводской конторе въ качестве крепостного
писца, которому выдавалось жалованья три съ полтиной на асспгнацш въ
мёсяцъ, т.-е. на нашъ счете — всего одинъ рубль. Счастье для Сахарова
заключалось въ томъ, что онъ служилъ въ Кукарскомъ заводе и поймалъ
случай попасть на глаза къ самому старику Тетюеву. Въ свое время Тетюевъ
былъ гроза и все заводы держалъ въ ежовыхъ рукавицахъ. Подъ его же­
лезной лапой задохлось много даровитыхъ и умныхъ людей, которые не умели
подслуживаться и подличать. А для покладистаго Родиона Антоныча такой
человёкъ былъ истиннымъ кладомъ. Точкой сближешя послужило пустое об­
стоятельство, которое, впрочемъ, въ доброе старое время многихъ вывело въ
люди: это обстоятельство—красивый почеркъ. Нынче уже мало такъ пигауть, что
зависите, можетъ-быть, отъ того, что стальнымъ перомъ нельзя достичь та-

— 37 —
кого каллиграфическаго искусства, какъ гусинымъ, а можетъ-быть, и отъ того,
что вынчо меньше стали цёнить одинъ красивый почеркъ. Однимъ словомъ,
какъ-никакъ, а Сахарова заметили — этого уже было достаточно, чтобы сразу
выделиться изъ приниженной, обезличенной массы крёпостныхъ заводскихъ
служащихъ, и Сахаровъ быстро пошелъ въ гору, т.-е. изъ писцовъ попалъ
прямо въ поденные записчики работъ, постъ въ заводской iepapxin довольно
видный, особенно для молодого человека.
Но здесь же Сахаровъ получилъ п первый жестокхй урокъ за свое
излишнее усердЈе: чтобы выслужиться, онъ принялся нажимать рабочихъ u
довелъ пхъ до того, что въ одну темную осеннюю ночь его такъ поучили,
что онъ пролежалъ въ больнице целый месяцъ.
— Эхъ, братецъ, ты не тово...—весело заметилъ старикъ Тетюевъ, когда
выздоровевппй Сахаровъ пришелъ къ нему за приказаниями. — Не везде нужно
съ маху брать, а ты потихоньку да исподволь тяни...
— Я, Никита Ефремычъ, всегда буду исподволь и потихоньку...
— Ну, вотъ такъ-то лучше: всЬ людп—всё человеки. Мало лп я что
вижу, а другой разъ и смолчу. Такъ-то...
Этотъ урокъ глубоко запалъ въ душу Родиона Антоныча, такъ что онъ
къ концу крепостного права, по рецепту Тетюева, добился совершенно самостоятельнаго поста при отправке металловъ по рёке Межевой. Это было
тепленькое мЬстечко, где рвали крупные куши, но Сахаровъ не зарывался,
а тянулъ свою лишю годъ за годомъ, помаленьку обгоняя всехъ своихъ то­
варищей и сверстниковъ.
— Хочешь, я тебя приказчикомъ сделаю въ Мельковскомъ заводе?—
говорилъ ему„ въ веселую минуту старикъ Тетюевъ.—Главное, ты, хоть н
воруешь, да потихоньку. Не такъ, какъ друпе: назначишь его приказчикомъ,
а онъ и давай надуваться, какъ мыльный пузырь. Дуется-дуется, глядишь, п
лопнулъ...
Сахаровъ отказался отъ такой чести, разъ, потому, что караванное Д'Ьло
по части безгрешныхъ доходовъ было выгоднее, а второе, потому, что не хотЬлъ хоронить себя где-нибудь въ Мельковскомъ заводе.
— Ну, тебе лучше знать...—согласился нравный старикъ, благодушоствовавппй после горячей бани. —Ты и такъ не пропадешь,
— Я по письменной части больше, Никита Ефремычъ...
— Вотъ и вышелъ дуракъ: хочешь околеть съ голоду со своей пись­
менной частью?.. Убирайся съ глазъ долой!..
Когда Родюнъ Антонычъ считалъ себя совсемъ на лиши, освобождеше
крестьянъ чуть не размыло его благополуч1я вплоть до самаго основашя.
Погромъ пошелъ съ верху до низу. Крепостные порядки кончились, п
на ихъ мЬсто пошли новые. Даровой крепостной трудъ нужно было заменить
трудомъ наемнымъ, оставляя цифру владельческихъ доходовъ нетронутой.
Старикъ Тетюевъ былъ совсЬмъ пегодепъ для выполнешя такой сложной за­
дачи и прочилъ передать свое место сыну Авдею. Но случилось не такъ:
самъ Тетюевъ неожиданно получилъ чистую отставку, хотя и съ приличнымъ
пенсюномъ, а на его место, по протекцш всесильнаго Прейпа, былъ назиаченъ Горемыкннъ. Разсказывали интересный анекдотъ о томъ, какъ выжили
Тетюева съ места. Отказать заслуженному старику прямо не решались, нужно
было подыскать предлогъ. Спещальпо за этимъ на заводы выЬхалъ Прейнъ
п прожилъ целое лето, напрасно выжидая, что старый Тетюевъ догадается
п самъ подастъ въ отставку. Можетъ-быть, Прейнъ такъ и уЬхалъ бы въ
Петербургъ съ пустыми руками, а Тетюевъ остался бы опять царствовать на

— 38 —
заводахъ, но нашелся маленьшй служащтй, который научилъ, что нужно было
сдйлать. Именно, Прейнъ назначилъ внезапную ревизию заводоуправления и
послал, за Тетюевымъ какъ разъ въ тотъ моментъ, когда старикъ только-что
сйлъ обйдать—самое священное время тетюевскаго дня. Тетюева взорвало,
онъ наотрйзъ отказался нтти въ контору н тута же, не выходя пзъ-за стола,
подалъ въ отставку. Гордый старикъ не перенесъ такого удара и прожилъ
въ отставай всего нисколько мйсяцевъ: его хватилъ кондрашка. За Тетюе­
вымъ полетЬли со своихъ мйстъ вей друпе приказчики, за исключешемъ
двухъ-трехъ, которые удержались на своихъ мйстахъ какимъ-то чудомъ. Родюнъ Антонычъ тоже потерялъ свое мйсто и некоторое время находился совсймъ не у дйлъ. Реформы, какъ вей реформы, начались съ сокращешй и
урйзокъС совратили количество служащихъ, урйзалн веймъ жалованье, приба­
вили работы и т. д. Впрочемъ, самъ Горемыкинъ въ этомъ случай не былъ
виновата ни душой ни тйломъ: всймъ дйломъ верховодила Раиса Павловна,
предоставившая мужу спещально-заводскую часть. Вмйсто старыхъ крйпостныхъ приказчиковъ, вездй были ионасажены управителями люди, получиввпе
спещальное образование, потому что Горемыкинъ хотйлъ пополнить вей ущербы,
понесенные отмйной крйпостного права, расширешемъ заводской производитешоств. Какъ спещалнетъ-техиикъ и честный человйкъ, онъ былъ незамйнимъ. Но въ пракхяческомъ отношети ему недоставало многита качествъ.
Tan, онъ не умйлъ выбирать людей и часто попадалъ подъ вл1яше очень
сомнительныхъ личностей.
— Что же, это очень естественно, что я въ каждомъ прежде всего ста­
раюсь вндйть честного человйка,—оправдывался иногда Горемыкинъ.
— Очень убедительно для вейта, ктопривыкъ, чтобы его вездй водили
за иосъ,—замйчала Раиса Павловна, съ своей стороны.
Чтобы пробить себй дорогу при новомъ порядкй вещей, Сахаровъ по­
стулата» сначала въ счетное отдйлеше, которое славилось тймъ, что эдйсь слу­
жащее, заваленные письменной работой, гибли, какъ мухи. Конечно, Сахаровъ
мечталъ не о такой письменной части и очень скоро попалъ на настоящую
дорогу. Нужно было составлять уставную грамоту, которая для заводовъ явля­
лась вопросомъ самой капитальной важности. Въ это смутное время еще ие
выяснилось хорошенько, цдй будутъ самыя больныя мйста совершавшегося
акта. Неразрывные до тйхъ лоръ интересы заводовладйльца и мастерсвыхъ
теперь раскалывались па двй неравныхъ части, причемъ нужно было
впередъ угадать, какъ и гдй встрйтятся взаимные интересы, что необходимо
обезпечить за собой и чймъ, ничего не теряя, поступиться въ пользу масте­
ровита. Для рйшешя массы возникшнхъ педоразумйлй и вопросовъ были
устроены еженедельные съйзды новыхъ управителей, которые и выработали
поелй усиленныхъ хлопотъ проекта уставной грамоты. Вота этотъ-то проекта
и даль случай Родиону Антонычу поелй разгрома крйпостного права не только
вынырнуть изъ неизвестности, но стать на такую высоту, съ которой его
уже трудно было столкнуть. Прочитавъ проекта уставной грамоты, вырабо­
танный управительскими съйздами, онъ по поводу его составилъ собственную
докладную записку, въ которой очень подробно и основательно разобралъ вей
недостатки выработаннаго проекта. Къ докладной запискй былъ прпложенъ
Собственный проекта Родиона Антоныча. Вся эта „нстор1яи, при помощи
Дорощаго чейовйка, была партикулярнымъ путемъ передана въ руки самой
Раисы Павловны.
Когда эта умная. женщина, достаточно умудренная въ изворотахъ и петляхъ внутренней политики, прочла докладную записку Родюна Аптоныча, то

— 39 —
пришла положительно въ восторженное состоите, хотя такгя душевная дви­
жения совсЬмь были не въ ея натурй.
— Это Мазарини... Нйтъ, Ришелье!..—воскликнула она нисколько разъ,
перечитывая записку Родаона Антоныча. — Такъ все предусмотреть и преду­
гадать, нЬть, это положительно Ришелье^. И какая дьявольски-тонкая работа,
какая проницательность!..
Первымъ дйломъ Раисы Павловны было, конечно, сейчасъ se увидать
заводскаго Ришелье, о которомъ, какъ о большинства мелкихъ служащнхъ,
она до сихъ поръ ничего не знала. Непрезентабельный видь Родаона Анто­
ныча ■ особенно его рабья манера держать еебя нисколько поохладили
восторги Раисы Павловны. Ея аристократическую выдержку сильно шокиро­
вали стоны и вздохи вновь явленнаго Ришелье, который морщился и стояаяъ,
какъ раздавленный. Жирная физ1оном1я и заискивающе-покорные взгляды Ро­
даона Антоныча тоже были не въ его пользу, но Раиса Павловна была, какъ
мног1я умныя женщины, немного упряма и не желала разочароваться въ своей
находкћ. Она взяла Ришелье такимъ, какимъ онъ явился къ ней на выручку
въ критический моментъ. Въ атомъ случай она поддалась чисто-женской сла­
бости, хотя сама же первая смйялась надъ ней въ другяхъ людяхъ.
— Какъ иго вы до сихъ поръ пропадали въ неизвйстносги съ такой
головой?—откровенно удивлялась Раиса Павловна прямо въ глаза Родюну
Антонычу.
— Темное время было, сударыня-съ...
— Зачймъ вы говорите: .сударыня-съ4*... Зовите меня по имени.
— Буду стараться, Раиса Павловна-съ.
Это „съ“ немного покоробило Раису Павловну, но съ такой маленькой
частичкой можно было и помириться.
— При НикигЬ Ефремычй трудно было, суд... Раиса Павловна, осо­
бенно, ^жели кто былъ расположенъ къ письменной части. Они самую «ту
письменную часть, можно сказать, совсймъ ни во чтб ставили...
— Да... Но теперь другое время... Извините, все забываю, какъ васъ
зовутъ?
— Родаонъ Антоновъ.
— Ахъ, да, Родаонъ Антонычъ... Чтб я хотЬла сказать? Да, да... Те­
перь другое время, и вы пригодитесь завбдамъ. У васъ есть эта, какъ вамъ
сказать, ну, общая идея таыъ, что ли... Дйло не въ назваши. Вы взглянули
на дйло широко, а это-то намъ и дорого:, и практика и теор1я смотрятъ на
вещи слишкомъ узко, а у васъ счастливая голова...
Умиленный этими похвалами, Родаонъ Антонычъ даже пощупалъ свою
„счастливую“ голову, которая до сихъ поръ шла за самую обыкновенную.
— А такъ какъ вы питаете такое пристрастие къ письменной части, то
вамъ и книги въ руки: мужу необходимъ домашшй секретарь—вотъ вамъ, на
первый разъ, самое подходящее ыйсто. А впередъ увидимъ...
Составленный Родюномъ Антонычемъ проектъ уставной грамоты дей­
ствительно былъ chef-d’oeuvre’oMb въ своемъ родй. Онъ обезпечилъ за Ку­
карекали заводами тагзя преимущества, которыя головой выдавали десятки
тысячъ заводскаго населешя въ руки заводовладйльца. Даже сомнительные
статьи, которыя, кажется, трудно было обойти, были такъ неясно редактиро­
ваны и опутаны такими хитросплетенными условиями, что можно было только
удивляться великой творческой силй приказнаго крючкотворства. Во-первыхъ,
по этой уставной грамогЬ совсймъ не было указано сельскихъ работнияовъ,
которымъ землевладЬлецъ обязанъ былъ выделить крестьянский надйлъ, такъ

— 40 —
что въ мастеровые попали всЬ крестьяне тЪхъ деревень, кашя находились въ
округе Кукарскихъ заводовъ. ЗатЁмъ, все мастеровые, по новой грамоте,
пользовались выгономъ, покосами, росчистями и лесомъ „на прежнихъ основашяхъ“, пока заводовладЪлецъ не изменить ихъ по собственному усмотрЪшю и пока мастеровые работать на его заводахъ. Въ виде особенной ми­
лости заводовлад'Ьльца, мастеровые получили отъ него въ даръ свои дома п
усадьбы. Оговорено было даже то, что содержите церквей, школь и больницъ
остается на томъ же усмотрены заводовлад'Ьльца, который воленъ все это въ
одно прекрасное утро „прекратить“, т.-е. лишить матерхальнаго обезпечешя.
Но центръ тяжести всей уставной грамоты заключался въ томъ, что уставная
грамота касалась только мастеровыхъ и давала имъ изв^стныя условный
гаранты только на томъ условш, если они будутъ работать на заводахъ. Все
остальное населете, которое не принимало непосредственнаго участхя въ за­
водской работе, совсемъ не шло въ счетъ. Такъ что въ результате на сто­
роне заводовладЪльца оставались все выгоды, даже былъ оговоренъ оброкъ
за пользовате покосами и выгонами съ тЬхъ мастеровыхъ, которые почемулибо не находятся на заводской работе. ИомЬщикамъ, наградившимъ своихъ
бывшихъ кр^постныхъ кошачьими даровыми наделами, во скЬ никогда не
снилось ничего подобнаго, особенно, если принять во внимате то обстоятель­
ство, что Лаптевъ былъ даже не заводовладЬлецъ въ юридическомъ смысле,
а только „пользовался“ своими полумиллионами десятинъ богатейшей въ
свЪтЬ земли на поссессюнномъ праве. Благодаря проекту Родюна Антоныча,
Кукарское заводоуправлеше брало не только со всЪхъ постороннихъ, но даже
со своихъ собственныхъ мастеровыхъ за пользовате казенней землей въ свою
выгоду очень почтенный оброкъ—50 копеекъ и дороже за каждую десятину.
Спорный юридичесшй вопросъ о правахъ поссессюнныхъ владЁльцевъ на нпдра
земли, въ случай нахождешя въ нихъ миперальныхъ сокровищъ, тоже былъ
выговоренъ уставной грамотой въ пользу заводовладельца, такъ чтр масте­
ровые не могли быть уверены, что у нихъ не отберутъ для заводскпхъ целей
даже тЬ усадебные клочки, которые имъ принадлежали по закону, но которые
по проекту уставной грамоты Родюна Антоныча великодушно были подарены
имъ заводовладкхьцемъ. Словомъ, въ юридическомъ отпошеши проектъ Родюна
Антоныча составлять выдающееся явлете.
Раиса Павловна, съ своей стороны, осыпала всевозможными милостями
своего любимца, который сделался ея всегдашнимъ совЪтникомъ и самымъ
•вЪрнымъ рабомъ. Она всегда гордилась имъ, какъ своимъ произведешемъ;
ея самолюб1ю льстила мысль, что именно опа создала этоть самородокъ и
вывела его на свЪтъ изъ тьмы неизвестности. Въ этомъ случае Раиса Пав­
ловна обольщала себя аналогией съ другими великими людьми, прославивши­
мися уменьемъ угадывать талантливыхъ исполнителей своихъ плановъ.
Родюнъ Антонычъ, конечно, быстро освоился въ своей новой обстановке
и быстро забралъ въ свои руки все крутомъ. Цргромъ, произведенный 19 фе­
враля, оставилъ въ его душе неизгладимый горший следъ, который заставлялъ
его постоянно морщиться и стонать. Онъ такъ сросся душой и тКломъ съ
крепостными порядками, что не могъ помириться пи съ чемъ новымъ даже
ради той сторицы, какую теперь получплъ. Его постоянно с осаль какой-то
червь, который не давалъ покоя. Неисправимый крепостникъ въ душе, Ро­
дюнъ Антонычъ давилъ и гнулъ во!» новые порядки и всехъ повыхъ людей,
насколько хватало силъ. Это былъ своего рода крепостной фанатизмъ, и въ
этомъ отношеши у Родюна Антоныча была родственная черта съ замашками
геликихъ французскихъ кардиналовъ, хотя, конечно, это были величины

— 41 —
несоизмеримый. Достаточно сказать, что ни одно дело по заводамъ пе ми
*
повало рукъ Родюна Антоныча, и все обращались къ нему, какъ къ сказоч­
ному волшебнику. Его влхяше отражалось на всЪхъ сферахъ заводской жизни
и деятельности.
Но интереснее всего было то, какъ расправлялся Родюнъ Антонычъ съ
тЬми, кто ему не поддавался. Первымъ такимъ деломъ было то, что несколько
обществъ, въ томъ числе и Кукарское, не захотели принять составленной
имъ уставной грамоты, несмотря ни на кашя увещанхя, внушешя и даже
угрозы. Глупые мужики уперлись и стояли на своемъ. Отыскались неизвест­
ные законники, которые сумели растолковать имъ, какой паутиной опуты­
вала ихъ уставная грамота. Мировой посредникъ, становые, исправникъ вы­
бивались изъ силъ, стараясь привести стороны къ соглашешю> мужичье
стояло на своемъ. Тогда взялся за эту распрю Родюнъ Антонычъ и покончилъ ее въ несколько дней: подысюалъ несколько подходящихъ старичковъ,
усовестилъ ихъ, наобещалъ золотыя горы, и те подмахнули за все общество.
Этого было достаточно на первый разъ, а тамъ пусть дело гуляетъ по судамъ да палатамъ. Какъ упрямые мужики ни артачились, какъ ни хлопо­
тали, дело оставалось въ томъ положены, въ какое его поставилъ Родюнъ
Антонычъ, а сельсюя общества только несли убытки отъ своихъ хлопотъ да
терпели всяческое утЬснеюе па заводской работћ.
— Еще бабушка-το надвое сказала, — говорить Родюнъ Антонычъ жа­
лившимся общественникамъ.—Вы бы миркомъ да ладкомъ лучше старались.».
Въ этомъ случае онъ хогЬлъ показать заводскому населешю, обрадова­
вшемуся „воле“, что крепостное право для него еще не миновало. Ему до­
ставляло громадное наслаждение давить этихъ свободныхъ мастеровыхъ на
всехъ пупктахъ, особенно тамъ, где спещально-заводсше интересы соприка­
сались съ интересами населешя.
Другимъ подвигомъ, прославившимъ имя Родюна Антоныча, была его
упорная борьба съ ельниковскимъ земствомъ, другими словами, съ Авдеемъ
Никитичемъ Тетюевымъ. Но здесь Роддону Антонычу пришлось некоторымъ
образомъ итти даже противъ самого себя, потому что передъ самой фамилхеи
Тетюевыхъ, по старой привычке, онъ чувствовалъ благоговейный ужасъ п
даже полагалъ некоторое время, что Авдей Никитичъ, въ качестве новаго
человека, непременно займетъ батюшкино местечко. Но вышло не такъ—одо­
лела Раиса Павловна, и ему пришлось итти противъ заветнаго имени. Но
въ этомъ случае Родюнъ Антонычъ утЬшалъ себя тЬмъ, что началъ походъ
противъ Тетюева пе по собственной ипицхативе, а только творилъ волю по­
славшего. Борьба между земствомъ,
*
съ одной стороны, и заводоуправлешемъ,
съ другой, велась не на животъ, а на смерть. Оно и понятно... Какъ! когда
заводы на Урале въ течете двухъ вековъ пользовались неизменнымъ покровптельствомъ государства, которое поддерживало ихъ постоянными субсидиями,
гарантиями и высокими тарифами; когда заводчикамъ задаромъ были отданы
миллионы десятинъ на Урале, съ лЬсами, водами и всякими минеральными
сокровищами, только насаждай отечественную горную промышленность; когда
па Уралё во имя тЬхъ же интересовъ горныхъ заводовъ пе могли существо­
вать пикакхя огнедействуюпця заведения и уральское железо должно совер­
шать прогулку во внутреннюю Pocciro, чтобы оттуда вернуться опять на Уралъ
въ виде павловскихъ железныхъ и стальныхъ издёлхй, н хромистый железнякъ,
чтобы превратиться въ краску, отправлялся въ Англхю: когда все это твори­
лось, конечно, притязашя какого-то паршиваго земства, которое пи съ того
нп съ сего принялось обкладывать заводы налогами, эти притязаю« просто

— 42 —
были смАпшы. Но Тетюевъ пе дремалъ, и въ первый же годъ существования
земства Кукарсгае заводы были обложены пятьюдесятью тысячами налога.
— PoiioHb Антонычъ, я ничего не пожалАю, чтобы сломить Тетюева!—
заявила Раиса Павловна. — Это безсовАстно: пятьдесятъ тысячъ«. Раньше
заводы не несли никакихъ налоговъ и пользовались даровымъ трудомъ крАпостныхъ, а теперь и то и другое.
— Можно будеть постараться, Раиса Павловна. Только мы будемъ под­
водить свою лин1ю подъ АвдАя Никитича исподволь да потихоньку.« ДАло-то
вАрнАе будеть!..
— Какъ хотите, такъ и дАлайте... Если хлопоты будуть стоить столько
же, сколько теперь приходится налоговъ, то ваводамъ лучше же платить за
хлопоты, чАмъ атому земству! Вы понимаете меня?
Политика Родиона Антоныча приводилась въ дАйстше, и результаты не
замедлили себя показать: сначала были изъяты изъ обложешя земскими нало­
гами золотые промысла, потомъ желАаный рудникъ, фабрики и т. д. Хода­
тайства, докладные записки и прошешя дощдемъ сыпались въ Петербургу
гдА разные нужные чадовАчки умАлн вб-время ихъ представить, куда слАдуетъ. Каша заварилась въ крутую, и политика Родаона Антоныча много
испортила крови Тетюеву. НапримАръ, гора Куржакъ, цАликомъ состоявшая
изъ магнитного желАзнлка и по приблизительиымъ вычислешямъ заключавшая
въ себА до тридцати миллгардовъ богатейшей въ свАтА яюлАзной руды, при­
носила земству всего-навсего 2 рубля 17 копеекъ дохода, какъ любая усадьба
какого-нибудь мастерового. Тетюевъ рвалъ на себА волосы, когда заходила рАчь
о КуржакА, но подАлать съ последовательной политикой Родиона Антоныча
вчего ив могъ. Когда всА законные способы ограничения земской дерзости
были исчерпаны, Родаонъ Антонычъ, вкупА съ Раисой Павловной, рАшились
нанести этому ненавистному учреждешю самый роковой ударь его же собствепнымъ оруянемъ: неисповедимыми путями въ ельниковское земское со­
брате большинство гласныхъ были избраны заводсше приспАшники и кле­
вреты управителя, поверенные, разная мелкая служащая сошка и наконецъ
семь Редюнъ Антонычъ, который сразу организовалъ большинство голосовъ
въ свою пользу. Семь губернаторъ быль на сторонА Родиона Антоныча и
назначалъ председателями земскихъ собраний тАхъ лицъ, на которыхъ указы­
вало Кукарское заводоуправлеше. Такимъ образомъ, съ каждымъ годомъ, по
мАрА того, какъ возрастала земская сумма налоговъ, Кукарсше заводы пла­
тили меньше и меньше, слагая свою долю на крестьянское населеюе. Тетюевъ
быль совсАмъ прижать къ стАнА, и, казалось, ему ничего не оставалось,
какъ только покориться и перейти на сторону эаводовъ, но онъ воспользо­
вался политикой евоихъ противниковъ и перешелъ изъ осаднаго положения
въ наступающее. ПоАздка Лаптева въ сопровождены генерала Блинова слу­
жила самымъ блестящимъ отвАтомъ съ его стороны Родюну Антонычу и
РаисА ПавловнА за всю ихъ политику противъ него. Стороны теперь стали
окончательно лицомъ къ лицу, чтобы нанести другъ другу послАдшй и самый
рАшительный ударъ.
Осложняющимъ обстоятельствомъ въ втой крупной игрА являлись
интриги и происки Майзеля съ другими управителями, которые, какъ вто
свойственно человеческой природА, желали сами занять мАсто повыше. Но
Родюнъ Антонычъ относился къ этпмъ случайнымъ людямъ съ достойнымъ
презрАшемъ. Чтб они такое были сами ио себА? Мыльные пузыри, не больше,
Всплюетъ, покружится, понграетъ и разсыплется радужной пылью... Этимъ
Людямъ вездА скатертью дорога; гдА больше дадутъ—тамъ они и покорные

— 43 —
слуги. Это ужъ совс-Ъмъ ле то, что Раиса Павловна, АвдЬй Никитичъ или
самъ Родюнъ Антонычъ. Для нихъ троихъ заводы составляли все, они къ
нимъ приросли, внЬ ихъ ничего не желали знать. Тотъ же Авд^й Никитичъ,
легко сказать, тянетъ второе трехлЬпе предсЬдателемъ управы и глаэомъ не
моргнетъ. Все κρΐπκΐΑ, ухватистый народъ, хотя и не безъ недостатков^.
Родюнъ Антонычъ, напризгЬръ, когда строилъ свой домъ, то, прежде чЪмъ
перейти въ него, съ£здилъ за 300 верстъ за двумя черными тараканами,
безъ которыхъ, какъ известно, богатство въ домё не будетъ держаться. Онъ
же лечился хрусталемъ, когда у него болели глаза. Докторъ Кормилицынъ
пришелъ въ ужасъ, когда узналъ рецептъ этого хрустального лЬчешя. Имен­
*
но.
Родюнъ Антонычъ взялъ толстый хрустальный стаканъ, истолокъ его въ
порошокъ и это толченое стекло выпилъ преблагополучнымъ образомъ. Раиса
Павловна верила въ сны и разныя друпя приэгЬты, а Тетюевъ занимался
спирптизномъ.

vin.
Мы уже видели, какъ Родюнъ Антонычъ принялъ известие о проезде
Лаптева на заводы. Онъ былъ трусъ по натуре и, какъ всякий трусь, после
первого припадка отчаяния деятельно принялся отыскивать путь къ спасеяЬъ
Прежде всего, въ немъ поколебалась нЬра въ Раису Павловну, которая не­
сегодня-завтра следить съ своей высоты. Раиса Павловна, съ свойственной
ей проницательностью, давно изучила заячью душу своего Ришелье и сейчасъ
же угадала истинный ходъ его мыслей. Это обстоятельство ее не особенно
огорчило, потому что она бывала и не въ такихъ передЬлкахъ и выходила
суха изъ воды. Какъ всЬ ведшие психологи-практики, она умела больше
всего воспользоваться дурными сторонами и слабостями другихъ людей въ
свою пользу. Такъ и теперь она решилась воспользоваться страхомъ Родюиа
Антоныча передъ Тетюевымъ.
Въ господскомъ доме шелъ ужаснейппй переполохъ по случаю прйЬэда
барина, который не бывалъ на заводахъ съ равняло детства. Для его нрмма
готовили главный корпусъ господского дома, гдЬ на скорую руку переклеи­
вали обои, обивали мебель, лощили полы, подкрашивали и замазывали каждую
щель. Прейнъ былъ не особенно прихотливый человекъ и довольствовался
всего двумя комнатами, которым сообщались съ половиной Раисы Павловны
и съ кабинетомъ самого владельца. Для такого важного гостя, какъ сямъ
заводовладЬлецъ, нужно было устроить княжесшй npieMb. Не хватало тысячи
самыхъ необходимыхъ вещей, которыхъ въ Кукарскомъ заводе и въ уЬздномъ городишке Ельниковё не достанешь ни за какую цену, а выписывать
изъ столицы было некогда.
— Какъ же мы будемъ?—спрашивалъ Родюнъ Антонычъ.
— А Прейнъ?—«отвечала удивленная Раиса Павловна.—Ахъ, какъ вы
просты, чтобы не сказать больше... Неужели вы думаете, что Прейнъ привезетъ Лаптева въ пустыя комнаты? Будьте уверены, что все предусмотрено и
устроено, а намъ нужно позаботиться только о томъ, чтб будетъ зависеть
отъ насъ. Во-первыхъ, скажите Майзелю относительно охоты... Это главное.
Думаете, Лаптевъ будетъ заниматься здесь нашими делами? Ха-ха... Да онъ
умретъ со скуки на третьи сутки.
— А Блиновъ?
— Ну, это еще бабушка надвое сказала: страшеиъ сонь, да мигостивъ
Богъ. Тетюевъ, кажется, слишкомъ много надеется на этого генерала Бли­
нова, а вотъ посмотрите... Ну, да сами увидите, чтб будетъ.

— 44 —
— Увидимъ-съ, увидимъ,—уныло соглашался Родюпъ Антонычъ, терявппй послйдше признаки своей бодрости при одномъ имени барина.
— Да вы не трусьте; посмотрите на меня, ведь я же не трушу, хотя
могла бы трусить больше вашего, потому что, во-первыхъ, главнымъ образомъ
все направлено протнвъ меня, а во-вторыхъ, въ худомъ случай я потеряю
больше вашего.
Родаонъ Антонычъ щупалъ свою голову, вздыха.:ъ и даже трясъ ушами,
какъ понюхавшая дыму собака.
— Я давно хочу вамъ сказать, Раиса Павловна, одну вещь...—нереши­
тельно заговорилъ Сахаровъ.—Нельзя ли будетъ войти въ какое-нибудь
соглашение съ...
— Съ Тетюевымъ? Никогда!.. Слышите, никогда!.. Да и поздно не­
много... Мы ему слишкомъ много насолили, чтобы теперь входить въ соглашетя. Да и я не желаю ничего подобнаго: пусть будетъ, что будетъ.
Стороны взаимно наблюдали другъ друга, и Родиона Антоныча повергло
въ немалое смущеше то обстоятельство, что Раиса Павловна, даже въ виду
такихъ критическихъ обстоятельствъ, решительно ничего не дйлаетъ, а прово­
дить все время съ Лушей, которую баловала и за которой ухаживала съ необыкновениымъ приливомъ нежности. Къ довершешю всЬхъ бйдъ, черные
тараканы поползли изъ дома Родаона Антоныча, точно эта тварь предчув­
ствовала надвигавшуюся грозу.
Действительно, Раиса Павловна, кажется, совсймъ не желала видйть,
что дйлается кругомъ, какъ торопливо бйлили заводсшя здания, поправляли
заборы, исправляли улицы, отовсюду убирали щепы и мусоръ. Особенное
внимате было обращено на фабрики, гдй внутренней дворъ теперь былъ
усыпанъ пескомъ и каждая машина, при помощи песку и разныхъ порошковъ, чистилась и охорашивалась, точно невйста подъ вйнецъ. Облупи­
вшаяся штукатурка, отставппя -доски, проржавевшее желйзо—все одинаково
подвергалось поправкамъ. Заводсшй надзиратель, плотинный, уставщики—вей
лезли изъ кожи, чтобы привести фабрику въ настоящей форменный видъ.
Доменныя печи были выкрашены заново розовой краской, механическей корпусъ—бледно-сиреневой, катальная фабрика — желтой и т. д. Пробоины въ
крышахъ и стйнахъ заделывались, выбитыя стекла вставлялись, покосившейся
двери навешивались прямо, даже пудлинговыя, отражательныя, сварочныя ее
многея иныя печи не избегли общей участи и были густо намазаны какимъто чернымъ блестящимъ составомъ.
Платонъ Васильичъ почти не выходил! изъ фабрики, гдй ставилось
громадное .маховое колесо для сортовой катальной. Раньше въ Букарскомъ
заводе приготовляли только болванку, которая переделывалась въ мелкое
сортовое железо уже на другихъ заводахъ. Мельковскей славился своимъ
листокатальнымъ производствомъ, Заозерный—полосовыръ и проволокой, Баламутскей—рельсами и т. д, Горемыкинъ задался целью расширить производи­
тельность заводовъ въ качественномъ отношевеи, чтобы не тратить напрасно
денегъ на перевозку металловъ съ завода на заводъ. Другая стальная болванка,
изъ какихъ делаются рельсы, прогуливалась изъ Кукарскаго завода въ Баламутешй и обратно разъ до шести, что напрасно только увеличивало стоимость
готовыхъ рельсовъ и набивало карманы разпыхъ подрядчиковъ, удйлявшихъ.
конечно, малую толику кое-кому изъ влёятельпыхъ служащпхъ. Разные без­
грешные доходы процветали въ полной силй, и къ нимъ всЬ такъ привыкли,
что общимъ правилом! было то, чтобы всякъ сверчокъ зналъ свой шестокъ
и чтобы сору изъ избы не выносилъ. Горемыкинъ, несмотря па свои физп-

— 45 —
чесшя помощи и плохое зрЬше, всегда самъ наблюдалъ за производившимися
работами, а теперь въ особенности, потому что Д’Ьло было спешное. Онъ
ходилъ домой только есть, а все остальное время проводилъ на фабрикк Въ
птомъ царствЬ огпя и железа Горемыкинъ чувствовать себя больше дома,
ч Ьмъ въ своей квартире въ господскомъ доме. Для него было наслаждешемъ
но цктымъ часамъ наблюдать торопливую фабричную работу, которая кипела
кругомъ. Это была настоящая работа гномовъ, где покрытия сажей челове­
ческая фигуры вырывались изъ темноты, при неровно вспыхивавшемъ пламени
въ горнахъ печей, какъ привид’Ьшя, и сейчасъ же исчезали въ темпотЪ,
которая послЪ каждой волны света казалась чернее предыдущей, пока глазъ
не освоивался съ нею. Старикъ на время забывалъ о своихъ недостаткахъ:
ирп ослЬпительномъ блеске добела раскаленнаго железа онъ отчетливо
разлпчалъ подробности совершавшейся работы и лица всехъ рабочихъ; при
грохотЬ вертевшихся колесъ и стучавшихъ чугунныхъ валовъ говорить можно
было только напрягая все свои голосовыя средства, и Горемыкинъ слышалъ
каждое слово. Когда онъ выходилъ изъ фабрики на свежШ воздухъ, предметы
опять сливались въ его глазахъ, принимая туманным, расплывавппяся очерташя—обыкновенный дневной светь былъ слабь для его глазъ. Точно также
и ухо не могло уловить обыкновенная) разговора, и онъ делалъ какое-то
сосредоточенно-глупое лицо, стараясь не выдавать своей глухоты. Вообще,
Горемыкинъ жилъ полной, осмысленной жизнью только на фабрике, где чувствовалъ себя, какъ и все друпе люди, по за стенами этой фабрики онъ
сейчасъ же превращался въ слепого и глухого старика, который самъ тяго­
тился своимъ существовашемъ. За минуту одушевленное лицо, точно омытое
волной свежпхъ впечатлешй, быстро теряло свой жизненный колоритъ и
получало вопросительно-недоумевающее выражеше.
Кроме своего заводскаго дела, во всёхъ другихъ отношешяхъ Горемыкинъ былъ чпстейшимъ ребенкомъ. Его душа слишкомъ крепко срослась съ
этими колесами, валами, эксцентриками и шестернями, которые совершали
работу нашего железнаго века; изъ-за нихъ онъ не замечалъ живыхъ людей,
вернее, этп живые люди являлись въ его глазахъ только печальной необхо­
димостью, безъ которой, къ сожалешю, самый лучппя машины не могуть
обойтись. Старикъ мечталъ о томъ, какъ шагъ за шагомъ, вместе съ расширешемъ производства, живая человеческая сила мало-по-малу заменится
мертвой машинной работой и тЪмъ самымъ устранятся тысячи тёхъ жгучихъ
вопросовъ, каме создаются развивающейся крупной промышленностью. Съ
этой именно точки зрё1ня опъ и смотрёлъ на все те общественные и экономпчешпе вопросы, которые создавались жизнью спещально-заводскаго населешя. Въ нихъ опъ виделъ только механическое препятств1е въ роде того,
какое происходить отъ трешя колеса о собственную ось. Въ будущемъ, вместе
съ развиччемъ промышленности и усовершенствовашемъ техники, они надуть
*
до своего естественная) минимума. Это была слишкомъ своеобразная логика
по Горемыкинъ вполне довольствовался ею и смотрелъ на работу Родюна
Антоныча глазами посторонняя) человека: его дЬло—на фабрике; больше
этого онъ пичего не хотелъ знать. Машины, машины и машины,—чемъ больше
мапшнъ, гЬмъ меньше живыхъ рабочихъ, которые только тормозятъ величе­
ственное движете промышленности. Горемыкинъ проводилъ у семейнаго очага
очень немного времени, но и оно не было свободно отъ заводскихъ заботь,
опъ точно уносилъ въ своей голове частицу этого двигавшагося, вергЬвшаюся, пилившаго и визжавшая) железа, которое разрасталось въ громадное
грохотавшее чудовище новаго времени. Передъ этимъ чудовищемъ все отсту-

— 46 —
пало на задай плаиъ, действительность представлялась въ самомъ мишатгорноиъ масштаб^, а действуюищя лица походили на пигмеевъ. Железный
братепъ Антей каждымъ своимъ движешемъ давилъ кого-нибудь изъ пигмеевъ
и даже не быль виновата, потому что пигмеи сами лезли ему подъ ноги на
каждомъ шагу.
— Я уиЬренъ,—говорить Горемыкинъ жене,—что Евгению Константпнычу стбита только взглянуть на наши заводы, в все Тетюевы будута безсильны.
— Ты думаешь? Ха-ха— Да Евгений Константинычъ п пе заглянетъ
къ вамъ на фабрики. Очень ему нужно глотать заводскую пыль...
— А вота увидишь.
Раисе Павловне ничего не оставалось, какъ только презрительно пожать
своими ионными плечами и еще разъ пожалеть о томъ обстоятельстве, что
роковая судьба связала ея жизнь съ жизнью этого идиота. Чтд такое этотъ
Платонъ Васнльнчъ, если его разобрать? Сумасбродь, ничтожность. Своимъ
настомщимъ выдающимся положешемъ онъ обязанъ ей—и только ей одной.
Она создала его точно такъ же, какъ создала Роддома Антоныча и кань
теперь создавала Лушу. И ей же приходится испить всю чашу предстояпшхъ
испытаний исключительно изъ-за мужа... Ну какъ она покажета его Евгению
Констакгинычу, съ его глухотой и слепыми глазами? Предстоявший позорь
впередъ заливалъ краской ея обрюзгши полный щеки. Ыерзавецъ Тетюевъ
хорошо разсчиталъ ударь: если опъ ничего и не выиграета, то чего будетъ
стоить Раисе Павловне эта новая победа надъ Тетюевымъ. У ней просто
начинала кружиться голова отъ одолевавшихъ ее плановъ, и она невольно
припоминала ту лису, которая со своей тысячью думушекъ попала къ старухе
на воротникъ.
Первый неприятности уже дали себя почувствовать Раисе Павловне.
Въ господскоиъ дритЬ были заведены Раисой Павловной официальные
завтраки по воскресеш>ямъ. На втихъ завтракахъ фпгурировалъ прежде всего
заводскШ beau monde, который Раиса Павловна держала въ ежовыхъ рукавицахъ, а зитЬмъ разный заезжий праздношатающийся людъ—горные инже­
неры, техники, приезжавшие на сессию члены судебнаго ведомства, светила
юридическаго мира, занесенные неблагоприятной фортуной артисты, случайные
корреспонденты и т. д. Здесь Раиса Павловна являлась настоящей царицей;
недаромъ Тетюевъ называть господский домъ „малымъ дворомъ“, въ отличие
отъ большого двора, ируппировавшагося около самого Лаптева. Люди солид­
ные расточали любезности ея увядшимъ прелестямъ, люди среднпхъ лета уди­
влялись уму и велнвосветскимъ непринужденнымъ манерамъ, молодежь—-ея
ласковому приему, отдававшему веселой пикантной ноткой. Вообще, всЬ
приезжие оставались необыкновенно довольны этими завтраками и следова­
вшими за ними обедами, слава о которыхъ попадала даже въ столичную
прессу, благодаря услужливости раэныхъ литературныхъ прощелыгъ. Раиса
Павловна умела принять и важное сановное лйцо, проезжавшее куда-нибудь
въ Сибирь, и какого-нибудь члена Археологнческаго общества, отыскнвавигаго по Уралу следы пещермаго человека, и, всплывшаго на поверхность
милвояера, обнюхивавшаго подходящее местечко на Урале, и какое-нибудь
сильное чиновное лицо, выкинутое на поверхность безличнагэ чиновного моря
одной изъ тЬхъ таинствеиныхъ пертурбаций, какия время отъ времени потрясаюта мирный сонь разныхъ казенныхъ сферъ,—никто, однимъ сл^вомъ, пе
мновалъ ловкихъ рукъ Раисы Павловны, н всякий уезжалъ изъ господскаго
дома съ неиюгепной мыслью въ голове, что эта Раиса Павловна удивительно

— 47. —
умная женщина. Старичокъ-сановникъ, сладко закрывая глаза, несколько
разъ разсказывалъ себе пикантный анекдотъ, которымъ его угостила Радса
Павловна, археолога бережно завертывалъ въ бумагу каменный тоиоръ,
который Раиса Павловна пожертвовала ему изъ своей коллекции, ииллмшеръ
испытывала зудъ во всемъ гЬлё оть комплиментовъ Раисы Павловны, силь­
ное виновное лицо долго нюхало воздухъ, насквозь прокуренный Раисой
Павловной самымъ великосвЪтскимъ еишамомъ. Когда никого це было изъ
чужихъ, воскресные завтраки принимали болЬе интимный хараюгеръ, а Раиса
Павловна держала себя, какъ мять большой семьи Весь зависЬвппй отъ
главного управляющая людъ съезжался на эти завтраки съ благоговейнымъ
трепетомъ: здЬсь постоянно разыгрывались тЬ беякровиыя драмы, какими
полна жизнь» ж кипели вечный интриги. Раиса Павловна любила развлекаться
этой бурей въ стакане воды, гдЬ все подкапывались друга подъ друга, зло­
словили и даже нередко доходили въ азартЬ до рукопашной.
Чтобы дополнить картину етихъ семейныхъ завтраковъ, намъ остается
сказать два слова о demoiselles de compagnie, который вЪчно ютились иодъ
гостеприимной кровЛей кукарекая господская дома. Раиса Павловна, какъ
μηογϊμ другш женщины, совсЪмъ не создана была для семейной жизни, ио
она все-таки была женщина и въ качестве таковой питала непреодолимую
слабость окружать себя какими-нибудь компаньонками, недостатка въдщторыхъ никогда не было. Эти компаньонки, набравши со шгЬхъ четырехъ
сторонъ, въ глух» сезоны развлекали свою патронессу взаимными ссорами, сплетнями и болтовней, во время пргездовъ служига танцовальнымъ матер!аломъ ж составляли partie de plaisir для молодыхъ людей и молодившихся
старичковъ; но главная жхъ служба заключалась въ томъ» чтобы сцоимъ
лрисутствюмъ оживлять воскресные завтраки, занимать гостей. Въ настоящее
время штатъ втихъ нриживалокъ состоялъ всего изъ трехъ экземпляров»:
институтка Эмма, лимфатическая полная особа нЬмецкая происхождешя,
какая-то безыменная дворяночка Анненька, веселое и безпечное солдате,. и
истерическая некрасивая дЬвица Прасковья Семеновна. Штатъ етихъ прижи­
валось очень часто обновлялся. Раныпэ жила француженка m-Ue Louise, до
нея—красавица Лукина. Судьба этихъ приживалось была самая странная:
онЬ исчезали неизвестно куда, какъ и появлялись. Никто незамечалъ такихъ
печезновешй, а сама Рапса Павловна не любила объ этомъ разсказнвать.
Злые языки говорили, что так!я обновлешя состава приживалось совпадали
съ пр^здамн Прейяа, который, какъ Bei старые холостяки, очень любилъ
женское общество.
Изъ настоящаго состава прижпвалокъ всего интереснее была судьба
Прасковьи Семеновны. Она принадлежала къ числу „заграничных»
,
*
ваше
еще встречаются кое-где на заводах». Происхождев1е этого названия отно­
сится къ первой четверти настоящаго столетия, когда уральскими заводчи­
ками овладела машя посылать молодыхъ людей изъ своихъ крепостных» за
границу для получешя спец!альнаго образования ио горной части. Изъ Бухар­
ских» заводов» было послано двенадцать человек», выбранных» изъ самых»
способных» школьников» при заводских» училищах». Эти школьники прожили
за границей лет» десять, получая большое содержаше. Они совсем» освои­
лись на новей почвЬ и почти все переженились яа иностранках». Вдругь
ихъ всехъ требуют» въ Pocciio, на заводы. Молодыя парочки едут» на Урал»,
1дЬ ж узнают» сначала, что они крепостные Лаптева, следовательно попали
въ крепостлыя и ихъ жены, все эти немки и француженки, а затем» они
изъ-подъ европейскихъ порядковъ перешли прямо въ железныя лапы Никиты

— 48 —
Тетюева, который возненавидЪлъ ихъ за все: за европейсюй костюмъ, за
приличныя манеры, а больше всего за полученное ими европейское образоваше. Положеше „заграничныхъ“ въ Кукарскихъ заводахъ было самое траги­
ческое, гЬмъ более, что переходъ отъ европейскихъ свободныхъ порядковъ
къ родному крепостному режиму нич’Ьмъ не былъ сглаженъ. Тетюевъ, со
своей стороны, особенно налегъ на молодыхъ людей, чтобы сразу выбить изъ
нихъ всю европейскую и ученую дурь. Загнанные и забитые, „заграничные“
были раэсованы по самымъ ничтожнымъ должностямъ, на копеечное жало­
ванье, безъ всякаго выхода впереди. Чтобы усугубить кару, Тетюевъ устроилъ
такъ, что механики получили места писарей, чертежники—машинистовъ, мине­
ралоги—въ лесномъ отдЬлети, металлурги—при заводскихъ конюшняхъ.
Понятное дело, что такая политика вызвала протесты со стороны „загранич­
ныхъ“, и Тетюевъ разсчитывался съ протестантами по-своему: однихъ разжаловалъ въ простыхъ рабочихъ, другихъ, после наказашя розгами, записывалъ
въ куренную работу, гдЬ приходилось рубить дрова и жечь уголья, и т. д.
Самымъ любимымъ наказашемъ, которое особенно часто практиковалъ крутой
старикъ, служила „гора“, т.-е. опальныхъ отправляли въ медный рудникъ,
въ шахты, гдЬ они, совсемъ голые, на глубине восьмидесяти сажень должны
были копать медную руду. Эту каторжную работу не могли выносить самые
привычные и сильные рабочее, а заграничные въ своихъ европейскихъ обноскяхъ были просто жалки, и пхъ спускали въ гору на верную смерть. Но
Тетюевъ былъ неумолимъ. Вся эта чудовищная исторјн закончилась гЬмъ, что
изъ двенадцати заграничныхъ въ три года четверо кончили чахоткой, трое
спились, > а остальные посходили съ ума. Положеше заграничныхъ женщинъ
было ещё ужаснее, темь болёе, что некоторый изъ нихъ какимъ-то чудомъ
вынесли свою каторжную судьбу и остались живы Съ дЬтьми на рукахъ.
Участь этихъ женщинъ, даже не умевшпхъ говорить по-русскп, не привлекла
къ себе участия заводскихъ палачей, и out мало-по-малу дошли до последней
степени унижешя, до какого въ состоянш только пасть голодная несчастная
женщина, принужденная еще воспитывать голодныхъ детей. Въ чужомъ краю,
среди общихъ насмешёкъ и презрешя, эти женщины являлись какимъ-то
ужаснымъ призракомъ крепостного насил1я. Но и въ самые черные дни
своего существования онё не могли разстаться со своимъ европейскимъ
костюмомъ, съ тйми модами, кашя существовали въ дни пхъ юности...
Трагедая переходила въ комеддо. Эта страшная кара перешла и на детей
заграничныхъ, который явились на светъ съ тяжелыми хроническими болез­
нями и медленно вымирали отъ разныхъ нервныхъ страдашй, запоя и чахотки.
Прасковья Семеновна, дочь кассельской немки, съ ранняго детства осталась
круглой сиротой и была счастлива, по крайней мере, тЬмъ, что не видала
позора матери. Она съ пяти летъ страдала истерическими припадками и въ
качестве блаженненькой проживала по богатымъ купеческимъ домамъ. Въ
разгаре своей борьбы съ Тетюевымъ Раиса Павловна обратила на нее свое
внимате, взяла ее къ себе въ домъ и принялась воспитывать. Это доброе
дело нехорошо было только темь, что оно делалось со специальной целью
насолить Тетюеву: пусть онъ, проповедникъ гуманныхъ началъ и земскаго
обновлешя, полюбуется, въ лице Прасковьи Семеновны, тятенькиными по­
ступками... Прасковья Семеновна съ годами прюбретала разный смешныя
странности, который вели ее къ тихому помешательству; въ господскомъ
доме она служила общимъ посмешищемъ и проводила все свое время въ
томъ, что по целымъ днямъ смотрела въ окно, точно поджидая возвращен] я
дорогпхъ, давно погибшихъ людей.

— 49 —
Итакъ, въ господскомъ домЪ совершался семейный завтракъ. Постороняихъ никого не случилось, а сидЬлъ всеч свой яародъ: Прозоровъ, докторъ
Кормилицынъ, жена Майзеля, разбитная нЬмка айв Riga, Амальа Карловна,
управитель Баламутскаго завода Демндъ Львовичъ Вершининъ, Мельковскаго—
отставной дртиллер1йск1й офиверъ Сарматовъ, Куржака — чахоточный хохолъ
Буйко, Заозернаго—вечно ибшипывавппйсл а охорашивавппйся полячокъ Дымцевичъ. Въ обшей трапез!) принимали участие старичокъ-механикъ Шубинъ
в молодой челов^къ, служишшй по десной части, Иванъ Иванычъ Половинкинъ, пли просто го-г Половинкинъ. Эта компания въ своемъ состав!) пред­
ставляла очень пеструю картину. Сарматовъ славился, какъ отчаянный враль
и самый безеов’^стный янтригаяъ, Буйко—своей беэнв^тностью, Дымцевичъ—
глупостью. Самымъ киднымъ лпвомъ вилллсв Вершининъ, всегда спокойный
и пеизмЬнво остроумный, н«-»амънимый собес'Ьдникъ за столомъ и величайшей
въ cB'L'T'è артветъ р-траинать офишальные η лолуифишалыгые обеды. На этомъ
поелЪднемъ поприще Вершининъ былъ въ своемъ роде единственный челов!.къ: никто лучше его не могъ поддержать беглого, остроумнаго разговора
въ самомъ смЬшанномъ обществе, у него всегда наготове имелся свЬшенькш
анеклотъ, ядовитая шуточка, остроумный каламбурь. Сказать спичъ, отде­
лать гуть же за столомъ своего ближняго на всё корки, посмеяться между
строкъ надъ кЪмъ-нибудь—на все это Вершипииъ былъ велишй мастеръ, такъ
что сама Раиса Павловна считала его очень умнымъ человФкомъ и сально
побаивалась его о<-траго языка. Въ трулныхъ случаяхъ, когда нужно было
принять какую-нибудь важную особу, въ родЪ губернатора или даже мини­
стра, Вершининъ являлся для Раисы Павловны кладомъ, хотя она не верила
ему ни въ олпомъ олове. Среди этой заводской аристократии и козырныхъ туворъ ш-г Половипкинъ являлся въ роли parvenu, которому Раиса Павловна
очень покровительствовала, задавшись целью женить его на Анненькк Такхя
двусмысленный лячнисти встречаются въ каждомъ обществ!), и ямъ достается
самая жалкая роль. Злые языки въ ш-г Половинкине виделп просто фаво­
рита Раисы Павловны, которой правилось его румяное лицо съ глупыми чер­
ными глазами, но мы такую догадку оставимъ на ихъ совести, потому что
на аавтракахъ въ господскомъ домЪ всегда фигурировалъ какой-нибудь моло­
дой человекъ въ роли parvenu. Покровительствовать молодымъ людямъ, по­
даюшимъ надежды, было слабостью Раисы Павлонны, которая вообще любила
устраивать чужое счаст1е. Механикъ Шубинъ замечателенъ былъ тЬмъ, что
про него решительно ничего нельзя было сказать—ни худого ни добраго, а
такъ, чортъ его разберетъ, что за.человекъ. Taicie люди иногда встречаются:
живутъ, служатъ, работаютъ, женятся, умираютъ, и отъ ихъ присутствгя остается
такое же смутное впечатлЬше, какъ отъ пробежавшей мимо собаки.
Приживалки, конечно, были все налицо. Прасковья Семеновна смот­
рела въ окно, Анненька шепталась и хихикала съ ш-г Половинкинымъ, кото­
рый глупо и самодовольно улыбался, покручивая выхоленные усики. М-11е
Эмма стоически выдерживала атаку съ двухъ сторонъ: слева сиделъ около
лея слегка подвыпивпйй Прозоровъ, который подъ столомъ напрасно старался
прижать своей тощей ногой жирное колено ш-11е Эммы, справа—Сарматовъ,
который сегодня вралъ съ особеннымъ усерд1емъ. Въ течете десяти минуть
онъ успелъ разсказать, прищуривая одинъ косой глазъ, что па последней
охоте однимъ выстреломъ положилъ на месте щуку, зайца и утку, потомъ,
что когда былъ въ Петербурге, то открылъ совершенно случайно еще неиз­
вестную астрономамъ планету, по не могъ воспользоваться своимъ открытаемъ,
которое у него укралъ и опубликовалъ какой-то пройдоха, американсшй учеСочппеп1я Д. Н. Мампна-Сибиряка, T. VII.

4

— 50 —
пый, и наконецъ, что когда онъ служилъ въ артиллерш, то иа одномъ смотру,
на Марсовомъ поле, черезъ него переехало восьмифунтовое орудде, и опъ
остался цель и невредимъ.
— Ахъ, виноватъ,—поправился Сарматовъ, придавая своей щетинистой,
изборожденной морщинами роже серьёзное выражение:—у меня тогда оторвало
пуговицу у мундира, и я чуть не попалъ за это на гауптвахту. Уверяю васъ...
Такой странный случай: такъ прямо черезъ меня и переехали. Представьте
себе, четверка лошадей, двенадцать человЪкъ прислуги, наконецъ орудае съ
дафетомъ.
— Я слышалъ, что однимъ колесомъ вамъ придавило голову?—спокойно
вамЬтиль Вершининъ, улыбаясь въ свою подстриженную густую бороду. — А
планету Ьы уже открыли после этого случая... Я даже увЪренъ, что между
втиМъ случавмъ и открытой вами планетой существовала органическая связь.
— Отстаньте, пожалуйста, Демидъ Львовичъ! Вы все шутите... А я вамъ
разскажу другой случай: у меня была невеста — необыкновенное создайте’
Представьте себе, совершенно прозрачная женщина... И какъ случайно я
узналъ объ этомъ! Нужно сказать, что я съ детства страдалъ лунатизмомъ и
могъ видеть съ закрытыми глазами. Однажды...
Тате разговоры повторялись слишкомъ часто, чтобы обращать на нихъ
внимание. Μ-Не Эмма слушала весь этотъ вздоръ со своей обычной апаттей,
не обращая внимашя на Прозорова, который. после неудачной атаки подъ
столомъ, принялся ей отчитывать самыя страстныя строфы изъ Гейне и даже
Саади. Раиса Павловна, конечно, все это видела, по не придавала такимъ
глупостямъ никакого значешя, потому что сама въ веселую минуту иногда
давала подколенника какому-нибудь кавалеру-новичку, въ виде особенной
ласки называла дамъ свиньями и употребляла по-французски и даже по-русски
таюя словечки, отъ которыхъ краснела даже т-Ие Эмма. Но теперь ей было
не до того: ее безнокоило поведете Вершинина и т-ше Майзель, которые
нисколько разъ обменялись многозначительными взглядами, когда разговоръ
зашелъ на тему объ ожидаёмомъ проезде Лаптева на заводы. Очевидно, это
быль открытый заговоръ противъ вея, и гдЪ же?—въ ея собственномъ доме...
Это было уже слишкомъ! Сарматовъ и Дымцевичъ тоже какъ будто перегля­
дываются между собой... 01 Безъ сомпешя, вс/Ь они переметнулись на сторону
Тетюева, и каждый дуракъ ждетъ, что именно его сделаютъ главнымъ управляющимъ. Въ Раисе Павловне забунтовала каждая жилка отъ непреодолимаго желашя отделать на всЪ корки это собраше 1удъ, а всехъ прежде —
АмаЛ1ю Карловну.
— М-г Половннкинъ,—обратилась m-me Майзель къ parvenu: — будьте
настолько добры, сходите за моей рабочей корзинкой. Я ее оставила дома...
М-г Половннкинъ съежился, не зная, какъ выпутаться изъ своего неловкаго положетя: отъ господекаго дома до квартиры Майзеля было битыхъ
полторы версты. Если не пойти—старикъ Майзель, подъ начальствомъ кото­
рого онъ служилъ, сживетъ со свету, если итги—Раиса Павловна разсердится.
Последнее онъ хорошо заметилъ по лицу своей патронши.
— Ваша лошадь, кажется, у подъезда, Амалтя Карловна...—пробормоталъ наконецъ m-г Половинкпнъ.—Я съ удовольствтемъ, если позволите... опо
скорее...
— Ахъ, нетъ...—съ кислой улыбкой протестовала Амалтя Карловна. —
Лошадь устала, а вамъ пройтись немного, право, очень полезно... Уверяю
васъ!.. Ведь это всего въ двухъ шагахъ—рукой подать.
— Я полагаю Амалтя Карлоппа, — отчетливо п тихо заговорила Раиса

— 51' —
Павловна, переставляя чашку съ недопитымъ кофе: — полагаю, что m-г По­
ловинкину лучше знать, 4τύ ему полезно и чтб вгЪть. А загЬмъ, вм'ЬстЬ со
своей рабочей корзинкой вы, кажется, забыли, что у тп.-г Половинкина, езкъ
у всЪхъ. ярисутствукяцихъ зхЬсь.. есть имя и отчество...
— Виновата, — жеманно опгЪтила ш-ше Майзель, прищуривая своп
ястребиные глаза;—если не ошибаюсь—Семенъ Семенычъ...
— НЬть, Иванъ Иванычъ...
— Еше разъ виновата, Иванъ Иванычъ...—съ разстановкой заговорила
взбЪшенная Амал1я Карловна, раскланиваясь съ m-г Половинкинымъ:—я ужъ
лучше попрошу ш-Пе Эмму сходить за моей корзинкой. В&дь это недалеко:
всего въ двухъ шагяхъ.
— Вамъ, Амальв Карловна, лучше всего обратиться къ кому-нибудь изъ
прислуги съ вашей просьбой или къ Демиду Львовичу...—отрезала m-lle Эмма,
обладавшая большой находчивостью.
Эта глупая спеяа сама по себЪ, конечно, не имела никакого значенЫ,
по въ даниомъ случае опа служила вызовомъ, который Амалш Карловна бро­
сила прямо съ лицо РаиеЬ Павловне Приживалки притихли, ожидая бури;
Вершшпшъ съ улыбкой гл адиль жирнаго мовса Нерона, который слезивши­
мися, вылупленными глазами глупо смотрЪлъ ему въ ротъ. Прозоровъ улы­
бался растерянной, пьяной улыбкой. Кормилшшнъ препарировать ножку цы­
пленка; остальные напрасно старались изобразить изъ себя слушающую пу­
блику, которая была занята разсказомъ Сарматова, какъ опъ однажды въ
БессарабЈп· давалъ настояний концерта» па фарфоровой гитаре. Буря проне­
слась и всЪ понемногу успокоились, даже m-r Половппкипъ, который теперь
съ самымъ развязнымъ видомъ старался раземешить Анненьку. Сама Амалия
Карловна, какъ ив въ чемъ не бывало, продолжала доедать порц!ю холодного
рябчика и аппетитно вытирала толстыя губы салфеткой. Съ острымъ носомъ,
съ узкими черными глазками и съ редкими, точно что-то хватавшими движешлми, она всегда походила па птицу, sto сходство увеличивалось еще пестрымъ барежевымъ платьемъ и кружевной наколкой на головк Теперь АмаЛ1я Карловна, набивая ротъ рябчикомъ, разсказывала о необыкновенно кра­
сивой шляпке, которую ш-ше Тетюева на-днлхъ получила изъ Петербурга»
Упоминать фамил1ю Тетюевыхъ въ присутствии Раисы Павловны было вообще
дерзостью, но Амалья Карловна съ самой ехидной искренностью, на какую только
способны великосветски дамы, еще прибавила, обращаясь къ РавсЬ Павловне:
— А вы ничего не ждете себЬ изъ Петербурга? Я хочу сказать, до
выписали ли вы себе какую-нибудь новинку... на голову?
— Амал1я Карловна, вы слишкомъ много себЬ позволяете!..—вскипала
наконецъ Раиса Павловна, бросая ня тарелку вилку.
— Л?.. Я, кажется, ничего пе сказала такого... — чистосердечно удиви­
лась Амал1я Карловна, обводя присутствующихъ удивлениымъ взоромъ.
— Нетъ, вы отлично попинаете, чтб хотЬли сказать. Я только могу
удивляться вашей дерзости: явиться въ мой домъ... и...
— После этого моя лога никогда не будетъ въ вашемъ домЬ!..— вели­
чественно произнесла АмалЬ Карловна, торопливо проглатывал последнШ кусокъ рябчика.
— Мы не много отъ этого потеряеыъ...
— Вы меня оскорбляете, Раиса Павловна!.. Николай Карлычъ вызовет!
Платона Васильича на дуэль, если вы не извинитесь сейчасъ же../
— Дуэль? Ха-ха... Зач4мъ дуэль, идите лучше и поцелуйтесь о »а
*
шимъ Тетюевымъ!..
4'

— 52 —
Амал1я Карловна ждала поддержки со стороны присутствовавшихъ едкпомышленниковъ, по тЬ предпочитали соблюдать полнейшей нейтралитету какъ
ото и приличествуетъ постороннимъ людямъ. Этого было достаточно, чтобы
Айалы Карловна съ быстротой пушочнаго ядра вылетела въ переднюю, от­
куда доносились только ея отчаянные вопли:
— Я знаю все... все!.. Васъ всЬхъ отсюда метлой выгонять... всЬхъ!..
— Неронъ, кусь!.. — уськнула вдогонку in-lie Эмма, и собака съ громкимъ лаемъ понеслась въ переднюю.
Лицо Раисы Павловны горело огпемъ, глаза метали молнш, и въ уютной
столовой съ дубовой мебелью и суровыми драпировками долго парило самое
принужденное молчаше. Докторъ ковырялъ какую-то копченую рыбешку, Вершининъ съ разстановкой смаковали чайный ликеръ изъ крошечней рюмочки
на тонкой высокой ножкё, Дымцевичъ- покручивалъ усики, толкая локтемъ
Буйко. Прозоровъ и Сарматовъ разговаривали вполголоса, Аннеяька кор­
мила хлебными шариками вернувшагося изъ погони Нерона. ПослЬ прижи­
валось Неронъ пользовался у Раисы Павловны особенными привилепямп.
Опъ могъ делать решительно все, что ему вздумается, и Раиса Павловна оть
души хохотала надъ его остроумными собачьими проказами, когда онъ, напримЬръ, съ ловкостью записного эквилибриста бросался къ лакею, разноси­
вшему кушанье, и выхватывать съ блюда лучшгй кусокъ, или во время за­
втрака взбирался иа обеденный столь и начинадъ обнюхивать тарелки п чашки
завтракавшихъ. Собачья фантазия была неистощима, и Неронъ, по какому-то
инстинкту, особенно надоедалъ гЬмъ, кого Раиса Павловна почему-либо не­
долюбливала. Bei, кто хотёлъ угодить РаисЬ Павловне, прежде всего былъ
долженъ заслужить расположеше Нерона. Въ этихъ видахъ, Родюнъ Антонычъ, m-г Половинкинъ и другие приспешники всегда носили въ карманЬ
что-нибудь съестное, и даже самъ Верншшшъ гладилъ и ласкалъ злую п
ожиревшую собачонку.
— А я на вашемъ М’Ьсте просто дала бы ей въ шею...—.тЬппво заме­
тила m-Ue Эмма, нарушая общее молчаше.
Все засмеялись. Раиса Павловна тоже улыбнулась. Эта т-Пе Эмма
колчить-молчить, а погонь и скажете» всегда что-нибудь такое смешное. Выскаэавъ свое мнёте, девушка съ забавной серьезностью вытянула губы и по­
смотрела вызывающе на Вершинина. Положительно, эта немочка была инте­
ресна, если бы окончательно не „потеряла фигуру“, благодаря своей увели­
чивавшейся полноте. Раиса Павловна съ ужасомъ смотрела на ея расплывавппися бюсту точно подъ корсетомъ у т-11о Эммы была налита вода. Да и
одеться къ лицу она никогда не умела: нЬмка, такъ немка и есть, все па
ней кошелемъ. То ли дело Анненька—и лицомъ хуже m-Ue Эммы, а фигурка
у вея точно на заказъ выточена, стройная да гибкая.
— Н’Ьтъ, въ самомъ деле, Раиса Павловна, я на вашемъ месте лихо
смазала бы эту Амальку, — повторила т-11о Эмма, поощренная общимъ
смйхомъ.
— Ахъ, душечка, меня, вероятно, самое скоро въ шею смажутъ въ
собственномъ доме, — ответила Раиса Павловпа. — Если бы Амалька вце­
пилась мне въ физюном!ю, я уверена, что ни одинъ изъ присутствуюшихъ здесь не вступился бы за мейл... Взять хоть Демида Львовича для
примера.
— Я сначала подождалъ бы, Раиса Павловпа, па чьей стороне оста­
нется победа,—груднымъ теноромъ отвЬтплъ Вершининъ, прищуривая глаза.—
А потомъ ужъ присталъ бы, конечно, не къ побежденной стороне...

— 53 —
IX.

Отъ Загкеткина было получено уже несколько писемъ. Онъ подробно
оппсывалъ все, что усп’Ьвалъ разузнать о предстоявшей поездке Лаптева на
заводы. Каждое письмо Раиса Павловна подвергала самому тщательному ана­
лизу н все-таки оставалась въ конце кошювъ неудовлетворенной: въ затеян­
ной Тетюевымъ игре ей оставалось много неяенаго. Чтб такое этотъ гене­
ралъ Блиновъ—прежде всего? Получалось самое смутное, расплывавшееся въ
нодробностяхъ иредставлеше: если онъ „ученый профессора по преимуще­
ству, то какимъ образомъ примазался къ нему Тетюевъ со своими интригами?
Если, затЬмъ, генераломъ такъ вертитъ эта таинственная особа, то чтб же
смотрить Прейнъ? Если, наконецъ, генералъ задался непременной целью про­
извести на заводахъ необходимый финансовыя реформы, то отчего до сихъ
поръ ни въ заводоуправлеши ни Платону Васильичу не было решительно
ничего известно? Получалась кружившая голову путаница, въ которой невоз­
можно было разобраться. Ясно было только то, что сама Раиса Павловна самымъ глупымъ образомъ попала между двумя сходившимися стенами: съ одной
стороны былъ Тетюевъ, завербовавшей себе сильную партии Майзеля, Верши­
нина и другихъ, съ другой генералъ Блиновъ. Стоило только имъ сойтись
вместе, и Раиса Павловна неизбежно будетъ похоронена подъ развалинами
недавняго своего величхя. Главное, теперь решительно ничего нельзя было
предпринять для разс'Ъяшя сгущавшейся мглы, а нужно было ждать, ждать
и ждать... Изъ тумана выступали пока совсЬмъ неопределенный фигуры ге­
нерала Блинова съ ого особой и какой-то балерины Братковской, изъ-за ко­
торой Лаптевъ откладываетъ свою поездку на Уралъ день за днемъ. Самъ
хитроумный и на все оборотистый Род1опь Антонычъ решительно ничЪмъ но
могъ помочь Рапсе НавловнЬ н только нагонялъ на нее тоску своими безконечными охами и вздохами.
— Ужъ вы лучше бы мпЬ на глаза не показывались!—откровенно вы­
сказывалась ему Раиса Павловна.
Приживалки, которыхъ Прозоровъ называлъ галками, безц’Ьльно слоня­
лись по всему дому, кокъ осеншя мухи по стеклу, или меланхолически гу­
ляли по саду. Д'Ьлать имъ было решительно нечего, и единственнымъ развлечешемъ являлся только m-г Иоловнпкипъ, который держалъ себя съ галками
пастоящимъ денди.
— Душечка, ты постарайся меньше кушать,—уговаривала Раиса Пав­
ловна ш-11е Эмму:—а то вЪдь ты начинаешь совсёмъ походить на индюшку...
У тебя даже изъ-подъ пазухъ жиръ такъ и л^зетъ складками!
Мадмуазель делала сердитое лицо и ничего не отвечала.
— Необходимо принять ы±ры, голубчикъ, — продолжала Раиса Пав­
ловна.— Наконецъ посоветуйся съ докторомъ: есть татпя средства, отъ кото­
рыхъ ташя толстушки делаются интересными девицами. Чтб же дёлать, если
природа иногда несправедлива къ намъ...
Когда не было Раисы Павловны, девушки осторожно шушукались между
собой, критикуя каждый шагь своей патронши.
— Я решительно не понимаю,—говорила ш-lie Эмма,—чтб owa нахо­
дить интереснаго въэтой вертушке Лукерье? Прейнъ и не взглянетъ иа нее.
Очень ему нужно смотреть на всякую дрянь!
— У Луши носикъ хорошенький, съ горбикомъ.
— Только и есть, что одинъ носикъ, Анпепька. Ну, да Прсйпу сойдстъ...
для счета.

— 54 —
— Ты ужъ не ревнуешь ли ее къ нему?
— Я?.. Очень мнЬ нужно. Этотъ Ирейнъ такой отвратительный, если бы
ты знала. Ояъ такъ ум±етъ налпЬстъ...
— Однако когда-то ты имъ была, кажется, очень заинтересована.
— Не больше, ч^мъ ты своимъ Иванъ Иванычемъ... Воть погоди, и ты
не уйдешь отъ Прейна, Анненька Ему была бы только юбка... Я была тогда
глупа, когда онъ ухаживалъ за «ной. и не уыЬла забрать его въ руки. Если
онъ начисть проделывать съ тобой такую же историо. а тебя научу, что
нужно гЬлать. Следовало бы его проучить... А во» эта наша Раиса Павловна!
Я была еще совсЬмъ тЬвчонкой когда Прейнъ аргЬхадъ сюда въ первый
разъ. Ну, конечно, принялся золить за мной, а Раиса Павловна сейчасъ со
своими шуточками да анекдотами—проходу не даетъ. А потомъ... Помнишь
лзъ „Belle Hélène“:
„.Но йдь Оываюгь столкновенья,
Когда мы нехотя трШимь!«

— Чтб же, онъ скоро тебя бросилъ?—допытывалась днпенько.
— Да, у него все это скоро делается: черезъ неделю, кажется... мерзавепъ вообще, какихъ мало. А теперь Раиса Павловна бу деть ловить Прейна
на Лукерью, только она не продастъ ее дешево. Будь увЬрена. Недаромъ
она такъ ухаживаетъ за этой дЬвчонкой...
— А знаешь, чтб я думаю,—говорила Анненька.—Не думаетъ ли Раиса
Павловна прельстить Лушей самого Лаптева?
— Ну, ужъ ты очень далеко хватила; Лаптева!.. Дай Богь Прейна об­
любовать съ rptxoMb пополамъ, а Лаптевъ уже занять и, кажется, занять
серьезно. Слыхали про Братковскую? Говорить, красавица' высокаго роста,
съ большими голубыми глазами, съ золотистыми волосами.» А сложена, какъ
богиня. Первая красавица въ Петербург^ А тутъ какая-нибудь чумичка
Луша... фи!»
— Я не понимаю только одного, в^дь Луша выходить за Яшу Кормилицынв, давно вс^мъ известно, и сама же Раиса Павловна объ этомъ такъ
хлопотала.
— Тогда хлопотала, а теперь оставить Яшеньку съ носомъ и только,—
засмеялась ш-11® Эмма.—Не дорого дано... Да я на мЬстЬ Луши ни за что
не пошла бы за эту деревянную лЬстницу... Очень приятно!.. А ты слышала,
ханой подарокъ сдЬлалъ докторъ Луш’Ь, когда опа изъявила желаше выйти
за него эамужъ?
— НЪтъ.
— Это потЬха: какую-то глисту въ спиртЬ... Честное слово. МиЬ Вершининъ подъ секретомъ разсказывалъ, и опа его съ этой глистой въ три шеи.
— Значить, у нихъ все дЪло разсохлось?
— А чорть ихъ разберетъ... Разв4 нашу Раису Павловну узнАешь, что
она думаетъ. Комаръ носу не подточить.
— Однако она сильно изменилась въ последнее время,—задумчиво го­
ворила Анненька:—лицо осунулось, подъ глазами сише круги... Я вчера при­
хожу и разсказываю ей, что мы съ тобой видели Амальку. какъ она Ьхала,
по улицЬ въ коляскЪ вм'ЬстЬ съ Тетюевой, такъ Раиса Павловна даже uoóiлЬла вся. А в'Ьдь скверная штука выйдетъ, если Тетюевъ действительно смажетъ нашу Раису Павловну Куда мы тогда съ тобой денемся, Эмма?
— Вздорь!.. Наша Раиса вс±хъ въ одинъ узелъ завяжетъ—вотъ уви­
дите!—уверенно отвечала ш-Пе Эмма, дЬлая энергичный жестъ рукой.—Да

— 55 —
если бы и смазали ее, не велика бЬда: не пропадемъ. Махпемъ въ столицу
и прямо объявление въ газетахъ: „Молодая особа и т. д.“ Вотъ и вся не
долга. По крайней мЬр'Ь, можно пожить въ свое удовольств1в.
Эти разсудительпыя барышни очень обстоятельно разсудилп все, чтб
должно произойти по случаю пргЬзда Лаптева. Конечно, будетъ нисколько баловъ, потомъ разныя поЬздки въ горы, пикники и просто parties de plaisir.
Майзель будетъ устраивать охоты съ интересными превращешями, Верши­
нинъ—об-Ьды, Сарматовъ—спектакли и т. д. Интересно будетъ посмотреть,
какъ Раиса Павловна будетъ мириться съ Амалькой. Впрочеиъ, это не первый
случай между ними. Гораздо серьезнее будетъ встрћча Раисы Павловны съ
той особой, которая ■Ьдеть съ генераломъ Блиновымъ. Вотъ будетъ потЬха,
когда эти старый бабы встретятся в эафукаютъ, какъ старыя кошки!
Прасковья Семеновна въ этихъ разговорахъ почти не принимала никакого
участия, хотя въ последнее время она чувствовала себя особенно хорошо:
всеобщая суматоха и перестройка совпадали съ ея душевнымъ настроешемъ,
и она ходила изъ комнаты въ комнату съ самымъ доволънымъ лицомъ. Де­
вушка совершенно разумно разсуждала съ рабочими, которые не выходили
изъ господскаго дома. Она внимательно следила ва каждымъ шагомъ впередъ:
*Ь
гд
выкрасили, гдЬ переклеили новые обои, гдЬ покрыли лакомъ—все это,
внЬстЪ взятое, служило самымъ вЪрнымъ доказательствомъ приближающихся
событий. Когда работы были кончены, Прасковья Семеновна заняла наблюда­
тельную позиц1ю въ томъ окнЬ, изъ котораго виднелась трактовая дорога.
Именно по этой дорогЪ Лалтевъ и долженъ былъ пргЬхать, и Прасковья Се­
меновна терпеливо ждала его по ц'Ьлымъ днямъ. Однцжды она вб’Ьжала въ
комнату Анненьки и проговорила задыхающимся голосомъ:
— Ъдутъ!
— Кто?
— Bei iдуть.
Анненька и т-Пе Эмма бросились къ окнамъ и должны были убедиться
въ справедливости этого извЗилтя.
Действительно, черезъ площадь, мимо вдашя заводоуправлешя, быстро
катился громадный дорожный дормезъ, запряженный четверней. За нимъ, за­
ливаясь почтовыми колокольчиками, летЬли пять троекъ, поднимая ва собой
тучу пыли. Миновавъ заводоу правлешс, экипажи съ грохотомъ въЬхали иа
мощеный дворъ господскаго дома.
— Это Евгешй Константинычъ!—вскрикнула Анненька, бросаясь пред­
упредить Раису Павловну.
— Вздоръ, Анненька!—рЬшпла разсудительная нЬмка.—Лалтевъ такъ
никогда не поддеть. Это, вероятно, прислуга.
Любопытныя барышни прильнули къ окну и имЬли удовольств1е наблю­
дать, какъ изъ дормеза, у котораго фордекъ былъ поднять и закрыть наглухо,
показался высоюй молодой человЪкъ въ ботфортахъ и въ соломенной шляп’Ь.
Онъ осторожно заперъ за собой дверь экипажа и остановился у подъ­
езда, поджидая, пока изъ другихъ экипажей выскакивали каше-то странные
субъекты въ охотпичьихъ и шведскихъ курткахъ, въ мажинтошахъ и просто
въ блузахъ.
— Музыканты...—шептала Анненька, прижимаясь плечомъ къ своей
флегматической подругЪ, которая все время не сводила глазъ съ запертаго
дормеза.
— Что бы тамъ такое было?—подумала вслухъ т-11е Эмма, не обра­
щаясь ни къ кому.—Ужъ не та ли особа, которая £детъ съ Блиновымъ?

5ß —
— Какой красивый... восторгъ!..—восхищалась откровенная Аппенька,
любуяпь молодымъ человФкомъ изъ дормеза, около котораго теперь собрались
все остальные.
На подъ'Ьздъ растерянно выскочилъ безъ фуражки швейцаръ Григорий
и, вытянувшись по-солηатски. up свокилъ глазъ съ молодого человЬка въ со­
ломенной шляпе Слышался смешанный говоръ съ польским
*
акцевтомъ.
Давно небритый седой старикъ. съ крючковатым
*
польским'} писомъ. пообе­
*
щал
кому-то тысячу „дьябловъ“. Кт галдевшей кучке. запыхавшись, подб!;галъ трусцой Родюнъ Антонычъ. вытирая на ходу батистовым
*
нлаткомъ свое
жирное, красное лило.
— Где нам
*
остановиться?—обратился къ нему молодой человек
*
въ
.
*
ботфортах
’—Я домашней сеедютарь генерала Блинова, в это bť.hckiú оркестр
.
*
— Отлично, отлично...—торопливо отвечал
*
*
Родюи
Антонычъ. — Для
генерала Блинова приготовлено особенное помъшеше... Вы съ ним
*
остано­
витесь?
— О, это все равно...—съ улыбкой проговорил
*
молодой человек
,
*
глядя
на кисло сморщившуюся физюном1ю Родюна Антоновича своими ясными го­
лубыми славянскими глазами.—Мн! щюшечную komhbtkv—и только.
— Найдется и комнатка«, все найдется А относительно оркестра... По­
звольте... Да пожалуйте, сначала вас
*
нужно поместить. а потом
*
и господам
*
*
музыкантам
место найдемъ. Извините, не знаю вашего имени в отчества...
— Гуго Альбертовичъ Могула-Братковсый, къ вашимъ услугамъ... А
позвольте узнать...
— Меня, Гугу...
— Гуго...
— Да, да... меня, Гуго Альбертовичъ, зовутъ просто Родюнъ Антонычемъ. Тоже домашшй секретарь при главном
*
управляющемъ всЬми Кукарскими заводами, Благове Васильевич! Го1я>мыкинё.
— Очень npiflTHO.—баритономъ протянул» красаврцъ-полякъ, заглядывая,
между прочимъ, въ окна, где виднелись лица Анненьки и m-U
*
Эммы.
— Такъ ужъ я сначала вамъ отведу квартиру, Гуго Альбертовичъ... Эм,
кучеръ, за мной!..
Полякъ взъерошил
*
свою красивую русую бородку, передервулъ широ­
кими плечами и красиво зашагалъ по двору за торопливо с'Ьменившим
*
Родюномъ Антонычем
*
*
Дормез
покатился за ними, давя хрустЬвш’д под
*
ко­
лесам» речной хряшъ, которым
*
былъ усыпан
*
весь дворъ, в остановился въ
,
*
следующем
где въ сиренях
*
и акашяхъ кокетливо прятался только-что вы­
беленный флигрлекъ въ. три окна.
— Воть здесь».—проговорилъ Родюнъ Антонычъ съ подавленным
*
вздохомъ.—Григор1й. ты вынесешь вещи, — обратился он
*
къ следующему въ по­
*
чтительном
отдалянш швейцару.—Или лучше я сам
*
вытащу чемоданы...
— Неть. ужъ позвольте мне самому,—съ утонченной вежливостью от­
казался Братковскгй.—У меня тамъ очень капризные пассажиры сидять.
Молодой человек
*
*
подошел
къ экипажу, отвирилъ дверцу а на тонком
стальной цепочке вывел
*
оттуда двухъ порядочных
*
обезьянь. изъ которых
*
одна сейчас
*
же оскалила свои бол unie белые зубы на ояЪмевшаго от
* изу­
мленья Родиона Антоныча.
— Это... это чтб же такое, Гуго Альбертовичъ?—проговорилъ опъ, напгинальнымъ движешемъ снимая предъ обезьянами свою соломенную шляпу.
— Обезьяны Нины Леонтьевны...
— Гм...—промычал
*
Родюнъ Антонычъ.

— 57 —
„У Раисы Павловны Неронъ, а у Нины Леонтьевны обезьяны.., Такъ-съ.
Охъ. ужъ эти дамы, дамы!.. А имя, должно-быть, заграничное
*
Нина... Должнобыть. какая-нибудь черкешенка, чорть ее возьми совсемъ. Злюшдя, канальи,
говорятъ, эти черкешенки
·
*
— Я теперь обойдусь безъ вашей помощи. Родюпъ Антонычъ,—преду­
предила Враткппсктй, когда свелъ обнзъяиъ въ комнату.
— Отлично, отличпо... Я вамъ пошлю человека: платье вычистить съ
дороги, сапожки.
,
— Пожалуй, пошлите,—лениво согласился молодой человЬкъ, исчезая
въ дормезе откуда выглядывали углы чемодавовъ и какихъ-то ноставцовь.
— Сейчас! же.«
Родюяъ Антон ычъ раскланялся съ дормезомъ, въ которомъ сидЬлъ Вратковсшй и уныло ппбрялъ къ господамъ музыкантами размышляя дорогой, куда
онт дЪнетъ эту бесшабашную ораву Пожалуй, еще стянуть что-нибудь... Все
это выдумки Пррйна нагваль орду дармоЪдовъ, а теперь изволь съ ними во­
зиться, когда работы безъ того по горло.
Появление гостей подняло весь госполсшй домъ на ноги. Горничныт
шнырял и изъ комнаты въ комнату съ разсказомъ объ обезьян а хъ. какъ мыши,
побивавшая въ муке. Родюнъ Антопычъ, конечно, разсказалъ все РаисФ Пав­
ловне съ неизменными охами и вздохами, причемъ догадкамъ и предположешямъ не было конца. Первой догадалась, чтб сделать Анненьод она то­
ропливо надела шляпу и отправилась въ садъ. въ ту аллею, которая прохо­
дила какъ разъ подъ окнами занятаго Братковскимъ флигелька Эта страте,'гика удалась ей—въ окнъ снд'клъ таинственный секретарь и курилъ сигару.
Заметив! проходившую девушку, онъ вежливо поклонился ей.
— Красавепъ...—разсказывала Анненька. рдея румяннемъ.—Какъ сложенъг кровь съ молокомъ’ А каше глаза, Эммочка—чудо! голубые, болыше...
Просто расцеловала бы разбойника!..
Раша Павловна тоже успела изъ-за гардины разглядеть таинственнаго
молодого человека, котораго сейчас! и определила, поместив! его въ разрядъ
крупных! молодых! людей. Это былъ не какой-нибудь выролокъ, какъ боль­
шинство нынешней молодежи, а нястояппй молодой человёкъ. сильный, здо­
ровый непременно веселый. Таше субъекты попадаются только въ сред! ка­
валеристов! и обыкновенно сводят! съ ума вдовушекъ съ богатырской комплекщей Когда въ дни своей молодости Раиса Павловна жила въ аристократи­
ческом! семействе, где познакомилась съ Прозоровымъ, тамъ часто бывали
именно такн» молодые июли. В<
*е
ото былъ крайне развязный и остроумным
пароль, обрашавш1йгя съ женщинами съ той особенной милой простотой, какая
пр)обретается раннимъ знакомством! съ закулисной жизнью маленькихъ
теэтрокъ, загородных! гуллнтй и нирковъ. Отъ этихъ откровенныхъ молодых.!
людей всегда пахло лошадьми и конюшней, а въ йхъ преждевременной на­
пускной серьезности слишкомъ рано сказывались безсонныя ночи и дороше
кутежи въ обществе продажвыхъ красавицъ. По человеческой логике каза­
лось бы. что такте слишкомъ опытные молодые люди не должны бы были
пользоваться особенными симпат1ями теплнчныхъ институтских! сиздашй, по
выходить какъ разъ наоборитъ: именно па стороне этой золотой молодежи п
сосредоточивались все симпатш восторженной и невинной юности, для которой
запретный плодъ имелъ неотразимо - притягательную силу. Раиса Павловна
все это испытала на себе самой, и у ней невольно екнуло въ груди ея со­
рокалетнее сердце при виде этого поляка-красавца, въ которомъ все выда­
вало его кровное аристократическое пропсхождеше.

— 58 —
— Да вфдь это брать той балерины Братковской, о которой писалъ
намъ Загнеткинъ?!—порвал опомнилась Раиса Павловна. — Конечно, брать...
Родюнъ Антонычъ въ ужасЬ раявелъ руками и даже растворила ротъ:
какъ это онъ самъ не могъ догадаться, когда молодой человЪкъ отрекомендо­
вался ему! Вотъ теб'Ъ и началось: сестрица вертитъ Лалтевымъ, братепъ се­
кретарем!» у генерала Блинова—нечего сказать, коротенькая парочка. Зна­
чить, что захочетъ Нина Леонтьевна, ей стбитъ только передать Братковскому, тотъ своей сестрЬ, а эта все и перевернетъ въ баринЪ нверхъ двомъ.
Тонко придумано... Aâ-да Тетюевъ! Вотъ гдЬ зап’Ьпилъ ловко!.. И гдЬ же съ
такимъ челокЬкомъ тягаться, когда онъ, Родюнъ Антонычъ, даже вабылъ
спросить Братковскаго, когда продеть генералъ Влиновъ? Пробовалъ онъ на­
вести справки черезъ господь музыкантовъ, но гЬ про генерала ничего не
знали и только на четырехъ языкахъ просили водки.
— Ужо я какъ-нибудь заверну къ нему, Раиса Павловна,—предлагалъ
Род1онъ Антонычъ,—А тамъ подъ dvkoü и разспрошу о генерал^, можетъ, и
о еестричкЬ что скажетъ...
— БФтъ, пожалуйста, этого не дЬлайте: неделикатно надоедать незна­
комому человеку, который, можетъ-быть, совсЬмъ и не желаетъ видЬть насъ
съ вами.
Раиса Павловна говорила это, конечно, не спроста: опа ждала визита
отъ Братковскаго. ДМствительно, онъ заявился къ ней на другой же день и
оказался именно тЪмъ, чЪмъ она представляла его себ-Ъ. Это былъ премилый
человФкъ во всФхъ отношешяхъ и сразу очаровалъ дамское общество, точно
онъ былъ знакомъ сто лЪтъ.
„Вишь, какая приворотная гривенка,—думалъ про себя Родюнъ Антопычъ, наблюдая все время интереснаго молодого человека. — Небось, о генералЬ да о своей еестричкЬ ни гугу... Мастеръ, видно, бобы разводить съ ба­
бами! Охъ-хо-хо, прости, Господи, наши нрогрЬшешя!"
М-г Половинкияъ совсФмъ потерялся въ обществ^ блестящаго молодого
человека и только жалко хлопалъ глазами, когда тотъ ваставлялъ Анненьку
хохотать до слезъ. Въ своей черной нарЬ и бФломъ галетукЬ Братковекш
былъ необыкновенно хорошъ: все па немъ точно было вылитое и могучая формы
обрисовывало особенно эффектно. Когда онъ смЪялся, АнненькЬ очень котЬлось шгЬпить ему самую отчаянную институтскую безешку. Эта беззаботная
дфвушка въ присутствш Братковскаго испытывала необыкновенно приятное
волнетае, обдававшее ее щекотавшимъ тепломъ, а когда онъ на прощанье
особенно внимательно пожаль ей руку, она вся вспыхнула горячпмъ молодымъ
румянцемъ и опустила глаза.
— Что это съ тобой, Анненька?—спрашивала ш-Пе Эмма, когда онФ
ложились вечеромъ спать.—Ты какая-то странная сегодня, точно угорелая
бродиuLb..»
— Ахъ, не то, не то совсФмъ, Эммочка... милая!..—вскрикнула Анненька,
начиная цФловать подругу самыми отчаянными поцелуями; на глазахъ у ней
были слезы.—Л такъ... мпгЬ хорошо.
M-Ue Эмма сразу поняла, что творилось съ Анненькой, и только пока­
чала головой. РазвФ для такой „галки", какъ Анненька, первая любовь могла
принести что-нибудь. кромФ несчаспя? Да еще аюбовъ къ какому-то лупогла­
зому прощелыг^ который, можетъ-быть, ужъ женатъ. M-Ue Эмма была очень
разеудительная особа и всего больше на свФтФ дорожила собственнымъ по­
.
*
коем
И къ чему, подумаешь, эти дурацше восторги: увидала красивого
парня и распустила слюни.

— 59 —
— Глупости, Анненька... вздоръ!—сердито проговорила т-11е Эмма, сни­
мая со своихъ круглыхъ ногъ чулки.
Бедная галка ничего не отвечала; уткнувшись головой въ подушку, она
тихо рыдала. Μ-Не Эмма далее плюнула при виде такихъ телячьихъ нежно­
стей и пообЪщала Анненьке немецкого чорта.
Братковсшй бывалъ въ господскомъ домЪ и попрежнему былъ хоропгь,
но о генерал^ Блинове, о НинЪ Леонтьевне и своей сестре видимо избегать
говорить. . Сарматовъ в Прозоровъ были въ восторге отъ техъ анекдотовъ,
которые БратковскШ разсказывалъ для одиихъ мужчинъ; Дымпевичъ, въ каче­
стве компатрюта, ходилъ во флигель къ Братковскому запросто и познако­
мился съ обеими обезьянами Нины Леонтьевны. Одинъ Вершининъ заметно
косился па молодого человека, потому что вообще не выносилъ соперниковъ
по части застольныхъ анекд
— А когда же вашъ патронь приедете?—по сту разъ на день спраши­
вали домашняго секретаря генерала Блинова.
— Ничего неизвестно, господа... Решительно ничего!—уклончиво отве­
чать осторожный молодой человекъ.
Ролюнъ Антонычъ въ сообществе съ Сарматовымъ надеялся споить
крепкого полячка, авось пьяный развяжетъ языкъ, но БратковскШ пиль
крайне умеренно и совН1мъ не думалъ пьянеть.
Пока „малый дворъ“ исключительно былъ занять секретаремъ генерала
Блинова, ежедневно прибывали новые гости: подкатить ггКшй обозъ съ кух­
ней и поварами, потомъ пргЬхало несколько подводъ спешально съ гардеробомъ, ватемъ конюшня и экипажи, паконецъ привалила охота. Вся эта орда
большею частью была „устроена44 на нижнемъ дворе, где въ гетюевешя
времена помещалась господская дворня. Егеря въ толубыхъ кунтушахъ,
целый штабъ изъ камердинеровъ, наездники, кучера, музыканты—все это
смешалось въ невообразимо пеструю кучу, гочно на нижнемъ дворе остано­
вился для нЬсколькихъ представлений какой-нибудь громадный странствующей
цпркъ.
— Ведь все они до последняго есть каждый день хотятъ!..—воскли­
цать Родепнъ Антонычъ, ломая въ отчаяши руки.—А гутъ еще нужно кор­
мить двадцать пять лошадей и целую свору собакъ... Извольте радоваться!
Охъ-хо-хо!..

X.

Прошелъ май, а барлнъ все не ехалъ.
Въ гос.подскбмъ «оме стояла страшная и томительная скука, какая овла­
деваете человекомъ пяредъ грозой, Даже самые трусливые, въ томъ числе
Рол'пнъ Антонычъ, настолько были утомлены втимъ тянувшимъ душу чувствомъ, что, кажется, уже ничего не боялись и желали только одного, чтобы
все ато поскорее разрешилось въ ту или другую сторону. Братковсшй дер­
жался попрежнему и чувствовать себя, какъ рыба въ. воде: музыканты,
егеря, кухня ■ наездники пьянствовали напропалую, не обращая никакого
в ним ан ёя на кислый гримасы Родюна Антоновича, оплакивавшаго каждую
бутылку водки.
Когда все, такимъ образомъ, привыкли къ своему положешю и даже
начали говорить, что все равно, хвухъ смертей не бывать, а одной не мино­
вать, изъ Петербурга отъ Прохора Созоныча прилетела наконецъ давно
ожидаемая телеграмма, гласившая: „Сегодня Лаитевъ выезжаете съ Прей
*
номъ и Блиновымъ. Заводныхъ приготовьте пятнадцать троекъ“.

— 60 —
— Ну, началось!—простоналъ Родюнъ Антонычъ, чувствуя, какъ у пего
подгибаются колени со страху.
— Пятнадцать троекъ!—думала вслухъ Раиса Павловна, перечитывая
телеграмму.—Это целая орда сюда валить. Отъ Петербурга до Москвы сутки,
оть Москвы до Нижняго сутки, отъ Нижняго до Казани—двое, отъ Казани
по Волге, потомъ по Каме и по Белой—трое сутокъ... Итого неделя ровно.
Да отъ Белой до Кукарскаго завода двести тридцать верстъ—тоже сутки.
Черезъ восемь дней, следовательно, всБ будутъ здесь. Слышите, Родюнъ Антонычъ?
— Охъ, слышу, все слышу...
— У васъ все будетъ готово?
— Все, все... Не знаю, какъ на другихъ заводахъ, а у пасъ все...
— Да намъ до другихъ заводовъ дЬла петь: тамъ свои управителя
есть, и пусть отдуваются. Да Лаптевъ едва ли и поЪдеть отъ пасъ... Намъ
придется за всЪхъ здесь муку принимать.
— Точно такъ-съ. Майзель ужъ собралъ лЬсообъ'Ьздчиковъ со вс£хт>
сторонъ и мундиры имъ заказалъ... Около Куржака медвежью берлогу оты­
скали, матерая медведица съ двумя медвежатами ходить. Подъ Заозернымъ
оленей сказываюсь.
— Значить, отлично на первый разъ. А какъ театръ?
— Это ужъ Сарматовъ орудуетъ...
— Главное: костюмы... понимаете? У Наташи Шестеркипой плечи хороШ1Я, ну, ее декольтируемъ, а Канунникову въ русскомъ сарафан!; покажешь.
Я за этимъ сама наблюду.
— Вотъ я хотЬлъ вамъ сказать, Раиса Павловна, насчетъ Лукерьи
Витальевны... Барышня совсемъ заневестилась и по всЬмъ статьямъ вышла.
Вотъ бы показать на сцен±>-то.
— Молода еще она для сцепы, сробФетъ...—уклончиво ответила Раиса
Павловна, что-то обдумывая про себя.
— И даже нисколько не сробгЬютъ... Я ихъ какъ-το видЬлъ: такъ и
наливаются, въ роде какъ малина! Ей-Богу!
— Ну, это ужъ мое дЬло. Пусть ее наливается, а для сцены опа пе
годится: совсемъ еще девчонка девчонкой... Плечи узенькхя, тутъ (Раиса
Павловна сделала выразительный жесть рукой) ничего нетъ.
— Ватки бы подложить да пажикомъ бы и показать. Хе-хе. ОнЬ точно
что изъ себя субтильныя, а можетъ, это и нужно будетъ. Господская душа
потемки, сударыня. Ахъ, все я вамъ забываю доложить,—понизивъ тонъ, продолжалъ Родюнъ Антонычъ:—родитель-то Гликерш Витальевны...
— Запилъ?
— Даже весьма. Точно на зло: все стараются, веяюй по своей части
изъ кожи лезетъ, а онъ мертвую закладываетъ. Приступа даже нетъ... А
вдругъ Евгешй Константинычъ захотять заводсктя школы осмотреть? „Где
инспекторъ?“ А у нихъ даже костюма подходящаго нетъ...
— Костюмъ нужно сшить, да приставьте къ нему садовника Абрама,
чтобы день и ночь караулилъ. Да еще не забудьте сказать доктору, чтобы
прописалъ чего-нибудь: хлорала или нашатырнаго спирта.
— Слушаю-съ.
Родаонъ Антонычъ хотЬлъ уходить, но вернулся и конфиденциально
сообщилъ:
— А Вершининъ-то, Раиса Павловна, съ Тетюевымъ да съ Майзелемъ
хотятъ контру устроить Платону Васильичу... И Сарматовъ съ Дымпевичемъ
туда же.

— 61 —
— Подлецы! Ахъ, да всЬ они на одну колодку выкроены, Тетюева
впдЬди? Доволенъ?..
— Издальки видЬлъ... Веселый такой Ъдетъ на новой лошади. СЪрая
въ яблокахъ...
— Ну, и пусть его повеселится, а вы тоже не печальтесь.
— Я, Раиса Павловна, не печалюсь: двухъ смертей не бывать...
— То-то и есть. Гусей по осени считаютъ, и хорошо только то, что
хорошо кончается... Такъ?
Восемь дней, оставппеся до правда Лаптева, промелькнули незаметно
въ общей, теперь уже бездельной суматохе, какая овладЬваетъ людьми въ
такихъ исключительныхъ случаяхъ. Наконецъ наступилъ и роковой восьмой
день. Съ рапняго утра весь заводъ быль на ногахъ. По улицамъ бродили
праздныя кучки любопытныхъ, а на площади, передъ здашемъ заводоуправлешя и особенно около господскаго дома народъ стоялъ стЬна стеной, не­
смотря на отчаянпыя усил!я станового и нЪсколькихъ полицейскихъ водво­
рить порядокъ въ этомъ галдЬвшемъ живомъ Mopi. Мастеровые въ новыхъ
вппупахъ и армякахъ, старики съ палками, бабы въ пестрыхъ платкахъ,
босонопе ребятишки—все слилось въ одну массу, которая приготовилась про­
стоять зд'Ьсь до самаго вечера, чтобы хотя однимъ глазкомъ взглянуть на
барина. Загор'Ьлыя, обожженный въ огненной работЬ лица заводскихъ рабочихъ выглядЬли сегодня празднично, съ тЬмъ довольнымъ выражешемъ, съ
какпмъ смотритъ отдыхающей человЪкъ. Бабы трещали, какъ сороки, пощел­
кивая кедровые ορίχπ; ребятишки совались межъ ногъ, толкали всЬхъ и,
какъ воробьи, разсыпйлись въ мгновенно ока при первомъ грозномъ словЬ
какого-нибудь сердитаго старика, съ благогов^шемъ гляд^вшаго въ окна
барскаго дома. Общее настроеше толпы было самое торжественное. В'Ьдь
баринъ являлся чймъ-то въ родЬ стихийной силы, которая слЪпо осыпаетъ
своими милостями и невзгодами; баринъ служить олицетворешемъ возможнаго
на земл^ могущества. Мужицкая фантазия терялась въ перечислены! всЪхъ
необходимыхъ атрибутовъ такого барина, какимъ былъ Лаптевъ. Онъ все
кожетъ сделать, что захочетъ; казпЪ нЬтъ счету, земли—конца-краю, и т. д.
Для человека нового эта пятитысячная толпа представлялась такой же
однообразной массой, какъ трава въ лЪсу, но опытный взглядъ сразу опредЬлялъ видовыя группы, на кагая она распадалась естественнымъ образомъ.
Основате составляли собственно фабричные рабочее, которыхъ легко
было отличить отъ другихъ по запеченнымъ неестествепно-краснымъ лицамъ,
вытянутымъ, сутуловатымъ фигуракъ и той заводской сажЬ, которой вся
кожа пропитывается, кажется, навыки. Тутъ были простые поденщики, чернодЬлы и рабочая аристократия. Bei эти люди, изо дня въ день тянувппе
каторжную заводскую работу, которую бойтй заводски^ человЬкъ недаромъ
окрестилъ огненной, теперь слились ьъ одно общее желаше взглянуть на
барина, для котораго они жарились у горновъ, ворочали клещами раскален­
ный дв’Ьнадцатипудовыя крицы, вымогались Надъ такой работой, отъ которой
пестрядевыя рубахи, посл£ двухъ смЪнъ, вставали отъ потовой соли коробомъ. Фабрика рядомъ поколЪшй выработала совершенно особенный типъ
заводскаго фабричного, который въ состояшв вынести нечеловЪчесшй трудъ.
Эти жилистыя, могучая руки, эти краевые затылки, согнутыя спины и креп­
кая, уверенная поступь были точно созданы для заводской работы. Каждая
фигура была сколочена изъ однихъ костей и ыускуловъ и дышала чисто­
заводской силой. На первый разь могло поразить то, что самые здоро­
вые субъекты отличались худобой, но это и есть признакъ мускульной, ни-

— 62 —
чЪмъ несокрушимой силы. Какъ рядовой солдатикъ-пЪхотинецъ, такъ и за­
водски мастеровой страдают! жировымъ перерождетемъ только въ исключи­
тельных! случаяхъ. Красны» рубахи, накинутые на плечи чекмени в лихо
надвинутыя на одно ухо войлочный шляпы придавали фабри чнымъ рабочимъ
вида гаписныхъ щеголей» которые умЪютъ поставить последнюю копейку
ребромъ.
Полнымъ контрастом! съ заводскими мастеровыми являлись желтые
рудниковые рабочю, которые „робплв въ ropb“ Изнуренный лица, вялыя
движет» и обппй убитый видъ сразу выд^лялъ ихъ изъ обшей массы, точно
они сейчасъ только были откопаны откуда-то изъ-подъ земли и но успъли
еще отмыть прильнувшей къ гЬлу и платью желтой вязкой глины. Работа
„въ гор'Ъ“, ца глубинЪ восьмидесяти сажень, по всей справедливости, можетъ
назваться каторжной, чЪмъ она и был» въ крепостное время, превратившись
поел! вмансипащь въ »»вольный крестьянсшй грулъ“ Конечно, „въ гору“
толкала этихъ желтыхъ выцветших! людей самая горькая нужда, потому что
тамъ платили дороже, чЪмъ на других! работахъ. Стоило только разъ по­
пасть рабочему въ яЪдный рудникъ, чтобы на вЪки вечные обречь следуюпџа аокохЬшя на эту же работу. Это объясняется очень простог молодыхъ
здоровыгь рабочихъ толкаетъ „въ гору
*
возможность большихъ заработков!,
но самый сильный человйкъ „нзраблнвается
*
подъ землей въ десять-двена­
дцать лЬть, такъ что поступает! на содержат© къ своимъ дЬтямъ въ 35 дЪтъ.
Такимъ образомъ, дЬтямъ рудниковыхъ рабочихъ приходится слишком! рано
содержать не только саиихт себя а свои семьи, но и семью отца, а такой
заработок! можетъ дать только одна „гора
,
*
Полу чается роковой круть, нзъ
котораго вырваться могутъ только счастливцы: рудниковый рабочей органи­
чески евязанъ со своей .горой“» какъ устрица со своей раковиной. Вообще,
трудно сказать, что труднее—работать въ „торй
*
или въ огненной работЬ,
но в тЪ и друпе работе являются настоящими гномами нашего „вЪка огня
и Железа“.
Между этими основными группами толкались черномазые углежоги,
пргЪхаввш» поглядеть барина изъ дальнихъ Л’Ъсныхъ деревень, „транспорт­
ные“, прозванные за свою отчаянность „соловьями“» п всякхй другой рабочш
людъ» не имЪяппй определенной спещальноств или нЬнявипй ее съ каждымъ
годомъ Сюда же прибрели самые древше старики, вытянувппеся еще на
крЬпостномъ правок Достаточно было взглянуть на эти согнуты» въ дугу
спины, подгибавппяся коигЬни и дрожавпп» корявыя руки, чтобы сразу узнать
бывшихъ огненныхъ и рудниковыхъ рабочихъ. Они чинно держались въ сторонЪ отъ молодыхъ рабочихъ, большинство было съ длинными черемуховыми
палками. Около нихъ вертелись босонипе ребятишки, особенно тй, которые
еше не успЪли отведать заводской работы. И слабый дЬтскг» руки еоже при­
нимали участие въ гигантской заводской работћ, съ десяти лйтъ помогая
ссньямъ своимъ гривенником! поденщины.
. — Одначе долго-таха барнпъ не Ъдеть!—говорил! какой-то сЬдой старнкъ» поглядывая въ окна господскаго дома.—Пора бы! Съ котораго времени
дожидаемъ...
— Уехали, слышь, встречать на Половинку: Платонъ Васяльячъ съ
управителями. Родииоиъ Антинычъ» Николай Карлычъ... На пяти тройках!
угнала, а л^аюбъ’Ьздчвки на вершныхъ. Такъ запалили, что страсть...
Когда вдали, по Студеной удицЬ, по которой долженъ быль проехать
баринъ, показывалась какая-нибудь черпая точка, толпа глухо начинала вол­
новаться, и вездЬ слышались возгласы: „Баринъ Ъдеть! Барипъ Фдетъ.., Вонъ

— 6Ï —
онъ!..в Бывалые старики, которые еще помнили, какъ накзжалъ старый ба­
ринъ, только посмеивались въ сЪдыя бороды и приговаривали;
— Онъ я есть, баринъ! Ката есть дураки) Разё баринъ такъ тебе
и покхалъ! Перво-наперво пригонять загонщики, погонь въ колокола
ударять по церквамъ, а ужъ потомъ и баринъ, съ фалетуромъ, на пятерке.
А то: баринъ! Только вотъ Тетюева не стало, некому принять барина
по-настоящему. Нынче ужъ что! Только будто назваше, что главный упра­
вляющий!
— НоиЬ народъ вольный, дедушка,—зам£тилъ кто-то изъ толпы мастеровыхъ.—Это допрежь того боялись барина пуще огня, а нонЬ что намъ ба­
ринъ: поглядиыъ—и вся тутъ. Управитель да надзиратель нашему брату
куда хуже барина!
— Сровнялъ... Эхъ, вы-ы!.. Мало васъ драли, вотъ и брешете. Кабы
живъ былъ старикъ Тетюевъ, да...
4— Это ты вЬрно говоришь, дЬдушка,—вступился какой-то прасолъ.—
ВсЪ барпномъ кормимся, все у него за спиной сидимъ, какъ тараканы за
печкой. Стоить ему сказать единое слово—и кончено: все по шру пойдемъ...
Ужъ это верно! Вотъ взять хоть васъ! Живемъ своей торговой частью, ба­
ринъ для насъ тьфу, кажется, а разобрать, такъ... одно слово: баринъ!.. И
пословица такая говорится: изъ барина пухъ—изъ мужика духъ.
— Ужъ вто что говорить, зиамо дёло, что век бариномъ дышимъ!—со­
гласился за всЬхъ кто-то въ толпе.
Во дворъ господскаго дома пускались только избранные: депутацш отъ
вс±хъ волостей, заслуженные мастеровые въ даренныхъ господскихъ кафтанахъ, обшитыхъ позументомъ, служаппе, рыженьшй священникъ съ причтомъ
ï т. д. Въ передней съ ранняго утра топталась степенная группа стариковъ.
Это были коноводы той дартхи общественниковъ, которые тягались съ Родюномъ Антснычемъ изъ-за уставной грамоты. Теперь они пришли въ го­
сподски! домъ съ новой надеждой, что съ прт'Ьздомъ барина наконецъ
уладится в ихъ дело. Въ увЪренномъ выражеши втихъ серьезныхъ лицъ
сказывалась непоколебимая вера въ правоту своего дЬла и твердое желаиЁв
послужить uipy до последних). Ведь баринъ сейчасъ прйдетъ, все увидитъ,
все разберетъ и все устроить.
— 4τό, старички? жалобу принесли барину?—спрашивала Раиса Павловна,
проходя по пенедней.
— А ужъ что Богъ дастъ, Раиса Павловна. Мы ведь изъ вашей го­
сподской воли не выходимъ, только наше бы добыть.
— Напрасно вы со своими пустяками Квгешя Константиныча хотите
безпокоить, старички!
— Ужъ вто какъ Господь ему на душу положить.
Въ прхемныхъ комнатахъ господскаго дома въ выжидательномъ молчапш
спд'Ьли старшее служаппе. Въ громадной зале былъ сервированъ столь для
обеда, а на хорахъ гудЪла разноязычная толпа прхезжихъ музыкантовъ, при­
готовившихся встретить гостей торжественпымъ тушемъ.
Среди общаго молчашя раздавались только шаги Анненьки и m-lle Эммы:
дЬвицы, обнявшись, уныло бродили пзъ комнаты въ комнату, нервно оправляя
на своихъ парадныхъ шелковыхъ платьяхъ бантики и ленточки. Раиса Пав­
ловна сама устраивала иыъ костюмы и, какъ всегда, осталась очень недо­
вольна m-lle Эммой, Аннеиька была хороша и своей стройной фигуркой, и
интересной бледностью, и лихорадочно горевшими глазами, и чайной розой,
небрежно заколотой въ темныхъ, гладко зачесанныхъ волосахъ.

— 64 —
XL

На фабрик! часы пробили двенадцать, часъ, два, а барпнъ все нс Ъхалъ.
Толпы все прибывали, залолонивъ миремъ головъ всю площадь лередъ здатемъ заводоуправлеп1я в вытянувшись въ длинный шеведивппйся . квостъ
мимо господского дома вдоль всей Студеной улицы. Чтобы какъ-нибгдь ее
прозевать барина, большинство поступилось даже обедомъ. Въ пн-оодсконъ
дом! выжидательное пастроеню давно уже отразилось въ усталомъ выражеяш
всфхъ глазъ, въ побл!дн!вшихъ липахъ и въ гемъ особенномъ яервномъ со
*
стояши, оть котираго у вс!хъ пеизсохдо во рту Раиса Павловна не знала,
какъ ей убить мучительно тянувшееся время. Опа вервпо переходила изъ
одной комнаты въ другую, осматривала въ сотый разъ. все ли готово, и съ
тупымъ выражешемъ дина останавливалась у окна, стараясь не гляд!ть въ
далыпй коненъ Студеной улицы.
— Этотъ Платонъ Вигил ьпчъ больше, ч!мъ пдютъ,—говорила она АпненысЬ.—Ну что ему стоило послать пзъ Половинки какотчЈ-нибудв .гЬеообъФздчика?.. Наконепъ Ролюнъ Антонычъ чего смотрлтъ?.. Это можно съ ума сойти!
— Раиса Павловна! — перебила эту горячую (хчшику появившаяся въ
дверякъ m-lle Эмма·—тамъ^. пришелъ Виталзй Кузьмичъ...
— Охъ, Боже мой) Этого только еще недоставало! И, конечно, пъянъ?
— Да... сильно пошатывается.
— Чтб ему нужно? Скажи кому-нибудь, чтобы его прибрали подальше
отъ глазъ...
Въ втотъ моментъ толпа па улиц! глухо загудела, точно по живой че­
ловеческой нив! гулкой волной прокатилась волна. „Вдеть!.. Вдеть!..“—под­
нялось въ воздух!, и Студеная улица зашевелилась отъ начала до конца,
пропуская двухъ верховыхъ. скакавшихъ къ господскому дому па взмылендыхъ лошадлхъ во весь опоръ. Это и были давно ожидаемые вгЬми загон­
щики, молодые крестьянсше парни въ красныхъ куыачныхъ рубахахъ.
— Сейчагъ выФзжаетъ съ Половинки...—кричали опп, спешиваясь у
крыльца господскаго дома.
Не успели загонщики „отлепортовать® по порядку слушавшему ихъ
служащему, какъ дальшй копецъ Студеной улицы точно дрогнулъ, в въ воз­
дух! разсЬянной звуковой волной поднялось тысячеголосое ура. Но это быль
еще не баринъ, а только вихремъ катилась кибитка Родюпа Антоныча, ко­
торый, безъ шляпы, потный и покрытый пылью, отчаянно мах алъ обеими
руками, выкрикивая охрипшимъ голосомъ:
— Тише!.. Ахъ, Ббожже мой! Чертоломы вы эташе! чего напрасно
глотку дерете! Чему обрадовались!
— Ну?—спрашивала Раиса Павловна, выбЬгая навстречу къ Сахарову.
— Охъ, б!да! Сорокъ лошадей загнали на восьми станщяхъ... Сем­
надцать гроекъ б!житъ... Вил!лъ самого и къ ручкЪ приложился!—высыпалъ
Родюнъ Антонычъ привезенный новости.
— Да чтб вы такъ долго тамъ, на Половипк! сид!лп?
— Чай пили...,
— Отчего же вы меня не известили? Мы тутъ голову совс!мъ потеряли,
а они тамъ чай распиваютъ.
— Не мы, а спдгь чай пилъ.
— Такъ бы и послали сказать. A ту вид!ли?
Родюнъ Антонычъ только махнулъ рукой и поб!жалъ въ переднюю,
гд! сейчасъ же накинулся па депутащю съ х.тЬбомъ-солью:

— C5 —
— Въ церковь ступайте... вс! въ церковь!.. Да чтобы звонили, во вся
звонили, какъ только покажется пыль на дорог!.
Точно въ ответь па эти слова, па плтп заводскихъ церквахъ загудЬли
вс! колокола, и Родюнъ Антонычъ торопливо началъ креститься. Черезъ
минуту опъ уже подымался па паперть главной цсрквп, которая стояла по­
среди базарной площади. Тамъ уже ждало духовенство во всемъ облачети,
и пародъ набожно снллъ шапки. ВыстроивЪ депутащю съ хл!бомъ-солью у
паперти, Родюнъ Антонычъ, заслопивъ рукой глаза отъ солнца, впился въ
дальшй копецъ Студеной улицы, по которой теперь, заливаясь колокольчиками,
вихремъ мчалась исправничья тройка съ двумя казаками назади. За ней во
весь карьеръ летЬлъ открытый дорожный дормезъ, заложенный пятеркой. Въ
воздух! катилась ц!лая буря отчаянныхъ звуковъ, нараставшпхъ и увеличи­
вавшихся съ каждымъ шагомъ впсредъ, какъ катившейся подъ гору снежный
комъ. Когда дормезъ подъЬзжалъ къ церкви, вся Студеная улица и площадь
представляли собой настоящее море, которое кпп’Ьло и бурлило каждымъ своимъ
атомомъ. Гулъ колоколовъ и дружный крикъ тысячъ людей слились въ одинъ
протяжный стопъ. Общее внимаше было приковано къ катившемуся дормезу,
въ которомъ сидЬлп трое въ б*Ьлыхъ
лЪтпихъ костюмахъ. Одинъ изъ нихъ
время отъ времени спималъ какую-то пеструю ωαηοπιψ безъ козырька и рас­
кланивался на обЬ стороны.
— Вотанъ, барппъ-отъ.,. Уррра-а-а-а!..—неистово оралъ какой-то ма­
стеровой, въ порыв! знтузЈазма хватаясь за колесо останавливавшагося
экипажа.
— Голубчикъ ты пашъ! родимепьшй!—подвывали въ толп! бабы, вытя­
гиваясь на носочки.
Дормезъ остановился передъ церковью, и къ нему торопливо подб!жалъ
молодцеватый становой съ нисколькими казаками, въ тылу усердја д!лая
подъ козырекъ. Съ задняго сид’Ьпъя нерешительно поднялся полный, средняго
роста молодой челов!къ въ пестромъ шотландскомъ костюм!. На видъ ему
было лЬтъ тридцать; болыше с!рые глаза, съ полузакрытыми веками, смот­
рели усталымъ, неподвижнымъ взглядомъ. Его правильное лицо съ орлинымъ
носомъ и белокурыми кудрявыми волосами много теряло отъ какой-то обрюзгшей
полноты.
— И къ чему вся эта дурацкая церемония, генералъ?—лениво по-фрапцузски протянулъ молодой челов!къ, оглядываясь съ подножки экипажа на
седого старика со строгимъ лицомъ.
— Нельзя, Евгешй Константинычъ, такой обычай!—по-французски отвЬтилъ старикъ, поднимаясь съ мЬста.
Шотландсшй костюмъ барина сначала немного смутилъ восторженную
публику, но потомъ вс! решили, что, вероятно, такъ нужно, потому барипъ—
значить, эаконъ ему не писанъ. Бабъ ужасно заинтересовала ктЬтчатая пе­
страя юбочка, а мужиковъ—отсутствЈе штановъ. Пестрый пледъ, пестрая
шапочка съ длинными лентами на затылке и чулки па ногахъ тоже были,
конечно, подвергнуты самой строгой критик! и тоже получили свое объяспеше:
баринъ. Только голыя колЪни барина немного смутили самыхъ смЪлыхъ, потому
что решительно не находилось для нихъ никакого подходящаго извипяющаго
мотива. Зато генералъ, своей внушительной высокой фигурой п сердитыми
сЪдыми усами, произвелъ на окружающихъ самое хорошее впечатл!ше: на­
стояний генералъ, хотя и штатешй. Его длинное лицо, съ резкими, точно
обрубленными лшпямп, отдавало солдатской выправкой; только неболыте
темные глаза смотрели добрымъ и открытымъ взглядомъ. Дорожный простой
Сочппешя Д. И. Мампиа-Снбирлка. T. V1L
5

—ы—
костюм» старика к мягкая пуховая шляпа щюдставляли, рядом» съ пестротой
шотландскаго костюма, прхятный контраст».
— 4τά же MV& теперь делать?—съ капризными нотками въ голосе спра­
шивал» Лаптев», когда генерал» вышел» из» экипажа.
— Ничего больше, как» только подняться на колокольню и оттуда рас­
кланяться съ народом»,—отозвался из» экипажа сухеныйи подвижной господин»
неопределенных» яЬгь.
— Ах», мн» не до шуток», Прейнъ!—усталым» голосом» проговорил»
Лаптев».
Сухощавое лицо Прейна, съ щурившимися бесцветными глазами и тон­
кими’морщинами около породистаго горбатаго носа, улыбнулось безпечной
и вм'ЬсгЬ уверенной улыбкой. Небольшого роста, с» сильной грудью и то­
ненькими ножками, Прейнъ походил» на жокея в» отставке или наездника
из» цирка. Слишком» нервная натура сказывалась въ каждомъ движешв,
особенно въ игре личных» мускулов» и улыбающемся, пристальном» взгляде.
И од£тъ Прейнъ был» как» жокей: коротенькая синяя куртка, лакированные
сапоги, белые штаны, шляпа-котелок» на голов!;. Elo маленькая тощая фи­
гурка рядом» еъ массивной, представительной фигурой генерала казалась
особенно жалкой. Этот» подвижной юршй человек» обладал» неистощимым»
запасом» какого-то безшабашнаго веселья и так» же весело н беззаботно
острил», когда отправлялся на дуэль, как» и сидя за стаканом» вина.
Когда Лаптев», в» сопровожденш Блинова н Преина, поднимался на
церковную паперть, к» церкви успЬли подъехать три следующих» экипажа,
из» которых» торопливо повыскакивали Горемыкин», Майзель, Вершинин»
и двое еще неизвестных» лиц». Они рысцой вбежала на паперть, гдЬ теперь
Лаптев», сняв» свою шотландскую шапочку, прикладывался к» кресту. Са­
харов» первым» успел» просунуть свою коротко остриженную голову и торо­
пливо приложился к» барской ручке, подавая пример» стоявшим» съ хлебомъсолыо депутатам», мастеровым» въ дареныхъ синих» кафтанах» и старым»
служащим» еще крепостной выправки. Осанистый старикъ-священникъ, съ
окладистой седой бородой, достал» изъ-подъ ризы бумажку и хотел» по ней
прочесть приветственное пастырское слово, но голос» у него дрогнул» на
первых» строках», и он» только безсвязпо пробормотал» какой-то текст» из»
Священнаго Пис&шя.
— Пожалуйста, увезите меня отсюда скорее!—взмолился Лаптев», когда
на него со всёх» сторон» посыпались рабьи поцелуи; кто-то въ пылу энту­
зиазма целовал» даже его голое колено.—Это каше-то сумасшедшее!
Выбраться из» толпы, которая была слишком» наэлектризована »той
торжественной минутой, было не такъ-то легко, м только при помощи каза­
ков» к яичном» усердш станового и исправника Лаптева наконец» осво­
бодили on сыпавшихся на него со вс£хъ сторон» знаков» учаспя. Пришлось
пробираться до экипажа через» живую стену.
— Евгешй Константиньгчъ, куда же его вы?—кричал» по-французски
Блиновъ, стараясь пробиться через» толпу, которая отделяла его от» Лаптева.—
Сейчас» будет» молебен», Евгешй Константинычъ...
— Оставьте его!—ответил» Прейнъ из» экипажа, въ который он» залез»
черев» облучок».—-После отслужим»... Валяйте, генерал», по моему примеру,
через» облучок»: все дороги ведут» въ Рим».
У коляски Лаптева ожидало новое испыташе. По маповешю руки Родиона
Антоныча, десятка два катальных» и доменных» рабочих» живо отпрягли
лошадей м потащили тяжелый дорожный экипаж» на себе. Толпа неистово

— ÔZ —
ревФла, сотни рута тянулись та экипажу, мелькали вспотЪшшя красным лица,
раскрытые рты и осовевппе от
*
умилешя глава.
— Чтб же ото такое наконец
?
*
—уже сердито обратился Лангета та
П рейну.
Прейнъ только пожаль плечами и сквозь зубы проговорил
:
*
— Пусть их
*
,
*
везут
если им
*
вто доставляет
*
удовольствие.
— Да я втого не хочу!» Я лучше пойду пешком
.
*
— Сейчас
*
,
*
доедем
Евгешй Константины!
,
*
—успокаивал
*
·
*
генерал
—
Вонь, кажется, и господсшй домъ, если не ошибаясь...
— Да, да».—подтверждал
*
Прейнъ.—Всего несколько шагов
...
*
— Mai остается только поблагодарить вас
,
*
,
*
генерал
за этот
*
даровой
спектакль,—съ прошей заметил
*
.
*
Лаптев
— Чтб дЬлать! нужно потерпеть, Евгеш! Конставдиныта! Имейте
терп^ше.
— Стбвтъ для этого тащиться из
*
Петербурга та такую дадь!
Когда торжественная процессия приблизилась к
* господскому дому, окна
которого и балков
*
были драпированы коврами и красным
*
,
*
сукном
на­
встречу показалась депутащя та ыЪбом
-сольк»
*
оть вс&х
*
.
*
поводов
,
*
Старик
та пожелтевшей от
*
старости бородой, поднес
*
большой корова! на сере
*
*
браном
блюде.
— Примите блюдо и поблагодарите,—шепнул
*
*
Блинов
смутившемуся
вааодовладЬльцу.
— Благодарю, господа... Я... очень доволен
,
*
хотя, право, вто совсем
*
лишнее,—развязно заговорил
*
,
*
Лаптев
принимая блюдо от
*
старика.
Чтобы предупредить давешнюю сцену народнаго энтузиазма, проход
*
*
от
вкипажа до подъезда был
*
*
оцеплен
сгЬной из
* казаков
*
и лЪсообъ&адчцковь,
тага что вся компания благополучно добралась до залы, гдЬ была встречена
служащими и громким
*
.
*
тушем
*
Лаптев
разсЪянно поклонился служащим
,
*
которые встретили его также хл'Ьбомъ-сплью и речью, и спросил
,
*
обрати­
вшись та Прейну:
— Вы заметили второе окно направо?
— О, да... премилое личико! Вероятно, какая-нибудь интересная про­
винциалочка. Вам
*
не мешает
*
переодеться после дороги.»
Прейнъ провел
*
Лаптева въ его уборную, гдЬ уже ждал
*
аиглпанянькамердннерь, m-г Чарльз
.
*
*
Лаптев
точно обрадовался к даже осведомился,
благополучно ли m-г Чарльз
*
*
сдЬлал
последнюю стаищю, причем
*
дйтскикапризнымъ голосом
*
*
начал
жаловаться на страшную усталость я на тЬ
церемонии, какими его сейчасъ только угостили. М-г Чарльз
*
*
выслушал
своего повелителя та почтительным
*
,
*
достоинством
ката и следует
*
слуге
высшей школы. Его упитанная, выхоленная фигура, красивое, безстрастное
лицо, безукоризненный манеры, костюм
,
*
прическа, произношеше, ногти на
*
руках
—все было проникнуто одним
*
*
сплошным
,
*
достоинством
которому
не было границ
.
*
Когда М-г Чарльз
*
*
гулял
для мощона пред
*
,
*
обедом
его можно было принять за министра въ отставке. Недаром
*
*
один
*
остряк
*
сказал
про Лаптева, что он
*
*
уважает
* свете только одного человека—
в
m-г Чарльза. Этот
*
*
отзыв
*
был
*
близок
* истине.
к
— Не угодно ли вам
*
выбрать костюм
*
для завтрака?—проговорил
*
m-г Чарльз
,
*
предлагая вниманию своего повелителя двЬ дюжины панталон
,
*
таковое же количество жилетов
,
*
,
*
визиток
*
галстуков
и сорочек
.
*
*
Лаптев
ежедневно переодевался минимум
*
четыре раза и теперь пере­
*
менил
свой шотландскхй костюм
*
на светло-серую летнюю пару из
* какой-то
б*

— 68 —
мудреной индейской матерш. М-г Чарльзъ, конечно, не наделъ бы такого
костюма для параднаго завтрака, но величественно и съ достоинствомъ промолчалъ.
XII.

Пока совершался торжественный проЬздъ Лаптева отъ церкви до господ·
*
скаго дома, въ этомъ последнемъ нервное напряжете достигло до последней
степени. Раиса Павловна чувствовала, какъ у ней похолодали пальцы, а въ
вискахъ стучала кровь. Въ своемъ шелковомъ кофейпомъ платье, съ высоко
взбитыми волосами на голове, она походила на театральную королеву, которая
готовится изъ-за кулисъ выйти на сцену съ заученнымъ монологомъ на губахъ.
Аиненька, m-lle Эмма и Прасковья Семеновна выглядывали на улицу изъ-за
оконныхъ драпировокъ, а Раиса Павловна стояла у окна вместе съ Лушей,
эдЬтой въ свое единственное нарядное платье изъ чесучи. „Галки“ съ лихо
*
радочнымъ нетерпЪшемъ переживали все перипетш развертывавшейся предъ
ихъ глазами комедш. Аиненька во всей этой суматохе видела только одного
человека, и этотъ челов^къ быль, конечно, Гуго Братковсшй; m-lle Эмма вол­
новалась по другой причине—она съ сердитымъ лицомъ ждала того человека,
которого ненавидела и презирала. Прасковья Семеновна смотрела вдоль Сту­
деной улицы со слезами на глазахъ, точно сегодняшней день долженъ былъ
окончательно разрешить ея долгол±тп1я ожидания. Теперь ужъ ждала не одна
она, а все ждали—и Раиса Павловна, и m-lle Эмма, и Аиненька. Раиса
Павловна внимательно наблюдала Лушу и любовалась ею. Разве эта девушка
нуждалась въ бархате, кружевахъ и остальной мишурЬ, когда природа наде­
лила ее съ такой несправедливой щедростью? Въ порыве чувства, Раиса
Павловна тихонько поцеловала Лушу въ шею и сама покраснела за свою
институтскую нежность, чувствуя, что Луше совсемъ не нравятся проявлешя
чувства въ такой форме.
Волна оглушительныхъ криковъ, когда поездъ съ бариномъ двинулся отъ
церкви, захлеснула и во второй этажъ господскаго дома, где все встрепену­
лось, точно по Огуденой улице ползло тысячеголовое чудовище. Луша смотрела
на двигавшуюся по улице процесса съ потемневшими глазами;'на нее напало
какое-то оцепенелое состояте, такъ что она нс могла двинуть ни рукой ни
ногой. Вогь и дормезъ, который катился по улице точно самъ собой... Мельк­
нула шапочка Лаптева, его волнистые белокурые волосы; Прейпъ весело рас­
кланялся съ Раисой Павловной п, прищурившись, пристально взглянулъ на
Лушу. Луше показалось, что и Лаптевъ тоже смотритъ на нее, и опа инстинк­
тивно отскочила отъ окна въ глубину комнаты.
— Пр1ехалъ! Hpieiaxb!—восторженно шептала Прасковья Семеновна,
не утирая слезъ, катившихся у ней по щекамъ.
Пока Лаптевъ принималъ хлебъ-соль, къ господскому дому подъезжала
одна тройка за другой. Изъ экипажей выходилъ всевозможный человечески!
сбродъ, ютивпийся вокругъ Лаптева: два собственныхъ секретаря Евгешя
Константиновича, молодые люди, очень смахивавпие на сетеровъ; корреспондентъ Перекрестовъ, попавппй въ свиту Лаптева въ качестве представителя
русской прессы, какой-то прогоревшей сановникъ Летучей, фигурировавши! въ
роли застольного забавника и складочного места скабрезныхъ анекдотовъ,
и т. д. Большинство составляли какёя-то темныя, потертыя личности въ отличныхъ дорожныхъ костюмахъ; кто они и что—вероятно, не открыть никакимъ
химическимъ анализомъ, никакимъ самымъ тщательнымъ микроскопическимъ
изеледовашемъ. Эти господа смотрели свысока на всехъ, презрительно пожи-

— 69 —
мали плечами и л'Ьнпво перебрасывались шаблонными французскими фразами.
Раиса Павловна достаточно насмотрелась на своемъ веку на эту человеческую мякину, которая обрастаетъ всякое известное имя, особенно богатое
русское барское имя, и поэтому пропускала этихъ безцветныхъ людей безъ
внимашя; опа что-то отыскивала глазами и наконецъ» толкнувъ Лушу подъ
руку, прошептала:
— Воть owa, Луша...
— Кто?
— Да та каналья, которая едетъ съ генераломъ въ качестве его... ну,
его метрессы.
Раиса Павловна въ бинокль пристально разсматривала толстую, безоб­
разную, небольшого роста даму, которая сидела въ дорожной коляске гене­
рала.
— Это какой-то орангъ-утангъ!—пропищала Анненька, сдержанно хихи­
кая.—Эммочка, голубчнкъ! Посмотри... Настоящая обезьяна въ мешке!
— Жеваная котлетка.·. — коротко проговорила m-lle Эмма, лорнируя не­
знакомку.—Точно сейчасъ вынутый изъ банки со спиртомъ уродъ!
— Удивляюсь!—медленно протянула Раиса Павловна, поднимая кверху
свои жирныя плечи.
„Галки“ тоже подняли свои плечи и удивились неприхотливому вкусу
генерала Блинова. Судъ быль коротокъ, и едва ли какой другой человечесшй
судъ вынесъ бы такой стропй вердикта, какъ судъ этихъ женщинъ.
Коляска генерала проследовала къ генеральскому флигельку, где Нину
Леонтьевну встретилъ панъ Братковсшй, улыбавппйся и державпйй почтительно
свою соломенную шляпу въ рукахъ.
— Настоящая чугунная болванка!—проговорила m-lle Эмма, когда Нина
Леонтьевна вкатилась своей почти квадратной тушей въ недра генеральскаго
флигелька.
— Удивляюсь! — еще разъ протянула Раиса Павловна и улыбнулась
уничтожающей улыбкой, какая убиваетъ репутащю человека, какъ ударь
гильотиннаго ножа.
— Видели? — сдержаннымъ шопотомъ спрашивалъ Родюнъ Антонычъ,
точно вынырнувппй около Раисы Павловны изъ-подъ земли.
— Да, да... поздравляю съ находкой!.. Это какое-то гороховое чучело...
монстръ! Удивляюсь!.. А что Евгенш Константинычъ?
— Изволятъ одеваться, Раиса Павловна. Просто чистая беда... Отецъ
Аристархъ давеча хотелъ сказать приветственное слово и со страху только
бородкой трясетъ... Ей-Богу!.. А народъ что делаетъ! Видели, какъ лесообъездчикн катили дормезъ-то! Какъ быки, такъ и прута!
— Что вы тута толчетесь?—оборвала его болтовню Раиса Павловна.—
Посмотрите, все ли готово въ столовой.
— СмотрЬлъ, все смотрелъ. Готово все-съ. Только ЕвГешй Константи­
нычъ выйдуть изъ уборной, сейчасъ я вамъ прибегу сказать.
— Хорошо, хорошо... М-11е Эмма, у васъ пуговка у лифа разстегнулась.
Анненька, поправьте галстучекъ... А ты куда, Луша?
— Я домой, Раиса Павловна.
Раиса Павловна торопливо поцеловала свою фаворитку и отпустила ее
во-свояси. Луша, пошатываясь, вышла изъ комнаты, прошла черезъ веранду
и въ какомъ-то тумане побрела къ своему нищенскому углу. Глаза у иен
горели, грудь тяжело поднималась, въ горле стояли слезы. Никогда еще
девушка не чувствовала себя такой жалкой и ничтожной, какъ въ этота но
*

— то: —
ментъ, и on безсилъной мобы въ клочки рвала какую-то несчастную оборку
на своемъ плать
.
*
▲ Ьоньское солнце светило такнмъ благодатнымъ св
томъ,
*
обливая дрожащимъ ■ переливавшимся золотою деревья, траву, цв
ты
*
и ряды
волнъ, плескавшихся о каменистый берегъ. Ничего этого не видала Луша,
придавленная ■ уничтоженная своей нищетой.
Раиса Павловна тревожно поглядывала на часы, считая минуты, когда
ей будетъ нужно итти въ столовую въ качеств
*
хозяйки я вывести за собой
,
*
„галокъ
какъ необходимый элемента, въ видахъ оживленья предстоявшей
трапезы. Прасковья Семеновна въ счета не шла.
— Раиса Павловна!—прошептала Анненька, показывая глазами на то
окно, изъ котораго можно было видЬть генеральсюй флигелекь.
Изумленнымъ пазамъ Раисы Павловны представилась такая картина:
Гуго Братковсшй ведь Нину Леонтьевну подъ руку прямо къ парадному
крыльцу.
„Это еще чтд за комедк?
*
—тревожно подумала Раиса Павловна, едва
въ
*
усп
заметить, что чугунная болванка была од
та
*
съ восточной пестротой.
— Прошла въ господстй домъ...—какъ эхо, повторила Анненька мысли
своей патронши.—Вероятно, это чучело ошиблось подъ
здомъ.
*
Когда, черезъ пять минуть, въ комнату вб
жалъ
*
встревоженный и блед­
ный Род!онъ Антонычъ, дЬло разъяснилось вполн
*
съ самой безпощадной
ясностью для вс
хъ
*
йствующихъ
*
д
лицъ.
— Раиса Павловна! Раиса Павловна! — задыхаясь, шепталъ верный
слуга.—Она... та, которая npiixana съ генераломъ, теперь въ столовой и...
и... всЬмъ распоряжается. Да, своими глазами видЬлъ!..
— Не можетъ быть, вы ошиблись?—заметила Раиса Павловна, выпря­
мляясь во весь роста.
— Hin, Раиса Павловна... Я слышалъ, какъ она сказала генералу,
что желаетъ быть эд
сь
*
полной хозяйкой и никому не позволить угощать
Евггапя Константииыча об
домъ.
*
Генералъ ее началъ-было усов
щевать,
*
что
настоящая хозяйка зд
сь
*
вы, а она такъ посмотрела на генерала, что тотъ
только махнулъ рукой.
Въ голов
*
у Раисы Павловны отъ этихъ словъ все пошло кругомъ; она
безсильно опустилась на ближайшее кресло я только проговорила одно слово:
.
*
„Воды!
Ударь быль нанесешь такъ в
рно
*
и такъ неожиданно, что на ни­
сколько мгновешй эта решительная и энергичная женщина совс
мъ
*
потеря­
лась. Когда поел
*
нЪсколъкихъ глотковъ воды она немного пришла въ себя,
то едва могла сказать Родаону Антонычу:
— Передайте Прейну и Платону Васильичу, что я извиняюсь предъ
Евгенхемъ Константинычемъ, что не могу сегодня, по бол
зни,
*
занять за столомъ свое м
сто
*
хозяйки дом&..
*
„Галки
окружили Раису Павловну, какъ умирающую. Анненька натирала
ей виски одеколономъ, т-Пе Эмма въ одной рук
*
держала стаканъ съ водой,
а другой тыкала eft прямо въ носъ какимъ-то флакономъ. У Родюна Анто­
ныча захолонуло на душ
*
отъ этой сцены; схватившись.за голову, онъ выб
*
жалъ изъ комнаты и рысцой отправился отыскивать Прейна и Платона Ва­
сильевича, чтобы въ точности передать имъ посл
дтй
*
тъ
*
зав
Раисы П авловпы,
которая теперь въ его глазахъ являлась ч
мъ-то
*
въ род
*
разбитой фарфоро­
вой чашки.
Въ столовой, гд
*
быль сервированъ об
дъ,
*
Родюнъ Антонычъ увид
лъ
*
Нину Леонтьевну, окруженную обществомъ милыхъ безцв
тныхъ
*
людей, ходи-"
шкихъ sa ней хвостомъ. Тутъ же толклись корреспондента Перекрестовъ н

— tr —
прогорЪвппй сановнпкъ Летуч1й, ходивши по столовой подъ ручку ■ уже давно
шохавнпе воздухъ.
— Когда i быль въ Сингапуре, насъ капиталь угостить однажды
китайской рыбой...—повЬствовалъ Иерекрестовъ, жидки! в вихлясты! колодой
человГкъ, съ изношенной, нахальной физюношей, мочальной бороденкой и
гпусавыыъ, какъ у кастрата, голосомъ.
Летушй быль не лучше, хотя я въ другомъ родЬ. Это быть седой при­
личный субъектъ, съ слезившимися голыми глазами стараго развратника и
плотоядной улыбкой на сморщенныхъ, точно выжатыхъ губахъ; везде, гдЬ
только можно, у него блестело массивное золото безъ пробы ■ фальшивая
брильянтовая булавка въ галстуке. Говориль онъ хриповатымъ басяомъ и
постоянно потиралъ свои болъппя руки, затянутая въ 6езукоризненно-свеж1я
лайковыя перчатки. Когда-то Летуч1й быль саяовникомъ, попечешямъ котораго
быль ввЪренъ целый край, но колесо фортуны повернулось, в онъ очутился
въ прнживалкахъ у Лаптева, котораго утЬшалъ своими анекдотами »изъ дат­
ской жизни“. Перекрсстовъ, рядомъ съ этимъ вымирающимъ тапомъ помпа­
дурства, являлся настоящим?» homo no vus; въ качестве представителя русской
прессы, онъ не только изъ конца въ копецъ обрыскать свое отечество, но
исколесилъ Европу я даже сдЬлалъ нисколько кругосвЬтныхъ путешествий.
Его гешй не вналъ мЪры и границъ: въ Америке на веешрной выставке онъ
эащищалъ интересы русской промышленности, въ последнюю испанскую войну
Гздилъ хъ Допъ-Карлосу съ какими-то дипломатическими предстшиншями, въ
Англш „подпилаль руссшй рубль", въ Черногорш являлся борцомъ за ела
*
вяпское дкю, въ Китае эащищалъ русскю интересы и т. д. ЕдижяЪеннымъ
плодомъ оть этой хину чей деятельности остались только захватывавшая воспоминашя о томъ, что и ьакъ онъ, Перекрсстовъ, елъ въ Яффе, въ СанъФранциско, въ Шанхае, въ Кадис кЬ, въ Бостоне, въ Каире, Бјаррице, МентонЪ, на островЬ УайгЬ и т. д. На Уралъ Перекрестовъ явился почти делегатомъ отъ горнонромышленныхъ и биржевыхъ тузовъ, чтобы внащуиатъ
почву“ и въ течете двухъ нед’Ьль „изучить русское горное дело“, о которомъ
онъ будетъ реферировать въ разныхъ ученыхъ обществахъ, Печатать трескучее
фельетоны и входить съ докладными записками въ каждую официальную щахь
и въ каждую промышленную дыру.
Среди этого сомшггельнаго общества соинительныхъ людей Нина
Леонтьевна являлась вастояшимъ перломъ. Небольшого роста, съ расплы­
вшимся бюстомъ, съ короткими жирными руками я мясистымъ круглы мъ лИцомъ, она была безобразна, какъ вёдьма, но въ этомъ лице сохранились дм
голубыхъ крошечныхъ глаза, смотрЪвшихъ насквозь умнымъ, веселымъ взгвядомъ, и характерная саркастическая улыбка, открывавшая два ряда фалышквыхъ зубовъ. Въ какомъ-то невозможпомъ голубомъ платьЪ, съ огненными ■
оранжевыми бантами, она походила на аляповатую детскую игрушку, которой
только для проформы проковыряли иголкой глаза ■ ротъ, а руки и все осталь­
ное набили паклей.
— Послушай, Нина, сейчасъ Прейнъ передалъ мп-Ь, что Раиса Павловна
хочетъ сказаться больной,—говорилъ нерешительно генералъ, покручивая усы.—
Это выйдетъ очень неловко... Горемыкина—хозяйка въ июнь домЪ, я не при­
гласить ее просто неделикатно.
— Ты ошибаешься,—съ тонкой улыбкой ответила Нина Леонтьевна.—
Предоставь это, пожалуйста, мн^... Необходимо сразу доказать ай, гдЬ м
настоящее место. Къ чему разводить эти пикому непужныя нежностя! Я Tttfur
же хозяйка здесь, и ты можешь выбирать между мной и ей;«

— 72 —
— Ты забываешь, Нина, какъ къ этому отнесется Прейнъ.
— О, это не ваша забота, Миронъ Геннадьичъ... Не лучше ли вамъ
позаботиться о томъ, что Евгешю Константиновичу пора показаться къ народ)’,
который просто неистовствуетъ на улиц!.
Действительно, подъ окнами господскаго дома время отъ времени точно
закипала волна буруна, н въ воздух! дыбомъ поднимался тысячеголосый крикъ.
Генералъ только пожаль плечами и направился въ уборную. Теперь въ пр1емныхъ
комнатахъ оставалась только пргЬхавшая съ Лаптевымъ челядь да избранники,
въ лиц! заводскихъ управителей. Вершининъ, Майзель, Буйко, Дымцевичъ,
Сарматовъ, докторъ Кормилицынъ, Платонъ Васильевпчъ и еще несколько
челов!къ заслуженныхъ стариковъ сбились въ одну плотную кучу и терпеливо
выжидали, когда наконецъ покажется Евгешй Константинычъ. „Малый дворъ“
чувствовалъ себя не совс!мъ хорошо предъ лицомъ „большого двора“, хотя
Прейнъ усп'Ьлъ со вс!мн поздороваться и всякому сказать бойкое приветли­
вое слово. Генералъ пока познакомился только съ Платономъ Васильичемъ и
Майзелемъ, онъ не обладалъ счастливымъ даромъ скоро сходиться съ людьми.
Отыскавъ Платона Васильевича и отведя его въ сторону, онъ вполголоса
разспрашивалъ о Прозоров! к время отъ времени сосредоточенно покачивалъ
своей большой головой, остриженной подъ гребенку. Горемыкииъ быль во
фрак! и постоянно поправлять свой белый галстукъ, который все сбивался у
него на сторону.
— Жаль, очень жаль...—говорилъ генералъ, посматривая на дверилуборной.—А какой былъ талантливый челов!къ! Вы думаете, что его уже невоз­
можно спасти?
— Трудно, ваше превосходительство...
— Такъ, такъ... Необходимо будетъ увезти его отсюда,—вслухъ думалъ
генералъ.—У него, кажется, была дочь, если не ошибаюсь?
— Да, теперь совс!мъ взрослая д!вушка... п очень красивая. Виталий
Кузьмичъ вообще ведетъ странный образъ жизни и едва ли удержится на
какомъ-нибудь другомъ м!стЬ.
Родюнъ Антонычъ, не теряя изъ виду управптельскаго кружка, зорко
слЬдиль за всЬми, особенно за Братковскимъ, который все дремя сид!лъ въ
комнат!, гд! была Нина Леонтьевна, и только иногда показывался въ зал!,
чтобы быть на виду у генерала на всякий случай.
„Тонкая бест1я, эта шляхта, — думалъ про себя Родюнъ Антонычъ,
утирая вспотевшее лицо нлаткомъ и со страхомъ поглядывая на сердитаго
генерала.—Охъ, вс!хъ подтянетъ, вс!хъ... Помяни, Господи, царя Давида и
всю кротость его!..“
Когда генералъ поворачивался въ сторону Родюна Антоныча, онъ
слегка наклонялся впередъ и начиналъ улыбаться блудливой, жалкой улыбкой.
Но главное внимаше Родюна Антоныча было занято улицей, гд! гуд!ла деся­
титысячная толпа и время отъ времени нестройными вспышками поднималось
„ура“; онъ постоянно подб!галъ къ окошку и зорко вглядывался въ море
головъ, отыскивая кого-то глазами. Швейцару п л!сообъ!здчикамъ строго-на­
строго было наказано не пускать близко къ подъ!зду всякихъ „сумнительныхъ“
мужиковъ, которые могли принести за пазухой какую-нибудь „бумагу къ ба­
рину“, но все-таки осторожность не была лишней. Рабье сердце Родюпа
Антоныча было теперь преисполнено блаженнымъ трепетомъ: баринъ былъ въ
двухъ шагахъ—онъ сейчасъ выйдетъ. У в!рнаго слуги даже щипало въ
горл! отъ неиспытаннаго счастья лицезр!ть барина, который въ течете
двадцати л!тъ являлся какимъ-то полумиеическимъ существомъ.

— 73 —
Ожидаше продолжалось уже цЪлый часъ, а барииъ все не показывался.
Прейнъ несколько разъ наведывался въ его комнату и успЪлъ уже переодеться
два раза. Генералу тоже надоело ждать, и онъ тоже отправился въ уборную,
где и эасталъ такую картину. Чарльзъ, вытянутый и важный, почтительно
стоялъ у дверей, а самъ Лаптевъ заставлялъ великолепнаго бланжеваго пон­
тера, Брунгильду, подавать поноску. Умная собака,, стоившая несколько
тысячъ, сходила за брошеннымъ платкомъ разъ десять, а затемъ, видимо,
смутилась и, помахивая толкимъ хвостомъ, вопросительнымъ умнымъ взглядомъ
смотрела на m-r Чарльза.
— Господи, что же ото такое?—взмолился генералъ, останавливаясь
передъ Лаптевымъ:—Евгешй Константинычъ! Васъ ждутъ целый часъ тысячи
людей, а вы возитесь здесь съ собакой! Это... вто... Однимъ словомъ, я реши­
тельно не понимаю васъ.
— Посмотрите, генералъ, какая упрямая вта Брунгильда,—весело ответилъ Лаптевъ:—а я еще упрямее и непременно заставлю ее сделать по-своему.
Вы сами увидите... Brunehaut, apporte!..

ΣΠΙ.
Когда Родюнъ Антонычъ сообщилъ о болезни Раисы Павловны, Прейнъ
только поднялъ высоко брови и равнодушно проговорилъ:
— Ага!
— Она извиняется, что не можетъ выйти къ обеду,—продолжалъ Родюпъ Антонычъ, склоняя голову на одинъ бокъ.
— Ага!
— Раиса Павловна просила передать свои извинения Евгешю Константипычу.
— Ага!
У беднаго Ришелье защемило на дупгЬ отъ этого »ага“, которое, чортъ
его знаетъ, чтб значило.
За обедомъ о Раисе Павловне тоже не было сказано ни одного слова,
хотя за столомъ сидели битыхъ два часа, вплоть до самаго вечера. Эго быль
своего рода первый застольный турнира между малымъ и болыпимъ дворомъ,
на которомъ противники могли померяться силами. Большой дворъ, конечно,
подавлялъ малый своими исключительными преимуществами, хотя все по воз­
можности старались держать себя на равной ногЬ. Евгешй Константинычъ
говорилъ мало и преимущественно обращался къ НииЬ Леонтьевне, которая
видимо пользовалась его особеннымъ внимашемъ. Кроме другихъ лакеевъ,
sa столомъ прислуживалъ и m-г Чарльзъ, который подавалъ кушанье только
своему патрону, Прейну, генералу, НинЬ Леонтьевне и Платону Васильевичу.
Послёдшй все время сидЬлъ, какъ на иголкахъ; у бЬднаго ходили круги въ
глазахъ при одной мысли о томъ, что его ждеть вечеромъ у семейнаго очага.
Нина Леонтьевна, въ качестве хозяйки, старалась поддержать самый непри­
нужденный разговоръ, что ей было не особенно трудно сделать при трогательныхъ усил1яхъ вс^хъ действуюпщхъ лицъ. Перекрестовъ разсказывалъ о
всевозможной еде, какую онъ испробовалъ во всевозможныхъ широтахъ ■
долготахъ при самомъ разнообразномъ барометрическомъ давленш и всевоэможныхъ уклонешяхъ магнитной стрелки. Сарматовъ, конечно, воспользовался
такимъ удобнымъ случаемъ и довольно развязно присоединить къ этому повествовашю свой скромный голосъ.
— Когда я служилъ съ артиллерШскимъ паркомъ на Кавказе,—разсказывалъ онъ, стараясь закрыть свою лысину протянутымъ нзъ-за уха локономъ,—

;!5Pf *
·
вотъ гдЬ было раздолье... Представьте ссбЬ: фазаны! Настояшде золотые фа­
заны, все равно какъ у насъ курицы. Только тамъ ихъ едятъ не такъ, какъ
у насъ. Вообще записной охотникъ не дотронется до свежей дичи, а мы убитыхъ фаэаповъ оставляли на целую неделю на воздухе, а потомъ ужъ гото­
вили.» Получался необыкновенный букотъ!
— Ага!—протяпулъ Прей».
— Не много ли будеть неделя?—замЪтилъ Вершили».—Температура
на Кавказе высокая, и въ неделю изъ вашихъ фазановъ останутся одни
перья.
— Ахъ, Дсмидъ Львовичъ... Въ этомъ-то и шпкъ! Мясо сове!» черпоэ
делается и такой букетъ... Точно такъ же съ кабанами. Убьешь кабана, не
тащить же его съ собой: вырежешь языкъ, а остальное бросишь. Зато какой
жзыкъ... МнЬ случалось въ день убивать по дюжине кабановъ. Меня даже
та» прозвали .грозой кабановъ“. Спросите у кого угодно изъ старыхъ кавкаацевъ. Разъ на охотЬ съ графом! Воронцовымъ я одни» выстрелоыъ положилъ двухъ матерыхъ кабановъ, которыми целую роту солдата кормили двЪ
недели.
Безстрастное неподвижное лицо Лаптева обратилось къ разсказчику, и
■а не» мелькнула едва заметная улыбка. Наклонившись къ Прейну, оиъ
тихо спросить:
— Это кто?
— Штабсъ-капитанъ Сарматовъ, управитель Мелъниковскаго завода.
Этого было достаточно, чтобы до десятка лпцъ съ скрытой завистью
посмотрели на Сарматова, который былъ зам’Ьчепъ Евген1емъ Константиновичемъ.
была целая карьера для .грозы кабановъ“. Летучей и Перекростовъ переглянулись и блудливо заерзали па свопхъ мЪстахъ: неожиданный
успЬхъ Сарматова задЪлъ ихъ за живое. БеэцвЪтпые люди навели свои лорвещ и пенею на .грозу кабановъ“. Прей» еще разъ сказалъ свое „ага“.
Нина Леонтьевна потихоньку наблюдала представителей малаго двора и осо­
бенна осталась довольна Вершининымъ и Майзелемъ, которые держали себя
съ.достоицствойъ и. отвечали очень находчиво. Вершини» настолько освоился
сЪкболыци» дворомъ, что. раза два очень ядовито оборвалъ завравшагося
Перекрестова, котораго не взлюбилъ съ перваго раза, какъ соперника по за­
стольному краснобайству. Между строкъ скоро выработалось то молчаливое
соглашеше, при помощи котораго определяются взаимныя отношен 1я людей,
■идЪвшихъ другъ друга въ первый разъ. Генералъ пытался-было поднять
мф-мяпый разговоръ на тему о причинахъ общаго упадка заводскаго дЪла въ
Росон, к Нлатонъ Васильевичъ навострилъ уже уши, чтобы не пропустить
■и одного слова, но вта тема осталась гласомъ вошющаго въ пустыне и незахетно перешла къ более игривы» сюжетамъ, находившимся въ спещальномъ ваведывати Летучаго. Нина Леонтьевна нимало не смутилась таки»
обороте» разговора в громко смеялась падъ остроумными анекдотами прогор£вщаго домпадура. Одинъ m-г Чарльзъ оставался въ этой компаши невозиутимо-спокойяы» и неподвижнымъ, точно замороженный. Онъ смогрелъ на
обедающихъ свысока, какъ сфинксъ, котораго никто не можетъ разгадать. По
всей вероятности, если бы m-г Чарльзъ им^лъ право и возможность, онъ всей
собравшейся здесь компаши молча и замороженно показалъ бы на дверь.
После обёда, когда вся компашя сид-Ьла за стаканами вина, разговоръ
иринялъ настолько непринужденный характеръ, что даже Нина Леонтьевна
сочла за лучшее удалиться во-свояси. Лаптевъ шить много, но не пьянЬлъ,
а тошо поиравлялъ свои волнистые белокурые волосы. Когда Сарматовъ со-

— 7$ —
враль какой-то очень пикантный и невозможный анекдотъ нзъ бессарабской
жизни, Лаптевъ опять спросить у Крейна, чтб ио ва челов!къ.
— Ага! Это штабсъ-капита» Сарматовъ, или .гроза кабановъ“,—отв!тиль Прейнъ, щуря свои безцв!тные глаза.
Безцв!тные молодые люди смеялись, когда см!ялса Лаптевъ, смотрели
въ ту сторону, куда опъ смотрЬлъ, пили, когда онъ пиль, и вообще служили
громадны» зеркаломъ, въ которо» отражалось мал!йшее движете иль па
*
трона.
Изъ-за об!да вся компания поднялась вмЬстЬ съ сумерками, когда въ
открытия окна со стороны сада потянуло свежей пахучей струей. Господсшй
домъ, здате завбдоуправлешя, фабрика я садъ были роскошно иллюминованы,
а на пруду, на громадно» плот! изъ бреве», ватреща» и вахлопалъ фейерверкъ. Для туд£вшаго на улиц! народа на балкон! господскаго дома играла
музыка, и ночной воздухъ при каждомъ хлопк! взвивавшихся кверху огнен­
ными дугами ракеть потрясался взрывами народнаго восторга. Появились
пьяные и особенно усердно орали барину хриплую пьяную .уру·. Евгешй
Константинычъ выходи» на балконъ, и каждый разъ его встречали оглуши­
тельными залпами самыхъ восторженныхъ криковъ. Генерал задумчиво смогр!лъ на волновавшуюся тысячеголовую толпу, которая въ его глазахъ явля­
лась собрате» тЬхъ пудо-футовъ, которые служили материале» для его экономическихъ выкладокъ и соображешй.
Все это трескучее торжество отзывалось на половин! Раисы Павловны
нохоронными звуками. Сама она, одетая въ б!лый пенюаръ съ безчисленными прошивками, лежала на кушеткћ съ таки» истомленнымъ видомъ,
точно только сейчасъ перенесла самую жестокую операщю ж еще не усп!ла
хорошенько проснуться поел! хлороформировашя. .Галки· сидЬли тутъ же и
тревожно прислушивались къ доносившимся съ улицы крика»,^звука» му­
зыки и треску ракеть.
Платонъ Васильичъ н!сколько разъ пробовалъ-было просунуть голову въ
растворениыя половинки дверей, но каждый разъ уходи» обратно: его точно
отбрасывало электрически» токо», когда Раиса Павловна поднимала на него
глаза. Эта н±маа сцена была краснор!чив!е словъ,нПлато»^Васильичъуснулъ
въ свое» кабинет!, чтобы утромъ вести Евгеши Кбнстантиныча по фабри­
ка», на м!дный рудникъ и по вб!» други» заводски» мытарства».
Л!тпяя короткая ночь любовно окутала мягки» сумрако» далеюя
горы, л!съ, прудъ и ряды заводскихъ домвковъ. По голубому с!верному небу,
точно затканному искрившимся серебромъ, медленно ползла громадная раз­
ветвленная туча, какъ будто изъ-за горизонта протягивалась гигантская рука»
гасившая звезды и вотъ-вотъ готовая схватить самую землю. Домики Кукар­
екало завода па этой рук! сделались бы не больше тЬхъ пылинокъ, которым
остаются у насъ на пальцахъ оть крыльевъ моли, а вм!ст! съ ними погибли
бы и обитатели этяхъ жалкихъ лачугъ, удрученные непосильной ношей сво­
их» подлостей, интригъ, глупости и чисто-животнаго эгоизма.
Посмотрите, какъ крестится и шедчетъ торопливо молитву на со» грядущ1й Родюнъ Антонычъ; въ голов! кукарекаю Ришелье работавтъ тысяча
валовъ, колесъ и шестеро», перемалывая перепутавшаяся впечатлЬшя тревожнаго дня. У Родиона Антоныча тяжело на душ!, а въ ушахъ все еще от­
дается .ага" Прейна. Первый блинъ выше» комо», я стари» напрасно
ощупываетъ свою голову, точно подыскивая какое-то забытое утЬшеше или ту
крошечную надежду, за которую могъ бы ухватиться придавленный неудачей
мозгь. О» теперь переживаетъ въ сотый разъ нанесенное оскорблеше Раней

— 76 —
Павлович и не видитъ выхода. Стоить ему сомкнуть глаза, какъ встаетъ
целый рядъ обидныхъ картилъ: вотъ торжествуетъ Манзель со своей птицей
АмалькоЙ, вотъ улыбается въ бороду Вершининъ, вотъ ликуетъ Тетюевъ...
Въ генеральскомъ флигельке наступившая ночь не принесла съ собой
покоя, потому что Нина Леонтьевна недовольна поведешемъ генерала, кото­
рый, если бы не она, наверно позволилъ бы PancŤ> Павловне разыгрывать
совсЪмъ неподходящую ей роль. Въ своей ночной кофточкЬ чугунная болванка
уб1йственно походить на затасканную замшевую куклу, но генералъ боится
втой куклы и боится сказать, о чемъ опъ теперь думаетъ. А думаетъ онъ о
своемъ погибающемъ другЬ Прозорове, которого любилъ по студенческиыъ
воспоминашямъ.
—‘ Посмотримъ, какъ вы будете себя держать дальше...—грозно шипить
чугунная болванка.—Съ своей стороны, могу сказать только то, что при пер­
вой вашей уступкЬ этой женщинё я сейчасъ же уезжаю въ Петербурга.
Генералъ ув^ряетъ, что нпкакихъ уступокъ не послЪдуетъ съ его сто­
роны, и что онъ долженъ честно выполнить взятую на себя задачу.
Въ убогомъ флигельке Прозорова мигаетъ слабый св'Ьтъ, который смот­
рится въ густой тЬни тополей и черемухъ яркой точкой. Самъ Прозоровъ
лежитъ на прорванномъ диване съ папироской въ зубахъ. Около него на
стуле недопитая бутылка съ водкой, пепельница съ окурками, рюмка съ обломаннымъ донышкомъ и огрызки соленаго огурца.
— Набабъ пргЬхалъ... Ха-ха!—смЬется онъ своимъ нехорошимъ cmíхомъ, откидывая волосы.—Народный восторга и общее виляше хвостовъ. О,
почтеннЪйппе подлецы, съ Мирономъ Блиновымъ во глав!! Неужели еще не
выросла та осина, на которой всЪхъ васъ слЪдуетъ перевешать?.. Комедия изъ
комедай и всероссийское позорище. Доколе, о, Господи, Ты будешь терпеть сихъ
подлецовъ?.. А царица Раиса здорово струхнула, даже до седьмого пота.
Ха-ха!
Луша слышитъ эту болтовню, и ей делается страшно въ своей комнате.
гдЬ она напрасно старается углубиться въ чтеше романа, который ей принесъ на-дняхъ Яшка Кормилицынъ. Ей душно и тяжело. Эти стены ее да­
вать. Хочется воли, простора, воздуха, чтобы хоть разъ вздохнуть полной грудью,
вздохнуть и... а тамъ будетъ, что будетъ! Она унесла въ своей головке ча­
стичку той суеты, свидетельницей которой была давеча. У ней еще стоять въ
ушахъ крики тысячной толпы, волны музыки, и она все еще впдить этотъ
разноцветный дождь, который разсыпался надъ ней во время фейерверка.
Она видитъ обрюзглаго молодого человека, который смотрЪлъ на нее давеча
изъ коляски, видитъ его белокурые волосы и переживаетъ тяжелое, томитель­
ное чувство странной зависти за свое существоваше. Отчего она не была на
этомъ обедЪ, где весело играла музыка, слышался смехъ и лилось дорогое
вино? Воображение рисовало ей заманчивую картину: какъ она является ца­
рицей такихъ обедовъ, какъ все удивляются ея красоте и какъ все прекло­
няются предъ ней, даже этотъ белокурый молодой человекъ съ усталыми гла­
зами. Сегодня подушка ей кажется особенно тяжелой, а романъ Яшки Кормилицына скучнее его самого. Воздуха! воздуха!
А въ спальне Лаптева происходить въ это время такая сцена. Евгенш
Константинычъ сидитъ съ папиросой въ зубахъ и задумчиво смотрить въ
пространство.
— Альфредъ! ты виделъ этого молодого человека?.. — говорить опъ,
обращаясь къ U рейну, который маленькими шажками бойко бегалъ по каби­
нету.

— 77 —
— Секретаря генерала... Братковскаго? Да. Онъ обедалъ съ нами.
— Я и говорю объ этомъ. TaKio же глаза, таше же волосы и такая же
цветущая, сильная фигура... Онъ очень походить на свою сестру... Какъ ты
находишь, Альфредъ?
— Ага...—неопределенно мычнтъ Прейнъ, вскидывая глазами на своего
друга-повелителя.—Кажется... Гортенз1я Братковская... красавица?
— А чтб она теперь д’Ьлаетъ, по-твоему?
— Вероятно, где-нибудь'на водахъ. Она собиралась ехать... Да, очень
красивая и еще более упрямая девчонка. Знаете, что опа имела въ виду?
— ?
— Она мечтала быть m-me Лаптевой.
Лаптевъ издаетъ неопределенный носовой звукъ и улыбается. Прейнъ
смотритъ на него, прищуривъ глаза, и тоже улыбается. £го худощавое лицо
принадлежало къ типу тЬхъ редкихъ лицъ, которыя отлично запоминаются,
по которыя трудно определить, потому что они постоянно меняются. Бездет­
ные глаза подъ стать лицу. Маленькая эспаньолка, точно приклеенная подъ
тонкой нижней г^бой, имеетъ претензпо на моложавость. Лицо кажется зеленоватымъ, изможденнымъ, но крепшй красный затылокъ свидетельствуеть о
болыпомъ запасе фиизческой силы.
— Что мы будемъ здесь дЬлать?—спрашивалъ Лаптевъ леппво.
— А генералъ?
— Да-а...
— Потомъ необходимо съездить на друп’е заводы, побываемъ въ го
рахъ, устроимъ охоту... Будетъ любительсшй спектакль и балъ. Кстати, завтра
будемъ осматривать заводъ, т.-е. собственно фабрику и рудникъ.
— А безъ этого нельзя обойтись, Альфредъ?
— НЬтъ.
— А „гроза кабановъ" будетъ завтра? Онъ смешно вретъ...
Лаптевъ лениво смеется, и, если бы бесцветные „почти молодые, люди"
видели эту улыбку, они мучительно перевернулись бы въ своихъ постеляхъ,
а Перекрестовъ написалъ бы целый фельетонъ на тему о значенш случайныхъ фаворитовъ въ развили горнаго дела.
Черезъ полчаса, при помощи m-r Чарльза, Евгенш Константинычъ от­
ходить ко сну, напрасно стараясь решить, что теперь делаетъ Гортенз1я
Братковская. Ночь покрываеть и этого магната-заводчика, для котораго су­
ществуем пятьдесятъ тысячъ населешя, полмиллюна десятинъ богатейшей
въ свете земли, целый заводски округа», покровительственная система, гене­
ралъ Блиновъ, во сне грезяпцй политико-экономическими теор1ями, корреспондентъ Перекрестовъ, имеющей изучить въ две недели русское горное дело, и
десятокъ тЬхъ цЪпкихъ рукъ, которыя готовы вырвать живымъ мясомъ изъ
магната Лаптева свою долю. Да, хорошо спится людямъ со спокойной со­
вестью и полнымъ желудкомъ, которыхъ не тревожатъ тяжелыя грезы и кото­
рые просыпаются съ мыслью о новыхъ удовольств1яхъ и развлечешяхъ!
XIV.
На другой день по прйзде Лаптева, по составленному генераломъ марш­
руту, долженъ былъ последовать генеральный осмотръ всего заводскаго дЬйСТВ1Я.

Евгешй Константинычъ проснулся довольно поздно, когда на фабрикД
отдали свистокъ къ послеобеденнымъ работамъ. Въ пр1емныхъ комнатахъ господскаго дома уже толклись съ десяти часовъ утра все главныя действующая лица.

— ТВ —
Платонъ Васильичъ съ пяти часовъ утра не выходил^ съ фабрики, где
ждалъ „великого пришествш языковъ“, какъ выразился Сарматовь. Прейнъ
сидЬлъ въ спальне Ранен Павловны, которая, на правахъ больной, приняла
его, не вставая съ постели,
— Мне остается только поблагодарить васъ за внимание...—говорила
Раиса Павловна, запуская своему другу шпильку.
— Что же мне было делать, когда эта свинья сама залезла за стать!—
отправдывался Прейпъ.—Не тащить же было ее за хвостъ... Вы, вероятно,
слышали, какнмъ влзяшемъ теперь пользуется генералъ на Евген1я Константиныча.
. — Но ведь туть маленькая разница: генералъ или его метресса...
Прейнъ только поднять брови и развелъ руками.
—■ Чтб она такое, если разобрать?..—продолжала Раиса Павловна,
воДнуясь.—Даже если мы закроемъ глаза на ея отношения къ генералу, чтб
она пальбе сама по себе?
— Это чортъ,ане женщина—вотъопа чтб такое!—проговорить Прейнъ.—
Представьте себе, она нравится Евгешю Констаятивычу. Понятно, нравится
не какъ женщина, а кань остроумный и ядовитый челонЪкъ.
— Я вто знала раньше васъ и могла только удивляться, какъ вы могла
допустить подобную вещь...
— Какъ Пилагь, я могу умыть руки въ этомъ д^.л’Ь съ чистой совестью.
Раиса Павловна горько усмехнулась и съ презрепземъ посмотрела на
Пилата.
— А въ сущности, все вто пустяки, моя дорогая,—заговорилъ торопливо
Прейнъ, посматривая на часы.—Могу васъ уверить, что вся эта исторзя
кончится нич&мъ. Увлечете генераломъ соскочить съ Ёвгетя Константиныча
такъ же скоро, какъ наскочило, a вместе съ нпмь улетитъ и эта свинушка...
Надеждамъ и обЪщ&тямъ Прейна Раиса Павловна давно знала настоя­
щую цЬну и поэтому не обратила на его последняя слова никакого внимания.
Она была уверена, что если слетать со своего места по милости Тетлева,
то в тогда Прейнъ только умоетъ руки во всей этой цсторш.
— Вы напейтесь кофе у меня,—предлагала Раиса Павловна, дергая
сонетку.
— МнЬ, собственно, некогда...—завертелся Прейнъ, вынимая часы.—
Евгешй Константинычъ проснулся и сейчасъ отправляется осматривать фа­
брику.
— Ничего, пусть подождеть. У меня есть кое-что передать вамъ.«
Пока Прейнъ пиль чашку кофе съ поджаренными сухариками., Раиса
Павловна разсказала ему о нроискахъ Тетюева и компанш, причемъ сделала
предположеше, что и поездка Лаптева на заводы, по всей вероятности, дело
тетюевскихъ рукъ. Прейнъ слушалъ ее внимательно, какъ докгоръ слушаеть
разсказъ пащента, и, прихлебывая изъ чашки кофе, после каждой паузы
повторялъ свое неизменное „ага
*
4. Когда этотъ длинный разсказъ быль кон·
ченъ, Прейнъ на минуту задумался, и, повертЬвъ пальцемъ около лба, прого­
ворила
— Это для меня новость, хотя, собственно говоря, я к подозревать
кое-что. Если вто устроилъ Тетюевъ, то онъ замечательно ловкий человЪкъ,
и, чтобы разбить его, мы воспользуемся имъ же самимъ... Ха-ха!.. Это будетъ
отлично... У меня есть свой планъ. Вотъ увидите.
— А я не могу узнать вашъ планъ?
— Отчего же, съ большимъ удовольствовать! Планъ самый простой: я

— vs —
постаралось дать полный ход» всЬмъ замыслам» Тетюева, буду ему, помогать
во всем»·—вотъ ■ только,
Раиса Павловна онЪм&ла оть изумлешя, а Прейнъ засмеялся своим»
неопределенным» смФхомъ.
— Я решительно ничего не понимаю...—проговорила она, стараясь
угадать, не шутить ли Прейнъ.—Вы говорите серьезно?
— О, совершенно серьезна Это будет» замечательная комедая...
— Комедая, въ которой дурой останусь л одна?
— Да нётъ же, говорят» вам».., Право, вто отличный план». Теперь
для меня все ясно, какъ день, и вы ползете быть спокойны. Надеюсь, что
я немножко знаю Евгешя Констаптиныча, и если обещаю вам», то сдержу
свое слово.» Вотъ вамъ моя рука.
— Честное слово?
<
. ,:
— Самое честное слово!.. Честное слово старого друга... Однако иггЬ
пора итти, меня ждуть.
·'
Поцёловавъ руку Раисы Павловны, Прейнъ быстро направился η
двери, но вернулся съ дороги и съ улыбкой проговорилъ:
— À какъ насчеть живности, моя дорогая? Ведь это одпкъ язъ самых»
канитальныхъ вопросов», ж то мы можем» соскучиться...,
— Катя вы глупости говорите, Прейнъ!—улыбнулась Раиса Павловна
уже съ сознатемъ своей силы.— М-Пе Эмма, которую вы, кажется, ленного
знаете, потомъ Анненька... и будет») У меня не воспитательный дом».·
— Это какал Анненька? Не та ли самая, которая стояла съ вами в»
окн'Ь, когда мы въезжали на ослахъ?
Раиса Павловна ничего не ответила, а только загадочно улыбнулась
неисправимому старому грешнику.
Въ вто время прибежал» лакей,· разыскивавппй Прейна по всему дому,
и интересный разговоръ остался недоконченным». Евгений Коистантинычъ
кушали свой утренней кофе и уж» два раза Спрашивали Альфреда Осилила;
Прейнъ нашел» своего повелителя въ столовой, гдЪ он» за стаканом» коф·
слушал» беседу генерала на тему о причинах» упадка русскаго гори&гб дйлт
— Насколько я успел» познакомиться с» горнозаводской промышлен­
ностью въ Швецш...—перебивал» нисколько раз» Перекрестов», седлая свой
нос» пенснв, но генерал» не обращал» на него вниматя.
Летучгй сидел» уже съ осовелыми, слипавшимися глазами ■ смотрел»
кругом» съ философским» спокойствием», потому что его роль была за обеден­
ным» столом», а не за кофе. Почти молодые приличные люди сделали ое·'
рьезныя лица и упорно смотрели прямо въ ротъ генералу и, повидимому,
вполне разделяли его взгляды на причины упадка русского горного дела,
— Гдё это ты пропадал»?—спросил» лениво Лаптев», когда ПрЫЬгь
занял» свое место за столом».
— Делал» маленьтй мощонъ по саду,—соврал» Прейнъ, не моргнув»'
глазом».—Мы сейчас» отправляемся въ заводъ, генерал»?
*
— Да,—коротко отвечал» генерал».
Веришнннъ и Майзель сидЬли съ самыми благочестивыми лицами, как»
тЬ праведники, для которых» разгневанный Бог» мог» пощадить целый город»
*
грешников». Они тоже намерены были 'сопровождать своего повелителя по
тернистому пути. Сарматовъ вполголоса разсказывалъ Летучему какой-то,
вероятно, очень скоромный анекдотъ, потому что сановник» морщил» свой
тонтй орлиный нос» и улыбался плотоядной улыбкой, открывавшей- гнилые1
зубы.

— 80 —
До фабрики отъ господскаго дома было рукой подать, и Прейнъ пред­
ложить итти пешкомъ, тЬмъ более, что день былъ великолепный, хотя немного
и жарюй. Когда вся компания вышла къ подъезду, къ ней присоединился
Родюнъ Антонычъ, стерепшй здЬсь свою позицию, чтобы кто не угостнлъ
барина проклятой „бумагой“. Но ходоки отъ сельскаго общества были про
*
гнаны казаками, и вся компашя благополучно проследовала до воротъ фабрики,
где ужъ ждалъ Платонъ Васильичъ, взволнованный и бледный, съ крупными
каплями нота на лице. Фабричные корпуса и всевозможный печи выглядЪли
сегодня по-праздничному, какъ и попадавшееся рабочее и мелкее служащее.
Все было на своемъ месте и при своемъ деле. Уставщики и надзиратели вытяги­
вались въ струнку, рабочее встречали барина безъ шапокъ. Даже вычищен
*
ныя и смазанныя машины, кажется, были готовы приветливо улыбнуться,
если бы въ нихъ было устроепо подходящее для такой пели колесо или валъ.
— Вотъ мы и посмотримъ все у васъ, Платонъ Васильичъ,—тараторилъ
Прейнъ, забегая впередъ и весело здороваясь съ рабочими.—Туть у меня
много старыхъ знакомыхъ... Кумъ Елизарычъ, Взвила да Гаврила, Спиридонъ...
Кумъ Елизарычъ, осанистый, седой, плотный, съ окладистой бородой
старикъ, скоро- былъ представленъ внимашю Евгешя Константиныча, который
сказалъ ему несколько милостивыхъ словъ и спросить, сколько ему лЬть.
— Семьдесятъ, Евгений Константипычъ,— ответилъ добрый старикъ,
перекладывая свое правило изъ руки въ руку.
— А сколько летъ служишь въ заводе, кумъ Елизарычъ?—допрашивалъ
Прейнъ, похлопывая старика по плечу.
— Летъ съ шестьдесятъ наберется, Альфредъ Осипычъ.
Кумъ Елизарычъ былъ отчаянный плутъ и обдиралъ рабочпхъ на каждомъ шагу, но, глядя на это старческое, открытое и убеленное благообразной
сединой лицо, можно было умилиться. У Родиона Антоныча съ кумомъ Елизарычемъ были вечныя дела, и они не оставались въ накладЪ отъ взаимныхъ
услугъ. Ванћла и Гаврила были знаменитые катальные мастера, бросавшее
двенадцатипудовую рельсовую болванку на катальной машине съ вала на
валъ, какъ игрушку; Спиридонъ, первый силачъ, работалъ у обжимочнаго
молота. Рабоч1е любили Прейна, который умелъ обращаться съ ними. Въ свои
побывки на заводы онъ часто приглашалъ лучшихъ мастеровъ къ себе и
пиль съ ними чай, не отказывался крестить у нихъ ребятъ и задавалъ
широкие праздники, на которыхъ самъ пилъ водку и любилъ слушать мужицшя
песни. Конечно, это было немного, но этого немногаго было совершенно
достаточно, чтобы Прейна, никогда не сделавшаго никакого добра рабочимъ,
все любили, fa молчаливаго и безцветнаго Платона Васильича, по-своему
хорошо относившагося къ рабочимъ и делавшаго для нихъ все, чтб отъ него
зависело, не только не уважали, но готовы: были ему устроить всякую пакость.
— Ведите насъ въ катальную фабрику,—предложить Прейнъ затрудни­
вшемуся, съ чего начать, Платону Васильичу; онъ заметилъ уже, что Евгешй
Константипычъ морщится и бредетъ по заводу только изъ прилич1я.
Собственно заводъ занималъ широкую квадратную площадь, ограничен­
ную съ одной стороны плотиной, а съ трехъ остальныхъ—длинными здашями
фабричной конторы, механической, амбарами и высокой каменной стеной. По
самой средине пробегала пенившаяся Кукарка. На площади тамъ и сямъ
валялись кучки песку, свежаго доменнаго шлака, громадные горновые камни
и полузаросппя свежей зеленой травкой сломанныя чугунный шестерни и
катальные валы, походивппе издали на крепостныя пушки. Въ дальнемъ углу
виднелось несколько дровосушныхъ печей, около которыхъ, среди безпоря-

— er —
дочло навалеппыхъ дровяныхъ кучъ, пестрела голосистая толпа поденщицъдровосушскъ; эта чумазая и покрытая сажей толпа съ жаднымъ любопытствомъ провожала глазамп барина, который прошелъ прямо въ катальную.
Визгь и звонки! д±впч1й см'Ьхъ какъ-το не вявался съ этой суровой обета
*
ловкой дымившихъ доменныхъ печей и подавленного грохота катальныхъ
машинъ, являясь какимъ-то диссопапсомъ въ этомъ царстве огня и железа.
На дорогЬ попалось несколько рабочпхъ, очевидно, только-что кончившихъ
свою смЬну. Разстегпутые вороты пестрлдевыхъ рубахъ, сожженный, покрытия
потомъ лица, безеильно опущенный съ напружившимися жилами руки, усталая
походка—все говорило о томъ, что они сейчасъ только вышли изъ огненной
работы. У входа въ катальную ихъ встр'Ьтилъ рабочей съ зажженнымъ пукомъ
березовой лучины. На первый разъ трудно было что-пибудь разглядеть въ
окружавшей темноте, изъ которой постепенно выделялись остовы катальныхъ
машинъ, обжимочный молоть въ одпомъ углу, темныя ст±пы и высокая
железная крыша съ просвечивавшими отверстиями, въ которыя весело глядЬло
летнее голубое небо и косыми, пыльными полосами врывались солнечные лучи.
Въ глубине корпуса около низкихъ печей, испускавшихъ сквозь маленьшя
окошечки ослепительный свегь, какпмъ светить только добела накаленное
железо, быстро двигались и мелькали фигуры рабочпхъ; на всЬхъ были
надеты кожаные передники—„защитил“, на головахъ войлочпыя шляпы, а
на ногахъ мяггае пеньковые пряденики. Со стороны водяного ларя тяпула
холодная струя сквозного воздуха; где-то глухо капала вода, и съ подавлен
*
нымъ визгомъ вертелось колесо, заставляя вздрагивать даже чугунный плиты,
которыми была вымощена вся фабрика.
— Сейчасъ будутъ прокатывать рельсъ,—ироговорилъ Платонъ Васильичъ,
когда по фабрике пронесся пронзительный свистъ.
Старикъ-уставщикъ, снявъ шапку, ждалъ у катальной машины.
— Пустите машину!—приказалъ Горемыкинъ.
Где-то глухо загудела вода, и за стеной грузно повернулось водяное
колесо. Вся фабрика вздрогнула, и стальные валы катальной машины завер­
телись съ непр1ятнымъ лязгомъ и взвизгивашемъ. Сначала еще можно было
различить ихъ движешя, а потомъ все слилось въ одну мутную полосу, верте­
вшуюся съ поразительной быстротой и гЬмъ особеянымъ напряженнымъ постукивашемъ, которое невольно заставляло думать, что вотъ-вотъ еще несколько
поворотовъ водяного колеса—и вся эта масса вертящегося чугуна, железа и
стали разлетится въ дребезги. Въ глубине корпуса показался яркШ светъ,
который разомъ залилъ всю фабрику. Лаптевъ вакрылъ даже глаза въ первую
минуту. Двое рабочихъ, нагнувшись, бойко катили высокую железную те­
лежку, на которой лежала рельсовая болванка, имевшая форму длиннаго вяземскаго пряника. Вавила и Гаврила стали по обе стороны машины, телЬжка
подкатилась, и вяземскШ пряникъ, точно самъ собой, нырнулъ въ ближайшее,
самое большое отверстие, обсыпавъ вс&хъ белыми и синими искрами. Лаптевъ
не успелъ мигнуть, какъ вяземешй пряникъ мягкимъ движешемъ, какъ вос­
ковой, выгЬзъ изъ-подъ вала длинной красной полосой, гнувшейся подъ
собственной тяжестью; Гаврила, какъ игрушку, подхватилъ эту полосу своими
клещами, и она покорно поползла черезъ валы обратно. Не хотелось верить,
что эта игрушка весила двенадцать пудовъ и что въ десяти шагахъ невы­
носимо жгло и палило лицо. Нельзя было не залюбоваться артистической
работой знаменитыхъ мастеровъ, которые точно играли въ мячикъ около
катальной машины. Оба высоте, жилистые, съ могучими затылками и неве­
роятной величины ручищами, они смахивали на учсныхъ медведей. Въ этомъ
СочлиелЫ Д, Н. Млшлл-Слбгрил. T. VIL

в

— 82 —
царстве огня и желЬза Вавила в Гаврила казались какими-то железными
людьми, у которых» кожа и мускулы были допущены только изъ снисхождешя
къ человеческой слабости.
*
Перекрестов
*
вытащил
изъ бокового кармана записную книжечку и
что-то царапал
*
* ней, по временам
в
*
вскидывая глазами на Вавилу и Гаврилу.
— Эташе медведи!—восхищался кто-то.
После катальной посмотрели на Спиридона, который у обяшмочнаго
молота побрасывал
*
сырую крицу, сыпавшую дождемъ горЬвшихъ искръ, как
*
бабы катают
*
хлебы. Тоже настоящей медведь, ж длинным руки походили на
железная клещи, так
*
что трудно было разобрать, где въ Спиридоне кон­
чался человека я начиналось железо.
— Молодец
!*
—похвалил
*
Прейнъ своею фаворита.
— Теперь пойдемте смотреть новый маховикъ,—предложил
*
,
*
Горемыкин
когда совсем
*
готовый рельс
*
*
был
*
сброшен
съ машины на пол
.
*
Маховикъ помещался в
* новом
*
*
деревянном
корпусе. Молодой машинисгь въ запачканной блузе, нагнувшись через
*
перила, наливал
*
изъ же­
стяной лейки масло в
* медную подушку маховика, который еще продолжал
*
двигаться, поднимая ветер
.
*
*
Уставщик
распорядился пустить воду, чтобы
показать во всей красоте работу итого чудовища въ тысячу пудов
.
*
*
Эффект
,
*
вышел
действительно, поразительный, и Горемыкин
*
*
смотрел
на ото чугун­
ное детище глазами счастливаго отца. Лаптев
*
не мог
*
разделять итого
чувства в наблюдал
*
вертевшееся колесо своими усталыми глазамн съ пол­
*
нейшим
.
*
равнодушием
После рельсовой фабрики были осмотрены кирпичные горны и молоты,
вудлинговыЯ печи, печи Мартена, или Мартына, какъ их
*
окрестили рабочее;
ватЬмъ следовал
*
целый ряд
*
еще новыхъ печей: сберегающая топливо ре­
генеративная печь Сименса, сварочный, лптейныя отражательный, иалильпыл
и т. д. Осмотрены были водашыя тюрбины, который приводили въ движете
воздуходувные меха, пять паровыхъ машин
,
*
механичесшй корпус
,
*
где ра­
ботали вертикальные в горизонтальные токарные станки, строивпийся паровой
*
Молот
м даже склады чугуна въ штыках
*
и припасах
,
*
железо во всевоз­
*
можных
:
*
видах
широкополосное, брусковое, шинное, листовое и т. д. Но
Лаптева ничто не могло расшевелить, и он
*
совершенно равнодушно прохо­
дил» мимо кипевшей на его глазахъ работы, создавшей ему миллионы. Только
*
иод
доменной печью, где нарочно для него был
*
*
сделан
,
*
выпуск
опъ
долГО и внимательно следил
*
за выплывавшей, изъ отвертя печи, огненной
массой расплавленнаго чугуна, которая красными ручейками расходилась по
*
чугунным
в вырытым
*
въ песке формам
,
*
время от
* времени, когда на пути
попадалось сырое место или какая-нибудь щепочка, вскидывая кверху сноп
*
ослепительно ярких
*
искръ.
—Да, красиво...—проговорил
*
*
он
точно про себя, тыкая горячей шлак
*
тросточкой.—Теперь, кажется, все?—обратился он
*
къ Платону Васильевичу,
и, когда тот» ответил
*
утвердительно, он
*
точно обрадовался в даже пожал
*
руку своему главному управляющему.
—■« Нет
,
*
еще не все,—отозвался Прейнъ.—Мы сейчас
*
*
едем
на Мед­
ный рудник
*
и спустимся въ шахту.
- Генерал
*
*
был
того же мвешя, но Лаптев
*
*
протестовал
яротивъ та­
кого решенья в повернул
*
* выходу, а за нам
к
*
повернули вс! остальные
Югаядатал в приспЬшняки. Они псе время ле.чли ив
*
кожи, чтобы выказать
свое вНяманге к» русскому горному делу: таращили глаза на машины, ощуНывалв руками колеса, лазили Съ оваепосгыо жизни везде, гд
*
только мо-

— 83 —
жетъ пролкзть человккъ, и даже нюхали ворвань, которою были смазаны ма­
шины. Генералъ ничего не понималъ въ заводскомъ дЬлЬ и рвзсматривалъ
все кругомъ молча, съ гкмъ удивлен1емъ, съ какимъ смотритъ неграмотный человккъ на развернутую книгу.
— Домой!—проговорплъ Лаптевъ, торопливо направляясь къ выходу.
— Ага!—отвктилъ Прейнъ.
Сотни любопытныхъ глазъ следили все время, какъ баршъ осматривать
фабрики, и можно было подумать, что всЬ стЬны и щели шгЬли глава.

XV.

Баринъ пргЬхалъ. Чтд это быль за челопЪкъ— едва ли кто на Аукарскихъ заводахъ зналъ хорошенько, хотя барину было уже ва тридцать лЪтъ.
На своихъ заводахъ Лаптевъ всего былъ разъ, десятилктнимъ мальчиномъ,
когда онъ прйзжалъ въ Россию изъ-за границы, гдЪ родился, получить вос­
питание и жилъ до послкдняго времени. Впрочемъ, вся восходящая лпн1я
Лаптевыхъ вела точно такой же образъ жизни, появляясь въ Россш наквдомъ.
Исключение представляли только первые представители этой семья, которые
основывали заводы и жили въ нихъ безвыездно. Это была крепкая мужицкая
семья настоящихъ „расейскихъ“ лапотниковъ: первымъ въ родословью мъ де­
реве заводовладЪльцевъ считался Гордой, по прозвавпю Лапоть. 1
Просматривая семейную хронику Лаптевыхъ, можно удивляться, вмята
быстрыми шагами совершалось полное вырождеше ея члеиовъ подъ натисюяп
чужеземной цивилизащи и собственныхъ богатствъ. Хорошо сохранили основ­
ной промышленный типъ собственно только два поколотя — самъ ГордЪй и
его сыновья; дальше начинался целый рядъ тЬхъ „русскихъ принцевъ“, ко­
торые удивляли всю Европу и, въ частности, облюбованный ими Париже ты­
сячными безобраз1ями и чисто-русскимъ самодурствомъ. Въ Париже, Β&Η&>
Италии были понастроены Лаптевыми княжеств дворцы и виллы, гдЬ они и
коротали свой вккъ въ самомъ раздюбезномъ обществе всевозможнаго отребья
столицъ и европейскихъ подопковъ. Здесь опи родились, получали воепшнийе
и женились на аристократическихъ выродкахъ или зпаменитостяхь сцены к
demi-monde’», пускали сЬмя и, въ крайнемъ случае, возвращались на родину
только умереть. Некоторые изъ представителей этой фамилш не-только не
бывали въ Роъсш ни разу, но даже не умкли говорить по-русски; едииственнымъ основашемъ фигурировать въ качестве „русскихъ принцевъ“ Фылм тЬ
кркпостпые рубли, которые текли съ Урала на веселую далекую заграницу
неизсякаемой широкой волной. Эти мужицюе выродки представляли собой за­
мечательную галлерею психически-больныхъ людей, падавшихъ жертвой на
*
слЪдствепцыхъ порОковъ и развращающего вщяша колоссальныхъ богатствъ.
Были тутъ жуиры и прожигатели жизни par sang, были меломаны, были чу­
даки по профессии, были меценатствующее „вельможи“, антикварш, библ1омапы
и просто шалопаи. Единственная вещь, которую молено было бы поставить
имъ въ заслугу, если бы опа зависела отъ ихъ воли, было то, что век они
догадывались скоро „раскланиваться съ здкшнимъ миромъ“,—какъ говорить
китайцы о смерти. За поелкдшя полтораста лктъ средняя цифра жизни этихъ
магнатовъ не превышала сорока лктъ. Но и этого периода было совершенно
достаточно, чтобы около каждаго изъ Лаптевыхъ выросла своя собственная
баснословная легенда, гд-Ь безсмысленная роскошь аюатскаго пошиба рука
объ руку шла съ грандюзнымъ роспйскимъ самодурствомъ, которое съ легкимъ сердцемъ перешагивало черезъ сотни тысячъ и миллюны рублей, до­
бытые гдЬ-то тамъ, на какомъ-то Урал! десяткоыъ тысячъ крЪпостныхъ рукъ...
*
G

— 84 —
Едва ли въ европейской хроникЪ, богатой проходимцами и набабами всякихъ
национальностей, найдется такой другой лримЬръ, какъ подвиги фамилш Лап­
тевыхъ, которые заняли почетное зтЬсто въ скорбномъ листЬ европейскихъ и
всеснЬтскихъ безобразннковъ.
Иос,тЬдн1й изъ Лаптевыхъ—Евгешй Констаптинычъ—былъ замечателенъ
тЬмъ, что къ нему никакъ нельзя было примениться. Даже так1е люди, какъ
Црейпъ, у котораго на рукахъ выросъ маленькш „руссшй принцъ“—и тотъ
не зналъ хорошенько, что это быль за человЬкъ. Вероятно, въ часы раздумья,
если они только находили на него, Евгешй Константинычъ самъ удивлялся
самому себе, такъ все въ его жизни было перепутано, непонятно и непредви­
димо. Когда еще онъ быль бойкимъ красивыми мальчикомъ, приспешники и
прижнвальцы возлагали на него болышя надежды, какъ на талантливого и
способного ребенка; воспитанхе онъ, конечно, получилъ въ Париже, нодъ руководствомъ разныхъ светилъ педагогического nipa, отъ которыхъ, впрочемъ,
не получилъ ничего, кроме органического отвращешя ко всякому труду и въ
особенности къ труду умственному. Юношей онъ прошелъ школу всехъ молодыхъ набабовъ и въ двадцать лЬтъ выглядЬлъ усталымъ, пресыщенными
человЬкомъ, который собственнымъ опытомъ убедился въ „cyeyŁ суетъ и вся­
ческой суете
**
нашей общей юдоли плача. Но ведь каждый человекъ вносить
съ собой хоть какую-нибудь микроскопическую особенность, но которой его
можно было бы отличить отъ другихъ людей. Такой особенностью Евгешя
Константиныча служила уже упомянутая нами взбалмошность: никто не могъ
поручиться за его завтрашшй день. По природе онъ не былъ ни золъ ни
глупъ, но отчасти воспитан'е, отчасти обстановка, отчасти грехи предковъ
сделали изъ пего капризного ребенка съ отшибленной волей. Единственное,
что еще онъ любилъ и могь любить—это была еда и, между прочнмъ, жен­
щины, какъ острая приправа къ другимъ мудренымъ кушаньямъ.
ПоЪздка и даже окончательное переселеше въ Россию у Евгешя Кон­
стантиныча случилось какъ-το вдругь, почти само собой, когда его обругала
какая-то бульварная парижская газетка. Дворцы и палаццо, разсованные по
разнымъ укромными уголками Европы, пошли съ молотка, вм'ЬстЬ съ фамиль­
ными редкостями, изъ которыхъ можно было бы составить великолепный му­
зей для назидашя благодарного потомства. Въ числЬ распроданныхъ редко­
стей, попавшихъ въ руки барышниковъ и ростовщиковъ, находились ташм
замысловатым вещицы, какъ сахарница въ пятнадцать тысячъ франковъ, охот­
ничья лядунка въ двадцать тысячъ, экранъ къ камину въ сорокъ и т. д.
Поселившись въ Poccíh, которая для Лаптева заключалась въ Петер­
бурге, онъ неожиданно для всехъ задумалъ поЬздку на Уралъ.
ч Большой дворъ
*·,
группировавшейся около заводовладЪльца, во главе
имЬлъ всесильнаго Прейна, который изъ всехъ другихъ достоинствъ обладали
нитЬмъ незаменимымъ качествомъ—никогда не быть скучпымъ. Кто онъ та­
кой былъ самъ по себе — трудно сказать, если только Прейнъ самъ зналъ
свою родословную. Впрочемъ, онъ никогда не чувствовалъ особеппаго при­
страстия къ историческимъ и генеалогическимъ изыскашямъ, вполне удовле­
творяясь настоящими. Достаточно сказать, что у Лаптевыхъ онъ былъ съ
детства своими человекомъ и забрали великую силу, когда бразды правлешя
перешли въ собственный руки Евгешя Константиныча, который боялся вся­
кихъ занятей, какъ огня, и все передалъ Прейну, не спрашивая никакихъ
огчетовъ. Такимъ образомъ въ рукахъ Прейна сосредоточивались за последшя двадцать лети всЬ нити и пружины сложнаго заводскаго хозяйства, хота
онъ тоже не любилъ себя обременять усиленными запятеями. Въ качестве главно-

— 85 —
уполномоченная отъ заводовладЪльца, Прейнъ года черезъ три прИзжалъ на
заводы« проводить здесь лЪто и уЬзжалъ за границу. Онъ пользовался хоро­
шей репутащей у служащихъ и у рабочпхъ, хотя ни гЬ пи друпе по видёли
отъ него большой пользы. Секреть заключался въ томъ, что Прейнъ улгЬлъ
всЬхъ хорошо и ласково принять и наобещать гору. Заводсюе остряки по
этому поводу говорили, что Прейна можно даже послать въ лавочку за па­
пиросами. Но вм’ЬсгЬ съ тЬмъ, податливый па обЪщашя, Прейнъ съ дья­
вольской ловкостью умЪлъ отвернуться отъ ихъ нсполпенјл, и поймать его въ
этомъ случае было крайне трудно. Какимъ былъ Прейнъ при креиостпомъ
прав!», такпмъ остался и после воли. Врага называли его глупымъ, друзья
считали умиымъ. Во всякомъ случае, положительная зла онъ не Д’Ьлалъ пикому, хотя смотрЬлъ сквозь пальцы па многое, что могъ заметить, но „не
заметилъ онъ“. Время на заводахъ Прейнъ обыкновенно проводнлъ на охоте.
Вообще, люди, близко знавппе Прейна, могли про пего сказать очень немного,
какъ о человеке, который не любилъ скучать, ыогъ наобещать сделать васъ
завтра бухарскимъ эмиромъ, любилъ съ чаемъ есть поджаренные въ масле
сухарики, всему на свЪтЬ нредпочиталъ дамское общество... и только. Кэ
всевозможнымъ нсремЪнаыъ и пертурбащямъ въ составе большого и малаго
дворовъ Прейнъ относился почти индифферентно, и его жизнь катилась вольно
и широко, какъ плохая сама по себе, по дружпо разыгранная на сцене пьеса.
Само собой разумеется, что въ жизни большого двора Прейну принад­
лежала выдающаяся роль, хотя опъ и держался по возможности всегда въ
стороне отъ всякихъ происковъ и интригъ. ПослЪ пего въ составь большого
двора входили служапце главной петербургской конторы, какъ стоявпйе ближе
другихъ къ особ! заводовладЪльца, этому источнику заводского света: управляющШ конторой, зав'Ьдующ!!! счетной частью и т. д. Далее, въ составь
большого двора, въ качестве „случайпыхъ“, попадали всевозможные люди,
удовлетворявппе ыипутнымъ прихотямъ Лаптева и ум’Ьвнпе угодить его каиризамъ. Это былъ странный сбродъ, въ роде сановника не у Д'Ьлъ Летучаго,
корреспондента Перекрестова и т. д. Подъ эту же рубрику подходили разный
женщины, умевшая на время удержаться на покатой плоскости прихотливой
барской натуры, какъ танцовщица Братковская и другая дамы и полудевицы
этого разбора. Таше дельцы, какъ Раиса Павловна или Нина Леонтьевна, въ
силу своихъ физическихъ особенностей, уже не могли иметь прямого значеН1я, а должны были довольствоваться тЬмъ, что выпадало па ихъ долю изъ-за
чужой спины.
Неожиданно для всЬхъ возсдявшая звезда генерала Блинова предста­
вляла собой въ жизни большого и малаго двора такое исключеше, которое
составляло неразрешимую задачу для большинства. Подозревали, что генералъ
былъ созданъ совместными усилиями Тетюева и Нины Леонтьевны, жажда­
вшими вкусить отъ заводскаго пирога и спровадить Раису Павловну. Вообще,
вся ийтрига была задумана и приведена въ исполнение съ дьявольской лов­
костью. Самъ генералъ, во всякомъ случае, не былъ синоватъ ни душой ни
тЬломъ въ той роли, какую ему пришлось разыгрывать. Между тЬмъ все дело,
какъ и многое другое па свете, объяснялось очень просто: Тетюевъ восполь­
зовался теми недоразумешями, который возникли между заводоуправлешемъ
и мастеровыми но поводу уставной грамоты, тиспулъ несколько горячихъ^татеекъ въ газетахъ по этому поводу протнвъ заводовъ и, когда Лаптевъ должепъ былъ узнать наконецъ объ этсмъ дВлЬ, онъ ловко подсунулъ ему гене­
рала Блинова, какъ ученаго экономиста п финансовую голову, который можетъ все устроить. Лаптевъ схватился в а брошенную ему приманку и сейчасъ

— 86 —
же р&шихь:£хать на Уралъ съ генераломъ самъ. Истилныя свои цЪли Теиоевъ, конечно» скрылъ отъ довЬрчиваго генерала съ большимъ искусствомъ,
надеясь постепенно воспользоваться имъ. Генералъ, съ своей стороны, очень
горячо и добросовестно отнесся къ своей задаче и еще въ Петербурге по­
старался изучить все дело, чтобы оправдать возложенный на него полномочиг,
хотя не могъ понять очень многаго, что надеялся пополнить уже на самомъ
icbcrb дЬйств1я.
На трепй день своего пргЬзда въ Кукарсшй заводъ, генералъ черезъ
своего секретаря дригласилъ къ себе Прозорова, который и заявился къ одно
*
ватнику въ томъ виде, въ какомъ былъ, т.-е. сильно навеселЬ.
— Давненько мы съ тобой не видались, Виталш Кузьмичъ...—говорить
генералъ, обнимая Прозорова.
—> Да... давненько, ваше превосходительство...—ядовито отвЪчалъ Про
*
зоровъ, оглядывая сановитую, представительную фигуру бывшаго однокашника.
— Ты остался такой же занозой, какимъ былъ раньше, — отв±тилъ ге­
нералъ на эту колкость.—Я надЬюсь, что мое превосходительство нисколько
не касается именно тебя: мы старые друзья и можемъ. обойтись безъ чиновъ...
- — Прикажете называть Мироиомъ Геннадьичемъ?
—> Я вообще не люблю приказывать кому-нибудь, а тебе въ особен­
ности... Перестань разыгрывать комеддю, душа моя. Этакая у тебя дьяволь­
ская привычка!..
— Полюбите насъ черненькими, Миронъ Геннадьичъ...
Генералъ пожалъ плечами и зашагалъ по кабинету. Онъ любилъ Про­
зорова, но теперь передъ нимъ была только тЬнь прсжняго товарища. Обоимъ
бцло одинаково тяжело. Генералъ хотёлъ выйти изъ затруднительна^) поло­
жения етарымъ дружескимъ тономъ, Прозоровъ—дерзостями.
— А я такъ радъ былъ видеть тебя,—заговорилъ генералъ после длин­
ной паузы.—Кроме того, я надеялся кое-что разузнать отъ тебя о томъ Д'ЬлЪ,
во которому пргЬхалъ сюда, т.-е. не хочу во имя нашей дружбы сделать изъ
тебя шпмша, а просто... ну, однимъ словомъ, будемъ вместе работать. Я
взялся за дЬло и долженъ выполнить его добросовестно. Если хочешь, я про
*
дался Лаптеву, какъ рабочей, но не продавалъ ему своихъ убеждены.
Въ короткихъ словахъ генералъ передалъ Прозорову значеше своей миссш н тЬ цели, которыхъ желательно было достигнуть, причемъ онъ не скрылъ,
что его смущаетъ и въ чемъ онъ нуждается.
— Ты, кажется, ужъ давненько живешь па заводахъ и можешь въ этомъ
случае сослужить службу не мне, конечно, а нашему общему делу,—продол­
жать свою мысль генералъ.—Я не желаю мирволить ни владельцу ни рабо­
чими и представить только все дело въ его настоящемъ виде. Тамъ пусть
делаютъ, какъ знаютъ. Изъ своей роли не выходить—это мое правило. Теоpifl—одно, практика—другое.
Прозоровъ все время осматривалъ кабинетъ генерала, напрасно отыски
*
вал въ немъ что-то, что ему было нужно, н наконецъ проговорилъ:
—■ Вотъ что, Миронъ Геннадьичъ, прикажите-ка подать водочки... Тогда
поговоримъ о разныхъ разпостяхъ.
Генералъ поморщился, но позвонилъ и велЬлъ лакею подать водки. Эта
неделикатная выходка Прозорова задела его за живое, но онъ еще разъ
сдержалъ себя и заговорилъ размеренно-спокойнымъ тономъ, какъ говорилъ
на каеедре:
— Я—поклонники Кэри и отчасти Мальтуса... Не будемъ говорить о
техъ абсурдахъ, которые стараются вывести изъ ихъ системъ, но возыхемъ

— az —
только самую сущность. Паэгь приходится имйть дЬло именно съ ними
*
когда
вопросъ зайдешь, съ одной стороны, о покровительственной систем!, и вто­
рое—когда мы коснемся рабочаго вопроса. Да... важно имйть определенную,
строго выработанную систему, отъ этого зависишь все. По моему ин±шю,
даже извйстныя ошибки, какъ необходимая дань всякого лрактическаго примйнетя теорШ, могута имйть оправдаше только въ томъ единственномъ слу­
чай, если онй явились, какъ результата строго проведенной общей идеи.
Послй втого вступления генералъ очень подробно развилъ основания
своей собственной системы. „Кульминащонный пункта, основная точка, . опе­
рационный базисъ
*
втой системы заключался въ вид! капиталистического
производства, которая должна строго преследоваться какъ во ьнутреннемъ
строй, такъ и во внешней обстановке. Конечно, утопистамъ и мечтателямъ
въ принципе капитализма грезится призракъ всепоглощающей привилегш,
которая изъ трудящихся классовъ создаешь самый безвыходный пролетархатъ,
но это несправедливо, если на дйло взглянуть беспристрастно. Именно,
одинъ и гота же капиталь, если онъ раздйленъ между нисколькими тыся­
чами людей, почти не существуешь, какъ экономическая сила, тогда какъ со­
средоточенный въ однйхъ рукахъ онъ представляешь громадную величину,
которою елйдуетъ только воспользоваться надлежащимъ образомъ. Въ дапномъ случай, именно по отношешю къ эаводовладйльцу, было бы смйшно
остановиться на томъ вывод!, что онъ воспользуется своей силой во вредъ
своимъ рабочимъ. Иаоборотъ, по коренному свойству человйческой природы,
можно предположить, что, по мйр! увеличения силы заводовладйльца, будетъ
возрастать благососюяше его рабочихъ, потому что именно здйсь ихъ инте­
ресы совпадаютъ. Логика самая простая: лучше заводамъ—лучше заводовладйльцу и рабочимъ, шЬмъ болйе, что съ расширешсмъ производства будешь
прогрессировать запросъ на рабочая руки. Кажется, ясно? Это—относительно,
такъ сказать, внутренней политики; что ясе касается до внйшнихъ отноше­
ний, то здЬсь вопросъ осложняется гЬмъ, что нужно говорить не объ одномъ
заводй, даже не о заводскомъ округ!, даже не объ Урал!, а вообще о всей
нашей промышленной политик!, которая постоянно колебалась й колеблется
между полной свободой внйпшяго рынка и покровительственной системой въ
строгомъ смысл! слова. Можно сказать вполн! утвердительно, что эти коле­
бания во взглядахъ правительства до сихъ воръ самымъ пагубнымъ образомъ
отражались на всей русской промышленности, а на горной въ особенности.
Строго проведенная покровительственная система является въ промышлен­
ной жизни страны тймъ же, ч1шъ служишь школа для каждого человека въ
отдельности: пока человйкъ не окрйпъ и учится, ясное дйло, что онъ еще не
можешь конкурировать со взрослыми людьми; до дайте ему возможность вы­
расти и выучиться, тогда опъ смйло выступить конкурсн’гомъ на всешрпый
рынокъ труда. Вота именно такой“ школы до спхъ поръ и недоставало рус­
ской промышленности, и наша задача ее создать. Въ этомъ случай нельзя
не соглашаться съ выводами Кэри, который отстаиваешь покровительственную
систему.
— Да, а рабочимъ, по Мальтусу, будете рекомендовать нравственное
воздержаше?—спросить Прозоровъ, прищурившись.
__
— До этого пока еще не дошло, но и это ипйть въ виду не мйшаешь.
Отчего мы можемъ воздерживаться отъ брака до того времени, пока не со­
ставить себй одредйленнаго общественного положешя, а рабочей будешь пло­
дить дйтей съ шестнадцати лйтъ?
— По-моему, это дроповйдывать открытый разврата, хотя и теперь

— 88 —
нравственность заводская) населения стоить не особенно высоко. Я выпью
еще, Миронъ Геннадьичъ?..
— Выпей. Только о МальтусЬ я упомяпулъ, Впталтй Кузьмпчъ, между
прочимъ, собственно для выяснешя своихъ взгллдовъ—это еще вопросъ дале­
кая) будущая), а теперь прежде всего необходимо самое существенное: развязат!>ся съ этой уставной грамотой, а потомъ освободить заводы отъ долговъ.
ВЪдь у насъ всЬ металлы заложены въ Государственный бапкъ...
— Знаю, слышалъ,.. Только я хогЬлъ бы сказать тебЬ слова два о
твоей систем!.
Прожевывая ломтпкъ балыка, Прозоровъ заб'Ьгалъ по кабинету со своими
обычными жестами. Генералъ смотрЪлъ на него съ гЬмъ отгЬпкомъ снисхо­
ждения, съ какимъ ум!ютъ смотреть добрые pyccKÎe генералы.
— Ты ужъ меня извини за откровенность, Миронъ,—предупреждалъ Про­
зоровъ.—Я, конечно, пьяница и потерянный челов!къ...
— Это, право, не относится къ д!лу.
— Ну, хорошо, допустимъ, что не относится. А я теб! прямо скажу,
что вся твоя система вьгЬденнаго яйца не отбита. Да... И замечательное
дЬло: по душ! ты не злой челов!къ, а разеуждаешь, какъ людоЬдъ.
— Именно?
— Очень просто: ты продалъ душу чорту, то-есть капиталистамъ, а теперь
утешаешься разными софизмами. ВЪдь и самъ чувствуешь, что совс!мъ не
то говоришь...
— Н'Ьтъ, я этого не чувствую.
— ТЬмъ хуже для тебя! Если я погибаю, то погибаю только одной
своей особой, отъ чего пикому ни тепло ни холодно, а ты хочешь затянуть
мертвой петлей десятки тысячъ людей во имя своихъ экоиомпческихъ фан­
тазий. Иначе я пе могу назвать твоей системы... Что это такое, вся эта уче­
ная галиматья, если ее разобрать хорошенько? Самая некрасивая подтасовка
научныхъ выводовъ, чтобы угодить золотому тельцу.
Генер£Ц1ъ поморщился, но продолжалъ слушать это немножко откровен­
ное возражение. Упомлнувъ о значеши капитализма, какъ общественно-прогрессивнаго деятеля, поскольку онъ, при крупной организацш промышлен­
ная) производства, возвышаетъ производительность труда, и дал!е, поскольку
онъ расчищаетъ почву для принципа коллективизма, Прозоровъ указалъ на
то, что развитое нашего отечественная) капитализма настойчиво обходить
именно эту свою прямую задачу и, разрушивъ старыя крЪпостныя формы
промышленности, теперь развивается только на счетъ техпическихъ улучше­
ний, почти не увеличивая числа рабочпхъ даже на самый ничтожный про­
цента, не уменьшал рабочаго дня и не возвышая заработной платы. Ясное
д!ло, что, когда все кругомъ дорожаета, и кромЪ того нашъ курсъ все падаетъ, фабричному рабочему приходится выводить на фабрику свою жену и
д!тей. Если продолжать въ этомъ же направлены, впереди вырастута страш­
ные промышленные кризисы съ одной стороны, а съ другой—создастся руссшй пауперизмъ.
— Вота вамъ результаты прославленная) наукой рацюпальнаго разд!лешя труда,—уже крпчалъ Прозоровъ, страшно размахивая руками.—Вы за­
бываете о рабочемъ и о его будущности, а только думаете о томъ, чтобы при
помощи BceMipnaro рынка реализировать въ пользу кучки крупныхъ промышленниковъ ту прибавочную стоимость, которая вамъ останется отъ труда сотенъ тысячъ рабочихъ... Притомъ вы, во имя развитой отечественной про­
мышленности, стараетесь непременно занять привилегированное положеше,

— 89 —
чтб опять-таки всей своей тяжестью ложится все на того же рабочего: каж­
дый нажитый вами этимъ путемъ рубль является дефицитомъ въ народномъ
хозяйств^, потому что рабочему онъ стоить десять рублей. НЪтъ, батенька,
все это гниль и чепуха...
Прозоровъ продолжать въ томъ же родЬ; генералъ слушалъ его внима­
тельно, стараясь проверить самого себя.
— А впрочемъ, ну васъ къ чорту совсЪмъ, со всей вашей ученой
ерундой!—неожиданно закончилъ Прозоровъ, наливая себЪ рюмку водки.
— Разскажи что-нибудь о себ4, Виталий Кузьмичъ!—проговорилъ гене­
ралъ, опять разсматривая своего собеседника.—Ну, какъ ты живешь тутъ,
чтб делаешь?..
— Чтб разсказывать: весь налицо... Хорошъ, нечего сказать. Ха-ха!..
Ну, да я не завидую твоему превосходительству, поверь мнЪ. Такъ свиньей
и останусь до конца дней...
— У тебя, кажется, дочь была?
— Да, была... И теперь опая имеется въ наличности. Такъ, пустельга...
Впрочемъ, вЬдь на такихъ людей и сущсствуегь постоянный спросъ. Я пробовалъ учить ее, тоже воспитывалъ, да ничего не вышло. Въ папеньку
однимъ концомъ пошла, видно...
Съ каждой новой рюмкой Прозоровъ хмелЪлъ все сильнее и сильнее,
пока совсЬмъ пе свалился на диванъ, гд! и заснулъ...
„Действительно, настоящая свинья... “ — съ горечью подумать ге­
нералъ,

XVL
У Майзеля на другой день пргћзда Лаптева на заводы быль маленький
деловой вечеръ съ закуской. Жиль Майзель, какъ всЬ тгЬмцы, очень плотно.
На подъ'Ьзд'Ь картинно лежали два датскихъ дога; на звонокъ'изъ передней,
какъ вспугнутый вальдшнепъ, оторопело выбЪгалъ въ сЬрой офншальдой
курткЪ дежурный лЪсообъЪздчикъ; на Л’Ьстниц'Ь тянулся мяпйй коверъ; ка­
бинета хозяина быль убранъ па охотничий маперъ, съ цЬлымъ арсеналомъ
оружия, съ лосиными и оленьими рогами, съ чучелами соколовъ и громадной
медвежьей шкурой на полу. ВездЪ мягше ковры, бронза, мягкая до­
рогая мебель, шредеровсшй рояль въ залЬ, горка съ минералогической коллекц1ей, горка съ серебромъ, горка съ фарфоромъ, нисколько порядочныхъ
картинъ масляными красками и т. д. Воздухъ былъ всегда прокуренъ дымомъ дорогихъ сигаръ, и вообще вездЬ пахло тугимъ, чисто-нЪмецкимъ довольствомъ. ДЬтей у Майзеля не было, поэтому царилъ во всемъ самый пе­
дантичный порядокъ, какъ въ хорошемъ музеЪ, гдЬ строго преслЪдуютъ каж­
дую пылинку. На половипЬ Амалги Карловны немецкая чистота достигала
своего апогея, такъ что сама хозяйка походила на кошку, которая цЪлыо
дни моется лапкой. Даже Родюнъ Антонычъ въ своей раскрашенной хороминЪ никогда не могъ достигнуть до этого идеала теплаго уютнаго житья,
потому что жена у него была русская, и по всему дому вЪчно валялись
то
*
кашя
грязный тряпицы, а пыль сметалась лЪнивой прислугой по угламъ.
Поэтому Родюнъ Антонычъ им^лъ полное основаше завидовать Майзелю и
даже иногда жалЬлъ, зач^мъ онъ, Родюнъ Антонычъ, пе русский нЬмецъ.
Сегодня у Майзеля былъ все свой народъ: Вершипинъ, Дымцевичъ, Буйко,
Сарматовъ и докторъ Кормилицынъ. Ждали Тетюева, который обЪщалъ за­
вернуть вечеркомъ.
— Это какой-то идюта...—рЪзко отчеканивая слова, говорилъ самъ Май-

— 90 —
мп, когда рЬчь ваша о ПрейнЪ.—И для чего онъ ташитъ на Уралъ вся­
кую сволочь, въ родк Летучаго в этого прощелыги Перекрестоиа?
— Вы напрасно тажъ думаете, Николай Карлычъ,—мягко возразишь Вершииинъ, разваливаясь въ креслЪ.—Ирейнъ очень хорошо изучишь привычки
Евпетя Константиныча и, вероятно, не ошибется въ расчетахъ.
— Да и расчетовъ никакихъ нЪтъ, Демидъ Львовичъ, а просто одна
сплошная глупость... За кого онъ иасъ принимаем», что вамъ приходится
брататься со всякой швалью?
— Hin, a mhí каково достается!—перебилъ Сарматовъ, хлопая себя
по лысинЪ.—Извольте-ка составить любительскьй спектакль буквально изъ
ничего... Раиса Павловна помешалась па плечахъ Наташи Шестерниной, а
много ли сделаешь изъ одимхъ плечъ. когда она вся точно деревянная—сту­
пить по-человечески не умнеть.
— А Канунникова/
— Канунникова... Не спорю, господа, у Канунниковой и бюстъ, и талья,
и прочее въ надлежащемъ видЬ, но ее погубить ноги!—представьте себ-Ь настояЩья гусиным лапы... Я даже сомневаюсь, н1тъ ди у ней нерепонокъ
между пальцами.
— Чемъ труднее задача. тЬмъ npiarnte победа,—заметишь Вершининъ.—
Вамъ, Сарматовъ, какъ человеку, знакомому съ небесными светилами, не
трудно уже примениться къ вемнымъ планетамь, около которыхъ приходится
теперь вамъ вращаться, наперекоръ законамъ небесной механики.
— Темъ более неприлично унывать артиллеристу, черезъ котораго
переехало целое орудье...—нрибавилъ Майзель.
— Не-гъ, вы, господа, слишкомъ легко относитесь къ такому важному
предмету,—защищался Сарматовъ.—ТЬмъ более, что намъ приходится вра­
щаться около планетъ. Вотъ спросите хоть у доктора, онъ отлично знаетъ,
.это анатомья всему голова... Кажется, пустяки плечи вдкья-нибудь или гуси­
ная нога, а на tfíai далеко не пустяки. Не такъ ли, докторъ?
— Я васъ не понимаю, Сарматовъ,—отозвался докторъ.
— Не понимаете? Пустяки, батенька, нечего прикидываться... Если бы
я былъ на míctí Прозорова, л прописалъ бы вамъ такую анатомью съ физюлопей вместе, что небо въ овчинку бы показалось. Кто Луше подаришь
маринованную глисту?
— CoBciMb не маринованную... За'гЬмъ вы врете, Сарматовъ? Гликерья
Витальевна интересовалась тогда сравнительной анатомией—ну, я ей и преподнесь великолепный экземпляръ taenia solium. Анатомические препараты
никогда не сохраняются въ уксусе, а только въ спирте.
— Виноватъ, а л думалъ—въ уксусе. Что же вамъ сказала тогда Гли­
керья Витальевна, когда вы разодолжили ее своей глистой?
— Ахъ, отстаньте, пожалуйста!.. Прогнала, и только...
Bei засмеялись. Чудакъ-докторъ тоже смеялся вм^стЬ съ другими
своимъ жиденькикъ, дребезжавшимъ смеььпюмъ, точно въ немъ порвалась
какая-то струна.
„Идьотъ!—со злобой думалъ Майзелъ, закручивая усъ.—Пожалуй, еще
все разболтаем»...“
Онъ пожалЬлъ, что пригласилъ сегодня доктора па общьй совЪтъ.
—· Отчего вы, Сарматовъ, не пригласили Лушу къ себе въ труппу?—
спрашивать Вершининъ.—Девочка ничего себе...
— Не приказано... Высшее начальство не согласно. Да и чортъ съ ней
совсемъ, собственно говоря. Раиса Павловна надула въ уши девчонке, что

— 91 —
она красавица, ну, натурально, та и уши разв!сила. Я лучше Аннеяьку за­
ставлю въ дивертисмент!» или въ водевиле .русски дЬсни д4ть. «1ихо отколетъ!..
— А т-Пе Эмма будетъ у васъ участвовать? .
У Сарматова вертелось на кончикћ языка ядовитое словечко относи­
тельно т-Пе Эммы, но онъ удержался, изъ уваженья къ русско-нћмецкому
происхожденью хозяина.
— А Раиса Павловна что-нибудь устроить,—говорила кто-то.—Дайте
срокъ, только бы ей увидаться съ Прейномъ.
— Ну, это еще Андровы 4дутъ,—сомневался Майзель.—Для перваго
раза Нина Леонтьевна ее порядочно смазала... А та разсчитывала разыграть
роль хозяйки! Ха-ха...
Вершннинъ засмеялся дЪланымъ см^хомъ изъ уваженья къ, хозяину,
какъ и другье. Онъ, на míctí Нины Леонтьевны, не сдЪлалъ бы гакъ, потоку
что еще кто знаетъ, что впереди; для чего было бравировать съ перваго шага.
Бъ каждомъ дЪлЪ Вершннинъ прежде всего помнилъ золотую пословицу, что
своя рубашка къ тћлу ближе, а здЬсь тЬмъ болЉе: зв^рь быль раненъ, но
онъ могь еще подняться на ноги. Въ жизни случаются превращенья, какнкъ
не въ состоянья предвидеть ни одна теорья вероятностей. Старикъ Майаель,
какъ разсерженный боровъ, теперь готовь быль л$зть на стЬну, потому что
Раиса Павловна смазала его несравненную Амальхенъ; но это еще плохое
доказательство для .того, чтобы другимъ надЬвать петлю на шею. Въ сущности,
собравшаяся сегодня компанья, за исключешемъ доктора я Сарматова, пред­
ставляла собой сборище людей, глубоко ненавид£вшихъ другъ друга; bcí нотихоньку тяготЬли къ тому жирному куску, который моь'Ъ сделаться свободнымъ каждую минуту, въ видЬ пятнадцати тысячъ жалованья главнаго
управляющаго, не считая квартиры, готоваго содержанья, безгргЬшныхъ доходовъ
и выдающагося почетного положенья. Безъ сомн'Ьшя, Горемыкинъ висЬлъ на
волоскЬ, и предоставлялось каждому рЪшить мудреный вопросъ, кто заиметь
его mícto. Вершннинъ и Майзель получали офицьальныхъ пять тысячъ,
остальные по три·—это было очень немного въ сравненья съ пятнадцатою
тысячами жалованья главнаго управляющаго. Собственно, возможными канди­
датами представлялись Вершннинъ и Майзель, а загЬиъ Тетюевъ. Но это не
MÍinaxo и остальнымъ думать про себя: чЪмъ онъ хуже другихъ. Дымцевичъ,
Буйко и даже Сарматовъ ничего не hmísh противъ пятнадцати тысячъ. Вердшнинъ славился, какъ административная голова и какъ самый ловкьй интриг
ганъ, Тетюевъ—какъ юристъ и дЬлецъ, а Майзель—какъ крйнкая солдатская
рука въ ежовой рукавиц'Ь. Bei эти особенности давали ихъ владЬльцамъ
н±которыя надежды и bmíctí поднимали между ними ту черную кошку, изъ-за
которой люди
*
дЬлаются тайными врагами не на животъ, а на смерть. И
bmíctí съ тЬмъ они чувствовали себя безеильными по одиночкЪ и должны
были соединиться, чтобы добиться ц1ли. Кто же изъ нихъ будетъ тЬмъ
счастлывцемъ, на котор аго милостиво взглянеть капризная фортуна?
Майзель поджидать Тетюева съ особымъ нетерьгЬньемъ и начиналъ
сердиться, что тотъ заставлялъ себя ждать. Но Тетюевъ, какъ на зло, вее не
ixaxb, и Майзель, взорванный такой невнимательностью, решился безъ него
приступить къ дЬлу.
— Господа, я надЬюсь, что здЬсь собрался все свой народъ и никто не
вынесетъ сору изъ избы,—началъ онъ, отчеканивая слова.—Я пригласить васъ
затЬмъ, чтобы bmíctí обсудить, какъ намъ поступить. Я увЪренъ, что вьЛмъ
намъ одинаково надо±ло плясать подъ wppj старой бабы. По крайней MÍpi,

— 92 —
для себя лично я считаю это позоромъ. Противъ Платона Васильича, конечно,
трудно что-нибудь сказать, какъ противъ человека, который заслуживает,
только нашего сожал^шя. Да и что можно требовать ота кальки, который
ничего не видита и не слышита?
— Да, онъ совсЪмъ глухъ и сл-Ьпъ,—провозгласила Сарматовъ.
— Господа, кто-то, кажется, подъ^хадъ?—заметить Дымцевичъ, все время
ощипывавппйся и охорашивавхшйся, какъ курица перодъ дождешь.—Это, на­
верно, Тетюевъ...
— Конечно, онъ...
Въ кабинета, действительно, вошелъ самъ Тетюевъ, облачений въ темную
синюю пару, сЬрыя перчатки и золотое пенснэ. Онъ съ деловой, сосредо­
точенной улыбкой пожаль всЬмъ руки, извинился, что зяставилъ себя ждать,
и проговорилъ, сосредоточенно роняя слова, какъ докторъ отсчитываста капли
лекарства:
— ДЬла по горло, на части такъ и рвутъ. Едва успйлъ вырваться изъ
управы.
— Врешь, врешь и врешь!—перебилъ Сарматовъ.—Наверно, наигрывалъ
на какой-нибудь дудкЬ... Знаешь твои дЬла!.. А мы безъ тебя тута чуть но
составили ц1|лый заговоръ.
Майзель поморщился и сердито хрустпулъ пальцами; онъ еще разъ поамигЬлъ, что пригласить па совЪщаше доктора и Сарматова, хотя безъ нихъ
счета быль бы не полонъ.
— Я догадываюсь, господа, о чемъ шла рЬчь,—подхватплъ Тетюевъ
брошенную реплику.—Да, памъ необходимо соединиться во имя общей цЪли,
хотя мое дЬло, собственно говоря, сторона.
— Ну, ну, АвдЪй Никитичъ, полноте притворяться,—заговорилъ Вершининъ.—Кто заварилъ кашу, тому и красная ложка...
— Я, ей-Богу, ничего... Я въ первый разъ слышу. Какал каша? Обо мпЪ,
право, много лишняго говорить.
— Однако будета, господа, толковать о пустякахъ,—остановилъ эти
препирательства Майзель.—Приступимте къ Д'Ьлу; АвдЬй Никитичъ, за вами
первое слово. Вы ужъ высказали мысль о необходимости действовать вмЬстЬ,
к теперь остается только выработать самую форму нашего протеста, чтобы
этимъ дать д*Ьлу сразу надлежащи! ходъ. Какъ вы полагаете, господа?
— Подадимте петищю на имя Евгетл Констаптиныча,—предложцлъ
Сарматовъ.—Выскажемся въ пей прямо, что такъ и такъ, уважая Платона
Васильича и прочее, мы не можемъ больше оставаться подъ его руководствомъ.
Тута можно наплести и о преуспЬянш заводскаго Д'Ьла, и о правственномъ
авторитет^, и о нашихъ благихъ намЪретлхъ. Я даже, съ своей стороны,
нредложилъ бы формулировать эту петищю въ видЬ ультиматума...
— Я первый на это никогда не соглашусь,—заявилъ Вершининъ,—потому
что это, по меньшей uipi, глупо... Съ какой стати ради Платона Васильича
я буду рисковать своимъ м'Ьстомъ?
— Я тоже,—говорилъ Майзель.—Мы люди семейные... Какъ вы думаете,
господа?
Дымцевичъ л Буйко были, конечно, согласны съ нимъ, потому что, хотя
были бы не прочь получать пятнадцать тысячъ годовыхъ, но лишаться своихъ
трехъ тысячъ тоже не желали. Докторъ протестовалъ противъ такого рЪшешя,
потому что ужъ если начинать дЬло, такъ нужно вести открытую игру.
— Что же намъ прятаться, если паше дЬло справедливо?—своимъ жиденькимъ теноркоыъ вытягивалъ докторъ.—Насъ много, а Платодъ Васильичъ одинъ.

— 93 —
— Хорошо вамъ толковать, Яковъ Яковлевич»,—вступился Вершинину—
когда у васъ ни кола ин двора. ‘Отказали от» niera, поступил» на другое—г
и вся недолга. На докторовъ теперь вездЬ спросу а нашему брату получки»
*Ьсто —задача по маленькая.
м
— Но вЬдь ото наконецъ не честно,—горячился доктору—Изъ-за своих»
личных», можно сказать, семейных» расчетовъ вилять хвостомъ перед»
заводовл ад’Ьл ьцемъ...
— Ничего вы не понимаете!—оборвать Майзель.—Вы, Яковъ Яковличу
штаноьъ-то пе умеете застегнуть хорошенько, а еще толкуете о честность...
Яша Кормилицынъ позеленел» оть злости и, кажется, даже готовь был»
вцепиться въ солдатскую физюномш Майзеля, но это неожиданное п не­
приятное недоразумЬше было сейчасъ же устранено вмешательством» Тетюева,
который нисколькими фразами потушил» занявшейся пожаръ.
— Онъ меня оскорбил»!—тонким» голоском» жаловался Кормилицынъ,
размахивал руками, какъ манекен».
— Ну чтб жъ изъ этого?—удивлялся Тетюевъ. — Николай Карлычъ по­
чтенный и заслуженный старику которому многое можно извинить, а вы еще
молодой человек»... Да и мы собрались сюда, право, не затем», чтобы быть
свидетелями такой нспрёятной сцены.
— 'Завтра дуэль учиним», Яша!—кричал» Сарматовъ доктору.—На три­
дцати шагах» стрелять, постепенно подходя къ барьеру, пока одинъ изъ васъ
не покончить земное страяствёе...
После этого маленького эпизода приступили къ обсуждешю имеющей
быть кампанш. Выпито было двй бутылки шартреза, лица у всЬхъ раскраспЬлись, голоса охрипли. Наконецъ порЬшили представить Евгешю Констап·
тинычу свои мотивы и соображешя на словаху по той программе, которую
разработает» особая комиссёя.
— А кто же возьмет» на себя роль оратора, господа?—спрашивал»
Тетюевъ.
— Какъ кто? А вы-то па что? Да мы па васъ, Авдей Никитичу нждЬемся, какъ на каменную стену...
— Помилуйте, господа, я-то тут» при чем»?—удивлялся Тетюевъ. — Я,
конечно, сочувствую вамъ и готовь помочь вамъ всеми силами, потому что
настоящей цезаризмъ касается и .меня, какъ представителя земства. Я должен»
внести свою лепту въ общее д^.ло, но вфдь теперь вы являетесь въ качеств
*
заводских» служащих», какъ же я къ вамъ пристану?
— Действительно, это не совсем» удобно,—согласился Вершинину
— Я могу представить проект» от» лица земства — это другое дЬю,—
продолжал» Тетюевъ.—По, въ таком» случай, мнй лучше явиться на аудееишю
къ Евгешю Константинычу одпому.
Еще немножко поспорили и согласились съ доводами Тетюева.
— Это еще будет» лучше,—соображал» Сарматовъ:—мы откроем» д
Й*
ствея съ двух» сторон» разом». А все-таки, господа, кто нзъ нас» будет»
оратором»? Я подаю голос» за доктора...
— Ия тоже,—отозвался Вершинин».
— Ия тоже...—зараз» посыпались голоса.
— Право, уж» не знаю, какъ быть...—сомневался Яша Кормилицынъ»
ьытягивая шею и поправляя свою гриву.—Ораторъ-то я плохой; пожалуй, еще
перевру что-нибудь.
— Ничего, мы вамъ напишем» всю рЪчъ, а вы ее выучите наизусть,—
успокаивал» Тетюеву

— 94 —
— Пустяки! Пропустить две рюмки коньяку передъ тЬьгь, какъ нтти еъ
Евгенпо Константинычу—и вся недолга.
— Чтб жъ, я, пожалуй, согласенъ!—вяло уступилъ докторъ.
— Вотъи отлично, Яша!—говорилъ Сарматовъ, хлопая доктора по плечу.—·
Послужи Nipy, голубчикъ... А намъ какъ-το неловко; пожалуй, Евгешй Бопстаптанять еще подумаеть про всякаго, что онъ именно и желаетъ занять место
Платона Васильича. Ведь такъ, Яшенька?
После этого согл ашетя приступили къ разработке программы буду щихъ
действий и Яшиной речи въ частности. Тетюевъ стоялъ за то, чтобы пе торо­
питься, а дать время хорошенько выясниться обстоятельствамъ.
— А если мы будемъ тянуть да и пропустимъ Евтешя Константиныча,—· сомневались Буйко и Дымцевичъ.—Чтб ему стоить сесть да и уехать?
— Не упустимъ,—уверенно говорить Тетюевъ, потирая руки.—Извините,
господа, мнЬ сегодня некогда... ДЬло есть. Въ другой разъ какъ-нибудь
потолкуемъ...
Взглянувъ па свой полухронометръ, Тетюевъ съ прежней улыбкой началъ
прощаться. Заговорщики выпили после него еще бутылку какого-то вина и
тоже начали прощаться.
— До завтра...—коротко говорюсь Майзель, протягивая руку друзьямъ.—·
Завтра надЬюсь опять видЬть васъ у себя. Для друзей у меня всегда най­
дется бутылочка порядочнаго вина и горячей бифштексъ.
Когда все убрались, Майзель медленно сдёлалъ налево кругомъ, какъ
будто поворачивалъ цЪлую роту, и тяжело, какъ матерой сЬдой медведь, по­
брел/наполовину Амалш Карловны, которая встретила его въ дверяхъ
спальни въ одной кофточке, совсЬмъ готовая отойти ко сну.
— Ну чтб?—спросила она, вытягивая свое птичье лицо.
— Ничего... дураки!
Майзель коротко засмеялся, награждая свою Амальхепъ русско-немец·
кинь „кюссхенъ“.
— Кто дураки?
— Да всё, Амальхенъ... И вдобавокъ еще настоящая руссшя свиньи!
Представь себе, Верптининъ и Тетюевъ мечтаютъ занять место Горемыкина...
Ха-ха-ха!..
Амальхенъ тоже Засмеялась, презрительно сморщивъ свой длинный носъ.
Въ самомъ дЁле, не смешно ли разечитывать на место главнаго управляющая»
всЬмъ этимъ свиньямъ, когда оно должно принадлежать именно Николаю
Карлычу! Она съ любовью посмотрела на статную, плечистую фигуру мужа
■ кстати припомнила, что еще въ прошломъ году онъ убилъ собственноручно
■едв&дя. У такого человека разве могли быть соперники?
— Свиньи все...—еще разъ нроговорилъ Майзель, облекаясь въ расшитый
шелками шлафрокъ.—Я имъ покажу всёмъ, гдЬ раки зимуютъ, только бы...
Ещеодинъкюссхенъ, и плотная чета предалась крепкому, счастливому сну.

XVII.

У Тетюева действительно было серьезное дЪло. Прямо отъ Майзеля онъ
отправился въ господсшй домъ, вернее къ господскому саду, где у калитки
его уже' поджидала горничная Нины Леонтьевны. Подъ предводительствомъ
•гой особы Тетюевъ благополучно достигъ до генеральскаго флигелька, въ
которомъ ему сегодня была назначена первая ауд1енцјм.
— Пожалуйте сюда...—шопотомъ пригласила его горничная въ полуосве­
щенную маленькую гостиную, окна которой были завешаны драпировками;

— es —
Оставшись въ коннатћ одинъ, Тетюевъ ночувствовалъ невольное tujiщеше. Его шокировало это обходное движете черезъ господств садъя-вообще
вся таинственная обстановка, лрн которой приходилось вести дёло. Но отсту­
пать было поздно. Отъ-нечего-гЪлать онъ принялся разсматривять тропнчеспл растеши, который топорщились изъ угловъ гостиной зелеными лапами.
Воздухъ былъ пропитаяъ запахимъ пудры и еще какими-то сильными духами,
ваше дюбятъ женщины зрЬлыхъ гЬтъ. Но вогь въ соседней комнатЬ зашур­
шало по полу шелковое тяжелое платье, и на noport появилась квадратная,
заплывшая «иромъ фигура Нивы Леонтьевны. Она, по обыкновенно, ' была
расцвечена самыми пестрыми бантами, кольцами и перьями; на голове изъ
кружевъ и лентъ образовалось что-то въ родЬ радужпаго гребня. Первое впе­
чатлите, которое Нина Леонтьевна произвела на Тетюева, можно было ершь
*
’
нить только съ гЬмъ, если бы въ дверяхъ показалась цветочная копна.
ДЪльпы окинули другь друга съ ногъ до головы проницательными
взглядами, какъ люди, которые видятся въ первый разъ н немного не дов
*Ьряють другь другу. Нина Леонтьевна держала въ рукахъ серебряную цепочку,
на которой прыгала обезьяна Коко, ея дюбимецъ.
— Вы опоздали на полчаса... — хрипло проговорила навонецъ Нина
Леонтьевна, взглянувъ на свои золотые часы, болтавнпеся у ней натрудн на
брильянтивомъ аграфе.
— Виноватъ, меня задержали...—смущенно нробориоталъ Тетюевъ, совс&иъ не ожидавпнй такого приема.—Я сейчйсъ отъ Майзеля.
— Знаю.
— Тамъ было маленькое еовФшаше по нашему дЬлу.
— Знаю,
„Это чортъ, а не баба“,— подумалъ Тетюевъ, опять разематривая
свою собеседницу.
— Генералъ весь вечеръ пробудетъ у Евгетй Константиновича, и мы
съ вами можемъ потолковать на досуге.—заговорила Няня Леонтьевна, рас­
куривая сигару.—Надеюсь, что мы не будемъ играть въ темную.» Не такъ ли?
Я, по крайней rbpb, смотрю на дело прямо! Я сделав для васъ все, чтб
обещала, а вы должны обезпечить пеня некоторымъ авансомъ... Ну, пустяки
каше-нибудь, тысячъ двадцать пока.
Тетюевъ даже съежился отъ такой цифры и только промычалъ въ ответь
какую-то безевазную фразу. Онъ теперь уже окончательно убедился, wo дей­
ствительно иятЬетъ дело съ чортомъ, и потому рбшилъ, что нечего церемониться
съ втой цветочной копной.
— Видите ли, Нина Леонтьевна,—заговорилъ Тетюевъ съ деловой вкрад­
чивостью:—в±дь д1ию еще совсЬмъ мевТфное, и кто знаетъ, чЪмъ оно можетъ
кончиться.
— Та-акъ... А для кого же я везла сюда Евгения Константииыча, повашему?
— Такъ какъ вы высказали сейчасъ желало говорить откровенно, то я
вамъ отвечу вопросом!»: разкЬ вы что-нибудь проиграли отъ такой поездки?
— Это ужъ мое дкто, милостивый государь.
— Вотъ именно ето-то и хорошо, что вы ехали для своего дела, другими
словами, для себя, а мое положеше сивсЬмъ неопределенное и почтя безнадеж­
ное: я хлопочу, работаю, а плодами иоихъ трудовъ могугъ пользоваться друпе.»
— Чтб вы хотите сказать этимъ?
— А то, что даже въ счастливишь случае, когда намъ удастся столкнуть
Горемыкнныхъ, кандидатами на ихъ место являются Вершинннъ и Майзель.,

— 96 —
Извините, но за такое удовольствие платить двадцать тысячъ, по меньшей
мере, глупо.
— Но ведь безъ меня вамъ не добиться аудгенцш у Евгеши Константи­
новича? И кроме того, его нужно очень и очень подготовить къ такой аудаенцш.
— Все это такъ, но все это можеть кончиться въ результате нулемъ.
Я полагать, Нина Леонтьевна, что найду въ васъ сотрудника по общему
делу, а вы ставите вопросъ совершенно на другую почву.
— Благодарю за внимаше... Но вы, какъ видите, ошиблись въ своихъ
расчетахъ, поэтому намъ лучше разстаться сейчасъ же.
Въ первую минуту Тетюевъ он^мЪлъ, но Нина Леонтьевна поднялась
съ вызывающимъ видомъ: значить, или двадцать тысячъ, или уходи. На ни­
сколько мгновешй Тетюевъ остановился, но поэомъ сдЪлалъ дЬловой поклонъ
а молча направился къ двери. Когда онъ надЬвалъ въ передней свое пальто,
Нина Леонтьевна окликнула его.
— Авдей Никитичъ, вернитесь!..
— Не зачЪмъ, Нина Леонтьевна,—отв'Ътилъ Тетюевъ.—Я пе могу дать
вамъ и двадцати копеекъ... впередъ.
— Ха-ха-ха!..—залилась квадратная женщина.—Да вернитесь, говорить
вамъ. Очень мне нужны ваши двадцать копеекъ... Я просто хотЪла испытать
васъ для перваго раза. Поняли? Идите и поговоримте серьезно. Мне нужно
было только убедиться, что вы въ состоянии выдержать характеръ.
Въ уютной гостиной генеральскаго флигелька завязался настоялцЙ де­
ловой разговоръ. Нина Леонтьевна подробно и съ обычнымъ злымъ остроумгемъ разсказала всю исторхю, какъ она подготовляла настоящую поездку
Лаптева на Уралъ, чего это ей стоило и какъ, въ самый решительный моментъ, когда Лаптевъ долженъ былъ отправиться, вся эта сложная комби­
ната чуть не разлетелась въ дребезги отъ самого пустого каприза балерины
Братковской. Ей самой приходилось ездить къ этой сумасшедшей, чтобы Лап­
тевъ не остался въ Петербурге.
Потомъ Нина Леонтьевна очень картинно описала прйздъ Лаптева въ
Еукарсшй заводь, сделанную ему торжественную встречу и гЬ виечатлешя,
какгя вынссъ изъ нея главный виновникъ всего торжества. Въ короткихъ
чертахъ были сделаны метшя характеристики всехъ действующихъ лицъ
„малого двора
.
*
Тетюеву оставалось только удивляться проницательности Нины
Леонтьевны, которая, по первому взгляду, необыкновенно метко очертила
Вершинина, Майзеля и всехъ остальныхъ, причемъ пересыпала свою р!чь
самой крупной солью.
— Откуда все это вы могли узнать?—удивлялся Тетюевъ.
— Мало ли я чт0 знаю, Авдёй Никитичъ... Знаю, напримеръ, о сегодняпшемъ вашемъ совещанш, знаю о томъ, что Раиса Павловна приготовила
для Лаптева лакомую приманку, и т. д. Все это слишкомъ по-детски, чтобы
не сказать больше... To-есть я говорю о планахъ Раисы Павловны.
Этотъ разговоръ съ умной женщиной наполнить плутоватую душу Тетюева настояшимъ восторгомъ, такъ что онъ даже не допытывался, откуда
Нина Леонтьевна могла все знать. Для него ясно было, что теперь онъ со·
зерцаетъ настоящаго дельца, дельца высшей пробы, дельца изъ той заман­
чивой сферы, гдЪ счеты идуть на сотни тысячъ и миллюпы. Эта сфера
всегда неудержимо тянула къ себе Тетюева, и онъ въ минуты откровенности
съ самнмъ собою иногда думалъ, что именно созданъ для нея, а совсемъ ужъ
не затЬмь, чтобы пропадать где-то въ медвежьей глуши. Предъ Ниной
Леонтьевной онъ почувствовалъ себя такимъ маленькимъ и ничтожнымъ, какъ

— 97 —
повичокъ, которого только-что привели въ классъ. Въ самомъ дЬлЬ, чтд могло
бить печальпЬе председателя уВзднон земской управы, получающаго годовыхъ
две съ половиной тысячи, когда друпе рвали десятки и сотни тысячъ? Воте
хоть эта самая Нина Леонтьевна, безобразная и старая баба—и больше ни­
чего, а вЪдь ум1>ла же поставить себя, да еще какъ поставить! Ему, Тетюеву,
нужно трубить въ своемъ земстве десять летъ, чтобы получить столько,
сколько получить Нина Леонтьевна, если подготовить всего одно дело. А
между тЬмъ разве онъ, Тетюевъ, хуже другихъ, если бы ему попалъ въ руки
хороппй случай?
— А какъ вы думаете, Нина Леонтьевна, долго Евгешй Константипычъ пробудете у насъ?—епрашивалъ Тетюевъ после наступившей тяжелой
паузы.
— Это неизвестно, Авдей Никитичъ, никому неизвестно. Все будете
зависеть отъ обстоятсльствъ, какъ они сложатся... Во всякомъ случаё, я
убеждена, что Евгешй Константнпычъ не заживется здЬсь, и поэтому не сле­
дуете даромъ терять времени...
Въ течете двухъ часовъ, которые пробылъ Тетюевъ въ генеральскомъ
флигельке, было переговорено подробно обо всемъ, начиная съ обсуждешя
общаго плана действий и кончая тЬмъ проектомъ о преобразовашяхъ
въ заводскомъ хозяйстве, который Тетюевъ долженъ будете представить
самому Еш'еыю Копстаптипычу, когда Нипа Леонтьевна подготовите ему
ауд1епц1Ю.
Возвращаясь изъ геперальскаго флигелька опять по саду, Тетюевъ упосилъ въ душЬ частичку того самого блаженного чувства, которое предвкусмлъ въ обществе Инны Леонтьевны, точно онъ поднимался неведомой силой
кверху, въ область шпрокихъ начин ani й, проектовъ, плановъ и соображений.
Па половине Раисы Павловны въ двухъ окнахъ виднелся слабый огонекъ.
Р.згляпувъ на него, Тетюевъ сладко улыбнулся про себя. Въ самомъ дЫ,
какъ странно и нелепо устроенъ свете: даже если онъ, Тегюевъ, и не зай­
мете мЬсго Горемыкина, все-таки, благодаря борьбе съ Раисой Павловной,
онъ выдвинется наконецъ на настоящую дорогу. Это такъ же верно, какъ
верно то, что завтра будете день...
Въ спальне Раисы Павловны, действительно, горелъ огонь въ мрамориомъ камине, а сама Раиса Павловна лежала на кушетке противъ огня, на­
слаждаясь переливами и вздрагиваниями шпрокихъ огпенныхъ языковъ, лизавшихъ законченным стенки камина. Около Раисы Павловны сидћла въ кресле
Луша. На полу валялась разогнутая французская книга, которую онЬ толькочю читали. Раиса Павловна задумчиво смотрела на огонь, испытывая зака­
чивавшее чувство дремы, уносившее ее въ далегай мхръ воспоминаний; Луша
ничего не испытывала, кроме своей обыкновенной тоски.
— Луша, ты видела ихъ$ — спрашивала Рапса Павловна, просыпаясь
отъ своего забытья.
— Кого ихъ?
— Ну, Евгения Константиныча, Прейна и К0.
— Да, мелькомъ.
Рапса Павловна опять задумчиво смотрела на огонь и какъ-το мягко,
точно въ полунросонье, заговорила:
— Голубчикъ, это все не то... Да. Я считала ихъ гораздо выше, чемъ
они есть въ действительности. Во всей этой компанш, включая сюда и Евгешя
Константиныча съ Прейномъ, есть только одинъ порядочный человекъ въ
смысле типичности—иго лакей Евгеши Константиныча, m-r Чарльзъ.
Сочпнев1я Д. Н. Мамина-Сабир.пка. T. ML
7

— 08 —
Луша не попинала, зач^мъ Раиса Павловна говорить все это, но сде­
лала внимательное лицо я приготовилась слушать.
— М-г Чарльзъ — цельная, выдержанная натура,—продолжала Раиса
Павловна, полузакрывая глаза.—Это порядочный человёкъ, въ полномъ смысле
слова, хотя н лакей... Я уверена, что Евгетй Константинычъ к уважаетъ
его одного, потому что га-г Чарльзъ единственный gentleman во всей компати. Даже самъ Евгетй Константинычъ не доросъ до такого gentleman’^,
хотя и корчить изъ себя ультрафешенебельнаго дэнди во вкусе young Albion.
Это просто, какъ и Прейнъ, то, что вЬнцы и берлинцы называюсь Lebeшапн’омъ, то-есть человЗшомъ, живущимъ во всю ширь. У него недостаетъ ха­
рактера, выдержки... Вернее назвать его просто русскимъ набабомъ, да и то
съ оговоркой. Вообще, я думала о немъ лучше.
— А друпе?—спрашивала Луша, глядя на перебегавшее въ камине
пламя и сите струйки rasa.
■— Друпе? Друпе, выражаясь по-русски, просто сволочь.» Извини, я
сегодня выражаюсь немного резко. Но какъ иначе назвать этоть невозможный
ебродъ, прильнувппй къ Евгешю Константинычу совершенно случайно? Ему
просто лФнь прогнать всЬхъ этихъ прихлебателей... Вообще, свита Евгвшя
Еонетантиныча представляетъ какой-то подвижной набавь изъ отборнЪйшихъ
туиеядцевъ. Видела Летучего? Да все они одного поля ягоды. И я удивляюсь
только одному, чего смотритъ Прейнъ? Тащить на Уралъ эту орду, и, спра­
шивается, зачЬмъ?
Раиса Павловна после итого немного патетическаго вступленья пе­
решла къ jeunesse dorée вообще и русской въ частности. Такая молодежь въ
ея гаазахъ являлась всегдашнимъ идеаломъ, послЬднимъ слопомъ той жизйи, для
которой стоило существовать на свётЬ порядочной женщине, въ особенности
женщине красивой и умной. Она съ увлечешемъ разсказывала о блестящей
европейской клике, къ которой русская jeunesse dorée присосалась только
однимъ бокомъ, никогда не достигая чистокровнаго дендизма. Изъ русской
волотой молодежи Раиса Павловна отдавала предпочтете дипломатической
я министерской фракщямъ, а всего выше ставила гвардейскую золотую моло­
дежь. Получалась необыкновенно эффектная комбината изъ дрессированныхъ
лошадей, модныхъ кабаковъ, ужиновъ, устрицъ, пикниковъ, атев de сев dames,
шампанского, векселей н самыхъ высокихъ понятий о чести мундира и т. д.
— Да, это совершенно особенный шръ,—захлебываясь, говорила Раиса
Павловна.—Нигде не ценится женщина, какъ въ этомъ мјрћ, нигде она не
ценится больше, какъ женщина. ЖенпнпгЬ здесь поклоняются, ей приносить
въ жертву все, даже жизнь, она является царицей, связующей нитью, всесильнымъ центромъ.
XVIII.

Съ самаго перваго дня появлетя Лаптева въ Кукарскомъ заводе, господсюй домъ поладь въ настоящее осадное положение. Чего Родюнъ Антонычъ боялся, какъ огня, -то и случилось: мужичье взбеленилось и не хотЬло
отходить оть госнодскаго дома, несмотря па самыд трогательный увЬщашя не
безпокоить барина.
— Ужъ ты, Родивонъ Антонычъ, оставь насъ, пожалуйста, оставь!—
упирались мужики.—Не къ тебе пришли...
— А-ахъ, Б-боже м-мой!.. — отмахивался Родюнъ Антонычъ руками и
ногами.—РазвЬ я держу васъ». а? А вы тд разсудите: усталь баринъ съ до­
роги или кЬтъ?

- од Ходокв переминались съ ноги на ногу, пыхтели, переглядывались, че­
сали въ затылкахъ и кончали тЬмъ, что опять начинали старую песню
*.
— Ужъ ты, Родивонъ Антонычъ, не препятствуй..« Дельце у насъ до
барина есть.
Какими-то неведомыми путями по заводу облетела весть, что генералъ
буде» разбирать дело крестьянъ насчеть уставной грамоты и что генералъ
стропй, но справедливый. Къ этому было прибавлено много постороннихъ со­
ображение и своихъ собственныхъ фантазШ, такь что около слова „генералъ“
выросла настоящая легенда. Баринъ молодь, не надеется на себя, а друйе-то
его обманываю», во» онъ и привезъ съ собой генерала, чтобы все, зна­
чить, сделать на совесть, по-божескому, чтобы мужичковъ не изводить на­
прасно, и т. д. Ходоки особенно надеялись на генерала и, желая дослужить
шру, пробивались къ барину во что бы то ни стало. У нихъ были уже за­
готовлены на всякгй случай две бумаги: одна барину, другая генералу. Родгонъ Антонычъ, конечно, все это вналъ и удвоилъ усилия, чтобы не пропу­
скать мужиковъ. Разставлены были сотскге и десятники, чтобы отгонять по­
дозрительный народъ отъ господскаго дома; даже приглашена была подищя
на bcakïü случай, если бы мужичье вздумало бунтовать.
Изъ числа ходоковъ особенно выделялись два старика-раскольника, ко­
торые добивались своей цели особенно настойчиво. Одинъ, съ косматой седой
бородоД и болынимъ лысымъ лбомъ, походилъ на одного изъ техъ патргарховъ, какихъ изображаю» деревенсше богомазы; складки щирокаго армяка
живописно драпировали его высокую, сгорбленную ширококостную фигуру.
Другой, толстый и слащавый, съ сладкой заговаривающей речью, принаддежалъ къ типу мужицкихъ „говорковъ
,
**
какихъ^можно встретить на каадомъ
сельскомъ сходе; раскольничья выдержка и скрытность придавали ему видъ
настоящаго коновода. Перваго зв&ли Ермилой Кожинымъ, второго просто
Семенычемъ. Выдавался еще третгй говорокъ, испитой, чахоточный мужикъ
съ широклмъ гофломъ, по фамалги Вачегинъ. Люди этого типа составляю»
истинное несчастье на всЬхъ сельскихъ сходахъ, где горланятъ и кричать за
четверыхъ. Въ сущности, Вачегинъ быль глупый и несуразный мужикъ, но
его общество выбрало въ придачу Кожину и Семенычу на томъ основании,
что Вачегинъ ужъ постои» на своемъ, благо Господь пастью его наградить.
Другге ходоки были набраны больше для „числа“, чтобы придать весь „бу­
,
**
маге
которая должна была быть подана барину. Большинство принадлежало
къ т4мъ волостнымъ „старичкам ,г** которые особенно падки на даровое игр­
еков винцо. Толку отъ нихъ, конечно, было мало, но все-таки главнымъ говоркамъ какъ-το было веселёе выступить подъ этимъ прикрытгимъ. Оно тамъ,
какъ-никакъ, а все-таки страшно итти къ барину, и только кровные мгреше
интересы заставляли забывать страхъ.
Нужно сказать, что все время, какъ npiexan баринъ, отъ господскаго
дома не отходила густая толпа, запрудившая всю улицу. Одни уходили и
сейчасъ же заменялись другими. Къ вечеру эта толпа увеличивалась и начи­
нала походить на громадное шевелившееся животное. Вместе съ темнотой
увеличивалась и смелость. Поднимался крикъ я гвая». Все желали непре­
менно видеть барина и ни за что но хотЬли уходить о» господскаго дома.
Чтобы разогнать толпу, генералъ уговаривалъ Евгешл Константиныча выйти
на балкона», по я эта крайняя мера ие приносила результатовъ: когда баринъ
показывался, подымалось тысячеголосое „ура
,
**
летЬли шапки въ воздухъ, а на­
родъ все-таки не расходился по домамъ. Родюнъ Антонычъ съ ужасомъ ви­
де», какъ изъ моря головъ поднимались чьи-то руки съ колыхавшимися
7·

— 100 —
листами писаной бумаги, п сейчасъ же посылалъ казаковъ разыскивать буя
*
новъ. Руки съ бумагой, на время исчезали. Только разъ чуть-чуть не пере­
хитрили Ротона Антоныча, именно, лпстъ такой бумаги подняли на длинной
палке къ самому балкону, и, по всей вероятности, Лаптевъ нринялъ бы это
прошейте, если бы лихой оренбургсшй казакъ вд-время не окрестилъ нагайкой
рукъ, которые держали шесть съ прошешемъ. Опасность счастливо миновала,
но виновный, какъ и въ предыдущихъ случаяхъ, не быль отыскапъ.
Бунтовщики не удовольствовались этимъ, а какими-то неисповедимыми
путями, черезъ десятки услужливыхъ рукъ, добрались наконецъ до неприступнаго и вслпчественнаго m-г Чарльза и на колёняхъ умоляли его замолвить
за нихъ словечко барину. Въ- пылу усерд1я они даже пообещали ему пода­
рить „четвертной билетъ“, но m-г Чарльзъ съ величествепнымъ презрЬшемъ
отказался какъ отъ четвертного билета, такъ и отъ ходатайства передъ ба
*
ряпомъ.
— Я хорошо знаю свои обязанности п никогда не мешаюсь въ дела
Евгешя Копстаптиныча,—сухо ответилъ gentleman, полируя свои ногти какимъ-то розовымъ порошкомъ.—Это мое правило...
Когда мужики начали кланяться этому замороженному холопу въ ноги,
m-г Чарльзъ величественно пожалъ плечами и съ презретемъ улыбнулся надъ
унижавшейся передъ нимъ безхарактерной „русской скотиной“.
Эта игра кончилась наконецъ тЬмъ, что ходоки какъ-το пробрались во
дворъ господскаго дома какъ разъ въ тотъ моментъ, когда Евгешй Констаитпнычъ, въ сопровождены своей свиты, отправлялся сделать предобеденный
променадъ. Въ суматохе, происходившей по такому исключительному случаю,
Родгонъ Антонычъ прозевалъ своихъ враговъ и спохватился уже тогда, когда
они загородили дорогу барину. Картина получилась довольно трогательная:
человекъ пятнадцать мужиковъ стояли безъ шапокъ на коленяхъ, а говорки
въ это время подавали свою бумагу.
— Чтб вамъ нужно?—спросилъ Лаптевъ, поморщившись.
Онъ надевалъ перчатки и уже ванесъ-было ногу на подножку экппажа.
Эта маленькая остановка непр1ятно подействовала на его нервы.
— Мы къ тебе, батюшка баринъ!—голосили старички, кланяясь въ
землю. — Вотъ прими отъ насъ бумагу, тамъ все прописано.
— Насчетъ наделу, батюшка барипъ,—прибавилъ голосъ одного изъ
ходоковъ.—Обезживотили насъ безъ тебя-то... На тебя вся надбжа!
— Хорошо, хорошо... Въ чемъ дело?—проговорилъ лениво Лаптевъ,
принимая измятую „бумагу“.
Мелькомъ взглянувъ на заголовокъ прошешя, онъ опять поморщился ■
передалъ „бумагу“ генералу.
— Это, кажется, по вашей части...—прибавилъ онъ.
•— Да, мы раземотримъ после,—проговорилъ генералъ, обращаясь къ
стоявшимъ на коленяхъ просителямъ.—Встаньте... Приходите ко мне после­
завтра, тогда разберемъ ваше nponienie, а теперь, какъ сами видите, барину
некогда.
„Бумага“ отъ генерала перешла въ руки его секретаря, у котораго и
исчезла въ изяпщомъ портфеле. Экипажъ быстро унесъ барина съ его свитой,
а старички остались на коленяхъ.
— Ахъ, вы, ироды, ироды!..—ругался Родтонъ Антонычъ, наступая на
ходоковъ по-петушиному.—Не пашли другого времени... а? Ужъ я говорплъговорилъ вамъ, а вотъ теперь и пеняйте на себя. Лезуть съ бумагой къ
барину, когда тому некогда...

— 101 —
— Родивонъ Антонычъ, ужъ ты, право... Ахъ, какой ты! Мы теб! добромъ говорили: пусти... a?
'
Толпа старичковъ уныло побрела съ господского двора. Десятокъ коря
*
выхъ рукъ чесался въ мужицкомъ затылкЪ, выскребая оттуда кашя-то мудре­
ным соображешл. Кожинъ шагалъ, сосредоточенно опустивъ голову; онъ позабылъ пад!ть шапку и бережно несъ ее въ той рук!, которая еще такь
яедавно держала бумагу. У Семеныча заскребло на дупгЬ, когда гепералъ
передалъ бумагу какому-то стрикулисту, а тотъ ее спряталъ. Дойдетъ пли не
дойдетъ бумага до барина?—вотъ роковой вопросъ, который клиномъ зас!лъ
въ кр!пкой мужицкой голов!. А если бы дошла бумага, баринъ своими гла­
зами увидЬлъ бы, что ихъ дЬло совс!мъ правое... В!дь Родивонъ Антонычъ
прижимку пхъ сдЬлалъ въ уставной грамот!, а барину зач!мъ прижимать!
Баринъ все разберетъ, потому ему—своя часть, намъ—своя. Семенычъ думалъ
тоже самое, что думалъ Кожинъ и что думали друпе, съ той разницей, что
его начинало разбирать то чувство неуверенности, въ какомъ онъ боялся
сознаться самому себЬ.
„А-ахъ, неладно маненько вышла наша бумага!“ — думалъ Семе­
нычъ, дергая плечомъ.
— А вЬдь опъ тово...—проговорилъ наконецъ Семенычъ, нарушая общее
молчаше.
— Чего: тово?
— Да нашъ Родивопъ-то Антонычъ..,
— Ну?
— Просолпмъ, пожалуй, нашу бумагу. Кабы неустойка не вышла...
— А генералъ?
— Генералъ оно, конечно... Ужъ тутъ чтб говорить: гепералъ заправexifi. Да ужъ оно обнаковеино...
Кожинъ сердито посмотр!лъ па Семепыча и даже плюнуть. Это били
два совершенно противоположные характера. Они мало въ чемъ сходились мсл:ду
собой, но не могли обойтись одинъ безъ другого, когда д!ло заходило о том ь,
чтобы послужить Mipy. Кожинъ слишкомъ былъ тяжелъ и по уму и по харак­
теру, но это былъ желЬзный челов!къ, когда добивался своей ц!ли; Семе­
нычъ былъ мягче, податливее и часто мучился „сумлЪшями“ и любилъ
обходные пути, когда не находилъ прямой дороги. Въ трудную минуту Семе­
нычъ ум!лъ разогнать тоску своимъ балагурствомъ и шуточками, и теперь»
поел! налетЬвшаго сумл!шя, онъ добродушно проговорилъ:
— А я, братцы, такъ полагаю, что мы подведемъ животы Родьк!
нашей бумагой... Недаромъ онъ б!гаетъ, какъ очум!лый. Ужъ в!рно... Заганули ему таку загадку, что не скоро, брагъ, раскусишь. А бумагу генералъ
об!щалъ разобрать послЬзавтра... Значить, все ему обскажемъ, какъ насъ
Родька облапошивать, и всякое прочее. Тоже и на ппхъ своя гроза есть.
Вонь онъ какой, генералъ-отъ: стропй...
Родюнъ Антонычъ действительно цочувствовалъ себя крайне плохо,
когда роковая бумага наконецъ попала въ руки къ генералу, который сейчасъ же назначилъ мужичью и время для объясненхй. Это проклятое „после­
завтра“ теперь было точно приколочено къ мудрой голов! Родюна Антоныча
двухвершковымъ гвоздемъ, и онъ со страхомъ думалъ: пвотъ когда началось-то...“. Теперь онъ чувствовалъ себя въ положены челов!ка, котораго
спускаютъ въ глубошй колодецъ. Что-то будетъ, и удастся ли ому еще разъ
вынырнуть изъ медленно поглощавшей его бездны?.. Охъ, недаромъ онъ
видЬль себя во сп! дупелемъ! Сонъ вышелъ въ руку. Въ довершение всЬхъ

— 102 —
бедъ, Раиса Павловна приняла изв±сне о поданной мужиками бумаге съ
самымъ обиднымъ равнодуппемъ, точно ото дЬло нисколько ея не касалось.
На поверку выходило такъ, что Родтонъ Антонычъ долженъ быль выпуты­
ваться sa всехъ одной своей головой. И зачЪмъ было этой Раисе Павловне
тягаться съ Тетюевымъ, точно места для двоихъ но хватило бы! ▲ теперь
воть и расхлебывай вашу sa всехъ, да еще не смей пикнуть ни о чеиъ,
чт0 могло бы бросить тЬнь на Раису Павловну. Родюнъ Антонычъ чувствовалъ себя тЬмъ клопомъ, который съ неуклюжей торопливостью бЪжитъ по
сгЬп4 отъ занесеинаго надъ его головой пальца—вотъ-вотъ раздавать, и
поминай какъ ввали маленького человека, который цЪлую жизнь старался
для другихъ.
— Что sa беда, если вамъ придется объясниться съ генераломъ!—гово­
рила Раиса Павловна.—Ну, возьмемъ крайшй случай, что онъ покричать на
васъ, даже если выгонять... Мне тоже не сладко достается!
— Я готовь претерпеть sa правду, Раиса Павловна. ,
— Темь лучше. Я могу уверить васъ только въ томъ, что наше дЬло
еще не проиграно. Генералъ, конечно, пользуется громаднымъ авторитетомь
въ глазахъ ЕвгепЈл Констаптиныча, но и Альфредъ Осипычъ...
■— Охъ, Альфредъ Осипычъ.». Альфредъ Осипычъ!—стопалъ Роддонъ
Антонычъ, хватаясь за голову.
— Главное, не забывайте, что наше дЪло совсЪмъ правое: мы отстаиваемъ заводскје интересы, а Тетюевъ разводить фаптазш.
Настало и роковое „послезавтра“. Парт!я старичковъ съ рпиняго утра
расположилась на крыльце генеральскаго флигелька, въ ожидаши, когда гене­
ралъ проснется. Ермила Кожинъ былъ пастроенъ особенно угрюмо, Семенычъ
пспытывалъ некоторое сумлЪше, а Полусхтъ Вачегипъ находился, какъ всегда,
въ неопредЪленпомъ настроеши духа. Друпе старички вздыхали, чесали пояс­
ницы и торопливо вскакивали, когда изъ флигелька выходилъ кто-нибудь.
Братковсшй прошелъ мимо пихъ уже несколько разъ, но генералъ все еще
спалъ. 1юньское горячее солнце было уже высоко и начинало порядкомъ
допекать ходоковъ, но они не чувствовали жара въ ожидаши предстоящаго
об^яснешя съ генераломъ. Этимъ скоробленнымъ, зачерствъвшимъ на господ­
ской работЬ яюдямъ ме^щились тЬ покосы, выгоны и леса, которые у михъ
оттягалъ Родька Сахаровъ и которые они должны получить, потому что
барину стоить сказать слово... Вотъ ужо генералъ все рпзберетъ!..
Наконецъ генералъ проснулся. Лакей провелъ ходоковъ прямо въ кабинетъ, где генералъ сид’Ьлъ у пнсьменнаго стола съ трубкой въ рукахъ. Предъ
нимъ стоялъ стаканъ крепкого чая. Старички осторожно вошли въ кабинета
и выстроились у стены въ смешанную кучу, какъ свидетели на допросе у
следователя.
—- Читать я ваше прошеше, мужички,—заговорилъ генералъ, пуская
клубы дыма.—Да вы садитесь.
Генералъ указалъ на кушетку и несколько венскихъ стульевъ, но
мужички отказались наотрЪзъ: „свои ноги есть, постоимъ, ваше высокопре­
.
*
восходительство...
Ходокамъ нравилось солдатское лицо генерала, потому
CTporift генералъ, справедливый, выходить. Громшй голосъ и уверенным
манеры тоже говорили въ его пользу.
— На тебя вся надежда...—заговорили ходоки, бухая въ ноги.
— Встаньте, вст&пьте! Я не Богъ, чтобы мне кланяться въ землю.
— На тебя вся надежда!—галдели мужики, подымаясь съ полу.
— Я постараюсь сделать для васъ все, чтЬ отъ меня зависать. Но я

— 108 -долженъ предупредить васъ, что для меня одинаково дорога какъ ваши инте­
ресы, такъ и интересы ваводовладКльца...
— Ужъ это известно... на совесть...
Генералъ заговорилъ объ уставной грамотЬ и о гЪхъ педоразумЪтяхъ,
каша возникли по поводу ея между заводскинь наеелешемъ и ваводоуправлешемъ. По мнЪшю генерала, обЪ стороны, по-своему, были правы а не
правы. Чтобы выяснить свою мысль, онъ началъ объяснены съ того, чтд
такое заводы, заводовладЬлецъ и заводсшй рабочей. Заводы не походить на
друйя частным предпр1япя и ремесла, въ которыхъ большею частью связаны
интересы очень ограниченнаго числа лицъ. На заводахъ же переплелись въ
крЪшйй узелъ интересы тысячъ людей, поэтому говорить о моемъ и твоеиъ
здЪсь нужно особенно осторожно. Если польза заводовладЪльца тЬспо связала
съ благосостояшемъ десятковъ тысячъ, то его убытки еще rbcirte связаны съ
ихъ судьбой, поэтому нужно быть справедливымъ одинаково въ обкинь заинтересованнымъ сторонамъ. Чтд такое заводовладЪлецъ по существу? Это чалов4къ, который на свой страхъ ведетъ миллионное предпр1ят1в, которое не
только должно давать работу десяткамъ тысячъ рабочихъ и доходъ ему лично,
но еще должно приносить пользу всему государству. Это раэъ. Что такое
заводскхй рабочей? ЧеловЪкъ, который трудомъ своихъ рукъ снискиваетъ ce6i
пропитание на заводской работЬ. Отсюда: отъ благосостояшя заводовъ одинаг
ково зависитъ и участь заводовладЬльца и участь рабочихъ. Заводское д'кдо—
живое дйло, въ которомъ рука руку моетъ, а заводы являются живымъ связующимъ ввеномъ между фамилией заводовладельца и цЬлымъ рядомъ поколЬшй
рабочихъ. Отсюда понятно, что заводы одинаково дороги всЬмъ, и въ общей
громадной работЬ не нродадаетъ безслЪдло ни одна крупица труда.
— Я самъ работаю теперь для заводовъ,—продолжалъ генералъ, отхле­
бывая чай изъ стакана.—И я горжусь своей работой, потому что въ виду
имеется польза десятковъ тысячъ рабочихъ. Но мнЪ кажется, что между
рабочими и заводоуправлешемъ по поводу уставной грамоты возникло просто
недоразумение, стороны не выяснили своихъ взаимныхъ отношетй. Вы доби­
ваетесь расширешя своихъ земельныхъ надЬловъ, забывая, что главная задача
заводскаго рабочаго—работа на заводской фабрик^, въ руднике или курене.
Такъ ли я говорю?.. Чтобы выяснить, чтд вы можете требовать, я сейчасъ
определилъ вамъ поняйя завода, заводовлад'Ьльца и заводскаго рабочаго.
Отъ этихъ общихъ понятий и определений генералъ перешелъ къ част­
ностям^ т.-е. принялся разбирать пунктъ за пунктомъ всЬ спорные вопросы
уставной грамоты и тЬ требовашя, кашя были изложены въ „бумаге". Дока
рЬчь генерала вертЬлась па общей почве, мужички кряхтКш, вздыхали и
потели, не понимая десятаго слова изъ этой лекцш, но, когда онъ заговорилъ
о кровныхъ мужицкихъ интересахъ, ходоки навострили уши и отлично поняли
все, чтд имъ было нужно. Генералъ пока ничего еще опредКиеннаго не высказалъ, но, видимо, онъ былъ уже противъ нЬкоторыхъ требований, такъ какъ
они шли въ разрезъ съ интересами заводовъ.
— Нетъ, это ты, ваше превосходительство, неправильно говоришь,—
отрЪзалъ Ермила Кожинъ, когда генералъ кончилъ.—Конечно, мы люди темные,
не ученые, а ты — неправильно. И насчетъ покосу неправильно, потому
мужику лошадь съ коровою первое дЪло... Á дссятинки двЪ ежели у мужика
есть, такъ онъ етъ свободности и пашенку распашетъ—не все же на фабрик^
да по куреяямъ болтаться. Тоже вотъ насчетъ выгону... Наша заводская
лошадь зиму-то вимскую за двоихъ робитъ, а л^томъ ей и отдохнуть надо.
*— да вЪдь это все оговорено въ уставной грамотЬ?

— 104 —
— Оно оговорено... это точно, что оговорено, ваше высокопревосходи­
тельство,—заговорилъ Семенычъ, давая Кожину передохнуть:—только намъ
тошнехонько отъ этой грамоты. ВЬдь ее писалъ Родивопъ Антонычъ.
— Какой Родюнъ Антонычъ?
— Ну, секлетарь у Платона Васильича выходить... Онъ все и наладилъ.
Такую сухоту напустилъ намъ всЪмъ... Потому, какъ онъ самъ заводски! и
все знаетъ; знаетъ, гдЬ и мужика прижать... РазвЪ мы отъ работы заводской
отпираемся,—никогда!.. А ты намъ дай угодье—мужикъ будетъ справный,
вдвое сробитъ барину-το. А теперь, баютъ, все отъ конторы пойдетъ по устав­
ной«) грамотЬ: захочетъ контора—дастъ тебЬ покосъ, не захочетъ—шабашь.
Ужъ это не порядокъ, ваше высокопревосходительство... Когда мы господсшото были, такъ барину не рука была насъ обижать, а теперь мы отрезанный
ломоть. Сами должны промышлять о своей голол-Ь.
Генералу хотелось узнать пзъ первыхъ рукъ, чего добиваются рабочјс,
чтобы оценить по достоинству ихъ требования. По пока онъ убедился только
въ томъ, что, несмотря на все усердје ходоковъ, понять ихъ было очень
трудно. Они путались, перебивали другъ друга и совсЬмъ не могли связно и
последовательно развивать отдЪлышя мысли. Необходимо было сначала привык­
нуть къ мужицкой термипологш, а потомъ уже толковать съ ними. Первое
впечатлите изъ двухчасовой бес'Ьды какъ-το двоилось: съ одной стороны—
мужики какъ будто были и правы, а съ другом—какъ будто пеправы. Очевидно
было только то, что свои интересы они будутъ отстаивать изъ послЬдняго,
следовательно необходимо вести д!-ло крайне осторожно, чтобы не подавать
повода къ лишнимъ падеждамъ и новымъ педоразумЪшямъ.
— Теперь я слышалъ отъ васъ самъ, что вы желаете,—говорилъ гене­
ралъ,—читалъ ваше прошеше. МнЪ нужно еще недЬли дв±, чтобы хорошенько
разобрать ваше Д'Ьло, а тамъ опять побесЬдуемъ... Могу пока сказать только
одно: что баринъ васъ не обпдитъ.
Мужички опять всей гурьбой повалились въ ноги и заговорили:
— На тебя вся надёжа, ваше высокоблагородхе... Не оставь пасъ своей
милостью, ослобони отъ прижимки.
— Хорошо, хорошо... Только я по люблю, когда въ землю кланяются:
я не Богъ.
— А ты, ваше высокоблагород!о, не слушай Родивопа-то Антоныча—
отъ пего вся прижимка вышла... Ужъ онъ намъ такого сахару насыпалъ!
Генералъ, чтобы успокоить мужичковъ, записалъ въ памятную книжку
фамшпю секретаря Платона Васильича и още разъ пооб’Ьщалъ разобрать
дЪло по-божески, а потомъ представить его на усмотрите самому барину,
который не обпдитъ мужичковъ, и т. д.
Вечеррмъ этого же дня генералъ послалъ за Родюпомъ Антонычемъ,
который и явился въ генеральскхй флигель съ замирающимъ сердцемъ. Гене­
ралъ нринялъ его сухо, даже строго. Наружность Родюна Антоныча произ­
вела на пего отталкивающее впечатлите, хотя онъ старался подавить въ себ'Ь
это невольное чувство, желая отнестись къ секретарю Горемыкина вполне
безпристрастно.
— Не желаете ли вы дать некоторый объяснения по составлешю устав­
ной грамоты,—приступать генералъ прямо къ дЪлу. — Я уже говорилъ съ
мужиками.
„Началось“,—подумалъ Родюнъ Антонычъ, дЬлая кислую гримасу.
— Я долженъ вамъ объяснить, что недоразубгЬшя, вызванныя уставной
грамотой, вызвали и настоящую поЪздку Евгешя Констаптипыча на заводы.

— 105 —
Опъ требуеть, чтобы это Д"Ьло было покончено разъ навсегда,' и чтобы на его
имени ле было ни одного пятна... Я долженъ предупредить васъ, что вообще
все это дЬло объ уставной грамотЬ мнЬ крайне не нравится. Чтобы не быть
голословнымъ, я объясню, почему. Во-первыхъ, оно всегда могло быть кон­
чено путемъ взаимныхъ уступокъ, миролюбиво; загЬмъ, поведете Кукарекай»
заводоуправления вызвало недоверие и враждебное къ себе отнощеше рабочихъ; наконецъ, вся эта исторш слишкомъ дорого стоить какъ рабочимъ,
такъ и заводовладЪльцу. НадЬюср, что я выражаюсь достаточно ясно... А
главное, чего я никакъ не могу собе объяснить—Кукарское заводоуправлеше
точно поставило себе задачей постоянно раздражать рабочихъ и этимъ подго­
товляло тЬ взаимный недоразумешя, катя на офищальномъ языке носить
назваше бувтовъ. Съ своей стороны, я глубоко убЪщденъ, что ни вы ни кто
другой изъ участниковъ въ редакцш уставной грамоты не давалъ себ'Ь
отчета въ той громадной ответственности, какую вы такъ самоуверенно—
чтобы не сказать больше—возлагали на себя... Вероятно, вы слыхали, тЬыъ
кончаются так1е бунты? Несколько погубленныхъ жизней, громадные матер1альные убытки для обехъ сторонъ—и никому пользы... Это самый ложный
h глубоко несправедливый путь, i* я могу сказать вцдъ отъ имени Евгешя
Константипыча, что онъ никогда и ничего нодббнаго не желалъ, не желаетъ
и не можетъ желать. Въ настоящемъ случае я буду действовать отъ его
имени со всеми полномочьями.
Такое грозное вступлеше пе обещало ничего добраго, и Родюнъ Анто­
нычъ совсемъ съежился, какъ человекъ, поставленный на барьеръ, прямо
подъ дуло пистолета своего противника. Но вместЬ съ темъ у пего мелькало соBiiaiiie того, что онъ является козломъ отпущешя не за одни свои грехи. По­
следнее придавало ему силы и слабую надежду на возможность спасешя.
— Ваше превосходительство! я, конечно, маленьшй человекъ... даже
очень маленький,—заговорилъ дрогнувшимъ голосомъ Родюнъ Антонычъ,—и
могъ бы сложить съ себя всякую ответственность по составлешю уставной
грамоты, такъ какъ она редактировалась вполне ответственными по своимъ
полпомоч1ямъ лицами, но я не хочу такъ делать, потому что, если что и дЬлалъ, такъ всегда старался о пользЬ заводовъ... Въ этомъ вся моя вина,
ваше высокопревосходительство. И я могу желать только одного: чтобы вы
отнеслись вполне бозпристрастно къ делу. Вы желаете пользы заводамъ и
должны убедиться, что рабочЈе ошибаются, предъявляя ни съ чемъ несообраз­
ный требовашя.
Генералъ внимательно слушалъ эту не совсемъ правильную речь и про
себя удивился уму Родиона Антоныча, относительно котораго онъ уже былъ
предупрежденъ Ниной Леонтьевной, а также и относительно той роли, какую
онъ игралъ у Раисы Павловны. Этотъ кукарешй Ришелье начиналъ его инте­
ресовать, хотя генералъ не могъ преодолеть невольнаго предубЬждетя противъ него.
Игра въ темную началась. Каждая сторона старалась сохранить за со­
бой всЪ выгодный стороны своей позищи, и генералъ скоро ночувствовалъ,
что имеетъ дёло съ очень опытнымъ и сильнымъ противникомъ, тЬмъ болће,
что за нимъ стояла Раиса Павловна и отчасти Прейпъ. Изъ объяснешй Родюна Антоныча онъ вынесъ на первый разъ очень немного, потому что дело
требовало раземотрешя массы документовъ, статистическаго матер1ала и разныхъ спецхальныхъ сведепш.
— Если позволите, я вамъ представлю по этому делу подробную до­
кладную записку, ваше высокопревосходительство,—говорилъ Родюнъ Антонычъ.

— ιοί —
— А мо le яатянетЪ напгихъ занятой?—спросить генералъ, пытливо
глядя на Своего противника.
— Никакъ нЬтъ-съ...—отв^тилъ Роддомъ Антонычъ, вынимая изъ боко­
вого кармана своего сюртука довольно объемистую рукопись.—Я заранее приготовилъ ее, ваше превосходительство...
Пёрекинувъ нисколько листовъ четко переписанной докладной записки,
генералъ сухо проговорилъ:
— Хорошо, мы еще увидимся съ вами.
XIX.

По изстари заведенному порядку, заводовлад±лецъ даваль официальный
балъ, на которомъ онъ обыкновенно знакомился со вс±мъ эаводскимъ обществомъ. Bei приготовлешя къ балу были кончены еще до пргЬзда Лаптева;
поэтому оставалось только назначить день, который и былъ выбранъ. Соб­
ственно тате балы для слабой половины челов'Ьческаго рода были единственпыжъ случаемъ, когда она им$ла возможность показать себя. Понятное дЬло,
что главными действующими лицами здЬсь явились не жены и дочери мелкихъ служащихъ, а представительницы заводокаго beau monde
*
а, бол’Ье стро­
гало я исключительного, чймъ всятй другой beau monde, что служить харак­
теристической чертой провинщальныхъ нравовъ вообще. Въ столичныхъ центрахъ городская жизнь кипитъ ключомъ, разница общественного положенгя
сглаживается, по крайней Mipt, въ проявлешяхъ чисто-общественной жизни,
а въ пробивши такихъ нивеллирующихъ обстоятельствъ пе полагается, и пе­
регородки между общественными группами почти непроницаемы, что особенно
чувствуется женщинами, живущими слишкомъ замкнутой жизнью, подобно
тому, какъ размещаются въ музеяхъ и звЬрипцахъ животным разныхъ классовъ и порядковъ.
Понятное дЬло, что такое выдающееся событое, какъ балъ, подняло
страшный переполохъ въ женскимъ заводскомъ Mipirfs, прнчемъ мы должны
исключительно говорить только о представительницахъ beau monde’a, велико­
душно предоставившихъ всЪмъ другимъ женщинамъ изображать народъ, дру­
гими словами,, только декорировать собой главныхъ Д'Ьйствующнхъ лицъ. Если
представители мужского beau monde’a по дЬловымъ своимъ спошешямъ, по
необходимости, становятся въ близшя отношешя къ рядовымъ заводскимъ
служащимъ, не отмФчеинымъ перстомъ ПровидЪшя, и принимають ихъ у себя
дома, какъ своихъ людей, то этого нельзя сказать относительно женщинъ.
ЗдЬсь малейшее преимущество, каждый лишшй рубль въ жалованья мужа
создаешь непроходимый преграды. Если, напрнмЬръ, Родюнъ Антонычъ и друrie заслуженные дельцы являлись своими въ унравительскомъ кружкЪ и по­
являлись даже на вавтракахъ Раисы Павловны, то женЪ Родюна Антоныча,
какъ существу низшаго порядка, нельзя было и думать о возможности разде­
лять общественное положеше мужа.
Балъ вызвалъ на сцену, кроме ужъ извЬстныхъ памъ дамъ и дЬвицъ,
ц^лую плеяду женскихъ именъ: m-me Вершинина, тонкая и чахоточная дама,
пропитанная бонтонностью; m-me Сарматова съ двумя дочерьми, очень бой­
кая особа изъ отряда полковыхъ дамъ; m-me Буйко, ленивая и хитрая хо­
хлушка, блиставшая необыкновенной полнотой плечъ и черными глазами;
m-me Дымцевичъ, изъ польскихъ графинь, особа съ гоноромъ; m-me Кашина
Съ дочерью, представлявшая собой исключение въ втой типичной rpynni, какъ
завзятая раскольница, находившаяся въ перюдй перерождешя на дворянскую
ногу управительскаго м!рка, и т. д. Весь этотъ рой женщинъ, существование

— 107 —
жотораго было совсЬмь незаметно въ мирное время, теперь выступилъ во
всеоружш своихъ жонскихъ желашй, падеждъ в домогательствъ. Oui тоже
kmíkh право на самостоятельное существовать в теперь ваявлялн это
право въ самой рельефной формй, т.-е. подъ видомъ новыхъ платьевъ,
дорогихъ кружевъ, бантовъ и. тЬхъ дорогихъ беэдйлушекъ, который такъ
красноречиво свидетельствуготъ о неизлЬчимомъ рабствй веЪхъ женщинъ
вообще. Нужно ли говорить о томъ, какая борьба закипала на втомъ
ограниченномъ noli еражешя. Μ-me Дымцевичъ выписала ce6i спещально
платье для этого бала изъ Варшавы, m-me Буйко и m-me Тетюева огра­
ничились Петербургом^., m-me Вершинина—Москвою, в т. д. Едва ли ге­
нералу Блинову были известны тй сравнительные методы изслйдовашя, какю
проявили кукарею я дамы на изучеше, распланировку и примкнете своихъ'
бальпыхъ костюмовъ. Никакой химикъ не достигъ, вероятно, такой точности
въ своей работе, и величайшее математики позавидовали бы смФлому полету
воображешя. Для философа оставался яеразрЬшнмымъ вопросъ о томъ, для
какой цйли затрачивался такой громадный запасъ энерпи, если въ мхровой
системе не пропадаетъ даромъ пи одинъ атомъ материи, ни одииъ штрихъ
проявившейся тймъ или другимъ путекъ мировой сиды... ЗатЁмъ? куда? для
чего? И все это съ единственной цйлъю покружиться нисколько часовъ в
унести съ собой свои тряпицы, какъ уносить бабочка понятия крылья.
Между тёмъ виновникъ этой суеты-суетъ проводить время въ обществе
клевретовъ и пришгЬшникопъ самымъ загадочнымъ образомъ, точно онъ
серьезно подготовлялся къ чему-нибудь решительному, набирая силы. Дйло въ
томъ, что Прейнъ серьезно взялся за дЬло и повелъ его опытной рукой. У
генерала было нисколько серьевпыхъ разговоровъ съ Евгешемъ Копстантинычемъ, причемъ подробно обсуждались разный дйла, в главнымъ образомъ
вопросъ объ уставной грамоте. Прейнъ припималъ иногда участие въ этихъ
бесёдахъ и осторожно выводилъ липпо Тетюева, т.-е. въ этомъ случай согла­
шался съ генераломъ, который, конечно, какъ и многхе Äpyi’ie ученые мужи,
совсймъ не подозрйвалъ, въ какую игру онъ играетъ.
— Меня это дкю начинаетъ занимать,—говорить Лаптевъ.—И, какъ
мнй кажется, настоящей составь заводоунравдешя не вполне удовлетворяете
необходимымъ требовашямъ... Какъ вы думаете, генералъ?
— Л полагаю, что вамъ лучше всего будетъ выслушать мастеровыхъ
лично,—отвЬчалъ генералъ:—это будетъ спокойнее и для нпхъ.
— И кроме того можно выслушать мнйше другихъ лицъ, компетентныхъ
въ этомъ дйлй,—прибавплъ Прейнъ.—По моему мнйтю, Евгенгй Констаятияычъ, следуете составить маленькую понсультащю, съ учасйемъ людей посторониихъ, близко зпакомыхъ съ этимъ дйломъ, но не ваинтересованныхъ въ немъ.
Лаптевъ съ удивлешемъ слушалъ Прейна, который, противъ своего обык­
новения, сегодня товорилъ серьезно, чтб съ нимъ случалось крайне рйдко, такъ
что его повелитель имйлъ полное право удивляться. Генералъ тоже имйлъ
своп основанья не понимать Прейна, хотя и вналъ его сравнительно еще
очень недавно. Но, вероятно, всйхъ больше удивился бы и даже пришелъ бы
въ священный ужасъ натпъ уважаемый Родюнъ Антонычъ, если бы имйлъ
удовольств1е слышать настоящей разговоръ, когда Прейнъ выдавалъ Раису
Павловну вмйстй съ ея Ришелье прямо на растерваше 0компетентныхъ, но
не ваинтересованныхъ въ этомъ дйлй лицъ“·
— Чтб вы хотите этимъ сказать?—спросилъ Лаптевъ Прейна, обра­
щаясь съ нимъ на вы, чтб можно было объяснить только его безграничиымъ
удивлешемъ.

— 108 —
— Я уже сказалъ, что, по моему Mirtnifo, не дурно бы составить ма­
ленькую консультацию изъ спощалпстовъ,—повторилъ Пройпъ.—А на помощь
нъ нимъ можно будетъ пригласить, въ качеств^ нейтральпаго элемента, пред­
седателя здешней земской управы, господина Тетюева... Онъ, кстати, кажется,
теперь живетъ на заводахъ.
— Что-то знакомая фашшя?—спрапшвалъ Лаптевъ.—Я точно где-то ее
слышалъ...
— О, конечно, слышали сотни разъ! Отецъ настоящаго Тетюева былъ
нашимъ главнымъ управляющимъ до Горемыкина.
— Да, да... Горемыкинъ мнЪ нравится,—въ раздумье проговорилъ Лап­
тевъ.—Конечно, онъ почти сл4>пъ и плохо слышитъ, по онъ, кажется, честный
нелов'Ькъ... Какъ вы полагаете, генералъ?
— Относительно Платона Васильича плп господина Тетюева?
— Относительно обоихъ.
—: О господине Тетюев'Ь ничего не могу вамъ сказать, пром! того, что
могу положиться ла рекомендаций Альфреда Осипыча, который более меня зпакомъ съ заводами. А что касается Платона Васильича, я не отрицаю, что это без­
условно честный челопЬкъ, но въ такомъ громадпомъ предпр1ятш, какъ завод­
ское дЪзо, кроме честности, нужно много кое-чего другого, чего, какъ я на­
чинаю думать. Платону Васильичу педостаетъ... Я скажу прямо. Ев ген iß Константинычъ: Платонъ Васильичъ, какъ все добрые люди, позволяетъ себя во­
дить за носъ разпымъ иройдохамь и доморошеннымъ дЬльцамъ и смотрптъ
на дФло изъ вторыхъ рукъ. Такъ что мы отчасти обязаны ему затрудпешямп
и хлопотами по составлешю уставной грамоты.
— Я тоже согласенъ съ мпшпемъ генерала,—присоединить свой голосъ
Прейнъ.—Если бы заменить Платона Васильича кемъ-нибудь другимъ, за­
воды много выиграли бы отъ этого, въ чемъ я окончательно начинаю убе­
ждаться.
Преследуя свою цЬль, Прейнъ забЬжалъ впередъ генерала и предупре­
дить то, чтд тотъ XотФлв высказать только после известной подготовки.
Этотъ серьезный разговоръ какъ разъ происходилъ передъ самымъ баломъ, когда Евгешй Константины чъ, одетый, завитой и надушенный, былъ
уже совсемъ готовъ показаться въ пр1емныхъ залахъ господскаго дома, где
съ подавленнымъ шорохомъ гудела и переливалась цветочная живая челове­
ческая масса. Передъ самымъ выходомъ къ гостямъ, генералъ конфидепщальпо сообщилъ Прейну, что Нине Леонтьевне что-то сегодня нездоровится.
— Ага!—проговорилъ Прейнъ, делая нетерпеливый жесть плечами.
— Опа едва ли покажется вечеромъ и просила меня извиниться за нее.
' Прейнъ улыбнулся про себя. Нина Леонтьевна больна, зпачитъ, Раиса
Павловна будетъ на балу... „О, женщины, женщины!..
*
ИзвФспе о болезни
Нины Леонтьевны не особенно огорчило Евгешя Константиныча, который желалъ теперь познакомиться съ провинщальными красавицами.
Появлеше Лаптева на балу, где собралось публики до двухсотъ человЬкъ,
вызвало подавленную тишипу, которая охватила все залы разомъ. Едва успелъ
Евгешй Констднтинычъ сдЬлать несколько шаговъ, какъ его засыпали реко­
мендациями. Мужья церемошальнымъ шагомъ подводили своихъ женъ, реко­
мендовали ихъ, улыбались со смущенпымъ достоинствомъ н ретировались,
уступая место другимъ парамъ, жаждавшимъ чести представиться самому
„подателю световъ“. Такимъ образомъ продефилировали четы Майзелен, Воршининыхъ, Дымцевичъ, Буйко и т. д. Евгешй Констаптинычъ съ утопчеппой
вежливостью подавалъ свою руку дамамъ и по-французски повторялъ стерео-

— 109 —
тппныя привйтствеппыя фразы, удивляясь ихъ свЬжссти, красотЪ, молодости
и другимъ достопнствамъ. Сиреневое платье т-ine Дымцевичъ, гранатное
ш-me Вершининой, небесно-голубое шелковое m-me Майзель, цв-Ъта евйжескошеннаго сЬна m-me Буйко и какого-τα необыкновенна™ канареечнаго
цвЬта m-me Сарматовой произвели свой вффектъ, переливаясь въ глаэахъ
Евгешя Копстаптйпыча вс’Ьми· цветами солнечна™ спектра. ДЬвицы явились
въ самыхъ блйдпыхъ топахъ, какъ слабое отражеше своихъ maman, или совсймъ въ бйлыхъ платьяхъ. Чадолюбивыя мамаши, конечно, постарались обна­
жить все, что допускали общественный приличјл, но Евгенш Константинычъ
па своемъ в-Г.ку видЬлъ столько голыхъ плечъ и рукъ, что его трудно было уди­
вить. Прейнъ улыбался, сыпалъ любезностями и все что-то отыскивалъ гла­
зами въ переливавшейся кругомъ голпЪ.
— Моя жена, Раиса Павловна...—послышался голосъ Платона Васильича,
который долженъ былъ представиться первымъ, но, по своей разсЪянности,
попалъ въ посл'Ьдше.
— Очень радъ, очень радъ...—бормоталъ Евгешй Константинычъ, лю­
безно подавая руку РаисЪ ПавлошгЪ, которая остроумно и непринужденно
извинилась за свою болЬзнь.
Прейнъ критически оглядйлъ Рапсу Павловну и остался ею доволепъ.
Вечеромъ нъ своемъ платьЬ „цвЬта медвйжьяго уха“ она была тЬмъ, ч'Ьмъ
только можетъ быть въ счастливомъ случай женщина ея л'Ьгъ, т.-е. эффектна
и прилична, даже чуть-чуть бо.тће. При вечерпсмъ освЬщеши она много вы­
игрывала своей статной фигурой и смйлымъ тнпичнымъ лицомъ со взбитыми
белокурыми волосами.
— Могу пригласить васъ па вальсъ?—говорилъ Евгеши Константипычъ,
обязанный открыть тинцы.
'
Полилась съ хоръ музыка, и пары полетали одна за другой, смешавшись
въ цвйточный вихрь, где людей изъ-за волновавшейся разноцветной матерш
трудно было различить. Приличные „почти молодые люди“ отличались особеннымъ усерд1емъ. работая' ногами съ нзумительпымъ искусствомъ. Прейнъ
отыскалъ rn-Πβ Эмму и кружился съ ней, нашептывая что-то ей на ухо.
Анненька танцевала съ Братковскимъ, совеЬмъ распустившись у него на руяахъ, „какъ подкошенный цветокъ“. Она не танцевала, а летала по воздуху,
окрыленная чувствомъ, и смотрйла на своего улыбавшагося уверенной улыб­
кой кавалера глазами; полными нйги.
— Теперь я могу васъ познакомить съ нашими красавицами,—говорила
Раиса Павловна, когда Евгешй Константиновичъ выводилъ ее изъ кружи­
вшейся толпы.
Раиса Павловна подвела своего кавалера къ НатапгЬ Шестерниной в m-lle
Канунниковой. Потомъ той же участи подверглись Анненька и m-lle Эмма.
По лицу Евгешя Константиныча Раиса Павловна сразу заметила, что ея
придворныя красавицы не произвели на него никакого впечатлйшя, хотя от­
крытым плечи Наташи Шестеркиной могли выдержать самую строгую критику.
— Ахъ, чуть не забыла! Л представлю вамъ еще одну молоденькую ба­
рышню,—спохватилась Раиса Павловна, проталкиваясь со своимъ кавалеромъ
въ следующую комнату, гд'Ь на голубомъ шелковомъ диванчикй сидЪла Луша
въ обществ!» Кормилицына.
— Вотъ, Гликер1я Виталјевна...—равнодушно проговорила Раиса Пав­
ловна, чувствуя, что у ней за плечами улыбается довольной улыбкой Прейнъ.
Луша поднялась со своего диванчика и неловко подала руку Евгешю
Копстантинычу, который неподвижно, съ застывшей улыбкой на губахъ, смот-

— тю —
рЪлъ на ел белое кисейное платье, на скромно открытая плота, на несложивппяся руки съ розовыми локтями, на маленькую розу, заколотую въ темной
волне русыхъ волосъ. Девушка была хороша, она сознавала и чувствовала
это и спокойно перенесла бесцеремонный, усталый взглядъ. Ея молодое лицо
было серьезно в тихо освещалось увЪреннымъ взглядомъ ея прекрасныхъ
карихъ главъ. Прейнъ, прищурившись, тоже смотрЬлъ на нее, какъ смотрели
друпе, и подъ этимъ перекрестными огнемъ удивденныхъ взглядовъ она оста
*
валась такой же спокойной и уверенной въ себе, какъ въ первый моменгь.
Раиса Павловна задыхалась отъ волнешя, чувствуя, какъ вся кровь хлынула
ей въ голову: этотъ моменгь была самыми рЬшителышмъ, и опа ненавидела
теперь Прейиа за его нахальную улыбку, за прищуренные глаза, за гни­
лые зубы.
Евгешй Константияычъ пригласили Лушу на первую кадриль и, поставнвъ стулъ, поместился около голубого диванчика. Сотни любонытныхъ глазъ
следили sa втой маленькой сценой, я въ сотнј» женскихъ сердецъ закипала та
зависть, которая не знаетъ пощады. Мимо прошла m-ше Майзель подъ руку
съ Летучимъ, потомъ величественно проплыла m-me Дымцевичъ въ своемъ
варшавскомъ платье. Дамы окидывали Лушу полупрезрительнымъ взглядомъ и
отпускали относительно Раисы Павловны тё смещальныя фразы, который жа­
лить, какъ уколъ отравленной стрелы.
— Ничего, вы хорошо ведете свои дела!—говорилъ Прейнъ, когда Раиса
Павловна шла съ нимъ подъ руку.
— Не понимаю.
— А я отлично понимаю! Чертовски-красивая дЬвочка, и я только могу
удивляться, гдЬ вы могли отыскать такую.
— Еще разъ не понимаю васъ,—сухо ответила Раиса Павловна пофранцузски.—Чему вы улыбаетесь?
Прейнъ ничего не отвЪтилъ, а только чмокнулъ губами. Раиса Павловка
окончательно возненавидела этого человека, который совсЪмъ не хогЬлъ и не
могъ ее понять.
— А мы васъ сегодня решили сменить, —съ улыбкой заметилъ Прейнъ.—
Только еще не решили, кого выбрать на место Платона Васильича. Гене­
ралъ уважаетъ его, какъ честного человека, но что-то имеетъ противъ
него...
— Это старая новость.
— Да? Я съ своей стороны предюжилъ пригласить Тетюева въ качестве
консультанта.
— Въ съ ума сошли, Прейнъ?!
—- О, совсёмъ нанротивъ... Я иду прямо къ цели. Ага! посмотрите, какъ
Евгешй Конетантинычъ идетъ на вашу удочку!
Въ это время мимо нихъ прошелъ Лаптевъ; онъ велъЛушу, отыскивая
место для кадрили. Девушка шла сквозь строй косыхъ и завистдивыхъ взгля­
довъ съ гордой улыбкой на губахъ. Раиса Павловна опять испытывала стран­
ное волнеше и боялась взглянуть на свою любимицу; по восклицашю Прейна
она еще разъ убедилась въ начинавшемся торжеств! Луши.
— Чтб съ вами?—удивился Прейнъ, взгллнувъ на побледневшее лице
своей дамы.
— Такъ.» пройдегь. Вы не поймете меня...
— Тайна?—насмешливо спроснлъ Прейнъ.
— Да.» для васъ.
4
Раиса Павловна издай все время старалась наблюдать за Лушей, пока

—ш—
mu первая кадриль. Танцовала Луша безукоризненно, съ какой-то строгой
грапдей.
— На следующую кадриль я ногу васъ пригласить?—спрапшвалъ Евгетй
Константииычъ свою даму.
— Нетъ... Я танцую съ докторомъ.
— А следующую за этой следующей?
— Хорошо.
Лаптевъ передалъ Лушу на руки Раисы Павловны, и они втроемъ бол­
тали съ полчаса на томъ же голубомъ диванчике, где Луша сидела съ док­
торомъ. Лаптевъ заметно оживился, и на его дряблыхъ шекахъ показался
слабый румянецъ; онъ говорилъ комплименты, острилъ и постоянно обращался
къ Pánci Павловне, какъ къ третейскому судье. Раиса Павловна пустила въ
ходъ все свои знашя светской жизни, чтобы сделать назам^тнымъ то разстояше, которое разделяло Лушу оть подержанаго молодого магната. При
ем помощи Луша могла показаться со своей лучшей стороны и отвечала на
любезности своего кавалера съ остроумной находчивостью.
— Знаете, Гликерхя Витальевна, что я подумалъ, когда въ первый разъ
увидЬдъ васъ?—говорилъ Лаптевъ дружескимъ тономъ.—Угадайте!
— Очень просто. Вы думали: катя эти провинщальныя девицы скучным,
не отличишь одну отъ другой.
— Ахъ, яЬтъ... Я подумать, что можно ли быть красивой такъ.м такъ
бевсов^стно!.. Ведь это несправедливо со стороны природы—наделить одну
bcímh дарами въ ущербъ остальными..
— Вы не обидитесь, Евгешй Константииычъ, если я вамъ скажу одну
маленькую правду?—съ лукавой улыбкой спросила Луша.
— НЬтъ... Я никогда не могъ бы разсердиться на васъ.
— Зач^мъ вы говорите со мной въ такомъ тонЪ, какъ говорить пахотные
офицеры, когда хотятъ разсм^шить провинциальную барышню?..
— О, вотъ вы какая злая!..—засмеялся Лаптевъ.
Раиса Павловна незаметно удалилась, предоставивъ молодыхъ людей
самимъ себе. Теперь она была уверена за Лушу. А Луша въ это время съ
оживлетемъ разсказывала, съ какимъ нетерпешемъ sei ждали пргћзда эаводовладЬльца, и представила въ самомъ комическомъ cbítí его въ'Ьздъ въ
господский домъ.
— Вы не знаете, кто стоялъ тогда во второмъ этаясЬ господскаго дома,
второе окно слева?—спрапшвалъ Лаптевъ.—О, я тогда же замЪтилъ васъ...
Ведь это были вы? Да?
Луша засмеялась и замолчала. Лаптевъ заложилъ ногу за ногу, началъ
жаловаться на одолевавшую его скуку, на глупыя дела, съ которыми къ нему
пристаетъ генералъ каждый день, и кончилъ увёрешемъ, что непременно
уёхалъ бы завтра же въ Петербурга, если бы пе сегодняшняя встреча.
— Я опять начинаю говорить, какъ пехотный офицеръ.—смёялся Лантевъ.—Но меня делаетъ глупымъ неожиданное счастье.
'
— Слишкомъ большое счастье вообще опасно; поэтому мнЬ ничего не
остается, какъ только оставить васъ, Евгешй Констаятинычъ. Вонь мой кавалеръ меня отыскиваетъ,
— Докторъ?
— Да.
— Вы позволите мнЬ ему позавидовать? Онъ, кажется, пользуется осо­
бенными преимуществами...
— Да. Докторъ мой женихъ.

— 112 —
Лаптсвъ съ лЬпивой улыбкой носмотрЬлъ на подходившаго Яшу Корми
*
лпцына и долго провожать Лушу глазами, пока она не скрылась въ толпе,
опираясь на руку своего кавалера.
— Каковъ бЬсенокъ?— спрашивать по-англ1йски точно вынырпувшш
изъ-подъ земли Прейнъ.
— Странно, что опа совсЬмъ по походить на другихъ,—замЪтилъ Лаптсвъ, зГ.вая.
— Это воспитанница Раисы Павловны,—объяснить Прейнъ, засовывая
руки въ карманы.
— А вы не знаете, кто эта девушка?
— Гликерјл Витальевна?
— Да. Дьявольски-мудреное имя, нужно языкъ переломить пополамъ,
чтобы выговорить его. Кто она такая?
— Дочь инспектора птколъ.м Товаршцъ генерала по университету, по
фамилш Прозоровъ.
— Ага!
Раиса Павловна не упускала Лаптева изъ вида все время, пока опъ
разговаривалъ съ Прейномъ. Она заметила, какъ m-me Дымцевичъ нисколько
разъ прошла мимо нпхъ, волоча свой шелковый тренъ; потомъ то же самое
проделали m-me Майзель и m-me Вершинина. Ясное дЬло, что one добива­
лись приглашения Евгешя Копстаптиныча и не получили его. „Эташя ду­
рищи!
со злостью думала Раиса Павловна, мерял своихъ враговъ съ ногь
до головы. Опа торжествовала, упоенная усп’Ьхомъ своей Луши, и не заме­
чала, какъ Анненька совсймъ прильнула къ Братковскому, а т-Пе Эмма
слишкомъ долго разговаривала въ темномъ уголкё съ Перекрестовымъ.
Балъ кипелъ. Въ комнатахъ подальше толпились мелше служащее, наблюдавппе Лаптева только издали. Некоторые для смелости успели подвы­
пить, и жепамъ стоило большого труда удержать ихъ на месте, подальше отъ
управителей. Мимо Раисы Павловны прошли Майзель и Вершипинъ и злобно
посмотрели на ное, потомъ торопливо пробеж алъ Родюнъ Антонычъ, похо­
*}
дивши
въ своей черной паре на хомяка. Опъ издали раскланялся съ Раисой
Павловной и молча указалъ глазами на Лаптева, который отыскивалъ Лушу.
Да, это была крупная победа, и Раиса Павловна не могла удержаться, чтобы
пе подумать: „А, господа, что взяли!..44
— Царица Раиса... несравненная изъ несравненныхъ! — послышался
около нея разбитый голосъ Прозорова, заставивппй ее вздрогнуть.
— А вы какъ сюда попали?—сухо спросила его Раиса Павловна, не
подавая руки.—И ужъ, кажется, готоцъ... Господи! какъ отъ васъ водкой
разить!
— Это только одна внешность, царица Раиса!—бормоталъ Прозоровъ
заплетавшимся языкомъ.—А душа у меня чище въ миллюпъ разъ, чемъ...
Видели генерала Мирона? Ха-ха... Мы съ нимъ того... побеседовали... Да-а!..
А где Луша?
— Она съ докторомъ танцуетъ.
— Ну, пусть ее срываетъ цветы удовольствхя въ свою долю... Яшка
славный парень... Царица Раиса! А мы съ вами не пустимся въ кадриль?
— Нетъ, благодарю васъ... Наша кадриль давно протанцована. Ахъ,
уйдите, пожалуйста! Сюда идетъ Евгешй Константинычъ...
Родаонъ Антонычъ замётилъ осадное положете Раисы Павловны и поснЬшилъ къ пей на выручку. Онъ подхватилъ Прозорова нодъ руку и потащилъ его въ буфетъ.

— 113 —
— Родька, кЬдь ты настояшш 1уда Иекарютсшй!—бормотать Прпзоровъ.—И, наверно, тридцать сребренниковъ въ кармане у тебя шевелятся...
В’Ьдь шевелятся? Постой, это съ кЬмъ Лаптевъ идетъ?.. ВЬдь eto моя Лукрещя!.. Постой, 1уда, я ее уведу домой... ^аиса Павловна сказала, что она
танцуетъ съ Яшкой.
Родюпъ Антонычъ загороднлъ дорогу порывавшемуся впередъ Прозо­
рову и, мягко обхвативъ его въ свои объятия, увлекъ къ буфету. Прозоровъ
не сопротивлялся и только махнулъ рукой. Въ буфетЪ теперь были валицо
почти все заговорщики, за исключетемъ доктора и Тетюева. Майзель, выпя­
чивая грудь и внимательно разсматривая рюмку съ какимъ-то мудренымъ ликсромъ, несколько разъ встрялввалъ своей коротко остриженной седой головой.
— Я говорилъ, что лужво действовать быстро и решительно,—говорилъ
Майзелю подвыпивппй Сарматовъ.—Вотъ теперь и пеняйте на себя, что тогда
меня пе послушались.«
— Ничего вы не говорили, — обрЪзалъ его сердито Вершининъ.—Это у
васъ воображеше разыгралось. Действительно, намъ следовало предупредить
Гансу Павловну, по опа оказалась значительно насъ всЪхъ умнее...
— Погодите еще, гусей по осени считаютъ!—процедилъ Майзель.
— Если насъ принять за гусей, то можно сосчитать и теперь, — говорплъ Сарматовъ.—Я говорилъ, не хотЬли меня слушать.
Появивппйся Прозоровъ парушилъ эту интимную беседу. На него поко­
сились, а Сарматовъ, схватпвъ за руку, началъ поздравлять съ „милостью4*.
— Что-то плохо попимаю,—бормоталъ озабоченный Прозоровъ, по потомъ
спохватился и поблЪднелъ, какъ полотно.
— Лукерья Витальевна протапцовала уже две кадрили съ Евгетемъ
Констаптинычемъ,—поясннлъ Сарматовъ, подмигивал Вершинину, и многозна­
чительно прибавилъ:—а знаете, чемъ дЬло дахнетъ, когда сразу протанцуютъ
три кадрили?
Прозоровъ взглянулъ на Сарматова какими-то мутными, осоловелыми
глазами и да;ке открылъ искрививнпйся ротъ, чтобы что-то ответить, но въ
это время благодетельная рука Родюна Антоныча увлекла его къ отолику,
где уже стоялъ графинь съ водкой. Искушеше было слишкомъ сильно, и Про­
зоровъ, махнувъ рукой въ сторону Сарматова, поместился за столомъ, рядомъ
съ 1удой.
— Ну, 1удейская закваска, наливай!—ласково шепталъ Прозоровъ, улы­
баясь блаженной улыбкой.—Вотъ у меня какой характеръ: знаю, что ты изъ
подлецовъ подлецъ, а не могу тебё отказать...
— Ахъ, как1я вы слова говорите!—съ ужасомъ шепталъ Родюнъ Анто­
нычъ, оглядываясь по сторонамъ на разговаривавнпл кучки служащихъ.
— Слова... Да, слова говорю...—въ раздумье говорилъ Прозоровъ, хлопая
две рюмки водки. — Тебя царица Раиса приставила ко мне? Ну, не отпи­
райся... Она боится меня! Тебё, 1уда, никогда этого не попять...
— А я вамъ скажу одно, Вптал1й Кузьмичъ,—вкрадчиво шепталъ Са­
харову тоже вкушая единую отъ трудовъ праведныхъ: — какая голова у васъ,
Витал1й Кузьмичъ! Ахъ, какая голова!.. Если бы къ этой голове да другой
языкъ—цены бы вамъ не было...
— Такъ, зм1й-искуситель, такъ! Языкъ мой—врагъ мой. Постой, что я
тебе скажу... Ахъ, да... три кадрили...
Выпивъ рюмку, Прозоровъ впалъ въ ожесточенное настроеше, поправилъ лихорадочно свои волосы и опять направился-было къ разговаривавшимъ
управителямъ.
Сочинен! я Д. Н. Мамина Сибиряка. Т. ΥΠ.

3

— 114 —
■г- Виталий Кузьмичъ! Виталий Кузьмичъ!..—шепталъ Сахаровъ, удс'рживая Прозорова sa рукавъ.—Это д!ло нужно оставить... Ей-Ногу, тдкъ: оста­
вить. Выпьемъ лучше по рюмочкЬ...
— НЬтъ, я имъ покажу третью кадриль!—горячился Прояоронъ, поша­
тываясь на ьгЬстк—Эта артиллер1йская лошадь добивается хлыста...
— Охота вамъ руки марать о такьхъ людей Виталий Кузьмичъ!
Эта выходка разсмЪшила Прозорова, и онъ нисколько мгновений пытливо
смотрЬлъ на своего дядьку.
— Я такъ полагаю, что умный челов!иъ прежде всего долженъ уважать
себя.—продолжать Сахаровъ.—Особенно челов!къ съ высшимъ образовангемъ...
Я вамъ по совести говорю!
— А в!дь у тебя ума палата. Родька? Право... Разбирая строго-логи­
чески, это не умъ, а хитрость, но если хитрость дфлается дьявольской, тогда
ее можно назвать даже уыомъ.
— Какой ужъ у насъ умъ, Виталий Кузьмичъ! Такъ, бродимъ въ потнмкахъ—вотъ и весь нашъ умъ. Если бы вотъ высшее образована, тогда другое
д!лО...
Генералъ Блиновъ присутствовать на бал!, хотя и не прпнималъ ни­
какого участия въ общемъ весель!, потому что быль слишкомъ занять своими
собственными мыслями, который были взбудоражены мужицкой бумагой Онъ
все время разговаривать еъ Платопомъ Васильичемъ, который среди этой
кружившейся легкомысленной толпы чувствовалъ себя сивсЪмъ чужимъ челов!комъ. Поместившись въ уголк!, эти люди не огъ Mipa сего толковали о
самыхъ скучнЬйшихъ матер1яхъ для непосвященного: о потливахъ ра при­
возный йзъ-за границы чугунъ, о конкурента заграппчпыхъ машинныхъ
фабрикантовъ, о той всесильной партии великихъ въ завидскомъ Mip! фирмъ
съ иностранными фамшпями, который образовали государство въ государств!
и въ силу привилегш, стоявшихъ на сторон! иногтралпыхъ капиталов!», да­
вили железной рукой хромавшую на об! ноги русскую промышленность. Платонъ Васильичъ понималъ все это д!ло, и генералъ съ удовольстыемъ слу­
шать, что онъ вполн! раздаляетъ его взгляды, хотя не могъ помириться съ
Горемыкинымъ, какъ еъ главнымъ управляюшимъ Кукарскихъ заводовъ.
Наша задача—выбить эти фирмы изъ ихъ позпцш,—глубокомысленно
говорилъ генералъ.—Мы устроимъ рядъ спещальныхъ съЪздовъ въ об'Ьихъ
столидахъ, гд! представители русской промышленности могутъ обсудить свои
интересы и выработать программу совместиаго д!йств1я. Нужно будетъ про­
извести известное давлеше на министерство и повести отчаянную борьбу за
свое существоваше.
Къ нимъ подскгь Перекрестовъ и, вслушавшись въ разговоръ, посп!шилъ, конечно, выразить свое полное сочувствие этнмъ планамъ и даже под­
ложить свою посильную помощь, насколько онъ могь быть полезенъ въ ка­
честв! представителя русской прессы, задачи которой и т. д. Генералъ заговорилъ о иашихъ техническихъ выставкахъ, которая служили яркой иллю­
страцией того печального положетя русскихъ заводовъ, которое создалось подъ
вл1яшемъ сильной иностранной копкуреннш. Необходимы были крутых м!ры
и энергичный отпоръ со стороны сплоченной массы фусскихъ заводчиковъ,
чтобы вырвать зло съ корнемъ. Вс! эти машиностроительные заводы изъ
ипостраннаго чугуна, вс! фабрики ипостранныхъ фирмъ и ихъ склады должны
исчезнуть сами собой, вм!ст! съ тЬми субшшями в гарантхями, какими въ
настоящую минуту они пользуются отъ русскаго правительства.
— Я далекъ отъ мысли осуждать промышленную политику правительства

— 115 —
вообще,—говорилъ генералъ, разглаживая усы.—Вообще, я другъ порядка и
крепкой власти. Но, вм'ЬстгЬ съ тймъ, интересы русской промышленности, за­
гнанные иностранными капиталами въ дальней уголъ, заставляюсь наеъ при­
нять свои меры. Кэри говорить прямо...
Перекрестовъ соглашался, кив аль головой и даже вытащилъ изъ кар­
мана написанную корреспопденцпо съ Урала, въ которой онъ вполне разд'йлялъ взгляды генерала. Русская пресса слишкомъ Ц'йнитъ интересы русскаго
горнаго дйла, чтобы не поднять своего голоса въ ихъ защиту. Генералъ считалъ Перекрестов а пустымъ малымъ вообще, но въ этомъ случай вполий
одобрялъ его, потому что, какъ хотите, а даже и русская пресса—сила Онъ
даже пообещалъ Перекрестову посвятить его въ свои планы еамыыъ подроб-'
нымъ образомъ, документально, какъ выразился генералъ; Платрнъ Васильичъ
тоже oí/йщалъ содействовать представителю русской прессы.
— Мы должны высоко держать знамя фусскихъ и нтересовъ!—патетически
восклицалъ Перекрестовъ своимъ гнусавымъ голосоиъ.
Можно было бы представить себе изумление этихъ двухь простеповъ,
если бы они знали, что Перекрестовъ—замаскированный агентъ тйхъ инострапныхъ фирыъ, въ походъ противъ которыхъ собирался генералъ Блиновъ вместе
со своимъ излюблеинымъ Кэри. Иностранное золото гоняло продаж наго кор­
респондента по всему св'йту, а теперь его мисстя заключалась въ томъ, чтобы
проникнуть въ планы генерала Блинова, поездка которагонаУралъ серьезно
бсзпокоила лймецкихъ, французскикъ и англшгкихъ коммерсантовъ, снабжавшихъ Pocciio железными издйл^ями. Теперь Перекрестовъ съ удовольствхемъ
потиралъ руки, обдумывая трескучей фельетонъ въ духй генерала, и въ то же
время онъ продавалъ этого генерала своимъ патронамъ. Обыкновенно думаютъ,
что безпардопные люди, въ родё Перекрестова, только смешны—но больше,
но это одно изъ общихъ печальныхъ заблуждений: изъ такихъ маленькихъ
пакостей складывается иногда громадное зло. Кроме разведки но части плановъ генерала Блинова, Перекрестовъ еще имелъ спещальное поручены объ­
ехать весь Уралъ, чтобы навести справки о проектируемой здесь сети железныхъ дорогъ, чтобы впередъ обезпечить сбыть вагоновъ, локомотавовъ и
рельсовъ инострапнаго дела. Собранный этимъ путемъ матер1алъ потомъ
пройдетъ черезъ горнило переднихъ, черпыхъ ходовъ и тйхъ „узкихъ врать“,
которыми входятъ въ царство гешефтовъ князья и короли русской промышлейности.
Раиса Павловна, можетъ-быть, одна изъ всехъ несколько понимала пре­
дательскую натуру Перекрестова и подозрительно следила за нимъ все время.
Ея женскШ инстинктъ досказадъ то, чего ке могъ проникнуть генералъ ср
своими широкими финансовыми планами и всей эрудицией. Она пыталась
подслушать этотъ интимный разговоръ, но Перекрестовъ уже ваметилъ ее и
не поддавался въ ловушку. Онъ хорошо зналъ, что значатъ некоторый дамы
въ дйловыкъ сферахъ, и поэтому побаивался Раисы Павловны, о которой собралъ необходимый свйд'йн1я еще въ Петербурге.
А музыка лилась; „почти молодые люди“ продолжали работать ногами
съ полнымъ самоотвержешемъ; чтобы оживить балъ, Раиса Павловна въ со­
провождены Прейна переходила отъ группы къ группе, поощряла молодыхъ
людей, шутила со своей обычной откровенностью съ молодыми девушками;
въ одномъ мйсте она попала въ самую веселую компашю, где все чувство­
вали себя необыкновенно весело—это были две беззаботно болтавпня марочки:
Анненька съ Братковскимъ и Летучтй съ т-Не Эммой. Последшй былъ сегодня
особенно въ ударе и выгружалъ неистощимый запасъ самыхъ пнкантаыхъ
8*

— 116 —
апекдотовъ, заставлявшихъ „галокъ“ хихикать. краснеть и даже закрываться.
Это было „немного слишкомъ“, по Раиса Наиловна <-мотрЪла сегодня на все
сквозь пальцы, наблюдая только одну Лушу, (»на гордиласьсвоимъ созданюмъ
и вынашивала теперь въ своей душё самый отчаянный и несбыточный планъ,
который игпугалъ бы даже Прейна, если бы опъ могъ подслушать истинный
ходъ мыслей своей дамы.
— Балъ удался...—подчеркивал слова, говорплъ Прейнъ.—Вы не можете
на пего пожаловаться, Раиса Павловна.
— Увидимъ.
— Посмотрите, какой фуроръ производить ваша Нрозорока... Если бы а
быль моложе на десять тЬтъ, я не поручился бы за себя
Раиса Павловна начала разспрашивать его о Гортензии Ьратков<
*к<>й.
по
Прейнъ такъ неловко принялся лгать, что дальнЪйпий разговоръ продолжать
въ томъ же Toirb было совершенно излишне.
Балъ кончился только къ четыремъ часамъ утра, когда было уже совгЪмъ
светло я во вс
*Ь
окна радостно смотрело поднималшееся пояьское солнце.
Измученная публика потянулась къ выходу, унося въ lyurb смутное нлечатлЬше недавней суеты. СвФчи догорали въ дюетрахъ о кандслябрахъ, на полу
валялись смятия бумажки оть конфетъ и апельсинным корки, музыканты
нагружались въ буфетЬ, братаясь <*ъ запоздалыми подкутившими субъектами,
пи за что не хотевшими уходить домой. Изъ всей публики осталось только
избранное общество, которое подучило приглашена къ ужину. Дамы были
бледны насмотрели усталыми, покрасневшими глазами; смятия платья и разбивтшяся прически дополняли картину. Женщины походили на толп) мухъ,
нобывавшихъ въ меду и запачкавшихъ крылья. Легкомысленная молодость
еще продолжала улыбаться, не отдавая себ
*Ь
отчета пъ ароисхолившемъ кругомъ и жалЬя только о томъ, что балы нр продолжаются вЬчно. Зато чадолюбиЬыя мамаши сейчасъ же подвели итоги всему: „галки“ остались незаме­
ченными, Канунникова и Шсстеркина тоже, Луша кела себя непозволи­
тельно и безсов^стно вЬшалась сама на шею Евгешю Коистаитинычу, кото­
рый танцовалъ, кроме нея, только съ ш-me Дымпевичъ и ш-me Сарматовой.
Когда у Луши въ рукахъ появился букетъ изъ чайныхъ розъ, негодоваше
дамъ перешло всЬ границы, и онЬ прямо поворачивались къ вей спинами.
Раиса Павловна торжествовала, переживая лихорадочное состояние. Она хо­
дила теперь со заламъ подъ руку съ Лушей, поправляла ей нолосы и платье
и потихоньку нисколько разъ поцеловала ее. Сама Луша выглядела усталой,
щеки у ней побледнели, но прекрасные глаза смотр-кли мягкимъ, удовлетвореннымъ взглядомъ. Раиса Павлоина крепко прижимала ся маленькую руну къ
себе, чувствуя, какъ изъ вчерашней девочки возрождается чарующая красавица.
Ужинъ прошелъ весело. Сарматовъ и Летучей наперерывъ разсказывали
самый см^шныя исторш. Евгений Константинычъ улыбался и самъ разскавалъ два анекдота; онъ не спускалъ глазъ съ Луши, которая нисколько разъ
загоралась горячимъ румянцемъ подъ этимъ присталышмъ взглядомъ.
М-г Чарльзъ прислуживалъ дамамъ съ неизм'Ьримымь достоинствомъ, какъ
ум'Ьютъ служить только слуги хорошей англ1йской школы. Передъ дамами
стояли на сто.тЬ свежхе. букеты.
Раиса Павловна была сегодня хозяйкой и вела себя съ тактомъ велико­
светской женщины; она умела поддержать разговоръ и несколько разъ очень
ядовито прошлась насчетъ „почти молодыхъ людей“.
— Ну что, мой ангелъ?—спрашивала Раиса Павловна свою любимицу»
когда ужинъ кончился.—Весело тебе было, моя крошка?

— 117 —
— Сначала было весело...—уклончиво ответила Луша, лениво потяги­
ваясь.
Этотъ ответь заставить улыбнуться опытную Раису Павловну: „мой
ангелъ“ хотЪлъ быть счастливымъ одинъ... Желаше настолько законное, протпвъ котораго трудно было что-нибудь возразить.
XX.

Черезъ нисколько дней после бала EbiohíA Копстаптипычъ сдЪлалъ
визитъ Раисе Павловне и Майзелю. Это было выдающееся собьгпе, которое
толковалось умудренными во внутренней политике людьми различно. Пария
Гелаева была крайне недовольна сближешемъ Евгешя Константиныча съ
Раисой Павловной: отъ такого знакомства можно было ожидать всего, тЬмъ
билЬе, что туть замешалась Луша. Въ действительности, визитъ Лаптева къ
Panct ПавловнЬ былъ самаго невиппаго свойства, и она приняла его даже
нисколько холодно.
— А где »та... эта ваша родственница?—спрашивалъ Лаптевъ, когда по
правиламъ вежливости ему оставалось только уйти.
— Какая родственница? —удивилась Раиса Павловпа.—Апненька?
— Петь, не то... Еще такое длинное имя.
— M-IJe Эмма?
— Ахъ. не то.
— Наташа Шестсркипа? Канунникова?
— Н1;тъ.
Прейнъ улыбнулся про себя, но предоставилъ своего высокаго покро­
вителя въ жертву своему коварному другу.
— Ахъ. да...—равнодушно припоминала Раиса Павловна.—Вы хотите
сказать о Глпкерш Виталювпъ?
— Да, да. Именно про нее: Гликер1я... Гликер1я...
— Опа немножко больна, Квгршй Константинычъ. Баль разстроилъ ея
нервы... Ведь она еще совсЬмъ дЬвочка, недавно ходила въ коротенькихъ
платьицахъ.
— Отецъ у ней, кажется, служить на заводахъ?
— Да. Онъ тоже не совсЬмъ здоровъ...
Этимъ разговоръ и кончился. После Лаптева па Раису Павловну посы­
пались визиты остальпыхъ присшЬшниковъ: явились Перекрестовъ съ Летучимъ, за ними самъ генералъ Блиновъ. Со всеми Раиса Павловна обошлась
очень любезно, памятуя турецкую пословицу, что одинъ врагъ сдЬлаетъ больше
ала, ч1мъ сто друзей добра.
После Раисы Павловны и Майзеля, Евгешй Копстантинычъ отправился
въ генеральский флигелекъ, навестить больную Нину Леонтьевну. Эта по­
следняя приняла его очень радушно и засыпала остроумнымъ разговоромъ,
причемъ успела очень ядовито пройтись относительно всего кукарскаго обще­
ства. Евгешй Константинычъ слушалъ ее съ ленивой улыбкой и находилъ,
что болезнь не отразилась на ея умственныхъ способностяхъ въ дурную сто­
рону, а даже, напротивъ, какъ будто еще обострила этотъ злой мозгъ.
— Я убежденъ, —говорилъ Прейнъ, когда они возвращались изъ фли­
гелька:—л убежденъ. что у этой бабы, какъ у змеи, непременно есть гденибудь ядовитая железка. И если бы у ней пе были вставные зубы, я голову
готовъ прозакладывать, что она въ состоянш кусаться, какъ змея.
— Но змея очень остроумная,—прибавилъ Евгешй Константинычъ, при­
поминая выходки остроумы аго урода.

*— jití
— Да, да...
Сарматовъ л^зъ изъ кожи, чтобы угостить пабаба любительскими спек­
таклями, я дЪлалъ по две репетищи въ день. Съ артистами онъ обращался
кацъ съ преступниками, но претедзтй на директора театра не полагалось,
потому что пародъ былъ все подневольный, больше изъ мелкихъ служшцихъ,
a женскји персоналъ готовъ былъ перенести даже побои, чтобы только быть
с'гм±ченнымъ изъ среды другихъ женщинъ въ глазахъ всесильпаго набаба.
Особенно доставалось НатапгЪ Шестерниной съ ел наливными плечами; Сар­
матовъ обращался съ ней, какъ съ пожарной лошадью, такъ что это наивное
создан!е даже плакало за кулисами.
— Пожалуйста, уберите колонки, Наталья Ефимовна!—кричалъ Сарма­
тов! на весь театръ, представлявппй собой большую казарму, въ которой
раньше держали пожариыя машины.—Можно подумать, что у васъ подъ
юбками дрова, а не ноги...
Эта Наташа Шестеркина была очень симпатичная и миловидная де­
вушка, хотя немножко и простоватая. Свежее лицо съ завиднымъ румяпцемъ
и ласковыми серыми глазами манило своей девичьей красой; тяжелая русая
коса ri точно вылепленный изъ алебастра плечи могли нагнать тоску на лю­
бого молодца, конечно, не изъ разряда „почти молодыхъ людей“, предпочитающихъ немного тронувппйся товаръ. Канунникова тоже была красивая де­
вушка, только въ другомъ род!. Таше типы встречаются въ старыхъ раскольпичьихъ семьяхъ. Высокая, съ могучей грудью и серьезпымъ лицомъ, опа въ
русскомъ сарафанЬ была замечательно эффектна, хотя густыя соболиныя
брови и строго сложенный полныя губы придавали ей немного сердитый видъ.
Какая сила выдвинула этихъ русскихъ красавицъ па грязныя театральный
подмостки; где надъ ними ломался какой-нибудь прощелыга Сарматовъ? Имя
этой силЬ—тщеслав1е... Раиса Павловна отлично ум’Ьла пользоваться этой
человеческой слабостью въ своихъ целяхъ и теперь со свойственнымъ ей
беесердечЈемЂ подвергла двухъ юниЦъ тяжелому испыташю.
После кровавой битвы съ артистами и репертуаромъ, Сарматовъ накопецъ поставилъ „Свадьбу Кречипскаго“. Въ этой пьесЪ оиъ самъ игралъ
Расплюева и, нужно отдать ему справедливость, игралъ хорошо, а роль Кречинскаго обязательно взялъ на себя Перекрестовъ. Вместо водевиля шла
„Русская свадьба“. Въ день спектакля зала театра, конечно, была бпткомъ
набита. Иабабъ заставилъ себя подождать, и скептики уже начинали уверять,
что опъ уехалъ на охоту, но были опровергнуты полвлешемъ Евгения Константиныча во фраке и беломъ галстуке. Во время спектакля онъ внима­
тельно осматриваль зрителей, отыскивая кого-то глазами.
—- Раисы Павловны, кажется, нетъ?— спросилъ онъ накснецъ Прейна.
— Нетъ... Она немного больна,—ответилъ Врейнъ. — Нина Леонтьевна
зд^ь.
Лаптевъ не досиделъ до конца спектакля и, пославъ Наташе Шестер­
ниной за ел плечи букетъ, уехалъ домой.
На слЬдуюшдй спектакль, когда шла „Бедность не порокъ“, Раиса
Павловна присутствовала, а Нина Леонтьевна была больна. Даже Евгешй
Копстантинычъ не могъ не заметить такого страннаго совпадеп1я и спросилъ
Раису Павловну:
■* — Меня несколько удивляетъ ваше здоровье, Раиса Павловна. Не отра­
жается ли его состоите на другихъ особахъ?
г** Чтд вы ходите этиИъ сказать, Евгешй- Константинычъ?—вспыхнула
Раиса Павловна, не понимая вопроса.

— 119 —
— О, успокойтесь... Я не вмФлъ въ виду тЬхъ особъ, которыя попра­
вляются, а тйхъ, которыя постоянно больны.
— Трудно-больные, нйроятно, найдутъ себ'Ъ помощь въ докторскихъ совЬтахъ... Я чуть решительно ни при чемъ.
Этотъ ответь аастанилъ IIрейна улыбнуться.
— Вы очень зло отвечаете,—проговорилъ Лаптевъ поелй короткой паузы.—*
Я всегда у выкаю докторовъ, ча исключешемъ тЪхъ случаевъ, когда они выходить изъ пред'Ьловъ своей спещальности. Внрочемъ, въ данномъ случай
докторгKie советы должны принести двойную пользу, ■ мнй остается только
пожалеть. что я совершенный чрофанъ ВЪ медиципй.
Разговоръ шелъ по-французски, и любппытныя уши m-те Майзель не
могли уловить его, тйшъ 6<>дte, что »та почтенная матрона на русско-нймецкой
по т клал кФ говорила сама по-французски такъ же плохо, какъ неподкованная
лошадь ходить по льду. Но имя доктора она успћла поймать и отыскала
главами Яшу Кормилипыня, который сидйлъ въ шестомъ ряду; этотъ простецъ
теперь растворялся въ морй блаженства, какъ соль растворяется въ водй,
потому что Луша, которая «те такъ эеданно его гнала, особенно поелй не
*
счастия го эпизода съ „маринованной глистой“, теперь относилась къ нему съ
особенным! вяимашемъ. Доктор! каждый день бывалъ въ прозоровскомъ
флигелькй и проводил! тамъ по нискольку часовъ. Онъ натащилъ туда своих!
лтэбнмыхъ кнпжекъ и читалъ Л у int тонким! тенорикомъ. Луша обыкновенно
слушала его очень внимательно и только разъ прервала эти запятая вопросом!:
— А вы не знаете англЈВгкаго языка, Яковъ Яковличъ?
Яковъ Яковличъ съ грккомъ пополамъ читалъ англхйспя книжки, но
не влад'Ьлъ секретом! ачгл1йскап> проияношешя. Онъ только могъ удивляться,
зачЬиъ Лушй понадобился аигл1йск1& языкъ. На душй у доктора лежало
камнемъ одно обстоятельство, кето[юе являлось тучкой на его пебй,—это про^
клятый заговоръ, въ котором!’ онъ участвовалъ. Uo всей вероятности, онъ
откровенно исповЬдался бы во всемъ Лушй, по его удерживало то, что тут»
была замешана Рамса Павловна, которая распоряжалась Лушей, какъ завое­
ванной провин níeft. Нисколько разъ дпкторъ дум ал ъ совсймъ отказаться отъ
взятой на себя роли, тЬмъ болйе, что во всемъ этомъ дйлй ему было въ
чужомъ пиру похмелье; онъ даже раза два заходилъ къ Майзелю съ цйлью
покончить все однимъ ударомъ, но, какъ вей безхарактерные люди, терялся
и откладывалъ тяжелое лбъягнеюе до елйдуюшаго дня. Заговорщики, по
пастояшю Майэелн, должны были спйшйть протестомъ, но любительеше спек­
такли угћшвли выбрать подходящей моментъ. Крайшй срокъ быль назначен!
поелй вто]м>го спектакля, и теперь Яша Кормилицынъ, сидя въ шестомъ ряду,
вспытывалъ нрпроггныв мучентя совйсти, особенно когда въ антрактахъ вётрйчался съ Раисой Павловной. Онъ въ сотый разъ начйналъ разеуждать на
тему, зачймъ онъ согласился произнести протест! передъ Лаптевым!, ж η
сотый разъ находилъ, что поступил! очень глупо.
На другой день поелй второго спектакля рано утромъ докторъ получил!
записку отъ Майзеля съ приглашетемъ явиться къ нему въ домъ; въ postecriptuin’ü стояла знаменательная фраза: „по очень важному дйлу“. Бйдный
Яша Кормилицынъ думать сказаться болънымъ или убйжать куда-нибудь, но
какъ нарочно не было позъ руками даже ни одного трудно-больного. Скрйпя
сердце и яатянувъ залежавпййея фрачншко, докторъ отправился къ Майзеякь
Заговорщики были въ сборй, кромй Тепоепа.
— Господа, я, право, не знаю, сумйю ли я...—началъ-было докторъ,
но его протестъ быль заглушенъ взрывомъ общаго пегодовашя.

— 120 —
,
— По-ря-доч-ные ллюди такъ не ппо-сту-па-ютъ...— цЬдилъ Майзель,
подступая къ самому носу доктора. — Вы хо-ти-те продать насъ или ужа
про-да-ли?..
— Я знаю причину, почему докторъ измЪплетъ намъ,—заявилъ Сарма­
товъ, находивппйся въ самомъ игривомъ настроены духа.—Выражаясь фигу­
рально, на его уста положила печать молчашя маленькая ручка прекрасной
юной волшебницы.
Это фигуральное выражение довело общее негодовате до послЬдппхъ
границъ, и доктору ничего не оставалось, какъ только покрыть свой грЪхъ
самымъ строгпмъ исполпешемъ долга.
Въ часъ дня, когда просыпался Евгешй Еонстантинычъ, заговорщики
ужо были въ пр1емяыхъ комнатахъ господскаго дома, во фракахъ, съ вытя­
нутыми лицами и меланхолически-задумчивымъ выражешемъ въ глазахъ. Осо­
бенно хорошъ былъ Майзель. Раздувая грудь, какъ турмалъ, онъ въ послЬдшй
разъ дЬлалъ внушетя доктору, который теперь долженъ действовать во имя
заводовъ и пятидесятитысячпаго заводскаго населешя. Вершинипъ и Сарма­
товъ принужденно улыбались, глядя на вялую, точно выжатую фигуру доктора,
который глупо хлопалъ глазами. Дымцевичъ, какъ всегда, ощипывался, какъ
воробей передъ дождемъ, а Буйко глухо кагалялъ. Когда лакей заявилъ, что
Евгетй Еонстантинычъ встали и принимають, Яша Кормилицыкъ сдкталъ
инстинктивное движете къ выходнымъ дверямъ, но его схватила железная
рука Майзеля и втолкнула въ кабинета набаба. Общее изумлеше на мгновея1е
Bcix j» заставило оцепенеть, когда въ кабинета Евгешя Копстаптипыча, кроме
Самого хозяина и IIрейна, заговорщики увидали... Прозорова. Да, это былъ
самъ Витал1й Еузьмичъ, успЪвпйй какимъ-то чудомъ протрезвиться и теперь
весело разсказывавпий пабабу что-то, вероятно, очень остроумное, потому что
Евгешй Еонстантинычъ улыбался. Еакъ и о палъ Прозоровъ въ кабинета
набаба и, вдобавокъ, поп алъ въ такое время дня, когда къ Евгешю Констаптинычу имели достуиъ только самые близкие люди или люди по особенно
важпымъ дЪламъ—все это являлось загадкой. Въ глубин!. кабинета стоялъ
m-г Чарльзъ, неумолимый и недоступный, какъ сама судьба; изъ-подъ письменнаго cioл а выставилась атласная голова Brunehaut, которая слегка завор­
чала на заговорщиковъ и даже оскалила свои осл!>пительно-б!лые зубы.
Еабинета Евгешя Константиныча былъ ыеблированъ почти бЪдно: пись­
менный столь чсрнаго дерева, такой же диванъ, два кресла, кушетка, шкапъ
съ бумагами и несколько стульевъ стоили всего пятьдесятъ тысячъ. При­
бавьте къ этому маккартовскую голую красавицу на стЬнЬ, великолепную
шкуру бЬлаго медвЬдя на полу и несколько безделушекъ на письменпомъ
столе—вотъ и все. Это была временная обстановка, потому что набабъ жплъ,
по выражешю П рейна, на бивакахъ. Для человека, имевшаго пятьсота тысячъ
годового дохода, такой кабинета граничилъ съ приличной бедностью.
— Чемъ обязанъ вашему посещетю, господа?—спрашивалъ Лаптевъ,
поднимаясь навстречу гостямъ.
Прейнъ, заложивъ руки въ карманы, едва заметно улыбался, покуривая
короткую венскую трубочку. Онъ зпалъ о заговоре черезъ Майзеля и самъ
назначилъ день, когда сделать нападете на набаба.
Докторъ, подтолкнутый Майзелемъ, началъ свою выученную заранее
речь, стараясь не смотреть въ сторону Прозорова. Въ маленькомъ вступленш
онъ упомянулъ о техъ хорошихъ чувствахъ, который послужили мотивомъ
настоящаго визита, а затёмъ перешелъ къ самой сущности дела, т.-е. къ
коллективному протесту противъ диктатуры Горемыкина, который губить sa-

— 121 —
водское дЪло, и т. д. Евгешй Константинычъ слушалъ эту длинную рЪчь очень
разсЬяппо и все время занимался разсматривашемъ тощей фигуры доктора,
его с4>ро-зеленаго лица и длинныхъ, точно перевязанным» узлами рут». Прозоровъ нисколько разъ улыбнулся и взъерошилъ себЬ волосы, а когда докторъ
кончилъ, онъ подум алъ про себя: „Чистый ты дуракъ, Яшка!“.
— Какъ щгЬ понять ваше заявление?—спрашивалъ Евгешй Констаптипычъ, обращаясь къ оратору.—Какъ ваше личное мнЬше, или какъ мнЬше
большинства?
— Это нашъ общ1й протестъ, — разомъ заявили Мамзель и Сарматовъ.
— Хорошо. Я на-дняхъ буду им'Ьть объяснение съ делегатами отъ заводскихъ мастеровыхъ, тогда приму во внимаше и вашъ протестъ. Пока могу
сказать только то, что нзложенныя вами чувства и доводы совпадаютъ съ
моими мыслями. Нужно сказать, что я недоволенъ настоящими заводскими
порядками, п генералъ тоже, кажется, разд'Ьляетъ это недовольство. Господа,
что же это вы стоите? Садитесь...
Но господа наотрЬзъ отказались отъ такой чести и гурьбой пятились къ двери.
— Ахъ, я чуть пе забылъ...—спохватился Лаптевъ, дЬлая порывистое
движете рукой.—Вотъ. по мысли IIрейна, мы думаеыъ составить маленькую
консультацию, куда решились пригласить кого-нибудь изъ... изъ знающнхъ
д-Ьло по постороннимъ заводамъ. Такъ я говорю, Прейпъ?
— О. совершенно такъ... Пока выборъ палъ на АвдЬя Никитича Тетюева.
Вы, господа, можете заявить сейчасъ же Евгешю Константинычу, если чтоппбудь имеете противъ этого выбора.
— Н'Ьтъ, мы ничего не имЬсмъ...
— Авд’Ьй Никитичъ совершенно постороннее лицо въ этомъ дЬ^гЬ,—процЪдилъ съ своей стороны Майзсль.—И мы дов'Ьряемъ ему, какъ пе заинтере­
сованному въ нашемъ общемъ дШ>.
— А вы, докторъ, ничего пе имЬете противъ Тетюева?—спросилъ Евгешй
Константипычъ.
— Н'Ьтъ... мпЬ все равно,—протянулъ тенорикомъ докторъ.
— Такъ какъ вы явились во глав!» депутацш,—продолжалъ серьезно
Евгений Копстантипычъ,—то не могу ли я попросить васъ остаться для нЬкоторыхъ лереговоровъ?
Толпа заговорщиковъ переглянулась. Никто не ожидалъ такого оборота
д-Ьла, но приходилось помириться съ желашемъ набаба.
— Я также попросплъ бы остаться и господина Сарматова,—прибавилъ
Евгешй Константинычъ.—А затЬмъ не смЪю васъ больше задерживать, господа.
Заговорщики удалились, а докторъ и Сарматовъ остались.
— Садитесь, господа,—пригласилъ Евгешй Константинычъ, съ серьезнымъ
видомъ раскуривая сигару.
Въ кабинетЬ наступила тяжелая пауза. Даже Прейнъ не зналъ, что за
фантазия явилась въ голов
*Ь
владыки, и украдкой недоверчиво посмотреть на
его безстрастное лицо съ полузакрытыми глазами.
— Докторъ, мнЬ нужно собственно поговорить съ вами,—серьезно про­
должалъ Лаптевъ. — Меня удивляетъ ваше поведете... Буду говорить прямо,
безъ церемошй. Я понимаю, зачЬмъ приходили друпе, но вЬдь вы, въ ка­
честв!» доктора, нисколько не заинтересованы въ нашихъ заводскихъ дЬлахъ.
ЗатЬмъ,, вы поднимаете руку... на кого же? Если Раиса Павловна узнйетъ о
вашемъ поведеши, васъ ожидаетъ самая печальная участь. Кстати, и папаша
Гликерш Витальевны налицо, и мы можемъ семейнымъ образомъ обсудить
вашъ образъ дЬйств1й... Не правда ли, „гроза кабановъ“?

—
—
— Со мной был
*
точно такой же случай, Евгешй Константпнычъ,—ваговорилъ Сарматовъ, угадашшй теперь, зачёмъ нябабъ оставить ихъ.—У меня
была невеста; Евгений Константины ть... Совершенно прозрачное существо п
npMTtoTb лунатИкъ. Разъ я сд'Ьлалъ доносъ на одного товарища, и она меня
прогнала съ глазъ долой.
ВсЬ засмеялись, а вм-йстЬ съ другими засмеялся и докторъ, немного
опешивппй въ первую минуту.
— Прежде, ч’Ьмъ мы будемъ окончательно решать вашу участь, докторъ,
мы подкрепийъ свои силы,—заговорилъ Лантевъ, довольный своей выходкой.—
Чарлыгь, мы здесь будемъ пить кофе.
Кофе быль подаиъ въ кабинетъ, и Лантевъ все время дурачился, какъ
Школьнике; онъ даже скопировалъ генерала, а между прочимъ досталось и
НшгЪ Леонтьевна съ Раисой Павловной. Мужчины теперь говорили о дамахъ
сЪ Той непринужденностью, какой возняграждаютъ себя неё мужчины за
офищальныя любезности и вежливость съ женщинами въ обществе. €>
*обелно
отличился Прозоровъ, пёрещеголявппй даже Сарматов а своймъ ядовитымъ
остроум!емъ.
— Итакъ, мы купить у мсъ на свадьбе, докторъ?—говорилъ Лантевъ,
когда тнйга о женщинахъ вообще была исчерпана.
— Я, право, еще не знаю...—смущенно бормотать докторъ.
— Ахъ, какъ онъ умеетъ притворяться!—удивлялся Прейнъ, хлопая
доктора по плечу.—Гликер1я Витальевна Гораздо откровеннее васъ.,. Она сама
говорила Евгешю Константинычу, что вы помолвлены. Да?
— Ну, Яша, признавайся!—поощрялъ Прозоровъ.
Прозорова ВытреЗвилъ и притащилъ къ Лаптеву не кто другой, какъ
Прейнъ. Для чего опъ это д1лалъ— было известно ему одному. Прдеорпвъ
держалъ себя джентльменомъ, точно онъ родился н выросъ въ обществе
П рейна и Лаптева.
XXI.

По печйрммъ въ господскомъ саду игралъ оркестръ пргЬзжихъ музынаптовъ и по аллйкмъ гуляла пестрая толпа заводской публики. Съ наступлешемъ сумерекъ зажигались фонари и шкалики. На такихъ гулнньяхъ приСутсТвойяла Лея свита Евгешя Константиныча, а самъ онъ показывался только
въ обществе Прейна, безъ котораго редко куда-нибудь выходилъ. Само собой
разумеется, что если гуляла Раиса Павловна, то Нина Леонтьевна делалась
больна, и наоборотъ. Провинщальная публика, какъ и всякая други к публика,
падкая до всевозможныхъ вффектовъ, Напрасно ожидала встречи втихъ двухъ
ненавидёвшихъ другъ друга женщинъ.
Пр1езж1й элементъ незаметно вошелъ въ составъ собственно заводского
общества, приЧемъ связующимъ звеномъ явились, конечно, женщины: онЬ
докончили то, чтд однймъ мужчинамъ никогда бы не придумать. Все общество
распалось на свои естественный группы, подгруппы, виды и разновидности.
Около m-me Майзель вертелись Перекрестовъ и Ј1етуч1И, два секретаря Евгешя
Константиныча, которымъ решительно нечего было дФлать, ухаживали за
Наташей Шестерниной и Канунниковой, панъ БратковскШ бродилъ „съ гал­
ками“, „почти молодые люди
*
—за дочерями Сарматов а, Прейнъ любилъ гово­
рить съ m-me Дымцевичъ и т. д. Самъ вабабъ проводилъ свое время на
ГумйКЬйхЪ йъ обществе Раисы Павловны или Нины Леонтьевны, причемъ
заметно скучалъ и часто грызъ слоновый набалдачникъ своей палки. Когда
устраивались танцы на маленькой садовой эстраде, онъ подолгу наблюдалъ

*- ί "Из
ганцующш пари, лФпнпо отыегпвая кого-то глазами. ВсЬ, особенно женщины,
давно ьамЪтилп, что пабабъ скучаетъ, и по-своему объясняли истинныя при­
чины этой скуки.
Евгеши Константипычъ действительно скучалъ, и его больше не заба­
вляли анекдоты Летучаго и вранье Сарматова; звезда постЬдняго такъ же
быстро накатилась, какъ и поднялась. Теперь новинкой въ обществ! набаба
являлся Прозоровъ, который, конечно, ум±лъ показать товаръ лицом
*
и веЬхъ
нодавлялъ своимъ остроулйемъ. Всего интереснее были г! моменты, вона
Врозоровъ встречался съ Ниной Леонтьевной, втой неуязвимой женщиной въ
области краспорЪч1я. Происходили самыя забавныя схватки йзъ-за пальмы
первенства, и скоро асЛмъ сделалась очевидной та печальная истина, что
Нина Леонтьевна начинала быстро терять въ глазахъ набаба присвоенное ей
право на остроумие. Пьяница Прозоровъ оказался умнее и находчивее въ
словесныхъ турнирах
*
и стычкахъ, что, конечно, не могло пе огорчать Нины
Леонтьевны, которая поэтому отъ души возненавидела своего счастливаго
противника. Даже приспешники и прихлебатели стали сейчасъ же на сторону
Прозорова, поддерживая его своимъ смЬхомъ; все знали, что Проворонь по·
терянный человекъ, и потопу его воэвышеше никому не было особенно Опасно.
Если могли ревновать къ Сарматову. то за участь Прозорова были все.со
*
вершенно сиоисйпы: ясе его величие могло разрушиться, какъ карточный до
*
ынкъ, отъ одной лишней рюмки водки. Даже Летучей и Перекрестовъ отно­
сились къ Прозорову снисходительно, переваривая его неистощимое красно­
байство. Злые языки, впрочемъ, сейчасъ же объяснили положеше Прозорова
*
самым
яехорошимъ образомъ, прозрачно намекая на Лушу, которая после
бала какъ въ воду канула и нигде не показывалась. Нашлись люди, которые
уверяли, что видели своими глазами, какъ Лаптевъ рано утром
*
возвращался
изъ проворовскаго флигелька.
— Послушайте, Прозоровъ, гдЪ лее ваша дочь, въ самом
*
деле?--спр.о·
*
сил
однажды Лаптевъ, когда они сидели после обеда съ сигарами въ
зубахъ.
— Сидитъ дома...
— Ага! А докторъ часто бываетъ у васъ?
Прозоровъ засмеялся и только махнулъ рукой.
Странное поведете Луши заинтересовало капризнаго набаба, за кото­
*
рым
ухаживали нервыя красавицы всЪхъ нащй. Какъ! эта упрямая дйвчонка cirhcTb его игнорировать, когда ипъ во время бала оказал
*
ей татя
ясиыя доказательства своего внимпщя. Задетое самолюб1е досказало набабу
остальное, хотя онъ старался не выдать себя даже перед
*
Прейномъ. Это
новое, почти незнакомое чувство заинтересовало пресыщенного молодого
человека, и онъ самъ удивлялся, что не можетъ отвязаться отъ мысли о ка­
призной, взбалмошной девчонке. Чтобы утешить самого себя, онъ старался
раскритиковать ее въ своемъ воображены, сравнивая ел достоинства по от­
*
дельным
*
статьям
съ достоинствами целаго легюна „втихъ дам
*
“ вейхъ
нашй и даже съ несравненной Гортензией Братковской. По необъяснимому
психологическому процессу, результаты такой критики получались какъ раз
*
обратные: набабъ могъ назвать сотни именъ блестлщихъ красавиц!, который
затмевали едмшемъ своей красоты Прозорову, но act эти красавицы теряли
въ глазахъ набаба всякую пену, потому что вгЬхъ ихъ можно было купить,
даже такую упрямую красавицу, какъ. Браткосская. которая своимъ упрям­
*
ством
просто поднимала себ! irbny—η только. Въ иежелаши Луши ноказываться Лаптевъ видел
*
пассивное сопротивление своимъ чувствам
,
*
которое
·
i*

— 124 —
нужно было сломить по что бы то ни стало. Иногда набабъ старался себя
утешить гЬмъ, что Луша слишкомъ занята своимъ докторомъ и поэтому
нигде не показывается,—это было плохое утћшете, по все-таки па минуту
давало почву мысли; затЬмъ иногда ему казалось, что Луша избегаеть его
просто потому, что боится показаться при дневномъ св
М
*
—этомъ безпощадномъ врагЬ многихъ красавицъ, блестя щи къ, какъ драгоценные камни, только
при искусствепномъ освещенш. Но все эти логическая построен!« разлетались
прахомъ, когда передъ глазами Лаптева, какъ сонъ, вставала стройная гордая
девушка съ типичнымъ лицомъ и тЬмъ пеуловимымъ шикомъ, какой акладываетъ въ своихъ избранниковъ одна тароватая на выдумки природа. Соб­
ственно говоря, набабъ даже не желалъ овладеть Лушей, какъ нладЬлъ
другими женщинами; онъ только хотЬлъ ее видеть, говорить съ пей—
η только. Все ему правилось въ ней: и застенчивая гращя просыпавшейся
женщины, и песложившаяся окончательно фигура съ прорывавшимися дет­
скими движет ям и, и полный внутренняго огня взглядъ карихъ глазъ. и души­
стая волна волосъ, и то свежее, полное чувство, которое онъ испытывалъ въ
ел присутствш.
Въ дупгЬ набаба являлась слабая надежда, что онъ встретить Лушу
где-нибудь въ театре, на гуляньи вечеромъ или наконецъ у Раисы 11авжовны. Но время бежало, а Луша продолжала упорно выдерживать свой
характеръ и не хотела показываться решительно нигде. Прейнъ и Раиса
Павловна делали такой видь, что ничего не понимаютъ и но видлтъ. То,
чего добивался Лаптевъ, случилось такъ неожиданно и просто, какъ онъ
совсемъ не предполагала Разъ утромъ онъ возвращался по саду изъ
купальни и на одномъ повороте лицомъ къ лицу столкнулся съ Лушей,'
которая, очевидно, бездельно бродила по саду, какъ это иногда любила делать,
когда въ саду никого нельзя было встретить. Молодые люди остановились
я посмотрели другъ на друга одинаково смущенпымъ и нер’Ьпштелъпымъ
взглядомъ. Луша была въ простепькомъ ситпевомъ платье и даже безъ шляпы;
голова была повязана пестрыыъ бумажнымъ платкомъ, глубоко надвипутымъ
на глаза.
— Здравствуйте’—нерешительно протягивая руку, проговорплъ набабъ.
— Здравствуйте!
Девушка сделала движете, чтобы продолжать свою прогулку, но набабъ
еагородилъ ей дорогу и какъ-το залпомъ проговорплъ:
— Послушайте, Гликерхя ВиталЈевна, зачемъ вы прячетесь отъ меня?
— Я и не думала ни отъ кого прятаться, это вамъ показалось...
— Пусть будстъ такъ... Какал же причина заставляла васъ все время
сидеть дома?
— Самая простая: не хотелось никуда выходить.
— Только?
Лаптевъ недоверчиво оглянулся, точно ожидая встретить, если не самого
доктора налицо, то, по крайней мере, его тень.
— Да, только,—спокойно подтвердила Луша. — Кажется, достаточно;
всяк!й человекъ имеетъ право па такое простое желаше, какъ сидеть дома...
— Вы не искренни со мной...
Девушка улыбнулась. Они молча пошли по аллее, обратно къ пруду.
Набабъ испытывалъ какое-то странное чувство смущешя, хотя потихоньку
в раэсматривалъ свою даму. При яркомъ дневномъ свете она ничего не про­
играла, а только казалась проще и свежее, какъ картина, толъко-что
вышедшая изъ мастерской художника.

— 125 —
— Что вамъ отъ меня нужно?—спросила Луша, когда они подходили уже
къ самому пруду.
— Ничего... мьгЬ просто хорошо въ вашемъ присутствья— и только.
Въ детстве бонпа-птальянка часто разскаяывала мпе про одну маленькую
фею, которая делала всёхъ счастливыми однимъ своимъ присутствьемъ; вотъ
вы именно такая волшебница, съ той разницей, что вы не хотите делать
людей счастливыми.
— Какъ красиво сказано!—смЬялась Луша.—Только интересно знать,
которымъ изданьомъ выпущена ваша ^маленькая фея“?
— Клянусь вамъ, Гликерия Витальевна, что это самое первое...
— Сегодня.
•— Съ вамп невозможно говорить серьезно, потому что вы непременно
хотите видеть везде одну см’Ьшпую сторону... Это несправедливо. А нынче
даже воюющ1я стороны уважаютъ взаимный права.
— Обыкновенная жизнь самая жестокая война. Евгешй Константипычъ,
потому что она не зпаетъ даже короткихъ перемирий, а побежденный не
ыожегъ разечитывать на снисхожденье великодушнаго победителя. Трудно
требовать отъ такой войны уваженья взаимныхъ правъ и, особенно, искр^пнссти.
— Что вы хотите сказать этимъ?
Луша быстрымъ взглядомъ окинула своего кавалера и проговорила съ
порывистымъ жестомъ:
— Вы давеча упрекнули меня въ неискренности... Вы хотите знать,
почему я все время никуда не показывалась,—извольте! Увеличивать своей
особой сотни пресмыкающихся предъ однимъ челов'Ькомъ, но моему мнЪшю,
совершенно лишнее. Къ чему вся эта комедья, когда можно остаться въ сто­
роне? До вашего проезда я, по свойственной всЪмъ людлмъ слабости, зави­
довала тому, что дается богатствомъ, но теперь я переменила свой вш'яядъ
и вдвое счастливее въ свосмъ уголке.
— СлЬдовательно вы должны быть благодарны мнЬ за этотъ урокъ?
— Нисколько!
Эта болтовня незаметно продолжалась въ томъ же тоне, причемъ Луша
оставалась одинаково сдержанной и остроумной, такъ что набабъ еще разъ
долженъ былъ признать себя побежденыымъ этой странной, капризной дев­
чонкой.
— НадЪюсь, что мы будсмъ друзьями?—говорилъ Лаптевъ, когда девушка
начала прощаться.
Луша съ улыбающььмся взглядомъ покачала своей красивой головкой.
.— По крайней мере, вы не будете прятаться?—продолжалъ набабъ,
делая нетерпеливое движенье.—Я раньше думалъ, что вы такъ поступали на
чужой инструкцш...
— Именно?
— А Раиса Павловпа?
— Я уважаю Раису Павловну, но это не мешаетъ мнЬ иметь свои соб­
ственные взгляды.
— Въ этомъ я убедился... Итакъ, мы еще увидимся?
— Не знаю...
Эта нечаянная встреча подлила масла въ огонь, который вспыхнулъ въ
уставшей душЬ набаба. Девушка начинала не въ шутку его интересовать,
потому что совсемъ не походила па другихъ женщинъ. Именно вотъ это
повое и неизвестное и манило его къ себё съ неотразимой силой. Изъ Лунш

— '123 —
могла выработаться настоящая женщина—это BŤ.pno: стоило только отшли­
фовать этотъ дорогой камень и вставить въ надлежащую оправу.
Непосредственнымъ слЪдслтлемъ этой встрЬчи было то, что въ компатЁ
Луши каждцй день появлялся новый роскошный букетъ живыхъ цвЪтовъ,
а ватЬмъ та же невидимая рука приносила богатым бонбоньерки съ конфетами.
Только разъ, когда Луша открыла одну изъ такихъ бонбопье-рокъ и среди
конфетъ нашла обсахаренную сапфировую брошь, она немедленно послала
заЧарльзомъ и возвратила ему и бонбоньерку и запретный нлодъ съ при­
личной нотацхей. Оставшись одна, опа даже расплакалась и вышвырнула
за окно лоелйдшй букетъ. Эта армейская любезность возмутила ее до глубины
души, хотя опа никому ни слова о ней не сказала. Разы!; она какая-нибудь
„галка“, чтобы дЪлать ей таше глупые подарки? Если опа позволяла дарить
себЪ цвЪты и конфеты, то потому только, что они ничего не стоили.
Не усп'Ьло еще улечься впечатлите этого неудачпаго эпизода, какъ въ
одно прекрасное утро'во флигелекъ Прозорова яабабъ сдЬлалъ визитъ, конечно,
въ сопровожден^ Прейна. Вцтал1й Кузьмичъ быль дома и принялъ гостей съ
распростертыми объянями, но Луша отнеслась къ нимъ довольно сухо. Разговоръ вертЬлся на ожидаемыхъ удовольств1яхъ. Предполагалась поездка въ
горы и нисколько охотничьихъ экскурсы!.
— Вы любите Ездить верхомъ?—спрашпвалъ набабъ хозяйку.
—т Да, очень люблю.
Прейпъ дурачился, какъ шпольнпкъ, копируя генерала и Майзеля; Про­
зоровъ иронизировалъ относительно кукарскихъ дамъ, заставляя Лаптева громко
сь'Ьяться.
— Что же вы насъ не пригласите напиться чаю?—напрашивался Прейпъ
со своей веселой безсов'Ьстностью.
ДЬвушка на мгновение смутилась, вспомнивъ свою разрозненную посуду,
но потомъ успокоилась. Былъ поданъ самоваръ, и Евгеш й Еонстантинычъ
пашелъ, что никогда не пилъ такого вкуснаго чаю. Онъ вообще старался
держать себя съ непринужденност!,ю настоящаго денди, но пересаливалъ
и смущался. Луша держала себя просто и сдержанно, какъ всегда, оставаясь
загадкой для этихъ бонвивановъ, которые привыкли обращаться съ женщи­
нами, какъ съ лошадьми.
— А гдЬ нашъ общ1Й другъ?—спрашивалъ Прейнъ, выставляя свои
гнилые зубы.
— Какой другъ?—удивилась Луша.
— А докторъ? Это милый молодой челов'Ькъ, котораго я полюбилъ отъ
души...
— Ия тоже,—прибавилъ Лаптевъ, дЬлая серьезное лицо.—МнЪ остается
только пожалеть, что въ медицин!; я совсЬмъ профапь.
Прозоровъ не унустилъ, конечно, случая и прошелся довольно ядовито
насчетъ хорошаго пария Яшки. Эта сцена не понравилась ЛупгЬ, и она
замолчала. Поболтавъ съ полчаса, гости ушли; въ прозоровскомъ флигелыгй
наступила тяжелая и фальшивая пауза. Прозоровъ чувствовалъ, что кругомъ
него творится что-то не такъ, какъ сл'Ьдуетъ, по у пего не хватило силы
воли покончить разомъ эту глупую комедию, потому что ему нравилась занятая
имъ роль bel-esprit и тЪ победы, который онъ одержалъ падъ Пиной Леон­
тьевной; Конечно, Лаптевъ ухаживаетъ за Лушей и ухаживаетъ слишкомъ ясно,
но в4дь это избалованный дуракъ, а Луша умна; притомъ вся эта орда скоро
у^детъ съ заводовъ. На этихъ соображешяхъ Прозоровъ совершенно успокоавался, предоставивъ Лушу самой ce6
*b.

— 127 —
Въ тотъ se день къ Прозоровскому флигелю была приведена веливоЛ'Ьпнал англ i йс кая верховая лошадь подъ дамскимъ сЬддомъ, но она подвер­
глась той же участи, какъ и сапфировая брошь.
Знали ли Раиса Павловна, что прод^лываль яабабъ * отчасти Прейнъ?
Луша бывала у неб попрежнему и была увЪрена, что Раиса Павловна все
вваетъ, и поэтому не считала нужнымъ распространяться на эту тему.
По удвоенной нЪжпости Паисы Павловны она чувствовала на себ
*Ь
од чтд
ле|жживала эта странная женщина, и начала ее ненавидеть скрытой и алой
ненавистью.
— А ты, право, напрасно «то...—нерешительно проговорила Раиса
Павловна поел Ł эпизода съ лошадью.
— Чтб „это“?
Раиса Павловна только посмотрев на свою любимицу улыбающимся,
торжествуюшимъ вяглядомъ, и та нонила ее безъ словъ.
— Впрпчемъ, тебй лучше знать,—продолжала Раиса Павловна, какъ
о веши известной.
„Да, а знаю, что ты меня хочешь повыгоднее продать, — думала въ
свою очередь Луша:—только еще пока но знаешь кому; Евгению Константинычу или Прейну?..“
Раиса Павловна поняла мысли Луши по ея сдвинувшимся бровянь
и горько улыбнулась: Луша была несправедлива къ неб. Въ последнее время
между этими жен шинами установилось то взаимное пониманье между стронь,
которое можегъ существовать только между женщинами: ohí могли читать
другъ у друга въ дуигЬ по взгляду, по выражешю липа, по малЪйшему жесту.
Иногда это было тяжело, но въ большинства случаевъ избавляло отъ напрас­
ны хъ объяснений. Въ отКрытыхъ нотахъ Раисы Павловны проходила темой
одна фраза: „я тебя люблю, люблю, люблю...“, а въ napři и Души холодно
отзывалось: „а я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу“.,. Когда стороны начи­
нали увлекаться, ноты разыгрываемой мелодии сливались, и ихъ смыслъ
терялся; ташя недоразум^ша распутывались въ болЪе спокойный минуты.
— Знаешь, Луша, что сказалъ Прейнъ третъяго- дня?—задумчиво гово­
рила Раиса Павловна послЬ длинной паузы. — Онъ намекнулц что Евгений
Коистантинычъ далъ бы тебЂ солидную стипендию, если бы ты вздумала полу­
чить высшее образовало гдф-нибудь въ столицЪ... Конечно, отецъ пофладъ бы
съ тобой, и даже доктору Прейнъ обЪщалъ свои рекомендапш.
Луша только улыбнулась, и въ ея глазахъ засветилась мысль; „Раиса
Павловна, какъ вамъ не совестно повторять такхя глупости, которымъ вы и
сами не верите? ВФ.дь это та же засахаренная брошь“... Раиса Павловна въ
ответь на это звонко поцеловала Лушу, что въ перевод^ значило: „Умница
ты моя!“

ххп.
На вавод’Ь шли деятельный приготовлетя къ предстоящей цоЪздк£ ыабаба по всему округу, о чемъ было уже известно вс^мъ, а въ особенности
тЬмъ, кому о семъ вЬдать надлежало. Управители оставили Кукарешй заводъ
в разъехались по своимъ гпЪздамъ: Сарматовъ — въ Мельковсшй заводъ,
Буйко—въ Куржакъ, Дымцевичъ — въ Заозерный и т. д. Главная остановка
по маршруту предполагалась въ Баламутскомъ вавод’Ь. гдФ царствовалъ Вершинилъ, а загймъ въ Заозерномъ и Куржакгй, гдЪ предполагалась охота.
Въ этотъ короткий щюмежутокъ времени Роддонъ Антонычъ ушгЬлъ уже
два раза объехать всЬ заводы; онъ лЪзъ изъ кожи, чтобы все и вездЬ было

— 128 —
форменно, въ лучшемъ видй, главпымъ образомъ, конечно, съ шгЬшцей сто­
роны. Главной Ц’Ьлыо этихъ пойздокъ было кое-что подготовить генералу
Блинову, который будетъ собирать свйдйшя отъ заводскихъ конторъ по разнымъ статьямъ. Необходимо было предупредить генерала и напустить ему
такого тумана, что самъ чортъ йогу переломить. По пути Родюпъ Антонычъ
собралъ свйдйшя относительно замысловъ Вершинина и Майзеля: первый готовилъ рддъ обйдовъ и завтраковъ, а второй — охоту. Мимоходомъ Родюпъ
Антонычъ эавернулъ на пршскп, гдй дйлались приготовлен!» къ оленьей
охотЬ, и даже забрался па Разсыппой Камень, самую высокую гору въ округй
Кукарскихъ заводовъ, на вершин h которой устраивалась Травная стоянка.
Рубили двЬ избы н чистили дорогу на самую вершину горы.
— А... предтеча!—смйялся Вершин инь, когда встрйтилъ Родиона Антоныча на своемъ эаводй,—Какъ здоровье Раисы Павловны?
— Ничего, слава Богу...
— А я слышалъ, что у ней сильный пасморкъ.
Эти шуточки не особенно беэпокоили Родюна Антоныча, потому что у
Вершинина ужъ такъ была устроена голова; ихъ смыслъ онъ понялъ только
вечеромъ, когда къ нему прискакать особый нарочный съ письмомъ отъ
Раисы Павловны, которая извйщала своего Ришелье объ аудчениди заговорщиковъ у набаба.
„Меня нисколько не удивляетъ ихъ поведете, — писала она подъ первымъ впечатлепгемъ:—на представьте себй, что во глав'Ь депутащи явился...
кто бы вы думали?—Яшка Кормилнцынъ!.. Скажите мпй, ради Бога, что
этому младенцу нужно? Пишу вамъ все, чтб узнала отъ Прейна, который
присутствовать на аудаенцш; не вйрьте тймъ слухамъ, которые распу скаютъ
наши враги. Меня вей оставили... Бели вы находите наше дйло проиграинымъ, я не удерживаю васъ; можетъ-быть, и вы хотите примкнуть къ партии
Тетюева, изъ принципа, что всякому свря рубашка къ тћлу ближе. Но я
повторяю вамъ одно, что именно теперь, когда псе и вей протпвъ меня, я
глубоко убеждена, что вся эта кутерьма окончится въ пашу пользу “.
Дальше следовало подробное omicanie аудгенцш заговорщиковъ и рядъ
дйловыхъ соображений, еовйтовъ и наставлешй, пересыпапяыхъ крупной солью.
Родюпъ Антонычъ слишкомъ далеко зашелъ, чтобы теперь думать о
своей рубашкй, и, махнувъ рукой, рйшилъ лечь костьми за Раису Павловну:
онъ еще вйровалъ въ нее, потому что за нее былъ всесильный Прейпъ.
Положеше управителей на отведенныхъ имъ заводахъ больше всего по­
ходило иа положеше удйльныхъ князьковъ древней Руси; здЕсь кип-йла веч­
ная война изъ-за выгодныхъ столовъ, составлялись остроумный комбинации и
дйлались цЬлые походы, въ родй того, который теперь устроенъ былъ противъ Раисы Павловны. Въ мирное время управители-князьки были заняты
мелкими междоусоб1ями, личными счетами и копеечными интригами: подко­
паться подъ врага, подставить ножку при удобномъ случай своему пр i отелю,
запустить шпильку, отплатить за старую обиду, — изъ этихъ мелочей соста­
влялся почти безвыходный кругъ, въ которомъ особенно деятельное участЈе
принимали женщины. Главнымъ воротилой въ этомъ исключительномъ ΜίρκΈ
былъ Вершининъ; онъ задавалъ тонъ и твердой рукой велъ свою лишю; дру­
гие управители плясали уже по его дудкй, а въ случай проявлешя самостоя­
тельности подвергались соотвйтствующсй карй. На парадныхъ завтракахъ
Раисы Павловны, въ обществй, въ спецГально-заводскихъ дйлахъ—нигдй пе
было спасешя, и недругу Вершинина ничего не оставалось, какъ только
искать спасешя въ бйгствй. Заслужить нерасположение Вершинина равнялось

— 129 —
чуть не смертному приговору. Бывали, влрочемъ, моменты, когда противъ
него составлялась пария изъ мелкихъ управителей. Было даже раза два такъ,
что Вершининъ самъ висЬлъ на волоске, но всю эту путаницу онъ всегда
ргЬлъ распутать съ дьявольской хитростью и всегда выходилъ сухъ
Ьзъ
*
Ноды. Настоящей составъ управителей мирился съ этимъ генеральствомъ Верјфнина, За исключешемъ Майзеля; Сарматовъ, Дымцевичъ, Буйко и друпе
Фили слишкомъ мелки, чтобы открыто тягаться съ Верпшнинымъ, и предпочи­
тали скрывать свои настоящая чувства. ПргЬздъ Лаптева и борьба съРаисой
Павловной слили воедино всЪхъ и на время заставили забыта личныя дрязги,
сч$Й и неприятности. Расчета былъ простой: если на место Горемыкина наэадямъ Вершинина или Майзеля, тогда произойдете соответствующее повыMiedÇfê вс4хъ остальныхъ; если будете Тетюевъ, тогда увеличата жалованье
илдЧто-нибудь въ этомъ роде. Во всякомъ случае, никто не желалъ проиг­
рывать, а разсчитывалъ на верный выигрышъ. Несомненный успехъ первой
аудаенцш служилъ ручательствомъ за успехъ всего дела; теперь оставалось
только устроить счастливую поездку набаба по заводамъ—и дёло въ шляпе.
Въ последнемъ случае задача несколько двоилась: нужно было показать
плоды и успехи своихъ трудовъ и въ то же время недостатки и упущешл
горемыкинской администрации. Это былъ очень скользюй путь, темъ более,
что мелюе служащее были за Горемыкина. Словомъ, работы всемъ было по
горло: все чистилось, прибиралось и принимало праздничный видъ. Управи­
тели бесились, ругались, топали ногами и были глубоко убеждены, что въ
этомъ именно и состоять настоящее заводское дело.
Маршрута, составленный Прейномъ, имЬлъ въ длину около трехсотъ
верста, захватывая все заводы. Изъ Кукарекаю завода сначала должны были
проехать въ Истокъ и Мельковсшй—въ последнемъ рюмка водки и легшй
завтракъ; затЬмъ слЬдовалъ Баламутсюй заводь — обЬдъ и, можетъ-быть,
ужинъ, смотря по обстоятельствами Изъ Баламутскаго завода въ Заозерный,
а изъ последпяго по озеру на Разсыпной Камень—ночевка и кормежка. По­
следними въ маршруте стояли заводы Луговой и Куржакъ. Раиса Павловна
просмотрела этотъ маршрута вместе съ Прейномъ и вполне одобрила его, за
исключешемъ ужина въ Баламутскомъ заводе.
— Везите его прямо на охоту,—советовала Раиса Павловна.
— Да ведь другой дороги нЬтъ къ Разсыпному Камню? Наконецъ
нельзя же миновать нашъ главный заводь... Бели бы не генералъ, тогда; ко­
нечно, мы прокатили бы Евгетя Константиныча проселкомъ—и делу конецъ.
Но генералъ—вотъ где загвоздка. Да ничего не выйдетъ изъ этого, если и
заночуемъ у Вершинина.
Для поездки по заводамъ былъ снаряженъ громадный поездъ изъ три­
дцати троекъ. Охота и кухня были отправлены впередъ другпмъ обозомъ. Было
известно, что поедетъ Нина Леонтьевна, значить, Раиса Павловна останется
дома. Майзель съ Перекрестовымъ уЬхали впередъ, чтобы приготовить при­
личную встречу набабу въ горахъ; впрочемъ, представитель русской прессы
изменилъ Майзелю на третьей же станщи: смущенный кулинарными приготовлешями Вершинина, онъ остался въ Баламутскомъ заводЬ. Учаспе въ по­
ездке Нины Леонтьевны рЬшило капитальный вопросъ о томъ, что въ пред­
полагаемой охоте могутъ принять учаспе и дамы; конечно, такой -оборота
взволновалъ прекрасную половину и прежде всего поднялъ вопросъ о костюмахъ. Последнее особенно безпокоило дамъ. Охота—не балъ, приходилось самимъ „сочинять костюмыследовательно единственнымъ осповашемъ являлся
только свой вкусъ; соперничество и желаше блеснуть окончательно усложнили'
Сочипешя Д. H. Мамивя-СиблрякА. T. VII.

$

— 130 —
все дело. Модные журналы какъ-το упустили изъ виду возможность такого
случая; самыя смЬлтыя дамы, какъ m-me Сарматова, некоторое время ко­
леблись даже предъ мужскимъ костюмомъ, но когда узнали, что въ такомъ
костюме ёдетъ на охоту Прозорова, то возстали противъ нея съ презрћшемъ.
Луша, действительно, готовилась ехать въ горы и теперь, подъ руководствомъ Прейна, училась стрелять въ цель изъ монтекристо. Эти уроки
шли, кажется, успешно. Веселый учитель, съ французской складкой въ харак­
тере, нравился Луше, потому что никогда не надоедалъ и во-время умелъ
приходить и уходить. Между ними установились тЬ дружесгая отношешя,
которыя незаметно сближаютъ людей; Прейнъ вообще понималъ хорошо женщинъ и безъ словъ умелъ читать у нихъ въ душе, а ЛупгЬ эта тонкость понимашя особенно и нравилась въ немъ. Прибавьте къ этому рыцарскую веж­
ливость и уменье всегда принести жертву женскому тщеславш. Шуточки и
остроты Прейна смешили Лушу до слезъ, и она шутя называла его дедуш­
кой. Въ ответь на это зваше, Прейнъ целовалъ у Луши руки и беззаботно
говориль:
— Учитесь у дедушки великой философш жизни, которая заключается
всего въ одномъ слове: никогда не скучать.
— Хорошо вамъ такъ разсуждать,—смеялась Луша,—а зашить бы васъ
въ нашу девичью кожу, тогда вы запели бы другую песню со своей ве­
ликой философтей... Мужчинамъ все возможно, все позволительно и все до­
ступно, а женщина можетъ только смотреть, какъ друпе живутъ.
— Совершенно справедливо, хотя и не безъ исключешй. Умная и кра­
сивая женщина всегда сумеетъ поставить себя выше общественныхъ условтй...
Но для этого она должна разстаться съ некоторыми предразсудками...
— Вы смотрите на женщинъ хуже, чемъ на своихъ лошадей...
— О, нетъ, вы ошибаетесь... Умная женщина можетъ сделать изъ насъ
все,—это страшная сила.
Лаптевъ попрежнему ухаживалъ за Лушей, посылалъ букеты и говорилъ свои армейсше комплименты; но этотъ избалованный набабъ не умелъ
попасть въ тонъ, и Луша всегда скучала въ его обществе. Эта неподвижная,
апатичная натура съ чисто-животными инстинктами отталкивала ее, особенно
по сравнешю съ Прейномъ, у котораго умъ вечно игралъ и искрился. Посте­
пенно, шагъ за шагомъ, этотъ велишй мудрецъ незаметно успелъ овладеть
Лушей, такъ что она во всемъ слушалась одного его слова, темъ более, что
Прейнъ умелъ сделать эту маленькую диктатуру совершенно незаметной и
всегда зналъ ту границу, дальше которой не следовало переходить. Чувство
меры въ немъ было особенно развито, и опъ умелъ подладиться къ невозможнымъ обстоятельствамъ, отъ которыхъ даже у самаго терпеливаго осла
давно лопнуло бы терпеше. Такъ Прейнъ добился того, что Луша перестала
дичиться и даже начала брать подъ его руководствомъ уроки стрельбы и вер­
ховой езды. Фздилъ Прейнъ, какъ жокей, и быстро посвятилъ Лушу во все
тайны этого великаго искусства. Это сближеше однакожъ безпокоило Раису
Павловну, которая собственно и сама не могла дать отчета въ своихъ чувствахъ: съ одной стороны, она готовила Лушу не для Прейна, а съ другой—
въ ней ' отзывалось старое чувство ревности, въ чемъ она сама пе хотЬла
сознаться себе. Луша съ эгоизмомъ всехъ доволышхъ людей делала видъ,
что ничего не замечаетъ.
— Тебе необходимо ехать въ горы,—советовала Раиса Павловна, когда
Луша раздумывала, принять ли эту поездку.—Во-первыхъ, повеселишься, во-вто-

— 131 —
рыхъ... ты поедешь вьгЬстЬ съ отцомъ, следовательно вполне будешь защи­
щена отъ всякихъ глупыхъ разговоровъ; а на нашихъ заводскихъ бабъ не
обращай никакого внимашя. Намъ съ ними не детей крестить. .
— Мне все равно, Раиса Павловна, что будутъ говорить про меня.
— Есть одно обстоятельство... собственно, пустяки, но я дала бы тебе, .
Луша, маленький советь.
— Именно?
— Будь осторожнее съ Прейномъ...
Последшя слова Раиса Павловна произнесла съ опущенными глазами и
легкой краской на липе
*
она боялась выдать себя, стыдилась, что
*
въ ; этомъ
ребенке видитъ свою соперницу. Она любила Лушу, и ей тяжело было бы
перенести слишкомъ тесное сближеше ея съ Прейномъ, съ которымъ собственно
все счеты были давно кончены... но, увы, любовь въ сердце женщины никогда
не умираетъ, особенно старая любовь.
Давно ожидаемая поездка наконецъ совершилась въ светлый 1юньск1й день,
когда четырехместная коляска Лаптева стрелой полетела по дороге въ Истокск1й заводь; въ коляске съ набабомъ сидЬлъ одинъ Прейнъ, а въ ногахъ
у нихъ лежала ласково взвизгивавшая Brunehaut. Генералъ ехалъ въ сл^дукг
щемъ экипаже вместе съ Ниной Леонтьевной; за нимъ летела тройвд,
имевшая счастье везти самого ш-г Чарльза, который теперь ехалъвъ сопро­
вождены собственнаго лакея. За ш-г Чарльзомъ ехали собственные секретари
Евгешя Константиныча, потомъ. БратковскШ съ Летучимъ, а прочхе экипажи
были заняты остальной свитой. Тройки летели съ бешеной быстротой восем­
надцати верстъ въ часъ; на половине станщи были выставлены заводныя ло­
шади; но это не помогало, и непривычный къ такой гоньбе тройки задыха­
лись отъ жара. На первомъ же полустанке оказалось четыре загнанныхъ
тройки; покрытия пеной, лошади тяжело вздрагивали, точно, дышали всемъ
теломъ, опускали головы и падали въ конвульсхяхъ.
Набабъ лениво смотрелъ по сторонамъ, где мелькать тощ1й лесъ, вы­
рубленный на заводскхя надобности; попадались болота, неболышя горки, пря­
тавшаяся въ тальнике и лопушнике речка. Подорожная трава была теперь
покрыта густымъ слоемъ пыли, которую оставляли за Jcoóoň транспорты же­
леза и чугуна. Дождя не было целую неделю, я зелень сильно „притомилась“,
какъ говорить мужики. Трава просила дождика. Даже березы и рябины стояли
сонныя въ окружавшей ихъ знойной истоме. Изъ хвойнаго леса несло
тяжелымъ смолистымъ запахомъ, кружившимъ голову. Небо было чисто,' и
только на западе, надъ кривой линией горъ, ярко блистала гряда пушистыхъ
облаковъ, точно сводъ небесный быль обложенъ волнами белоснежнаго доро­
гого меха.
— ДЬло кончится темъ, что я схвачу чахотку,—капризно говорить на­
бабъ, чихая отъ пыли.
— Что же, за отечество и умереть пр1ятно, сказалъ какой-то мудрецъ...
Покуривая сигару, Прейнъ все время думалъ о той тройкЬ, которая спещально была заказана для Прозорова; онъ уступить свою дорожную коляску,
въ которой должны были upiexaTb Прозоровъ съ дочерью и докторъ.
Дорога вилась пыльной лентой по холмистой местности, огибая гряду
лесистыхъ горокъ, которыя тянулись къ востоку, где неправильной глыбой
синель Разсыпной Камень. Черезъ два часа езды выглянуть своими край­
ними домиками Истокскхй заводъ; онъ залегъ на дне глубокой горной долины,
где была запружена бойкая горная речонка. Несколько широкихъ улицъвы9*

— 132 —
тянулись по берегамъ заводскаго пруда; на площади, заваленной дровами,
белела церковь. Фабрика слабо дымилась у самом плотины. На неболыпихъ
заводахъ л^томъ работы приостанавливаются, потому что все населеше страдуетъ, заготовляя сЬно; только таюе громадные заводы, какъ Кукарскш и
Баламутсюй, работали насквозь целый годъ, потому что располагали десят­
ками тысячъ рабочихъ рукъ.
Въ ИстоюЬ только переменили лошадей, и набабъ даже не вышелъ изъ
экипажа, хотя былъ встреченъ колокольнымъ звономъ и хлЪбомъ-солыо. Густая
толпа парода не успела мигнуть, какъ баринъ уже былъ на дороге въ Мельковсюй заводь, где готовилась ему торжественная встреча. Характеръ мест­
ности быстро изменялся, и дорога начала забирать въ гору; широшя лесныя
просеки, глубоше лога съ перекинутымъ черезъ рЬчку мостикомъ, покосы, съ
сочной густой травой, пестревшей бледными цветочками,—все кругомъ было
хорошо своеобразной красотой скромнаго севернаго пейзажа. Мельковскхй за­
водь былъ похожъ на Истокъ, какъ две капли воды, только чуть-чуть по­
больше, да церковь была выкрашена желтой охрой. Тотъ же колокольный
звонъ, тЬ же толпы народа и та же хлебъ-соль. Въ квартире Сарматова
былъ сервированъ легшй завтракъ, на который ехавшая за набабомъ челядь
накинулась съ той жадностью, съ какой бросается публика на железныхъ
дорогахъ къ буфету.
— Ну, какъ вы себя чувствуете, Сарматовъ?—говорилъ Лаптевъ, торо­
пливо прожевывая кусокъ холодной телятины.
— А ничего... Живемъ, пока мыши головы не отъели·
— Какъ?
— Пока мыши головы не отъели.
— Ага! Вы, конечно, съ нами поЬдете на охоту? Жаль, что на Уралъ
не-гъ кабановъ.
Когда гепералъ предложилъ осмотреть фабрику, набабъ отрицательно
покачалъ головой и зам-Ьтилъ, что фабрику можно будетъ осмотреть на обратномъ пути.
Въ Баламутсшй заводъ щйехали къ самому обеду. До него отъ Кукар­
екал) завода считалось девяносто верстъ; дорога делала большой выгибъ, на­
правляясь къ сЬверу, гдё синель Разсыпной Камень. Встреча барина въ Баламутскомъ заводе очень походила на такую же встречу въ Кукарскомъ,
только въ меныпихъ размерахъ. Пятитысячная толпа запрудила всЪ улицы
и провожала коляску барина несмолкаемымъ „ура
.
*
Разсыпавъ свои бревенчатыя
избы по камепистымъ уступамъ глубокой горной котловины, Баламутсши за­
водъ былъ очень красивъ, особенно издали. Громадный узктй прудъ былъ
сдавленъ въ живописныхъ крутыхъ берегахъ; надъ плотиной курилось до де­
сятка болыпихъ трубъ и двё доменныхъ печи; на берегу пруда тянулась за­
поведная кедровая роща, примыкавшая къ большому господскому дому, по­
ходившему на дворецъ. Этотъ домъ выстроилъ еще старикъ Тетюевъ, лю­
бивши! Баламутсшй заводъ больше всехъ другихъ. Две богатый церкви до­
полняли картину завода.

XXIII.
Въ жизни Евгетя Константиновича растительные процессы занимали
первое место: поэтому понятно то нетерпение, съ которымъ вся свита ожи­
дала обеда въ Баламутскомъ заводе. Чемъ-то угостить Вершининъ набаба?
Конечно, у Вершинина былъ отличный поваръ, котораго онъ нарочно посылалъ учиться въ петербургский Англ1йск1й клубъ, но все-таки... Первыя два

— 133 —
блюда прошли почти пезамЬтно, но, когда подали уху изъ жнвыкъ харюзовъ *)»
пабабъ просвЬтлЬлъ; после двухъ тарелокъ этой ухи всЬмъ было ясно, что
Вершининъ одержалъ победу, и Перекрестовъ поспешить сказать спичъ въ
честь знаменитой рыбы сЬверныхъ рЬкъ. Этими двумя тарелками все разъ­
яснилось: пабабъ былъ доволенъ, следовательно и Вершининъ могь быть
спокоенъ за свое будущее. Въ случае какого-нибудь затруднения стоило только
сказать: „Евгешй Константинычъ, это тотъ самый Вершининъ, у котораго вы
ели уху изъ харюзовъ“... Пабабъ вообще не отличался особенно твердой па­
мятью и скоро забывалъ даже самые остроумные анекдоты, но относительно
еды обладалъ счастливой способностью никогда не забывать разъ понравившагося кушанья. Это была, если позволено такъ выразиться, гастрономиче­
ская память, потому что сосредоточивалась главнымъ образомъ не въ голове,
а въ желудке.
— А какъ харюзъ называется по-вашему, по-ученому? — спрашивалъ
Евгешй Константинычъ вечеромъ генерала.
— Salmo thymalis...
— Ага! Вершининъ очень умный человекъ! Какъ вы находите, генералъ?
— Да... кажется...
Эта salmo thymalis испортила целую ночь старику Майзелю, который
отъ души проклиналъ все горныя речки, где водилась эта проклятая рыбешка.
И нужно же было Вершинину подсунуть эту несчастную уху, когда ему, Майвелю, завтра придется угощать набаба охотничьимъ завтракомъ. Русский нЬмецъ имелъ несчастье считать себя великимъ гастрономомъ и вынашивалъ
д’Елыхъ две недели великолепный гастрономически планъ, отъ котораго могла
зависеть участь всей поездки набаба на Уралъ, и вдругъ сунуло этого Вер­
шинина съ его ухой... Извольте-ка теперь удивить набаба? Майзель тревожно
проворочался щЬлую ночь и чемъ светъ уехалъ изъ Баламутскаго завода къ
Разсыпному Камню, чтобы тамъ встретить набаба во главе привезенной изЪ
Петербурга охоты и целой роты собственпыхъ лЬсообъЬздчиковъ.
— Вы сделали отличный ходъ, Демидъ Львовичъ,—поздравлялъ Перекре­
стовъ утромъ Вершинина.—Ведь две тарелки сряду... Да!.. Вотъ я два раза
вокругъ света объехалъ, елъ, можно сказать, решительно все на свете, даже
телячьи глаза въ Пекине, а что осталось отъ всего? Решительно ничего... А
вы своей ухой всЬхъ зарезали!
Прейнъ уехалъ изъ Баламутскаго завода впередъ: онъ торопился въ
Заозерный заводъ, куда его вызывалъ черезъ нарочнаго нашъ старый знакомецъ, Родюнъ Антонычъ. Заозерный заводъ въ маршруте служить последней
станщей, дальше путь къ Разсыпному Камню лежалъ по озеру — на заводскомъ пароходе. Такимъ образомъ Заозерный являлся сборнымъ пунктомъ,
гдЬ около набаба должно было сгруппироваться все общество. Посланная Сахаровымъ эстафета лаконически гласила: „Все здесь; ждемъ васъ“. На этого
вернаго слугу было возложено довольно щекотливое поручеше конвоировать
до Заозернаго завода „галокъ“ Раисы Павловны, потому что оне, среди
остального дамскаго общества, безъ своей патронессы, являлись пятымъ
колесомъ, несмотря на всесильное покровительство Прейна; другимъ не
менее важнымъ поручешемъ было встретить и устроить Прозоровыхъ, потому
что m-me Дымцевичъ, царившая въ Заозерномъ, на правахъ управительши,
питала къ Луше вместе съ другими дамами органическое отвращеше. Чтобы
*) Кто-то и почему-то окрестил эту рыбу ученым* вменен*— харйузъ\ на Уражй ее
называю» просто—харюзъ, н последнее наэваше, по нашему ннЪшю, бмшеопйчаеп скиду
русской рйчи.
Автора

’ — 134 —
не вышло какого-нибудь недоразумешя между дамами, Прейнъ полетЬлъ
самъ на выручку.
■ Заозерный заводе, раскидавппй свои домики по берегу озера, былъ са­
мыми Красйвымъ въ Кукарскомъ округе. Ряды крепкихъ избъ облепили низшй
беретъ въ несколько рядовъ; крайшя стояли совсЬмъ въ лесу. Выдавшейся
въ средине озера крутой и лесистый мысъ образовалъ широшй заливъ; въ
глубине озера зелеными пятнами выделялись три острова. Обступившая кругомъ лесистая горы образовали рельефную зеленую раму. Разсыпной Камень
лбжалъ массивной синевато-зеленой глыбой на противоположномъ берегу, какъ
отдыхашшй великанъ.
— Хорошо ли вамъ здесь?—спрашивалъ Прейнъ, пожимая руку ЛупгЬ.—
Какъ доехали? Благополучно? Ага... А вы, докторъ?
Изв^сие объ ухе изъ харюзовъ опередило Прейна, и Родюнъ Антонычъ глядЬлъ съ печальной задумчивостью, какъ наблуднвппй котъ. Недаромъ
Раиса Павловна такъ безпокоилась за Баламутсюй заводъ: оно все такъ и
вышло, какъ по-писанному. Теперь, черезъ этихъ харюзовъ, и Тетюевъ вылезеть... Умудренный въ изворотахъ, меляхъ и подводныхъ камняхъ внутрен­
ней политики, Родаонъ Антонычъ, какъ никто другой, понималъ .всю важность
совершавшихся собыпй и немедленно послалъ эстафету Раисе Павловне съ
нарочннмъ: „Вершининъ угостилъ ухой изъ харюзовъ; Евгешй Константинычъ
скушали две тарелки. Известите съ симъ же нарочнымъ, что делать
Луша была недовольна поездкой и капризничала; Прейну стоило боль­
шого труда успокоить ее.
— Очень мне интересно смотреть на этихъ надутыхъ дамъ,—говорила
* —И къ чему вы навезли сюда этихъ „галокъ“?
она.
— Все будеть хорошо,—тараторилъ Прейнъ:—чемъ больше дамъ, темъ
лучше. Кашу масломъ не испортишь.« Меня Раиса Павловна просила о „галкахъ·, не мотъ же я отказать ей!
Въ душе Прейнъ былъ очень доволепъ, что Луша начинала ревновать
его кь ш-De Эмме; старый грешиикъ слишкомъ хорошо зналъ все ходы и
выходы женскаго сердца, чтобы ошибаться. Онъ не любилъ добычи, которая
доставалась даромъ.
*
„Галки
тоже скучали и отъ-нечего-делать одолевали почтеннаго Родi он а
Антоныча самыми невозможными просьбами и птичьими капризами: этотъ
мучеиикъ за идею напрасно делалъ кислыя гримасы и вздыхалъ, какъ загнан­
ная лошадь,—ничто не помогало. Храбрыя девицы позволяли такјл шуточки
и остроты даже относительно самой наружности своего телохранителя, что
Родюнъ Антонычъ принужденъ былъ отплевываться съ выражешемъ благочесткваго ужаса на лице.
— Ваша прямая обязанность, Родюнъ Антонычъ, сейчасъ же съездить
за Братковскимъ,—серьезно говорила ш-lie Эмма, — а то посмотрите, на что
похожа сделалась Анненька? Если ваша жена узнйетъ...
— О, Господи, за что Ты меня наказываешь?—стоналъ мучепикъ-доброволецъ.
— Петь, въ самомъ деле, я очень люблю всехъ домашнихъ секретарей,—
смеялась беззаботная Анненька, — и дорогой чуть не поцеловала васъ, Ро­
дюнъ Антонычъ, потому что вы ведь тоже секретарь... ·■— Эедотъ, данетотъ,—прибавила ш-Пе Эмма, хлопая Родиона Антоныча
по плечу своей мягкой рукой.
Съ шшвлешемъ Прейна шуткамъ надъ Родюномъ Антонычемъ не было
конца, рока. этотъ искусъ не закончился появлешемъ въ Заозерцомъ загон-

— 135 —
щиковъ, возвестившихъ о благополучною отбыли набаба изъ Баламутскаго
завода.
Небольшой плоскодонный пароходъ, таскавнпй на буксире въ обыкно­
венное время барки съ дровами, былъ вычищенъ и перекрашенъ заново, а
на носу и въ корме были устроены даже каюты изъ полотняныхъ драпировокъ. Обитыя краснымъ сукномъ скамьи и ковры добавляли картину. Въ но­
совой части были помещены музыканты, а въ кормовой остальная публика.
До Разсыпного Камня по озеру считалось всего верстъ девятнадцать, но па­
роходъ нагружался съ ранняго утра всевозможной „яствой и питвой“, точно
онъ готовился въ кругосветную экспедищю.
Набабъ изъ экипажа прямо перешелъ на пароходъ, а за нимъ хлынула
толпа дамъ; всЪ старались занять место получше, т.-е.. поближе къ набабу.
Собравппяся прежде всего, конечно, сделали самый стропй осмотръ другъ
другу, какъ слетевппяся пчелы. Присутствие „галокъ“ и Луши заставило ихъ
целомудренно сбиться въ отдельную кучку, а маменьки даже прикрывали
своихъ дочерей носовыми платками, точно въ самомъ воздухе носилась
какая-то зараза. Нина Леонтьевна презрительно разсматривала „галокъ
*
въ
лорнете, не переставая улыбаться двусмысленной улыбкой; остальныя дамы
поддерживали ее взглядами и принужденнымъ молчашемъ. Отъ взглядовъ и
улыбокъ Нина Леонтьевна, по всей вероятности, перешла бы къ более активнымъ проявлешямъ своего возмущеннаго чувства, но ее останавливало при­
сутствие Прозорова, который все время наблюдалъ за ней улыбающимися гла­
зами. Костюмы дамъ носили меланхоличесшй характеръ серыхъ тоновъ; только
одна m-me Сарматова явилась въ платье „цвета свежепросольнаго огурца“,
какъ говорилъ Прозоровъ, что, по ея mhíhíto, имело какое-то соотношеше съ
предполагаемой охотой. Набабъ лениво окинулъ эту толпу дамъ и едва за­
метно улыбнулся, заметивъ около Прозорова съежившуюся Лушу, которая
сегодня казалась совс'Ьмъ маленькой девочкой, точно вся она сжалась и ушла
въ себя. Она была од'Ьта въ простенькое камлотрвое платье съ пелериной;
дамы подозрительно осматривали этотъ скромный костюмъ, стараясь подъ
нимъ отыскать мужское платье, о которомъ оне слышали.
Пароходъ отвалилъ. Тихими аккордами полился какой-то торжественный
старинный маршъ. На берегу живой сгЬной стоялъ провожавппй барина народъ; кто-то крикнулъ вдогонку „ура!“, но .оно замерло въ шуме падавшей
съ пароходныхъ колесъ воды. Неуклюжее судно точно задыхалось и съ какимъ-то хрипеньемъ разгребало воду. Вода въ озере чуть-чуть рябила; небо
было чисто. Въ воздухе чувствовался наливавппйся лЪтшй зной... Луша еще въ
первый разъ едетъ на пароходе и поддается убаюкивающему чувству легкой
качки; ей кажется, что она никогда больше не вернется назадъ, въ свой гни­
лой уголь, и вечно будетъ плыть впередъ подъ колыхающееся звуки музыки.
Впередъ, впередъ! Новое, такое хорошее и доброе чувство подхватываетъ ее,
и она забываетъ о той ненависти, которая сосредоточивается на ней. Ведь
здесь все ей« враги, за исключешемъ, можетъ-быть, Прейна... Она же­
лала бы теперь остаться совеемъ одна. Пусть шумитъ вода, пусть плывутъ
мимо лесистые, затянутые синеватой пленкой берега, пусть съ неба льются
волны теплаго света. Почему-то Луша думаете о смерти. Въ самомъ деле,
почему? Хорошо умереть молодой и красивой, въ цвегЬ силъ, умереть, какъ
засыпаете ребенокъ на рукахъ матери. Что бы тогда сказали о ней все эти
даны и мужчины? Луша ненавидитъ ихъ всехъ одинаково, ненавидите той
ненавистью, которая, какъ полиронанпям поверх преть блестящего металла,
отражаете падающш на нее лучъ. Вонъ Ввгешй Константинычъ разговари-

— 136 —
ваетъ очемъ-то съ Ниной Леонтьевной, вонъ Братковсшй улыбается черезъ
плечо счастливой АнненыгЬ, вонъ два зоркихъ глаза наблюдаютъ ее —это глаза
стараго Прейна, который любить ее и котораго она тоже начинаетъ любить...
нЬть, не любить, а ей весело съ нимъ, онъ такой славный!
— Разъ со мной какой случай былъ,—разсказывалъ Сарматовъ, обра­
щаясь къ кружку мужчинъ.—Mesdames! вы ужъ извините меня, если я не­
много...
— Ахъ, Сарматовъ, вы вечно приметесь разсказывать что-нибудь такое...—·
жеманно протестують дамы, отсаживаясь подальше отъ разсказчика.
— Разъ нашъ полкъ стоялъ въ Саратовской губернш,—разсказывалъ
Сарматовъ, складавая ногу на ногу:—дело было летнее, скучища смертная,
хоть петлю на шею... Хорошо, у меня ружьишко: дай, думаю, хоть за утками
схожу. Выбралъ денекъ поведренЬе и раннимъ утромъ ыахнулъ къ первому
озеру. Походилъ-походилъ около воды, убилъ пару утокъ, а достать изъ воды
не умею... Какъ быть? Отыскалъ шалашикъ, где рыбаки жили, и нанялъ ло­
дочку съ двумя гребцами. Поехали. Ну-съ, убилъ я этакъ штукъ пятнадцать—
не помню хорошенько, захотелось отдохнуть. Привалили къ берегу, развели
огонекъ, пару утокъ въ золу—все по порядку... Усталь я, а тутъ, какъ выпнлъ и закусилъ, сонь меня такъ и клонить. Мои гребцы видятъ, что я спать
располагаюсь, и просить меня: „Ваше высокородхе, позволь намъ насчетъ
утокъ, пока почивать будешь“. Думаю, отчего не позволить—ступайте на все
четыре стороны. „Мы, говорить, ваше высокород1е, тутъ неподалече въ ка­
мышахъ пострЪляемъ“... Хорошо. Ружье съ ними, обыкновенно, мужицкое:
ложа расщеплена, замбкъ привязанъ веревкой, все въ этомъ роде. Остался я
около огонька и смотрю, что будетъ. Вотъ одинъ и говорить: „Ты, Бряковъ,
ступай на ту сторону въ камыши и загоняй утокъ, а я буду ждать на этомъ
берегу въ камышахъ. Какъ я тебе крикну: „мыряй!“—ты въ воду, а стрелять
буду я“... Мудрено что-то, думаю. Заинтересовало меня, какъ это Бряковъ
мырять будетъ. Хорошо-съ. Вотъ охотникъ съ ружьемъ засЪлъ въ кусты и
ждетъ, а Бряковъ съ другой стороны палочкой гонитъ целый выводокъ—
утокъ тамъ видимо-невидимо. Прямо на охотника такъ и гонитъ, тотъ сидитъ
въ камышахъ и молчитъ. Бряковъ вышелъ изъ камышей и по колено въ
водЬ бредетъ. Осталось всего этакъ шаговъ тридцать, слышу: „Мыряй!“. Мой
Бряковъ въ воду, внизъ головой... Только не разсчиталъ, бедняга, что место
мелкое, да и ружье у прьятеля съ запаломъ: шшп... Выстрелъ... Бряковъ: ай,
ай... Выскочилъ изъ воды, какъ ошпаренный, и по берегу запластываетъ ко
мне, а самъ реветь благимъ матомъ и обеими руками держится... какъ бы
это повежливее выразиться?..
— Это то самое место,—объяснить Прозоровъ,—въ которое, по словамъ
Гейне, маршалъ Даву ударилъ ногой одного немца, чЪмъ и сдЬлалъ его зна­
менитостью на всю остальную жизнь...
Мужская компашк громко хохочетъ. За этимъ анекдотомъ посыпался
рядъ другнхъ. Тема оказалась безконечной. А впереди, уже выше и выше,
встаетъ Разсыпной Камень, можно разсмотр'Ьть утесистую вершину-шиханъ и
отдельный розсыпи изъ камней, который тянутся по бокамъ правильными
волосами. На 6epeiy устроена временная пристань и ждутъ верховыя лошади.
Несколько экипажей для дамъ стоять въ тЬни мелкаго березняка, где курится
огонекъ. Майзель издали машетъ серой охотничьей шляпой. Отъ пристани въ
гору тянется свежая просека, которая нарочно устроена для этого случая.
Мужская компашя беретъ верховыхъ лошадей, а дамы садятся въ эки­
пажи. Исключение представлять т-те Сарматова въ своемъ зелено-желтомъ

— 137 —
платье и Луша; для нихъ приготовлены лошади подъ дамскимъ сЬддомъ.
Прейнъ помогаете имъ сесть въ с'Ьдло; Лаптевъ издали, разговаривая съ
Майзелемъ, следите за Лушей, которая, туго натягивая поводья, заставляете
свою лошадь танцовать. Оте волнешя все лицо у ней залито яркимъ румянцемъ, а глаза блестяте лихорадочнымъ влажнымъ взглядомъ. Воте шагомъ
потянулись въ гору экипажи съ дамами, тяжело переваливаясь съ кочки на
кочку и оставляя на травЬ измятый светло-зеленый сл’Ьдъ; подъ ногами лошадей
хлюпаете и шипитъ вода. Место низкое, н кое-гдЬ лошади проваливаются.
— Посмотрите, какъ везуте кислую капусту!—вполголоса шепчете Прейнъ
ЛупгЬ, указывая головой на экипажи съ дамами.
— Я не зналъ, что вы такал наездница,—раздается за спиной Луши
голосъ Лаптева.
Девушка краснеете отъ этой' похвалы и мешаете поводья. Длинная
кавалькада вытягивается въ гору. Озеро остается далеко внизу и точно отсту­
паете отъ берега. Съ каждымъ шагомъ впередъ горизонте раздается шире и
шире; пзъ-за узорчатой прорЬзи еловаго лЪса выступаюте 1*ряды синихъ горъ,
которыя тянутся къ северу тяжелыми валами, точно складки обросшей зеленой
щетиной кожи какого-то чудовища. Небо уходите вверхъ бездоннымъ куполомъ, гдЪ-то далеко-далеко сверкаете затерявшаяся въ глубокомъ логу горная
р-Ьчонка. А тамъ, кучкой поломанныхъ дЬтскихъ игрушекъ, разсыпанныхъ
безъ всякаго плана и порядка, выделяется какая-то лёсная деревенька.
Вершина Разсыпяого Камня представляла собой слегка округленную плос­
кость съ тремя скалистыми гребнями. Самый высошй изъ нихъ выходилъ къ
озеру; подъ нимъ гора крутымъ выгибомъ спускалась внизъ, къ воде. Около
этого шихана и была выбрана охотничья стоянка, представлявшая самый
живописный уголокъ по своей дикой красотћ. Подъ скалами росъ частый
ельникъ. На маленькой площадке были поставлены две широтя избы. Съ
площадки, кроме лесу и скалъ, ничего нельзя было разсмотрЬть; но стоило
подняться на шиханъ, всего какихъ-нибудь десять сажень, и предъ глазами
открывалась широкая горная панорама, версте съ сотню въ поперечнике.
Подъ ногами разстилалось длинное озеро съ зелеными островами и Заозернымъ заводомъ въ дальнемъ конце; направо, верстахъ въ двадцати, какъ
шапка со свалившимся на бокъ зеленымъ верхомъ, поднималась знаменитая
гора Куржакъ, почти сплошь состоявшая изъ железной руды. У ея ноднояпя
пестрели заводсше домики и едва дымилась фабрика. Баламутсшй заводь
былъ прикрыть широкой горой; на горизонте расплывшимся пятномъ чуть
виднелся Кукарсшй заводь. Къ северу разстилалась настоящая зеленая пу­
стыня; на ней едва можно было разобрать несколько пршсковъ, прятавшихся
по глубокимъ логамъ. лесъ покрывалъ все кругомъ сплошнымъ зеленымъ
ковромъ, который въ некоторыхъ местахъ точно былъ починенъ новыми ква­
дратными заплатами более светлыхъ тоновъ. Это были курени, где жгли уголь
и заготовляли дрова. Картина леса вблизи совсемъ являлась не тЬмъ, чемъ
казалась сверху: настоящаго леса, годнаго для заводовъ, оставалось очень
немного, потому что столеття лесныя дебри сводились самымъ хищническимъ
образомъ. Майзель умелъ хозяйничать такъ, что оставались нетронутыми
только болота и поросли. Если бы вести правильно лесное хозяйство, то
трехсотъ тысячъ десятинъ, находившихся подъ лесомъ, достало бы заводамъ
на веки вечные; но расчеты крупныхъ подрядчиковъ не совпадали съ требовашями лесного хозяйства.
*
вырывались самые лучппе куски безъ всякаго
плана и порядка.
Общество, собравшееся на шихане, куда былъ поданъ завтракъ и чай,

— 138 —
менее всего интересовалось вопросами лЬсной техники и натянуто восхища­
лось далекой воздушной перспективой, игрой света и тЬней, зеленью лЪса,
сливавшегося на горизонте съ синевой голубого сЬвернаго неба. ЗдЪсь дыша«
лось такъ привольно и легко, въ этой небогатой красками и лишями природе,
полной своеобразной северной поэзш. Набабъ мелькомъ взглянулъ кругомъ и
невольно сравнилъ этотъ родной видъ со смЬлыми картинами заграничной
природы. Его не расшевелили скромный красоты родины, которая теперь,
лётомъ, стояла предъ нимъ, какъ бедная невеста, украсившая себя полиня­
вшими цветочками и выцветшими лежалыми лентами. Не душе русскаго
набаба понимать ту поэз1ю, которая веяла съ этихъ придавленныхъ низкихъ
горъ, глухихъ хвойныхъ лесовъ и бл'Ьднаго неба.

XXIV.
Рано утромъ на другой день назначена была охота на оленя. Зверь
былъ высмотренъ лесообъеадчиками верстахъ въ десяти отъ Разсыпного Камня,
куда охотники должны были явиться верхомъ. Стоявппя жары загоняли оленей
въ лесную чашу, где они спасались, отъ одолевавшего ихъ овода. Обыкно­
венно охотникъ выслеживаетъ зверя по сакме *
) и ночлегамъ, а потомъ
выжидаеть, когда онъ съ наступлешемъ жаркаго часа вернется въ облюбо-.
ванное имъ прохладное местечко.
Мужчины переоделись въ охотничьи костюмы: серия куртки съ зелеными
отворотами и длинные сапоги. Оставались съ дамами только Прозоровъ, Платонъ Васильичъ и домалше секретари. За охотниками двинулась орава лЬсообъездчиковъ и егеря. Собаки оставались на месте ночлега. Майзель съ молодец­
кой посадкой ехалъ рядомъ съ набабомъ, объясняя правила охоты, привычки звёря
и разные охотничьи секреты. Евгений Константинычъ лениво позевывать, рас­
качиваясь въ седле; онъ былъ немножко не въ духе, потому что не доспалъ.
Летнее утро было хорошо, какъ оно бываетъ хорошо только на Урале; вол­
нистая даль была еще застлана туманомъ; на деревьяхъ и на траве дрожали
капли росы; прохваченный нбчной свежестью, холодный воздухъ заставлялъ
вздрагивать; кругомъ царило благодатное, полудремотное состояше, которое
овладеваетъ передъ пробуждешемъ отъ сна. Только поднимавшееся солнце да
голоса распевавшихъ птицъ нарушали картину общаго торжественнаго покоя.
Лесная узкая тропинка повела охотниковъ подъ гору, минуя каменистый розсыпи. Кое-где попадались кедры; сплошными массами лесныя породы залегли
только по низкимъ местамъ, а на горе росъ смешанный лесъ. Если смотреть
на Разсыпной Камень снизу, такъ и кажется, что по откосамъ горы ели, пихты
и сосны поднимаются отдельными ротами и батальонами, стараясь обогнать
другъ друга. Отъ нихъ сторонится лепечущая нарядная толпа березъ, липъ и
осиль, точно безконечный дЬвич1й хороводь. Нехорошо только одно, что вся
картина точно застыла, охваченная заколдованнымъ сномъ въ самый горячш
моментъ. Каждымъ поколешемъ делается только одинъ шагъ, которымъ растете
навсегда привязывается къ почве.
Набабъ ехалъ молча, припоминая про себя подробности вчерашняго дня.
Днемъ онъ не имелъ возможности поговорить съ Лушей, за исключешемъ
двухъ-трехъ случайно брошецныхъ фразъ; девушка точно съ намерешемъ
избегала его общества и подъ разными предлогами ловко увертывалась отъ
него. Только вечеромъ, когда подъ шиханомъ горели громадные костры и вся
публика образовала около нихъ живописным группы, онъ заметилъ наверху
*) Сакна—свЬж1й сгЬдъ эв!ря на травЬ»

— ш —
скалы неподвижную тонкую фигуру. Издали ее совсемъ трудно было отличить
отъ безпорядочно нагроможденныхъ камней, но инстинкте подсказалъ иабабу,
что этотъ неясный силуэте принадлежалъ не камню, а живому существу,
которое тянуло его къ себе съ неудержимой силой. Удалившись незаметно
отъ остальной компанш, набабъ осторожно началъ взбираться на шиханъ съ
его неосвещенной стороны, рискуя на каждомъ шагу сломать себе шею. Но
эта опасность придавала ему силы, и онъ видЬлъ только этотъ профиль жен·
*
свой фигуры, теперь ясно вырезывавппйся для него на освещенномъ фоне
костровъ. Конечно, это была она, Луша. Набабъ чувствовалъ, вакъ кровь
приливала въ его голове и стучала въ вискахъ тонкими молоточками, а въ
глазахъ все застилало кружившимъ голову туманомъ. Чтобы не испугать люби­
тельницу уединешя, набабу нужно было подвигаться впередъ крайне осторожна,
чтобы не стукнулъ подъ ногой ни одинъ камень, иначе это воздушное счастие
улетать, какъ тень, какъ тЬ летуч1я мыши, которыя съ быстротой молши
пропадаютъ въ ночной мгле. Переползая съ камня на камень, набабъ оборвалъ и исцарапалъ руки и больно ушибъ левое колено, такъ что даже стис
*
нуль зубы отъ боли, но цель была близка, а время дорого. Онъ чувствовалъ,
что не перенесете», если она сейчасъ встанете и начнете спускаться со скалы«
Воте уже несколько шаговъ... Набаба охватывала мягкая ночная сырость; изъ
расщелинъ скалы тянуло гнилымъ, острымъ аапахомъ лишайника и разноцветнаго горнаго мха; съ противоположной стороны шихана обдавало едкой
струей дыма, щекотавшей въ носу и щипавшей глаза.
— Это вы, Прейнъ?—тихо спросила Луша, зам1тивъ выплывавшую изъ
ночной мглы человеческую фшуру.
Этотъ вопросъ успокоить набаба. Онъ боялся, что девушка ждала своего
несчастнаго .доктора.
— Нете, это я...—тихо , ответилъ онъ сдержаннымъ пгоиотомъ, чувствуя,
какъ у него все пересохло во рту, а глаза налились кровью.
— Кто?—еще тише спросила Луша, инстинктивнымъ движешемъ собирая
около ноте свои юбки и напрасно вглядываясь въ подползавшую фигуру.
— Я... Человекъ, которого вы не ждете, но который, изъ-за удовольствия
видЬть васъ, десять разъ моте сломать себе шею.
Луша не вскрикнула, не испугалась, но сделала движете подняться съ
места.
— Ради Бога, не поднимайтесь! — умолялъ набабъ. — Одно слово—и я
*ДУ·
У
Набабъ подползъ такъ, что его нельзя было заметить со стороны огней,
и, скорчившись, сель у ноте Луши, какъ самый покорный рабъ. Это спирте
тронуло сердце Луши, и она молча ожидала перваго вопроса.
— Вы ждали Прейна?
<— нете.
— Почему вы подумали, что это онъ, а не кто-нибудь другой?
— Потому что... потому что считала его одного способнымъ на .такую
дикую выходку. ВЬдь онъ ловокъ, какъ кошка.
— Зачемъ вы ушли сюда?
—- Мне было скучно внизу, а здесь такъ хорошо. Я иногда люблю поду­
рачиться, особенно ночью... Посмотрите, какъ хорошо кругомъ.
На горахъ лежала непроницаемая мгла, изъ которой смутно выплывали
неясные силуэты самыхъ высокихъ горъ, да кое-где белелъ тумань, точно
все низменности были налиты белой, тихо шевелившейся массой, въ роде
мыльной пены. Набабъ не находись въ этой картине ничего красиваго, если

— 140 —
бы не это звездное глубокое небо, наклонившееся падъ землей съ страстнымъ
шопотомъ. Въ лихорадочномъ блеске мир!адъ искрившихся звЪздъ чувство­
валось что-то неудовлетворенное, какая-то недосказанная тайна, которая оди­
наково тяготить несмываемымъ гнетомъ какъ падъ посл’Ьднимъ лишаемъ,
жадно втягивающимъ въ себя где-нибудь въ разсћлинћ голаго камня ночную
сырость, такъ и надъ вЪнцомъ творешя, который вынашиваетъ въ своей груди
неизмеримо ббльппй мхръ, чЪмъ вся эта переливающаяся въ фосфорическомъ
мерцаши бездна.
— Луша... вы позволите мне такъ называть васъ?
Молчаше.
— Луша! Зачемъ вы такъ упорно продолжаете избегать меня? Что я
вамъ сделалъ? Чтб мне нужно сделать, чтобы заслужить ваше... ваше доверие/
— Очень немного: уйти отсюда съ такою же ловкостью, съ какой вы
явились. Что вамъ нужно отъ меня? Чтб общаго можетъ быть между нами?
Благодаря исключительнымъ услов1ямъ этой сцены, разговоръ происхо­
дить отрывистыми фразами; сторонамъ предоставлялось самимъ перекидывать
между ними те умственные мостики, которые делали бы связь между отдель­
ными мыслями вполне ясной.
— Вы—странная девушка.
— Это очень скучная тема, ta, чтобы не повторять одно и то же десять
разъ, скажу вамъ, что я такая же обыкновенная девушка, какъ и тысячи
другихъ, которымъ вы повторяли сейчасъ сказанную вами фразу.
— Но это не мешаетъ мне чувствовать то, что я говорю, чувствовать
съ того момента, когда я въ первый разъ увидалъ васъ. Я боюсь назвать то
чувство, которое...
— Я понимаю это чувство: имя ему—жажда разнообраз1я...
Луша тихо засмеялась, скрестивъ пальцы.
— А если я имею ташя доказательства, которыя должны убедить васъ?
Пауза. Где-то шарахнулась ночная птица и пропала съ мягкимъ трепетомъ крыльевъ въ ночной мгле. Набабъ невольно вздрогнулъ; онъ только
теперь почувствовалъ, что изъ его исцарапанныхъ рукъ сочится кровь.
— Вотъ вамъ доказательство,—проговорилъ онъ, протягивая руку впередъ.—Пощупайте, она въ крови, которую я проливаю изъ-за васъ...
— Очень трогательно... Позвольте, я оботру ее вамъ. Это все, что я могу
сделать.
Девушка торопливо вытерла своимъ платкомъ протянутую мясистую
ладонь, которая могла ее поднять на воздухъ, какъ перышко. Она слышала,
какъ тяжело дышалъ ея собеседникъ, и опять собрала около ногъ распустивппяся складки. платья, точно защищаясь этимъ жестомъ отъ протянутой къ
ней сильной руки. Въ это мгновеше она какъ-το сама собой очутилась въ
железныхъ объяттяхъ набаба, который задыхавшимся шопотомъ повторялъ ей:
— Ты будешь моя!.. Ты будешь моя!
— Никогда!.. Пустите... Иначе мы вместе полетимъ внизъ.
Наверху скалы завязалась безмолвная борьба. Луша чувствовала, какъ
къ ней ближе и ближе тянулось потное, разгоряченное лицо; она нанрягла
последшя силы, чтобы оторваться отъ места, и всей тяжестью тЬла тянулась
внизъ, но въ этотъ моментъ железныя руки распались сами собой. Набабъ,
схватившись за голову, съ прежнимъ смирешемъ занялъ свою старую позищю
п глухо забормоталъ прерывавшимся шопотомъ:
— Я васъ убью... Простите меня... но я не могу... я...
Онъ сорвалъ съ шеи галстукъ и замолчалъ, вздрагивая всемъ тЬломъ.

— 141 —
— Уходите, уходите!—гневно шептала девушка, закрывая лицо своими
топкими руками.—Я лучше умру сто разъ, чЪмъ одинъ разъ отдамся вамъ.
Уходите... Я сделаю то, о чемъ васъ предупреждала.
Она угрожающе поднялась съ места, но ее остановилъ отчаянный жесть
набаба, молившхй о пощаде.
— Хочешь быть моей женой, Луша?—шепталъ потерявшей голову набабъ.—
Я все тебе отдамъ... Вотъ все, что отсюда можно видеть днемъ. Это все
будетъ твое... за одно твое ласковое слово.
Луша отрицательно покачала головой и засмеялась.
— Я не требую теперь вашего ответа... сейчасъ... Обдумайте, я умею
ждать...
— Напрасный трудъ, Евгешй Константинычъ! Ради Бога, уходите..,
Васъ ищутъ тамъ. Слышите голосъ Прейна?
— Не уйду, пока вы не дадите мне руки... Это будетъ доказательство,
что вы меня простили, и... и подумайте о моемъ предложенш.
Девушка торопливо протянула свою руку и почувствовала съ страннымъ
трепетомъ въ душе, какъ къ ея тонкимъ розовымъ пальцамъ прильнуло
горячее лицо набаба и его белокурые волосы обвили ее шелковой волной.
Ее на мгновение охватило торжествующее чувство удовлетворенной гордости:
набабъ пресмыкался у ея ногъ точно такъ же, какъ пресюлшиист. предъ
нимъ сотни другихъ, такихъ же жалкихъ людей.
Когда Евгешй Константинычъ вернулся къ пылавшимъ огнямъ, онъ, къ
своему удивлешю, увидалъ Лушу, которая, сидя на бухарскомъ ковре, весело'
болтала о чемъ-то въ обществе доктора, Прейна и Прозорова. Чтобы не
выдать своего похождешя, набабъ натянулъ эамшевыя перчатки. Луша заме«
тила этоть маскарадъ и улыбнулась.
— Где это вы пропадали?—спрашивалъ Прейпъ, пытливо глядя на
своего повелителя.
— Представьте себе, я чуть не заблудился...—весело ответилъ набабъ,
припоминая, какъ Луша вытирала его руки платкомъ.—Еще четверть часа**
и я, кажется, погибъ бы въ этой трущобе.
Послышались вопросы и знаки участёя; особенно взволновались дамы,
которыявъ своей птичьей беззаботности и не подозревали, что погибель была
такъ близка. Лаптевъ, въ тонъ общему настроению, разсказалъ самую фанта­
стическую исторёю своего путешествёя въ какихъ-то камняхъ, а потомъ въ
густомъ лесу. Въ заключение онъ взглянулъ на Лушу. Ихъ глаза встретились.
Набабу показалось, что онъ теперь понялъ эту странную девушку, точно
между нимъ и ей исчезла какая-то завеса, разделявшая ихъ до сихъ поръ.
Она смотрела на него съ тЬмъ гордымъ чувствомъ собственности, какъ смотрятъ любящая женщины. Онъ показалъ ей глазами на свои перчатки; она
отвернулась, чтобы скрыть осветившую лицо улыбку.
Теперь, спускаясь съ горы, набабъ съ удовольств1емъ перебиралъ въ
своемъ уме подробности вчерашнихъ похождешй. Онъ переживалъ ту полноту
и приятную напряженность чувства, какихъ не даютъ продажныя женщины.
Прейнъ ехалъ за нимъ и сосредоточенно насвистывалъ какую-то бравурную
опереточную apiro, что въ переводе означало, что онъ о чемъ-то думаеть
самымъ серьезнымъ образомъ. Отъ его зоркаго взгляда не. ускользнуло, что
между Лушей и набабомъ произошло что-то очень важное: оба держали себя
какъ-το неестественно, и Луша несколько разъ задумчиво улыбнулась безъ
всякой видимой причины. Старый грешникъ чувствовалъ себя непогрешимымъ
въ известнаго сорта делахъ. Рано утромъ, когда набабъ ешр спалъ, Прейнъ

— 142 —
заметить следы крови на снятыхъ перчаткахъ; это обстоятельство навело его
еще на болышя сомнЪшя.
Планъ охоты на оленя заключался въ томъ, чтобы егерямъ и лесообъездчикамъ сначала окружить зверя живой цепью, а потомъ выгнать его прямо
на набаба. Круть изъ загонщиковъ растягивался верстъ на пять. Посланные
ппередъ разведчики донесли Майзелю, что зверь всталъ отъ оводовъ въ
тустую еловую заросль, которая тянулась сплошной гривой по одному изъ
уваловъ Разсыпного Камня. За последнюю неделю былъ выслеженъ, съ мате­
матической точностью, каждый шагь обреченнаго на погибель зверя. Это
былъ великолепный десятиропй „быкь“, т.-е. самецъ, отдыхавшей после весеннихъ удовольствий любви. Можно было пожалеть только о томъ, что онъ за
последнюю неделю, преследуемый оводомъ, заметно спалъ съ тела.
Пока загонщики делали свое дело, устроенъ былъ легкёй привалъ у
безыменнаго горного ключика, сочившегося ледяной струей изъ крутого отвала
горы. Чтобы прежде времени не встревожить зверя, было строго запрещено
курить и разговаривать. Набабъ, вытянувшись на траве во весь ростъ, без­
молвно смотрЬлъ въ голубое небо, где серебряными кружевами плыли туман­
ные штрихи. Въ одномъ месте круглилось и надувалось белое грозовое
облачко. Смешанный лесъ изъ сосенъ и березъ то начиналъ шуметь ласковымъ шопотомъ, то сдержанно стихалъ. Солнце подобрало росу, и теперь
въ сочной зеленой траве накоплялся дневной зной, копошились букашки и
беззаботно кружились пестрые мотыльки; желтые, розовые и синеватые цветы
пестрили живой коверъ травы, точно разсыпанные самоцветные камни. Кусты
жимолости и вереска выбирали самыя солнечный места, где почва накалива­
лась отъ зноя. Въ числе охотниковъ былъ и Родюнъ Антонычъ, тоже облек­
шейся въ охотничью куртку и высоте сапоги; выбравъ местечко на глазахъ
набаба, онъ почтительно сидёль на траве, не спуская глазъ со своего владыки,
какъ вымуштрованный охотничёй песъ.
—Готово...—шопотомъ проговорись Майзель, когда на опушке ближайтпаго леса показался приземистый бородатый лесообъездчикъ, первый плутъ
и лучший охотникъ.
Все поднялись и осторожно пошли черезъ логъ пешкомъ. Лошади были
оставлены. Евгешй Константинычъ несъ въ рукахъ короттй англШсшй
штуцеръ, заряженный самимъ Майзелемъ. Когда охотники были разставлены
по мёстамъ, мертвая тишина охватила все кругомъ. Набабъ стоялъ подъ
прикрыпемъ развесистаго куста рябины; передъ нимъ легла глубокая поляна,
по которой долженъ былъ пробежать вспугнутый зверь. Время тянулось съ
ужасной медленностью. Где-то сухо треснулъ подъ ногой сучокъ. Комары
лезли набабу въ носъ, въ ротъ, даже въ уши; онъ сначала отмахивался отъ
нихъ рукой, а потомъ покорился своей участи и только въ крайнемъ случае
судорожно моталъ головой, какъ привязанная къ столбу лошадь. Майзель
стоялъ отъ него шагахъ въ пятидесяти и чуткимъ, привычнымъ ухомъ ловилъ
малейпий шорохъ. Сначала ничего нельзя было разобрать, но потомъ онъ
убедился, что зверь поднять: олень почуялъ опасность и осторожнымъ шагомъ,.
нюхая воздухъ и настороживъ уши, шелъ вдоль лесистой гривки. Въ одномъ
месте „счакали“ рога о дерево. Майзель, притаивъ дыхаше, впился глазами
въ лесную чащу: зверь шелъ прямо на набаба и долженъ былъ пересечь
лесную прогалину, которая была открыта для выстрела.
Красавецъ-олень действительно шелъ по направлешю къ этой прога­
лине, делая легк1е прыжки черезъ поваленные стволы деревьевъ. Онъ чутко
поводидъ ушами, откидывая рога на спнну. Подозрительный шорохъ заста-

— 143 —
ьлялъего вздрагивать; горяч!е болыше глаза смотрЁли тревожно. ЗвЁрь почуять
своего страшнаго врага—человека и теперь старался выбраться изъ засады?
Опасность грозила изъ каждаго угла, олень чувствовали окружившихъ его
людей съ такой же отчетливостью, какъ мы можемъ только видёть. Вмёстё
съ тЬмъ опъ попималъ, что единственное его спасеше—это итги вдоль гривы.
Но блеснувшая между деревьями прогалина заставила его остановиться на
опушкЁ, онъ почуялъ, что врагъ совсёмъ близко, и хотёлъ вернуться, но въ
это мгновеше раздался сухой трескъ выстрЁла, и благородное животное,
сдЬлавъ отчаянный прыжокъ впередъ, лало головой прямо въ ораву. Изъ-за
рябины, гдё стоялъ набабъ, взмыло кверху бЁлое облачко дыма.
— МолодецкШ выстр’Ьлъ!—кричалъ Майзель, первымъ подбЁгая къ трепе­
тавшему въ агоши оленю. — Поздравляю, Евгетй Константинычъ... Могу
сказать, что это выстрЁлъ!—двёсти шаговъ... Да, молодецшй выстрЁлъ!
Около убитой жертвы сошлись всё охотники, торопливо дЁлая оцЁнку
выстрелу.
- '·
— Теперь на коня!—скомандовали Майзель.—Господа, мы будемъ по­
здравлять Евгеши Константиныча на привалЁ...
ЛЁсообъЁздчики явились съ лошадьми; оленя взялся доставить Родюнъ
Антонычъ, не знавппй, чёмъ выразить ему свое удивлеше предъ искусствомъ
набаба.
— Что же ты меня не поздравляешь, Альфредъ?—обратился набабъ къ
II рей ну, который разсЁянно смотрЁлъ на пеструю толпу сбежавшихся егерей
и лЁсообъЁздчиковъ.
— Ага... ничего!—отвётилъ Прейнъ.—Счастливый выстрЁлъ...
Майзель торжествовали и гордо закручивалъ свой сёдой усъ; самое
горячее его желаше исполнилось: набабъ былъ доволенъ. Обратно охотники поЁхали другой дорогой и у подножия Разсыпного Камня, на одномъ поворотЁ
лёсной тропы, неожиданно увидали передъ собой громадный шатеръ, огни и все
общество. Этотъ сюрпризъ былъ задуманъ тоже Майзелемъ, чтобы устроить
чисто-охотнич1й привали. Дамы наперерывъ спёшили поздравлять счастливаго
охотника и даже поднесли ему букетъ изъ полевыхъ цвётовъ. Въ общемъ
взрывЁ радостнаго восторга не принимала участхя только Луша.
— А вы, кажется, не раздЬляете общихъ чувствъ?—спрашивали ее
набабъ, улучивъ свободную минуту.
— Прикажете тоже поздравлять? Это очень забавно! убить оленя,
котораго лЁсообъЁздчики чуть не привязали за рога къ дереву... Удивитель­
ный подвигъ!..
— Я не видалъ васъ со вчерашняго дня...—понизивъ голосъ, проговорилъ набабъ.
— Немного отъ этого потеряли. Идите, пожалуйста, къ дамамъ, а то онё
меня разорвутъ...
Привезенный олень явился апогеемъ торжества. Его освЁжевали, а мясо
отдали поварамъ. Пиръ затЁвался на славу, а пока устроена была легкая
закуска. Майзель съ замирашемъ сердца ждалъ этого торжественнаго момента
и тономъ церемошймейстера провозгласилъ:
— Господа, прошу отвЁдать хлЁба-соли!
Набабъ первымъ вошелъ въ палатку, гдё на столЁ изъ свЁжерасколотыхъ елей красовалась „маленькая“ охотничья закуска, т.-е. цЁлая батарея
всевозможныхъ бутылокъ и затЁмъ ряды тарелокъ, тарелочекъ и закрытыхъ
блюдъ съ какимъ-то очень таинственными содержимыми.
— Вотъ, могу вами рекомендовать, Евгенгй Константинычъ,—съ скрои-

— 144 —
нымъ достоинствомъ проговорилъ Майзель, собственноручно подавая набабу·
лежавшШ на серебряномъ блюде предметъ странной формы, что-то въ роде
передней половины разношенной калоши:—самое охотничье кушанье...
— Что это такое?—удивился набабъ, осторожно пробуя вилкой темную
губчатую массу.
— А вы попробуйте...
Отрезанный ломтикъ оказался необыкновенно тонкаго вкуса. Удивлен­
ный этимъ сюрпризомъ, набабъ съ’Ьлъ второй ломтикъ и потомъ съ отчаяшемъ въ голосЪ проговорилъ:
— Хоть убейте, не могу определить, что это за штука... А чертовскивкусная закуска! Прейнъ, попробуй!
— Это, Евгешй Константинычъ, позволю себе такъ выразиться, клас­
сическая охотничья закуска,—объяснить Майзель, даже покраснешшй отъ
щедрой похвалы:—маринованная верхняя губа сохатаго...
— Благодарю и благодарю!—растроганно заявилъ набабъ и торжественно
облобызать стараго охотника.—Разъ—благодарю за отличную охоту, а вто­
рое—за эту закуску...
Нужно ли говорить, что торжество Майзеля отразилось острой болью па
душе у всехъ остальныхъ, особенно у Вершинина, который имелъ несчасие
думать въ течете целыхъ двухъ сутокъ, что никто не можетъ придумать
ничего лучше его ухи изъ живыхъ харюзопъ. Вотъ тебе и харюзы! Даже
Сарматовъ, и тотъ, обнюхивая микроскопически кусочекъ доставшейся на его
долю классической охотничьей закуски и. глубокомысленно вытаращивъ глаза,
громко заявилъ, что, действительно, когда онъ былъ командированъ въ Ар­
хангельскую губершю, то въ течете трехъ летъ питался одной маринованной
губой сохатаго. Родюнъ Антонычъ торжествовалъ: союзники теперь поби­
вали другъ друга... Отлично! Майзель никогда не простить Вершинину ухи изъ
харюзовъ, а Вершининъ никогда не простить Майзелю маринованной губы.
„Отлично!—думалъ Родюнъ Антонычъ, потирая руки.—Вотъ такъ удру­
жили... Ха-ха! Ахъ! нужно сейчасъ же послать Раисе Павловне эстафету“.
Въ душе Ришелье затеплилась сладкая надежда, что все здаше, съ
такой дьявольской хитростью воздвигнутое руками Тетюева, разлетится прахомъ
отъ такой простой вещи, какъ встреча ухи съ губой...
После трехъ рюмокъ водки, у Майзеля совсемъ сделалось легко на
душе, и онъ презрительно оглядывалъ всю остальную публику. Сарматовъ,
прожевывая ломтикъ колбасы, разсказывалъ набабу самые удивительные случаи
о своихъ охотничьихъ похождешяхъ, а въ томъ числе и о собакахъ.
— Представьте себе, Евгешй Константинычъ,—ораторствовалъ онъ:—у
меня была одна собака... Кстати, я знаю отличное средство, если кто боится
собакъ: ни одна не укусить... Если вы идете, напримёрь, по улице, вдругъ
навстречу псина, четвертей шести, и прямо на васъ, а съ вами даже палки
петь—положеше самое некрасивое даже для мужчины; а между гёмъ стоить
только схватить себя за голову и сделать такой видъ, что вы хотите ею, т.-е.
своей головой бросить въ собаку—ни одна собака не выдержитъ. Честное
слово... Я даже производилъ опыты съ однимъ тигромъ въ зверинце.
Сарматовъ показалъ примерь, какъ нужно трясти головой, но мнешя
общества относительно заявленнаго средства разделились.
— Вздорь!—решительно заявилъ Майзель.
— Честное и благородное слово, Николай Карлычъ! Хотите пари?
— Извольте, но съ услов!емъ: я положу свое пальто, на пальто положу
свою собаку—если вы возьмете иэъ-подъ собаки пальто, вы выиграли.

145 —
—· Идетъ!
Майзель торжественно разостлалъ на траве макинтошъ и положилъ на немъ
свою громадную датскую собаку. Публика окружила место дЬйсття, а Сарматовъ
для храбрости выпилъ рюмку водки. Дамы со страху попрятались за спины мужчивъ, но это было совершено напрасно: особенно страшнаго ничего не случилось.
Какъ Сарматовъ ни трясъ своей головой, собака не думала бежать, а только ска­
лила свои вершковые зубы, когда онъ дЬлалъ видъ, что хочетъ взять макидтошъ.
Публика хохотала, и начались безконечныя шутки надъ трусившимъ Сарматовымъ.
— Это дрессированная собака, — оправдывался Сарматовъ, нимало не
конфузясь.—Она только и умнеть, что лежать на вашемъ пальто...
— Дорого бы я даль тому, кто подалъ бы мне мой макинтошъ! — хва­
стался Майзель, упоенный своими победами.—Господа, попробуйте!
Въ этотъ моментъ изъ толпы выделился Родюнъ Антонычъ, подошелъ
къ лежавшей собаке и прыснулъ на нее набранной въ ротъ водой. Захва­
ленный песъ вскочилъ, поджалъ хвостъ и скрылся.
— Вотъ вашъ макинтошъ, Николай Карлычъ!—почтительно проговорилъ
Родюнъ Антонычъ, подавая пальто Майзелю.
Старый охотникъ совеЬмъ оп-Ьшилъ и не зналъ, что ему ответить. Пу­
блика тоже была очень смущена, но, когда набабъ засмеялся, взрывъ дружного
хохота былъ наградой находчивости Родиона Антоныча, который съ застен­
чивой улыбкой вытиралъ себе лицо платкомъ.
— Это нечестно! — отрубилъ паконецъ взбешенный общимъ ходотомъ
Майзель.
— Успокойтесь, Майзель!—уговаривалъ расходившагося старика набабъ.—
Этотъ господинъ поступить очень находчиво—и только... А Сарматовъ жестоко
проврался! Я думалъ, что онъ совсЬмъ оторветъ себЬ голову... А какъ фамилия
этого господина, который прогналъ вашу собаку?
— Сахаровъ,—сердито отвЪтилъ Майзель.
— Ага! Да, очень находчиво.
Поданный об’Ьдъ сгладилъ непрхятныя последствия этого маленькаго
эпизода. На сголЬ въ разныхъ видахъ фигурировалъ только-что убитый олень.
Все участвующее, конечно, наперерывъ старались уверить другъ друга, что
въ жизнь свою никогда и ничего вкуснее не едали, что оленина въ жареномъ
впдЬ самое ароматное и тонкое блюдо, которое въ состоянш оценить только
люди „съ гастрономической жилкой“, что, вообще, испытываемое ими въ
настоящую минуту наслаждеше ни съ чЪмъ не можеть быть сравниваемо
и т. д. Выпитое за охотничьей закуской вино заметно оживило все общество,
и даже генералъ, видавппй лесъ и охотниковъ только на картинахъ, громко
увёрялъ Перекрестова, что и лесъ и охота отличныя вещи сами по себе.
Секретари, занимавппе постъ около „галокъ“, совершенно были согласны съ
генераломъ; пьяный Летучш, особенно близко познакомившейся въ эту
поездку съ Проэоровымъ, подтвердилъ слова генерала неожиданно вырва­
вшейся икотой. Вообще, все имели особенное расположеше къ веселящимъ
напиткамъ. Прейнъ пилъ вместе со всеми, но не пьянелъ, а только заметно
делался глупее, чтд ему и доказала самымъ очевиднымъ образомъ Нина
Леонтьевна, запустивъ ему шпильку. Впрочемъ, Прейнъ не очень огорчился
выходкой Нины Леонтьевны,—это была та необходимая доза житейской горечи,
которая делаетъ наше счастье настоящимъ счастьемъ. Онъ виделъ два чудные
глаза, которые смотрели на него такимъ понимаюшимъ, почти говорящимъ
взглядомъ и смотрЬли только на него одного, потому что все остальные люди
для этой пары глазъ были только необходимымъ балластомъ.
Сочинен!« Д. Н. Мамма-Сибврака. T. VIL

ДО

— 146
XXV.
—- Я уезжаю?—Объявила Нина Леонтьевна генералу сямымъ рЬпгательпымъ тономъ сейчасъ же после охотничьяго завтрака.
Такой оборотъ дЬла поставилъ генерала въ совершенный тупикъ: ему
тоже следовало ехать за Ниной Леонтьевной, Но Лаптевъ еще оставался въ
горахъ. Бросить набаба въ такую минуту, когда предстоялъ осмотръ заводовъ,
значило свести все дЬло на н^ть. Но никакья просьбы, никакая увещанья по
Привели ни къ чему, кроме самыхъ Ъдкихъ замечаньй и оскорблении
— Неужели, Нина, сТбитъ обращать внимание на глупую болтовню
такого человека, какъ Прозоровъ?—говорить генералъ.—Обижаться его выход­
ками—значить слишкомъ мало уважать себя...
— Оставимте втотъ разговоръ,—коротко высказала свою волю Нина
Леонтьевна:—я теперь убедилась окончательно, насколько вы меня цените.«
— Нина, ради Бога, въ какое ты ставишь меня положенье?
.— Вы сами себя ставите, а не-я...—зашипела болванка. — Прозоровъ
вашъ университетский товарищъ, · и вы такъ поставили себя съ нимъ, что онъ
совершенно безнаказанно можеть дЬяать, чтб хочетъ.
■
Съ логикой кровно обиженной женщины, Нина Леонтьевна обрушилась
всей силой своего негодованья не на Прозорова, а на генерала, поставивъ
ему въ вину решительно все, -что только можеть придумать самая пылкая
фантазия, такъ что въ конце концовъ' генералъ. почувствовалъ себя глубоко
виновнымъ и даже не решался просить прощенья. Притомъ все дамы были
за Нину Леонтьевну и тоже изъявили желанье верйуться къ покинутымъ
Домашнимъ очагамъ, причемъ· даже не трудились подыскать мало-мальски
яеДходищикъ предлоговъ для такого коллективиапО протеста. Μ-me Дымцевичъ
была величественна и неумолима, какъ фатумъ; m-me Сарматова держала
своихъ юницъ за руки съ такимъ видомъ, точяо кхъ невинности грозилъ
самый воздухъ.
<■.: · __ Мы васъ, во всяйомъ случае, оставляемъ въ такомъ щяятномъ
обществе,—говорила Нина Леонтьевна генералу уже отъ лица всехъ дамъ,—
Что вы, вероятно, не особенно огорчитесь нашимъ стъездомъ... ЗдЬсь оста­
нутся три особы, которыя имеють все данный, чтобы утешить васъ всехъ...
—■ Нина, чтб ты говоришь?—взмолился генералъ.—Опомнись... Бросать
грязью въ этихъ девушекъ просто несправедливо!
— Mesdames, вы слышали?—обратилась Нина Леонтьевна къ своимъ
сторонницамъ.—Я его Знала впередъ!
Моменгь получился критячеспй, и интересы русскаго горнаго дела
висели на волоске. Генералъ колебался, оставаться ему здесь или последо­
вать за Ниной Леойтьевной. То и другое решенье могло иметь неисчцслцмыя
Последствья. Но Нина Леонтьевна пересолила, и генералъ, какъ это делаютъ
все безхарактерные люди, махнулъ на все рукой. Будь чтб будетъ, а онъ
останется въ горахъ, чтобы Провезти Лаптева па обратномъ пути повеЬмъ
ваводанъ. Отъ такого варварскаго решенья съ Ниной Леонтьевнбй сделалось
дурно, хотя въ дуНгЬ она желала, чтобы генералъ остался въ горахъ, и вместе
съ т%иъ желала сорвать на семь расходившуюся желчь.
’ ; — Чтб туть такое-: революция?—вмешался Прейнъ, появляясь точно изъподь земли.
—· Да, мы хогимъ огорчйть васъ и... уезжаемь,—съ деланымъ смехомъ
Ответила Нина Леонтьевна.—Не правда ли, это убьетъ васъ иаповалъ? Ха-ха...
Бедняжки!.. Оставляю генерала на ваше попеченье, Прейнъ, а то, пожалуй,

— 147 —
съ горя онъ надЪдаетъ Богъ знаетъ что, Впрочемъ, виновата; генералъ вы­
сказывать здйсь такхя рыцарскш чувства, которые не , должны остаться безъ
награды...
Прейнъ отлично понялъ, что хогЬда сказать Нина Леонтьевна, но,· прищуривъ свои безцвЪтные глаза, только развелъ руками.
— Вы намъ испортите всю поездку, Цица Леонтьевна,·—серьезно прого­
ворить онъ, бросая окурокъ сигары въ траву.—Что-нибудь случилось?
— Ничего особеннаго..' кром^ того, что. мы не желаемъ быть здЪ^ь
липшими. Притомъ вамъ предстоять съ геноралдмъ (еще столько серьезных^
занятой... ха:ха! Н-Ьть, довольно, Прейнъ! я нс желаю вас.ъ мистифицировать:
мы *Ьдемъ просто. потому, что въ гордоъ слишкрмъ холодно.
— Л передамъ Евгению Константанычу, а съ своей стороны могу сказать
только, что пароходъ сейчасъ ушелъ...,
— Какъ ушелъ?
.
— Я уже сказалъ, что у васъ, происходить какая-то революция: поло
*
вина общества ужъ уЬхала, а теперь вы покидаете насъ...
Нина Леонтьевна добКгћла дд^ре. череаъ сдой румянь и бфлилъ: Прейнъ
предупредилъ и отправилъ дЪвйцъ4вцер^дъг. Онъ сейчасъ поедћ завтрака
передалъ in-lle ЭммЪ, что имъ пор^'убире^ься во-свояси; щ-Пе Эмма сама
думала,объ втомъ. и поташдд^ за робой Анненьку. Перекрестовъ и Браткодг
ckíě вызвались ихъ сопровождать, Къэтому веселому обществу присоедини­
лись Прозоровы и докторъ.
1. : :, ·
Положен io дамъ прлучидось довольно некрасивое, но имъ больше, ничего
не оставалось, какъ только выдержать. характррь до конца, Парохцдь вер­
нулся черезътри часа, и вей дамы) , простившись съ Евгешемъ Константины
*
чемъ, отправились , къ дрисуани.
t
. :. — Вы войдите въ мое положете,—говорилъ дамамъ на прощанье Евгешй
Константинычъ, желавшей остаться любезным^·, до конца.—Вйдь ръ вашимъ
отъйздомъ я превращаюсь въ каку-ю-тр жертву въ. рукахъ генерала, кото^ыД
хотеть протащить меня по всЬмъ зародамъ.,<
.
Въ видй почетной стражи къ удалившимся дамамъ, были приставлены
„почти молодые люди“ и ЛетучШ, который, все время своего пребывали в»
горахъ проспалъ самымъ беэсовЬстнымъобразомъ, Генералъ проводил^ дамъ
до пристани, гдй еще получилъ въ видй задатка нисколько колкостей, какъ
главный виновникъ всего случившагося;
— Слава Богу, однцмъ грйхомъ меньше,—щепнудъ Прейнъ ндбабу,
когда генералъ вернулся на главную стоянку ną Разсыцномъ Кампй. .
—- Что' такое случилось, — я решительно недоумеваю!—не понимал^
Лаптевъ.
'
· . . . —г Самая обыкновенная, история; по русской, дословицЬ; семь тоцоровъ
лежатъ вмйстй, а два веретена врозь.
— Ага... Очень хорошая пословица. Семь тоцоровъ лежать врозь...
— Н-Ьтъ: вмйстй.
.
. .
— Да, да... Семь топоровъ вмйстЬ... Очень остроумна.сказано!..
Оставшись одни, вс! почувствовали себя свободными, особенно мужья.
Присутствхе женщинъ связывало общество, потому что самые лучппе анекдоты
приходилось разсказывать вполголоса и, главное, постоянно, быть насторожЬ,
чтобы не сболтнуть, чего-нибудь лишняго, а теперь вей сняли съ себя верхнее
платье и остались въ однйхъ рубашкахъ. Это было очень оригинально м при?
ближало къ простотй окружавшей природы; притомъ и пить приходилось
очень много, потому что какое значенхе можетъ имйть природа для цквилн?
’

*
10

‘

- 14Í —
Зованнаго человека, если она не вспрыснута дорогимъ виномъ. Даже генералъ,
и тотъ пилъ вкЬстЬ съ другими, чтобы разогнать тяжелое чувство ожидаемаго
возмезден. ВмЪстЬ съ тЬмъ, поглядывая на Евгешя Константиныча, генералъ
боображалъ, какъ онъ потащить на буксир^ этого барчука высшей школы
по всЪмъ заводамъ, а главное, въ Куржакъ, на знаменитый железный рудйикъ. Майзель, Вершининъ, Дымцевичъ и Сарматовъ заметно оживились
и наперерывъ старались блистать самымъ непринужденнымъ остроум1емъ.
Подъ шиханомъ Л’Ьсообъ’Ьэдчиками была устроена на высокихъ козлахъ трапешя, и на ней „господа
*
4 доказывали свою ловкость: Прейнъ вертЬлся, какъ
клоунъ, и поражалъ всЬхъ живостью и силой своего сколочеянаго жилистаго
тЪла. Остальные припоминали тоже кое-что изъ старины, и всяюй въ свою
долю старался влезть, по крайней мЪрЪ, на шесть, чтобы не отстать отъ
другихъ. Набабъ лежалъ на травЪ въ одной рубашкЬ и поощрялъ кувырка­
вшихся и погЬвшихъ добровольцевъ, потому что любидъ упражнешя этого рода.
В самъ онъ въ былыя времена тоже умЪлъ проделывать кое-что по части
эквилибристики, но теперь зажирЪлъ и вообще сделался тяжелъ на подъемъ.
— А вы, Родюнъ Антонычъ, чтб не попробуете?—предлагалъ Прейнъ,
когда всЬ успели проделать свои номера. '
— Я-съ? НЪтъ ужъ, Альфредъ Осйпычъ, увольте...—взмолился Родюнъ
Антонычъ, отмахиваясь обеими руками.—Помилуйте, я ужъ старикъ, притомъ
СовсЪмъ почти слепой. Съ печи на полати едва перелезаю...
— Вретъ, все вретъ,—послышались голоса.—Какой онъ слепой! птицу
въ летъ бьетъ! Н^тъ, Родюнъ Антонычъ, пожалуйте!..
Въ общемъ хорЬ особенно энергично настаивалъ Майзель, который
Не могъ простить Родюну Антонычу его выходки съ собакой. Набабъ смЬялсл
надъ смутившимся Ришелье и тоже упрашивалъ его попытать счастья на
трапещи.
— Не могу-съ, Евгешй Константинычъ, вотъ какъ передъ Богомъ, не
могу!—упирался Родюнъ Антонычъ, умиленно прижимая обЬ руки къ сердцу.
— Да вы попробуйте. ВЬдь прогнали же собаку Майзеля,—поощрялъ
Лаптевъ, продолжая милостиво улыбаться.—На людяхъ и смерть красна...
Притомъ мы здесь совершенно одни, дамъ нЬтъ.
Стоявппе почтительно въ сторонкЬ лЬсообъ'Ьздчики начали пересмеи­
ваться: дескать, влопался нашъ Родька, какъ онъ пол^зетъ на петлю. Общее
внимаше и градомъ сыпавшаяся со всЬхъ сторонъ просьбы повергли Ришелье
въ окончательное смущеше, такъ что онъ готовъ былъ замолчать самымъ
глупымъ образомъ и изъ-за какой-нибудь дурацкой гимнастики разомъ
потерять все внимаше, какое успЬлъ заслужить въ глазахъ набаба. Остава­
лось только лезть на трапешю, чтобы сверзиться оттуда мЬшкомъ для общей
потЬхи; но въ это мгновеше Родиона Антоныча осЬнила счастливая мысль,
и онъ проговорилъ:
.— Ей-Богу, Евгеши Константинычъ, не могу насчетъ трапецш!
А ежели вотъ на палке тянуться или по-татарски бороться...
—· Какъ это по-татарски?
— А такъ-съ, лежа, нога за ногу, а потомъ кто кого на голову поста­
вить...
Эта идея очень понравилась набабу, и Прейнъ первый рЬшился всту­
пить съ Ришелье въ оригинальное ратоборство. Они легли рядомъ на траву
Ногами къ голове и потомъ зацепили другъ друга ногой въ ногу; секретъ
борьбы заключался въ томъ, чтобы давить скрюченной ногой ногу противника
до тъхъ поръ, пока тотъ не станетъ на голову. Получалась очень комичная

— 149 —
сцена, и набабъ хохоталъ отъ души, когда Прейнъ и Родюнъ Антонычъ наду­
вались и краснели, стараясь осилить другъ друга. Наконепъ, къ общему
удовольств1Ю, Прейнъ кубаремъ нолетЬлъ через ь голову, и ловкость Родюна
Антоныча покрылась общими аплодисментами. Л’ЬсообъЪздчики рты разинули
отъ удивления, какъ ловко Родька обтяпалъ барина. Ай-да Родивонъ Аятонычъ, придумалъ штуку, почище господской петли.
— Это очень интересно!—восклипалъ Евгешй Константинычъ, крайне
довольный новой забавой.—Ну-ка, Родюнъ Анп«нычъ, со мной...
Это предложение заставило Родюна Антоныча въ первое мгновеше ото­
ропеть. Онъ даже потерь себе глаза: но нетъ, это была не галлюцинация,
а Лаптевъ уже растянулся на траве и поднялъ ногу.
— Евгешй Константинычъ... ей-Богу, не могу-съ! не смею!..—залепеталъ
Родюнъ Антонычъ.
— Ничего, вздорь!—решилъ Прейнъ, прихрамывая и щупая затылокъ.—
Прямо меня на голову поставилъ...
Родюна Антоныча насильно уложили рядомъ съ Ладтевымъ и заставили
зацепить ногой барскую ногу. Бедный Ришелье только сотвлрилъ про себя
молитву и даже закрылъ глаза со страху. Лаптевъ былъ сильнее въ ногакъ
Прейна, но, какъ ни старался и ни надувался—въ конце конповъ оказался
побежденным^ хотя Род1онъ Антонычъ н не поставилъ его на голову.
— Молодецъ!..—хвалилъ Евгений Константинычъ, поднимаясь съ земли.—
Право, я не подозревала что такъ можно бороться. Какъ жаль, что здесь
нётъ Летучаго, а то его следовало бы поставить на голову разъ пять..,
Ха-ха! Вы, Родюнъ Антонычъ. можеть-быть. еще что-нибудь умеете?
— Нетъ-съ, Евгешй Константинычъ, больше ничего не умею... Разве
вотъ на палке тянуться, а то ведь я все по письменной части.
Новый успехъ Родюна Антоныча покоробилъ Майзеля, и онъ процедилъ
сквозь зубы:
— Дурацкая штука... глупость!..
Генералъ тоже былъ недоволенъ детскимъ легкомысл1емъ набаба и только
пожимадъ плечами. Что это такое въ самомъ дћле? Владелецъ заводовъ—
и подобный сцены... Нужно быть безнадежнымъ ид1отомъ, чтобы находить
удовольствие въ этомъ дурацкомъ катанье по траве. Между тЬмъ время
летитъ, дорогое время, каждый часъ котораго является прорехой въ интересахъ русскаго горваго дела. Завтра нужно ехать на заводы, а эти господа
утешаются Богъ знаетъ чемъ!
— Генералъ, вы что такъ насупились?—спрашивалъ Лаптевъ, заметивъ
недовольную мину.—Не сердитесь, голубчикъ... Завтра ранвдмъ утромъ отг
правляемся въ Куржакъ, и тамъ можете делать со мной, чтб хотите. Не
правда ли, Прейнъ?
Погода была великолепная, точно сама природа благоприятствовала ушгЬхамъ прогрессировавшего русскаго горнаго дела. Вотъ умф третью ночь все
общество проводило въ горахъ, и какую ночь—хоть картину пиши! Вечеромъ
соянце сЪло по всемъ правиламъ искусства: оно точно утонуло золотымъ шаромъ въ пылавшемъ морЬ крови, разливая по небу столбы колебавшихся розовыхъ теней. Опять звездная бездна надъ головой, опять душистая прохлада
северной ночи; кругомъ опять призраки и узорчатый тени по горамъ, а въ
самой выси, гдЬ небо раздавалось и круглилось куполомъ, легли пшрошя воз­
душный полосы набежавшихъ откуда-то облачковъ, точно кто мазнулъ по
небу исполинской кистью. Эти облачка сильно безпокоили Майзеля. Еще пред­
стояло взять дупелиное болото, потомъ проведать медведя—и вдругъ дождь,

*
.
. . —150 —
самый обыкновенный» глупййш!й дождь, который можетъ зарядить дня па два!
Чтд МОжетъ бытЬ обИднйе? Родаонъ Антонычъ думалъ тоже, расположившись
на ночь около огонька. Онъ пережилъ столько въ послйдшя сутки, что долго
не могЪ успбаритьсЯи все щупать свою ногу, которая удостоилась прика­
саться къ нога Евгешя Константиныча... В'Ьдь вотъ, поди жъ ты, кто бы,
кажется, нога придумать такую штуку!.. Да, боролся съ самимъ Евгешемъ
КонсТантинычемт» и былъ замйченъ, на зло всймъ окружавшимъ Родюна
Антоныча врагамъ. Если разобрать, чтб онъ такое въ этой компаши: червь,
цоль, былинка, колеблемая вйтромъ! ОнЬ не умйлъ разсказывать пикантныхъ
анекдотовъ, не умйлъ придумывать новыхъ кушашй—и вдругъ собака Майзеля и татарская борьба сразу подняли его на небывалую высоту! Зато те­
перь всЪгрызутъ на него зубы—и Вершпнинъ, и Дымцевичъ, и Майзель, и
Сарнатовъ. Особенно Майзель, который съ чисто-немецкой аккуратностью не
умйлъ прощать обйдъ. Но чтЬ они вей значили, даже взятые вмйстй, передъ
внимашемъ Евгения Константиныча, который изволилъ собственной ногой
зацймить éró'рабью лапу? Воть-то ббрадуется Раиса Павлойна, когда узнйетъ!
А ПреЙнъ, шельма этакая, только улыбается^ а того, не подумаетъ, каково
было ему, РОдЬиу Антонычу, единоборствовать съ Евгешемъ Константинычемъ.И во cirb Ришелье нисколько разъ осторожно и съ благоговйшемъ
припоДнимаЛъ осчастливленную ногу, точно эта нога составляла уже не часть
его тйла, асамЪ онъ составлялъ веймъ своимъ существомъ только ничтож­
ный прйдатокъ къ этой ногй.
Kíb yipy вспрыснулъ легтй дождь, напугавъ вейхъ, но этоть страхъ
былд> сойСршеНно напрасенъ. Дождь только освйжилъ траву'и лйсъ, и солнце
взошло съ Небывалой пышностью. Предразсвйтная туманная полоса, пеле­
навшая востокъ, точно дала Широкую трещину, огь которой все небо раско­
лолось HÀ мнјиадн сквозившихъ розовымъ золотомъ щелей. Неудержимый потокъ свйта залилъ все небо, заставивъ спавшую землю встрепенуться малййшей фиброй, точно кругомъ завертелись мириады девидимыхъ колесъ, валовъ и шСстерней, заставлявших! * подниматься Кверху почнбй туманъ, суши­
вших!'рСсу на травй и передававшихъ рядомъ таинственныхъ процессовъ
свое движете всему, чтб кругомъ зеленйло, нищало и стрекотало въ травй
в разливалось въ лйсу тысячами музыкальныхъ мелодШ. Нужно было такому
чуду свершаться Исправно каждый день, чтобы Люди смотрЪли на него, ко­
выряя1 пальцем! въ носу, какъ сМотрйлъ набабъ и ого приспйшннки, кото­
рыми, утро напоминало только о новой йдй и ЯовОмъ пйтьй.
для охогкйчьяго утра Набабъ проснулся очень поздно, потому что вчера
дйлый день' слиШомъмного пиЛЪ И йлъ; ПрейПу стоило большого труда
растолкать его, Тгричемъ оба’ру'гались па трехъ яя^Кахъ. М-ръ Чарльзъ
ожидалъ лробущдешя своего повелителя съ цйлымъ арсеналом! принадлеж­
ностей туалета ШхОлоднымъ, презрительнымъ взглядомъ смотрЬлъ на суетившуюся толпу уйравителей. Оейдланныя лошади нетерпеливо грызли удила,
фыркали и взрыли землю копытами. Генералъ съ сигарой въ зубахъ шагалъ по росисТоЙ Травй, заложивъ руки за спину; онъ тоже поднялся не въ
духй, потому что Нъ его лрофессорскомъ тЬяФ сказалась чисто-профессорская
болйвнь. Въ сторонкЬ Оть главной стоянки распоряжался Майзель, отдавая
приквванЫ лйсообъйздчикамъ; онъ былъ великолйпепъ всей своей петушиной,
надутой фягурой, заученными солдатскими жестами и вообще всей той вы­
правкой, какая бросается въ глаза на плохихъ гравюрахъ изъ военной жизни.
Изъ лйеообъйэдчнковъ Майзель хотЪлъ выбить какой-то эскадронъ, точно го­
товился сейчасъ летбть въ
* атаку.
· ■

— 151 —
— Генералъ сердится...—объяснилъ Прейнъ, когда, набабъ снова безсидьно онустилъ поддатую , голову на подушку.—Наконецъ будетъ жарко, и
охота пропадетъ. Теперь самый разъ отправляться... .·
— Я сейчас
...
*
—бормоталъ набабъ, натягивая на себя одЬяло.—А на
генерала мне наплевать... Вотъ еще мило: каторжный, какой дался вамъ!
Прошелъ еще часъ, пока Евгешй Константинычъ, при помощи Чарльза,
пришелъ въ надлежащш порядокъ и показался изъ своей избушки въ охот­
ничьей куртке, въ серой шляпЬ съ ястребинымъ перомъ и въ лакированныхь
ботфортахъ. Генералъ поздоровался съ нимъ очень сухо и только показалъ
глазами на стоявшее высоко солнце; Майзель тоже морщился и передергивалъ плечами, какъ челов4къ, привыкшей больше говорить и даже думать
одними жестамт
— Извините, господа,—говорилъ Евгешй Константинычъ, усаживаясь за
завтракъ изъ холодной дичи.—Мы еще успЪемъ... А где у меня Brunehaut?
Собаку-фаворитку привезли только накануне, и она съ радостныыъ визгомъ принялась прыгать около хозяина, вертела хвостомъ и умильно загляды­
вала; набабу прямо въ ротъ. Друпя собаки взвизгивали на сворахъ у егерей,
подтянутыхъ и вычищенныхъ, какъ картинки. Сегодня была приготовлена
настоящая парадная охота, и серебряный охотничий рогъ уже трубилъ два
раза сборъ.
— Замечательная собака!—говорилъ Лаптевъ, лаская своего понтера.—
Какую стойку дЬлаетъ! Разъ выдержала дупеля часъ съ четвертью. Такихъ
собакъ только двЪ по всей Росши: у меня и у барона N.
— А сколько она стоить?—любопытствовалъ кто-то,
«— Вздорь... Тысячи две, кажется.
•— Ровно две тысячи,—нодтвердилъ Прейнъ.
Наконецъ и завтракъ былъ конченъ. Серебряный рогъ лротрубилъ
сборъ въ третш разъ, и Майзель скомандовалъ на коня. До Куржака было
верстъ двадцать, но приходилось ехать верхомъ. Генералъ тоже взмостился
въ седло и неловко держалъ поводья обеими руками, точно посаженная на
лошадь монахиня; Родюнъ Антонычъ оказался верхомъ на мохноногомъ. горбоносомъ киргизе. Около него вертЬлся и прыгалъ его сетеръ „Заревъ", кото­
рый до настоящей минуты находился на строгомъ попечении лесообъездчиковъ. Вся охотничья кавалькада ддиннымъ хвостомъ потянулась по запад­
ному склону горы, спускаясь'по извилистой горной тропинве.
Когда съехали съ Разсыпного Камня, тропинка расширилась, такъ что
можно было ехать двоимъ въ рядъ. Генералъ воспользовался этимъ случаемъ
и, выровнявъ своего скакуна съ английской охотничьей лошадью набаба, при­
нялся отчитывать ему по части гЬхъ провлятыхъ энономическихъ вопросов
,
*
которые никогда не выходили изъ генеральской головы. Набабъ слушалъ
молча и наблюдалъ за движеюемъ ушей своей лошади, которая чутко при­
слушивалась къ каждому шороху, вздрагивала и напряженно взмахивала
своимъ куцымъ энглизированнымъ хвостомъ. Увлекшись своей речью, гене­
ралъ не хотЬлъ замечать, что Евгешй Константинычъ думаетъ совсемъ о дру­
*
гом
и только дЬлаетъ видь, что внимательно слушает
*
его.
— Теперь важно на самомъ дЪле проверить наши теоретическая по­
строения,—ораторствовалъ генералъ, неловко повторяя своимъ телом
*
тяжелый
ирыжокъ лошади черезъ ямы.—УвидЪвъ заводы, фабрики и фабричныхъ рабочихъ, я многое уяснилъ себе, чтб раньше являлось только отвлеченным^
поняТтемъ, логической выкладкой... На заводы нужно смотреть, какъ на одну
громадную машину, где главной двигающей силой, къ сожалешю, остаются

— 152
рабочЈл руки. Это варварство съ одной стороны, а съ другой—слабое место
всякой промышленности. Именно эта живая сила составляетъ основаше всЪхъ
недоразумЬнШ, а потому задача всЬхъ крупныхъ предпринимателей—какъ
'возможно шире применять механичесше двигатели: воду. паръ. электричество
наконецъ. Я не хочу этимъ сказать, что нужно сокращать количество рабочихъ: нЬтъ, до этого мы не доживемъ, слава Богу, потому что паша фабричная
промышленность собственно еще въ зародыше. Но важно предупредить пе­
чальное недоразумЪше. т.-е. перев'Ьсъ предложешя рабочихъ рукъ надъ спросомъ. Росс1я въ этомъ случае стоить, по сравнению съ Западной Европой,
въ самыхъ выгодныхъ услов1яхъ, и для нея рабочей вопросъ, въ обширномъ
смысле этого слова, только вопросъ отдаленнаго будущаго. Печальный при­
мерь болЬе цивилизованныхъ государствъ должепъ памъ служить указашемъ
не повторять чужихъ заблуждешй, хотя 11аполеонъ I и сказалъ, что чуж1я
ошибки не дЬлаютъ насъ умнее.
— Да. да...—соглашался машинально набабъ. думая совсЬпъ о другомъ.
Онъ почему-то теперь вспомнилъ о Луше и разсердился па Прейна,
который не умЪлъ удержать дамъ въ горахъ. Что он-Ь ссорятся и интригуютъ
между собой, такъ это слишкомъ старая история, чтобы обращать на нее
вннмаше или не уметь помирить враждующая стороны. Собственно, набабъ
даже не зналъ. въ чемъ дЬло, и не интересовался знать, но сердился на
Прейна, который обязанъ быль предвидеть и предупредить отъЪздъ Луши.
Пикантная это девочка, и что-то въ ней есть такое, чего нЪтъ въ другихъ.
Трудно сказать чтб, но именно вотъ этого теперь и недостаетъ Евгенпо Константинычу. Притомъ, что этотъ генералъ пристаотъ къ нему съ разсуждеН1ями, точно впереди мало времени... Воображено пабаба рисовало смелый
и типичный образъ девушки, которая не выходила у него нзъ головы и точно
дразнила его своей улыбкой.
— Евгений Константинычъ, сейчасъ будетъ болото,—отрапортовалъ Май­
зель, подъезжая на рыжемъ иноходцЬ.
— Ага!
— Нужно спешиться, Евгешй Константинычъ, а то мы распугаемъ птицу.
Егеря и лЪсообъездчики уже спешились и, выстроившись въ две ше­
ренги, съ вытянутыми лицами ожидали дальнЪйшихъ приказашй. Лошади
фыркали и отмахивались хвостами отъ овода, собаки обнюхивали траву и
сильно натягивали своры. Устроился импровизированный охотничий привалъ,
хотя огня не раскладывали изъ опасешя испугать дичь.
Передавъ лошадей егерямъ, охотники, подъ предводительствомъ Майзеля, побрели по болоту, которое светилось черезъ жидшй перелЬсокъ. Подъ
ногами сосала и чмокала вода; болотныя кочки торчали травянистыми вих­
рами. Редк1й болотистый ельникъ скоро разступился и открылъ довольно
широкое болото, очевидно, образовавшееся изъ лёсного озера; почва зыбко
качалась подъ тяжестью проходившихъ людей, а самая средина была затя­
нута высокой желтоватой травой, надъ которой пискливо звенели комары. У
опушки л^са всЬ остановились и осмотрели ружья. Евгешй Константинычъ
былъ съ легкой бельгийской двустволкой, которая блестела на солнце своими
полированными стволами съ насечкой. Brunehaut, вздрагивая всемъ тЬломъ
и виляя хвостомъ, ожидала приказашя.
— Cherche!—тихо послалъ собаку набабъ и самъ пошолъ за ней въ
болото.
Уткнувъ носъ въ землю и вытянувъ хвостъ палкой, красавица Brune haut шла впереди съ той гращей, съ какой ходить только кровные понтеры;

— 153 —
пна едва касалась земли своими тонкими и сильными ногами, вынюхивая
каждую кочку. Только истинные охотники поймутъ торжественность наступи­
вшего момента, и даже набабъ испытывалъ прштное волнеше, наблюдая
каждое движете искавшей собаки. Вотъ она припала носомъ къ одному
м!сту и слабо вильнула хвостомъ—значить, напала на слЪдъ дупеля; вотъ
сдЬлала нисколько шаговъ впередъ, приподняла переднюю шиу, вытянулась
п точно застыла въ живописной поз!. Раздалось: пиль! Дупель мягко вспорх­
нуть изъ-подъ самаго носа собаки и, жалко кувырнувшись въ воздух!, такъ же
мягко упалъ въ траву. Дымъ и громъ выстрела вспугнули еще двухъ дупе­
лей, которые перелетали въ другой конецъ болота. Охота началась счастливымъ выстр!ломъ, и набабъ положилъ въ свой ягдташъ теплую птицу, пе­
стренькая красивым * перышки которой были запачканы розовыми пятнами
св!жей крови.
Скоро л!съ огласился громкимъ хлопаньемъ выстрЬловъ: дупеля оторо­
пели, перепархивали съ ьгЬста на м!сто, собаки д!лали стойку, и скоро у
вс!хъ участниковъ охоты ягдташи наполнились дичью. Родюнъ Антонычъ
тоже стрЪлялъ, и его ЗарЬзъ работалъ на славу; въ результат! оказалось,
что онъ убилъ больше вс!хъ, потому что стр!лялъ въ летъ безъ промаха.
— Ого, да вы настоящей охотникъ!—похвалить его Прейнъ, усаживаясь
на кочку.
— Какой ужъ я охотникъ!—скромничалъ Ришелье, польщенный этой по­
хвалой.—Вотъ Евгешй Константинычъ ужъ точно: дохнуть не дадутъ.
Поел! часовой охоты, вс! прис!ли отдохнуть. Началась пров!рка до­
бычи и оц!нка достоинствъ стрЬлковъ. Сарматовъ убилъ меньше вс!къ, но
божился, что въ молодости убивалъ въ летъ ласточекъ пулей. Майзель расхвалилъ Brunehaut, которая такъ и просилась снова въ болото; генералъ разсматривалъ съ сожал!шемъ убитыхъ красивыхъ птичекъ и удивлялся про
себя, что люди могутъ находить пр1ятнаго въ этомъ избхеши беззащитной и
жалкой въ своемъ безеилш пернатой твари,
— У меня была собака,—разсказывалъ Сарматовъ, размахивая руками,—
понтеръ розовой масти... Ув!ряю васъ: настоящей розовой. Это крайне р!дшй
случай. И что же: эта собака разъ выдержала трехчасовую стойку... Нынче
ужъ такихъ собакъ н!тъ.
<— Моя Brunehaut выдержитъ часъ,—зам!тилъ Лаптевъ, лаская собаку.
— Н!тъ, не выдержитъ!—посомн!вался кто-то.—Она теперь устала и
разгорячилась.
— Выдержитъ.
Набабъ поднялся и послалъ собаку снова въ болото; черезъ нисколько
минуть Brunehaut сдЬлала стойку. Майзель досталъ часы и зам!тилъ время.
Воцарилась напряженная тишина, которая нарушалась только сдержаннымъ
шопотомъ. Оставивъ собаку, Евгешй Константинычъ развалился на трав!
съ самоув!ренной улыбкой. Но не прошло двадцати минуть, какъ Brunehaut
не выдержала и спугнула дупеля. Раздался см!хъ, и взбешенный набабъ
пустилъ вдогонку сконфуженной Brunehaut зарядъ бекасинника, который
заставилъ ее дико взвыть и кубаремъ покатиться по трав!. Ошеломленная
болью, собака визжала самымъ неистовымъ образомъ и отчаянно трясла своими
шелковыми ушами, въ который впился бекасинникъ.
■— Послушайте, Евгешй Константинычъ, это наконецъ варварство!—
вспылилъ генералъ, побл!дн!въ, какъ полбтно.—Можно дЬлать, чтд угодно,
но этому... этому я не приберу даже подходящего назвашя!
Взб!шенный набабъ тоже поблЪднЬлъ и, взглянувъ на генерала удивлен-

— 154 —
шли, шиЈКжо-раскршмга гаавами, что-то коротко сказал» Прейну по-ашшйски;
ко генерал» во слышал» его слов», потому -что прямо через» болото отпра­
вился на дымок» привала. Branchant продолжала оглашать воздух» отчаян
*ными воплями
*
— Это невозможно!—по-англ1йски же ответил» Прейнъ набабу, укориз­
ненно качая головой.
— А если я не желаю ехать дальше? Могу же я позволить себе хоть
одно желаше.
—- Да, въ другое время, а не теперь,—настаивал» Прейнъ.—Вы разстроите своим» капризом» весь план» нашей поездки.
— Ни шагу дальше, и сейчас» же домой! — капризно повторил» на­
бабъ.—-Вы сь генералом» .делаете взъ меня какого-то несчастного дупеля...
— Да вйдь это ребячество! Продержать генерала въ горах» трое су­
ток», обещать ехать по всем» доводам» и вернуться ни съ чем»... Вы не
правы уже потому, что откладываете пойзду изъ-за пустяков». Погорячились,
изуродовали собаку, а потомъ капризничаете, что генерал» сказал» вамъ правду
въ глаза.
— Я уже слишком» много правды слышал» от» генерала. Но что вы
хотите наконепъ отъ меня? Собственно, онъ меня оскорбил», а не я его... Я,
впрочем», могу извиниться передъ генераломъ, но дальше не пойду, хоть
зар&кьте.
Какъ ни уговаривал» Прейнъ, какъ ни убеждал», кажъ ни настаивал»,
какъ ни ругался—все было напрасно, и набабъ съ упрямством» балованнаю
ребенка стоял» на своемъ. Это былъ одинъ изъ тйхъ припадков», каше пе­
решли къ Евгешю Константиновичу по наследству отъ его ближайшихъ пред­
ков», отличавшихся большой эксцентричностью. Разсерженный и покрасневши!
Прейнъ нисколько мгновешй пристально смотрел» на обрюзгшее, апатичное
лицо набаба, уже погрузившегося въ обычное полусонное состояше, и только
сердито плюнулъ въ сторону.
XXVI.

Пойздка въ горы перепутала окончательно всЬ ходы, такъ что друзья и
противники перестали понимать другъ друга. Сначала, без» сомнйшя, все
было на стороне партш Тетюева: во-первых», Раиса Павловна оставалась
дома, лртомъ рядъ блестящих» гастрономических» побйдъ, удачная охота на
оленя... Но въ моментъ, когда „мой Майзель“ былъ на верху. торжества, все
здате, возведенное съ такимъ трудом», пошатнулось въ самомъ основаши:
сначала подвел» Родюнъ Антонычъ съ собакой, потомъ Прсзоровъ угостил»
Нину Леонтьевну, дагйе татарская борьба того же Родюна Антоныча и на­
конец» зарядъ бекасинника по Brunehaut, произведттй резкую размолвку
между генераломъ и набабомъ. Обиднее всего было то, что безголовый Прейнъ
раэсказалъ набабу эпизод» съ Прозоровым», и набабъ хохоталъ надъ Ниной
Леонтьевной. Такимъ образомъ надежды и уповашд партш Тетюева значи­
тельно поблйдийли и потеряли прежнее обаяше, а известно, какъ много зна­
чить въ каждомъ дйлй вйра въ собственный силы. Если генералъ не удер­
жится на прежней высотб, тогда трудно было предвидеть будущее.
Генералъ вернулся язъ-подъ Разсыпного Камня одинъ, а за ним» сай­
дой» npiüxax» и Евгешй Константанычъ въ сопровожденш всей свиты. За­
воды .остались неосмотр&нными, да объ этомъ теперь никто и не заботился,
даже сам» генералъ, который, кажется, махнул» на все рукой. Добитая лйсообъйзд^иками Brunehaut явилась камнем» преткновешя, через» которое рус-

— 155 —
«кое горное дйло никакъ не могло 'переползти,: Однако Прейнъ не дремалъ,
Этотъ человйкъ не переносилъ скандаловъ и рйзкихъ выходокъ л поэтому
скоро довелъ набаба до того, что тотъ высказалъ желаше не только прими­
риться съ генераломъ, но и извиниться. Съ другой стороны, генералъ, обсудивъ хладнокровно свою выходку, совершенно безупречную въ нравственною»
смыслй, нашелъ, что рйзшй тонъ этой выходки быль подготовленъ въ немъ
непр1ятнымъ отъйздомъ Нины Леонтьевны, следовательно онъ былъ несправедливъ къ набабу, который поступилъ такъ же, какъ дйлаютъ друпе охот­
ники. Губить горное русское дйло изъ-за такихъ пустяковъ, во всякомъ случай,
не стоило, тЬмъ болйе, что столько уже было сдйлйно, и оставалось только
подвести итоги.
— Извините, генералъ...—добродушно проговорилъ < набабъ, являясь въ
генеральский флигель въ сопровождены Прейна.—Мнй самому жаль бйдной
Brunehaut. Погорячился.
* Эта искренность растрогала генерала, и онъ съ чувствомъ пожаль про­
тянутую руку набаба.
— Оставимте это, Евгешй Константинычъ, ■— отвйтилъ онъ. — Говоря
откровенно, и я не совсймъ былъ правъ, хотя и не виноватъ... Однимъ словомъ, пустяки и вздорь, о которомъ не хочется вспоминать; а чтобъ загла­
дить непртятное впечатлите этихъ пустяковъ, займемтесь дйломъ серьезно.
Времени уже много потеряно...
— О, да, да! Непремйнно займемтесь!—съ живостью подтвердить Евгеши
Константинычъ.—Я буду радъ... Главное, все разомъ покончить, не отклады­
вая въ долпй ящикъ.
>
— Постараемся покончить,—соглашался генералъ.
Примиреше набаба съ генераломъ разрешило вей сомнйшя и опять при­
дало храбрости унывавшимъ „тетюевцамъ“, какъ ихъ называлъ Прозоровъ.
Но это была только одна сторона медали. За визитомъ къ генералу послйдовалъ
визитъ набаба къ Райей Павловнй. Конечно, вей отлично понимали, зачймъ
ЕвгенГЙ Константинычъ сдйлалъ этотъ второй визить,—ужъ, конечно, не для
самой Раисы Павловны, а для Луши. Эта игра была слишкомъ очевидна даже
для непосвященныхъ; поэтому ей и не придали особенна важнаго вначешя.
Действительно, набабъ вегрйтилъ у Раисы Павловны Лушу и замйтно обра­
довался этой встрйчй.
— Какъ ваше здоровье, Раиса Павловна?—осведомлялся Евгешй Кон­
стантинычъ съ небывалой вйжливостью.—Право, оно меня начинаете сильно
безпокоить...
— Ахъ, отстаньте, пожалуйста! Охота вамъ обращать внимаше на насъ,
старухъ,—довольно фамильярно отвйтила Раиса Павловна, насквозь видйвшая
набаба.—Старыя бабы, какъ худые горшки, вйчно дребезжать. Вы лучше равскажите о своей пойздкй. Я такъ жалйю, такъ жалйю, что не могла принять
въ ней участие. Вей говорятъ, какъ вы отлично стрйляли...
Луша сидйла на стулй рядомй съ Раисой Павловной и при поелйднихъ словахъ едва замйтно улыбнулась. Она точно выросла и возмужала За
последнее время и держалась съ самой непринужденной простотой, какая
дается другимъ только путемъ мучительной дрессировки. Набабъ замйтилъ
улыбку Луши и тоже улыбнулся: они понимали другъ друга безъ словъ.
— Эта пойздка для меня лично явилась радомъ неудачъ,—·отвйтилъ
набабъ, бросая въ глазъ, неизвестно зачймъ, монокль.—Единственнымъ объяснешемъ этихъ неудачъ является, Раиса Павловна, только ваше отсутствие.
— Ахъ! какъ это трогательно, Евгешй Константинычъ.

—

156

—

— Увѣряю васъ. Дѣло кончилось тѣнь, что мы чуть не разодрались съ
генераломъ, вѣрнѣе, чуть онъ меня не поколотилъ...
— И слѣдовало бы поколотить: зачѣмъ стрѣляли въ собаку,— замѣтила
•Луша съ серьезнымъ видомъ.— Ботъ чего никогда, никогда не пойму... Убить
беззащитное животное— чтб можетъ быть хуже этого?..
Поднявъ плечи, Луша вызывающе посмотрѣла па набаба злыми гла­
зами. Эта смѣлость испугала Раису Павловну, но набабъ только улыбнулся
и съ лѣнивой улыбкой, играя своимъ стеклышкомъ, проговорилъ:
— Скажите, вы не будете на меня въ претензіи, если я васъ буду на­
зывать такъ же, какъ Раиса Павловна? А то ваше имя такое длинное и му­
дреное, что языкъ вывихнешь... Вы позволяете, Раиса Павловна? Я хотѣлъ
сказать, что вы, т-11е Луша, были причиной смерти бѣдной Brunehaut.
Если бы вы такъ внезапно не уѣхали, собака была бы жива... Представьте
себѣ, Раиса Павловна, наше положеніе: вдругъ всѣ дамы бросаютъ насъ въ
лѣсу на произволъ судьбы. Съ горя мы пили цѣлую ночь, потомъ дурачились,
а конецъ вамъ извѣстенъ. Говоря по справедливости, пасъ и обвинять нельзя,
а меня въ особенности. Я слишкомъ былъ огорченъ, чтобы отдавать себѣ от­
четъ въ собственныхъ поступкахъ.
Набабъ былъ любезенъ, какъ никогда, шутилъ, смѣялся, говорилъ ком­
плименты и вообще держалъ себя совсѣмъ своимъ человѣкомъ, такъ что отъ
такого счастія у Раисы Павловны закружилась голова. Даже эта опытная и
испытанная женщина немного чувствовала себя не въ своей тарелкѣ съ глазу
н а глазъ съ набабомъ и могла только удивляться самообладанію Лушв, ко­
торая положительно превосходила всѣ ел самыя смѣлыя ожиданія: эта дѣвчонка
положительно забрала въ рука набаба.
Они сидѣли въ небольшой голубой гостиной, изъ которой стеклянная
дверь вела на садовую веранду. Обитая голубымъ атласомъ съ желтыми шну­
рами мяЕкая мебель, маленькій диванъ со стеганой спинкой, въ родѣ рако­
вины, шелковыя тяжелыя драпировки, нѣсколько экзотическихъ растеній но
угламъ, мраморныя группы у одной стѣны— все это такъ аріятно гармониро­
вало съ лѣтнимъ задумчивымъ вечеромъ, который вносилъ въ открытую дверь
пахучую струю садовыхъ цвѣтовъ. Сильно пахло левкоями, которые Раиса
Павловна особенно любила. Лучи закатывавшагося солнца лѣниво бродили нр
паркетному полу разсѣянной золотой пылью, которая ярко вспыхивала на
бронзовыхъ бра, на ручкахъ дверей и тонкихъ золотыхъ багетахъ. Набабъ
сидѣлъ на стулѣ, заложивъ нога за ногу, и легонько раскачивался, когда на­
чиналъ смѣяться; лѣтняя пара изъ шелковой матеріи, цвѣта смуглой южной
кожи, обрисовывала его сильное, но уже начавшее брюзгнуть тѣло. Изъ-подъ
раструба панталонъ выставлялись шелковые пестрые чулки, потому что набабъ
дома всегда носилъ мягкіе башмаки. Луша была въ своемъ единственномъ
нарядномъ платьѣ изъ чесучи; сначала она сидѣла рядомъ съ Раисой П ав­
ловной, а потомъ перешла на диванъ.
Раиса Павловна съ материнской Нѣжностью слѣдила за всѣми перипе­
тіями развертывавшейся на ея глазахъ исторіи и совершенно незамѣтно оста­
вила молодыхъ людей однихъ, предоставляя руководить ими лучшаго изъ
учителей—природу. Когда платье Раисы Павловны, цвѣта античной бронзы,
скрылось въ дверяхъ, набабъ, откинувъ нетерпѣливо свои бѣлокурые волнистые
волосы назадъ, придвинулъ свой стулъ ближе въ дивану и проговорилъ:
— М-lie Луша, а вы мнѣ еще не дали отвѣта на тотъ вопросъ, который
л предложилъ вамъ тамъ... въ горахъ?
— Ахъ, да... Но вѣдь это былъ такой серьезный вопросъ, что я до сихъ

— 157 —
■оръ не решалась даже приступить къ его обсуждению,—отшучивалась Луша,
улыбаясь своими потемпЬвшими отъ удовольствхя глазами.—Притомъ я думала, что вы уже успели забыть, w
— Это несправедливо!..
— Пожалуй... Но вы забываете, что я уже дала слово доктору?
— Чтб же мне делать? Вызвать доктора на дуэль?
— Я думаю, что это будете самое лучшее... Вы отлично стреляете бекасинвикомъ.
— Злая!
Въ полузакрытыхъ глазахъ набаба вспыхнулъ чувственный огонекъ, и
опъ поемотргЪлъ долгимъ и пристальнымъ взглядомъ на свою собеседницу,
точно стараясь припомнить что-то. Эта девчонка положительно раздражала
его своимъ самоувёреннымъ тономъ, который делалъ ее такой пикантной, какъ
тЬ рЪдшя растешя, которыя являются какимъ-то исключешемъ въ среде прочей
зеленой брани.
— Скажите откровенно, зачемъ вы такъ неожиданно уехали съ горы?—
спрашивалъ Евгешй Константинычъ, припоминая неприятное чувство, когда
онъ ехалъ па дупелиную охоту по дороге въ Куржакъ.
— Вы не поймете,—ответила Луша спокойно.
— Позвольте! Въ такомъ случае, значить, вы меня считаете просто за
осла. Я могу обидеться накопецъ!
— Можете, но и я могу желать не отвечать вамъ... Впрочемъ, вамъ
лучше спросить объяснения у 11 рейна.
Луша такъ и сказала совсЪмъ фамильярно: „у Прейна", и даже не
думая поправиться, чтб опять задало набаба за живое. Онъ подумалъ сначала,
что т-11е Луша не ум±етъ себя держать и сама не понимаете, чтб сказала,
но. вяглянувъ на ея лицо, убедился, что, если кто не понимаете ничего, такъ
это онъ.
Раиса Павловна осталась очень довольна поездкой набаба въ горы, разъ
потому, что Прозоровъ ловко смазалъ болванку, а затемъ потому, что отно­
шена между Лушей и набабомъ пережили самый двусмысленный и нереши­
тельный перюдъ. Съ Лушей у Раисы Павловны по этому поводу не было
никакихъ интимныхъ объяснешй, ио, по сосредоточенному, немножко усталому
взгляду карихъ глазъ своей любимицы, опытная женщина заключила вполне
основательно, что случилось именно то, чего она желала: набабъ объяснился съ
Лушей. Поведете набаба доказывало это неопровержимейшимъ образомъ, потому
что онъ держалъ себя съ Лушей съ утонченной вежливостью и, кажется, не
зналъ, чемъ угодить этой взбалмошной девчонке, которая ничего не хотела
замечать. Въ голове Раисы Павловны бродили тысячи думъ, плановъ и со­
ображений, такъ что она даже забывала о самой себе. Очевидно, набабъ вы­
сказываете самыя серьезныя нам±решя относительно Луши, и теперь дЪло за
соглаехемъ Луши... Конечно, это будетъ неравный бракъ, но разве мало такихъ mesalliance устраиваюте русские набабы. Пока Раиса Павловна ничего
не говорила Лупгћ о своей мечтЬ, предоставляя все дело его естественному
теченхю. Ее теперь больше всего безпокоило то, какъ взглянете на mésalliance
Прейнъ: втотъ старый грешникъ больше всего, кажется, заботится о себе и
делаете видъ, что ничего не видите и не замечаете. Оте зоркаго глаза Раисы
Павловны не ускользнуло то влхяше, какимъ пользовался Прейнъ надъ Лушей,
ио, какъ мнопя умныя женщины, она была убеждена, что ей только стоить
объяснить Лупгб, чтб за птица Прейнъ—и умная девочка поймете все.
Слишкомъ занятая интимными отношешями, Раиса Павловна съ замирашемъ

— 158 —
сердца следила, кодь раскрывалась страница любой въ жизни ея фаворитки«
забывая о свцихъ собственныхъ д’Ьлахъ.
А между тЬмъ дЪло принимало такой серьезный оборотъ, что это по·?
нялъ наконецъ и самъ Платонъ Васильичъ. Этотъ странный человЪкъ сопровождалъ набаба въ торы, цринималъ участие въ обйдахъ и завтрак а хъ, гово­
рила когда его спрашивали, но безъ Раисы Павловны всегда оставался со­
вершенно незамЬтншгь, такъ что о немъ, при всемъ желаши, трудно было
сказать что-нибудь. Бываютъ таше люди, и Господь ихъ знаетъ, какъ они
живутъ, если не попадутъ въ руки какой-нибудь умной и энергичной жен­
щины. Платонъ Васильичъ вечно былъ занять своей фабрикой и машинами
и.только о нихъ и могъ постоянно думать—все остальное для него проходило
точно въ тумане, а особенно такимъ тумапомъ былъ покрыть пргЬздъ набаба«
Какъ это ни странно сказать, но главный управляющей Кукарскими заводами
зналъ меньше вс±яъ, что дЬлалось кругомъ. Самый маленьшй заводскёй слу
*
жашдй, который бЪгалъ съ перомъ за ухомъ, и тотъ зналъ малейппя подроб­
ности прИща набаба,
*
отношения вранедовавшихъ партёй и все эпизоды поёздки
въ горы. Платонъ Васильичъ ель ивершининскуюуху и маринованную губу,
а о столкновенш Нины Леонтьевны съ Прозоровымъ узналъ уже по возвра­
щении въ Кукарсшй заводъ, где служащее разсказали ему и о ссоре генерала
съ набабомъ. ,..··?
— Но я в^дь самъ былъ на дупелиной охотЬ,—задумчиво говорилъ Илатонъ Васильичъ.—Виделъ, какъ убили собаку, а потомъ вс£ поехали обратно.
Кажется, больше ничего особеннаго не случилось...
Раиса Павловна просто потешалась надъ этой наивностью мужа и на­
рочно морочила его разными небылицами, а когда онъ надоЪдалъ ей своими
глупыми вопросами—выгоняла изъ своей комнаты. Уйти на фабрику для Пла­
тона Васильевича было единствоннымъ спасешемъ; другимъ сиасешемъ явля­
лись разговоры съ генераломъ о нуждахъ русскаго горнаго дела.
Разъ довольно: ранд утромъ, когда Платонъ Васильичъ вышелъ прой­
тись шт саду,’ на. одномъ. повороте аллеи, онъ встретился съ Прейномъ
и Лушей, которые шли рлдймъ. Заметивъ его, Прейнъ отодвинулся отъ своей
спутницы и выругался <по-англ1йски, наававъ Горемыкина филиномъ.
. — Ахъ, ото ты, Луша!—удивился Платонъ Васильичъ, здороваясь съ
Прейномъ.
— Да, а это-^вы...^—грубо ответила девушка.—Вы ничего не потеряли
здесь?
..
—· неть, кажется, ничего. А чтб?
— Да у васъ такой видь, точно вы что-нибудь ищете.
— Да, да». Ты шутишь?—догадался наконецъ Горемыкпнъ и потомъ
съ самымъ глупымъ видомъ прибавилъ, обращаясь къ Прейну:—Не правда ли,
какая сегодня отличная, погода?
— Да, ничего... скверная,—отвечалъ Прейнъ, стараясь попасть въ тонъ
Луши.—Скажите, пожалуйста, мне показалось давеча, что я встретилъ васъ
въ обществе тп-11е .Эммы, вонь въ той аллее, направо, и мне показалось, что
вы гуляли съ ней подъ руку и разговаривали о чемъ-то очень тихо. Конечно,
это не мое дело, но мне показалось немного подозрительно: и время такое
раннее для уединенныхъ прогулокъ, и говорили вы тихо, и ш-lie Эмма все
оглядывалась по сторенамъ...
.
— Чтб вы хотите сказать этимъ?—недоумевать Платонъ Васильичъ.—г
Я . иногда гуляю въ саду, но только одинъ.» Не· понимаю, какъ вы могли
меня видеть съ m-lle Эммой.

— 159 —
«— Въ такомъ случай, нужно будетъ спросить у Риисы Павловны, чтб>
значатъ татя рантя tête-à-tête,—смйялсй Прейнъ.—Вамъ направо?
>
— Нйтъ, налйво.
«— Ну, такънамъ съ вами не по пути;.. Др свидания.
Платонъ Васильичъ въ раздумьй нисколько минуть постоялъ на мйстЁь
посмотрйлъ вслйдъ быстро удалявшейся парочкЬ и шинель своей дорогой«
„Не понимаю! ничего не понимаю!.."
...
.
А утро было славное, хотя и холодное послй вчерашняго дождя. Песокъ
кое-гдй былъ смыть съ утоптанныхъ дорожекъ, въ ямахъ стояли лужи мутно
*
воды, слйды ногь ясно отпечатывались на мокромъ грувтй; дувппй съ пруда
вЬтерокъ колебалъ верхушки береэъ и тополей, блестЬвшихъ теперь. самой
яркой зеленью. Около купальни и набережной съ шумомъ разбивались ийнввппяся волны. По небу ползли разорванными клочьями остатки разевавшихся
тучъ, точно грязные лоскутья сйрыхъ лохмотьевъ, сквозь которые ярко скво»
зило чистое голубое небо И вырывались снопы солиечныхъ лучей. Садовникъ
съ ножницами ходить около помягыхъ вчерапшнмъ вйтромъ кусговъ. сцренн
и отрйзывалъ сломанныя вйтки; около куртинъ, ползая по мокрой травй, коп
*»
лись два мальчика въ ситцевыхъ рубашяахъ, нодвязывавнце поднятые цвйты
къ новымъ палочкамъ. На пескй видвЬяся отпечатокъ двухколесной телйжки«
прокатившейся здйсь раннимъ утроиъ съ раздали» мусорбмъ; тутъ же тяну­
лись слйды босыхъ ногь съ рйзкимъ отпечаткомъ нальцевъ.
— Зачймъ ты смйяласьнадь этимъ фидиномъ?—говорихь Прейнъ, предлагая ЛупгЬ руку.
■
— А ты зачймъ дйладъ то же?
i
— Я смйялсл, глядя на тебя.«
;
.4
— А я смйялась потому, что эта Глупая рожа мнй надойла. Скажите
на милость, что этому Шатову, ВаЁильнчу понадобилось въ саду *
ъ такое
время? Еще разболтает» чего-нибудь сглупа. Мнй все равно,, а все-там
меньше разговоров·»—лучше— Скоро лк вы. прогоните этого дурака, ПройПъ?
— Скоро, гораздо скорйе, чймъ ты. думаешь^,
г
т— Обманываешь?:
— На-дняхъ комиссия начнет» свои работы, и тогда конецъ Горе­
мыкину.
■’·.·· '
— Ахъ, какъ я желала бы, чтобы, эта накрахмаленная и намазанная
Раиса Павловна полетйла къ черту вмйстй со своимъ глухонймымь мужемъ!
Нельзя ли начать кавой нибудь-процессъ , иретивъ Раисы Павловны, чтобы
разорить ее совсймъ, до последней нитхн?м .Пусть дойдет» по мјру и иедытаеть, каково жить въ бедности.
— Нйтъ, это невозможно. ..·
■— Ахъ, какъ я ненавижу эту Раису Павловну, если бы ты зналъ! Вйдь
она теперь мечтастъ— ха-ха!.. ми больше ми меньше, какъ о томъ, /чтобы
выдать меня за Лаптева, , а я разыгрываю перед» нимъ наивную провинщалочку·
Глупо, досадно и опять глупо—
— Погоди, мы все устроимъ,—ласковымъ шопотомъ проговорил» Прейнъ,
осторожно привлекая къ себй дйвушку за талдю.—У масъ все будетъ, мы
зюживемъ въ свою долю—
— Да, все это такъ». я не сомневаюсь. Но чйыъ ты мнй заплатишь
вотъ за эту гнилую жизнь, какой я жижа въ этой ям
*
до сихъ поръ? Меня
всегда будутъ мучить эти позорнййийя воспоминашя о пережитыхъ умнжек
ы1Яхъ и нашей бедности. Ахъ, если бы ты только могъ приблизительно пред­
ставить себй, чт0 я чувстаую! Ничего Н
тъ
*
и не можетъ быть хуже бйдностзц

— ιβσ —
которая сама есть величайппй порокъ и источнике вс-Ьхъ другихъ пороковъ.
И этой бедностью я обязана была РаисЬ Павловне! Пусть же она хоть разъ
въ жизни испытаете прелести нищеты!
Прейнъ быль почти у цели. Есть люди, которые родятся въ сорочкЬ,
■ къ такимъ людямъ, конечно, принадлежалъ этотъ философъ-бонвиванъ.
Сердце Луши принадлежало ему безраздельно, и онъ распоряжался въ немъ,
какъ неограниченный монархъ, хотя этому владычеству и были приданы
неуловимыя формы. Прейнъ дёйствовалъ съ той ласковой настойчивостью
и мягкой самоуверенностью, кашя неотразимо действуютъ на женщинъ. Луша
поверяла ему свои задушевный мысли и чувства, какъ лучшему другу, и сама
удивлялась, чтд могла снизойти до такихъ нежностей. Въ ея глазахъ старый
грёпщикь являлся совершенсгвомъ человеческой природы, какимъ-то чародёемъ, который читалъ у ней въ душе и который пересоздалъ ее. въ несколько
дней, открывъ передъ ея глазами новый волшебный М1ръ. Что такъ стара­
тельно развивалось и подготовлялось Раисой Павловной въ течете несколькихъ
лете, Прейномъ было кончено разомъ: однимъ ударомъ Луша потеряла чувство
действительности и жила въ какомъ-то сказочномъ Mipe, къ которому обыдепныя
ноняпя и мерки были совершенно неприложимы, а прошлое являлось какимъ-то
жалкимъ нищенскимъ отребьемъ, которое Луша сменяла на новое роскошное
платье. Все будете новое; по одному мановешю руки Прейна вырастутъ изъ
земли всевозможный чудеса, который онъ положить къ ея ногамъ. У Луши
кружилась голова, и она ходила, какъ въ тумане. Все то, что слышала она
отъ отца и доктора о какой-то честной жизни, о новыхъ людяхъ, о завет-,
ныхъ идеалахъ—все это не пустой ли бредъ, который на каждомъ шагу
разбивается действительностью? Взять хоть того же отца, Раису Павловну,
другихъ—все говорятъ одно, а д&лаютъ другое, обманываюте сами себя и
въ конце концовъ портятъ себе жизнь. Прейнъ, по крайней мере, не притво­
ряется, называете вещи ихъ настоящими именами и обещаете только то,
чтд действительно въ состояши исполнить. Подъ вл1ятемъ Прейна Луша
переродилась съ такой же быстротой, съ какой северные цветы въ две-три
недели изъ зеленой почки развертываются всеми своими красками въ пышное
растете.
— Какъ все это случилось—я сама не могу дать себе отчета,—говорила
иногда въ минуту раздумья Луша, ласкаясь къ Прейну.—Ведь ты—старый,
выдохш1йся жуиръ, я тебя ненавидела и боялась сначала и теперь иногда
ненавижу... Но меня что-то тянете къ тебе, мне хорошо и легко въ твоемъ
врисутствш, а когда ты уходишь, меня гложете тоска. Зачемъ? Почему? Ничего
не знаю и ничего знать не хочу... Мне просто хорошо; хорошо теперь, вотъ
сейчасъ, когда я смотрю на тебя и когда не думаю о будущемъ. Я недавно
читала истор1ю Мазепы. Этого старика тоже любила одна молоденькая хохлу­
шечка, Матрена Кочубей. По-русски „Матрена“ нехорошо звучите, а по-хох­
лацки русская Матрена превращается въ Мдтреньку... Мазепа былъ старше
тебя, по гораздо лучше. Кашя письма писать онъ своей МотренькЫ Ахъ,
Прейнъ, я никогда сама не знаю, чтд говорю и чтд делаю. То мнЬ хочется
пёть и танцовать, иногда плакать, иногда убежать, иногда умереть...
Луша хваталась за голову и начинала истерически хохотать. Самъ все
испытавшей Прейнъ пугался такого разлива страсти, но его неудержимо
тянули къ Луше даже дишя вспышки гнева и нелепые капризы, разрешавшееся
припадками ревности или самымъ нежнымъ настроетемъ. Вдвоемъ они вволю
смеялись надъ набабомъ, надъ генераломъ съ его болванкой, надо всеми
остальными; но, когда речь заходила о Раисе Павловне, Луша бледнела и точно

— 161' —
вся уходила въ себя: опа ревновала Прейна со всёмъ нейстовствомъ первой
любви.
— Ты ее любилъ... да?—спрашивала Луша тысячу разъ.—Не отпирайся,
л знаю...
— О, нётъ же, тысячу разъ нётъ!—со спокойной улыбкой отвёчалъ каждый
разъ Прейнъ.—Я знаю, что всё такъ думАютъ и говорить, но вс! жестоко
ошибаются. Д'Ьло въ томъ, что люди не могутъ себё представить близкихъ
отношены между мужчиной и женщиной иначе, какъ только въ одной формё,
а между тёмъ я действительно и теперь люблю Раису Павловну, какъ заме­
чательно умную женщину съ совершенно особеннымъ темпераментомъ. Мы съ
пей были даже на ты, но между нами ничего не могло быть такого, въ чемъ бы
я могъ упрекнуть себя...
— Ахъ, верю... и все-таки не могу поварить: это выше моихъ силъ.
Въ супщости, я пе особенно забочусь о будущемъ, потому что знаю только
одно, что я хочу быть всегда свободной... всегда!.. Даже тогда, когда ты обма­
нешь меня. Ведь ты целую жизнь обманывалъ женщинъ, и одной больше;
одной меньше для тебя ничего не значить. Къ чему все это говорю я тебе?..
Да... Какая я была глупая раньше, еще такъ недавно!.. Мечтала, что буду
богатой-богатой, у меня будетъ своя коляска, брильянты, поклонники, ложа
въ театре. А теперь... Мнё все это надоело, прежде чемъ я испытала удо­
вольствие обладашя пастоящимъ богатствомъ. Ведь тебе ничего не стоить
выбросить пятьдесятъ тысячъ, чтобы устроить мне настоящее гнёздышко... да?
Конечно, я никогда не унижу себя... Ахъ, я такъ хорошо представляю себё
свое будущее! Пройдетъ полгода, потомъ тебё надоёстъ, и ты со своей
обычной ловкостью постараешься сбыть меня какому-нибудь другому жуиру,
чтобы сейчасъ же перейти къ новому счастью.
— Луша! ты забываешь золотое правило: всяшй человёкъ имёетъ
право быть глупымъ, но не слёдуетъ злоупотреблять этимъ правомъ...
— Нётъ, ужъ позвольте, Альфредъ 1осифовичъ... Я всегда жила больше въ
области фанта3Íи, а теперь въ особенности. Благодаря Раиеё Павловнё, я знаю
слишкомъ много для моего возраста и поэтому не обманываю себя относительно
будущаго, а хочу только все видёть, все испытать, все пережить, но въ большомъ
размёрё, а не на гроши и копейки. Развё стОитъжить такъ, какъ живутъ всё друпе?
Оставаться въ своемъ флигелькё для Луши теперь составляло адскую
муку, которая увеличилась еще тёмъ, что Виталгй Кузьмичъ жестоко разрё;
шилъ послё поёздки въ горы и теперь почти не выходилъ изъ своей комнаты,
гдё постоянно разговаривалъ вслухъ, кричалъ, хохоталъ и плакалъ. Лушё дёлалось просто страшно, когда она оставалась одна съ отцомъ; его постоянный
крикъ и смёхъ болёзненно раздражали ея напряженные нервы, и она пц
цёлымъ часамъ противъ воли прислушивалась къ безевязной болтовнё отца,
которая вертёлась главнымъ образомъ около текущихъ событхй. Это была
самая безпощадная философјл отчаяшя въ лицахъ, пересыпанная мёткйми
сравнениями, остроумными замёчашями и просто красными словечками. Конечнымъ выводомъ этой философы получалось заключеше, что всё люди пого­
ловно мерзавцы, только въ разной степени, а такъ называемые порядочные
и честные люди—или идюты, или жертвы извёстныхъ общественныхъ законовъ. Вездё зло, мелше животные инстинкты и всеобщее непонимаше; истинные
союзники враждуютъ, враги идутъ подъ ручку, противоположности сходятся;
Получается болёзненно-яркая путаница всякихъ понятий объ „истинё, добрё
и красотё“. Свои взгляды и убёждешя Прозоровъ иллюстрировалъ, причемъ
доставалось всёмъ—и набабу, и Прейну, и генералу, и Тетюеву.
Сочилешя Д. Н. Мампна-Снбиряса. Τ. VII.

Ц

— 162 —
Еь довершевдв Bçfoqb бЪдъ, подъ предлогомъ помощи Прозорову, въ
гнилой флигелекъ повадился ходить Яша Кормилицынъ, который испытывала
мучительную жажду видеть Лушу хотя издали, чтб вполне объяснялось психо­
логическими, антропологическими и сощальными причинами.
Все въ прнредЬ строго законно, и не пропадаетъ напрасно самое малейшее
движете, следовательно и пос&щеше Яшей Кормилицынымъ прозоровскаго
флигеАка въ общей экономии нрироды и въ ряду сощальныхъ явленгй должно
было иметь высшее научное объяснеше.
Яшка!—кричать Проэоровъ, размахивая руками.—ЗатЬмъ ты меня
обманываешь? Но ты напрасно являешься волкомъ въ овечьей шкурЬ... Все,
брать, потеряно для тебя, т.-е. потеряно въ данномъ случае. Ха-ха! Но ты,
братику, не унывай, поелику вся С1я канитель есть только иллюз1я! Мы, какъ
дйтн, утешаемся карточными домиками, а природа насъ хлопъ да хлопъ
ио носу.
Докторъ садился въ уготовь, на груду иыльныхъ книгъ, и, схвативъ
обЪями руками свою нечесаную лохматую голову, просиживалъ въ такомъ
пвдоженш целые часы, нова Презоровъ выкрикивалъ нддъ нимъ свои сума­
сшедшая тирады, хохотать и óiraxb по комнате совсЪмъ сумасшедшимъ
касомъ.

XXVIL
Ника Леонтьевна поклялась, что столкновете ея съ Прозоровымъ дорого
обойдется Раисе Пааювнк Официально она оставалась попревшему больна,
но это не мйшало ей заправлять и руководить вс4мъ заговоромъ,
Первой заботой ея было доставить обещанную аудонщю у набаба
Тетюеву, и такая аудјешцн наконецъ состоялась. Часа въ два пополудни,
когда набабъ отдыхалъ въ своемъ кабинете после кофе, Прейнъ ввелъ туда
Тетюева. Земсшй боецъ быль во фраке, въ б^ломъ галстукЬ и въ бЪлыхъ
верчаткахъ, какъ концертный п^вецъ; подъ мышкой онъ держалъ портфель,
какъ маленьпй минастръ.
— Очень ради». Много слышалъ о васъ,—встрЪтилъ Тетюева набабъ,
иережегавая эти стереотанныя фразы.—Не угодно ли вамъ садиться?.. ВЪроятяо, Прейнъ передалъ вамъ о предполагаемой консультацш?
— Да, да... Mai его тЬмъ болЪе прхятно, что я буду имЪть возмож­
ность ясно и категорически высказать тЬ интересы ельниковскаго земства,
которые доварены мнё его представителями,—отц£дилъ Тетюевъ, закладывая
свободную руку за борть сюртука.—Лично противъ заводовъ, а тЬмь более
противъ васъ, Евгешй Констаитинычъ, я ничего не имЬть и не имЪю, но я
УЧУ У своего знамени, какъ рядовой солдата.
— Садитесь, пожалуйста!—предложить еще разъ Лаптевъ, разсматрявая
коренастую фигуру человека, приготовившегося умирать у знамени.—Ваши
слова мотутъ сдёлать большую честь каждому общественному деятелю...
Поклонившись въ ответь на комплимента набаба, Тетюевъ съ напуск­
ной развязностью занялъ стулъ около письмавдаго стола; Прейнъ, закуривъ
сигару, сгЬдмъ за этой сценой своими бездетными глазами и думать о томъ,
какъ ему утишить ненависть Луши къ Pánci Павлович.
— Я полагаю, Евгешй Констаитинычъ, что Кукарское заводоуправление
Въ своихъ - отноигошякъ къ ельниковскому земству действовало на свой
ефахъ,—продолжалъ Тетюевъ, выцфживая свое profession de foi съ прежнимъ
апломбемъ.—Я хочу втимъ сказать, что слишкомъ высоко цфню дичао ваши
просвещенные и высокогуманные взгляды на идею земства и льщу себя

т- ш -,
надеждой, чуе именно ваше сод1пствје устранить sei недзумШя. Нвприм-Ьр
*,
гора Куржак
*
*
приносит
земству всего 2 рубля 17 конеекъ долма!
— Скажите... цЬлая гора!
— Да, гора Куржакъ, которая заключает
*
въ себй тридцать шишар*
дрв
лучшей въ снЬтЪ жел-Ьзной руды.
Ддя набаба оба извЬстая были настоящим
*
*,
открытием
н он
*
даже
посмотреть съ недрумЪшемъ на Прейна, который равнодушно нуемдф в
*
пространство сише круги дыма. Польщенный вниманием
*
■ изумдентем^
набаба, Тетюевъ обрушился па его голову нЬлымъ потоком
*
*
статистических
*
данных
и даже вытащил
*
*
из
портфеля объемистую тетрадь, испещренную
столбцами совсем
*
беаконечныхъ цифр
.
*
Но эта тетрадь была совсйиъ лишнею;
£вгешй Константины1» уже истощил
*
весь запас
*
своего уднвлешя и по­
*
смотрел
на Прейна беэпокойнымъ взглядом
*,
точно искал
*
у него заютщ
Однако Тетюевъ, увлекшись, ничего не хотеть замечать и осыпал
*
набаба
такой массой новых
*
открыта!, что тот
*
окончательно потерялся и даже зев­
*
нул
* руку. Кстати, в
в
* этот
*
критический момент
*
Евгений Кенстаитимым
*
*
вспомнил
о генерал^, который должен
*
все это знать и все устроить.
— Хорошо, хорошо... Мы постараемся все это устроить общими силами,—
*
заговорил
,
*
Лаптев
поднимаясь съ мЪста и протягивая руку Тетюеву,
— Я...
— Вы подробно изложите свои взгляды на консультащи.^
— Я, Евгешй Констаитинычъ...
— А занятая консультации должны быть кончены в
* самом
*
некредок
жительномъ времени. ,
— Я, Евгешй Констаитинычъ, буду всегда высоко держать знамя эемскаго обновления,—торжественно провозгласил
*
Тетюевъ, откланиваясь, . _ј
* консультащю. кром£ генерала, Прейна и Твтюева, виыи Верши­
В
*
нин
и „мой Майзелъ“. Платон
*
*
Васильич
тоже должен
*
быть занят
*
MÍCH
* этом
в
*
совЪтЬ беземертныхъ, но захворал
,
*
и на его mťcto быть цззначеяъ представителем
*
Родюнъ Антоныч
*.
Конечно, такое назначение клеврета
Раисы Павловны было встречено партюй Твтюева со скрежетом
*
*,
зубовным
но» очевидно, Родмжу Антонычу покровительствовал
*
*
сам
,
*
Прей·
а съ этим
*
приходилось мириться поневой. Ришелье заявился въ собранде „князей и ала
*
*
дык
nipa сего“ съ самым
*
*
смиренным
ввдомъ; он
*
*
всћм
клангося, улы­
бался заискивающей улыбкой; но всЪ отлично зиалж пугвдгоую п курят­
*
ник
лису и держали ухо востро. Тетюевъ морщился и дЬлал
*
видь, что не
*
замечает
своего заклятаго врага; Майзель не отвечал
*
на гондоны
Родюиа Антоныча и даже нисколько раз
*
*
топнул
его локтем
*
въ бок
,
*
конечно, не намеренно. Въ вцду такого враждебнаго настроена Родюнъ Анто­
*
ныч
сначала испытывал
*
большое „угнетете чувств
*
“, но, как
*
*,
чадоиЬк
подаяний из
*
темноты прямо на большой св4тъ и оелйпленяый им
,
*
малопо-малу огляделся и самымъ благочестивым
*
*
образом
*
занял
свое Micro.
— Смотрите, Родюнъ Антоныч
*,
я вам
*
все довйрида,—говорила Proca
Павловна, когда отправляла своего Ришелье на консультацю:—я уверена, что мы
*
выиграем
и что вы постоите за себя» но только не трусьте. ВДдь on умные
только за обйдами да за завтраками, а тут
*
нужно будет
*
дйл» дКвать. Тетюевъ
,
*
болтун
и на него не обращайте внимашя. Генерал
...
*
Ахзь, Родмжь Антоныч
*/
*
Родјон
*!
Антоныч
Эго—самый жалкШ и беесильный человЪкъ, каких
*
только я
видала; из
* него можно все сделка
,
*
поэтому вы не бойтесь его мм на волэсъ»и
Есть одна пьеса: „Свадьба Фигаро“, так
*
*
там
горничная говорить; „Агь,;квкъ
умные люди иногда бывают
*
глупы!..“ Вот
*
нмелно хшвй чвлогЬкъ генерал
.
*
11*

— 164 —
— А Нина Леонтьевна?—спрашивалъ смущенный Ришелье. *
— Йина Леонтьевна... да отъ нел и сыръ-боръ загорелся; въ ней,
конечно, вся сила, но вЪдь она не будетъ принимать участия въ консультацш,
следовательно о ней и говорить нечего.
Но, какъ ни уговаривала Раиса Павловна своего Ришелье, какъ ни ста­
ралась поднять въ немъ упавппй духъ мужества, онъ все-таки трусилъ гене­
ралки крепко трусилъ. Даже сердце у него екнудо, когда онъ опять увидалъ этого генерала съ дёловой нахмуренной физюном^ей. Ведь настоящей
генералъ, ученая голова, профессора что тамъ Раиса Павловна ни говори...
Заседашя консультации происходили въ длинной комнате, где помеща­
лась богатая старинная библ1отека, собранная Лаптевыми въ ихъ путешеств1яхъ по Европе. Большинство книгъ было на иностранныхъ языкахъ.
Библиотекой, кроме Прозорова, никто не пользовался, и все эти доропя
изДашя въ роскошныхъ переплетахъ стояли въ шкапахъ безъ всякой пользы.
Теперь посредине комнаты былъ поставленъ длинный столъ, покрытый зеленымъ сукномъ; кругомъ стола были разставлены мягшя кресла, и только
одному Родюну Антонычу былъ предяоженъ простой деревянный стулъ. Противъ каждаго сиденья была положена пачка чистой бумаги и карандашъ;
центръ стола занимали две стопки разныхъ юридическихъ книгъ, нужныхъ
для справокъ: горный уставъ, сборникъ узаконены о крестьянахъ, земское
положеше и т. д. Вообще вся эта торжественная обстановка придавала кон­
сультант такой видъ, точно въ библютекЬ готовились заседашя какого-нибудь
европейскаго конгресса. Генералъ занялъ председательское кресло, около него^
поместились Тетюевъ и Майзель; Вершининъ и Родюнъ Антонычъ сидели
дальше, черезъ столъ. На открыпе перваго заседашя явился и самъ Евгешй
Коястантинычъ въ сопровождены Прейна и Перекрестов а; генералъ хотелъ
уступить свое место набабу, но тотъ великодушно отказался отъ этой чести.
Перекрестовъ съ нахальной улыбкой окинулъ глазами шкапы книгъ, зеленый
столъ, сид&вшихъ консультантовъ и, вытащивъ свою записную книжечку, по­
местился съ ней въ дальнемъ конце стола, гдЬ въ столичпыхъ ученыхъ общестЁахъ сидятъ „представители прессы".
— Господа!—заговорилъ генералъ офищалънымъ сухимъ тономъ, под­
нимаясь съ мёста>—Мы собрались здЬсь для очень важнаго дела, и я считаю
своей обязанностью выяснить главныя цели нашей консультацш. Русская про­
мышленность прогрессируете съ каждымъ годомъ, и съ каждымъ годомъ ея
интересы захватываютъ все бдлыпую и большую область, соприкасаясь съ
областями другихъ отраслей производительной деятельности нашей страны.
Понятно, что при такомъ близкомъ соприкосновеши разныхъ заинтересованныхъ учрежден^, отраслей и лицъ, происходить неизбежныя недоразумешя,
препирательства и крупный столкновения. Намъ приходится имёть дкю въ
настоящемъ случае съ интересами и задачами собственна уральской горной
промышленности, въ частности—съ спещально-заводскими интересами Кукар­
екаю заводскаго округа, поскольку они связаны съ интересами заводскаго
населешя, земства и внутренней администрацы. Я обращаю особенное ваше
внимаше, господа, на приведенныя сейчасъ рубрики; мы начнемъ именно съ
нихъ, чтобы разрёшешемъ этихъ вопросовъ расчистить почву для бол-Èe широкихъ яачинашй уже въ области русской промышленности вообще, гдЬ предъ
нами встануте друпе вопросы и друпя задачи. Въ настоящемъ случае важно
то, что мы будемъ обсуждать поставленные вопросы съ разныхъ точекъзрешя,
для чего въ составь консультацш вошли лица различныхъ профессШ и раздичннхъ сферъ деятельности. По-моему, именно отъ такого разнообразнаго

— 165 —
состава зависать вполне безпристрастное pimesie нашей . задачи, и л
надеюсь, что всякий изъ насъ внесетъ свою лепту въ общ1й трудъ, чтобы
сказать вместе съ баснописцемъ:
И моего туть капля меду есть...

Генералъ перевелъ духъ, посмотришь черезъ очки на слушателей и,
облокотившись рукой на кучку лежавшихъ предъ нимъ дЪдовыхъ бумагъ, обрат
тился къ набабу.
— Евгений Константинычъ! Скажу еще нисколько словъ собственно вамъ.
Помните, Евгенгй Константинычъ, евангельскую притчу о рабЬ, который полу­
чить десять талантовъ, пр1умножилъ ихъ новыми десятью талантами и воз­
вратить своему господину уже не десять талантовъ, а вдвое больше. Вы
именно такъ поступаете, какъ этоть евангельсшй рабъ, собравъ насъ сюда
для работы, которая можетъ иметь значение государственной важности. Время
безучастного отношешя заводовладЪльцевъ къ своему специальному дЬлу давно
миновало: кому дано много, съ того и взыщется много. Вы хорошо поняли
вто и теперь принимаете учасие въ нашемъ общемъ труде, какъ нашъ со­
брать. Эта готовность послужить общему благу является лучшимъ залогомъ
успеха. Говорю это, какъ человЪкъ науки, который можетъ только пожелать,
чтобы и другие заводовладЬльцы отнеслись къ своему дЪлу съ такой асе
энерпей и, что особенно важно, съ такой же теплотой и искренвимъ
участхемъ.
Набабъ-поклонился и сказалъ на это прив£тсто1е несколько казенныхъ
фразъ, как1я говорятся въ такихъ торжественныхъ случаяхъ. Родюнъ Антопычъ сиделъ все время, какъ па угольяхъ, и чувствовалъ себя такимъ маленькимъ, точно генералъ ему хотЬлъ сказать: „А ты зач^мъ сюда, братець,
затесался?". Майзель, Вершининъ и Тетюевъ держали себя съ достоинствомъ, какъ люди бывалые, хотя немного и косились на записную книжку
Перекрестова.
— Чтобы пе терять напрасно времени, мы прямо приступимъ къ тому
вопросу, который отчасти и вызвалъ поЬздку Евгешя Константиновича на
заводы,—вновь началъ генералъ, перебирая бумаги около себя.—Я хочу ска­
зать о недоразум
Ьшяхъ,
*
который возникли между Кукарскимъ заводоуправлешемъ, съ одной стороны, и крестьянскимъ обществомъ, съ другой. Кстати,
мне пришлось хорошо познакомиться съ этимъ вопросомъ изъ первыхъ рукъ:
я имелъ случай несколько разъ говорить съ представителями врестьянскаго
общества, а кромЬ того я получилъ довольно обстоятельный докладъ соб­
ственно, отъ Кукарскаго заводоуправлешя спещально по этому дёлу.
„Вотъ оно когда началось-то...“—подумалъ Родюнъ Антонычъ, чув­
ствуя, какъ его впередъ прошибло холоднымъ потомъ.
А генералъ уже досталъ изъ портфеля объемистую тетрадку и положилъ ее передъ собой; въ этой тетрадке Родюнъ Антонычъ узналъ свою
докладную записку, отмеченную на поляхъ краснымъ карандашомъ гене­
рала—и вздохнулъ свободнее. Рядомъ съ этой рукописью легла мужицкая
бумага, тоже размеченная и подчеркнутая. Началось длинное чтеше, которое
въ первыя же десять минутъ нагнало тоску на Евгешя Константиныча, такъ
что ему стоило большого труда, чтобы удержаться и не заснуть. Прейнъ поймалъ эту мальчишескую выходку и едва заметно покачалъ головой. Чтеше
докладной записки и мужицкой бумаги продолжалось битый часъ, а за чтешемъ генералъ сказалъ свое короткое резюме и открыть прешя. Майзель и

166 —
Тетюеиъякйаддли на несправедливость дЬйствШ Кукарекал) заводоупраMètflft но стадямвйо «ь крестьянскому обществу въ томъ смысле, что заводо­
управление то допускало напрасный послабления, то устраивало беэполезныя
прижимки; Вершининъ отмалчивался, ожидая, что скажетъ самъ генералъ.
— Я решительно и во всемъ обвиняю эаводоуправлеше,—р'Ьзалъ Май­
зель, обрадовавшись случаю сорвать злость.—Отсутств1е выдержки, неуменье
доставить себя авторитетно, наконецъ профанащя власти—все ото взятое
вместе и содам упомянутый недоразумения.
— Не угодно ли будетъ вамъ, господинъ Сахаровъ, высказаться по этому
вОпро<^~Оредммкилъ генералъ, когда стороны были выслушаны.
Родковъ Антонычъ не смутился и пупктъ за пунктомъ принялся разби­
вать обвииенЫ своихъ противннковъ, причемъ воодушевился настолько, что
удивилъ всёхъ своей смелостью в отчетяивымъ знашемъ дела.
—Да его—тотъ самый, который, помнишь, прогяалъ собаку Майзеля,
а истоме боролся со мной но-татареки?—спрашивалъ набабъ Прейна.
— Да, секретарь Горемыкина. ДЬлецъ...—коротко атгестовалъ Прейнъ,
съудовольстюемъ слушая ораторствовавшаго Родюна Антоныча.
Завязались прешя, иричемъ Родюну Антонычу приходилось отбиваться
разоМъ отъ троихъ. Особенно доставалось бедному Ришелье отъ Вершинина,
коФорнй умЬлъ диспутировать съ апломбомъ и находчивостью. Эта неравная
борьба продолжалась битыхъ часа полтора, пока стороны не пришли въ окон­
чательный азартъ и открыли уже настоящую перепалку.
— Господа, я полагаю, лучше будетъ выслушать самихъ крестьянъ, а
потомъ уже продолжать дебаты,—предложить Прейнъ, желая спасти Родюна
Антоныча отъ разгромления.
Все шумно поднялись со своихъ месть и продолжали спорить уже стоя,
наступая все ближе и ближе на Родюна Антоныча, который, весь красный
я потный, только отмахивался обеими руками.
„А Прейнъ еще предлагаетъ привести сюда мужиковъ...“—думалъ съ
тоской бедный Ришелье, чувствуя, какъ почва начинаетъ колебаться у него
подъ ногами.
— До завтра, господа!—кричалъ генералъ, стараясь заглушить спорившихъ.—А завтра мы выслушаемъ крестьянскихъ ходоковъ... Это будетъ
лучше.
Прямо съ консультации Тетюевъ, Майзель и Вершининъ отправились
въ генеральский флигелвкъ, къ Нине Леонтьевне, а Родюнъ Антонычъ
побрелъ къ Раисе Павловне, где и встретилъ Прейна, хохотавшаго, какъ
сумасшедпп!^ Раиса Павловна тоже смеялась и встретила своего Ришелье съ
необыкновенной любезностью.
— Устали вы, Родюнъ Антонычъ?—спрашивала она, усаживая его въ
кресло.—Кофе подать вамъ или закусить? Слышала, все слышала.. Настоящую
вамъ баню задали—ну, что делать, нужно потерпеть!
— Ужъ потерпимъ, пока терпится,—согласился уныло Родюнъ Анто­
нычъ, вытирая платкомъ лицо и шею.
— Все отлично вдеть!—хвалилъ Прейнъ, потирая руки.— Какъ на
закаэъ!
— А съ мужиками вы зачемъ назвались, Альфредъ Осипычъ?—корилъ
РодЬнъ Антонычъ.—Нечего сказать, отлично... Да они всю душу вымотаютъ,
а толку все равно не будетъ никакого.
— Съ мужиками еще лучше будетъ,—весело отвЬчалъ Прейнъ.—А вы
держите свою лин!ю и только. Имъ ничего не взять... Вотъ увидите.

·— 167 —
— Генералъ-то молчитъ что-то.
— И пусть молчитъ... А Евгешю Конетанянычу очень поправили
вашъ донладъ. Онъ узналъ васъ.
Конечно, все это было притно и утешительно, но перспектива новыхъ
битвъ пугала Родюна Антоныча, потону что одииъ въ nart не вопль. Охъ,
грђхи, гр^хи?
На сл^дующ!й день, действительно, были приглашены на консультацию
волостные старички съ Кожинымъ, Семенычемъ и Вачегинымъ во гшЪ. По­
вторилась приблизительно та же сцена: ходоки затоваривались, не понимали
и часто падали въ ноги присутствовавшему въ засЪдаши барину. Эта сцейа
произвела неприятное впечатлите на Евгеши Константиныча, и онъ споро
ушелъ къ себе въ кабинете, чтобы отдохнуть.
— Чего они хотеть оте меня?—спрашивалъ овъ у Прейна.—Удивляюсь...
И къ чему это унижете, эти поклоны! Ведь теперь не крепостное право, все
одинаково свободные люди.
— Это верно, но и къ свободе нужно привыкнуть,—объяснялъ Прейкь.—
Эти земные поклоны еще остатки крепостного права, когда заводскихъ мастеровыхъ держали въ ежовыхъ рукавицахъ.
— Зачемъ же эти униженный просьбы,—я все-таки не пойму. Если дйло
мастеровыхъ правое, тогда они стали бы требовать, а не иросить... Paart мой
Чарльзъ будете кланяться кому-нибудь въ ноги?..
Родаонъ Антонычъ не ошибся въ своихъ расчетахъ: ирисутств1в мужиковъ окончательно перепутало весь ходъ работе консультации. Эти живые
документы разныхъ заводскихъ неправдъ, фабрикованныхъ ловкими руками
Родюна Антоныча, производили известное впечатаете на генерала, не привыкшаго обращаться съ живыми людьми.
„Kanie разговоры съ мужичьемъ,—думалъ Родюнъ Антонычъ про себя:—
въ шею ихъ подлецовъ. Нетъ, въ три шеи, да еще отпороть на прибавку,
чтобы пустяками не занимались. Охъ, времена!"
Но главнымъ неудобствомъ въ положении Родюна Антоныча была
его совершенно фальшивая роль въ этомъ rtrt: онъ насквозь вид&лъ веЬхъ,
видЪлъ все ходы и выходы, и долженъ быль отмалчиваться. Тоте же Тетюевъ
и Майзель толкуюте за мужнковъ, а сами изъ-за мужицкой спины добивать
Раису Павловну. Дай-ка имъ въ руки этихъ мужнковъ, да они бы изъ инхъ
лучины нащепали! А генералъ всякому ихнему слову вёрить, потому что они
по-образованному ум^ютъ говорить, ученыя слова разговаривают^ Тоже, если
взять и заводское дело: плетутъ изъ пятаго въ десятое, а настоящей сути
все-таки нетъ. Разве таше порядки должны быть? Вонь Прейнъ, даромъ что
нЪмецъ, а всЬхъ видите... Охъ, тоншй, оборотистый челов^къ, только не провелъ бы онъ насъ съ Раисой Павловной. Даже крестьянсше ходоки и т& пере­
стали ломать шапку предъ Родюномъ Антонычемъ, а краснобай Семенычъ,
встрЪтивъ его на улице, съ необыкновенной развязностью спросилъ:
— А чтд, Родивонъ Антонычъ, баюте, у тебя супротивъ енерала-то
неустойка выходить? Ты вотъ намъ прижимку сдфлалъ, а енералъ по душе
все хочетъ разобрать...
Это ужъ было слишкомъ. Все кругомъ рушилось, и дни Раисы Павловны
были сочтены. Тетюевъ одол^валъ генерала съ земствомъ, а въ сущности
Раису Павловну подсиживать. И уменъ только, песъ, уродился, таше углы
загибаете генералу, что успевай слушать! Дальше Вершининъ началъ сильно
гадить—тоже мужикъ не въ уголь рожей, пожалуй, еще почище будетъ Авдея
Никитича. Однимъ словомъ, ч^мъ дольше шли работы консультации, тЬмъ поло-

— 168 —
seme Ришелье делалось невыносимее, и онъ уже потерялъ всякую ßipy даже
въ Прейна, у котораго вечно семь пятницъ на неделе. Къ Раисе Павловне
Сахаровъ редко заглядывалъ, ссылаясь на работу. Въ виду всехъ этихъ грозныхъ признакрвъ, омрачавшихъ горнзонтъ, бедный кукарстй Ришелье нахо­
дить единственное утЬшеше въ своемъ курятнике, гдё и отдыхалъ душой въ
свободные часы. Известно, что все велише историчесше люди питали маленькая
слабости къ разнымъ животнымъ, можетъ-быть, выплачивая этимъ необходи­
мую. дань природе, потратившей на нихъ слишкомъ много ума.
А пария Тетюева торжествовала совсЬмъ открыто, собираясь у Нины
Леонтьевны, где объ изгнаны Раисы Павловны всё говорили, какъ о деле
решенномъ. Параллельно съ этимъ торжествомъ начинались новые происки и
интриги, причемъ недавше союзники начинали играть уже „всякъ въ свои ко.зыри“, потому, что каждому хотелось занять место Горемыкина. Конечно, это
место всего легче было добыть черезъ посредство Нины Леонтьевны, курсы которой
поднялись необыкновенно высоко. И въ самомъ деде, опа не только привезла
набаба на Уралъ, но и руководила каждымъ шагомъ генерала. Кроме общихъ
совещашй, каждый изъ тотюевцевъ старался выслужиться передъ Ниной Леон­
тьевной частными визитами, причемъ происходили забавныя встречи, неожидан­
ности и недоразумешя. Тетюевъ подозревать Вершинина, Майзель—Тетюева,
Вершининъ—Тетюева и Майзеля; однимъ словомъ, заварилась настоящая
дипломатическая каша, въ которой больше всехъ выигрывала Нина Леонтьевна.
Перекрестовъ, бывшей всегда тамъ, где везло счаспе, находился въ
числе непременныхъ гостей Нины Леонтьевны и расточалъ передъ ней самыя
лестныя речи.
.
Безъ васъ, Нина Леонтьевна, никому и ничего п не сделать бы,—
говорить представитель русской прессы, приятно осклабляясь. — Хотите, я
напишу о васъ целый фельетонъ?
Вперемежку съ этой неисчерпаемой ложью, Перекрестовъ искать блохъ
у Коко или сплетничать про все и про вся. Нина Леонтьевна очень ценила
этого литературного человека и въ ответь на его любезности предложила ему
небольшую работу.
— Знаете что,—сообщила она:—я говорила о васъ съ Мирономъ, и мы
решили передать вамъ одинъ заказъ... Именно, вы будете писать историю
фамилш заводовладельцевъ Лаптевыхъ.
— Я съ удовольств1емъ...—соглашался Перекрестовъ, целуя у Нины
Леонтьевны ручку.
— Условгя работы ташя: пока будете работать—три тысячи въ годъ,
за работу пять тысячъ, а .если ваша работа понравится Евгешю Константинычу, тогда оцъ, безъ сомнешя, наградить васъ по-царски.
— Благодарю, благодарю васъ, Нина Леонтьевна. ЧЬмъ я могу запла­
тить вамъ за внимаше къ моимъ слабымъ силамъ?
— Угадайте, чемъ можете заплатить? Ха-ха... Какъ это наивно, чтобы
не сказать больше! Вы можете сослужить большую службу русскому горному
делу своимъ перомъ... Догадались?
— Помилуйте, Нина Леонтьевна, да зачемъ же я сюда и ехалъ?.. О, я
всей душой и всегда былъ преданъ интересамъ горной русской промышлен­
ности, о которой думалъ въ степяхъ Северной Америки, въ Индейскомъ
океанё, на Ниле: это .моя idée fixe. Ведь мы живемъ съ вами въ железный
векъ; железо—это душа нашего времени, мы чуть не дышимъ железомъ...
... — Я понимаю, васъ, Перекрестовъ,—сентиментально проговорила Нина
Леонтьевна, тронутая этимъ патетическимъ монологомъ.

— 169 —
— Ия отлично васъ понимаю, Нина Леонтьевна!—воскликнудъ Пере
*
крестовъ.—МнЬ было достаточно увидать васъ... И ужъ никогда я не сравню
васъ- съ другими женщинами! Знаете, Нина Леонтьевна, Раиса Павловна считаетъ себя самой умной женщиной и не подозреваете, какъ вы ей салазки
смажете... Ха-ха! Вы сослужите русскому горному Д'Ьлу золотую службу, Нина
Леонтьевна!
Заручившись симпаиями Нины Леонтьевны, а также выгодной работой
по части жизнеописашя Лаптевыхъ, Перекреетовъ тоже возмечталъ. Вёдь, въ
самомъ дАтЬ, мыкался-мыкался онъ по всЬмъ континентамъ, продавалъ все и
всЬхъ, заискивалъ, льстилъ, унижался и все-таки голь, какъ соколъ! Надо же
когда-нибудь и остепениться! Въ безшабашной головё Перёкрестова мелькнула
счастливая мысль: а что, если бы ему, Перекрестову, занять Micro Горемы­
кина... а?.. На эту интересную тему Перекреетовъ продумалъ цЬлую ночь,
пабросалъ даже въ своей книжечкЬ на всяшй случай планъ реформъ, катя
онъ произведетъ въ Кукарскихъ заводахъ, и весь слЬдуюпцй день ходилъ съ
самымъ таинственнымъ видомъ, точно какой-нибудь заговорщикъ.
— Что это съ тобой сделалось?—съ участ1емъ спрашивалъ его ЛегучШ.—
Ужъ не болитъ ли у тебя животъ?
XXVIII.

Пока шла ожесточенная борьба партШ, беззаботная половина человЬческаго рода веселилась напропалую, изобретая каждый день новое удовольствие.
Подъ предлогомъ развлечения Евгешя Константиныча устраивались гулянья
въ саду, семейные вечера, катанья по пруду на лодкахъ, пикники и т. д.
Молодёжь находила тысячи средствъ веселиться, пока люди зрЪлаго возраста
рыли другъ другу волчьи ямы, злословили и преисполнялись самыми ожесто­
ченными мыслями и чувствами. Анненька и т-11е Эмма проводили время въ
обществ!» Братковскаго, Перекрестова и Летучаго самымъ веселымъ образомъ
и находили, что лучшаго ничего и желать невозможно. Особенно такъ думала
Анненька, формально объяснившаяся Братковскому въ любви.
— Я тоже васъ люблю...—лЪниво отв!»тилъ полякъ.—Только обещать
вамъ ничего не могу, потому что...
— Ахъ, Боже мой! Да развЪ я что-нибудь требую отъ васъ?—задыхаю­
щимся шопотомъ говорила Анненька, блестя своими темными глазками.—В4дь
вы скоро уедете... времени остается такъ мало.
Въ ответь па это БратковскШ цЪловалъ Аиненьку и шопотомъ говорилъ
тотъ любовный вздоръ, который непереводимъ ни на какой языкъ, хотя отлично
понимается всЪми, какъ музыка безъ словъ. Какъ всЬ влюбленный девушки,
Анненька таскала за собой Братковскаго по разнымъ тЪнистымъ уголкамъ въ
саду, одолевала его массой записочекъ и ревновала даже къ НинЬ ЛеонтьевнЬ.
Конечно, каждый вечеръ т-11е Эмма должна была выслушать безконечную
болтовню Анненьки, которая изнывала отъ душившей ее потребности разсказать кому-нибудь о своеыъ счастье. М-Ие Эмма любила, раздавшись и улег­
шись въ постель, долго жевать что-нибудь сладкое: сосала леденцы, грызла
oplixn, доедала припасенное заранее мороженое и конфеты, причемъ погру­
жалась въ сладкое созерцательное настроеше, какъ жующая жвачку овечка.
Анненька пользовалась этимъ моментомъ душевнаго разелаблешя своей по­
други, забиралась къ ней съ ногами на кровать и принималась безъ конца
разсказывать о своей любви, какъ тЪ глупыя птички, который щебечутъ въ
саду на зар!» отъ избытка преисполняющей ихъ жизни. Такимъ образомъ
ш-Ue Эмма имКта удовольствхе узнать всЬ достоинства пана Братковскаго,

— 170 —
ИйОрыЙ былъ ГОИершбяетвомъ человеческой природы и, наверно, происходилъ
изъ какой-нибудь старинной королевской фамилен.
.
Огайчно, все отлично,—лениво соглашалась ш-Пе Эмма, разсматривая
свОиуцруйя круглый руки:—а этотъ переодетый принцъ не разск&зывалъ
схоз&ы * онъ такихъ дурь, какъ ты, надулъ на своемъ веку? Спроси
какъ-нибудь.
—- Да мне-то какое дело? Конечно, надувалъ и еще сто дурь надуетъ,
а все-чтгки я его люблю. Если бы ты, Эминъка, знала, какъ я этого красиваго
мерзавца люблю! Право, я съела бы его или задушила бы, если бы могла...
Глаза у него каше, Эиинъка!
■— Дурища ты безголовая, Анька, вотъ чтб я тебе скажу!—полушутя,
иолунаСтавиТелъно Говорила т-Пе Эмма.
— Чтб же, Эминъка, разве я не знаю, что я глупенькая... Галка, какъ
ПроЗоровъ говорить. Bée равно пропадать, такъ хоть месяцъ проживу въ свое
удовольствие!
Въ припадке нежности и отчаяшя, Анненька и плакала, и хохотала, и
сто разъ принималась целовать ш-lie Эмму—въ лицо, шею, даже ея голый
точеныя руки.
— Ты смотри, какъ Лушка устроилась,—говорила т-Пе Эмма, напрасно
стараясь отбиться отъ поцелуевъ Анненьки. — Небось, не по-нашему съ
тобой... Мне,; ей-Богу, она начинаетъ нравиться: умная! Вонъ какъ Прейна
забрала, а ужъ, кажется, онъ весь светъ оплететъ. И сама себя бережетъ,
лишняго ничего не позволить. Такъ и следуетъ поступать умной девушке, а
то поцеловалась два раза—и кончено! Точно разварная рыба, хоть ты ее съ
хрйнойъ ешь, хоть съ горчицей. Лушка и Раису Павловну проведетъ..? Та ее
за Лаптева прочить... Ха-ха! Ей-Богу, я начинаю любить эту Лушку!
Въ мИЙуту отдыха, раздавшись и прикрывъ свое круглое белое тело
одЬяломь, т-Пе Эмма любила пофилософствовать на разный житейскёя темы,
причемъ все у ней выходило какъ-το необыкновенно спокойно и чуть-чуть было
приправлено тонкой и умной насмешкой. Въ этомъ сколоченномъ на заказъ
организме, работавшему какъ машина, для философы отчаяшя не оставалось
ни одного свободного уголка, потому что т-11е Эмма служила живымъ воплощешемъ самаго эавиднаго душевнаго равновесен. Даже такёя критически
обстоятельства, который теперь заставляли весь кукарскей господсшй домъ, со
всеми флигелями и пристройками, переживать самыя тревожный минуты, не
безпокоили особенно ш-lie Эмму, хотя она, после падешя Раисы Павловны,
буквально должна была итги на улицу, не имея куда приклонить голову. Сама
Раиса Павловна, въ минуты отчаяшя, посылала за т-Пе Эммой, и одно присутстте этой жирной, какъ семга, немки успокаивало ея расходившееся нервы.
Къ передрягамъ и интригамъ большого и малаго двора т-Пе Эмма относилась
совсемъ индифферентно, какъ къ делу для нея постороннему, а пока съ удовольствёемъ танцовала, ела за четверыхъ и не безъ удовольствия слушала
болтовню ПерекреСтова, который имелъ на нее свои виды, потому что вообще
питалъ большую слабость къ женщинамъ здоровой комплекцеи, съ круглыми
руками и ногами.
Слушая болтовню Анненьки, т-Пе Эмма припоминала свой последней
разговоръ съ Перекрестовымъ, который сделалъ ей довольно откровенное
предложеше, имея въ виду открывшуюся вакансею главная) управляющая)
кукарскими заводами.
— Мы люди умные и отлично поймемъ другъ друга,—говорить гнусавымъ голосомъ Перекрестовъ, дергая себя за бороденку.—Я надеюсь, что

— 171 —
pasane охи и вздохи для насъ совс&мъ лишшя щ^емонЫ, и мы могли бы
приступить къ делу прямо, безъ преднсловШ. Нынче и книги безъ предисло­
вий печатаются: открывай первую страницу и читай.
— 4τό вы хотите сказать этимъ? — сердито спрашивала ш-Пе Эмка,
чувствовавшая, что тутъ дЬло вдеть совсЪмъ не объ ея уме.
— Вы меня отлично понимаете, т-11е Эмма; къ чему притворяться? Мы
устроились бы въ Петербурге отлично. У меня есть работа, известное обезпечеше; наконецъ очень солидные виды на будущее, коТорымъ вы остались бы
довольны...
Безсов^стно льстя уму и прочимъ добродЪтелямъ m-ΙΙθ Эммы, Перекрестовъ высказалъ самое откровенное желаше поближе познакомиться съ ея
круглой тал1ей, но полумиль въ ответь такой здоровый ударъкулаиомъиъ
бокъ, что даже смутился. Смутился Перекрестовъ, проделывавшей то же самое
во всЬхъ широтахъ и долготахъ—это что-нибудь знатало! Но m-lle Эмма не
думала разыгрывать изъ себя угнетенную невинность и оскорбляться, а про­
говорила совершенно спокойно:
— Нетъ, батенька, это дело нужно оставить: у васъ ничего нетъ и у
меня ничего нётъ,—толку выйдетъ мало. Я давно знаю эти умные разговоры,
а также и то, къ чему они ведуть... Однимъ словомъ, поищите дуры по­
проще, а я еще хочу пожить въ свою долю. Надеюсь, что мы отлично поняли
другъ друга.
Въ последнее время Братковсшй имелъ меньше времени для свидмнЙ
съ Анненькой, потому что, въ качестве секретаря генерала, долженъ быль
присутствовать на консультащи, где велъ журналъ засЪдашй и докладывалъ
протоколы генерала, а потомъ получилъ роль въ новой пьесе, которую Сарматовъ ставилъ на домашней сцене. Съ секретарскими работами Аниенька
мирилась, но чтобы ея „предметъ“, въ качестве jeune premier, при всЬхъ на
сцене цЪловалъ Наташу Шестеркину—это было выше ея силъ.
— Я этой Наташке всё глаза выцарапаю,—уверяла Анненька въ порыве
справедлива™ негодовашя.—Вотъ увидишь, Эминька, какъ кошка, такъ и
вцеплюсь. Пусть тоща Братковсшй целуется съ ней.
— Нашла кого ревновать,—презрительно замечала m-lle Эмма.—Да я
на такого прощелыгу и смотрЬть-то не стала бы... Терпеть не могу мужчииъ,
которые заняты собой и воображаютъ Богъ знаетъ чтд. „Красавецъ!“, „Восторгъ!“, „Очаровалъ!“ Тьфу! А Братковсшй таращить глаза и важничаеть.
Ему и шевелиться-то лень, лупоглазому. Теленокъ теленкомъ... Вотъ ужъ на
твоемъ месте никогда и не взглянула бы!
Аниенька зажимала ротъ m-lle Эмме рукой и продолжала свое, какъ ее
ни уговаривала разсудительная подруга, не любившая въ жизни никакой
суеты, даже въ любви. Но уговорить Анненьку было не такъ-то легко: она
скрежетала зубами, рвала на себе волосы и вообще страшно неистовствовала.
Иногда она старалась не думать о готовившемся спектакле, но ее точно
подгалкивалъ какой-то бЪсъ и шепталъ на ухо: „Вотъ теперь Братковсшй
вдеть на репетицию... вотъ онъ въ уборной у Наташи и помогаете ей гримиро­
ваться... вотъ онъ улыбается и смотрите такъ ласково своими голубыми гла­
зами“. Бедная „галка“ ходила, какъ помешанная, и, не имея силъ преодолеть
чувства ревности, решилась накрыть Братковскаго на самомъ месте преступлешя, то-есть подкараулить на одной изъ репетищй.
Сарматовъ, такъ милостиво отмеченный набабомъ, хотЬлъ удивить м!ръ
злодЬЙствомъ, какъ самъ характеризовалъ свою театральную затею. Онъ не
щадилъ ни себя ни другихъ, чтобы удивить набаба блестящей постановкой

— 172 —
пьесы. Нужно было выбрать такую пьесу, где можно было бы показать всЬхъ
кукарскихъ красавицъ разомъ. После долгихъ колебашй Сарматовъ остано­
вился на одной изъ комедёй Потехина. Въ число исполнителей были завер-.
брваны все наличный силы и, между прочимъ, Луша Прозорова. Иосл’Ьднимъ
Сарматовъ подкупилъ всесильнаго Прейна, который молча и многознаме­
нательно пожаль руку театральному директору.
— Старый артиллеристъ все видитъ и умнеть молчать, какъ рыба,
Альфредъ Осипычъ,—отвЪгилъ на это ножатёе Сарматовъ.
— Благодарю, благодарю... А какой костюмъ нужно будетъ сделать для
Прозоровой?
— Костюмъ? Можно белый, какъ эмблему невинности, но, по-моему,
лучше розовый. Да, розовый—цвЪтъ любви, цвЬтъ молодости, цвЬтъ радостей
жизни!..—говорилъ старый интриганъ, следя за выражешемъ лица Прейна.—
А впрочемъ, лучше всего будетъ спросить у самой Гликерш Виталёевны...
У этой девушки бездна вкуса!
Прейнъ улыбнулся и фамильярно потрепалъ стараго солдата по плечу.
Луша съ удовольств1емъ согласилась принять участёе въ спектакле,
потому что сидЬть въ своемъ флигельке и слушать пьяный бредъ отца ей
было хуже смерти. Она еще никогда не играла на сцене и съ любопытствомъ
новичка увлекалась даже неприглядной изнанкой театра. Ей нравилась эта
длинная, мрачная казарма, служившая временнымъ помещешемъ для театра.
Сколоченные на живую руку подмостки едва освещались двумя-тремя дрян­
ными лампами, и эта убогая любительская сцена, загроможденная кулисами
и декорациями, терялась въ окружавшемъ мраке громаднаго здашя мутнымъ
пятномъ. Подойдя къ рампе, Луша подолгу всматривалась въ черную глу­
бину партера, съ едва обрисовывавшимися рядами креселъ и стульевъ, населяя
это пространство сотнями ждвыхъ лицъ, который будуть, какъ одииъ чело­
веку смотреть на нее, ловить каждое ея слово, малейшее движете. Перспек­
тива сценической деятельности какъ-το вдругъ досказала ЛушЬ то, чего ей
недоставало: вотъ где ея место... Девушке нравилось здесь все—и затхлый,
застоявппйся воздухъ, пропитанный эапахомъ свежей краски отъ декорацш,
керосинрмъ и еще какой-то гнилой дрянью, и безпорядочность закулисной
обстановки, и общая безтолковая суматоха, точно она попала въ трюмъ
какого-то громаднаго корабля, который уносилъ ее въ счастливую даль. Что-то
фантастическое чувствовалось кругомъ, точно какая детская сказка безъ
начала и конца... А главное, вся эта театральная обстановка какъ нельзя
больше отвечала душевному пастроешю Луши. Ведь вся эта нескладная
театральная суматоха и всеобщая путаница являлась только живымъ сколкомъ
и продолжешемъ того, что считалось за действительность въ господскомъ доме:
те же декоращи и кулисы, тотъ же оптическхй обманъ на каждомъ шагу и
только меньше фальши и лжи, хотя актеры и актрисы должны были изобра­
жать совсемъ другихъ людей.
Даже неистовство Сарматова нравилось Луше, потому что онъ неистовствовалъ отъ чистаго сердца, пе скрывая своего желашя выслужиться. Въ
пылу усердтя онъ кричалъ на всЬхъ какимъ-то неестественно-тонкицъ голосомъ, какъ поютъ молодые петухи, ходилъ по сцене театр ально-непринужденнымъ шагомъ, говорилъ всемъ дерзости и тысячью другихъ пр1емовъ
старался вдохнуть въ своихъ сотрудниковъ по сцене одолевавшей его артисти­
чески жарь. Особенно доставалось Наташе Шестерниной и Канунниковой,
которыя не разъ плакали отъ выходокъ Сарматова и все-таки продолжали
приносить посильныя жертвы на алтарь искусства.

173
— Наталья Ефимовна! Актриса должна себя держать еовсЬмь неприну­
жденно на ецепЬ!..— кричалъ Сарматовъ на конфузившуюся Шестернину.—Ł
А вы не знаете, куда деваться съ руками... Наталья Ефимовна! ради всеЕо
святого, уберите ваши колонки! Ахъ, Боже мой! Извините! Колонки вы убрал
*-,
а зачЬмъ, съ позволешя сказать, начинаете выпячивать животъ и перевали­
ваетесь, какъ гусыня? А вы, ш-Пе Канунникова, вы держите голову съ такимъ
трудомъ, точно она набита у васъ свинцовой дробью. Держитесь свободно, не
стесняйтесь! Вонъ посмотрите на Братковскаго: этотъ гусь точно родился на
сцене, а между тЬмъ я чувствую, что онъ-то и провалить меня, безъ ножа
зарежетъ... Признайтесь, Гуго Альбертовичъ, ведь вы до сихъ поръ своей
роли ни въ зубъ толкнуть и будете удить рыбу изъ суфлерской будки?..
Братковсшй только улыбался и даже не давалъ себё труда отшучиваться;
На репетищяхъ, кроме офищально назначенныхъ актеровъ, толпились,
въ качестве добровольцевъ, Перекрестовъ съ Летучимъ. Эти „почти молодые
люди" постоянно заглядывали въ дамскую уборную и старались заслужить вни­
мание любительпицъ разными мелкими услугами: переставляли стулья, носили
перепнсанныя роли и даже пришивали пуговицы, когда это требовалось.
Перекрестовъ толкался на сцене изъ любви къ искусству и отчасти движимый
желашемъ поволочиться за хорошенькими женщинами при иной, сближающей
обстановке, какую создаютъ любительсше спектакли. Чтб касается Летучаго,'
то этотъ прогоревппй сановникъ, выдохшейся даже пб части анецДотовъ изъ
„детской жизни", спился окончательно и приходилъ въ театръ съ бутылкой
водки въ кармане, выпивалъ ее черезъ горлышко где-нибудь въ темномъ
уголке, а потомъ забирался въ самый дальшй конецъ партера, ложился между
стульями и мирно почивалъ.
— Театръ—это цивилизующая сила, ораторствовалъ Перекрестовъ, за­
бравшись въ дамскую уборную.—Она вносить въ темную массу несравненно
больше, чемъ все наши университеты и школы. Притомъ сцена именно есть
та сфера, где женщина можетъ показать все силы своей души: это ея ста xi я}·
какъ представительницы чувства по преимуществу.
Театральная суматоха была нарушена трагикомическимъ эпизодомъ,
который направленъ былъ рукой какого-то шутника противъ Сарматова.
Именно, во время одной репетицш, когда все актеры были въ сборе, на сцене
неожиданно появилась Прасковья Семеновна, украшенная розовыми бантиками.
— Мне нужно видеть директора театра,—спрашивала она совершенно
серьезнымъ тономъ, отыскивая глазами Сарматова.
— Къ вашимъ услугамъ, сударыня,—съ комической вежливостью рас­
шаркивался Сарматовъ, напрасно придумывая какую-нибудь остроумную шу­
точку надъ полусумасшедшей девушкой.—Чемъ могу служить вамъ?
— Я получила приглашеше отъ васъ играть роль первой любовницы,—
съ прежнимъ спокойств!емъ проговорила Прасковья Семеновна, не замечая
насм’Ьшливыхъ улыбокъ.—Вотъ я и пришла...
— Это недоразумеше, Прасковья Семеновна...—смутился Сарматовъ отъ
такой неожиданности.—У иасъ уже есть первая любовница.
Этотъ ответь исказилъ добродушно-сосредоточенное лицо Прасковьи
Семеновны; глаза у ней сверкнули чисто-сумасшедшимъ гневомъ, и она обру­
шилась на директора театра целымъ градомъ упрековъ и ругательствъ, а
потомъ бросилась на него прямо съ кулаками. Ее схватили и пытались успо­
коить, но все было напрасно: Прасковья Семеновна отбивалась и долго огла­
шала театръ своимъ крикомъ, пока пароксизмъ бешенства не разрешился
слезами.

<r- 174 —
.— Мека лее обманывают
*,
—шептала несчастная девушка, глотая слезы.—
И тепедо мое место занято, какъ всегда. Директор
*
,
*
лжет
*
он
*
сам
при*
жшндл
мешь,. Ябуду жаловаться!.. О, я все знаю, решительно все! Но
донн, не провести! Да, еще немножко подождите... Ведь уж
*
*
он
*
пргКхал
и
вое жает
.
*
Нашлись таше любители скандалов
,
*
которые хотели потешиться над
*
заговаривавшейся дйцушвой, но какая«то добрая рука увела ее со сцены под
*
еднцмъ из
*
*
rtx
*,
предлогов
при помощи которых
*
*
заставляют
уходить из
*
юннаты дЪтей. На Лушу этот
*
маленьшй эпизод
*
*
подействовал
крайне
Тяжело, и она просидела все время в
* уборной, пока Прасковья Семеновна
кричада н плакала на сцене. Но после репетшцн, когда Луша проходила по
узкому коридорчику между кулисами, кто-то в
* темноте схватил
*
ее за руку
точно жел&зными клещами, тать что она даже вскрикнула от
*
испуга и боли.
— А, попалась... Ха-ха!..—кричал
*
хриплый голос
,
*
по которому Луша
едва узнала Прасковью Семеновну.—Ты отбила мое место, но я тебе устрою
штуку. Ты будешь , пеня помнить.» Ха-ха!..
Луша чувствовала на себе пристальный взгляд
*
сумасшедшей и не смела
шевельнуться; к
* ея лицу наклонялось страшное и искаженное злобой лицо;
ома чувствовала прерывистое тяжелое дыханье своего врага, чувствовала, как
*
ей передается нервная дрожь чужого бешенства. ПодоспЪвпйй на выручку
Братковсщй помог
*
ЛунгЬ освободиться от
*
этого объясненья, и она едва
добрела до уборной, гдЬ и упала в
* обморок
*.
Поднялась новая суматоха,
лослали за доктором
*,
но Луша пришла в
* себя сейчас
*
же, как
*
ее спрыс­
нули холодной водой. Она долго сидела на грязном
*
диванчикЬ в
* уборной,
плохо понимая, что делается кругом
*,
точно все это бит какой-то сонь,
тяжешй и мучительный. Только когда в
* дверях
*
уборной показалась длили ая
фигура доктора Коришицына, Луша точно проснулась.
— Не нужно, ничего не нужно... — проговорила опа, жестом
*
прося
доктора не входить.—Мне хучшв~. Это пустяки. Не говорите ничего отцу.
— Что такое случилось? Чтб съ ванн, мой ангел
?
*
— кричал
*
Прейнъ,
врываясь в
* уборную: его тоже успел
*
кто-то предупредить.—Ах
,
*
какъ я
испугался...
— Напрасно... Можеть-быть, лучше было бы умереть,—проговорила Луша,
начиная сердиться.—Уходите, пожалуйста». »мой ангел
*
“!
* последнее время все стали замечать, что Прасковья Семеновна
В
сильно изменилась, начала рядиться в
* каше-то бантики, пряталась от
* всех
,
*
писала кашя-то таинственный записочки и вообще держала себя самым
*
*
странный
*..
образом
Раиса Павловна давно заметила эту перемену в
* сума­
сшедшей и боялась, какъ бы она не выкинула какой-нибудь дикой штуки в
*
прнсутствш иабаба; но выселить ее из
*
господскаго дома не решалась.
Ацненька, желая накрыть Братковскаго на самом
*
месте преступленья,
несколько раз
*
совершенно незадётно пробиралась на сцену и, спрятавшись
где-нибудь в
* темном
*
уголке или за кулисами, по целым
*
*
часам
караулила
свой „предмет
*
“. Эта засада однако не приводила ни к
* каким
*
положи­
*
тельным
*,
результатам
потому что Братковсшй держал
*
себя, какъ и все
друпе мужчины. Впрочем
,
*
съ прозорливостью влюбленной, Анненька пой­
мала несколько таких
*
*
взглядов
Наташи Шестерниной на „предмет
*
“, что
сомненья не оставалось. Наташа любила его. Сделанное открытие стоило
Анненьк& больших
*
*
слез
и еще большей злобы против
*
счастливой сопер­
ницы; оставалось только выследить их
*
*
вдвоем
и накрыть.
*
Всем
*
влюбленным
случай, какъ известно, является покорнейшим
*

— 175 —
слугою·; онъ же помогъ и АнненькЬ довершить предпринятый цедить. Репе
*
тищя была назначена вечеромъ; Анненька съ утра притворилась больнрД, а
когда щ-11е Эмма ушла къ Pánci Павловий, она, какъ ящерица, улизцула въ
театръ и пробралась на свой наблюдательный постъ. На этотьразьБрат
*
ковск1й нетерпеливо шагалъ по сценЪ, заложивъ руки за спину. Йе оста­
валось никакого comhíhíh, что онъ ждалъ ее. Было еще рано, и актеры толькочто начинали собираться и шушукались отдельным# дучками. БраддежскШ
нисколько разъ посмотр-Ьлъ на часы и все поправлять свои, русые/волосы
нетерпЪлнвымъ жестомъ. Но воть мимо Анненьки скользнула знакомая женская
фигура, закутанная въ большой платокъ: это была Наташа Шестеркина. Она
прошла къ тому углу сцены, гдЬ были свалены старый декорацией сд^ала
знакъ Братковскому, чтобы онъ шелъ за ней. Анненька должна была при­
держивать грудь рукой, чтобы сдержать колотившееся сердце, а потомъ она,
какъ кошка, начала подкрадываться къ уединившейся парочдЬ. Ей пришлось
сделать порядочный крюкъ, чтобы подойти къ вороху кулисъ совершенно
незамеченной. Вотъ ужъ близко, всего нисколько шаговъ... Можно разсмотр£ть, какъ Братковсшй крепко обнялъ Наташу одной рукой и, наклоцивъ
голову, что-то внимательно слушалъ. Потомъ до ушей Анненьки донесся
сдержанный, счастливый сьгёхъ ея разлучницы. Вся кровь прилила къ roapsi
Анненьки, сердце замерло, въ глазахъ пошли красные круги; еще нисколько
шаговъ—и она у цЬли. Счастливая парочка такъ близко отъ нем, (что можно
доскочить однимъ прыжкомъ, и Анненька почти чувствуетъ подъ сроими ног­
тями б1лую кожу Наташи Шестерниной. Но нужно немного перевести духъ...
— Что же она?—спрашмвалъ Братковсшй.
— Она?.. Ха-ха... Анненька такая глупая, что ее обмануть ничего не
стбитъ. ОДдь она караулила тебя здЪсь все время, а ты и не подозрЬвалъ?
— Этого еще недоставало!.. Ничего нЬгь скучнее этихъ кясейныхъ
барышень, которыя ничего не понимаютъ... В^дь сама вндитъ, что надоела,
а уйти толку не достаетъ.
— А тебЪ неужели не жаль Анненьки?
— Я могу женщину любить только до тЬхъ поръ, пока она не котеряла
ума, а какъ только начались охи да вздохи, да еще слезы«.
Братковсшй сдЬлалъ выразительный жесть рукой, а Шестеркина здсмЪялась. Анненька слишкомъ хорошо изучила ея манеру говорить и см1ц
*
яться и вся дрожала, какъ въ лихорадкЬ. Послышался долпй поцЬдуй.
— А все-таки необходимо поскорее отделаться отъ этой дуры,—загово­
рила опять Шестеркина, прижимаясь къ своему кавалеру;—а то она еще,
пожалуй, устроить такой скандаль, что и не расхлебаешь.
— Вадоръ!«
— Н1тъ, я ее отлично знаю...
Анненька не могла больше выносить и, какъ тигреиокъ, оросилась на
свою жертву, стараясь вцепиться ей прямо въ лицо. Неожиданность нападения
совсЪмъ обезкуражила Братковскаго, онъ стоялъ неподвижно и ; глупр^смотpixb на двухъ отчаянно боровшихся женщинъ, которыя скоро упали на. ведь
и здЪсь уже продолжали свою борьбу.
D .·*;
— Анька., дура! Да ты, кажется, совсЪмъ съ ума сошла?—нордышадся
голосъ защищавшейся.
,
У Анненьки упали руки при звукахъ этого знакомаго голоса—это,4ыл
*
не Наташа Шестеркина, a m-lłe Эмма, которая смфшно барахталась сщирт
круглыми руками и ногами, напрасно стараясь оттолкнуть намадащцдо
Анненьку.

— 176 —
— Право, настоящая дура!—уже сердито проговорила m-Не Эмма, под­
*
нимаясь
съ иола.—Ну. къ чему было лицо ногтями царапать?..
Бедная, уничтоженная Анненька сид-Ьла па полу въ самомъ отчаяпйоМъвиде и решительно не могла понять, во сне она или наяву.
XXIX.

ЭМняпя консультации были въ полномъ разгаре, хотя самъ Евгешй
КонстанГйнычъ теперь редко посЬщалъ ея засйдашя. Дело Родиона Анто­
ныча было совсемъ дрянь, и онъ, махнувъ на все рукой, плылъ туда, куда
éro уносилъ стремительный потокъ собьтй. Да и чтд онъ могь сделать одинъ
противъ четверыхъ? Выходила полная неустойка, какъ говорилъ Семенычъ.
Тетюевцы разнесли по щепамъ всю внутреннюю политику Раисы Павловны,
и безпристрастный генералъ, находивппйся подъ сильнымъ давлешемъ Нины
Леонтьевны, заметно начале склоняться на сторону тетюевцевъ. Въ чаше
испыташй, какую приходилось испить Родиону Антонычу, мужицше ходоки
являлись последней каплей, потому что генералъ, хотя и быль поклонникомъ
капитализма и смотрелъ на рабочихъ, какъ на олицетвореше пудофутовъ,
но склонялся незамётно на сторону мужиковъ, потому что его подкупалъ тонъ
убежденной мужицкой речи.
— Твое желаше исполнилось,—говорилъ Прейнъ, отыскавъ Лушу въ
Театре':—Платона Васильевича мы покончили совсемъ...
— А ты не обманываешь меня?
— Если не веришь мне, такъ завтра сама можешь узнать отъ Раисы
Павловны,—ответилъ Прейнъ обиженнымъ тономъ порядочнаго человека.
Луша торжествовала: ея заветное желаше исполнилось. Сегодня итти
къ Раисе Павловне было поздно, но зато завтра она вооч!ю убедится въ
случившемся. Ей страстно хотёлось видеть, какъ Раиса Павловна приметь
известие о своемъ поражены и какъ она отнесется къ Прейну, на котораго
надеялась, какъ на каменную стЬну. Вотъ будеть комед1я!..
Луша долго не могла заснуть въ эту ночь. Вследъ за картиной пора­
жена Раисы Павловны, предъ ней встала другая, болЬе широкая — это тор­
жество парты Тетюева съ Ниной Леонтьевной во главе. Вотъ самодовольная
надутая фигура „моего Майзеля“, вотъ хитро улыбающееся бородатое лицо
Вершинина, вотъ дЬлецъ Тетюевъ со своимъ „я“, вотъ сама чугунная бол­
ванка, расплывшаяся и безобразная... Луша одинаково ненавидела эту тор­
жествующую шайку дельцовъ, ненавидела той отраженной ненавистью, какая
созрела въ ней въ последнюю поездку въ горы, когда все начинали смот­
реть на нее, какъ на кандидатку въ куртизанки. Особенно ненавидела Луша
заводскихъ аристократовъ, которые такъ жалко пресмыкались предъ Ниной
Леонтьевной... Чемъ Раиса Павловна хуже безобразной болванки? Дальше
Луйа думала о томъ, кто займетъ место Горемыкина, и старалась предста­
вить себе картину раэрушешя стараго режима, сложившагося около Раисы
Павловны. Кто потеряетъ и кто выиграетъ въ этой новой суматохе? Прейнъ
несколько разъ говорилъ, что больше всего шансовъ на стороне Тетюева...
Итакъ, вместо Раисы Павловны будетъ царить Авдей Никитичъ Тетюевъ.
Глупо! Когда ненавистная Раиса Павловна, была побеждена, и въ душе Луши
проснулось къ этой женщине какое-то неясное, но теплое чувство. Ведь если
разобрать справедливо, такъ Раиса Павловна ничЪмъ но хуже другихъ, а
тоЛъво умийе во сто разъ. И Лушу она любила по-своему, особенно въ
поё-лЬдНее время. Да, любила; любила немного по-кошачьи, но все-таки
любила.

— 177 —
Передъ Лушей протянулся длинный рядъ воспоминашй, какъ’Раиса
Паяловна готовила ее къ балу, какъ съ замиравшимъ сердцемъ следила за
ея первыми успехами, какъ старалась выдвинуть ее на первый плавь съ
тактикой настоящей великосветской женщины и какъ наконецъ создала то,
ч^мъ теперь Луша пользуется. Одной красоты и молодости мало дляженщинъ, а нужна еще выдержка, такте, известная оригинальная складка, что
и было разработано въ Луше той же Раисой Павловной.
„Но ведь Раиса Павловна погубила отца...—думала Луша, движимая
старымъ наболевшимъ чувствомъ. — Она и мепя преследовала, когда я была
маленькой замарашкой".
Раньше Луша относилась къ отцу почти индифферентно или съ сдержаннымъ чувствомъ холодпаго презрешя, а теперь начинала бояться его. Чтб
онъ скажете, когда узнйетъ все? Никакая тайна не останется тайной. Этотъ
погибший человекъ отвернется отъ нея, какъ отъ содержанки Прейна. Онъ
бросите въ нее первый камень. Жалки! отецъ только одинъ и встав алъ между
ней и Прейномъ. Луша видела его презрительную улыбку и чувствовала всЬмь
тЪломъ его злой, насмешливый взглядъ. Но изъ-за страха передъ отцомъ въ
душе Луши выступило более сильное чувство: она жалела этого жалкого, по­
терянного человека и только теперь поняла, какъ его всегда любила, ведь
это была недюжинная голова, человекъ съ искрой въ . душе, который при
другихъ обстоятельствахъ моте быть университетской знаменитостью или
выдающимся представителемъ въ области литературы. Мысли объ отце были
единственной тайной Луши отъ Прейна, и она берегла эту последнюю свя­
тыню, какъ берегуте иногда детсшя игрушки, которыя напомни аютъ о счастливомъ и невинномъ детстве. И все-таки отца погубила окончательно Раиса
Павловна... Это решение созрело въ голове Луши еще въ самомъ раппемъ
детстве и въ такомъ виде сберегалось до последняго времени, какъ не тре­
бующая доказательствъ аксюма. Но первое проснувшееся чувство расширило
душевный горизонте Луши, и она теперь старалась проверить детскую аксюму,
принимая меркой свой личный опыте. Кто изъ нихъ правъ и кто виноватъ:
Раиса Павловна или отецъ?.. Въ сущности, опа судила только по догадкамъ и
только отчасти по двумъ-тремъ цисьмамъ, доставшимся ей послЬ матери.
История была самая темная. Да и какъ ей судить ихъ? Просветленная собственпымъ чувствомъ, Луша долго думала о самой себе и своихъ отношешяхъ
къ Прейну. Эта неожиданная встреча тоже носила въ себе что-то роковое,
какъ и встрЬча отца съ Раисой Павловной. Луша действительно любила
Прейна, любила человека умнаго и сильнаго—всего вернее последнее. Именно
сила Прейна производила на нее обаятельное действте: это былъ всемогущи!
человекъ, создавши! свое положеше однимъ своимъ умомъ. Конечно, онъ
старъ и некрасивъ, но все-таки во сто разъ лучше тЬхъ молодыхъ и красивыхъ, которыхъ встречала Луша до настоящаго времени, не говоря уже объ
Яшке Кормилицыне. Девушка поклонялась силе, потому что въ самой себе
чувствовала эту силу, а жить, какъ живутъ все друrie люди—день за днемъ—
не стоило труда.
Долго не спала Луша въ эту ночь, ворочаясь на своей постели. Ночь
была темная и дождливая; деревья въ саду шумели, точно говоръ далекой
толпы, волновавшейся, какъ море. Крупный капли дождя хлестали въ стекла
съ сухимъ трескомъ, какъ горохъ, а рамы вздрагивали и тихо дребезжали
подъ напоромъ метавшагося ветра. Где-то выла собака, сильно сконфуженная
происходившими въ природе безпорядками. А потомъ глухо гукнулъ отда­
ленный раскате грома, точно вестовая пушка. Шумъ началъ стихать, и дождь
Сочинен!» Д. П. Мамина-Сибиряка. T. VII.
12

— 178 —
хлынулъ ровной полосой, какъ изъ открытаго душа, но потомъ все стихло, и
редкая капли дождя падали пд мокрую листву деревьевъ, на размяпшй песокъ
дорожекъ и на осклизну вшую крышу съ таким ъ звукомъ, точно кто бросалъ
дробь въ воду горстями. Но это было временное затишье, какъ бываете
предъ надвигающейся грозой. Воте режущтиь блескомъ всполыхнула первая
жолшя и рЬзкимъ грохотомъ разсыпался первый ударь, точно съ неба обру­
шилась на землю целая гора, раскатившаяся по камешку. Опять затишье и
новая молшя, и вследъ за ней уже безъ всякаго перерыва покатились
страшные громовые раскаты, точно какая-то сильная рука въ клочья рвала
все небо съ оглушающимъ трескомъ. Луша не боялась грозы и съ замирающимъ сердцемъ любовалась вспыхивавшей ночной темью, пока громовые
раскаты стали делаться слабее и рЬже, постепенно превращаясь въ отда­
ленный глухой рокоте, точно по какой-то необыкновенной мостовой катился
необыкновенно громадный экипажъ.
Поздно утромъ, когда Луша проснулась, около ел кровати сидела Раиса
Павловна. По блесткамъ дождевыхъ капель въ волосахъ и до темпымъ пят<намъ отъ такихъ же капель на платье и на большой темной шали, въ ко­
торую она куталась до самаго подбородка, было видно, что Раиса Павловна
только-что пришла. Она сидЬла съ опущенпой головой, въ задумчивой позе,
и не замечала, что Луша давно уже смотрела па нее. БлЬдное, обрюзгшее
лицо было бы совсЬмъ безобразно, если бы не освещалось какой-то глубокой
думой, которая заставляла Раису Павловну забывать и промокшая насквозь
прюнелевые башмаки, и недоконченный туалете, и мЬсто, где она сидела.
— Ахъ, ты ужъ проснулась?—проговорила Раиса Павловна, выведенная
изъ своего забытья движешемъ Лушиной головы.
— Да... Чтб случилось, Раиса Павловна?—сухо спросила девушка,
-напрасно стараясь замаскировать овладевшее ею чувство радости при виде
разбитаго врага.
— Ничего особеннаго...
Раиса Павловна нервно улыбнулась и опустила глаза; ее душило, и
слезы стояли въ горле.
— Я пришла проститься съ тобой, Луша,—заговорила Раиса Павловна
•душевнымъ, простымъ тономъ, съ нечеловеческими усшпями подавляя бушевавппя въ ней горьвдя мысли.
— Чтб такое? Какъ проститься?—ответила Луша, не давая себе труда
даже притвориться хорошенько.—Я, кажется, еще покуда не уезжаю, Раиса
Павловна.
— ЗачЪмъ ты обманываешь меня, годубчикъ? Я не за этимъ пришла...
Мне хочется на прощанье много тебе высказать, потому что... вероятно,
больше намъ уже не придется встретиться, хотя и я,—какъ ты, конечно,
знаешь,—тоже уезжаю.
„Скатертью дорога“,—про себя подумала Луша, пока Раиса Павловна
съ трудомъ переводила духъ.
— Я знаю твой выборъ,—тихо проговорила Раиса Павловна, глядя
прямо въ лицо Луши.—И знала его гораздо раньше, чемъ ты думаешь. Но
дёло не въ этомъ. Я пришла поговорить съ тобой... ну, какъ это тебе ска­
зать?—поговорить, какъ мать съ дочерью.
— Раиса Павловна, пожалуйста, оставьте это святое слово въ покое...
Какъ-το вамъ нейдете говорить: мать!
При виде смирен1я Раисы Павловны въ Луше поднялась вся старая
накипевшая злость, и она совсемъ позабыла о томъ. чтб думала ещо вече-

179
ромъ о той же РаисЪ ПавловнЪ. Духа примирены не осталось и сгђда, а
•его сменило желаше наплевать въ размалеванное лицо этой старух
*&,
которая
пришла сюда съ новой ложью въ головЪ и на языкЬ. Луша не верила ни
одному слову Раисы Павловны, потому что мозгъ этой старой интриганки
быль насквозь пропитанъ той ложью, которая начинаешь верить сама себЬ.
Что ей нужно? зач±мъ она пришла сюда?
— Ты права, Луша...—ответила Раиса Павловна, блЪднЪя:—я беру
свое слово назадъ. Но ты все-таки позволишь мнЬ высказать тебЬ все, чтб у
меня лежитъ на дупгЬ?
— Говорите... если вамъ это доставляетъ удовольствхе,—съ прежнимъ
безсердеч^емъ заметила Луша, пожимая плечами.—Только я думаю, что между
нами всякие разговоры—совершенно излишняя роскошь. НадЬюсь, что мы и
безъ слои» понимаемъ другъ друга.
Луша сухо засмеялась, хрустнувъ пальцами. Въ запыленныя, давно непротертыя окна пробивался въ комнату тотъ особенно ярк1й свЗкгъ, какой
льется съ неба по утрамъ только лосдЪ грозы—все кругомъ точно умылось и
блеститъ датской улыбающейся свежестью. Мохнатыя ларки отцвЪтшихъ
акащй едва заметно вздрагивали подъ легкой водной набегавшего ветерка и
точно сознательно стряхивали съ себя посл'Ьднгя капли ночного дождя; ни­
сколько такихъ вЪточекъ съ любопытствомъ заглядывали въ самыя окна.
-г- Можно открыть окно?—спросила Раиса Павловна, задыхаясь отъ бро­
сившейся въ голову крови.
— Будьте такъ любезны... А вы инЪ позволите одеться сначала?
— Позволяю...
Черезъ четверть часа Луша была готова, и Раиса Павловна распахнула
окно, въ которое широкой волной хлынула еще не успевшая улетучиться
ночная свежесть. Пахнуло цвЪточнымъ ароматомъ, и вмЪстЪ съ струей свЪжаго воздуха ворвался въ комнату неясный гулъ работавшей фабрики. Чтото бодрое и сильное ликовало тамъ, сейчасъ за пределами прозоровскаго фли­
гелька, гд
*Ь
зелеными кружевами поднимались шпалеры акащй и сиреней,
•круглились зелеными шапками липы и сквозили на солнцё прорЪзными вер­
шинами мохнатыя стройный ели. Сколько покоя, сколько мира чувствовалось
подъ этимъ открытымъ голубымъ небомъ, того мира, котораго недостаетъ
безсильному, слабому человеку, придавленному къ землЪ своей безкоиечной
злобой. Въ ожидаши разговора, Луша сЪла на свой прорванный диванчикъ,
а Раиса Павловна тяжело ходила по комнатЬ, заложивъ руки за спину.
— Въ последнее время, Луша, я не спала нисколько ночей, думая о
теб4,—заговорила Раиса Павловна, съ трудомъ переводя духъ.—Ты сдЬлала
рискованный шагъ, слишкомъ смЪлый для твоего возраста и неопытности. Съ
этой дороги возврата нЬть. Но я пришла не для того, чтобы читать тебЬ
наставлешя, а просто хочется поговорить по дупгЬ. Ты только начинаешь
свою жизнь, а я ее кончаю; поэтому не лишнее будетъ заметить тебЪ коечто изъ моего житейскаго опыта. Сначала я испугалась ожидающей тебя
участи, но потомъ передумала: порядочной честной женщиной, какъ это при­
нято понимать, не стоить жить, потому что все противъ насъ... Если муж­
чина, на сторонЬ котораго всЬ права и преимущества, можетъ эксплоатировать женщинъ въ свою пользу, не заслуживая ничьего порицашя, то почему
же женщина не можетъ распорядиться точно такъ же единственнымъ своимъ
преимуществомъ? Посмотри на меня: что я такое? Жалкая старуха—и больше
ничего. Въ настоящую минугу у меня ничего нЬтъ: ни общественнаго ноложешя, ни молодости, ни друзей, даже нЬтъ того, чтб остается послЪ всйхъ
*
12

— 180 —
крушений и неудачъ—соэнашя, что я, действительно, сделала все, что могла.
Н'Ьтъ, мне не осталось даже и этого yrbmenia, хотя я была когда-то кра­
сива, не глупа и ц^лую жизнь работала—конечно, работала по-своему... Вотъ
въ этой-то работе ты и можешь видеть то прэклят!е, которое тягогЬетъ надъ
женщиной. Мы всегда остаемся въ жизни какимъ-то придаткомъ мужчины, и
возможная для насъ деятельность совершается только изъ-за его спины. Самой
умной женщине пробить себе дорогу только одной своей головой—дело почти
невозможное; она всегда остается на полудЬтскомъ положеаш, и ея трудъ
ценится наравне съ дЬтскимъ. Получается самое проклятое положеше, тёмъ
более, что требують отъ женщины неизмеримо больше, чЬмъ оть мужчины.
Малейшая ошибка, малейшей неверный шагь—все противъ нея и больше
всехъ сами же женщины. Про свою жизнь не буду тебё разсказывать—слишкомъ много глупостей, или, вернее, одна сплошная глупость, хотя я всегда
слыла за особу, которая умеетъ обделывать свои дела и пп передъ ч^мъ но
остановится.
Луша слушала эту плохо вязавшуюся тираду съ скучающимъ видомъ
человека, который знаетъ впередъ все отъ слова до слова. Несколько разъ
она нетерпеливо откидывала свою красивую голову на спинку дивана и по­
правляла волосы, собранные на затылке широкимъ узломъ; дешевенькое сит­
цевое платье красивыми складками ложилось около ногь, открывая широкимъ
вырезомъ белую шею съ круглой ямочкой въ томъ мЬсгЬ, где срастались
ключицы.
— Мне целую жизнь приходилось барахтаться въ самой некрасивой
обстановке,—продолжала Раиса Павловна:—интриговать, обманывать, лгать на
каждомъ шагу и вечно действовать черезъ третьи руки. Едпнственнымъ утЬшешемъ оставалось сознание, что окружавппе меня люди, съ которыми мне
приходилось иметь дело, ничемъ не лучше, за исключешемъ разве того, что
они въ большинстве случаевъ были непроходимо-глупы. И что же? Конецъ
ты сама знаешь... Но, уже когда жизнь прошла, я пришла къ тому убеждешю,
что нужно было жить совсемъ иначе. Видишь, въ чемъ дело. Я подразделяю
людей на две категорш: на человеческое мясо, которое мясомъ родится, мясомъ живетъ и мйсомъ · умираетъ, и на собственно людей—настоящую челове­
ческую аристократок), выдвинувшуюся изъ остальной безличной массы или
умомъ, или характероМъ, или красотой, или талантомъ. Я говорю объ этой
второй категорш и, Собственно, объ ея женскомъ отделе. Такимъ жепщинамъ
пужна широкая деятельность, не обставленная выдохшимися привычками,
обычаями и правилами, и такая деятельность доступна только вполне сво­
бодной женщине. Последнее время открыло несколько такихъ профессхй и
полуобщественныхъ положешй, где женщина можетъ найти приложеше своимъ
силамъ и взять отъ жизни все, что та можетъ дать. Конечно, общественные
предразсудки высказываются противъ такой деятельности, пробивающей брешь
въ старыхъ порядкахъ; но что же делать, если намъ не остается прямого
выхода, нетъ дороги...
— Я это уже слыхала, Раиса Павловна, и не могу понять, при чемъ
я-то тутъ?—спрашивала Луша.
— Вотъ о тебе и речь, Луша... Ты молода, красива, по-своему умна
и обладаешь счастливыцъ характеромъ. Словомъ, въ твоихъ рукахъ все данныя, чтобы устроить свою жизнь настоящимъ образомъ. Я буду счастлива уже
темъ, если когда-нибудь услышу, что ты хорошо устроилась, въ чемъ я не
сомневаюсь. Ты начинаешь съ того, съ чего когда - то следовало начать и
мне но я пропустила летъ тридцать, а родиться во второй разъ для повто-

— 181 —
рсшя опыта не приведется. Прейнъ изъ мужчинъ его круга недурной челобЬкъ и сумЬетъ обставить тебя совершенно независимо; только нужно помнить
одно, что въ твоеыъ новомъ положены будетъ граница, черезъ которую ни­
когда не сл
*Ьдуетъ
переступать, именно, не нужно... какъ бы это сказать... не
нужно становиться на одну доску съ продажными женщинами.
— Вы ошибаетесь, Раиса Павловна, принимая меня за одну изъ такихъ
тварей...
— Н'Ьтъ, совсЬмъ не то; я хочу только сказать тебе, что нужно беречь
себя и серьезно работать. У тебя будетъ въ рукахъ масса дЬла и людей, и
ты можешь ими пользоваться по своему усмотрЪшю. А главное...
Раиса Павловна на мгновение остановилась и закрыла даже глаза, точно
собираясь съ силами произнести роковое слово.
— Чт0 „главное“?—спросила Луша, довольная этимъ патетическимъ движетемъ, которому пе верила.
— Главное, Луша...—глухо ответила Раиса Павловна, опуская глаза:—
главное, никогда не повторяй той ошибки, которая погубила меня и твоего
отца... Насъ трудно судить, да и невозможно. Имей въ виду этотъ примерь,
Луша... всегда имей, потому что женщину губить одинъ такой шагъ, губить
для самой себя. БЬги, какъ огня, тЬхъ людей, то-есть мужчинъ, которые тебе
нравятся только какъ мужчины.
— Благодарю за хорошей совЪтъ; по опять прошу васъ, Раиса Павловна,
пе повторять имени отца; иначе я попрошу васъ удалиться отсюда.
— Ты меня гонишь? Ахъ, да, ведь не ты одна—все меня гонять... Но
ты забываешь только одно, что л тебе желаю добра и дюке забываю, что ты
ненавидишь меня.
— Это ужъ мое дЬло, Раиса Павловна... Надеюсь, вы кончили?
— Да, почти. Все равно, я сейчасъ ухожу.
Раиса Павловна накинула на голову шаль, но медлила уходить, точно
ожидая, что Луша ее остановить. Она, кажется, никогда еще не любила такъ
эту девочку, какъ въ эту минуту, когда она отвертывалась отъ нея совсЬмъ
открыто, не давая себе труда хотя сколько-нибудь замаскировать свою не­
нависть.
— Прощай, Луша! — проговорила съ трудомъ Раиса Павловна, не ре­
шаясь подойти къ нетрогавшейся съ места девушке.—МнЪ хотелось тебя по­
целовать въ лослЬдшй разъ, но ведь ты пе любишь нежностей...
Луша молчала; ей тоже хотелось протянуть руду Раисе Павловне, но
отъ этого движешя ее удерживала какая-то непреодолимая сила, точно ей
приходилось коснуться холодной гадины. А Раиса Цавловна все стояла посре­
дине комнаты и ждала ответа. Потомъ вдругъ, точно ужаленная, выбежала
въ переднюю, чтобы скрыть хлынувппя изъ глазъ слезы. Луша быстро под­
нялась въ дивана и сделала нисколько шаговъ, чтобы вернуть Раису Павловну
и хоть пожать ей руку на прощанье, по ее опять удержала прежняя сила.
— Къ чему? — проговорила она вслухъ, прислушиваясь къ звукамъ
собственна™ голоса.—Зач^мъ она приходила? Ахъ, да... Все это одна сплош­
ная ложь, последняя ложь!
Луша даже засмеялась, хотя на душе у пей было тяжело,- точно тамъ
лежалъ какой камень. Итакъ, Рапса Павловна уничтожена. Она сама сейчасъ
говорила это вотъ здесь. Куда она теперь денется со своимъ Платономъ Васильичемъ, который глупъ, какъ семьдесятъ барановъ? Тетюевъ торжествуете—
и пусть торжествуеть: его счастие. То-то теперь все переполошились и начнутъ
наперерывъ заискивать передъ новымъ временщикомъ, чтобы удержать за

— 182 —
собой насижепныя местечки, а можетъ-быть, и получить новое получше. И
Нина Леонтьевна тоже торжествуете и будете уверена, что это она столкнула
Раису Павловну. Воте и еще размалеванная дура!
„А между тЪмъ мне стоите сказать одно слово,—и все торжество
этихъ мерзавцевъ разлетится прахомъ“,—думала Луша съ удовольепиемъ, взве­
шивая свое влгяше на Прейна.
Ее подмывало датское желаше разрушить всю городьбу Нины Леон­
тьевны и Тетюева, но она удержалась. Пускай события идутъ своимъ естествепнымъ путемъ, какъ имъ следуете итти. Ея личные ечеты съ Раисой Павлов­
ной кончены навсегда, а мертвыхъ съ кладбища не носятъ.
Въ тоге же день вечеромъ, когда все улеглось въ господскомъ домЬ на
покой, Евгешй Констаитинычъ раньше обыкновенна™ простился съ Прейномъ,
ссылаясь на усталость. Когда шаги Прейна затихли, набабъ торопливо наки­
нулъ на себя пледъ, надйлъ шотландскую шапочку и осторожно вышелъ изъ
комнаты; онъ мйновалъ парадную приемную, потомъ столовую и очутился на
садовой террасе. Ночь была мягкая, хотя и сырая после вечерня™ дождя;
только-что родившейся молодой месяцъ причудливо освещалъ колебавшјдсл
широкими полосами купы деревьевъ, зеленыя стены акащй и разбитыя вееромъ цветочный клумбы. Берегъ былъ окутанъ клубами тихо шевелившегося
тумана; выметывавшееся изъ доменныхъ печей пламя отражалось легкими
вспышками, а отъ фабрики тянулся неясный сдержанный гулъ, точно какое
громадное животное ворчало во сне. Спустившись съ террасы, набабъ пошелъ
налево, въ дальшй уголъ сада; его охватила ночная сырость, которая заста­
вляла непр1ятно вздрагивать. Воте и туманная полоса берега, воте тЪ две ели
и маленькая зеленая скамейка подъ ними.
„Здесь...- — подумалъ набабъ, еще разъ прочитывая въ уме получен­
ную вечеромъ записку.
Эта записка была отъ женщины, и набабъ испытывалъ то пр1ятное
волнеше, какое овладеваете человекомъ въ неизвестномъ ожидав in. Кто писалъ
эту записку?—набабъ терялся въ догадкахъ, хотя желалъ думать, что она
была написана Лушей. Сколько сотенъ такихъ записокъ получалъ Евгешй
Констаитинычъ на своемъ веку, какъ все оне были похожи одна на другую,
и, вместе съ темъ, каждая имёла свою особенность. Были записки серьезный,
умоляюгщя, сердитыя, нежныя, угрожающая, были записки съ упреками и
оскорблешями, съ чувствомъ собственна™ достоинства или уязвленнаго само­
любия, остроумный, милыя и грашозныя, какъ улыбка просыпающегося ребенка,
и просто взбалмошный, капризныя, шаловливыя, съ неуловимой игрой словъ
п смысломъ между строкъ,—это было целое море любви, въ которомъ набабъ
не утонулъ только потому, что всегда плылъ по течешю, куда его несла волна.
Маленьше атласные конверты служили гнездышкомъ раздушеннымъ розовымъ
листочкамъ, точно это были лепестки какой-то необыкновенной розы. Но полу­
ченная набабомъ записка сегодня была таинственная, какъ сфинксъ, и онъ
долго ломалъ надъ ней голову.
„Приходи на берегъ пруда, где стоять две ели,— гласила записка: —*
тамъ узнйешь одну страшную тайпу, которую ношу въ своемъ сердце многомного дней... Люди безсильны помешать нашему счастью.» Твой добрый
гешй-.
Закутавшись въ пледъ, набабъ терпеливо шагалъ по мокрому песку,
ожидая появлешя таинственной незнакомки. Минуты шли за минутами, но
„добрый гешй- не показывался. „Ужъ не подшутилъ ли кто надо мной?-—*
подумалъ набабъ ff сдедалъ два шага пазадъ, но въ это время издали заме«

— 183 —
тилъ закутанную женскую фигуру и пошелъ къ ней навстречу. По фигурЬ
это была Луша, и сердце пабаба дрогнуло.
— Ты не узналъ меня?—спросилъ его „добрый гешй“, когда они пошли
но песчаной дорожкЬ рядомъ.
— Htrb... не догадываюсь.
Незнакомка сильно куталась въ большой платокъ,. такь что ея лица
нельзя было разсмотрЪть; но голосъ былъ изм'Ьненъ; очевидно, „добрый гешй“
хотЬлъ поинтриговать предварительно.
— Я знаю, что ты меня любишь,—продолжалъ гешй прежнимъ имгЬненнымъ голосомъ,—но злые люди насъ постоянно разделяли. ВездЪ интриги и
коварство. Но я тебя тоже люблю и вотъ пришла сюда сама сказать это—
— Открой лицо,—просилъ набабъ, начиная сомневаться въ подлинности
„гешя“.
— Поклянись, что ты меля всегда будешь любить?
— Я уже клялся тебЪ разъ... тамъ, въ горахъ.
— О, неть... Это былъ обманъ.
Чтобы покончить эту комедию, набабъ, подъ предлогомъ раскурит^
сигару, зажегъ восковую спичку, и самъ открылъ платокъ гешя. И попятился
даже назадъ отъ охватившего его чувства ужаса: предъ нимъ стояла Hpât
сковья Семенсвпа и смотрела на него своимъ сумасшедшимъ взглядомъ.
— Узналъ?..—шептала она, протягивая къ нему руки съ улыбкой.
Но набабъ уже не слыхалъ этого шопота, потому что обратился въ самое
постыдное бегство, точно за нимъ по пятамъ гнался цЬлый адъ; Прасковья
Семеновна стояла на прежнемъ м^стЬ и грозила кулакомъ ему вследъ, а
потомъ дико захохотала на весь садъ.
Пробежавъ нисколько аллей, набабъ едва не задохся и долженъ былъ
остановиться, чтобы перевести духъ. Онъ былъ взбЪшенъ, хотя не на комъ
было сорвать своей злости. Хорошо еще, что Прейнъ не видалъ ничего, а то
проходу бы не далъ своими остротами. Набабъ еще разъ ошибся: Прейнъ и
не думалъ спать, а еейчасъ же за набабомъ тоже отправился въ садъ, гдЬ
его ждала Луша. Эта счастливая парочка сделалась невольной свидетельни­
цей позорнаго бегства набаба, притаившись въ одной изъ нишъ.
— Это цЪлая оперетка!—заливался Прейнъ, когда Прасковья Семеновна
прошагала мимо нихъ:—Луша! чтб же ты молчишь?.. Ха-ха...
Но Луша была задумчива, почти грустна и не отвечала на шумную
радость Прейна той же монетой. Она только-что раэсказала передъ этимъ объ
утреннемъ визитЬ Раисы Павловны и напрасно старалась разгадать впечат­
лите, произведенное ея разсказомъ.
— Чтд же, теб! нисколько не жаль Раисы Павловны?— спросила она
наконецъ.
— Что же я могу сделать для нея?—ответить Прейнъ тоже вопросоыъ.
— Какъ что?.. Ты можешь все... если захочешь.
— Ну, теперь ужъ поздно: все кончено.
Равнодушный тонъ Прейна обидЬлъ Лушу, и ей сделалось вдругь жаль
Раисы Павловны, на счетъ которой теперь ликовала вся napria Тетюева.
— Послушай, а если я хочу, чтобы Раиса Павловна осталась,—капризно
проговорила дЬвушка, ежась озч. холода.
— Слишкомъ поздно... Чтд хочешь проси, только не это:
На волнахъ морскихъ построю зАмокъ
И зубами съ неба притащу луну...

— 184 —
но спасти Раису Павловну я не въ силахъ. Еще разъ повторяю: все коп­
чено...
— Въ такомъ случай, я требую, чтобы Раиса Павловна осталась!
Понимаешь: требую! А иначе не кажись инЪ на глаза.
Произошла очень горячая сцена, и стороны разошлись самымъ непр'штнымъ образомъ, обвиняя другъ друга.

XXX.

Прейнъ опять торжествовала Благодаря своей политик
*]},
онъ сумЪлъ
заставить Лушу просить его о томъ, чего хотклъ самъ и что подготовлялъ въ
течете месяца въ интересахъ Раисы Павловны. Это была двойная победа.
Онъ былъ увЪренъ именно въ такомъ оборотЪ дЪла и соглашался съ требовашями Луши, чтобы этимъ путемъ добиться своей цЪли. Это была един­
ственная система, при помощи которой онъ могъ вполтгЬ управлять капризной
и взбалмошной девчонкой, хотевшей испытать на немъ силу своего вл1яшя.
— Отлично и еще разъ отлично!—повториль онъ нисколько разъ, поти­
рая руки ОТЪ УДОВОЛЬСТВ1Я.
Разрушить всю городьбу, которую въ течете месяца съ такимъ усердаемъ городили Тетюевъ съ Ниной Леонтьевной, Прейну ничего не стоило,
какъ онъ ув^рялъ съ самаго начала Раису Павловну. Д
*Ьло
было настолько
подготовлено, что оставалось только нанести послЪдшй ударъ. Удалеше Горе­
мыкина въ принцип^ было решено, и набабъ вполнЬ былъ согласенъ съ
такимъ рЪшешемъ. Работы консультацш вывели на свЪжую воду многое, чтб
не должно было видЬть свЪта. Недостатки торемыкинскаго режима сделались
ясны, какъ день, даже для неносвященныхъ, а генералъ положительно былъ
возмущенъ, чт0 и высказывалъ Прейну нисколько разъ со своей обычной
откровенностью.
— Теперь нужно доставить Тетюеву вторую аудаешцю,—предлагалъ
Прейнъ генералу:—до настоящаго времени вся ваша работа носила только
отрицательный характеръ; пусть Тетюевъ представить Евгешю Константинычу
положительную программу, въ дух
*Ь
которой онъ могъ бы действовать, если бы,
напримЪръ, Евгешй Константинычъ предложилъ ему занять мЪсто Горемы«
кина... Конечно, я говорю только къ примеру, генералъ.
— Понимаю,—соглашался генералъ.—А отчего же и въ самомъ дЬдгЬ не
предложить бы Тетюеву этого мЪста? Это такой развитой, интеллигентный
челов^къ—настоящая находка для заводовъ! ТЬмъ болЪе, что отецъ АвдЪя
Никитича столько лЬтъ занималъ постъ главнаго управляющая.
— Я не могу обещать вамъ решительно, генералъ, но употреблю съ
своей стороны все, что будетъ зависать отъ меня, а за остальное не ручаюсь...
Хотя, кажется, можно утвердительно сказать, что всЪ шансы теперь на
сторонЬ Тетюева.
— И Нина Леонтьевна говорить то же самое относительно Тетюева; такъ
что мы всЪ трое думаемъ одинаково.
— Да, да... Очень пр1ятно, очень пр1ятно! А вы предупредите Тетюева,
чтобы онъ основательно подготовился къ npioMy и изложилъ предъ Евгешемъ
Константинычемъ свое profession de foi. А прежде всего, я думаю, вамъ
нужно представить Евгешю Константинычу подробный докладъ занятий
нашей консультацш, ч^мъ вы, такъ сказать, расчистите почву Тетюеву.
Положительный данный будутъ виднЪе па отрицательномъ фоне... Горе­
мыкина намъ щадить, нечего, потому что онъ намъ и безъ того стоить
столькихъ хлопотъ.

— 185 —
— Да, если бы не эта консультащя, мы могли бы много сделать для
заводом, въ эту поЪздку!—согласился генералъ.
После своего неудачнаго свидашя съ „добрымъ гешемъ“ набабъ чувствовалъ себя очень скверно. Онъ никому не говорилъ ни слова, но каждую
минуту боялся, что вотъ-вотъ эта сумасшедшая разболтаетъ всЪмъ о своемъ
подвиге, и тогда все пропало. Показаться смЪшнымъ для набаба было величайшкмъ наказашемъ. Вотъ въ это тяжелое время генералъ и принялся рас­
чищать почву для Тетюева, явившись къ набабу со своимъ объемистымъ
докладомъ.
— А не лучше ли было бы рязсмотрЬть этотъ докладъ после, въ Петер­
бург!.?—протестовалъ Евгений Константинычъ при видЬ цКлой дести исписан­
ной бумаги.—Мы на досуге отлично разобрали бы все дело...
Но генералъ быль неумолимъ и на этотъ разъ поставить на своемъ,
заставивъ набаба проглотить докладъ цЪликомъ. Чтеше продолжалось съ
небольшими перерывами битыхъ часовъ пять. Конечно, Евгешй Константипычъ не дослушалъ и первой части этого феноменальнаго труда съ надлежащимъ внимашемъ, а все остальное время сумрачно шагалъ по кабинету,
заложивъ руки за спину, какъ приговоренный къ смерти. Генералъ слишкомъ
увлекся своей ролью, чтобы замечать истинный ходъ мыслей и чувствъ своей
жертвы.
— Благодарю васъ, генералъ, отъ души благодарю!—съ облегченнымъ
сердцемъ говорилъ набабъ, когда чтеше кончилось.—Я во всемъ согласенъ
съ вами и очень радъ, что нашелъ наконецъ человека, которому могу вполне
довариться. Вотъ и Прейнъ то же говорить...
Но этимъ испытание не кончилось. ВслЪдъ за генераломъ съ его безконечнымъ докладомъ въ кабинетъ явился Прейнъ и объявить, что необходимо
дать Тетюеву вторую ауд1енц1ю.
— Н±тъ, это уже слишкомъ!—горячо возразилъ Евгешй Константинычъ,
д'Ьлая сердитое лицо.—Вы всЬ, кажется, сговорились довести меня этими
проклятыми дгЬлами до чахотки.
— Нельзя, Евгешй Константинычъ! — мягко настаивалъ Прейнъ.—
Если бы была какая-нибудь возможность обойтись безъ васъ, тогда другое
дЪло... Тетюевъ для насъ чистый кладь!
— Убирайтесь къ чорту съ вашимъ кладомъ!
— Я вамъ говорю, что нельзя. Вы заводовладЪлецъ, и въ такомъ важномъ дЬлЪ необходимо ваше личное вмешательство. Наша роль съ генераломъ
кончилась.
Набабъ задумался и, поддаваясь настояшямъ Прейна, изъявилъ нако­
нецъ согласие выслушать Тетюева.
— Только въ последшй разъ!—капризно говорилъ набабъ.
— Въ самый послёдшй... Неужели у васъ не найдется свободныхъ
пяти часовъ для такого важнаго Д'Ьла?
— Пять часовъ!.. Да ты, Прейнъ, съ ума, кажется, сошелъ.»
— Нисколько... Если вы хотите показаться смёшнымъ въ глазахъ
всЬхъ служащихъ, тогда не слушайте меня и делайте по-своему. Что же мнето за интересъ надоедать вамъ?..
Набабъ замолчадъ.
— Ваше последнее слово, Евгешй Константинычъ?—продолжалъ настаи­
вать Прейнъ.
— Хорошо, я согласенъ.
— Отлично. Я передамъ это генералу.

— 186 —
Прежде чемъ явиться къ набабу, Тетюевъ получать подробный инструк­
ции отъ самой Нины Леонтьевны, которая впередъ поздравляла его съ полнымъ
*
усп'Ьхомъ. Со стороны можно было подумать, что Тетюева аккредитовали посломъ къ самому Бисмарку, или, по меньшей мере, поручали министерсгай
портфель. Вероятно, настояпце министерств кризисы происходятъ при мен’Ьв
торжественной обстановке. Майзель, Вершипипъ и друпе тетюевцы тоже пере­
живали самый тревожный минуты въ ожидаши рЪшительнаго момента, причемъ повторялась избитая психологическая истина, что общее волнеше возра-<
стало вм'ЬстЬ съ уверенностью въ успехе.
Наконецъ Тетюевъ быль совсёмъ готовь и въ назначенный день и часъ
явился во фракћ и бЪломъ галстукЬ со своимъ портфелемъ въ npiennyro
господскаго дома. Выло какъ разъ одиннадцать часовъ утра. Изъ внутреннихъ комнатъ выглянуть m-г Чарльзъ и величественно скрылся, не удостоивъ
своимъ внимашемъ вопросительный жесть ожидавшаго въ пр1емной Тетюева.
Цоймавъ какого-то лакея, Тетюевъ просилъ его доложить о себе.
— Баринъ еще почивають,—отвечалъ лакей.
— Не можетъ быть! Онъ назначить мне пр!емъ именно въ одинна­
дцать часовъ.
— Не могу знать-съ.
— Ну, такъ доложи Альфреду Осипычу. Онъ, наверно, уже вставь.
Лакей сонно взглянулъ заспанными глазами на Тетюева и нехотя
понесъ его карточку на половину Прейна.
Вместо ожидаемаго лакея, выбежалъ самъ Прейнъ. Онъ былъ въ туфляхъ и въ шелковой фуфайке, въ чемъ и поспешилъ извиниться съ истинно­
французской вежливостью.
— Извините, Авдей Никнтичъ. Вамъ придется подождать несколько
минуть,—говорить Прейнъ, подхватывая министра подъ руку. — Пойдемте
пока въ мою комнату.
Комната Прейна, служившая ему и кабинетомъ и спальней, отличалась
отчаяннымъ безпорядкомъ неисправимаго холостяка. Усадивъ гостя въ кресло
къ письменному столу, на которомъ ■ ничто не напоминало о письменпыхъ
заняляхь, Прейнъ скрылся за маленькую ширмочку доканчивать свой утрентй
туалетъ.
— Отодвиньте ящикъ въ правой тумбочкгЪ, тамъ есть красный альбомъ,—
предлагалъ Прейнъ, выделывая за ширмой кашя-то странныя антраша на
одной ногЬ, точно онъ садился на лошадь.—Тутъ есть кое-что интересное изъ
датской жизни, какъ говорить Летучей... А другой, сишй альбомъ, собственно,
память сердца. Влрочемъ, и его можете смотреть: свои люди.
Красный альбомъ не представлялъ ничего особеннаго, потому что состоялъ
изъ самыхъ обыкновенныхъ фотографий во вкусе старыхъ холостяковъ: жен­
ское тело фигурировало здёсь въ самой откровенной форме. Въ синемъ
альбоме были помещены карточки всевозможныхъ женщинъ, собранныхъ сюда
со всего света.
— Вы слыхали о галлерее польскаго короля Станислава-Августа, которая
хранится теперь въ Дрездене?—спрашивалъ Прейнъ, выставляя голову изъ-за
ширмы.
— Право, не помню что-то, Альфредъ Осипычъ...
—Гм... Ну, однимъ словомъ, втотъ сишй альбомъ заменяетъ мне коро­
левскую галлерею.
Прейнъ объяснилъ более откровеннымъ образомъ зпачеше синяго аль­
бома, и Тетюевъ погрузился въ разсматриваше длиннаго ряда красивыхъ

— 187 —
женскихъ лицъ, припадлежавшихъ всЪмъ нацюнальностямъ. Кого-кого только
тутъ не было, начиная съ гризетокъ Латинскаго квартала, царицъ Мабиля
и кафе-шантановъ, представительницъ demi-monđe’a самыхъ модныхъ курортовъ и первыхъ эвЪздъ европейскихъ цирковъ и балетовъ, и кончая тЬмп
метеорами, которыхъ выдвинула изъ общей массы шальная мода, ослепи­
тельная красота или просто дикая прихоть пресыщенной кучки набабовъ
всего света. На страницахъ альбома, который перелистывать Тетюевъ,.
нашли себе, можетъ-быть, послЪдшй прдоте самый блестящая полуимена, катая
создавали за послЪдшя двадцать пять л^тъ таше центры европейской цивилизащи, какъ Парижъ, ВЪна, Берлинъ, Лопдонъ и Петербурга. Это была
интимная исторхя въ лицахъ той жизни, которая доступна только избравникамъ и баловнямъ слепой фортуны. Если бы перевести на „языкъ простыхъ
',
*
копеекъ
чего стоили эти красавицы Европе, то въ результате получилась бы
сумма, далеко превышающая стоимость громадной войны какихъ-нибудь очень
пи’шлизованныхъ державъ. Эти красивыя лица были живой иллюстращей
капггальныхъ политическихъ переворотовъ, страшныхъ экономическихъ криви·
*
совъ, банковыхъ краховъ, миллюнныхъ хищений и просто воровства, воровства
безъ числа и мёры. Обыкновенный разорешя, самоубийства, уб1йсгва и разныя
другхя causes célèbres не должны итти въ счетъ, какъ слишкомъ нормальный
явлешя. Тетюевъ слыхалъ объ этомъ исключительномъ интернащональномъ Miprf.
изъ пятаго въ десятое, поэтому перелистывалъ альбомъ безъ особенцаго внимашя, какъ человекъ непосвященный, и только заменить последнюю страницу,
гдћ было оставлено свободное место для новой карточки: это место было на­
значено Луше Прозоровой.
— Однако Евгешй Константинычъ заставляете насъ ждать!—прогово­
рилъ Прейнъ, появляясь наконецъ изъ-за ширмы.—Двенадцать часовъ
скоро...
Онъ позвонилъ и велелъ явившемуся на звонокъ лакею узнать, можете ли
принять Евгешй Константинычъ. Лакей черезъ пять минуте явился съ длиннымъ конвертомъ на серебряномъ подносе. Прейнъ разорвалъ конверте
и несколько разъ торопливо перечиталъ маленьшй листокъ англШской почто­
вой бумаги, цвета морской воды.
— Не понимаю...—проговорилъ онъ наконецъ, вопросительно глядя на
Тетюева и проводя рукой по лбу.—Вероятно, какая-нибудь ошибка. Извините,
Авдей Никитичъ, я васъ оставлю всего на одну минуту.... Не понимаю, реши­
тельно не понимаю!—повторилъ онъ несколько разъ, выбегая изъ комнаты.· .
Лакей остался въ дверяхъ и сонно смотрелъ на Тетюева съ тупымъ
нахальствомъ настоящаго лакея, что опять' покоробило будущего министра.
Чортъ знаетъ, что такое получается. Ужъ не хочетъ ли Прейнъ разстроить
ауд1енщю разными махинащями?—мелькнуло въ голове Тетюева, но въ этотъ
моментъ появился Прейнъ. Ударивъ себя по лбу кулакомъ, онъ проговорилъ:
— Решительно ничего не понимаю, Авдей Никитичъ. Воте не угодно ли
вамъ прочесть самимъ это письмо.
Прейнъ передалъ полученное письмо Тетюеву, и тоге прочиталъ:
„Дорогой Прейнъ! Одно очень серьезное дело заставило меня уехать,
не простившись ни съ кемъ... Передай генералу, что я во всемъ полагаюсь
на него и на тебя и впередъ изъявляю свое полное согласие на все, что вы
сделаете для заводовъ. Твой Евгешй Лаптевъ“.
— Не понимаю, не понимаю, ие понимаю!—кричалъ Прейнъ, схвати­
вшись за голову.—Какое дело? Куда уехалъ?..
— Я тоже, кажется, ничего ни понимаю...—въ раздумье проговорилъ

— 1S8 —
опъшивппй Тетюевъ.—По моему мтгЬшю... я... Въ саыомъ д!л!, Альфредъ
Осипычъ, какъ же я-то: быль назначенъ пр!емъ, я готовился, и вдругъ...
Неожиданный ота!здъ пабаба походилъ скорее на бегство. Онъ укатилъ
въ своей коляск! только съ одпимъ ш-r Чарльзомъ, величественно сидЪвшимъ
рядомъ съ кучеромъ. Вся свита, въ лиц! Прейна, генерала, Нины Леонтьевны,
Перекрестова съ Летучимъ и прочихъ, осталась въ Кукарскомъ завод!, вм!ст! съ
лаптевской конюшней, охотой, гардеробэмъ и ц!лымъ обозомъ. Изв!стје
о сб!жавшемъ набаб! еще разъ переполошило весь Кукарекай заводъ, причемъ вс! накинулись на Прейна, какъ сумасшедппе. Произошелъ ц!лый рядъ
непр1ятпыхъ сценъ и недораэум!шй; все рушилось кругомъ, точно случилось,
по меньшей м!р!, смЪшеше языковъ. Въ общей суматох! первымъ опомнился
шустрый предводитель русской прессы Перекрестовъ: онъ въ то же утро, въ
сопровождены Летучаго, бросился нагонять набаба какимъ-то проселкомъ,
чтобы перехватить его, по крайней м!р!, на пароход!. Въ пустой голов!
Перекрестова все еще болталась мысль о м!сг! главнаго урравллющаго,
хотя онъ и потерпЪлъ полное ф1аско у круглыхъ нота ш-11е Эммы.
Общему изумлешю не было границъ и м!ры: все было устроено, при­
готовлено, даже сделано наполовину, и вдругъ...
— Какъ же это такъ вдругъ?..—спрашивали веЬ другъ у друга.
Б!дный Сарматовъ ворвался въ кабинета Прейна бл!диый, какъ полотно,
и едва мота выговорить:
— Альфредъ Осыпычъ! а какъ же спектакль? В!дь ужъ все было
приготовлено, я изъ кожи л!зъ, и вдругъ... Наташ! Шестерниной нарочно
такой костюмъ заказали, что плечи были, какъ на ладони. Ей-Богу!.. Да чтд же
это такое, въ самомъ дЬяЬ?..
Всл!дъ за Сарматовымъ явился „мой Майзель“ и со своей обычной
важностью отц!дилъ:
— Куда же я съ медв!демъ, котораго приготовилъ подъ Куржакомъ для
Евгения Константиныча?
— Я ужъ, право, не знаю, господа, какъ быть съ вами,—вертЬлся
Прейнъ, какъ береста на огн!.—Пожалуй, медведя мы можемъ убить и безъ
Евгешя Константиныча... Да... А вы, Сарматовъ, не унывайте: спектакль
все-таки не пропадетъ. Bei, вероятно, съ удовольств!емъ посмотрята на ваши
успехи...
— Ну, ужъ слуга покорный!—огрызнулся Сарматовъ.—И медвЬдя и
спектакль—жирно будета.
— Вы начинаете говорить дерзости, Сарматовъ!
— Виновата... простите! Но, ради всего святого, войдите въ мое положеше, Альфредъ ОсиннчђЈј
— И въ мое тоже, — прибавилъ Майзель, точно бросилъ пудовую
гирю.
— А кто же въ мое положеше войдета, господа?—спрашивалъ Прейнъ,
дЬлая трагичесшй жеста.
— Действительно, замысловатая вышла штука,—проговорилъ Сарматовъ,
прихода немного въ себя.—Это выходить совсЪмъ новая пьеса, въ которой вс!
остались съ носомъ... ха-ха!.. А жаль, признаться сказать, я разечитывалъ
на кое-что, потому что, согласитесь сами, в!дь плечи у этой бестш Шестер­
ниной мраморъ—н!та, слоновая кость... Право, вс!мъ намъ теперь остается
только таракановъ морозить!
Въ кабинет! Прейна собрались почти вс! д!йствуюпця лица разстроенной пьесы, даже приплелся, неизвестно зач!мъ, Яша Кормилицынъ. Геиералъ

— 189 —
быль возмущенъ и сконфуженъ и тоже изъявилъ непременное желаше сейчасъ же уехать изъ Кукарскаго завода.
— Нътъ, это невозможно, генералъ,—доказывалъ Прейнъ:—теперь вся
ответственность ложится на насъ съ вами, и мы не им'Ьемъ права бежать съ
нашего поста. Чужјд глупости еще не даютъ намъ права делать своихъ. Притомъ намъ остается только увенчать уже возведенное эдаше.
— Вы правы, Прейнъ,—согласился прямодушный генералъ.—Я погоря­
чился. А все-таки жаль, что Тетюевъ лишился возможности высказать Бвгешю
Констаптинычу свою программу. Это замечательная административная и финан­
совая голова.
На половину Раисы Павловны, где уже начинала воцаряться, библей­
ская мерзость запустешя, пикантную, новость принесъ воспрянувпйй духомъ
Родюнъ Антонычъ. Даже изощренная во всевозможныхъ внутреннихъ лереворотахъ Раиса Павловна не хотела верить всему случившемуся. Такую штуку,
конечно, могъ устроить только одинъ Прейнъ, этотъ гешальнейпш! изъ рожденныхъ женами.
— Ну, то-есть такъ они ловко укололи эту самую штуку, такъ ловко!—умиленно шепталъ Родюнъ Антонычъ, качая своей жирной головой.—Ведь
ужъ все дЬло было на мази, а тутъ вдругъ... Ужъ истинно сказать, что изъ
огня выхватилъ насъ Альфредъ-то Осипычъ.
Вечеромъ, отделавшись отъ своихъ взволнованиыхъ гостей, Прейнъ
спделъ въ будуаре Раисы Павловны, которая опять угощала его кофе изъ
собственныхъ рукъ. Собеседники болтали самымъ беззаботнымъ образомъ,
и Раиса Павловна опять блестела пикантнымъ остроум1емъ, а Прейнъ, какъ
школьникъ, болталъ ногами и хохоталъ, какъ сумасшедш1й. Между прочимъ,
опъ разсказалъ объ эпизоде съ „добрымъ гешемъ“, причемъ хохотала уже Раиса
Павловна.
— Что же мы теперь будемъ делать?—спрашивала Раиса Павловна, успо­
коившись после первыхъ восторговъ.—Какой-то умный человекъ сказалъ,
что не такъ трудно выиграть сражеше, какъ разумно воспользоваться его
плодами.
— Да, да... Но теперь уже все отъ васъ зависите: я свое дело сделалъ^
— Постойте, зачЪмъ же вы изъ меня душу-το тянули столько времени,
безсовестный человекъ?
— Я?.. Нетъ, я съ самаго начала объявить вамъ, что буду делать.
•— А потомъ?.. Что стоило вамъ предупредить меня... а я тутъ Богъ
знаете что передумала и даже несколько разъ проклинала васъ, какъ измен­
ника. Вы мне много крови испортили...
— Напротивъ, я хотЬлъ подарить вамъ маленьшй сюрпризъ, а что
касается до вашихъ сомнешй, то въ нихъ, во-первыхъ, больше всего виноваты
вы же сами, а во-вторыхъ, чЬмъ была бы наша жизнь безъ маленькихъ волнешй!
— Да, да, хорошо вамъ разводить философа, а каково было мне...
Растроганная и умиленная неожиданнымъ успехомъ Раиса Павловна
па мгновеше даже сделалась красивой женщиной, всего на одно мгновеше:
лицо покрылось румянцемъ, глаза блестели, въ движешяхъ сказалось кокет­
ство женщины, привыкшей быть красивой. Но эта красота была похожа на
тотъ солнечный лучъ, который въ серый осеншй день на мгновеше прокра­
дывается изъ-за безконечныхъ тучъ, чтобы въ последн1й разъ поцеловать
холодеющую землю.
— Мы еще поживемъ!—проговорилъ Прейнъ, весело целуя руку Раисы
Павловны. — Не правда ли?

— 190 —
— Да, вы еще поживете,—печально согласились Раиса Павловна, чув­
ствуя, какъ румянецъ сбЪгаетъ у пей съ лица и глаза холодЬютъ.—Извините,
Прейнъ, я не желала васъ обидеть, но такъ какъ-το само сказалось...
На другой день утромъ, когда Раиса Павловна едва еще успела про­
снуться, Родюнъ Антонычъ уже ожидалъ ее. Такой раншй визитъ, конечно,
былъ не спроста, и Раиса Павловна поторопилась выйти къ своему Ришелье.
— Что новенькаго{ Родюнъ Антонычъ?—спрашивала она, еще позевывая
после сна.
— Да новенькаго-то ничего нЪтъ, а я пришелъ такъ...—началъ Родюнъ
Антонычъ по своему обыкновешю издалека.—Вотъ у васъ былъ вчера Альфредъ
Осипычъ, такъ, можетъ, у васъ что-нибудь есть новенькое
*
-—Ахъ, да... Ну, новаго ничегр особеннаго н-Ьть, а старое вы сами
знаете.
— Такъ-съ... Очень хорошо.
По лицу Ришелье Раиса Павловна видела, что онъ что-то хочетъ сказать
и не решается.
— Да не тяните вы изъ меня жилы! говорите прямо, зачЪмъ пришли?—
договорила Раиса ПавлоПна, усаживаясь въ кресло.— Ну?.. Ахъ, какой
челов&къ!
— Ей-Богу, ничего, Раиса· Павловна... Я такъ зашелъ. Былъ въ управленш, а потомъ и думаю: дай, думаю, зайду проведать Раису Павловну.
Только и всего.
— Ну, теперь видели, что Раиса Павловна въ добромъ здоровье, и уби­
райтесь, а мнЪ нужно еще одеваться да притираться. Чего стоите?..
— Вотъ чтб, Раиса Павловна, — заговорилъ нерешительно Родюнъ
Антонычъ, делая самую благочестивую рожу.—Какъ вы насчетъ Авдея Ни­
китича?
— To-есть какъ это „насчетъ44? Просто, вс4хъ ихъ къ чорту— и конецъ
делу! А Тетюева въ особенности..*
Родюнъ Антонычъ тяжело вздохнулъ, сморщился и не уходплъ, переми­
наясь съ ноги на ногу.
— А я вамъ, Раиса Павловна, прямо скажу,—заговорилъ онъ после
длинной паузы:—напрасно вы, даже весьма напрасно, то-есть относительно Авдея
Никитича...
— 4τό же мне дклать съ вашимъ АвдЬемъ Никитичемъ?.. Расцеловать
его, что ли?.. Предоставляю это Нине Леонтьевне и другимъ дамамъ...
— Все-таки напрасно, Раиса Павловна... Конечно, теперь вы можете
сделать большую неприятность Тетюеву, но ведь онъ отдохнетъ да опять
за старое. Вотъ какую оперу устроилъ!.. Ведь меня-то заклевали на консультацш и совсемъ бы съели, ежели бы не Альфредъ Осипычъ. Ну, нынче
хорошо, а часъ на часъ не приходить... Тетюевъ непременно опять будетъ
насъ подсиживать и ужъ свое возьметъ. Болышя непртятности можетъ сде­
лать... А между тЬмъ все просто, проще пареной репы. Разсудите такъ:
неужели теперь у Евгешя Константиныча для Тетюева места не найдется
въ Петербурге, когда онъ такую ораву совсемъ несообразныхъ людей кормить
и поить? Да ежели бы АвдЬю-то · Никитичу пять тысячъ дать въ Петербурге,
местечко этакое особенное устроить ему, да ведь онъ... Ахъ, Господи... Какъ
это вы, «Раиса Павловна, Авдћл Никитича понимать не хотите, ведь живой
онъ человЬкъ, жить хочетъ! А кабы его въ Петербурге къ Евгешю Констан­
тинычу, пристроить, да еще онъ почувствовалъ бы, что не черезъ Нину
Леонтьевну свое счастие получилъ, а черезъ васъ, да тогда вы туть катай-

. - ιοί
-тесь, какъ сырь въ маслЬ! Ей-Богу, вЬдь голова-то какая: все можетъ на свЪтЪ
оборудовать. А у насъ бы въ Питере-то рука была не чета Прохору Созонычу
Загнеткину. Право, Раиса Павловна, даже очень вы напрасно такъ АвдБя
Никитича трактуете. Теперь самый случай его на точку поставить, а онъ ужъ
.за добро наше заплатить. Ведь человёкъ-то вонь какой!
.Это предложеше сначала озадачило Раису Павловну; потомъ она усо­
мнилась въ искренности Родюна Антоныча, который мога ее продать тому
же Тетюеву, и наконецъ проговорила:
— Хорошо, я подумаю, хотя опредЬленнаго ничего не могу обещать.
«— Подумайте, Раиса Павловна... Ведь человекъ-то.» Ахъ, Боже мой!

XXXI.
Кукарсшй заводъ походилъ теперь на улей, изъ котораго улетела матка
и всЬ пчелы бродять, какъ потерянный. Более подходящимъ.сравнешемъ, по­
жалуй, будетъ картина игроковъ, которые чинно уселись за зеленый столь,
роздали карты, произвели рядъ выкладокъ карточной математики, сделали
^первые ходы, обозначавпйе масть и нам^рен1я партнеровъ—и вдругъ какая-то
шальная рука перемешала все карты... Прибавьте къ этому, что на карту
-были поставлены самые жгучее интересы, связывавппе главарей съ десятками
другихъ, второстепенныхъ игроковъ, которые должны были ограничиваться
только наблюдешемъ за ходомъ всей игры. Отъездъ набаба довелъ расходи■ впился страсти до последней степени напряжешя, и две женщины, стоявппя
во главе парт1й, питали другъ къ другу то же ожесточеше, какъ две матки
въ одномъ улье. Собственно, за 'игорнымъ столомъ сидели теперь Раиса Пав­
ловна, Нина Леонтьевна, Тетюевъ и Прейнъ. Чтобы общее недоразумеше не
перешло въ рукопашную, нужно было придумать какой-нибудь такой конпромиссъ, который примирилъ бы интересы всехъ. Такимъ компромиссомъ и
. являлась придуманная Родюномъ Антонычемъ комбипащя, заставившая Раису
Павловну сильно задуматься, прежде чемъ она решилась передать свой разговоръ И рейну.
— Что же! Отличная это штука, Раиса Павловна!—обрадовался никогда
не унывающдй Прейнъ.—Мы такъ и сдЪлаеыъ... Тетюевъ, действительно, не­
глупый человЬкъ и можетъ быть намъ очень полезенъ.
По сдержанному выражешю лица Раисы Павловны Прейнъ понялъ, со
. своей обычной проницательностью, что ее смущаетъ: ей хотелось окончательно
уничтожить Нину Леонтьевну, а назначеше Тетюева въ Петербургь будетъ
• принято болванкой за дело ея рукъ.
— Послушайте, Раиса Павловна, я устрою такъ, что Тетюевъ самъ
придетъ къ вамъ съ повинной!—объявилъ Прейнъ, радуясь новой выдумке.—
Честное слово! Только мне нужно предварительно войти въ соглашеше съ ге­
нераломъ: пожалуй, еще заартачится. Пусть Нина Леонтьевна полюбуется на
■ своего протеже. Право, отличная мысль пришла въ голову этому Родюну Ан­
тонычу!.. Поистине, и волки будуть СЫТЫ и ОВЦЫ целы...
Какъ Раиса Павловна ни презирала Тетюева, но все-таки сомневалась,
• что онъ пойдетъ на такую сдЬлку, что и высказала Прейну, который только
захохоталъ въ отвЬтъ.
Прейнъ на этотъ разъ не отложилъ дела въ долпй ящикъ, а сейчасъ
же пригласилъ генерала къ себе для необходимыхъ совЬщашй. Прежде всего,
ему нужно было уломать генерала, а Тетюевъ пусть себё едетъ въ Петер­
бурга—тамъ видно будетъ, что съ нимъ делать: дать ему ходъ или затереть
па какомъ-нибудь другомъ месте.

- 192 —
— Генералъ, намъ необходимо кончить ото дЬло какъ молено скор-Ье,—
говорилъ Прейнъ, встречая генерала въ дверяхъ.
— Я ничего не имею противъ этого...
— Отлично... Садитесь, пожалуйста, и поговоримъ откровенно. Тетюева
я давно зналъ, какъ умнаго человека, но познакомиться съ нимъ ближе мнЪ
какъ-το не удавалось до сихъ поръ. Для насъ такой человЬкъ находка. Да?..
Хорошо. Но согласитесь, что Poccin вообще страдаетъ недостаткомъ въ умпыхъ
и талантливыхъ людяхъ, и похоронить такого человека на заводахъ было бы
просто грешно. Ведь заводское дело въ своей сущности крайне просто, то-есть
я говорю объ административной его части, какая находится въ вЬдеши глав*
наго управляющего. Даже тЬ недостатки управлешя Горемыкина, которые
такъ блистательно раскрыты работами нашей консультации, обязаны своимъ
происхождетемъ переходному времени. Не будь уставной грамоты—все д'Ьло
шло бы отлично. Заметьте, что Платопъ Васильичъ замечательно честный
человЪкъ, и не мне объяснять вамъ, какое это неоцененное достоинство въ
наше время краховъ, растрать и хищений. Но все это къ слову; главное, я
противъ того, чтОбь^ Тетюева оставлять на заводахъ: такую голову мы возьмемъ
поближе къ себе.
— Чтд вы хотите сказать этимъ?—спрашивалъ недоумевающей гепералъ.
Прейнъ началъ издалека. Сначала онъ подробно изложилъ намЬреше
генерала и его idée fixe о создаши въ России капиталистичсскаго производ­
ства подъ крылышкомъ покровительственной системы, благодаря чему русские
промышленники постепенно дорастутъ до конкурсной съ заграничными про­
изводителями и даже, можетъ-быть, въ недадекомъ будущемъ займуть на всеMipnoMb рынкЬ главенствующую роль.
— Это наша общая цель, генералъ, и мы будемъ работать въ этоиъ
направлена,—ораторствовалъ Прейнъ, шагая по кабинету съ заложенными за
спину руками.—Намъ нужно дорожить каждымъ хорошпмъ человЪкомъ въ
такомъ громадномъ дЬл'Ь, и я бору на себя смЬлость обратить ваше особен­
ное внимание, что намъ прежде всего важно привлечь къ этой работе осве­
жающее элементы.
— Да, да.
— ВсЬ столичные дЬльцы на одну колодку, генералъ, они слишкомъ
шаблонны, слишкомъ обезличены окружающей обстановкой, а провипщя всегда
вливаетъ новыя силы.
•— Да, да... это подтверждается всей MCTopiefl: Грещя, Римъ, современ­
ный Парижъ...
— Мы отлично понимаемъ другъ друга, и я преддожилъ бы перевести
Тетюева въ Петербурга на службу къ Евгешю Константинычу. Места, ко­
нечно, веЬ заняты, но можно создать для него что-нибудь новое... Ну, пусть
будетъ юрисконсультомъ, гЬмъ более, что Тетюевъ получилъ солидное юриди­
ческое образов аше.
— Что жъ! это будетъ отлично!—соглашался генералъ.—Теперь именно
нужно действовать исключительно на юридическихъ основашяхъ, какъ, наприM'hpb, создала свое промышленное благосостояше Англi я...
■— Именно, именно, я только-что хотЬлъ сказать то же самое. ВЬдь
намъ приходится воспитывать конкурентовъ англшекимъ промышленникамъ,
и мы будемъ разбивать ихъ на ихъ же почве и ихъ же оруж1емъ.
Генералъ былъ въ восторге отъ этого разговора и только, вспомнивъ
про Горемыкина, сморщился и проговорилъ:

193 —
— Да, вре это хорошо, а какъ мы съ Горемыкинымъ сделаемся?
— Съ Горемыкинымъ?.. Ничего нЬтъ легче, генералъ. Пусть онъ пока
останется на томъ же мЬсгЬ, а мы т4мъ временемъ успЬемъ пршскать подходящаго преемника.
— Да, но вЪдь это выйдетъ неловко, Альфредъ Осипычъ,—замЪтилъ гепералъ, отлично представляя себЬ неистовую ярость Нины Леонтьевны.—Все
было противъ него, и вдругъ онъ останется! Это просто дискредитируетъ въ
глазахъ общества всякое вл1ян1е нашей консультащп, которая, какъ синица,
нахвастала, а моря не зажгла...
— Да в'Ъдь я сказалъ, генералъ, что мы оставпмъ Горемыкина только
пока... Заметьте: пока. А тамъ, безъ сомнЬшя, устранимъ его...
Это „пока“ совеЬмъ успокоило генерала, который не подозревала что
это маленькое словечко въ русской жизни имЬеть всеобъемлющее значеше,
и что Прейнъ постоянно имъ пользовался въ критическихъ случаяхъ. Наука,
съ которой ии±лъ д’кдо генералъ, все явлевня подводить подъ известные за­
коны и пе хочетъ знать никакихъ „пока“. Между тЬмъ это „пока“ имеетъ
самое широкое применение, особенно въ мелочахъ повседневной жизни. Из­
вестно, что битая посуда два века живетъ, и постройки, воздвигаемый на
время, въ ожидании капитальныхъ сооружений, пользуются особенной долго­
вечностью. Все архитекторы и подрядчики отлично знаютъ, что стоить только
поставить на время какую-нибудь деревянную решетку, вместо железпой, или
дощатую переборку, вместо капитальной стены,—и деревянная решетка и
дощатая переборка переживутъ и хозяина и даже самый домъ. Прейнъ давно
практиковалъ въ этомъ направлении и теперь пустилъ въ ходъ заветное сло­
вечко, которое сразу обезоружило генерала.
Покончивъ съ генераломъ, Прейнъ пригласить къ себћ Тетюева и съ
шутливой откровенностью высказалъ ему свои намерения.
— Надеюсь, что мы сойдемся съ вами, Авдей Никнтичъ,—закончить
свои переговоры Прейнъ,—хотя, конечно, за будущее трудно ручаться... Вы
будете нашимъ юрисконсультомъ и поработаете на пользу русской промышлен­
ности, поскольку она соприкасается съ юридическими вопросами. Ну, взять
хоть эту же уставную грамоту, отношения къ земству, тарифные вопросы и т. д.
—« Я, Альфредъ Осипычъ, буду всегда...—смущенно бормоталъ Те­
тюевъ, растроганный свалившимся съ неба на его голову счастьемъ.—Однимъ
словомъ, вы не раскаетесь въ сдЪланномъ выборф, если мн-Ь не изменять
мои слабыя силы...
— Отлично, очень хорошо... Но это все еще въ будущемъ, а теперь
поговоримъ о настоящемъ: у меня на первый разъ есть для васъ маленькая
дипломатическая mhccíh. Такъ, пустяки... Кстати, я говорилъ уже о васъ ге­
нералу, и онъ согласенъ. Да... Такъ вотъ какое дЬло, АвдЬй Никнтичъ... Соб­
ственно, это пустяки, но изъ пустяковъ складывается цЪлая жизнь. Я буду съ
вами откровененъ... НадЬюсь, что вы не откажете мнЬ?
— Помилуйте, я для васъ готовъ въ огонь и въ воду, только скажите!
— Я уже сказалъ, что пустяки: нужно помирить Раису Павловну съ
Ниной Леонтьевной. ВЬдь, собственно говоря, батепыса, вы и кашу-το всю
заварили, такъ вамъ ее и расхлебывать.
Какъ ни велика была готовность Тетюева итти за Альфреда Осипыча
въ огонь и въ воду, но эта „маленькая дипломатическая мисшя“ повергла егр
сразу въ уныше, потому что онъ отлично понималъ невозможность примйреHÎM двухъ враждовавшихъ женщинъ. Въ ответь на предложёше Прейна Те­
тюевъ только пробормоталъ что-то совсЪмъ безсвязное.
Сочивеша Д. Н. Ывмпва-Спбпряка. T. VII.

13

— 194 —
— Да вы не смущайтесь, АвдЬй Никитичъ,—успокоивалъ Преинъ.—Въ
такихъ дЬлахъ помните, разъ и навсегда, что женщины всегда и вездЬ жен­
щины: для ннхъ Свон собственная логика и свои законы... Другими словами,
изъ ннхъ можно все сделать, только умЪючи.
— Но ведь здесь сь одной стороны—Раиса Павловна, а съ другой—
Нина Леонтьевна...—съ унышемъ повторялъ Тетюевъ.—НЪтъ, это невозможно!
Чтд хотите, но только не это, Альфредъ Осипычъ!
—· Э, пустяки! Я насъ научу батенька... Вы будировали противъ Раисы '
Павловны много л-Ьтъ. Да? И всю эту поездку устроили тоже сюрпризомъ
для нея... такъ? Потомъ съ Ниной Леонтьевной работали все лЉто противъ
Раисы Павловны... такъ? А теперь вамъ нужно сделать следующее: отпра­
вляйтесь сегодня же съ визитомъ къ Pánci Павловне и держите себя такъ,
какъ будто ничего особеннаго не случилось... Ведь эташя вещи приходится
проделывать постоянно.
— А если меня Раиса Павловна не приметъ?
— НЬтъ, за это а вамъ поручусь... Позвольте еще одну маленькую от­
кровенность: пожалуйста, когда будете у Раисы Павловны и у Нины
Леонтьевны, держите себя такъ, какъ бы вы попали къ самымъ молоденькимъ
и красивымъ женшинамъ... Да, это первое условие, а то всю свою миссию по­
губите. В4дь женщина всегда останется женщиной!
— А какъ же Нина Леонтьевна? Ведь она все узпйетъ, и тогда... не­
лепая история можетъ произойти.
— Ахъ, да... Mhí следовало предупредить васъ съ самаго начала. По­
зволю еще маленькую откровенность. Ведь вы, Авдей Никитичъ, въ душе увЪрены, что обязаны своимъ юрисконсультствомъ Нине Леонтьевне? Да?
— Да, я считаю себя много обязаннымъ Нине Леонтьевне...
— Хорошо. Такъ и запишемъ... Вы считаете себя много обязаннымъ
Нине Леонтьевне, а между темъ вы обязаны вс^мъ исключительно одной
Раисе Павловне, которая просила меня за васъ чуть Не на коленяхъ. Да...
Даю вамъ честное слово порядочнаго человека, что это такъ. Бели бы не
Раиса Павловна, вамъ не видать бы юрисконсультства, какъ своихъ ушей.
Это собственно ея идея.™
Это H3BÍCTÍe окончательно ошеломило Тетюева, точно онъ слушалъ ка­
кую-нибудь сказку: Раиса Павловна хлопотала за него, когда все было для
него съ отъездомъ Лаптева проиграно! Нетъ, это что-то совс4мъ_непонятное и
хоть кого сведетъ съ ума.
— А когда вы сделаете визитъ Раисе Павловне,—продолжалъ Прейнъ,—
мы сейчасъ же устроимъ об’Ьдъ и на обеде сведемъ Раису Павловну съ Ни­
ной Леонтьевной... Да! Тутъ ужъ вмъ не примириться невозможно.
Выполняя маленькую дипломатическую мисыю, Тетюевъ немедленно от­
правился съ. визитомъ къ Раисе Павловне, которая встретила его съ той не­
проницаемой великосветской любезностью, которая такъ ловко заравниваешь
Bei житейсшя шероховатости, колдобины и целыя пропасти.
— Очень рада поближе познакомиться съ вами, ЛвдЪй Никитичъ,—го­
ворила Раиса Павловна.—Мы, кажется, встречались съ вами иногда.™ на
улице?
Да.
Въ гостиной Раисы Павловны, къ своему изумлешю, Тетюевъ встрЬтилъ
Амайю Карловну и пыле Дымцевичъ. Эти милыя дамы болтали самымъ непринужденнымъ образомъ, хотя въ душе страшно ненавидели другъ друга:
Амал1я Карловна была уверена, что она первая сдЬлаетъ визитъ Раисе Пав-

— 195 —
ловнЪ и предупредить других«, и m-mo Дымцевнчъ думала то se самое, но
эти проницательный дамы встретились носомъ къ носу на подъЪздЬ квартиры
главнаго управляющая и должны были войти въ гостиную Раисы Павловны
чуть не подъ ручку. Появлеше Тетюева усилило эффекта до последней сте­
пени: АмалЫ Карловна презирала ренегатство и подлое ваискиваше in-mo
Дымцевичъ и Тетюева, in-те Дымцевичъ то же самое презирала въ Амалш
Карловне и Тетюеве, а Тетюевъ презирал« обеих« дамъ по тому же адресу.
Моралиста въ этой глупой комбинации нашелъ бы новое доказательство чело­
веческой испорченности, но погодите бросать камнемъ въ это почтенное τρίο,
ибо невозможно обвинять перелетную птицу за то только, что она летитъ
туда, где теплее. И для человеческой глупости есть свои законы, хотя они
еще не раскрыты наукой съ той отчетливостью и непреложностью, какъ ка­
кое-нибудь учете объ отрицательных« величинахъ или теорш вероятностей.
Отрицательныя величины въ Mipe умственных« и нравственных« явлешй
имеют« такое же законное право на существовало, какъ и въ области ма­
тематики.
Раиса Павловна держала себя, какъ все женщины высшей школы, тор­
жествуя свою победу между строк« и заставляя улыбаться побежденных«.'
Нужно ли добавлять, что въ гостиной Раисы Павловны скоро появились
Майзель, Вершинипъ, Сарматовъ—одним« словом«, все заговорщики, кроме
Яши Кормилицына, который, въ качестве блаженпенькаго, не могъ осилить
того, что на его месте сдЬлалъ бы всяшй другой порядочный человек«.
— Я так« рада васъ видеть у себя, господа, — повторяла несколько
разъ Раиса Павловна, занимая милыхъ гостей.
Повторились сцены, разговоры и пикировки парадных« завтраков«, за
исключешемъ того, что все „галки“ отсутствовали, ибо — увы!—онё были ва
произведенную въ театре драчишку навсегда изгнаны изъ рая, уготованпаго
избранным«. Чтобы довершить эффекта, Раиса Павловна послала доктору
записку:
„Яша, я должна была бы выцарапать тебе глаза за твое коварство,
но я тебе прощаю... Приезжай сейчасъ же, если желаешь застать меня въ
живых«... Горемыкина“.
Когда въ гостиной появился доктор« и съ детским« недоумением« по­
смотрел« на всех«, какъ оглушенный теленок«, все сдержанно замолчали и
даже сделали вид«, что пе замечают« его.
— Ага, вот« и сам« Мазепа явился!—заметил« вполголоса Сарматовъ,
глядя на доктора прищуренными глазами. — Ну, Яшенька, сознавайся: кто
заварил« кашу?—спросил« он« уже громко. — Раиса Павловна, рекомендую
вашему внимашю этого молодого человека. Не правда ли, хорош«?
Но Раиса Иавловца встретила и Яшу Кормилицына съ той же любез­
ностью и даже поцеловала его въ порыве чувства, проговорив« вполголоса:
— Ну, Яшенька, какъ видишь, я совсёмъ здорова: чем« ушйбся—тем«
и лечись... Чего тебе: чаю или кофе? Эй, Аеанасья, кофе доктору, да покрепче,
чтобы привести его въ чувство... Ха-ха!..
Мы избавим« читателя отъ описашя того, как« заблудшш, но возвра­
щенный овцы ели, пили, льстили Раисе Павловне и на перебой разсказывали
самые смешные анекдоты про набаба и генерала съ его болванкой и про его
свиту. Проделывалось то же самое, что проделывается всеми и, къ сожаденш,
слишком« часто.
— Я, Раиса Павловна, могу про себя сказать только одно,—откровен­
ничал« Сарматовъ, целуя руку у Раисы Павловны,—именно, что один« рас13*

— 196 —
каявппйся гр!шнпкъ пр1ятнЪе десяти никогда не согр’Ъшившихъ праведниковъ...
— Совершенно в!рпо, — соглашалась Раиса Павловна. — Л чт0 вашъ
спектакль?..
— Гм!.. Спектакль. А вы про который изволите спрашивать?..
— Конечно, про настояицй...
— Ну, я теперь сижу, какъ Сцишонъ Африкансшй на развалйнахъ Троп!..
— Да в!дь Сцишонъ Африкансшй никогда пе спдЪлъ на развалйнахъ
Троп!
— Это все равно, Раиса Павловна.
Въ втомъ общемъ торжеств! не принималъ участия только одпнъ Пла­
тонъ Васильичъ, который еще не выходилъ изъ своего кабинета. Онъ лежалъ
на широкой кушеткЬ и бредилъ безъ конца новыми машинами, который сту­
чали и вертЬлись у него въ голов! всЬми своими колесами, валами и шестер­
нями. Докторъ часто нав'Ьщалъ его, но до сихъ поръ пикакъ не могъ опре­
делить болЬзни: и хворалъ Платонъ Васильичъ такъ же безцв!тно и неколо­
ритно, какъ жиль. Вообще, странный былъ челов!къ, ставивппй втупикъ даже
Яшу Кормилицына, который выбивался изъ силъ. измЪряя температуру, считая
пульсъ и напрасно перебирая въ ум! вс! болтни, каюя зналъ, и вс! системы
лЪчешя, кашя известны въ наук!. Платонъ Васильичъ оставался какой-то
патологической загадкой, которая неожиданно разрешилась сама собой, т.-е.
Платонъ Васильичъ открылъ глаза и почувствовалъ себя на положены выздо­
равливающий» человека.
Генералъ, покончивъ все дЬла въ Кукарскомъ заводе, давалъ прощаль­
ный об!дъ, на которомъ, по плану Прейна, должно было состояться примиpenie враждовавщпхд» сторонъ въ окончательной форме. Но какъ заманить на
этотъ обедъ и Нину Леонтьевну и Раису Павловну, притомъ заманить такъ,
чтобы это было незаметно обФимъ, и чтобы он 1s встретились поневоле? Выполнешемъ этого плана занялись всё. Прейпъ, съ своей стороны, обешалъ за
Раису Павловну, но никто не бралъ на себя ответственности за Нину
Леонтьевну, которая теперь, въ качестве потерпевшей, могла наделать непрјлтностей всёмъ. О визит!» Тетюева и другихъ единомышлепниковъ она, конечно,
знала и пылала справедливымъ пегодовашемъ къ этой общей измен!. Въ
самомъ д!л!, сколько она хлопотала, старалась, интриговала—и вотъ награда!
Б!дный генералъ переживалъ самую критическую минуту.
— Благодаря вашему ротозЬйству, вы и Евгешя Константиныча прозе­
вали,—корила его Нина Леонтьевна.—Я ужъ не говорю о себ!... А теперь
вы затеваете парадный обЬдъ, чтобы устроить мп! публичный скандаль.
— Нина, пойми же, ради Бога, что я д!лаю об!дъ не для собственная»
удовольств1я,—пробовалъ уговаривать генералъ.—Ведь это официальный про­
щальный обедъ, который я обязанъ дать заводскому обществу...
— Ну, и прекрасно: давайте вашъ обедъ, а я у!ду одна.
Поел! долгихъ и напрасныхъ просьбъ и увфщевашй, Нина Леонтьевна
предложила генералу компромиссъ: она будетъ на обЬд!, но за это генералъ
долженъ такъ замарать формулярный списокъ Прозорова, чтобы ему никуда
носу нельзя было показать. Условие было слишкомъ жестокое, но Нина
Леонтьевна была неумолима, какъ судьба, и обещала совсЬмъ бросить гене­
рала, если онъ не исполнить ся требования. Все это было высказано настолько
категорически, что добрый генералъ въ конце концовъ не устоялъ и, желая
спасти самого себя, погубилъ своего университетскаго товарища... Въ форму­
лярному сиискЬ Прозорова собственной рукой генерала было прописано н!-

— 197 —
сколько такихъ замЪчашй, которыми дальнейшая карьера Виталя Кузьмича
въ какомъ бы то ни было ведомстве сделалась невозможной.
— Это будетъ всегда на моей совести...—проговорилъ генералъ, бросая
перо.—Нина, что ты наделала?
— Ничего, самая простая вещь: око за око—не больше того. А что
касается твоей совести, такъ можешь быть совершенно спокоенъ: на твоемъ
месте ссяшй порядочный человЬкъ поступилъ бы точно такъ же...
Все это было устроено совершенно келейно, такъ что на этотъ разъ
Нина Леонтьевна перехитрила решительно всехъ.
Обедъ имелъ быть устроепъ въ парадной половине господскаго дома, въ
которой останавливался Евгешй Константинычъ. Кухня набаба оставалась еще
въ Кукарскомъ заводе, и поэтому обедъ предполагался на славу. Тетюевъ
несколько разъ съездилъ къ Нине Леонтьевне съ повинной, по она сделала,
впдъ. что не только не огорчена его поведешемъ, но вполне его одобряетъ,
потому что интересы русской горной промышленности должны стоять выше
всякихъ личныхъ счетовъ.
Идея примирешя двухъ враждовавшнхъ женщинъ сделалась настоящей
злобой кукарскаго дня, причемъ предположешямъ, надеждамъ и сомнен1ямъ
не было конца. Женщины, кровно заинтересованный въ этомъ чисто-женскомъ
деле, ходили какъ въ тумане, внося въ общую сумятицу новыя усложняются
соображешя. Когда всЬ собрались въ обеденную залу, въ которой принималъ
гостей генералъ, общее напряжете достигло последнихъ грапицъ. Въ числе
гостей были приглашены и дамы. Въ комнатахъ господскаго дома гудела и
переливалась пестрая и говорливая волна кружевъ, улыбокъ, цвётовъ, восторженныхъ взглядовъ, блондъ и самыхъ безсодержательныхъ фразъ; более поло­
жительная и тяжеловесная половина человЬческаго рода глупо хлопала гла­
зами и напрасно старалась попасть въ тонъ салоннаго жепскаго разговора.
Да мужчипамъ было, собственно говоря, и не до дамъ, потому что все ожи­
дали съ нетерпешомъ близившейся развязки. Ведь этотъ посл’ЬднШ обЬлъ. на
которомъ собрался весь малый дворъ и обломки большого. имЬлъ решающее
значеше, потому что имъ должно было увенчаться все здаше. Все педоразумешя, пререкайся, сомнешя—все должно было исчезнуть, и даже навсегда
готовилась быть засыпанной та пропасть, которая до сихъ поръ разделяла
малый и большой дворы.
Публике было известно, что Нина Леонтьевна явится въ сопровождении
Тетюева и Братковскаго, а Раиса Павловна въ сопровожден^ Прейна и
Родюна Антоныча. Две женщины превращались въ миртовыя ветки, делаясь
символомъ общаго мира. Прошло полчаса общаго томительнаго ожидашя. а
главный действующей лица все не появлялись на горизонте Генералъ не­
сколько разъ тревожно посмотр'Ълъ на часы и поморщилъ лобъ. Но вотъ рас­
творились двери, и въ нихъ вошли Прейнъ и Тетюевъ одни, а за ними пле­
лись Братковсшй съ Родюномъ Антонычемъ. По толпе гостей пробЬжалъ тре- '
петь, какъ порывъ ветра, который передъ грозой шелеститъ въ траве.
— Нина Леонтьевна больна...—объявилъ Тетюевъ, принимая министер­
скую позу.
. — Раиса Павловпа тоже больна...—отозвался Прейнъ.
.Наступило гробовое молчаше, точно въ ожиданш вердикта прпсяжныхъ.
Приходилось садиться обедать однцмъ, причемъ генералъ испытывалъ крайне
угнетенное состоите духа. Прейпъ тоже ругался на пяти языкахъ, хотя по
его беззаботному виду и невозможно было разгадать эту лингвистическую
внутреннюю бурю.

— 198 —
Такнмъ образомъ торжественный обедъ начался при самыхъ неблаго
*
пр!ятныхъ иредзнаменовашяхъ, хотя все записные спещалисты по части
офшцальныхъ обедовъ лезли изъ кожи, чтобы оживить это мертворожденное
дитя. Въ наддежащемъ месте обеда сказано было несколько спичей, сначала
Верпшнинымъ и Тетюевымъ, причемъ они, подогретые невольнымъ еоперничествомъ, превзошли самихъ себя. Когда было подано шампанское, генералъ
поднялъ бокадъ и заговорили:
— Милостивыя государыни и милостивые государи! Мне приходится
начать свое дЬло съ одной старой басни, которую две тысячи летъ тому
назадъ раэсказывалъ своимъ согражданамъ старикъ Менешй Агриппа. Всякш
изъ насъ еще въ детстве, конечно, слыхать эту басню, но есть много такихъ
старыхъ истинъ, которыя вечно останутся новыми. Итаки, Меновой Агриппа
разсказывалъ, что однажды все члены человеческого тела возстали противъ
желудка...
— Отлично, генералъ!..—раздалось средн общей тишины.
Въ дверяхъ стоять пьяный Прозоровъ и, пошатываясь, слезившимися
глазами нахально смотрЬть на обедавшихи...
— Отлично... ха-ха!.. Менешй Агриппа... прекррраспо!..—продолжалъ опъ,
поправляя волосы иевернымъ жестомъ.—А Менешй Агриппа не раясказалъ
вамъ, Миронъ Гениадьичъ, о будущей Ирландии, которую вы насаждаете на
Урале съ самымъ похвальнымъ усердамъ? Менешй Агриппа!.. О, велиюе
ловцы предъ Господомъ, вы действительно являетесь великимъ россШскимъ
желудкомъ... Ха-ха!.. А я вамъ прочитаю лучше вотъ чтб, господа:
Умерла Пенила; на чужой землице
У соседа-плута—урожай сторицей;
Правше парнишки ходить бородаты,
Хлебопашецъ вольный угодили въ солдаты,
И сама Наташа свадьбой ужи не бредить...
Барина все нйту.- баринъ все не 4деть.м

— Ради Бога, уведите его!—шепталъ генералъ, причемъ нижняя губа
тряслась у него отъ бешенства.
— Менентй Агриппа и Тетюевъ... ха-ха!—хохоталъ Прозоровъ, когда
его выводили въ переднюю два лакея, а Родюнъ Антонычъ осторожно под
*
тадкивалъ сзади.—1уда, и ты здесь? Ну, намъ съ тобой и Богъ велелъ быть
подлецами! Вцделъ Тетюева, будущего юрисконсульта? Ха-ха! Продалъ Те­
тюевъ за чечевичную похлебку свое земское первородство и посему далеко
нойдетъ: нынче крупнымъ подлецамъ везде скатертью дорога... Родька! на­
плюй за меня въ рожу Тетюеву, онъ самъ меня просилъ объ этомъ! Менешй
Агриппа—и Миронъ Гениадьичъ Блиновъ! Поистине отъ великаго до смешного
одинъ шаги. Насаждаешь pocciftcxifi капитализмъ и вступаемъ въ конкуренцию
съ Западными Европами чисто-желудочными средствами... Ха-ха! Тетюевъ и
генералъ, генералъ и Тетюевъ!—чортъ съмладенцемъ и дважды-два—стеари­
новая свечка!
— Виталш Кузьмичъ, ради истиннаго Христа, удержите вы свой языки!—
умолялъ Родюнъ Антонычъ, помогая Прозорову найти дверь въ передней.
— А— это ты, Туда!—бормотали Прозоровъ, выделывая вензеля ногами.—
Знаешь, чтд я тебе скажу: я тебя люблю... да, люблю за чистоту типа, какъ
самородокъ подлости. Ха-ха!
Парадный обЪдъ, задуманный на такихъ широкихъ основашяхъ, закон­
чился, благодаря Прозорову, полнейшимъ фиаско.

— 199 —
Вечеромъ этого многознаменательного дня Прозоровъ сидеть въ будуар^
Раисы Павловны, которая сама пригласила его къ себЪ. Дело шло о погвбшемъ формуляре, о чемъ Раиса Павловна только-что успела узнать отъ своего
Ришелье.
— Куда вы теперь, Виталий Кузьмичъ?—спрашивала Раиса Павловна
своего друга.
— А самъ не знаю, царица Раиса... Нужно будеть нршскивать родъ
занятгй: можетъ, волостнымъ писаремъ пристроюсь где-нибудь.
Подумавъ немного, Прозоровъ улыбнулся пьяной улыбкой и прибавилъ:
— Давеча, царица Раиса, генералъ Миронъ раэсказывалъ басню Меиепя
Агриппы... Я часто думаю о ней и все не нахожу себЪ niera въ числе членовъ человйческаго тЬла, а теперь нашелъ... Ха-ха!..
— Именно?
— To-есть, собственно, это не часть тФла, а только одна изъ его необходимыхъ принадлежностей: я—больной зубъ, царица Раиса! Собственно и не
зубъ, а гнилой корень, который ноетъ, а вытащить нечего.
— Если д!ло пошло на сравнешя, такъ вы можете сравнить себя вЪрнЪе
съ чирьемъ... Ну, да Д'Ьло не въ сравнешяхъ, а я пригласила васъ по серьез­
ному делу. Именно, поговорить о судь&Ь Луши, которая дальше не можетъ
оставаться при васъ, какъ это, вероятно, вы и сами понимаете...
— О, понимал), царица Раиса, слишкомъ хорошо понимаю!.. Только
позвольте мне еще одно сказать: на генерала Мирона я не сержусь—видить
Богъ, не сержусь!
— И прекрасно... Ваше положеше теперь совсЪгь неопределенное, и
необходимо серьезно подумать о Луше... Если вы не будете ничего нмёть
противъ, я возьму Лушу на свое попечеше, то-есть помогу ей уехать въ Пе­
тербурга, где она, надёюсь, скорЬе устроится, чемъ здесь. Не пропадать же
ей за какимъ-нибудь Яшкой Кормилицынымъ...
— Да, да... Лукрещя уже, кажется, и безъ того на хорошей · дорогМ
Впрочемъ, я это говорю такъ... Нынче выгоднее жить ногами, чЪмъ головой,
Раиса Павловна.
Раису Павловну удивило безучастное отношеше Прозорова къ дочери,
хотя онъ, повидимому, и подозрЪвалъ печальную истину.
— Послушайте, царица Раиса, я пьяница, а кое-что еще въ состояли!
понимать,—бормоталъ Прозоровъ, моргая глазами.—Везде жертвы... да! Это
то же самое, чтб побочные продукты въ промышленности. Лукрещя совершен­
нолетняя и сама понимаете, чтб делаете, а я молчу«. Не мне и не вамъ ее
учить... Оставимте ее въ покое!.. Боже, Боже мой!
Прозоровъ вдругь заплакалъ, закрывъ лицо руками.
— Перестаньте, что вы, Витал1й Кузьмичъ!—проговорила Раиса Пав­
ловна, трогая своего друга за плечи.
— Вы думаете, царица Раиса, я плачу о томъ, что Лукрещя будеть
фигурировать въ роли еще одной жертвы русскаго горнаго дела?—о, Hire! Это
въ воздухе; понимаете, мы дышимъ этимъ... Проститущей заражена наука,
проститущя въ искусстве, въ нарядахъ, въ мысли, а что же можно сказать
противъ одного факта, который является ничтожной составной частью общего
„прогресса“. Не объ этомъ плачу, царица Раиса, а о томъ, что Виталий Про­
зоровъ, пьяница п потерянный человекъ во всЬхъ отношешяхъ, является
единственнымъ честнымъ человЪкомъ, последнимъ римляниномъ... ха-ха!.. Вотъ
опа где настоящая-то античная трагед1я, царица Раиса! Господи, какое время,
каше люди, какал глупость и какая безграничная подлость! Тетюевъ съ

— 200 —
Родькой теперь совсЬыъ подтянуть ыужиковъ, а гепералъ будешь конопатить
ихъ подлости своей проституированной ученостью... Я вчера шелъ по мосту:
тамъ сидишь здоровенный мужикъ съ выжженными глазами... Ему на завод­
ской работЬ въ горе порохомъ выжгло глаза, и онъ сидишь пятнадцатый годъ
мищимъ на глазахъ у вгЬхъ, п Кукарское заводоуправлеше пальца не разогнетъ для него. Да это чтб! Ничтожная пылинка, одна капля въ море... Это
только илдюстращя тому, чтд мы должны были сделать и не сделали. Въ
Кукарскихъ заводахъ ггЬтъ даже богадельни для престарелыхъ. нЬтъ пенсы
изработавшимся и ув4чнымъ. нЬть прнота для сирота.« Конечно, вся это
фихантрошя, но и фплантрошя лучше той мутной воды, какую разводить
дгенералъ Миронъ! Посмотрите, какой разврата парить на заводахъ, какая
масса совершенно специфическихъ преступлен^, созданныхъ спещально-заводской жизнью, а мы... Наука, святая наука—и та пошла въ кабалу къ золо­
тому тельцу! И вашему царству, парила Раиса, не будета конца... Будьте
спокойны за свое будущее—оно ваше. Вашъ день и ваша песня.«
Подождите! Прогрессъ подвигается,
И движенью не видно конца:
Что ностыднымь сегодня считается,
Удостоится завтра вЪнши.

Царица Раиса, дайте мне вашу ручку! — лепеталъ Прозоровъ, падая па
вол’Ьни. — И слабая женщина нашла наконецъ свое место на пиру жизни...
Да. Теперь честной женщине нечего делать. Я понимаю васъ. А пота мы,
пьяненыйе да несчастненькие, будемъ стоять у кабацкой стоечки и любоваться
нами... ха-ха!..
На другой день после параднаго обЬда генералъ Блиновъ уЪхалъ изъ
Кукарскаго завода, а за нимъ потянулась длиннымъ хвостомъ нахлынувшая
съ Лаптевымъ на Уралъ челядь. Такъ после веселаго ужина или бала при­
слуга выметаешь разный соръ изъ комнаты. Этота человеческий хламъ вымсдалъ самъ себя изъ залы недавняго пиршества.
Прейнъ уЬхалъ последпимъ. Луша отправилась въ Петербурга вместЬ
рь Раисой Павловной, которая чувствовала потребность немного освежиться.
Результаты прГЬзда барина па заводы обнаружились скоро: вопросъ <>бъ
уставной грамотФ решенъ въ томъ смысле, что заводскимъ мастеровымъ
земельный наделъ совсЪмъ не нуженъ, даже вреденъ: благодаря трудамъ
генерала Блинова, была возсоздана целая система сокращен! й u сбережены
па урезкахъ заработной рабочей платы, на жалованьп мелкимъ служащимъ и
на тЪхъ крохахъ благотворительности, которыя признаны наукой вредными
палл1ативами; управители, поверенные и доверенные получили соответствующ1я
увеличешя свопхъ окладовъ.
Тетюевъ занялъ свой новый поста, юрисконсульта, а Родюнъ Антонычъ
.единогласно былъ избранъ председателемъ ельниковской земской управы, прпчемъ въ первый же годъ своей земской деятельности поставилъ дело такъ,
что знаменитая гора Куржакъ, обложенная 2 рублями 17 копейками земскихъ
палоговъ, была освобождена ота этой непосильной тяготы, какъ освобождены
на Урале ота земскаго обложешя все золотые пршски.
1881

PAHHIE ВСХОДЫ.
Романъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.
Когда па правой стороне дороги показались высошя фабричный трубы,
Машу Честюнину охватило какое-то еще неиспытанное жуткое чувство. Эти
трубы говорили о близости Петербурга, того Петербурга, где она уже не будеть ио-провипщальному „Машей“, а превратится въ офишальную „Марью
ЧестюнинуЕй казалось теперь, что не она мчится на поЪздИ Николаевской
желЬзной дороги въ заветную для всей учащейся молодежи столицу, а что
Петербурга летигь навстречу къ ней. Страхъ передъ неизвестнымъ будущимъ
вызывалъ неопределенную тоску по томъ, что осталось тамъ, далеко-далеко.
Теперь она решительно всЬмъ чужая, никто ел больше не знаетъ, никому до
нея иЬтъ никакого Д'Ьлал и жуткое чувство молодого одиночества все сильнее
и сильнее охватывало ее. Опа боялась расплакаться и отвернулась къ окну,
чтобы никто не вид1лъ ея липа. Въ моменты нервнаго настроенхя па нее на­
падала какая-то чисто-бабья плаксивость, за что она ненавидела себя отъ чистаго
сердца, а сейчасъ въ особенности. Ея волненхе усиливалось еще больше отъ
молодого задорнаго хохота, допосившагоса съ соседней скамьи, где сиделъ
белокурый студента съ узенькими серыми глазками и девушка-студентка. Мо­
лодые люди, видимо, чувствовали себя прекрасно, болтали всю дорогу и смея­
лись, потому что были молоды. Честюпиной казалось, что студента хохочетъ
какъ-το неестественно и только притворяется, что ему весело, н она по­
чувствовала къ нему завистливую антипатхю. Вероятно, опъ очень глупый,
потому что серьезные люди не будутъ такъ смеяться. И остальная публика
третьяго класса, кажется, разделяла это мнЬте, потому что все оглядывались
па хохотавшаго студента п смотрели на пего злыми глазами.
— Экъ его разбнраета!..—ворчалъ седеньшй благообразный старичокъ,
сидевппй напротивъ Честюниной.—Даже противно слушать...
Этотъ старичокъ тоже не нравился Честюниной, потому что целую ночь
ыЬшалъ ей спать своимъ храпешемъ, охами и шопотомъ какихъ-то молитвъ.
Ей почему-то казалось, что опъ по добрый, хотя старичокъ несколько разъ
пробовадъ съ пей заговаривать.
— Сударыня, вы откуда изволите ехать?
— Изъ Сузумья...
— Извините, пожалуйста: что же это такое будетъ, то-есть это самое
Сузумье?

202 —
— Уездный городъ...
— Такъ-съ... А позвольте узпать, какой губерши?
Честюнииа назвала одну изъ далекихъ восточныхъ губершй, и старичокъ съ сожалЪшемъ покачалъ головой, точно она уехала, по меньшей М'ЬрЬ,
съ того св'Ьта.
— Такъ-съ... Значить, въ Питеръ? Очень хорошо... А позвольте узпать,
по какимъ такимъ дЬламъ?
— Учиться.
— Такъ-съ... Въ гимназ1Ю, значить?
— Н’Ьтъ, я гимназж кончила, я еду поступить на медицинсше курсы.
Старичок^ посмотреть на нее какими-то оторопелыми глазами и съ раздражешемъ спросилъ:
— Значить, мертвецовъ будете резать?
— Да...
Ответь, видимо, не удовлетворить любопытнаго старца. Опъ что-то пошепталъ про себя, угнетенно вздохнулъ и спроснлъ уже другимъ тономъ:
— Позвольте спросить, сударыня, а какъ же, напримёръ, родители? Л
говорю къ тому, что ежели бы моя собственная дочь... Да ни въ жисть!.. По­
милуйте, Молодая девушка, которая и понимать-то ничего не должна, и вдругь
этакая мерзость... тьфу!
Старичокъ даже зашипеть отъ злости и благочестиво плгонулъ по адресу
волновавшей его мерзости.
— Такъ какъ же, напримерпо, родители?—приставалъ онъ.—Этакую
даль отпущаютъ одну-одинешеньку...
— Чтб же тутъ страннаго? Какъ видите, никто до сихъ поръ ле
съелъ женя. *
— Неть, я такъ полагаю, что ваши родители померли..«
— Отецъ, действительно, умеръ, а мать жива...
— Изъ чиновниковъ?
-Да...
— И состоите оставилъ родитель?
— Мама получаетъ пенено...
— Братья есть?
— Одинъ брать въ Москве въ университете, а другой въ гпмназш.
Этотъ допросъ начиналъ раздражать Честюнину, и девушка начала при­
думывать, какъ бы оборвать иахальнаго старика. Но ему, видимо, пришла
какая-то новая мысль, и онъ спроснлъ прежнимъ заискивающимъ тономъ:
— А можетъ-быть, у васъ есть въ Питере богатые родственники?..
— Есть дядя. Онъ служить въ министерстве...
— Генералъ?
— Право, не знаю... кажется, действительный статсшй советникъ.
— Богатый?
— И этого не знаю... Я его никогда не видала п еду въ Петербурга
въ первый разъ.
— Такъ-съ... Ну, это совсемъ другое дЬло, ежели есть дядя и притомъ
въ чипе штатскаго генерала. Вы, значить, прямо къ нему?
— Не знаю, право. Очень можетъ быть...
— Конечно, къ нему, хотя и говорится пословица, что деревенская родпя,
какъ зубная боль. Вы ужъ извините меня, сударыня, а надо пряменько го­
ворить... Совсемъ вы молоды, и можно сказать такъ, что какъ есть ничего не
понимаете, а дядя-το ужъ все понимаетъ. У меня три такихъ зпакомыхъ

— 203 —
штатскихъ генерала есть... Аккуратно живуть и держать себя весьма сосре­
доточенно.
Навязчивый старичокъ совершенно успокоился и сосредоточилъ все свое
внимаше на хохотавшемъ студенте, но потомъ неожиданно обернулся къ Честюниной и проговорить:
— А по-нашему, по-необразованному, лучше бы было, ежели бы вы,
сударыня, остались въ своемъ СузумьЬ да, напрюгЬръ, замужъ дЬвичьимъ
дЪломъ. Куда аккуратнее бы вышло, и маменьке спокойнее бы невприм^ръ, а то теперь воть какъ, поди, старушка-то думаетъ... Можеть, у ста
*
рушки-то и жепишокъ быль свой на примете? Чтб же, дЬло житейское...
Последнее замечаше вдругь сконфузило девушку, такъ что она даже
покраснела. Любопытный старецъ смотрЪлъ на нее улыбавшимися глазами и
покачивать головой. Впрочемъ, поЪздъ уже подходить къ Петербургу, и разговоръ прекратится самъ собой.
— Эти вонь трубы-то—это все фабрики на Неве,—объяснять старя
*
чокь, связывая подушку въ узелъ.—И столько этихъ фабрикъ... А вонь ды­
мить Обуховсшй заводь. Пушки льютъ...
Девушка молчала, охваченная опять волнешемъ. Она вся точно сжалась
и чувствовала себя такой маленькой-маленькой. Весь вагонъ поднялся на нога,
и все торопливо собирали свои пожитки, до веселаго студента включительно.
Честюнина наблюдала за всеми и думала, что воть этихъ всЬхъ кто-нибудь
ждеть, кто-нибудь будетъ ихъ встречать и радоваться этой встрече, и только
она одна составляете печальное исключение. Вопросъ о томъ, остановиться у
дяди или нетъ, все еще оставался нерЬшеннымъ.
— Слава тебе, Господи,—вслухъ молился старичокъ, крестясь на купала
Александро-Невской лавры.—Воть мы и дома, сударыня... Счастливо оставаться.
ПоЬздъ уже замедлялъ ходъ. По сторонамъ мелькали пустые вагоны, а
потомъ точно выплыла станщонная платформа, на которой стояли кучки ожи->
давшей публики и бегали въ синихъ блузахъ и белыхъ передникахъ носиль­
щики. Кто-то махалъ на платформе шапкой, слышались радостные восклнцашя, и поднималась суматоха разъезда. Честюнина дождалась, пока выйдуть
друпе,—ведь ей некуда было торопиться,—и вышла почти последней. Плат­
форма быстро очищалась отъ публики, и оставалось всего несколько чело­
векъ, очевидно, никого не дождавшихся. Они пытливо оглядывали каждаго
запоздавшаго пассажира, который выходилъ изъ вагона, и провожали его гла­
зами. Когда Честюнина тащила свой саквояжъ и разные дорожные узелки,
къ ней подошелъ красивый молодой человекъ и проговорилъ:
— Простите, вы не мадемуазель Честюнина?
Этотъ неожиданный вопросъ смутилъ девушку, и она вся вспыхнула.
— Да, я».
— Имею честь отрекомендоваться: вашъ двоюродный брать Евгешй Васильевичъ Анохинъ.
— Ахъ, очень, очень рада... Какъ это вы узнали меня?
■— Очень просто: по вашимъ узелкамъ. Сейчасъ видно провинщалку. Я
такъ и мутерхенъ сказалъ... У насъ комната приготовлена для васъ. Да...
Папа вчера получилъ письмо отъ вашей maman, а я сегодня и поехалъ
встречать.
— Вотъ какая мама... А я еще просила ее ничего не писать обо мне.
Во всякомъ случае, очень благодарна вамъ за внимаше... мне совестно...
— Помилуйте, Марья Гавриловна. Позвольте мне ваши узелки.» Эй,
человекъ!..

— 204 —
Анохпнъ ИЈгкгв совсЪмъ петербургски видъ, какъ определила его Честюнина про себя. Какой-то весь приглаженный и вылощенный, точно сейчасъ сорвался съ модной картинки. И говорить онъ чуть въ носъ, смешно
растягивая слова. Молодое красивое лицо съ темными усиками и темными
глазами было самоуверенно, съ легкпмъ оггЬпеомъ вежливого нахальства. Ря­
дись съ нимъ девушка почувствовала себя самой непростительной провинщалкой, начиная съ помятой дорогой касторовой шляпы и кончая несчастными
провинщальными узелками. Она еше разъ смутилась, чувствуя на себе экзаменовавпйй ее съ ногъ до головы взглядъ петербургского брата. Опъ, дей­
ствительно, осматривалъ ее довольно безперемонно. ОдЁта совеЬмъ по-провинщальному, какъ не одевается даже горничная Даша, а личико, съ большими
наивными голубыми глазами, мягкимъ дЪтскпмъ носомъ и свЬжимъ ртомъ,
ничего себе, хоть куда.
„Девица съ ноготкомъ,—онределнлъ братепъ провинциальную сестрицу.—
Воть эташя белокурыя барышни склонны въ особенности къ трагедш... „Я
твоя навеки, ■ а впрочемъ, въ смерти моей прошу никого не обвинять“. Очень
понимаемъ... Папахенъ, кажется, ошибся“.
Вока артелыцикъ получалъ багажъ, Анохинъ болталъ самымъ непрпнужденнымъ образомъ и несколько разъ очень мило сострилъ, такъ что Честюнина не могла не улыбнуться. Анохинъ заметплъ, что опа очень мило
улыбалась, какъ все люди, которые смеются редко.
— А знаете, Марья Гавриловна, я долженъ васъ предупредить отно­
сительно одной тайны... Да, да, настоящая тайна! Вчера получено было письмо
отъ вашей maman, а сегодня утромъ другое... гм... И знаете, адресъ написанъ мужской рукой, немного канпелярскимъ почеркомъ. Моя мутерхенъ ве­
дший знатокъ по этой части и сразу надулась... Вы не смущайтесь и делайте
видъ, что ничего не замечаете. Я всегда такъ делаю... На всяшй случай
счелъ своимъ долгомъ предупредить васъ.
Девушка однако смутилась еще разъ и даже опустила глаза, какъ горничная.
— Вероятно, отъ брата изъ Москвы...—точно оправдывалась опа.
— Конечно, отъ брата. И я такъ же объяснить мутерхенъ... О, мутерхепъ величайппй изъ дилломатовъ, и у насъ происходить постоянныя стычки
на этой почве. У меня масса неприятностей именно изъ-за пнсемъ—
Когда артелыцикъ принесъ чемоданчикъ и простой мешокъ, сконфу­
зился уже молодой человекъ. Во-первыхъ, опъ приехать на собственномъ
извозчике, а во-въорыхъ, швейцаръ Григор1й сделаегь такую презрительную
рожу... Только мужики на заработки идутъ съ такими мешками. Впрочемъ,
нужно быть немножко демократомъ, когда имеешь провинщальную сестрицу.
Ахъ, эти провинщалы, ничего-то они не понимаютъ: какой-нибудь дурапкш
дорожный мешокъ, и все погибло. Можно себе представить положеше папахена, который выдавалъ племянницу чуть ли не за миллюнершу. Молодой че­
ловекъ понять, что папахенъ этимъ маневромъ хотЬлъ подкупить мамахепъ,
сделавшую кислое лицо при первомъ пзвёстш о едущей провинщалке-плсмяннице, и по пути ввелъ въ заблужденю родного сына. Разве бы онъ по­
ехать встречать на вокзалъ, если бы по молодости деть не увлекся мыслью
о родственныхъ богатствахъ? Впрочемъ, все равно...
— Ефимъ изъ пятой лиши!—громко выкрикивалъ на подъЬздЬ ар­
телыцикъ.
Подалъ пзвозчикъ-лихачъ, заметно покосивппйся па проклятый мешокъ,
сунутый ему въ ноги. Накрапывалъ назойливый осеншп дождь, и всЬ здашя
казались особенно мрачными.

— 205 —
— Я эабылъ извиниться передъ вамп за нашу милую петербургскую
осень.—весело шутилъ Анохинъ, когда лихачъ вьгбхалъ на Знаменскую пло­
щадь.—Ефимъ, по Невскому! Я хочу васъ поразить лучшей петербургской
улицей, Марья Гавриловна... Только вотъ дождь портить впечат.тЬн1е.
На площади они встретили того старичка, который донималъ Честюпину своей пытливостью. Онъ весь на спине какой-то тюкъ и раскла­
нялся съ „барышней“. Анохинъ черезъ плечо посмотрЪлъ па нее и только
приподнялъ плечи въ знакъ удивлешл. Она заметила вто движете и улыб­
нулась.

II.

Невскш проспектъ не произвелъ на Честюнину впечатлешя, больше
того—онъ совсЪмъ но оправдать того представлешя, которое сложилось по
описашямъ въ кпигахъ. Улица какъ улица. Больлпе дома, болыше магазины,
большое движете, а „блестящего“ п поражающего какъ есть ничего.
*
Вотъ
Иеаавдевсшй соборъ другое д*Ьло.
Поразила девушку только одна красавица
Нева, точно налитая въ гранитныхъ берегахъ. Васильевсюй островъ уже на­
поминать провинщальный городъ.
Швсйцаръ Григорий встрёпки» гостью съ изысканной любезностью на­
стоящего столичного хама. Въ СузумкЬ быль единственный швейцаръ въ жен­
ской гимназш, и Честюпина смотрела съ дЪтскимъ любопытствомъ на эту
новую для нея породу людей.
— Вы пройдете въ свою комнату,—диктовать Анохинъ, когда они под­
нимались по лестнице въ грет1й этажъ.—Горничная Даша подастъ вамъ
умыться... Вы съ ней построже, Марья Гавриловна.
— Я не умею...
— Учитесь. А мутерхенъ выйдетъ къ завтраку...
Горничная Даша, красивая, но съ какимъ-то преждевременно увядшимъ
лицомъ, встретила гостью съ величайшимъ презрЪшемъ, особенно, когда на
сцену появился знаменитый мешокъ и провиншальные узелки. Квартира была
большая, и парадныя комнаты поражали Честюнину своей показной роскошью.
Отведенная ей комната, впрочемъ, отличалась спартанской простотой, и ото
даже обрадовало гостью, напомнпвъ оставленную дома приличную нищету.
Везде было тихо, точно весь домъ вымеръ. Даша тоже величественно молчала
и демонстративно положила мёшокъ па письменный столь. Честюнина ничего
ей но сказала и сама перенесла его въ уголь.
— Не прикажете ли чего-нибудь, барышня?—спросила Даша, улыбаю­
щимися глазами глядя на мужсше дешевепьше серебряные часы, которые
гостья положила на письменный столь: такихъ часовъ даже швейцаръ Гри­
горий не будеть носить.
— Решительно ничего не нужно... Я привыкла все делать сама.
— Какъ вамъ будеть угодно... Барыня Елена Оедоровна выйдуте къ
завтраку ровно въ двёпадцать часовъ. У насъ ужъ такъ заведено.
Оставшись одна, Честюпина подошла къ окну и долго смотрела на сто­
личный дворъ, походивппй на пропасть. Со дна этой пропасти поднимался
какой-то особенно тяжёлый воздухъ. Впрочемъ, она еще на улице почувство­
вала его—отдавало помойной ямой и какой-то подвальной гнилью. Умывшись
безъ помощи Даши, опа съ особенной тщательностью занялась своимъ туалетомъ, а прибирая волосы, несколько ра#ь улыбнулась. Наверно, петербург­
ски братецъ теперь волнуется за нее, потому что мутерхенъ произведете ей
настоящей экзамена». Къ сожалешю, самое нарядное черное шерстяное платье

— ж —
изъ дешевенького кашемира сказалось смятымъ, носки ботинокъ порыжели, а
волосы походили на солому.
Когда она была готова, въ дверяхъ послышался осторожный стукъ.
— Войдите...
Вошелъ Анохинъ, быстро оглядЪлъ ее и остался, кажется, доволенъ.
Онъ подалъ ей письмо и, глядя па свои золотые часы, предупредить:
— Остается ровно полчаса до завтрака... У насъ это въ род'Ь священно
*
дЬйствтя.
Опъ уже хотЪлъ уходить, какъ заигЬтилъ лежавппе на столЪ часы.
— Марья Гавриловна, ради Бога, не надавайте этихъ песчастныхъ
часовъ, а то мутерхепъ увидитъ, и крышка.
— Это часы моего папы, и я ими очень дорожу...
— Я понимаю ваши чувства, но вы не знаете мутерхенъ.«
Когда молодой чедов’Ьыь вышелъ, Честюнина поняла, что ей здЬсь не
жить. Ее начинали давить самыя стЬны. Хороша, должно-быть, эта мутер­
хенъ, предъ которой трепещетъ цЬлый домъ. Да и всЬ хороши. Впрочемъ,
петербургский братецъ, должно-быть, очень добрый челов^къ и хлопочетъ отъ
чистаго сердца. О папахепъ никто ничего не говорить—значить, онъ въ полномъ загонЬ.
Письма она не стала читать, а только мелькомъ взглянула на адресъ. Ей
почему-то показалось обиднымъ опредЬлеше этого круннаго и твердаго мужского
почерка „канцелярскимъ“, хотя петербургская мутерхенъ и угадала. РЬшивъ
не оставаться здЬсь, дЬвушка успокоилась. Что ей за дЬло до этой мутерхеиъ... По пути она вспомнила веселаго б’Ьлокураго студента, который, навЬрно, ужъ не испытываеть подобныхъ глупыхъ волнешй. Боже мой, какое
счастье имЪть свой уголокъ, самый крошечный уголокъ, гдЬ можно было бы
чувствовать себя самой собой, и только. Неужели въ такомъ громадномъ
городЬ не найдется такого уголка? ВЬдь наконецъ живуть же крысы и мыши...
Наступили роковые двенадцать часовъ. Даша уже ждала гостью въ полу
*
темномъ коридоре и молча повела ее черезъ залу въ столовую, обставленную
съ какой-то трактирной роскошью. Честюнина больше не смущалась и довольно
свободно отрекомендовалась „мутерхепъ“, которая снизошла до того, что по­
целовала ее въ лобъ. Анохинъ наблюдать эту сцену представления и остался
доволенъ провинциалкой. Ничего, для первого раза не вредно... Мутерхенъ
была средвихъ лЬтъ женщина, недавно еще очень красивая, но состари­
вшаяся раньше времени благодаря сидячей жизнп и привычке плотно поку­
шать. Оставались красивыми черные злые глаза и маленькая холеныя ручки.
— Базиль будеть такъ радь...—повторяла Елена Оедоровна.—У него,
вообще, родственпыя чувства развиты. Да...
— Мутерхенъ, я, кажется, вполнЪ наследовать эту родственную шишку,—
нопробованъ сострить Анохинъ.
— Фи, какъ ты вульгарно выражаешься, Эженъ!..
— Я, мутерхенъ, говорю по френологш. Есть такая наука.«
Елена Оедоровна не удостоила ответа это оправдайте и вообще больше
не считала нужнымъ обращать внимаше на сына. Честюнину удивило больше
всего то, что она завтракала отдельно. Даша подала di куриную котлетку,
потомъ какой-то бульонъ, сметану, яйца и какао. Гостья только потомъ
узнала, что мутерхенъ находится на положен!и вечной больной и есть
отдельно. Собственно завтракъ былъ очень простъ, и дЬвушка съ большимъ
удовольствюмъ съела два ломтя говядины изъ вчерашняго супа и целую
порцтю горячаго картофеля въ мундире.

— '207 —
— Вамъ придется, Мари,—позвольте ынЪ васъ такъ называть?—да,
придется изменить некоторый провинщальныя привычки,—тянула Елена θβдоровна.—Это уже общая судьба всЬхъ провинцхаловъ... Но вы не стесняй­
тесь: въ свое время все будетъ.
— Мутерхенъ, я по этой части могу быть профессоромъ...
— Тёмъ более, что нынешняя молодожь, какъ курсистки, бравируюта
пренебрежешемъ къ условнымъ мелочамъ,—тянула мутерхенъ:—да, брави­
руютъ, забывая, что онЬ прежде всего и после всего женщины... Я, конечно,
понимаю, что это просто молодой бунтъ, и что со временемъ все пройдете.
Поверьте, Мари, что изъ настоящихъ буянокъ выйдутъ, можетъ-быть, еще
бол’Ье чопорныя дамы, чЪмъ гЬ, надъ которыми онЬ сейчасъ смЬются. Говорю
все это впередъ, искренно желая вамъ добра... НапримЪръ, Базиль совсЬмъ
этого не понимаетъ, онъ даже сочувствуете, но вы этимъ не увлекайтесь^
потому что онъ все-таки мужчина и ничего не понимаетъ.
Этими наставлешямп завтракъ былъ отравленъ, и Честюнииа едва до­
ждалась, когда онъ кончится. Но обедъ превзошелъ и завтракъ. Къ шести
часамъ явился самъ домовладыка. Это былъ высокий, полный господинъ за
пятьдесятъ Д'Ьть съ какимъ-то необыкновенно чисто выбритымъ лицомъ, точно
его крахмалили и гладили утюгомъ. СЪдыя баки котлетами придавали офицхально-строгш видь. Старикъ очень обрадовался племянниц!», обнялъ ее и
расцЪловалъ прямо въ губы.
— Вылитая сестра Анна Васильевна!—повторялъ онъ.—Боте именно
такой она была, когда выходила замужъ... Боже мой, сколько прошло времени!..
Расчувствовавшись, старикъ еще разъ обнялъ девушку и опять поцЬловалъ. Онъ только потомъ спохватился и сразу какъ-το растерялся.
„Папахену влетите“,—весело думалъ Эженъ.
За обедомъ старикъ проявлялъ усиленные признаки полной независи­
мости, по у него это какъ-το не выходило. Чувствовалась деланность тона и
какая-то фальшь. Честюниной сделалось жаль выбивавшегося изъ силъ ста
*
рика, хотя она и не могла понять, въ чемъ дело. Мутерхенъ зловеще про­
молчала все время и не сводила съ мужа глазъ, точно очковая змея.
— Ну, какъ мать?—въ десятый разъ спрашивалъ старикъ.—Вота такая
же была снегурочка... Мы съ ней ужасно бедствовали въ юности и жили
душа въ душу. И все-таки хорошее было время. Маша... Говорить, что старикамъ свойственно смотреть въ розовомъ свете на свою юность, но, право,
я дорого заплатилъ бы... да, заплатилъ бы...
— Чтобы вернуться къ детству?—подхватила мутерхенъ.—Но, кажется,
за это особенно дорого не придется платить... Только необходимо отличать
детство отъ ребячества.
Обедъ закончился повой iicTopiefî. Въ столовую вошла молоденькая
девушка, некрасивая, по съ умнымъ и выразительнымъ лицомъ·
— Рекомендую,—обратилась мутерхенъ къ гостье:—моя дочь, Екате­
рина Васильевна, которая до сихъ поръ еще не знаетъ, что мы обФдаемъ
ровно въ шесть часовъ, и что заставлять себя ждать, по меньшей Mipê,
невежество...
— Мама, да я совсЬмъ не хочу есть,—оправдывалась девушка, здоро­
ваясь съ гостьей.—Я только-что отъ подруги, где былъ кофе и чудные
пирожки, а я отъ всего на свете готова отказаться, кроме пирожкозъ. Ведь
знаю, что ты будешь меня бранить, мама, знаю и все-таки емъ...
— И все-таки нехорошо, Катя,—съ деланной строгостью заметилъ
отецъ.—Порядокъ въ жизни прежде всего...

— 208
Эта Катя сразу понравилась Честюниной. Какъ-то она решительно ни
на кого не походила, и вместе съ тЬмъ было пр1ятно чувствовать, что она
въ одной комнатЬ съ вами. Что-то такое жизнерадостное смотрело этими
умными темными глазами, простое п чуть-чуть властное. Опа подсела къ
гостье, оправила по пути ей воротничокъ, съёхавппй немного па сторону, и
заговорила такимъ тономъ, точно онЬ вчера разстались:
— Васъ зовутъ Машей? Вотъ п отлично... Я люблю это имя и съ удовольств1емъ променяла бы на свое. Вы на курсы? Еще лучше... Моя мечта
поступить на курсы, но мама почему-то пе хочетъ. Â я все-таки поступлю...
— Это вудетъ тогда, когда я умру,—добавила мутерхенъ.—Кажется,
вамъ, Катерина Васильевна, не придется долго ждать...
— У насъ
*
мысль о смерти царить надо всемъ.—объяснила гостьЬ
Катя.—Право... Можно подумать, что мы живемъна кладбище. Милая мама,
вы только напрасно себя разстрапваоте... Все будемъ жить, пока не гмремъ.
Это здесь такъ принято...
Обедъ наконецъ кончился, и Катя увела гостью къ собе въ комнату,
обставленную очень нарядно, но съ ясными следами безпорядочнаго характера
хозяйки. Катя долго держала гостью за обе рукн, что-то соображая про себя,
а потомъ проговорила серьезно:
— Мы будемъ на ты... да? И смешно было бы сестрамъ церемониться...
Давай поцелуемся!.. Только я тебя должна предупредить, что я решительно
никого не люблю, потому что, если бы отъ меня зависело, я бы себя устроила
несколько иначе... Во-первыхъ, женщина, по-моему, должна быть белокуром.
Вотъ такая, какъ ты, съ такой‘же чудной косой и дётскими глазами.
Девушка не переставала болтать и въ то же время разсматривала сестру,
какъ невидаинаго звЬря. Честюнина почувствовала себя вдругъ гакъ просто
и легко, точно целый векъ была знакома съ этой милой Катей. А Катя бол­
тала и болтала безъ умолку. Папа хороппй и добрый, но совершенно безхарактерный, п Женька, къ несчастью, весь въ него. Мама кажется строгой и
придирчивой, но это только такъ, для папы. Она немного помешана на гомъ,
чтобы все было „какъ въ лучшихъ домахъ“, а это оттого, что мама изъ
богатой, хотя и разорившейся семьи. Женька самый отчаянный шелопай, хотя
мама въ немъ души не часть п готова для него на все. Вообще, скучно...
Последнее заключение вышло немного неожиданно и очень смешно.
— Меня мама никогда не любила, и я очень ей благодарна за это,—
докончила Катя свою семейную хронику.—Когда я была маленькой, то очень
обижалась и даже плакала, а теперь благодарю. Никого не нужно любить,
потому что отъ этого все несчастья... Поэтому я решила, что никогда не пойду
замужъ.
Потомъ Катя потащила гостью осматривать всю квартиру, комментируя
каждую вещь.
— Такъ, кисленькая чиновничья роскошь, Маша... Ну, для чего всЬ эти
драпировки, подделанныя подъ настояния доропя материи? Для чего эта
мебель, которая точно притворяется въ какомъ-то пеизвЪстпомъ стиле? Един­
ственная вещь, которую я люблю—это рояль...
Катя сёла за рояль и съ пшкомъ сыграла какой-то блестящи! в-Ьнскш
вальсъ. Она училась въ консерваторш, но дальше вальсовъ дело нс шло.
Оборвавъ какой-то самый модный вальсъ на половине, Катя потащила гостью
въ кабинетъ къ отцу.
— Старикъ тебя очень ждалъ... Онъ у насъ самый чувствительный челоВ'Ькъ въ доме.

— 209 —
Распахнувъ портьеру, Катя остановилась. Въ кабинете, видимо, разыгры­
валась тяжелая семейная сцена. Старикъ кодилъ по комнате съ краснымъ
отъ волнешя липомъ, а ыутерхенъ сидела на диване въ вызывающей позе.
— Господи, что же л такого сдЬлалъ?!.—спрашивалъ старикъ, делая
трагичесшй жесть.—ВЪдъ опа мне не чужая...
Катя спустила портьеру и шепнула;
— Пусть старики поссорятся...
Честюнина поняла только одно, что старики ссорятся именно пзъ-занея,
и ей опять сдЬлалось грустно п тяжело.
III.
Вместе съ провпнщальной гостьей въ чопорную чиновничью квартиру
действительна™ статскаго советника Анохина ворвались совс'Ьмъ новыя мысли
и чувства. Генеральша сейчасъ же после обеда устроила мужу жестокую
семейную спену,—сцепу по вс4мъ правиламъ искусства.
— Какъ sto мило: облапить и целоваться прямо въ губы!—старалась
говорить опа вполголоса.—Можетъ-быть, у васъ тамъ въ деревне несколько
сотъ такихъ племянницъ, и вы всЬхъ пхъ будете целовать? Это можешь сде­
лать нашъ швейцаръ Григорий, дворникъ, кухонный мужикъ... Наконецъ вы
забываете, что у васъ есть взрослая дочь.
Генералъ не возражалъ, ле оправдывался, а только вздыхалъ и умо­
ляюще смотр'Ьлъ на разгневанное домашнее божество. Онъ быль полонъ
такихъ хорошихъ мыслей и чувствъ, а тутъ какая-то глупая сцена. Много
такихъ сценъ онъ перенесъ па своемъ вёку, по именно эта ^у показалась
особенно обидной,—онъ почувствовалъ себя чужимъ въ собственномъ доме.
Все чуж;е—и жена, и сыпь, и даже дочь, которую онъ любить больше всехъ.
Еше разъ онъ пережилъ то неравенство, которое внесла въ домъ его соб­
ственная жена. Она считала себя главной виновницей всей его карьеры и
пастоящаго чиновничьяго благополучия, потому что онъ, человекъ безъ связей
я нротекщй, затерялся бы въ толпе другихъ министерскихъ чпновниковъ, и
только опа, настоящая генеральская дочь, вывела его на настоящую дорогу.
Его провинциальное прошлое тщательно скрывалось и было всегда для Елены
Оедоровны самымъ больнымъ местомъ, какъ какой-то первородный трехъ.
Никто не зналъ, чего стоило Анохину его превосходительство. Да, ему зави­
довали все сослуживцы, а онъ все чаще и чаще иачиналъ думать, что все
это чиновничье величие было лично для него величайшей ошибкой.
Елена Эедоровна, конечно, уже знала все черезъ горничную Дашу, т.-е.
впала и о мешкЬ и объ узелкахъ провинщальной родственницы, и на этомъ
построила ц-Ьлый обвинительный актъ.
— Это какая-то богомолка...—язвила она.—Мне совестно передъ швейцаромъ. А глупый Эженъ имелъ еще неосторожность ехать встречать ее на
вокзале. Конечно, онъ добрый мальчикъ, но делать подобныя глупости всетаки нехорошо. Ведь вы выдавали свою сестру за миллюпершу...
— Я действительно говорплъ, что у нея есть своп сродства...
— Какая-то несчастная пения!..
— У нея собственный домъ въ СузумьЬ, потомъ после мужа остались
средства, что мвЉ хорошо известно.
— Все это одна комед1я!.. Вы вводите въ нашу семью какихъ-то
салопницъ...
— Не салопницъ, а порядочныхъ людей... Да...
Васил1й Васильевичъ вдругъ разгорячился и наговорилъ женЬ дерзостей,
Сочипешя Д. Н. Мамина-Сибиряка. T. VII.

Ј4

— '210 —
чего еще никогда съ нимъ не случалось. Онъ покрасн!лъ и сильно размахпвалъ руками.
— По-вашему, Елена бедоровна, Маша—салопница, а по-моему—это
хорошая дЪвушка-труженица Да, именно труженица... Я былъ бы счастливъ,
если бы у меня была такая дочь.
— Значить, и Катя нехороша?
— А что такое Катя, по-вашему? Петербургская барышня, и больше
ничего. У нея въ голов! концерты, да оперы, да первый представлетл, да
пикники—разв! я не понимаю, чтб опа такое? А твой Эженъ, говоря откро­
венно, просто шелопай... Да, да, шелопай! Еще одинъ шагъ, и готовь чер­
вонный валетъ. Конечно, имъ дико вид!тъ настоящую серьезную дћвушку...
Посмотри, какое у нея чудное лицо — простое, какое-то чистое, красивое
внутренней красотой.
— Боже мой, до чего я дожила!—стонала генеральша.
Увлекшись, генералъ наговорить много лишняго, и когда спохватился—
было уже поздно. Генеральша приняла угнетенный видъ и молча вышла изъ
кабинета. Это была еще иервая сцена, закончившаяся полнымъ разрывомъ.
Обыкновенно генералъ вымаливать себ! прощеше, унижался и покупалъ при­
мирение самой дорогой цЬяой.
Ц!лый день былъ испорчены Елена Оедоровна заперлась въ своей
спальв!, какъ въ неприступной крепости, и не вышла къ вечернему чаю. Ге­
нералъ съ!здилъ въ какую-то комиссию, вернулся поздно и узналъ отъ Данги,
что генеральша больна и не желаетъ никого вид!ть.
— Э, вмв равно!—р!шидъ про себя Василий Васильевичъ.
Онъ тоже заперся въ своемъ кабинет! и тоже не желалъ никого вид!ть.
Господи, в!дь можно же хоть разъ въ жизни быть самимъ собой и только
самимъ собой! Въ минуты маленькнхъ домашнихъ революций онъ спалъ у себя
въ кабинет!, а сейчасъ былъ даже радъ этому. Въ посл!днее время у него
все чаще и чаще появлялась нервная безсонница, и онъ впередъ зналъ, что
сегодня не уснетъ до самого утра. Была приготовлена домашняя работа, но
она не шла на умъ. Оставалось ходить по кабинету до головокружешя.
— Чтб же, я сказалъ правду,—думалъ онъ вслухъ.—И пора сказать...
Разе! я не вижу и не понимаю, что д!лается кругомъ? Семья дармо!довъ—
и больше ничего... Друпе, которые не могутъ жить дармоедами, завидуютъ
намъ. Чего же больше? Ха-ха... Миленькая семейка...
Старикъ шагалъ по своему кабинету, какъ часовой у гауптвахты, и съ
тоской думалъ, что неужели это воинствующее настроеше покипеть его и онъ
опять будетъ унижаться, чтобы вымолить у жены позорное примиреше. Онъ
впередъ презиралъ себя..«
Появлеше племянницы подняло въ душ! петербургскаго статского гене­
рала далекое прошлое.
Родился и выросъ онъ въ Сузумь!, въ б!дной чиновничьей семь!. Онъ
теперь видЬлъ эту семью черезъ десятки л!ть... Вид-Ьлъ труженика - отца,
в!чно занятого службой, сурового и бол!зненнаго, вид1лъ в!чно озабоченную
домашними д!лами мать, женщину простую, но съ здоровымъ природнымъ
умомъ. Чего стоило старйкамъ выучить его въ гимназш, а потомъ отправить
въ университеты У него была всего одна сестра Анюта, которую онъ очень
любилъ. Д!вочка получила самое скромное домашнее образоваше, потому что
тогда женскихъ гимназий еще не было, и только дочери дворянъ могли учиться
въ институтахъ. Боже мой, какъ все это было давно и вм!ст! точно вчера...
У!зжая въ Петербурга поступать въ университеты Анохипъ меньше всего

— 211 —
дуиалъ о томъ, что видитъ отца въ послЪдшй разъ. Молодость думаетъ только
о себе... Ему больше всего жаль было сестру, которая такъ горько плакала
при разставаньл. Онъ быль уже на третьемъ курећ, когда отепъ умерь. Но
родное Сузумье было за тридевять земель, такъ что онъ не могъ даже πρίixiiTb на похороны. Пришлось самому зарабатывать хлебъ н тянуть тяжелую
лямку. Съ матерью онъ увидался только по окончанш курса. Въ это л'Ьто
вышла и Анюта замужъ за маленькаго чиновника канцелярш губернатора,
перешедшаго впоследствии на земскую службу. Умерла и мать, и Анохинъ ни
разу не былъ въ родномъ гн!зд1, откладывая поездку туда годъ за годомъ,
а потомъ затянула служба, явилась своя семья и свои заботы. Съ Сузумьемъ
отношешя поддерживались только редкими письмами сестры. У нея были уже
свои дети, потомъ эти дети учились въ гимназгяхъ, но онъ никого не вндалъ.
Племянница Маша явилась живымъ эхомъ далекаго прошлаго, п генералъ въ
послЪдшй разъ переживалъ его и пров-Ьрялъ имъ свою настоящую жизнь. И
ему начинало казаться, что въ его чпновничьемъ благополучш было что-то
неладное, что онъ прожилъ всю жизнь въ какомъ-то пустомъ ьтЬстЬ и что,
главное, не ум-Ьлъ дать дЪтямъ настоящаго воспитанш. Для чего онъ вообще
жилъ, работать, хлопоталъ, и чЪмъ потомъ дЪти помянуть его, когда его не
бу деть на cb-ŁtŁ? А вотъ племянница Маша — другое Д’Ьло... Она съ собой
принесла въ столицу такую хорошую молодую заботу, жажду знашя и спо­
собность трудиться. Да, эта будетъ работать, а его дЬти шелоиайничать...
Старику страстно хотелось обнять вотъ эту хорошую Машу н разсказать ей
все, всю свою жизнь, и научить ее, чтобы она такъ никогда не жила.
Честюнина тоже не спала, хотя и устала съ дороги страшно. Ее взвол­
новало полученное письмо. Какъ хорошо она знала этотъ „канцелярский почеркъ“... Письмо было распечатано только вечеромъ, когда девушка ложилась
спать. Это была ея первая ночь въ столице, начало новой жизни. Прежде
всего она поняла, что сделала громадную ошибку, остановившись у дяди,
хотя въ этомъ и не была виновата. Впрочемъ, непрьнтное внечатлЬше, про­
изведенное генеральшей, нисколько сгладилось благодаря КатЬ. Она такъ мило
болтала и была такая добрая.
— Ты не оставайся у насъ жить,—откровенно советовала Катя, забра­
вшись вечеромъ въ комнату гостьи. — Папа добрый, и къ мамЪ можно при­
выкнуть, а только у пасъ ужасно скучно. ВсЬ мруть отъ скуки... То ли дЬло,
если ты устроишься по-студенчески, Маша. .
— Я тоже думаю, что будетъ лучше.
— Откровенно говоря, я завидую тебЬ. А советую переезжать потому,
что тогда буду бывать у тебя. Будетъ молодежь, разговоры, шумъ... Я ужасно
люблю спорить. Со всёми готова спорить... Видишь, я хлопочу, главнымъ
образомъ, о себЪ и не скрываю этого. По праздникамъ ты будешь пргЬзжать
къ намъ... По1>демъ какъ-нибудь въ оперу.
Оставшись одна, Честюнина наконецъ распечатала письмо и прочла
его нисколько разъ, причемъ на лицЪ у нея отъ волнетя появился румянецъ.
„Милая Маруся,—писалъ „канцелярский почеркъ“.—Адресую тебе письмо
на твоего дядю... Можетъ-быть, это не совсЬмъ тактично, но, каюсь, не могъ
выдержать. Когда ты уехала, меня охватила такая страшная тоска и такое
малодушие, точно я похоронилъ тебя. Сознаю, что все это глупо и съ
известной точки зрешя даже смешно, но не могу удержаться. Каяться, такъ
каяться: когда шелъ на свою службу въ земскую управу, нарочно сделалъ
крюкъ и прошелъ мимо твоей школы... На твое место поступила уже другая
учительница, Наташа Горкина, которая раньше служила помощницей въ чет­
14*

— 212 —
Вертой школЧ. Славная дЧвушка, а мнЧ обидно, что опа заняла твое мЬсто.
МнЧ хотЧлось бы, чтобы оно оставалось незанятымъ, чтд уже совсЬмъ глупо.
Однимъ словомъ, разыгрался самый непростительный эгоиэмъ. На службЧ я
почти ничего не дЧлалъ, такъ что нашъ членъ управлешя, Ефимовъ, только
покосился на меня,—ты знаешь, онъ вообще не благоволить ко мнЧ и радъ
всякому случаю придраться. Впрочемъ, теперь для тебя все это не интересно
и слишкомъ далеко. Не буду... Вечеромъ не утерпЧлъ и завернулъ къ АннЧ
Васильевич подъ предлогомъ взять книгу. Старушка очень обрадовалась мнЧ—
она, кажется, догадывается... Мы сидЧли въ угловой компатЧ и пили чай.
Все до последней мелочи напоминало тебя, и мнЧ хотЬлось плакать, какъ
мальчишкЧ. Дверь въ твою комнату была закрыта, и мнЧ все время казалось,
что воть-вотъ ты выйдешь. Л даже раза два оглянулся, что не ускользнуло
отъ внимашя Анны Васильевны. МнЧ было жаль и себя и ея, и казалось,
что мы сдЧлали какую-то ошибку. Я убЧжденъ, что и она думала то же самое,
хотя прямо этого, конечно, и не высказывала. Для ноя я все-таки только хороппй знакомый, а въ сущности чужой... Да, тяжело и грустно, и я отвожу
душу за этимъ письмомъ. ГдЧ-то ты теперь? среди какихъ людей? кашя твои
первый впечатлЧтя? думаешь ли ты о насъ?—боюсь напомиить о собственной
особЧ. Съ другой стороны, не могу скрыть нЧкоторой зависти... Кажется, взялъ
бы да и полетЧлъ на крыльяхъ въ Петербургъ, чтобы хоть однимъ глазкомъ
досмотрЧть на тебя... Кстати, ты забыла оставить мнЧ свой петербургски;
адресъ, т.-е. адресъ твоего дяди, и я его добывалъ отъ Анны Васильевны
обманнымъ способомъ. Совралъ, грЧшный человЧкъ, что ты просила выслать
какую-то книгу... Старушка, кажется, опять догадалась, хотя и сдЧлала видъ,
что забывать книги людямъ свойственно. Л уже сказалъ, что... НЧтъ, я долженъ высказаться пряно, и ты можешь меня презирать за мой неисчерпаемый
эгоизмъ. Да, я раскаиваюсь, что отпустилъ тебя... Вижу твое негодующее
лицо, чувствую, что ты презираешь меня, но вЧдь геройство не обязательно
даже по уложешю о наказашяхъ. Да, я тебя внередъ ревную ко всему и ко
всЧмъ—къ тЧМъ людямъ, съ которыми ты будешь встрЧчаться, къ той ком­
нате, въ которой ты будешь жить, къ тому воздуху, которымъ ты будешь ды­
шать. Я желалъ бы быть и этими новыми людьми, и этой новой комнатой, и
этимъ новымъ воздухомъ, даже мостовой, по которой ты будешь ходить... По­
думай хорошенько, отнесись безпристрастно, и ты поймешь, что я правъ.
ВЧдь ждать цЧлыхъ пять лЧтъ... Мало ли что можетъ случиться? Впереди
цЧлая вЧчность... Одинъ день—и то вЧчность, не то, что пять лЧтъ. Моя ариометика отказывается служить, и знаю только одно, что я несчастный, несчаст­
ный, несчастный
„твой навсегда Андрей Нестеровъ“.
Честюнина нЧсколько разъ перечитала это послание, иоцЧловала его и
спрятала въ дорожную сумочку.
— Милый... хороппй...—шептала она.—Какой онъ xopoiuifl, Андрюша...
Если бы онъ зналъ, какъ мнЧ-το скучно!
ДЧвушка, несмотря на усталость, долго не могла заснуть. Прошлое ме­
шалось съ настоящимъ, а съ завтрашпяго дня начнется будущее. Да, буду­
щее... Она закрыла глаза п старалась представить себЧ тЧхъ людей, съ кото­
рыми придется имЧть дЧло. Вотъ теперь она никого не зпаетъ и ея никто не
энаетъ, а потомъ, день за днемъ, возникнуть и новый знакомства, и дружба,
и ненависть. ГдЧ-то уже есть и эти будущее враги и будупце друзья... Еще
утромъ сегодня семья дяди не существовала для нея, а сейчасъ она уже всЧхъ
внаетъ и со всЧми определились извЧстныя отношешя. Дядя ее любптъ, т.-е.,

— 213 —
вЬрнЪе, любить въ пей свою сестру, тетка пенавидитъ, какъ всЬ жены ненавпдятъ мужнину родню, шелопай Эженъ—ни то ни сё, дли Кати она любо­
пытная новинка, и т. д. Ахъ, какой смешной этотъ Андрюша! . Оставалось
только накапать на письмо слезъ, какъ Д’Ьлаютъ институтки. Какъ онъ смешно
пишетъ... Мама, конечно, догадается, если онъ будетъ повторять вечную
HCTopiK) о забытой книгЬ. Право, смешной... А если бы можно было устроить
его где-нибудь на службу въ Петербурге? ВЬдь дядя могъ бы это сделать,
если бы захотЪлъ... Впрочемъ, Андрюша самъ не пойдетъ: онъ помЪшанъ на
своемъ земствЬ.
Она заснула, почему-то думая о давешнемъ пытливомъ старичке, который
постепенно превратился въ веселаго студента и принялся хохотать тоненькимъ
д-Ьтскимъ голоскомъ.

IV.
Утромъ генеральша пила свой какао въ постели, поэтому за утреннимъ
чаемъ собралась въ столовой только молодежь, а потомъ пришелъ Васший Васильевичъ. Онъ былъ блЬдепъ, и въ глазахъ чувствовалась тревога.
— Сегодня на службу, Маша?—спрашивалъ онъ, целуя племянницу въ
лобъ.—Хорошее дЬло, голубчикъ... Отъ души тебе завидую.
— Папа, зачЪмъ ты ее зовешь Машей?—заметила Ка....—Это что-то
вульгарное... Машами зовуть горничпыхъ да кошекъ. Я буд, называть ее
Марусей...
— Н'Ьтъ, лучше называй Машей,—ответила Честюпина, чувствуя, какъ
пачипаетъ краснёть. Марусей ее называлъ только Андрей.—Дома меня всегда
называли Машей, и я привыкла къ этому вмени...
Катя сузила глаза и засмеялась. Она поняла, въ чемъ дЬло. Дядя молча
пилъ чай, сравнивая дочь и племянницу. Сегодня дочь уже не казалась ему
такой дурной. Девушка какъ девушка, а выйдетъ замужъ—будетъ доброй и
хорошей женой. Старикъ который разъ тревожно поглядывалъ на входившую
Дашу, ожидая приглашешя въ спальню, но Даша молчала, и онъ чувствовалъ
себя виноватымъ все больше и больше.
— Мари, я васъ провожу въ медицинскую академ1Ю, — предлагалъ
Эженъ, закручивая свои усики.—Вы позволите мне быть вашимъ Вергшпемъ?
— Пожалуйста, не безпокойтесь,—остановила его Катя.—Я сама поеду
провожать Маню... У меня даже есть знакомый въ академш. Кажется, онъ
профессоръ или что-то въ этомъ родЬ... Однимъ словомъ, устроимся и безъ
васъ, тЬмъ более, что женщина должна быть вполне самостоятельна, а две
женщины въ особенности.
— Не смею утруждать своимъ внимашемъ, mesdames... Одинъ маленькш
совЬть: когда поедете, возьмите моего Ефима. Онъ стоить на углу. Впрочемъ,
виновата, можетъ-быть, изъ принципа вы желаете ехать на сквернимъ из­
возчике?..
— Пожалуйста, побереги свое остроум!е, потому что оно сегодня еще
можетъ тебе пригодиться.
Когда девушки собрались ехать, ВасилШ Васильевичъ обнялъ Машу и
перекрестилъ ее по-отечески.
— Съ Богомъ, моя хорошая...
Когда дћвушки вышли на подъЬздъ, Катя заявила швейцару?
— Найди намъ самаго сквернаго извозчика... Понимаешь? И чтобъ экипажъ непременно дребезжалъ... Я сегодня желаю быть демократкой.
Когда швейцаръ ушелъ, Катя весело захохотала и проговорила:

— 214' —
— À какъ я тебя подвела давеча за чаеыъ, Маша? Это онъ тебя павываетъ Марусей? Да?.. Ведь u письмо было тоже отъ него? Пожалуйста, не
отпирайся... Это даже въ иорядкЬ вешей: если Маргарита Ъдетъ на медипивсюе курсы, то Фаусту остается только писать письма. Я воть никакъ не
могу влюбиться, а у васъ, провинщалокъ, это даже очень просто... Каждая
гимназистка шестого класса уже непременно влюблена... Это просто отъ скуки,
Маша... Впрочемъ, я не прочь испытать нЬжыыя чувства, но какъ-το ничего
не выходить. Прошлую зиму за мной ухаживалъ одинъ офицеръ-гвардеецъ п
немножко мнЬ правился, но очень ужъ занятъ собственнымъ величтемъ, и дело
разошлось. Я какъ-το не понимаю великихъ людей, потому что они мне напо­
минать бронзовые памятники... На вещи, голубушка, нужно смотреть прямо.
Дрянной извозчикъ былъ найденъ, и Катя торжествовала. Опа вообще
ум’Ьла быть заразительно-веселой. Всю дорогу, пока Ьхали черезъ Васильевскш островъ, а потомъ черезъ Тучковъ мостъ, она болтала безъ умолку.
Петербургская Сторона еще больше напомнила Честюниной родную провиншю,
и она страшно обрадовалась, когда увидела первый маленькШ деревянный
домикъ, точно встретила хорошаго стараго знакомого. Въ семидесятыхъ годахъ, когда происходить дёйств!е нашего раэсказа, Петербургская Сторона
только еще начинала застраиваться многоэтажными домами, было много пу­
стырей и еще больше скверныхъ деревянныхъ домишекъ, кое-какъ закрашениыхъ снаружи. Второе, что обрадовало Честюнину, это Александровски! паркъ,
мимо котораго повезъ ихъ извозчикъ. Ей почему-то представилось, что въ
Петербурге совсЬмъ нЬть деревьевъ, а тута почти целый лЬсъ. Въ СузумьЪ
не было такого парка. По дорожкамъ б’Ьгали дети, на зеленыхъ скамейкахъ
отдыхали пешеходы, гулялъ какой-то старичокъ, таскавппй одну ногу—однимъ
словомъ, жить еще можно. День былъ свЬтлый, хотя съ моря и поддувало
свЪжимъ вЪтеркомъ.
— Послушай, Маша, мы сегодня же будемъ и квартиру искать,—пред­
ложила Катя.—Найдемъ крошечную-крошечную конурку, чтобы было слышно
все, чтб делается въ соседней комнатЬ, чтобы хозяйка квартиры была грязная
и чтобы непременно воняло пзъ кухни капустой... Я ненавижу капусту, какъ
сорокъ тысячъ братьевъ не могли никогда любить.
По Сампсотевскому мосту переехали на Выборгскую Сторону. Массивныя здашя клиники Вилме произвели на Катю дурное впечатлите, и она
сразу присмирела.
— Знаешь, мнЬ кажется, что меня непременно привезутъ когда-нибудь
воть въ эти клиники и непременно эарежута,—сообщила она упавпшмъ голосомъ.—Я не выношу никакой физической боли, а путь царство всевозможныхъ ужасовъ. Ванька, дребезжи поскорее...
Ванька, действительно, могъ удовлетворить по части дребезжанья и та­
щился съ убШственной медленностью. Прошелъ чуть не часъ, пока онъ оста­
новился у подъЪзда низенькаго каменнаго флигеля, гдФ былъ входъ въ upa­
sienie. По тротуарамъ быстро шли группы егудептокъ, и Катя занималась
темъ, что старалась угадать новичковъ.
— Вонь это наверно поповна,—говорила она.—Посмотри, какъ она ко­
ленками работаетъ... А это наша петербургская барынька, цирлихъ-манирлихъ
и не тронь меня.
Въ правление нужно было пройти по длинному каменному коридору, по
которому шагали группы студентовъ. Первымъ встретился вчерашшй веселый
сосфдъ, и Честюнииа невольно улыбнулась. Катя нечаянно задела его локтемъ, и студента заметнлъ довольно грубо:

— 215 —
— Барышня, извините, что вы пеня толкнули...
— Ахъ, виновата, что недостаточно сильно... Кстати, какъ намъ пройти
къ ученому секретарю?
Студентъ молча ткнулъ пальцемъ впередъ.
— Вотъ еще невежа...—ворчала Катя, оглядываясь.—МнЪ такъ и хо­
телось спросить, въ какой конюшне воспитывался.
— Пожалуйста, Катя, тише...—упрашивала Честюиина.
— Э, пустяки... Я сегодня хочу быть равноправной. Какъ онъ смЬлъ на­
зывать меня барышней? Хочешь, я сейчасъ вернусь и наговорю ему дерзо-)
стей...
— Катя, пожалуйста!..
— Хорошо. Обрати внимание: только для тебя дарую жизнь этому не-,
вежливому мужчине. Такъ и быть, пусть существуетъ на благо отечества...
У входа въ кабинетъ ученаго секретаря дЬвушкамъ пришлось подождать.
Честюшгна начала волноваться. Ведь что быль решительный шагъ, о которомъ она мечтала столько л^тъ. Ея торжественному настроенно мешала только
безпокойная Катя, сейчасъ же завязавшая спорь съ какой-то курсисткой
мрачнага вида.
Почему-то Честюиина очень волновалась, входя въ приемную ученаго се­
кретаря, точно отъ этого господина зависела вся ея судьба. Но дЪло обо­
шлось такъ быстро и такъ просто, что она даже осталась недовольна. Онъ пркнялъ молча еа прошеше, осмотрЪлъ бумаги и сказалъ всего одну фразу:
— Хорошо. Потомъ объявить, кто принять...
Онъ даже не взглянулъ на 'овую курсистку, точно вошла и вышла
кошка.
Катя ходила по коридору съ самымъ вызывающимъ видомъ и тоже уди­
вилась, что Честюиина такъ скоро вернулась.
— Подождемъ немного...—шепнула она.—Ужасно интересно посмотреть,
а теб’Ь даже поучительно.
Въ начале семидесятыхъ годовъ студенты-медики ходили безъ формы.
Мнопе щеголяли въ излюбленныхъ студенческихъ высокихъ сапогахъ и расшитыхъ малороссгйскихъ сорочкахъ. Вообще преобладали довольно фантасти­
ческие костюмы. Студентки одЬвались однообразнее. Темный платья придавали
немного больничный видь этнмъ молодымъ д1;впчьимъ лицомъ. Честюниной
понравились эти дЬвушкп, собравшаяся сюда со вс&хъ концовъ России. Красивыхъ лпцъ было немного, по этотъ недостатокъ выкупался серьезнымъ выражешемъ. Большинство составляли труженицы, пргЬхавпия сюда на послЪдше гроши. Это была одна семья, спаянная однимъ общимъ чувствомъ, и Честюнипа почувствовала себя дома. Вопъ эта худенькая девушка въ очкахъ,
наверно, хорошая, и вотъ та—да все хорошая, если разобрать.
Катя вдругъ притихла п больше не бунтовала. Она даже потихоньку
отцепила какой-то ярктй баптъ и спрятала его въ карманъ. Белокурый сту­
дентъ продолжалъ шагать по коридору и поглядывалъ на Катю злыми гла­
зами.
— Вотъ чедовЬкъ, которому, кажется, нечего делать,—проговорила Катя
довольно громко, такъ что студентъ не могь не слышать.
Онъ остановился, хотЬлъ что-то сказать, по только презрительно пожалъ
плечами. Честюиина разсказала, что онъ ехалъ вместе съ ней и что это
очень веселый молодой человекъ. Этого было достаточно, .чтобы Катя остано­
вила его.
— Милостивый государь, не знаете ли вы где-нибудь маленькой ком-

— 21G —
натки? Я подозреваю, что вы уже второй годъ на томъ же курсе и должны
знать.»
Студентъ добродушно засмеялся.
— Вы почти правы, милостивая государыня... У меня переэкзаменовка
по гистолопи. А чт0 касается комнаты, то могу рекомендовать. По Сампсошевскому проспекту... Да воть я напишу вамъ адресъ.
— Покорно благодаримъ...
— Во дворе, вторая лестница направо, четвертый этажъ. Тамъ есть
свободная комната для одной...
ДЪвушки поблагодарили и отправились разыскивать квартиру по этому
адресу. Сампсошевсюй проспекта былъ въ двухъ шагахъ, п оне пошли πτ>πιкомъ Катя храбро шагала черезъ грязную мостовую и сейчасъ же запачкала
себе подолъ платья—она не привыкла ходить пешкомъ.
— А студентикъ славный,—болтала Катя.—Я съ удовольствтёмъ поспорила бы съ нпмъ... Онъ ужасно походить на молоденькаго петушка.
X

V.

— Ахъ, какая прелесть!—крикнула Катя, взбегая по темной и грязной
лестнице.—Восторгъ...
Подымавшаяся за ней Честюнина никакъ не могла понять,—напротивъ,
эта петербургская лестница произвела самое непр1ятное впеч атлете.
— Мдша, я счастлива, совершенно счастлива!—кричала Катя откуда-то
сверху.—-Чтб же ты молчишь?
— Я решительно не понимаю ничего, Катя...
— А ты понюхай, какой здесь воздухъ?
— Кошками пахнетъ...
— Вотъ-вотъ, именно въ этомъ п прелесть. МнЬ такъ надоели эти
антре, парадный лестницы, швейцары, а тутъ просто духъ захватываетъ отъ
всякихъ запаховъ... ха-ха-ха!. Прелесть, восторгъ... ура!»
— Пожалуйста, тише, сумасшедшая...
Потомъ все стихло. Когда Честюнина поднялась въ пятый этажъ, ей
представилась такая живая картина: въ отворенныхъ дверяхъ стояла полная
женщина въ дымчатыхъ очкахъ, стриженая и съ папиросой, а передъ ней
стояла Катя, улыбающаяся, свежая, задорная.
— Вы это чему смеетесь?—угрожающимъ тономъ спрашивала дама съ
папиросой.
— А разве здесь запрещено смеяться?
— Не запрещено, но вы, во-первыхъ, чуть пе оборвала звонка, а по­
томъ, когда я открыла дверь, захохотали мне прямо въ лицо.,. Это доказы­
ваешь, что вы дурно воспитаны.
— Я?! Н-Ьть ужъ, извините,'сударыня...—бойко ответила Катя.—Вопервыхъ, я кончила институть, во-вторыхъ, мой папаша действительный статскШ совётникъ, въ-третьихъ, у насъ на подъезде стоить швейцаръ Григорш,
который въ течете своей жизни не пропустилъ па лестницу ни одной кошки,
въ-четвертыхъ...
— У васъ отдается комната?—перебила Честюнина.
Дама съ папиросой строго оглядела ее съ погъ до головы п, загоражи­
вая дверь, грубо спросила:
— А вы почему думаете, что я должна сдавать комнату?
— Намъ указалъ вашъ адресъ студентъ... такой белокурый... по фамнлш Крюковъ.

— 217 —
— А, это совсЬыъ другое Д'Ьло..,
Дама величественно отступила. Она теперь сосредоточила все свое впп·
Manie на Катћ.
— Да вы памъ комнату свою покажите...—приставала Катя, заглядывая
въ дверь направо.
— Сюда нельзя, во-первыхъ,—остановила ее дама.—А зат^мъ, кому изъ
васъ нужна комната?
— Мне...—успокоила ее Честюнипа.
— Ну, это другое Д'Ьло.
Когда сердитая дама съ папироской повела дЬвушекъ по длинному кори­
дору, въ который выходили двери отдЪльныхъ комнатъ, Катя успела шепнуть:
— Какая милашка... Я въ нее влюблена. Понимаешь? Ахъ, прелесть...
Свободная комната оказалась рядомъ съ кухней, что еще разъ привело
Катю въ восторгъ. Помилуйте, пахнетъ не то лукомъ, не то кофе—прелесть...
Одпимъ словомъ обстановка идеальная. Отдававшаяся внаймы комната единственнымъ окномъ выходила въ браидмауэръ сосЬдняго дома. Изъ мебели
полагался полный репертуаръ: столъ, просиженный диванъ, желЬзная кровать,
два стула и комодъ.
— Собственно говоря, я отдаю комнаты только знакомымъ,—не безъ
достоинства объясняла дама съ папироской.—И жильцы у меня постоянные,
изъ года въ годъ. Вы, вероятно, провинщалка?
— Да, я издалека... Можетъ-быть, вы слыхали, есть такой городъ Су
*
зумъе?
— Сузумье?!. Боже мой, что же это вы мне раньше не сказали, милая...
Я вЬдь тоже изъ тЬхъ краевъ. Конечно, вы слыхали про профессора Приростова.
Это мой родной братъ...
При послЬднихъ словахъ она вызывающе посмотрела на Катю, точно
хотела сказать: „Вотъ тебе, выскочка, за твоего папеньку действительна™
статскаго советника... Да-съ, родная сестра и все тутъ“.
•— Меня зовутъ Парасковьей Игнатьевной,—уже милостивее сообщила
она.—А васъ? Марья Гавриловна—хорошее имя. Меня мои жильцы прозвали,
знаете какъ? Парасковеей Пятницей... Это упражняется вашъ знакомый Крюковъ. Впрочемъ, я до него еще доберусь...
Катя больше не могла выдержать и прыснула. Это былъ неудержимый
молодой смехъ, з?разивппй даже сестру известнаго профессора. Она смотрела
па хохотавшую Катю и сама смеялась.
— А знаете... знаете...—говорила Катя сквозь слезы.—Знаете, у васъ,
действительно, есть что-то такое... Парасковея Пятница, именно! Боже мой,
да что же это такое?..
Въ следующей момептъ Катя бросилась на шею къ Парасковее Пят­
нице и расцеловала ее.
— Нетъ, я не могу! ВЬдь это разъ въ жизни встречается... Какъ я
васъ люблю, милая Парасковея Пятница!
Эта нежная сцена была прервана аплодисментами,—въ дверяхъ стоялъ
давешшй белокурый студентъ.
— Браво!.. КакЈл милыя телячьи нежности... Я, грешный человекъ,думалъ, что вы подеретесь для перваго раза, и торопился занять роль благороднаго свидетеля.
— Пожалуйста, не трудитесь острить,—вступилась Катя.—Вы—запозда­
лый и никогда не поймете всей красоты каждаго движешя женской души, А
въ частности, что вамъ угодно?

— 218 —
— Что, влегЪло?— шутила Приростова.—Ахъ, молодежь, молодежь...
Воть посмотришь на васъ, и какъ-το легче на дупгЪ сделается. Когда я была
молода, у насъ въ Казани...
— Пу, теперь началась сказка про б’Ьлаго бычка: „у насъ въ Казани“,—
эам’Ьтилъ студентъ.—Когда вы доедете, Парасковья Игнатьевна, до своего
энаменитаго брата, постучите мне въ стёну... Я буду тутъ рядомъ. Я даже
начну за васъ... „Когда я была молода, у насъ въ Казани...“
Когда веселый студентъ ушелъ въ комнату рядомъ, Приростова вздох­
нула и проговорила:
— Вероятно, подъ старость всЬ люди делаются немного смешными, осо­
бенно когда вспоминаютъ далекую молодость... Можетъ-быть, Крюковъ и
правь, когда вьппучиваеть меня. А только онъ добрый, хотя и болтупъ...
Вотъ чтб, дЬвицы, хотите кофе?
— Съ удовольств1емъ перехватимъ кофеевъ,—ответила Катя, стараясь
выражаться въ стиле студенческой комнаты.
Когда Приростова ушла въ кухню. Честюнина проговорила, д'Ьлая стро­
гое лицо:
— Знаешь, Катя, ты держишь себя непозволительно... Я тебе серьезно
говорю. Парасковья Игнатьевна почтенная женщина, я это чувствую, и не­
хорошо ее вышучивать... Вообще, нужно быть поскромнее.
— Я больше не буду, милая, строгая сестрица... Но я не виновата, что
она говорить: молодежь. И потомъ, ты забываешь, что если бы не я, такъ
тебе не видать бы Парасковеи Пятницы, какъ своихъ ушей. Чувствую, что
ты устроишься здесь.
— И мн’Ь тоже кажется...
Приростова повела „дЬвицъ“ къ себЬ въ комнату, устроенную на сту­
денческую руку Такая же кровать, простенький диванъ, комодъ, два стула и
две этажерки для книгъ. Честюнина обратила внимание прежде всего на эти
этажерки, гдЬ были собраны издания: Молешоттъ, К. Фогтъ, Бокль и т. д.
Очевидно, это были все авторы, доропе по восПоминашямъ юности. На ctíhí
у письменнаго стола были прибиты прямо гвоздями порыжевппя и засижепныя мухами фотографии разныхъ знаменитостей, а затЬмъ целый рядъ портретовъ. Эти послЬдше, вероятно, представляли память сердца. Приростова
показала на молодого мужчину съ самыми длинными волосами и таинственно
объяснила:
— Мой мужъ, Иванъ Михайловича..
Пока „девицы“ пили кофе, Приростова успфла сообщить всю свою 6ioграф1Ю. Да, она родилась въ одномъ изъ поволжскихъ городовъ, въ поме­
щичьей семье, отдана была потомъ въ ннститутъ, а потомъ очутилась въ
Казани.
— Ахъ, какое это было время, девицы! Вы ужъ не испытаете ничего
подобного, да... Разве нынче есть тагае люди?.. Да, было удивительное время,
и мнЪ просто жаль Крюкова, когда онъ смеется надо мной! Онъ не понимаетъ, бедняжка, что и самъ тоже состарится, и вы, девицы, тоже состари­
тесь, а па ваше мъсто придетъ молодежь ужъ другая...
Честюнина переехала на новую квартиру въ тотъ же день и была со­
вершенно счастлива. Вышло только одно неудобное обстоятельство — она
уехала, не простившись съ дядей. Онъ засФдалъ въ какой-то комиссш. Тетка
нриняла видь жертвы, покорившейся своей судьбе, и съ особенной ядови­
тостью соглашалась со всЪмъ.
— Комната въ восемь рублей? Прекрасно... Рядомъ живетъ студелтъ—

— 219 —
отлично. Дядя будетъ очень радъ. Онъ всегда стоять за женскую равноправ­
ность... Впрочемъ, это въ воздухе, и я кажусь тебе смешной.
— 4τό вы, тетя...—попробовала оправдываться Честюнина.—Я не ре­
шаюсь приглашать васъ къ себе, но вы убедились бы своими глазами, что
ничего страпт
яго
*
петь.
Много напортила своими комическими восторгами Катя, но она такъ
cjťbnnio рассказывала и такъ заразительно хохотала, что сердиться на нее
было немыслимо. Впрочемъ, когда Честюнипа уходила совсЬмъ, она догнала
ее въ передней и принялась целовать ее слезами на глаэахъ.
— Что ты, Катя?—удивилась та.—Ты плачешь?
— Да, да... Это глава изъ романа петербургской кисейной барышни. Я
презираю себя и завидую тебе... Кланяйся ЦарасковеЪ Пятнице. Она хо­
рошая.
Честюнина вздохнула свободнее, когда очутилась наконецъ па ули^е.
Ее точно давили самым стЬны дядюшкиной квартиры, а швейцара Григор1я
и горничной Даши она просто начинала бояться. Сейчасъ ее не смущалъ
даже роковой мешокъ, который пропэводилъ все время такую сенсащю. Тамъ,
на Выборгской Стороне, таюо пустяки не будуть имёть никакого смысла...
Приростова встретила новую квартирантку по-родственному и сейчасъ
же спросила про Катю.
— Мне кажется, что опа па дурной дороге,— заметила она. — Я хочу
сказать, что эта девушка живетъ изо дня въ день барышней, безъ всякой
цели впереди. А это грустно...
Какъ была рада Честюнина, когда наконецъ очутилась въ собствен­
ность углу. Ведь !гЬтъ больше счастья, какъ чувствовать себя независимой.
Вотъ это мой уголъ, и никто, решительно никто ие изгЬетъ права вторгаться
въ него. Девушка полюбила эти голыя стЬны, каждую мелочь убогой обста­
новки и впередъ рисовала себе картины трудовой жизни, о которой столько
мечтала раньше. Да, сопъ свершился наяву...
Первой вещью, которую пришлось прюбрести, была дешевенькая лам­
почка. Когда загорелъ первый огонекъ, девушка села къ письменному столу,
чтобы написать письма матери и „къ нему4*. Письмо матери удалось. Она
описывала дорогу, семью дяди, свое поступаете на курсы, новую квартиру, —
впечатлешя были самыя пестрый. Но второе письмо совершенно не удалось.
Честюнина написала аелыхъ пять писемъ, и все пришлось разорвать. Все
это было не то, чего она желала. А какъ много хотелось написать... Что-то
мешало, точно вырастала невидимая стена, заслонявшая прошлое, и въ резуль­
тате получался фальшивый тонъ. Она перечитала письмо „отъ него4* разъ
десять и поняла только одно, что ей не ответить въ этомъ простомъ и задушевномъ топе.
— Какой онъ xoponiiü... — шептала она, испытывая почти отчаяше.

VL

Первая лекшя... Это было что-то необыкновенное, какъ молодой сопъ.
Въ громадной аудитории, устроенной амфитеатромъ, собралось до полутораста
вовенькихъ курсисте къ. Кого-кого тутъ не было: сильным брюнетки съ да­
лекаго юга, бЪиокурыя немки, русоволосым девушки средней Poccíh, сибирячки
съ типомъ инородокъ. За вычетомъ племенныхъ особенностей, оставался одинъ
обппй тнпъ — преобладала серая девушка, та безвестная труженица, которая
несла сюда все, что было дорогого. Красивыхъ лицъ было очень немного,
хота это и не было заметно. Все переживали возбужденное настроеше и по-

— 220 —
этому говорили громче обыкновенного, смеялись какъ-το принужденно и вообще
держались неестественно. На нЪкоторыхъ скамьяхъ образовались самыя ожи­
вленный группы. Очевидно, сошлись землячки, и Честюнина невольно поза­
видовала, потому что изъ Сузумья она была одна, и опять переживала тя­
желое чувство одиночества. Впрочемъ, были и другая девушки, который тоже
держались особнячкомъ, какъ и она. Одна такая девушка, сухая и сгорбленная,
съ зеленоватымъ лицомъ и какими-то странными темными глазами, которые
имели такой видъ, точно были наклеены — села па скамью рядомъ съ ней.
— У васъ, кажется, нгЬть никого знакомыхъ?— заговорила опа дЬловымъ тономъ, поправляя болышя очки въ черепаховой оправе.
— Да...
— И у меня тоже.
— Вы издалека?
— О, очень издалека... съ юга.
* Она назвала маленький южный городокъ и засмеялась, — этотъ городъ
существовалъ только на карте, а въ действительности былъ деревней.
Потомъ опа прибавила совершенно другимъ тономъ:
— А вы видите, вопъ тамъ, па третьей скамейке сидить белокурая
барышня?..
— Да, вижу...
— Вы ея не знаете? Она меня очень иптересуетъ... Вотъ сейчасъ она
повернулась въ вашу сторону... Знаете, я ее ненавижу. Ведь вижу въ первый
разъ и ненавижу... Вы когда-нибудь испытали что-нибудь подобное? А со мной
бываетъ... Я даже ненавижу иногда людей, которыхъ никогда ле видала.
Аудитория вдругъ притихла, и Честюнина только сейчасъ заметила, что
вошёлъ профессоръ. Это былъ полный мужчина среднихъ лЬть, въ военно-медицинскомъ мундире. Несмотря на свою немецкую фамшпю — Шмадтофъ, онъ
имёлъ наружность добродушнаго русскаго мужичка. Окладистая борода съ
проседью, xapie глаза, мятый посъ, крупный губы, походка съ развальцемъ —
во всемъ чувствовалось какое-то особенное добродуппе. Онъ „читалъ“ общую
анатомйо и демонстрировалъ свое чтеше рисунками цветнымъ карандашомъ
по матовому стеклу. Выходило очепь красиво, и вся аудитория ловила каждое
слово опыТнаго лектора. Честюнина забыла все, превратившись въ одинъ
слухъ. Ведь это была уже настоящая наука, святая паука, и читалъ лекшю
настояний профессоръ, имя котораго встречалось въ ученой литературе. Встречавхшеся въ лекцш научные термины тоже говорили о совершенно новой
области знашя, и все записывали пхъ въ особыя тетрадки, за исключешемъ
некоторыхъ легкомысленныхъ особъ, не считавшихъ это пужнымъ.
После лекщи курсистки обступили профессора. Онъ рекомендовалъ
разный сочиненхя по анатомш, пособ1я и атласы.
— Посмотрите, какъ та юлить около профессора, — шептала Честюнипой
новая знакомая, указывая глазами на белокурую курсистку. — Я тоже хотела
подойти, а теперь не подойду. Противно смотреть...
Вторая лекщя была по химш, въ другой аудиторы, где были устроены
приспособлешя для химическихъ опытовъ. Профессоръ славился больше своей
музыкой, чЪмъ учеными трудами. Онъ имелъ смешную привычку приговари­
вать въ затруднительныхъ случаяхъ слово „истор1я“. „А вотъ мы подогреемъ
эту исторхю... кхе! кхе... да. А изъ этой истории получится у насъ формула... “
Честюнину поражало больше всего то, что новеньшя курсистки знали уже
впередъ каждаго профессора. Кто-то уже составилъ определенный характе­
ристики о каждомъ, и one передавались пзъ одного курса въ другой. Были

— 221 —
свои любимые профессора и были нелюбимые. О каждомъ изъ поколЪшя въ
поколеше переходили стереотипные анекдоты. Каждая курсистка являлась на
лектю уже съ предвзятымъ мнЬшемь и молодой непогрешимостью. Честюпиной
не нравилась именно эта черта. Разве не могло быть почему-нибудь ошибки?
Да кто судьи?.. Потомъ, разве оне явились сюда для какого-то суда падь
профессорами? По этому поводу у ней вышелъ горячей споръ съ давешней
курсисткой въ черепаховыхъ очкахъ, которая сообщала ей профессорсшя ха­
рактеристики.
— Знаете, это совс'Ьмъ не интересно... — заметила Честюнина. — Сна­
чала мн! было больно слышать, а теперь не интересно. Ведь это не отно­
сится къ науке, а мы пришли сюда учиться. Потомъ, это отдаетъ немного
провинщальной сплетней... А главное, кому это нужно? Неужели вамъ легче,
если вы впередъ, не зная человека, решаете по чужимъ отзывамъ, что онъ
дуракъ? Въ этомъ случае я никому бы не поверила... Конечно, есть разница,
но отъ гешя до дурака слишкомъ еще много места...
«
— Однимъ словомъ, вы желаете быть милой золотой серединой? Могу
поздравить впередъ съ полнымъ успехомъ...
— Кажется, вы желаете меня ненавидеть?
— Это уже дЪло мое...
Произошла непр1ятная размолвка, и Честюнина почувствовала, что на­
жила себе врага. Темные глаза изъ-подъ черепаховыхъ очковъ смотрели на
нее съ такой ненавистью. Было и непр1ятно и неловко. Съ этимъ непр1ятнымъ чувствомъ она вернулась м домой и только дома вспомнило, что еще
не обедала.
— Ия тоже не обЬдала, — успокоила ее Приростова. — Знаете, дома
заводить кухню не стоить. И хлопотъ бабьихъ много, и просто невыгодно.
Потомъ, полная зависимость отъ какой-нибудь кухарки, кухонныя дрязги...
Я предпочитаю брать обедъ изъ кухмистерскихъ, какъ сейчасъ берутъ булки
изъ булочной.
На первый разъ кухмистерская произвела на Честюнипу довольно благопрхятное впечатлите. Чего же можно было требовать за двадцать пять
иопеекъ? Это и дома не приготовить. Дома она иногда помогала матери по
хозяйству и знала цепы на разную провизпо, такъ что могла сделать сравнеше
съ петербургскими ценами на все. Впрочемъ, все это были тате пустяки, о
которыхъ не стоило даже говорить. Все заключалось тамъ, въ академш, ко­
торая произвела на нее впечатлеше именно храма науки. За этими стенами
лакопленъ научный матер1адъ веками, и сюда, какъ въ сокровищницу, несли
свои вклады ученые подвижники всехъ временъ и народовъ. И какое же значеше могло иметь такое ничтожное обстоятельство, какъ литаше? Не о хлебе
едпномъ живъ будетъ человекъ.
Вечеромъ Честюнина писала письмо Нестерову.
„Дорогой Андрей, пишу тебе счетомъ шестое письмо — пишу и рву,
потому что все какъ-το выходить не то, что хотелось бы написать. А тутъ
еще твое письмо, такое задушевное, простое и любящее... Но мне въ немъ —
говорю откровенно — не понравилось одно, именно, что все твои мысли и чув­
ства сводятся исключительно на личную почву. Ты знаешь, какъ а отношусь
къ тебЬ, но личная жизнь какъ-το отходить въ сторону, когда встречаешься
съ общечеловеческими явлешями. Думаю, что въ этомъ ни для кого обид­
ного ничего не-гь. Да, есть вещи, которыя стоять неизмеримо выше и нашихъ маленькихъ радостей и нашихъ маленькихъ горестей... Признаюсь от­
кровенно, что я сегодня много разъ вспоминала о тебе. И когда? На первыхъ

— 222 —
лехщяхъ. Профессоръ читаеть, а мне обидно, что вотъ ты не слышишь этого и
что нельзя поделиться съ тобой первыми впечатленьями. МнЪ даже казалось,
что я какъ будто изменяю тебе... Самое обидное чувство. А сейчасъ сижу,
и мне делается совестно». ведь я самая счастливая девушка въ Poccin,
гораздо больше счастливая, чЪмъ если бы выиграла двести тысячъ. Ты
подумай, сколько тысячъ въ Poccia дЬвушекъ, которыя мечтаютъ о высшемъ
образованы и никогда его не получать. Ведь женщине такъ трудно вырваться
изъ своей семейной скорлупы, и нужно слепое счастье, чтобы попасть въ
число избранных!». Именно это думала я сегодня на первыхъ лекщяхъ,
когда въ аудитории собрались со всЪхъ концовъ Poccia сотни дЬвушскъ...“
Это письмо было прервано легкимъ стукомъ въ дверь.
—- Войдите...
Вошелъ дядя, и Честюиина бросилась къ нему на шею.
— Милый дядя, какъ я рада тебя видеть... Какъ это мило съ твоей
стороны прхЪхать ко мне.
— Да? И я радъ, что ты рада, Маша...
Дядя еЬлъ, огляд'Ьлъ комнату и проговорить, продолжая какую - то
тайную мысль:
— Только, голубчикъ, это между нами... Дома я сказалъ, что еду въ
комиссио. Понимаешь?
Старикъ смутился н вопросительно посмотрЬлъ на племянницу.
— Эго я говорю на случай, если заЪдеть къ тебе шелопай Женька.
Онъ все передаетъ матери... Да. такъ ты совсЬмъ устроилась, Маша?
— Да, совсЬмь... И лучшаго ничего не желаю.
— Вотъ и отлично... А главное, ты знаешь только себя одну и нЬть
никого, кто иэгёлъ бы право быть недовольнымъ тобой. Это самая великая
вещь—чувствовать себя самимъ собой.
Старикъ прошелся по комнате, потомъ сЪлъ къ письменному столу и
машинально взялъ начатое письмо.
— Дядя, нельзя... Это маленьюй секреть.
— Ахъ, впновать... Я такъ, бевъ всякаго намЪретпя.
Пока Честюиина прятала начатое письмо, онъ смотр^лъ на нее улыбаю­
щимися глазами и качалъ головой.
— Вотъ и попалась... — пошутилъ онъ. — Впередъ будь осторожнее.
— Te6i я все могу сказать, дядя... Дурного ничего нЬть.
— Hire», не нужно, Маша. Твои личныя дела должны оставаться при
теб1... Потомъ можешь пожалеть за излишнюю откровенность, а я этого совсемъ не хочу. Лучше разскажи, какъ ты устроилась, какое впечатлите на тебя
произвели нервыя лекцш и Петербурге» вообще. Для меня это особенно интересно.
ДЪвушка съ увлечешемъ принялась разсказывать объ акаденш, профессорахъ и первыхъ лекщяхъ. Она даже раскраснелась, и глаза заблестёли.
Анохппъ смотрель на нее и любовался. Ахъ, если бы у него была такая дочь...
— Да, да, хороню, Маша, — повторялъ онъ. — Очень хорошо...
Старику все нравилось — и эта бедная комната, и поданный самоваръ
съ зелеными полосами, и кухарка чухонка. Да, вотъ и онъ когда-то жилъ
такъ же и такъ же быль счастливъ. Даже вкусъ дрянного чая изъ палочной
лавочки остался такимъ же.
— Знаешь, Маша, — заговорить Анохинъ:—мы какъ-нибудь махнемъ
съ тобой въ Сузумье... Этииъ летомъ возьму я отпускъ на месяцъ и поеду
вместе съ тобой.- Хочется еще разъ взглянуть на родныя места и на новыхъ
людей, которые тамъ сейчасъ живутъ. Ведь все новое, голубушка...

223 — Не собраться теб!, дядя...
— А вотъ и соберусь!.. Ты думаешь, что я жены испугаюсь? А возьму
отпускъ и по!ду... Чтб, въ самомъ д!л!, ждать! Могу я наконецъ хоть одинъ
вгЬсяцъ по-человечески прожить... Кое-кто еще изъ друзей дЬтства найдется,
съ которыми когда-то въ школ! учился. Это школьное родство в!дь остается
на всю жизнь... Вотъ и ты такъ же будешь потомъ вспоминать свою академию.
Главное, тутъ ужъ н!ть пикакихъ житейскихъ расчетовъ и эгоизма, а самых
снятия чувства... Только хороппе товарищи могуть быть хорошими людьми —
это мое мн!ше.
Старикъ засиделся чуть не до полуночи, отдаваясь своимъ далекимъ
воспоминашямъ о Сузумь!. Перебирая старыхъ знакомыхъ, онъ, между про
*
чимъ, упомянулъ и фамилхю Нестерова.
— А какъ его ввали, дядя?
— Илья Ильичъ... да. Мы съ нимъ на одной napil спдЬли. Такъ
онъ умерь?
— Да, л!тъ уже десять, какъ умеръ. Я знаю его сына Андрея. Онъ
часто бывалъ у насъ...
— Служить?
•— Да, въ земств!.
. ·.
— Хорошее дЬло.
Въ голов! дЬвушки мелькнула счастливая мысль о возможности черезъ
дядю пристроить Андрея куда-нибудь на службу въ Петербурге». -Если бы
старикъ выдержалъ характеръ и ло!халъ л!томъ въ Сузумье, все јкогдо бы
устроиться само собой.
Когда дядя утпелъ, на дЬвушку напало тяжелое раздумье. Ей сдЬлалось
какъ-το особенно жаль хорошаго старика, а потомъ явилась грустная мысль
о томъ, что, в!роятно, каждый подъ старость кончаетъ такъ же, т.-е. умираетъ глубоко неудовлетвореннымъ.
VII.

Первый м!сяцъ въ академии им!лъ определяющее значеше. Занятая
шли своимъ чередомъ, и своимъ чередомъ складывались понемногу новым зна­
комства. Приростов а полюбила скромную жиличку и по-своему старалась, чтобы
ей не было скучно.
— Только у меня нынче интересныхъ жильцовъ нЬтъ, Марья Гаври­
ловна,— съ грустью говорила она. — Ничего, хороппе ребята, а особеннаго
ничего н!тъ... Вонь хоть взять Жнличко— хороппй малый, а пороху не выдумаетъ. Большой пр1ятель Крюкова... Они изъ одной гимназш. Крюковъ—
тотъ егоза, вс!хъ на свЪтЬ знаетъ...
Крюковъ вавертывалъ къ прхятелю почти каждый день, хотя трудно
было подыскать двухъ такихъ непохожихъ людей. Жнличко, смуглый, сгор­
бленный, съ цЬлой копной черныхъ кудрей на голов!, отличался большой
нелюдимостью и крайней застенчивостью. Онъ, въ сущности даже не жиль,
какъ друпе, а в!чно отъ кого-то прятался. Потомъ онъ постоянно занимался,
в въ его комнат! гор!лъ огонь далеко за полночь, — Приростова ставила по­
следнее въ особенную заслугу, а Крюковъ утверждалъ, что изъ Жнличко выйдеть замечательный человёкъ, хотя онъ пока еще и не определился.
Съ Крюковымъ Честюнина встречалась обыкновенно въ комнат! Приростовой. Онъ заходилъ туда, кажется, съ единственной ц!лью подразнить
Парасковею Пятницу.
— Вотъ что, Честюнина,—заявплъ онъ разъ.—Что вы сидите, какъ

— 224 —
мышь въ своей норЬ?.. Я васъ познакомлю съ нашей компашей... Насъ не­
много, но мы проводимъ время иногда недурно.
— Въ самомъ деле, познакомь ее,—просила Прпростова.—Вы тамъ
что-то такое читаете и прочее.
•— Одпимъ словомъ, л зайду какъ-нибудь за вамп и тому д$лу копецъ,—
решить Крюковъ.—Хотите въ среду нынче?
— Чтб же, я съ удовольств1емъ,—согласилась Честюнииа.
Въ среду вечеромъ Крюковъ явился за ней. Онъ им'Ьлъ сегодня
какой-то забавпо-Д'Ьловой видъ. Пока они шли на Петербургскую Сторону,
Честюнииа переживала жуткое чувство робости. Ей казалось, что она дЬлаетъ
какой-то особенно решительный шагъ. Видь такими знакомствами определя­
лось до некоторой степени будущее. Потомъ ей сиять начинало казаться, что
она такая глупая провиншалка и что все будутъ смеяться надъ ней.
— Воть здесь,—сурово проговорить Крюковъ, останавливаясь въ глубине
какого-то переулка передъ двухъэтажнымъ домикомъ.—Сегодня будетъ читать
Бурмистровъ... О, это замечательная голова!.. Онъ университетски...
Они поднялись во второй этажъ. Въ передней уже слышался гуль спорившихъ голосовъ. Большая комната была затянута табачпымъ дымомъ.
Крюковъ^тромко отрекомендовалъ гостью и нредоставилъ ее своей судьбе.
Она съ кемъ-то здоровалась, слышала фамилш и все перепутала. Сначала
ей показалось, что въ комнате собралось человекъ двадцать, но было всего
одиннадцать, когда подсчитала потомъ—семь студентовъ и четыре курсистки.
Въ однЛ она узнала ту девушку, съ которой ехалъ Крюковъ по Николаевской
дороге. 13я появление, очевидно, прервало какой-то разговоръ.
— Господа, будемте продолжать,—заявляла съ протестующимъ видомъ
низенькая курсистка.—Бурмистровъ, мы ждемъ вашей программы...
Въ уголке сиделъ длинный худой студентъ, теребившей козлиную рыже­
ватую бородку. Онъ какъ-το весь съежился и заговорилъ надтреснутымъ голосомъ, быстро роняя слова:
— Да, безъ программы нельзя... Это главное. Видите ли, дело въ томъ,
что мы всЬ слишкомъ рано спещализируемся и упускаемъ изъ виду более
серьезное, а можетъ-быть, и болёе важное общее образоваше Вы—медикъ,
«хнъ—механикъ, тамъ—горный инжеперъ, по этого мало... Есть общее, что
должно соединить и медика, и механика, и горнаго инженера, чтб создаетъ со­
лидарность ннтересовъ и безъ чего, собственно говоря, жить лазке не стоить.
Честюниной очень понравилась речь этого студента, потому что про себя
она сама часто думала то же самое. Влпросъ шелъ о той границе, которая
должна отделять специальность отъ обшаго образовашя въ широкомъ смысле
этого слова. Но эта простая мысль вызвала массу споровъ.
— Общее образование уже заключается въ каждой спещальностп!—
выкрикивалъ какой-то широкоплечей студентъ съ окладистой бородой.—Да
и какъ проводить эти границы?.. Это одинъ формализмъ. Прежде всего
спешальность, а-'потомъ жизнь уже сама натолкнетъ на общее вопросы. Да,
я повторяю,—это последнее не дело школы, а дело жизни. Еще проще: где
у васъ время для этого общаго образованея? Въ вашемъ распоряжении всего
какихъ-нибудь пять летъ, чтобы изучить всю медицину съ громаднымъ кругомъ соприкасающихся съ ней яаукъ, и вы едва успеете только ореентироваться въ этой области, и въ конце концовъ выйдете изъ академш, строго
говоря, все-таки недоучкой. Наконецъ есть известная добросовестность: какъ
я буду лечить, не чувствуя себя въ курсе дЬла? Пащентъ мне доверяетъ
свою жизнь, и ему нЬтъ дела до моего общаго развппя...

— 225 —
— Но исключительная спещализащя создаетъ одностороннихъ людей,—
сказала низенькая курсистка.—Наконецъ каждый имйетъ право на известный
отдыхъ, а перемйна занятой въ этомъ случай лучше всего достигаетъ цйли.
Вашъ пащентъ не проиграетъ отъ того, что будетъ имйть дйло съ разносто­
ронне образованпымъ человйкомъ, у которого неизмйримо шире умственный
горизонть, развитЬе способность къ анализу и обобщешямъ...
Честюнина слушала всЬ р'Ьчи съ самымъ пристальнымъ внимашемъ
и приходила про себя къ печальному заключешю, что опа согласна какъ-то
со всйми, чтб ее глубоко огорчало, какъ ясное доказательство ея полной
несостоятельности въ подобнаго рода вопросахъ. Впрочемъ, было два такихъ
случая, когда ей хотйлось возразить, но она не решилась. Вотъ другое дйло
низенькая курсистка—та такъ и рйжетъ. Какъ хорошо умйть говорить и имйть
для этого смйлость.
— Кто этотакая?—спросила Честюнина курсистку, йхавшую съ Крюковымъ.
— Это? А Морозова... Васъ удивляеть, что она постоянно спорить—
это ея главное запяпе.
— Но в’Ьдь она говорить правду...
— У кого-нибудь слышала, ну, и повторяете... Завтра будетъ повторять
все, что говорилъ Бурмистровъ. Вамъ понравился онъ?
— Да... Хотя особенна™ я ничего не нахожу въ немъ.
— Не находите?—переспросила дйвушка съ удивлешемъ, глядя на Честюиину, какъ на сумасшедшую.—Впрочемъ, вы еще новичокъ и не знаете... Это
генгальный человпкъ. Да... И вдругъ Морозова лйзете съ нимъ спорить... Да
и Крюковъ, кажется, туда же порывается. Нужно его остановить...
Честюпиной еще въ первый разъ пришлось видйть кружковаго божка,
и она дальше слушала только одного Бурмистрова и тоже удивлялась и него­
довала, что друпе решаются съ нимъ спорить. Ей казалось необыкновенно
умнымъ решительно все, что онъ говорилъ. Въ чемъ заключалась тоталь­
ность Бурмистрова, она такъ и не узнала, да, говоря правду, даже и не инте­
ресовалась этимъ—просто тотальный, чего же еще нужно... Вйдь вей это
знаютъ, и она была счастлива, что сидите съ нимъ въ одной комнатЬ,
слушаете его и можете смотрйть на него сколько угодно.
Съ этого перваго сборища Честюнина возвращалась домой въ какомъ-то
туманй. Ее провожалъ Жиличко. Онъ просидйлъ весь вечеръ, сохраняя тро­
гательное безмолв1е, и теперь сопровождалъ свою даму, какъ тйнь. Дйвушкй
хотйлось и смйяться, и плакать, и говорить, и слушать, какъ говорятъ друпе,
а онъ молча шагалъ рядомъ, какъ манекенъ изъ папье-маше.
— Послушайте, Жиличко, вы живы?
— Я?.. Да... А что?
— Говорите же что-нибудь, если вы живы...
Онъ что-то пробормоталъ, засунулъ глубже руки въ кармашГи опять
шагалъ своимъ мертвымъ шагомъ. Честюнина и не подозрйвала, какъ этому
неловкому молодому человйку хотйлось быть и находчивымъ, и остроумнымъ,
и веселымъ, и какъ онъ былъ счастливь, что она идете рядомъ съ нимъ,
такая жизнерадостная, вся охваченная такимъ хорошимъ молодымъ волнешемъ. Онъ такъ и промолчалъ до самой квартиры, молча пожалъ дамй руку
и, какъ тйнь, исчезъ въ своемъ добровольномъ казематй.
Укладываясь спать, Честюнина вдругъ почувствовала какое-то неопре­
деленно тяжелое настроеше, точно она сдйлала что-то нехорошее. Ахъ, да,
она опять измйнила Андрею... А развй могутъ быть, развй смйютъ быть
умнйе его, лучше вообще?..
Сочвневјв Д. Н. Маыввв-Свбврии. Т. УП.

15

— 226 —
— НЪтъ, ты одинъ хороппй!..—повторяла она про себя, засыпая и на­
прасно стараясь отогнать соперничавшую г!шь гешальнаго человека Бур­
мистрова.
На другой день на лекцш къ ней подсЪла курсистка, ехавшая съ Крю­
ковым!», и проговорила:
— Давайте познакомимтесь... Моя фамишя Лукина. Мы вчера были
представлены, но не разговорились, да и трудно было это сделать, когда
говоришь Бурмистровъ. Ахъ, кстати, вы вчера ушли раньше, а мы еще оста­
вались, и онъ спрашивалъ о васъ... да. Вы должны быть счастливы, потому
что 3ti. нимъ вей ухаживаютъ.
Честюнина густо покраснела отъ этого комплимента и поняла только
одно, что обязана настоящимъ зпакомствомъ только случайному впимангю
гешальнаго человека. Лукиной просто хотелось съ кемъ-нибудь поговорить
о немъ, и она воспользовалась первымъ попавшихся подъ руку предлогомъ.
— Ведь онъ произвелъ на васъ впечатлеше?—приставала Лукина.
— Да, и притомъ очень хорошее, но мне не нравится только одно...
Вотъ вы сказали, что за Бурмистровымъ ухаживаютъ всЬ, а это напоминаетъ
детство, когда гимназистки обожаютъ какого-нибудь учителя.
»— Ахъ, это совсемъ не- то!.. Учителей тысячи, а Бурмистровъ одинъ.
Да, одинъ... Я, правда, знаю несколько другихъ кружковъ, где есть свои
пророки—Горючевъ, Луценко, Щучка, но имъ до Бурмистрова какъ до звезды
небесной далеко. Решительно отказываюсь понимать, что можетъ въ ппхъ
нравиться... А Бурмистровъ совсЬмъ другое.
Это былъ бредь безнадежно влюбленной девушки, и Честюнина посмот­
рела па нее съ невсльнымъ сожалЬшемъ. Что бы сказала вотъ эта Лукина,
если бы увидћла Андрея? Но въ глубине души у Честюниной оставалось
приятное чувство, что Бурмистровъ спросилъ о пей. Значить, онъ заметилъ
ее... Она даже улыбнулась про себя. Что же, въ гимназш ее находили хоро­
шенькой—не красавицей, а хорошенькой, хотя въ последнее время она совер­
шенно забыла объ этомъ обстоятельстве, увлеченная совсЬмъ другими
мыслями. И все-таки щиятно быть хорошенькой, хотя для того только, чтобы
обращать на себя внимание гешальныхъ людей. Вотъ Лукина, бЬдняжка,
совсемъ ужъ не блещетъ красотой и, по всей вероятности, завидуетъ ей...
Однимъ словомъ, целый потокъ самыхъ непозволительныхъ глупостей, и Честю­
нина опять покраснела, точно кто-нибудь могъ подслушать ихъ.
VIII.

Въ течете первыхъ трехъ месяцевъ Честюнина успела совершенно
освоиться со своимъ новымъ положешемъ, и ей начинало казаться страннымъ,
что она когда-то могла жить иначе. Утромъ лекцш, три раза въ неделю
вечершя заняпя гистологией и анатом1ей, а потомъ домашшя занятая. Оста­
вавшееся свободнымъ время уходило на сонъ, и девушка жалела, что въ суткахъ только двадцать четыре часа.
Да, время летЬло быстро, Честюнина не успела оглянуться, какъ уже
наступило Рождество, принесшее съ собой воспоминания о далекой родине,
о счастаивомъ детстве, о старушке-матери. Хотелось взглянуть, какъ они
все тамъ живутъ. Святки—время веселое, а здесь придется просидеть'въ
четырехъ стЪнахъ. Къ дяде Честюнина ходила иногда по воскресеньямъ,
чтобы не обидеть старика, и убедилась только въ одномъ, что вся семья страшно
скучала. Катя несколько разъ приставала къ ней:
— Маня, а какъ ты будешь проводить Святки?

— 227 —
— Да никакъ... Буду отсыпаться, а потомъ читать. Работы по горло...
— Послушай, ты превратишься въ сишй чулокъ, и я буду тебя бсяться.
— Чтд же, очень естественно, если и сделаюсь спнимъ чулвомъ. Ничего
страннаго въ этомъ не вижу... НапрюгЬръ, тебе я нисколько не завидую.
— Я особь статья... МнЪ все мало, чего ни дай. ВЬрн'Ье, мкЬ нравится
только то, что недоступно, а только цопало въ руки, и конецъ.»
— Избалованная салонная барышня...
— Подожди, эта салонная барышня еще удивить шръ... Вроме шутокъ.
Вотъ увидишь сама, а пока страшный секреть. Никто, никто не зндетъ...
Катя несколько разъ прг&зжала навестить Честюнин; и держала себя
крайне странно. Посадить хмурая и сейчасъ же начинаетъ прощаться, а то
заберется въ комнату хозяйки и примется ее дразнить. Вообще. съ ней что-то
делалось непонятное. Разъ на нрощаше она шепнула Честюнивой:
— Прощай, милая... Можетъ-быть, больше не увидимся.
— Это еще чтд за глупости?
— Да такъ... Все надоело до смерти. Сегодня у насъ вторникъ, а въ
пятницу ты прочтешь въ газетахъ: „Трагическое происшествие на Вагилышскомъ островё. Молодая девушка А—а, дочь д. с. советника. отраьвлась
корф1емъ. Невозможно описать все отчаяше престарелыхъ родителей
.
*
Вотъ
и ты меня тогда пожалеешь...
— Нисколько.
Когда Катя ушла, Честюнина пожалела, что отнеслась къ ней слишкомъ
сурово. Эта взбалмошная девушка способна была на все Чествщнка даже
хотела въ пятницу съездить на Васильевский островъ навестшъ ев, ш
* Катя
предупредила. Она явилась разодетая въ пухъ и прахъ, веселая, задорносвежая, и заявила:
— Я за тобой, несчастный сишй чулокъ... Будеть тебЪ киснуть. Такъ
и состаришься за своими книжками, а у меня есть билетъ въ озеру Пони­
маешь: цЪлая ложа. Охъ, чего только мне стоила эта ложа, если бы ты знала...
Папа согласился дать денегь съ перваго раза, а мама подняла ц&вый скан­
даль. Но я добилась своего...
— Для чего же тебе ложу? Можно было взять кресло...
— Ничего ты не понимаешь... Я дЬвушка нзъ общества, v мнЬ непри­
лично одной ехать въ кресла. Кстати, ведь ты никогда не бывала въ опере
я должна меня благодарить».
— Чтд же, я действительно съ удовольств1емъ...
— Фу! какимъ тономъ говоришь, точно я тебя запрягаю, чтобы везти
на тебе воду. Ну, одевайся... Гдё твоя роскошь?..
Самый парадный костюмъ Маши привелъ Катю въ отчаяше. Ведь невоз­
можно же показываться въ такихъ тряпкахъ передъ публикой.» Но потомъ
она сообразила, что въ театре будутъ и другая же курсистки, такъ что съ
этнмъ можно помириться.
У воротъ ихъ ждалъ лихачь Ефимъ. Катя всю дорогу болтала, какъ
вырвавшаяся изъ клетки птица.
— Знаешь, чемъ я извожу маму? Ха-ха... Самое простое средство.
Возьму и замолчу. Нарочно верчусь у ней на глазахъ в молчу. Она мож-ггъ
вынести эту пытку только одинъ день, а на другой начинантъ волноваться
и на третей сдается на капитуляшю. Такъ было и съ ложей... Представь
себе, какую физюномш сделаетъ мама, когда ей придется еще платить
Ефиму.
— А какая сегодня опера?
1δ·

— 228 —
— Кажется, „Жизнь за царя“... Н-Ьтъ, виновата: „Фаустъ“. Ты любишь
„Фауста“?.. А будетъ петь Раабъ, Палечекъ, Крутикова... Вотъ увидишь.
Честюнина давно мечтала попасть въ оперу и была рада, что увидитъ
именно „Фауста“. Уже на подъезде ее охватило лихорадочное настроеше.
Такая масса экипажей, яркое освещеше, масса публики. Катя была здесь,
невидимому, своимъ человЪкомъ. Ее встретить знакомый капельдинеръ, при­
нимавший платье, я другой капельдинеръ торопливо бросился отпирать ложу
бель-этажа. Катя съ небрежно-строгимъ видомъ заняла место у барьера
и еще более небрежно принялась разсматривать публику въ лорнетъ. Честю­
нина вся замерла въ ожидании чего-то волшебнаго.
— Неужели мы будемъ сидеть въ ложе однЪ?—спросила она.
— Нетъ, это неприлично... Съ нами будетъ сидеть Эженъ... Эта каналья
уже взялъ съ меня взятку...
Эженъ, действительно, явился, надушенный, завитой, вылощенный... Онъ
только-что быль въ ложе напротивъ, где сидели две балетныхъ звездочки.
— Чтд за комиссия, Создатель, быть братомъ двухъ взрослыхъ сестеръ,—
острилъ онъ.
— Комисс1я эта тебе стбитъ ровно десять рублей, которые ты уже по­
лумиль,—резко оборвала его Катя.
— Судьба ко мне несправедлива: она дала мне сестру Екатерину и
постоянно лишаетъ кредптпаго билета съ портретомъ Екатерины. Поневоле
приходится довольствоваться несчастными десятью рублями...
Оркестръ заигралъ увертюру, и Честюнина больше ничего не слышала.
Первое действие просто ее ошеломила. Ведь это просто несправедливо давать
столько поэз1и... Какая музыка, какое пеше, сколько чего-то захватывавшего
и уяосившаго въ счастливую радужную даль. Для такихъ минуть стоило
ÜBfeb... Да, хорошо жить и стоить жить. Ей было и хорошо, и жутко, и она
боялась расплакаться глупыми бабьими слезами.
После одного действ1я, когда публика съ какимъ-то ожесточешемъ вы­
зывала Раабъ десятки разъ, Катя обернулась къ Честюниной, посмотрела на
нее какими-то сумасшедшими глазами и проговорила сдавленнымъ голосомъ:
— Вотъ меня будутъ такъ же вызывать, Маня...
— Тебя? Но” у тебя нетъ голоса.
— Я буду великой драматической артисткой... да... Иначе не стоить
жить... Только, ради Бога, это между нами. Я уже готовлюсь...
Честюнина теперь понимала взбалмошную сестру, крепко сжала ея руку
и ответила:
— Я тебе предсказываю успехъ... У тебя есть главное: темпераментъ...
Оне возвращались изъ театра черезъ Васильевсшй островъ. Честюнина
сидела молча, подавленная массой новыхъ впечатдешй, а Катя опять болтала.
— Я тебе съ удовольств1емъ уступаю науку, Маня... Да, бери всю науку,
а мне оставь искусство. О, святое искусство, полное такихъ счастливыхъ
грезь, поэтическихъ предчувствий и тайнъ сердца! Наука еще когда доползетъ до того, что вс.емъ нужно и дорого, а искусство уже даетъ то, чего не
выразишь никакими словами и формулами. Ведь каждая лишя живетъ, каждая
краска, жесть, поза, малейшая модулящя голоса, и на все это сейчасъ же
получается живой ответь... Боже, помоги мне!.. Я буду великой артисткой!..
Домой Честюнина возвращалась въ томъ же чаду, съ какимъ выходила
изъ театра. Действительность точно переставала существовать, а въ ушахъ еще
раздавались безумныя слова Кати, счастливой своей молодой дерзостью.
Опомнилась она только у себя въ койнате, где на столЬ ее ждало

— 229 —
письмо Андрея. Увы! Сегодня въ течете всего вечера она ни разу не вспо­
мнила о немъ, и это письмо точно сдужило отвётомъ на ея новую измЁну.
„Милая Маруся, сижу одинъ и жду Новаго года... ГдЁ-то ты теперь?..
У меня въ дупгЬ шевелятся нехорошая мысли... Знаешь, я внимательно перечиталъ сегодня всё твои письма и пришелъ къ нЁшлорымъ заключешямъ:
твой хохочущей студентъ Крюковъ просто ид1отъ, а пророкъ Бурмистровъ
противень. Меня удивляетъ, какъ это ты такъ легкомысленно заводишь новыя
знакомства...“
Честюнииа не дочитала письма, оставивъ эту прозу до завтра.

IX.
„Милый Андрей, я даже не прошу у тебя прощешя за свое молчаше,
а еще больше за свои глупыя письма къ тебЁ, которыя, говоря откровенно,
хуже даже молчашя, потому что не выражаютъ и тысячной доли того, о чемъ
хотелось бы написать. Последнее меня просто мучнтъ... Нужно такъ много
написать, высказать, просто выговориться, какъ любить выражаться милая
Парасковея Пятница. Я начинала писать десять писемъ и рвала ихъ, потому
что все выходило какъ-το ужасно глупо. Наконецъ я нашла объяснение,
Андрей: да, я слишкомъ счастлива, а всё счастливые люди невольно дела­
ются эгоистами. Въ самомъ дёлё, чтб такое счастьэ? Это простая случай­
ность. И вотъ тебЁ примЁръ. Я поступила въ академго безъ экзамена, потому
что эта льгота была сдЁлана для кончившихъ гимназго съ золотой медалью,
и, какъ говорятъ, на другой годъ эта льгота уже не повторится. Вотъ тебЁ
и счастье... Въ одномъ кружкЁ я встречаю двухъ дЁвушевъ, которыя npiЁхали изъ Восточной Сибири и провалились на пр!емномъ экзамен!. Ведь
это обидно до слезь—Ёхать такую даль, чтобы провалиться. Такъ и во зсемъ,
Андрей. Однимъ счастье, а другимъ неудачи, и этихъ другихъ миллюны. Мн!
просто совёстно дЁлается за свое собственное счастье. Именно такое чувство
я испытывала недавно, когда попала на балъ, ежегодно устраиваемый въ пользу
недостаточныхъ студентовъ-медиковъ. Кстати, эти господа студенты называють
насъ „бабами“. „У бабъ читаютъ гистологхю“, „бабъ экзаменуютъ по ана­
томии“, „бабы занимаются химией“!.. Конечно, это пустяки, глупое слово, не
меня сначала немножко коробило. Я до сихъ поръ не считала себя бабой, о
настоящая баба мнё представлялась почти низшимъ существомъ. Ты, конечно,
догадываешься, что бабами насъ повеличиваеть ненавистный тебЁ Крюковъ.
На этотъ разъ ты правъ. Я съ нимъ даже поссорилась изъ-за этого слова.
Да, тонъ былъ бабъ... Представь себЁ двё тысячи студентовъ и курсистокъ—
это въ своемъ родЁ единственное зрЁлище. Точно какая-то морская волка
движется изъ одной залы въ другую, и все молодыя, так1я хороппя лица.
Кого-кого тутъ не было... Буквально со всёхъ концовъ Росши, и подавляющее
большинство провинциалы, которыхъ сразу можно отличить: кавказцы, сиби­
ряки, хохлы, поляки, русские, нёмцы, и такъ безъ конца. ВЁдь это трога­
тельно, когда представишь себЁ это тяготЁше къ знатю, къ труду, къ будущей
дЁятельности на пользу своей далекой родины, которое привело сюда эти ты­
сячи молодежи. Когда и насъ не будетъ, явятся новыя поколёшя на нашу
смЁну, и такъ безъ конца, точно движется несмЁтное войско. Когда| я слу­
шала студенческий хоръ и думала объ этомъ, меня душили слезы—ты знаешь,
я немного плакса. Право, эти мысли страшно волнуютъ я поднимаюсь кудато вверхъ. Да, я на этомъ пиру только гостья, и мое мёсто сейчасъ же бу­
детъ занято другой дЁвушвой, которая, въ свою очередь, тоже будетъ гостьей.
Я ужасно люблю свою академго, люблю, какъ отца или мать, и я испытываю

— 230 —
это любовное частроеше каждое утро, когда иду на лекщи. Да, это мой домъ,
ноя вторая духовная родина, моя aima mater... Кто энаетъ, чтб будешь впе­
реди, но это чувство останется навсегда, и мтгЬ жаль тЬхъ, которые его не
иссъггывахз никогда. Безъ него жизнь не полна.
„ Вотъ видишь, какъ я сбиваюсь все на отвлеченный темы и обпря разсуждетя, а тебя интересуешь настоящее, то новое, чтб окружаетъ меня. Но
ft/γο новаго гакъ много, что нужно написать целую книгу, чтобы изобра­
зить всего одинь день. Моихъ новыхъ зпакомыхъ ты отчасти знаешь... Кстати,
í/ífíi совНЬмъ не нравится то раздражен!е, съ которымъ ты пишешь о Крюκοιγϊι и „бьбьихъ пророкахъ“. Говоря откровенно, я просто тебя не узнаю. А
еще сколько яы съ тобой недавно говорили о терпимости, объ уважеши къ
чужимъ уб'йяден’ямъ, о широкомъ взгляде на жизнь и людей. И вдругъ въ
твгихъ письмахъ какое-то злопыхательство, какъ говорить Щедринъ. Прежде
всего, и студенты и курсистки люди, а всЬ люди им’Ьютъ свои достоинства
и свои недостатки. Молодые люди имЪютъ, можешь-быть, меньше недостатков^»,
но »то не «гЬшаетъ имъ пр1обрЪсти ихъ впослЪдствш. Зач^мъ же сейчасъ
отравлять себе настоящее этими мрачными мыслями. Пока хорошо, и будемъ
зтикъ довольны. Но это такъ, между прочимъ. Я не могу сердиться на тебя
и думаю, что въ тебе говорить зависть... Прости меня, но это такъ. Недостаетъ только личного свидатя, чтобы вышла настоящая семейная сцена, катя
устраиваешь ежедневно моя милая тетушка доброму дядюшке. Право, хорошо,
что мы еще не мужъ и жена и обходимся безъ тЬхъ правь другъ на друга,
которыя проявляются часто совс^мъ некрасиво. Я повторяю это слово: „не­
красиво“, потому что есть великая душевная красота, гораздо бдлыпая, чЪмъ
красота физическая. Изъ всЬхъ предметовъ, которые намъ сейчасъ читаютъ,
меня больше «сего поражаешь анатомгя и, представь себе, поражаешь именно
красотой... Говоря откровенно, я относилась раньше къ этой наукЪ своей
несколько брезгливо: кости, мясо, внутренности—однимъ словомъ, разная гадость.
Мне это и нукецъ и а железной дорогЬ говорилъ, когда поЬздъ подходить къ
самому Петербургу. Обстановка анатомического музея и особенно препаро­
вочная тоже говорить не въ пользу красоты, но это только чисто-внешнее
впечатлите. Ааатом1я открываешь такой неизмеримый м!ръ красоты, что не­
вольно становишься втупикъ. Понимаешь, каждый человекъ—это, действи­
тельно, венецъ творения, последнее слово возможной на земле красоты. Нетъ
такой ничтожной мелочи, которая не представлялась бы верхомъ совершен­
ства. Каждая косточка, каждый мускулъ, каждый хрящикъ, сухожилје, сосудъ,
связка—все устроено идеально хорошо. Мне кажется, что природа, создавшая
человеческое тело, именно женщина, потому что только заботливая и любящая
женская рука могла такъ заботливо и любовно распределить весь матер!алъ.
Ты не можешь себе представить, какое чудо представляешь собою каждая
кость; все чудеса нашей техники, которыми мы такъ гордимся, детская
игрушка передъ внутренней структурой такой кости, въ которой разрешается
вопросъ—съ наименьшей затратой матер!ала получить наибольшую устойчи­
вость. А какъ мило связаны эти кости между собой, какъ чудно прикре­
плены къ нимъ мускулы, какъ устроена система питашя, и какъ все въ
общемъ гармонично, просто и красиво безъ конца, какъ всякое идеальное
произведете. У меня B
rb
*
такихъ словъ, чтобы вполне выразить то, что я
чувствую. Мн4 кажется,—нужно музыку, чтобы доюворить то, на что не хва­
таешь словъ, или, по меньшей мере, стихи. Ты пе смёися—это не увлечете
пеофитки, а святая истина. Я подхожу прямо къ вопросу о томъ, что будто бы
естествознаше убиваешь женщину, чувство красоты,—нетъ, неправда и тысячу

— 231 —
разъ неправда. А ботаника? Милый Андреи, если бы мы могли заниматься вместе
этой чудной наукой... Я часто думаю объ этомъ, и мне делается обидно, что
моихъ восторговъ некому разделить, а я привыкла думать вм'ЬстЬ съ тобой,
больше—ты для меня являешься мерой всЬхъ вещей, и я мысленно каждый
разъ прикидываю тобой, какъ купецъ аршиномъ. Ведь безъ тебя для меня
ничего не сущоствуетъ. Впрочемъ, довольно. О себе опять ничего не сказала.
Ну, до другого раза. Твоя Маруся“.
Это поел asie было написано поздно ночью, и благодаря этому обстоя­
тельству Честюнина проспала дольше обыкновеннаго. Утромъ она едва успела
напиться чаю и улетела на лекппо, забывъ о письм'Ь. Парасковея Пятница
сама убирала по утрамъ комнаты жильцовъ. Возьметъ щетку, крыло, тряпку,
закурптъ папиросу и начинаете» водворять порядокъ. Такъ было и сейчасъ.
Вытирая пыль на столЪ у Честюпиной, Нарасковея Пятница невольно прочла
первыя слова письма: „Милый Андрей...“.
— Ага, вотъ оно въ чемъ дело...—подумала опа вслухъ, улыбаясь и
дымя папиросой.—Такъ... А еще какой тихоней прикидывается. То-то каждый
вторпикь письма получаются отъ какого-то брата... Вотъ тебе и брать. Ахъ,
молодость, молодость...
Парасковея Пятница умиленно вздохнула, закрыла глаза и присела на
стулъ. Должно-быть. всЬ дёвушки па
одинаковы. Сколько писемъ она
написала Ивану Михайлычу... И всЬ письма начинались вотъ такъ же:
„Милый Иванъ“.
Въ слЬдугощш моментъ у Парасковеи Пятницы явилось неудержимое
женское любопытство прочесть, что она пишетъ ему. Господи, какъ инте­
ресно... Цйлыхъ восемь страницъ исписано, и, наверно, всю душу излила. Ахъ,
какъ интересно!.. Ведь этотъ первый непетъ любви все равно, что ароматъ
распускающагосл перваго весенняго цв'Ьтка... Конечно, читать чуж1я письма
подлость, гЪмъ более любовным письма, а съ другой—ничего съ другой сто­
роны н±ть, кром-Ь гой же подлости. Парасковея Пятница взяла исписанные
листы почтовой бумаги, взвесила нхъ па руке, улыбнулась и положила обратно
па столъ, счастливая этимъ актомъ самопожертвования. Но у ней вдругъ яви­
лась новая мысль. Она вспомнила, что Иванъ Михайлычъ читалъ ея письма
вс1>мъ товарищамъ и, когда она узнала объ этомъ и, конечно, страшно разсердилась, отвЪтилъ ей словами велика го сердцеведа Шекспира:
— „Если ты не помнишь и малейшей глупости, до которой когда-либо
доводила тебя любовь твоя—пе любилъ ты... Если ты не говорилъ, утомляя
слушателя восхвалешями своей возлюбленной—не любилъ ты...“
Разве это не правда? О, Иванъ Михайлычъ умелъ любить и не скрывалъ этого изъ принципа позитивизма, формула котораго у него была нанн
*
сана на стЬнЬ надъ письменнымъ столомъ. Парасковея Пятница присела къ
столу и въ конце письма сделала postscriptum: „Во имя человечества—лю­
бовь нашъ принпипъ. порядокъ—основные, а прогрессъ—цель нашей
*
дея­
тельности. Жить для другихъ. Парасковея Пятница“.
Оправдавъ себя впередъ этими неопровержимыми истинами, Парасковея
Пятница присела къ столу, заложила нога за ногу, закурила нсвую папи­
росу и принялась за письмо. По мере чтешя лицо у нея все больше и
больше распускалось въ самую блаженную улыбку. Господи, какъ это мило...
Тотъ тамъ гмрячку поретъ, а она ему анатом1Ю преподюситъ. Вотъ эта на
*
зывается любовнее письмо... Потомъ Парасковея Пятница принялась хохо^
*
тать до слезъ и далее упала па кровать. Чтд же это такое?
— Тотъ-то, тоть-то, милый-το Андрей, какую физюномхю сделаетъ^ когда

— 232 —
получить эту анатомию? О, ха-ха-ха... ВЬдь это называется у добрыхъ людей;
крышка. Ну, и девица...
Она перечитала письмо разъ пять, выкурила целый десятокъ папиросъ
и продолжала хохотать, какъ сумасшедшая.
— Ахъ, милая! Какая она милая, эта девица Маруся...—шептала опа,
цЪлуя письмо.
Именно въ этотъ моментъ въ комнату вошла Честюнина. Одна лекщя
оказалась пустой, и она вернулась домой за забытымъ письмомъ Увидавъ
его въ рукахъ Парасковеи Пятницы, девушка покраснела и проговорила
решительно:
— Парасковея Игнатьевна, я не думала, что вы способны на что-пибудь подобное... и я считаю излишнимъ объяснить вамъ, какъ это назы­
вается. Да...
— Милая, да вы не сердитесь, а прочитайте, что я добавила къ вашему
письму отъ себя...
— Послушайте, это... это уже верхъ... да верхъ нах...
Парасковея Пятница не дала выговорить рокового слова и поцЪлуемъ
закрыла сердитый ротъ. Честюнина прочла приписку и хотела разорвать
письмо, но Парасковея Пятница не позволила.
— Милочка, ради Бога, не делайте этого... ВЬдь другого такого чуд­
ного письма не напишете ни за кашя деньги. Вы лучше разсердитесь на
меня, презирайте... Какая вы милая, чудная девушка!.. И отчего вы раньше
мне ничего не сказали о своемъ романе? Какъ вамъ не стыдно? А вотъ я
ужъ люблю этого милаго Андрея... Право, люблю! Онъ тоже хороши!, милый,
чудный... Боже, какъ я люблю васъ обоихъ, если бы вы знали, моя хорошая!
А онъ сердится? Съ мужчинами это бываетъ, крошка, потому что они всетаки эгоисты, и даже Иванъ Михайлычъ иногда бывалъ эгоистомъ. Самъ
потомъ признавался мне... да... А тутъ у меня до васъ жила.одна курсистка,
и ней тоже былъ романъ. Она сначала все скрывалась, вотъ какъ вы, ну, а
потомъ, конечно, все и раскрылось. Онъ—офицеръ, кончилъ свою академией
ужасно пылшй южанинъ... Они постоянно ссорились, и мне приходилось по­
стоянно ихъ мирить. Ахъ, сколько мне хлопотъ и непртятностей было съ
ними, а потомъ... Представьте себе, что вышло-то: она не кончила курса и
вышла замужъ, только не за офицера, а за какого-то несчастнаго филолога.
Боже мой, что только было! Офицеръ хотЬлъ меня шашкой изрубить...
Разве можно было сердиться на Парасковею Пятницу? Честюнина вло­
жила письмо въ конвертъ и наклеила марку.
— Я его сама сейчасъ же снесу,—предлагала Парасковея Пятница,
отнимая конвертъ.—Вы еще потеряете...

X.

То было раннею весной... Парасковея Пятница ужаспо волновалась.
Положимъ, она всю жизнь волновалась, но сейчасъ волновалась спещально.
Когда раздавался звонокъ, и въ передней и въ коридоре слышались шмыгатопце тяжелые шаги, точно кто тащилъ собственный ноги, она даже отплевы­
валась съ благочестивымъ негодовашемъ.
— Литва проклятая!— ругалась Парасковея Пятница.—Тоже найдутъ
кушанье... Разве это мужчина? Разве таше мужчины бываютъ? Если бы мне
было двадцать лЬть, да я и не взглянула бы на такого мозгляка... Тьфу!
Собственно, и человёка иЬтъ, а одни волосы.
Предметомъ этого негодовашя являлся Жиличко, который въ теченге

— 233 —
этой зимы имЬлъ какой-то странный и необъяснимый успЪхъ среди курсистокъ. Онъ былъ медикомъ послЬдняго курса и зналъ только свою академию.
Изредка Крюковъ затаскивалъ его куда-нибудь, а то Жиличко в^чно торчалъ
у себя дома. Или читаетъ, или шагаетъ изъ угла въ уголь, какъ маятникъ.
И некрасивъ, и перечисть, и вообще ничего привлекательнаго, а между
тЪмъ его сейчасъ брали нарасхватъ. Къ нему приходили по вечерамъ и
Морозова, и Лукина, и даже Борзенко, о чемъ-то спорили и ревновали другъ
друга. Ну, эти бойктя девицы и вездЪ бывають, а вотъ зачёмъ Честюнина
за нимъ же увязалась? Последнее возмущало Парасковею Пятницу до глу­
бины души. Такая скромная и серьезная девушка и вдругь туда же. То онъ
у нея въ комнатЬ чаи распиваетъ, то она у него. Сначала немного стесня­
лись, а потомъ ни въ одномъ глазу. Заберется къ нему въ комнату и сидитъ.
Положимъ, дурного въ этомъ ничего нЬтъ, и никто не смЬетъ этого подумать,
а все-таки нехорошо. Разъ IIарасковея Пятница не выдержала и, подавая
въ одипъ изъ вторниковъ письмо отъ Андрея, спросила довольно сурово:
— Марья Гавриловна, а какъ адресъ Андрея Ильича?
— А вамъ для чего это знать?—довольно резко ответила Честюнина.
— Да такъ... Дельце есть маленькое.
И, пока Честюнина набросала карандашомъ адресъ, она спокойно за­
метила:
— Это ужъ мое дело...
— Вы противоречите себЬ... А позитивный принципъ?...
Парасковея Пятница демонстративно повернулась и вышла. Она отъ
души жалела Честюнипу, у которой даже характеръ изменился. Раньше была
тише воды, ниже травы, а теперь просто пе подступайся. Какъ коза, такъ и
бодается... Ахъ, молодость, молодость! Видно, всё женщины одинаковы. А де­
вушки такъ неопытны,—долго ли ошибиться. Во всякомъ случае, Парасковея
Пятница сочла своимъ прямымъ долгомъ принять самыя рЬшительныя меры,
чтобы во-время предупредить грозившую опасность. Она затворилась въ
своей комнатЬ на крючокъ, села къ столу, вооружилась перомъ и размашистымъ, не женскимъ почеркомъ начала: „Милостивый государь Андрей Ильичъ.
Васъ, вероятно, удивить мое письмо, какъ человека совершенно посторон
*
няго, но могу сказать въ свое оправдаше одно—мной руководить самыя чистыя побуждешя“... ЧЬмъ дальше она писала, тЬмъ быстрее двигалось перо.
Конечно, дЬло не обошлось безъ цитатъ изъ разныхъ гешальныхъ произведешй и закончилось ссылкой на примерь Ивана Михайловича, находившагося разъ точно въ такомъ же положеши. „Я пе скрываю этого обстоятель­
ства,—закончила свое письмо Парасковея Пятница,—дело прошлое, и я въ
свое время тоже увлекалась, какъ все девушки. Но Иванъ Михайлычъ былъ
решительный человекъ и поступилъ со мной довольно круто. Я сначала не­
годовала, возмущалась и только потомъ поняла, что онъ былъ совершенно
правъ“.
Отправить сейчасъ же это роковое письмо Парасковея Пятница пе реша­
лась. Она смутно чего-то ждала, какой-то внешней помощи, которая и яви­
лась въ лице Кати Анохиной. Девушка приехала навестить сестру и не за­
стала ее дома: Честюнина ушла на практичесшя занят1я гистолопей. Этимъ
Парасковея Пятница и воспользовалась. Опа пригласила гостью къ себе п
предупредила какимъ-то зловещимъ голосомъ:
— У меня къ вамъ есть серьезное дело, сударыня. Я даже хотела
сама ехать къ вамъ, только не знала адреса. Да, очень серьезное.
Предварительно она, конечно, прочитала маленькую лекщю о сощаль-

— 234 —
помъ положеши женщины, о будущемъ жскскаго вопроса, и только потомъ
перешла къ сути дела. Последнее было изложено съ точностью и подробно­
стями, какъ протокелъ следователя по особо важнымъ деламъ. Катя слушала
се съ широко раскрытыми глазами и нисколько разъ прерывала восклпцашемъ:
— Ахъ, какъ это интересно!.. Маня влюблена?..
— По вольте, сударыня,—строго оборвала се Парасковея Пятница.—
Вы выслушайте до конца... Вамъ известно, что у Марьи Гавриловны есть
женихъ?
— Да, что-то такое вообще... Но ведь это неизбежно, какъ дфтскш бо­
лезни, и пройдетъ само собой. У нихъ тамъ въ провинщи все это устраи­
вается какъ-το необыкновенно легко... Вообще, я не придавала этому ника­
кого серьезнаго значенјл. Совершенно дЬтское увлечете.
— Не говорите, сударыня... Главное, нельзя обманывать хорошаго че­
ловека. И вы поговорите съ ней серьезно... Да, вы... Это ваша прямая обя­
занность, какъ сестры. И чемъ скорее, гЬмъ лучше...
Катя повела дело съ присущимъ ей тактомъ. Опа не дождалась Честюниной, а заехала къ ней въ другой разъ.
— Фдемь кататься на острова,—решительно заявила опа.—Это буржу­
азно, но я такъ люблю острова именно рапной весной. Ты мне можешь про­
читать дорогой целую лекщю о преступной роскоши, о легкомыслеиномъ
образЬ жизни.
Честюнина, протйвъ ожидашя, согласилась молча. Опа надЪла свою
тёйную шляпу, которая приводила Катю въ отчаягпе, осеннее пальто п
отправилась съ такимъ видомъ, какъ будто ехала куда-нибудь па поминки.
Оглядевъ ее съ ногъ до головы, Катя осталась довольна. Право, все очень
мило, по крайней мере—оригинально. Молодое девичье лицо въ этомъ монашескомъ костюме положительно выигрывало, и Кате ученая сестра показа­
лась красавицей, красавицей новаго типа. Она не могла удержаться и про­
говорила, когда онЬ садились въ щегольскую лихачъю пролетку неизменпаго
Ефима:
— Если бы я была мужчиной, Маня, я влюбилась бы въ тебя... Ахъ,
какъ мне хочется жить! Ефимъ, поезжай хорошенько, чтобы духъ замиралъ...
Ефпмъ любилъ возить бойкую барышню и поддержалъ репутацпо лихача.
Они понеслись на КаменноостровскЈи проспектъ, гдЬ сплошной лентой двига­
лась масса экипажей. Ранней весной этотъ проспектъ является главной пе­
тербургской apTepiefi, и Честюнина невольно заразилась общимъ пастроешемъ.
Конечно, лихачи преступная роскошь, но какъ хорошо мчаться вихремъ...
Въ воздухе чувствовалась какая-то поджигающая весенняя бодрость, хотя
деревья только еще начинали распускаться. Съ моря дулъ легшй ветерокъ.
Нева, какъ всегда, была такая полная, точно налитая.
— Ахъ, какъ хорошо!—шептала Катя.—Ефимъ, па Елагипъ...
Дачи уже были готовы къ лету, шоссе исправлено, дорожки посыпаны
свежимъ пескомъ—одпимъ словомъ, все было готово въ ожидании быстро
наступавшей весны. По дороге обогнало несколько кавалькадъ. Катя прово­
жала ' ихъ глазами съ тайной завистью.
•— Маня, ты любишь ездить верхомъ?
•— Не умею сказать, потому что никогда не испытала этого удовольствия.
Потомъ Катя толкнула локтемъ и шепнула:
•— Смотри, насъ сейчасъ обгоиитъ белокурый офицеръ...
Офицеръ, действительно, обогналъ и раскланялся съ Катей самымъ
галантнымъ образомъ.

— 235 —
— Онъ яя ипой немножко ухаживалъ энной.—откровоншгчала Катя.—
Онъ изъ остзейскихъ бароновъ, которые ищутъ бигатыхъ пев'Ьстъ. Надъ бедняж­
кой кто-то очень :ло подшугалъ, выдавъ меня за богатую невесту. Ну, потомъ горькая истина открылась, и баронъ крайне деликатно отъЗшалъ... Mirb
онъ очень (гравитса. Ведь недурно быть баронессой...
— Как:я гы нелЬностя говоришь, Катя...
— У всякаго своя логика. Милому барону недостаеть только денегъ,
чтобы быть вполне порядочпымъ. А я могла бы быть съ нимъ счастлива...
Даже смЬшпо, что отъ гакихъ пустяковъ иногда зависить счастье всей жизни!..
Ну, для чего деньги вонь тому толстому купцу, которого доктора носылаютъ
па острова подышать воздухомъ? Это социальная несправедливость, Маня...
— Помолчи, поучавшаяся баронесса... Скучно.
На Елагипомъ ouli вышли и пошли пЪшкомъ. Катя сейчасъ любовалась
красивыми яхточками, бороздившими рЬку, спортсменскими гичками и, по
обыкновению, завидовала богатымъ людямъ, которымъ доступны всевозможный
удовольствгя.
— Ахъ, какъ м1гЬ хочется жить, Мапя...—повторяла она.—Я, кажется,
готова украсть весь м^ръ.
ОнЬ обошли pointe, гдЪ было много публики и вкипажи двигались не­
прерывной лентой, а потомъ Катя отдала Ефиму приказание подождать и
повела Честюнину въ боковую аллею.
— МиЬ съ тобой нужно поговорить серьезно, Маня,—предупреждала опа.
— Ты будешь говорить серьезно?
— Да, в даже очень серьезно. Знаешь, со мной вышла пренещиятняя
HCTopifl, и я хотела посоветоваться съ тобой... У мепя было одно увлечете.
Онъ молодой и короппй человЪкь, но б'Ьдонъ и долженъ быть взять место
секретаря въ одномъ изъ уЪздныхъ земствъ. Ты понимаешь? Мы пели пере­
писку... у насъ все было уговорено... да. Я ведь только кажусь легкомы­
сленной. И представь себе... Нынешней зимой встречаю одного доктора. Онъ
некрасивый, но такой симпатичный. Сначала я на него не обращала вника1пя, а потомъ... Однимъ словомъ, а изменила первому, а онъ нродохжаетъ
меня любить, и я не знаю, чтд inrb делать. Какъ ты думаешь, хорошо я
Дьлаю?
— Объясниться откровенно, конечно...
— А если у меня рука не поднимается разбить жизнь первому? Много
разъ собиралась объясниться и не могу. Ты скажи, хорошо д поступаю или
нЬть?
Честюнииа не знала, чтд ответить,
— А я тебе скажу прямо: нехорошо и гадко. Да... Есть извЪстныя
границы для всего, и нельзя играть чужимъ счастьемъ.
Онй присели на первую скамейку, и Честюнииа только теперь догада­
лась, въ чемъ дело. Она страшно побл'Ьдн’Ьла, но, собравъ вей силы, спро­
сила спокойно.
— Это я обязана Парасковее Пятнице твоей мистификащей?
— При чемъ тутъ Парасковея Пятница? ПсякШ отв
*Ьчаетъ
самъ за себя.
Если ты догадываешься, въ чемъ дело, значить—правда.
Честюнииа тихо засмеялась.
— Какая ты смешная, Катя... И, главное, откуда такой строггй тонъ
взялся? Ну чтд же: влюблена въ другого, и только. Теперь довольна? И своей
Парасковеё то же скажи... РазвЬ это зависить отъ человека? Навонецъ я
просто сама еще не знаю пока, чтд со мной делается...

— 236 —
— Вотъ вы вей так1я тихони. Что же, было у васъ объяснеше?
— Никакого...
— Послушай, ты не лги. Я все равно узнйю...
Катя совершенно вошла въ свою роль и допытывала сестру тономъ ве­
ликого инквизитора. Это было бы даже забавно, если бы Честюнина могла
перзмйнить настроеше.
— Вотъ2 я иногда болтаю Богъ знаетъ чтб,—продолжала Катя,—но у
меня все словомъ и кончается. До сихъ поръ л еще никого пе обманула...
Самый страшный грйхъ—это обманъ.
— Люди больше всего обманываютъ, Катя, только сампхъ себя, и я,
право, еще сама ничего не знаю...
— Вотъ это мило!.. Зато друпе прекрасно все видятъ и все знаютъ...
Наконецъ это возмутительно... Ты только подумай, что ты дйлаешь? Наконецъ
какимъ тономъ ты разговариваешь со мной?.. Положительно, я не узнаю тебя,
Маня... Ты съ ума сходишь.
— Вотъ вто правда... Опять-таки это зависитъ не отъ насъ и откры­
вается только тогда, когда человйкъ уже сошелъ съ ума. Вообще, я ничего
не знаю и даже не желаю знать. Такъ и своей Парасковей скажи...
— Несчастная!.. Мнй было бы жаль тебя, если бы я еще не уважала тебя.
Да, да, да... Это гадко, Маня! Я пойду и сегодня же объяснюсь съ нимъ...
— Онъ и безъ тебя все знаетъ.
— Тймъ хуже для него. И для чего ты только йхала сюда—удивляюсь.
Выходила бы у себя тамъ замужъ, жила бы себй тихо, мирно, счастливо, и
все было бы хорошо. Вйдь ты тому еще пе написала ничего?
— Нйтъ...
— Такъ я ему напишу сама...
— Не смйешь. Да онъ и не повйритъ никому, даже мнй... Вообще,
Катя, меня удивляетъ твое вмешательство въ это несчастное д'Ьло. Если
Парасковей угодно дйлать глупости, такъ не брать же примйръ съ нея... Я
тебя тоже не узнаю.
Катя была неумолима, и дйвушки простились довольно сухо.
— Я къ тебй зайду еще на-дняхъ, и тогда договоримъ,—говорила Катя
на прощаше.
— Можешь не утруждать себя...
XL
*
Это вмйшательство Парасковеи Пятницы и Кати сдйлало то, что для
Честюниной сдйлалось яснымъ ея собственное положеше. Да, онй обй были
правы...
Вернувшись домой, дйвушка произвела самый стройй экзамепъ самой
себй в, признавая фактъ, не могла опредйлить, какъ и когда все это могло
■случиться. Если чтб было возмутительно, такъ это то, что со времени
отъйзда изъ Сузумья пе прошло еще и года. Въ буквальномъ смыслй она
„башмаковъ еще не износила", тйхъ башмаковъ, въ которыхъ ходила на
свидашя съ Андреемъ. Сейчасъ онъ ей казался такимъ далекимъ-далекимъ,
такимъ маленькимъ-маленькимъ и совершенно чужимъ, и ей дйлалоеь до­
садно, что она должна отвйчать на его письма, что-то такое объяснять и чуть
не оправдываться. А онъ точно предчувствовалъ стрясшуюся бйду и настой­
чиво повторялъ въ каждомъ письмй, что если лйтомъ опа пе пр1йдетъ сама
въ Сузумье, то пргЬдетъ онъ въ Петербурга Послйднее пугало Честюнину
до того, что у нея начинали трястись руки.

— 237, —
Сближение съ Жиличко произошло съ поразительной быстротой. Сначала
онъ казался Честюниной просто жалкимъ. У него все выходило такъ неловко,
робко, почти глупо. Именно τακΐθ мужчины никогда не могутъ нравиться
асенщинамъ. Но, къ ея удивлешю, у себя дома Жиличко былъ совсЬмь другимъ. Онъ былъ и находчивъ, и остроуменъ, и какъ-то особенно простъ. Въ
первый разъ, когда Честюнина зашла къ нему въ комнату, ее охватила
давно уже не испытанная, какая-то домашняя теплота. А онъ ничего не дДлалъ, чтобы казаться тЬмъ или другимъ, а былъ только самимъ собой. Честюпину поразило больше всего то, что опъ думалъ совершенно то же, чтб и
она. Онъ даже говорилъ ея словами.
— МнЬ кажется, что мы съ вами давно-давно знакомы,—говорила Че­
стюнина.—Точно встретились после долгой разлуки...
— Представьте, и мяЬ то же самое кажется...
— Не правда ли, какъ это странно?
— Да нисколько... Въ природе есть масса необъяснимыхъ явлетй, ко­
торый намъ кажутся странными именно только поэтому. А затбмъ, много ли
вы видели людей вообще, Марья Гавриловна? Несколько человекъ родныхъ,
учителем, десятокъ знакомыхъ... Тутъ даже и выбора свободнаго не могло,
быть. Впрочемъ, эта история повторяется со всеми девушками, и огй впо­
следствии платятъ за нее слишкомъ дорогой ценой. Вы, конечно, понимаете,
что я хочу сказать...
— О, даже слишкомъ хорошо поппмаю, къ сожалЪнгю...
Большею частью они говорили на обпця темы. Честюнина только могла
завидовать Жиличко, для котораго такъ вес было ясно и просто, т.-е. то, къ
чему онъ шелъ.
— Людей можно раздЬлить на героевъ и простыхъ смертныхъ,—гово­
рилъ онъ.—Героевъ немного и геройство не обязательно, да и смешно не­
много, если кто-нибудь считаетъ себя таковымъ. Значить, прежде всего нужно
быть самымъ простымъ смертнымъ и добросовестно делать свое дело. У наеъ
везде порывъ, увлечете, скачки, а кто же будетъ дёлать черную работу? Я
такъ и смотрю на жизнь... Мы будемъ делать свое маленькое дело, а герои
въ свое время найдутся. Имъ и книги въ руки... Это немножко скучно и про­
заично, но такъ уже складывается наша жизнь.
Съ этими прозаическими размышлешями были не согласны и Лукина, и
Морозова, и Борзенко, которыя называли Жиличко „постепеновцемъ· и спо­
рили съ нимъ до хрипоты. Соглашалась съ нимъ только одна Честюнина, и
даже не соглашалась, а для нея его разговоры имели свой спещальный смысль.
Однажды она сказала Борзенко:
— Помните, есть недоконченный романъ Помяловскаго „Брать и сестра·.
Тамъ одинъ герой говорить, что нужно украсть, а другой отрицаете такой
способъ прюбретешя, и дЪло кончается темъ, что первый остается честныиъ
человекомъ, второй же крадете. Такъ и тутъ... Жиличко просто бравируете
своимъ практическимъ реализмомъ.
Борзенко только посмотрела на Честюнину своими наклеенными глазами
и ничего не ответила.
Да, эти друпя лишены были способности читать между строкъ, и только
одна опа, Честюнина, понимала Жиличко. Напримеръ, опъ просиживать дни
и ночи надъ своей медициной и въ то же время не признав алъ ее даже
наукой.
— Для чего же тогда вы такъ убиваете себя надъ работой?--спра­
шивала она.

— 238 —
— Дл такъ, д^ло, во всяком
*
случай, хорошее и полезное. Кое-что
известно, и можно этим
*
извЬстнымъ пользоваться, а остальное—чистейшее
знахарство. Возьмите вы всйхъ наших
*
знаменитостей медицины—будь меднпння действительно наукой, тогда вслый мог* бы быть знаменитостью, или,
вйрнйе, тогда совгймъ не было бы знаменитостей. Просто, морочатъ довер­
чивую публику, которяг требуете, чтобы ее обманывали Мы только еще идем
*
* наусй, когда дли этого будет
к
*
*
доставлен
*
естествознанием
достаточный
.
*
матерјал
А сейчас
*
еше перюдъ знахарей-знаменитостей, которые разыг­
*
рывают
гешалъныхъ людей за два съ полтиной. ВЪдь это тоже, въ своем
*
родЬ, герои...
О, овъ быль умен
*
и оригинально умен
.
*
,
*
Потом
онъ постоянно читалъ
,
*
кажется, все на свйгй. О чем
*
только они ня переговорили въ те­
и знал
чение какого-нибудь одного мйсяца. Онъ поражалъ ее своей эрудицией и осо­
бенно общимъ образовавши
,
*
а потом·
*
*
необыкновенным·
уиътекъ передавать
свои знания. По каждому вопросу онъ наизусть перечислял
*
цЬлую литера­
туру всовозможныхъ источников
.
*
Въ его присутствен Чегтюнина чувствовала
себя такой маленькой-маленькой, какъ ребенок
,
*
заглядывающей на дно глу­
бокого колодца.
Увлечете валетћло съ необыкяовенвой быстротой, и она заметила его
только тогда, когда стала скучать безъ Жллнчко. Да, она ждала его, какъ
комнатная собачка надеть хозяина, и вся розовйла, котла онъ, шаркая но­
гами, входил
*
къ ней въ комнату. Съ ним
*
вмйстЬ входило столько хорошаго,
умного, оригинальна™, что ока готова была просидеть цйлую жизнь, слушая
его нескладную, угловатую р4»чь. Когда онъ уходилъ, ей хотЬлось его удер­
жать, что-то такое спросить, о чемъ-то посоветоваться, просто еще хотя не­
много чувствовать его присутствие.
Объяснен^ между ними не было, но все было ясно безъ слог.
*,
да и
слова только мйшалв бы тому хорошему, что нарастало и захватывало обоих
.
*
Разъ Борян п ко довольно ядовито спросила на лекцш Честюшшу:
— А Крюков
*
у васъ часто бывает
?
*
— У меня онъ совсймъ не бывает
...
*
— Да? А между тЬиъ это самый близкий друг
*
Жиличко—
— И этого я не знаю. Они просто учились въ одной гимназии.
— Все-таки: скажи мнй, кто твои друзья, в такъ далйа
Эта Борзев ко всегда умйла сказать что-нибудь неприятное, а тут
*
самое
простое дйло: левъ полюбил
*
маленькую собачку я забавляется ею. У боль­
*
ших
людей бывают
*
маленьшя слабости.
Честюнина теперь, кровгй лекшй, нигдй не бывала. Ее больше не инте­
ресовали обще» бесйды. молодые споры и студенческая сходки. Она чувствовала
такъ себя чужой Разъ Борзенко устроила Ц'Ьлый спектакль, стравив
*
двухъ
*
„бабьих
*
пророков
“, но и это ее не интересовало. ДЬвушка совершенно была
счастлива въ своей маленькой каморкй и больше этого счастья ничего не
желала. Жизнь и безъ того была полна. А тут
*
еще подошли экзамены, и
приходилось заниматься по ночам
.
*
И какъ разъ именно въ это время она
получила предлинное письмо отъ Андрея. Вотъ человек
,
*
который не котйлъ
понять такой простой вещи, что она занята по горло и что ей не до длин­
*
ных
.
*
писем
Она не могла прочитать его въ день иолучен‘|Я, а только через
*
два дня. Между прочимъ, Андрей писалъ следующее:
„Mni очень понравилось твое длинное письмо, Маруся, гд± ты такъ
хорошо говоришь о наукћ. Да, наука—святое дъло, но я думаю, что она хо­
роша только тогда, когда освещена деятельной любовью къ людям
.
*
Лично

— 239 —
л, напримЪръ, никогда не удовлетворился бы одной чистой наукой. МнЬ нужно
живыхъ людей, живое д'Ьло въ смысле его ре а лизац> и, и я думаю, что нужно
иметь совершенно особенный душевный складъ, чтобы навсегда уйти отъ настоящаго. Меня даже огорчаетъ эта двойственность. Представь себе такую
комбинащю. У меня на глазахъ мреть съ голоду осиротевшая семья, и въ то
же время у меня есть свободныхъ сто рублей, которые я могу отдать этой
семье. Конечно, это паллиативная помощь и я только временно могу покор­
мить голодающую семью, а потоыъ она опять будеть голодать. А если я по­
ложу эти же сто рублей въ банкъ, то черэзъ тринадцать л^лъ они удвоятся,
еще черезъ тринадцать лЬтъ учетверятся и такъ далее, такъ что черезъ сто
лЪтъ въ результате получится уже целый капиталь, который можетъ обезпечить несколько бедныхъ семей. Какъ тутъ поступить? Я отдалъ бы свои сто
рублей сейчасъ же, потому что есть вещи, которыя не ждутъ. Такъ и съ чи­
стой наукой, Маруся... Ты понимаешь, что я хочу сказать. Все зависитъ огь
склада характера. Я, наприм'Ьръ, свое маленькое земское Д'Ьло не променяю
пи на что, потому что. оно удовлетворяетъ мою потребность живой реальной
деятельности. Вь частности, медицина, конечно, прекрасная наука, заслужи­
вающая всевозможпаго поощрешя, почтешя и уважешя, но есть и другая
сторона: последняя слова отъ этого дорогого хлеба науки достаются только
богатымъ, а бедные живутъ безъ всякой медицины. Есть жестокая практика
жизни, которая говорить о сегодня и больше ничего не хочетъ знать. Я хочу
жить вотъ этимъ сегодня и хочу делать то дело, которое довлеетъ этому се­
годня. Видишь, какой я практический человекъ... Говорю это потому, что провинц1я отдаетъ столько молодежи въ столицы, и лучшая часть этой молодежи
только и мечтаетъ о томъ, чтобы остаться въ столице навсегда. По-моему,
это несправедливо. Не въ столицахъ, а въ провшщш нужны бол’Ье всего
интеллигентные честные деятели. И въ этомъ заключается вся суть. А моло­
дежь не желаетъ знать именно этого, т.-е. известная часть молодежи, которая
слишкомъ увлекается благами специально-столичной цивилизации. Наши сто­
лицы слишкомъ далеко стоять отъ провинщи и отгораживаютъ себя все больше
и больше. Это письмо я могъ бы назвать: гласъ вошющаго маленькаго земца.
Видишь, и я тоже увлекаюсь отвлеченными темами, что. впрочемъ, и понятно,
такъ какъ личпо интереснаго въ моей жизни слишкомъ мало. Все время ухо­
дить на земскую работу, и домой приходишь только отдохнуть“.
„Какой опъ хорошей, этоть Андрей...—невольно подумала Честюнипа,
прочитавъ письмо до конца.—И, можетъ-быть, онъ правь“.
Девушке вдругъ сделалось совестно, точно она прочла свой собственный
обвинительный приговоръ. Да и письмо какъ разъ совпало съ моментомъ ея
собствепнаго увлечешя. Она проплакала всю ночь, перечитывая это письмо,
которое такъ серьезно и просто звало ее назадъ, а она на всехъ парахъ ле­
тела впередъ, въ неведомую даль. Даже выбора не могло быть... А сердце уже
говорило другое.
— Боже мой, что я за несчастная уродилась? — жаловалась девушка,
ломая руки.—Чемъ я виновата, что Андрей такой хорошей и что я больше
его не люблю...
Она решила написать ему вполне откровенное письмо, но изъ этого рЪшен1я ничего не вышло. Что было писать? Я нехорошая, легкомысленная,
дрянная... Опъ не поверить и прилетать въ Петербурга, а изъ этого уже
Бога знаетъ что можетъ выйти. Лучше оставить пока вопросъ открытым!..
Пусть само все устраивается.
На другой день Честюнина однако не утерпела и показала письмо

— 240 —Андрея прямо Жиличко. Тотъ прочелъ его съ болыпимъ внимашемъ, поднялъ
брови и спокойно заметить:
— Это вечная исторјл курицы, которая высидела утенка... Какъ мнЬ
кажется, этотъ Андрей челов’Ъкъ серьезный, но, къ сожалешю, слишкомъ одностороншй. Сейчасъ видно, что челов’Ъкъ засиделся въ провинции и все на
свете мЪряетъ своимъ провинщальнымъ аршиномъ. Онъ въ какомъ универси­
тете кончилъ курсъ?
— Онъ изъ шестого класса гимназш...—ответила Честюнина и сейчасъ
же покраснела.
— Ага... да...—промычалъ Жиличко, возвращая письмо.—Да, это вполне
понятно...
Письмо Андрея, какъ это иногда случается, достигло какъ разъ проти­
воположной цели. Именно благодаря ему произошло между ней и Жиличко
окончательное сближение, то, о чемъ раньше даже не говорилось. Все случи­
лось какъ-το само собой, и девушка отдалась течет ю, уносившему ее кудато далеко-далеко отъ всего, что еще такъ недавно было и близко и дорого.

XII.
Сейчасъ посл-Ь окончания экзаменовъ Честюнина получила письмо отъ
дядя, который приглашалъ ее къ себе самымъ настойчивымъ образомъ: „Я
пргЪхалъ бы самъ къ тебе,—писалъ старикъ,—но арестованъ докторомъ на
нисколько дней“. Въ особой приписке было сказано, что тетка съ Эженомъ
уехали за границу. Честюнина отправилась на Васильевскш островъ и, дей­
ствительно, нашла дядю больнымъ. Старикъ встрЬтилъ ее довольно сухо.
•— Что же это, Маша, ты совсЬмъ забыла насъ?
— Были экзамены, дядя...
Онъ какъ-το сбоку посмотрелъ на нее и пахмурился.
— Отчего ты не спросишь, Маша, ч^мъ я боленъ? Тебя это не интересуетъ... Да, боленъ... Что-то такое неопределенное, вообще—первая повестка
старости. Что же, въ порядке вещей. А вотъ докторъ взялъ и арестовалъ
меня... Какъ ты думаешь, имелъ онъ право лишать меня свободы?
— Странный вопросъ, дядя... Если это нужно, то, конечно, имелъ право,
даже былъ обязанъ это сделать.
— Вотъ и отлично. Представь себе, что я докторъ, а ти больная,
и я тоже арестую тебя, потому что обязанъ это сделать.
— Я решительно ничего но понимаю, дядя...
— Очень просто: я тебя не выпущу изъ своей квартиры. Катя уже
уехала за твоими вещами...
Честюнина отвернулась къ окну, закрыла лицо руками и заплакала.
— Цлачь, Маша—это помогаетъ... А что касается того господина, то я
могу къ нему самъ съездить и объясниться, или ты сама ему напишешь, что
твой дядя самодуръ, извергъ и палачъ вообще. Если есть женская равно­
правность, то должна быть и равноправность стараго дяди. Понимаешь: я
этого хочу! Да, да и еще разъ да... А впрочемъ, мы съ тобой поговоримъ
подробно потомъ, когда успокоишься.
Девушка продолжала стоять у окна.
— Маша, ты обиделась на меня?
- Да...
— А разве можетъ обидеть человекъ, который любитъ? А я тебя люблю,
какъ родную дочь... Потомъ, у тебя нетъ отца, мать далеко—некому о тебе
позаботиться. Немножко и я виноватъ, что какъ-το упустилъ тебя изъ виду...

— 241 —
А теперь я въ тебя вцеплюсь, какъ коршунъ. У меня, брать, все.лвоть какъ
обдумано... Коыаръ носу не подточить.
— Ия все-таки не останусь, дядя...
— А разве я тебя спрашиваю объ этомъ?
— Я выхожу замужъ...
— Замужъ? Что-то какъ будто я такой науки не слыхалъ... Да и не
стоило за этимъ ездить въ Петербурга. Однимъ словомъ, объ этомъ еще цоговоримъ, когда перестанешь плакать и сердиться. Ведь ты сердишься на
меня? Да и какъ же не сердиться, когда старикъ-дядя окончательно
взбесился...
Катя, действительно, привезла вещи Честюниной и сейчасъ же устроила
ее въ комнате Эжена.
— Это я тебя предала,—коротко объяснила она арестованной гостье.—
Нарасковея Пятница кланяется... Я ей что-то врала, но она догадалась, въ
чемъ дело.
— Я васъ всехъ ненавижу,—ответила Честюнина.—А съ тобой и раз­
говаривать не желаю...
— А все-таки я ловко придумала!.. Тогда я на островахъ уговаривала
тебя добромъ, а ты нуль внимашя... Вотъ я и устроила штуку. Маму съ Эжепомъ мы проводили на все лЪто, а сами будемъ жить въ Павловске. И ты
съ нами... Къ осени, надеюсь, ты выздоровеешь. Не правда ли? Въ Павловскъ
мы пере'Ьзжаемъ на-дняхъ... Какая тамъ музыка, сколько публики!.. Я ужасно
люблю Павловскъ...
Честюнина забилась въ свою комнату и пролежала на постели весь
день. Она больше не плакала, а перемучивалась молча. Ее до глубины души
возмущала проделанная съ ней комедия. Конечно, она могла вернуться къ
себе, но ей не хотелось обидеть дядю. Отчего онъ не поговорилъ съ ней
просто, какъ говорятъ съ взрослымъ разумнымъ челоцЬкомъ? Она начинала
себя чувствовать нашалившей девочкой, которую поставили въ уголъ.
Вечеромъ, когда Катя куда-то уехала, она отправилась въ добинетъ къ
дяде и высказала откровенно ему все. Старикъ выслушалъ ее до конца тер­
пеливо, не моргнувъ глазомъ, и только спросилъ:
— Ты все сказала, Маша? Отлично... Я согласенъ, что можно было все
устроить иначе, но ведь здесь только вопросъ формы. Есть ташя вещи, где
приходится действовать решительно. Да... У тебя свои взгляды, значить, и у
меня могутъ быть свои. Представь себе, что я не согласенъ съ твоимъ поведешемъ, и очень можетъ быть, что черезъ некоторое время ты сама же будешь
меня благодарить. Въ последнемъ я глубоко убежденъ, а передъ тобой целое
лето для того, чтобы одуматься. Я мечталъ летомъ ехать съ тобой въ Сузумье,·
но пришлось отложить эту поездку, и мы недурно проведемъ лето въ Павловске.
Тамъ и погулять есть где, заниматься можешь, сколько душе угодно... Осенью
я тебя отпущу съ миромъ, и делай сама, какъ знаешь. Ты согласна?
— Дядя, одна только просьба: можно мне съездить туда... проститься?
— Вотъ этого-то и нельзя, милая. Конечно, ты.можешь это сделать безъ;
моего согласхя, но этого ты и не сделаешь. Выдержи характеръ... Потомъ, что
за прощашя—ведь это предразсудокъ старыхъ людей. Впрочемъ, какъ знаешь. ·
Черезъ три дня Анохины переехали въ Павловскъ. Честюнина такъ и
не видала Жиличко, а написала ему письмо, въ которомъ говорила о непред-,
виденныхъ обстоятельствахъ, о болёзни дяди, о томъ, что это даже хорошо,1
чтобы иметь время одуматься и проверить себя. Письмо вышло неестественное
и какое-то глупое, но другого она не могла написать.
Сочинев1я Д. Н. Мампва-Сибпряка. Т. УП.

16

— 242 — .
Въ Павловске первое, что поразило Честюнину, это чудный Павло векш
паркъ. Ничего подобнаго она не видала и пе могла даже приблизительно
представить себе такой безумной дюскошп. Катя въ первый жо день выво­
дила ее по вс'Ьыъ главпымъ аллеямъ, показала всЬ красивые уголки, но Че­
стюниной понравилась больше дальняя часть парка, гдЬ разбегались почти
деревенсшя дорожки. Это напоминало уже далекую родину, родной лФсъ...
Вотъ куда можно будетъ уходить на цЬлые дни, пока кончится назначенный
дядей перюдъ испыташя. Ни въ себе ни въ Жиличко она, конечно, пе сомне­
валась, и ее теперь даже забавляла выдумка старика, взявшаго па себя не­
благодарную роль няньки. Пройда по парку, Честюнина опять чувствовала
себя девочкой, а деревья казались ей старыми хорошими знакомыми. А тутъ
и зеленая трава-мурава, и лЬсные дише цветочки, и синее небо надъ головой...
Дышится такъ легко, и хочется жить.
Старикъ-дядя былъ какъ-то особенно ласковъ съ племянницей, какъ бываютъ' ласковы съ больными детьми. Онъ любилъ гулять съ пей по парку и
каждый вечеръ тащилъ на музыку. Сначала дПвушка чувствовала себя не­
ловко въ этой разодетой и »шумливой толпе, а потомъ быстро привыкла. Дядя
ужасно любилъ музыку и выснживалъ терпеливо всЬ отделения.
— Это у меня что-то въ родЪ службы искусству, — шутилъ онъ надъ
самимъ собой.
Однажды, это было недЬли черезъ двЬ, когда Честюнина возвращалась
вечеромъ съ вокзала домой вдвоемъ съ дядей, она тихо проговорила:
— Дядя, знаешь... кажется, я начинаю просыпаться... .
Онъ молча поцЪловалъ ее въ лобъ и ничего пе сказалъ.

ХШ.
Поведете Кати приняло очень подозрительный характеръ, что очень
безпокоило Честюнину. Катя уже давно пользовалась дома полной свободой ц
теперь часто исчезала на цЪлые дни. Она ограничивалась тЬмъ, что преду­
преждала отца въ очень категорической формЬ:
— Папа, я сегодня уезжаю въ Озерки и, вероятно, останусь тамъ
ночевать.
Василий Васильичъ сначала .не обращалъ внимания на ташя отлучки,
потому что въ Озеркахъ жила тетка, родная сестра Елены Оедоровны.
Между семьями давно установились кашя-то нелЪпыя, натянутый отношения,
и Елена Оедоровна не желала видеть сестру, которая, по ея мнЪшю, сделала
непростительную глупость, потому что противъ ея желашя вышла замужъ за
очень небогатаго офицера. Такъ сестры п пе встречались, но это не мЪшало
дЬтямъ бывать другъ у друга. Честюнина по лицу Кати давно заметила, что
та что-то скрываетъ, но молчала. Ей было только жаль стараго дядю, который
волновался молча и тяжело вздыхалъ, когда они вдвоемъ садились обедать.
Пустой стулъ, на которомъ обыкновенно сидела Катя, являлся нЪмымъ свидфтелемъ этого отцовскаго безпокойства. Васил1й Васильичъ требовалъ, чтобы
приборъ Кати ставился всегда, хотя бы ея и пе было дома.
Переговорить съ Катей откровенно съ глазу на глазъ Честюнина тоже
пе решалась. Катя не выносила разспросовъ и считала всякое вторжеше въ
ея дћла за личное оскорбление.· Это было ея самымъ больнымъ мЪстомъ, и
она ревниво берегла свою девичью волю.
— Помилуйте, ведь намъ решительно все запрещено,—роптала она.—
И то нельзя, и это невозможно, и третье не принято... Позвольте же мне
быть человФкомъ хотя съ глазу па глазъ съ самой собой. Ведь это ужасно,

— 243 —
когда меня будутъ пытать, что я думаю. Я хочу иметь въ душе у себя такой
уголокъ, куда никто не см'Ьетъ проникнуть.
*
— Кажется, никто не выражаетъ желашя проникнуть въ твою душу,г—
иронически зашгЬчалъ отецъ.
— Если бы ото было такъ... Меня всю коробить, папа, когда я возвра­
щаюсь откуда-нибудь и читаю па твоемъ лице немой вопросъ: гдЬ была?
— Мне кажется, что вопросъ самый естественный...
— Отчего же ты не спрашиваешь Эжена, гдЬ онъ пропадаете?
— Во-первыхъ, я это отлично знаю, потому что мне же приходится
уплачивать по его счетамъ, а потомъ онъ мужчина...
— Н'Ьтъ, онъ чолов^еъ, папа, а я несчастное существо, которое на­
зывается барышней...
Таинственный исчезновения Кати продолжались почти целый мЬсяцъ, а
потомъ она не выдержала и сделала „исповЪдишку“ Честюниной, взявъ съ
пея слово, что это останется между ними...
— Поклянись ‘мп’Ь, Маия...
— Послушай, Катя, ото смЬпшо.
— Ну, дай честное слово.
— А если я и безъ твоей исповЬдишки догадываюсь, въ чемъ дело?
Катя чуть-чуть пе обиделась, но сдержала себя, потому что уже давно
томилась жаждой поделиться съ кЬмъ-нибудь своей тайной. Она потащила
Честюнину въ паркъ, въ самую глухую аллею, и тамъ, не безъ торжества,
показала ей афишу лЬтняго театра въ Озеркахъ.
— Я такъ и знала...—говорила Честюнина, просматривая д&йствующихъ
лицъ.—Ты, конечно, выступила подъ псевдонимомъ?
— Конечно... Тебе нравится фамилия: Терехова? Самыя поэтичесшя фамил1и делались по назвашю рЬкъ: Онегинъ, Печоринъ... А теперь будетъ
Терехова. Я сама догадалась придумать это. Мне хотелось что-нибудь такое
бурное, дикое... „Браво, Терехова!.. Бисъ, Терехова! Ура, Терехова!..“ Мне
ужъ завидуютъ... Ну, посмотри, как!я туте фамилии: Смирнова, Травина, Мосягина... Разве можно съ такими фамилхями иметь хоть какой-нибудь успехъ?
Въ увлечешй своимъ псевдонимомъ, Катя даже поцеловала афишу.
— Для начала совсемъ не дурно, Манюрочка... Я ужъ познакомилась
съ двумя газетными рецензентами. Обещали написать обо мне, какъ только
я выступлю въ подходящей роли.
— А сейчасъ?
— Сейчасъ я только въ приготовительномъ классе... на выходныхъ роляхъ. Представь себе, режиссеръ говоритъ, что я еще не умёю ходить по
сцене и руки не знаю куда дёвать. Это я-то?!.. Онъ такой смешной н ко
всЬмъ придирается... Въ сущности, противъ меня интригуетъ примадонна.
Важнюшка и ломушка ужасная... Пйузитъ, пропускаете реплики, забываете
места...
Катя уже говорила закулиспымъ жаргономъ и была счастлива до того,
что теряла всякое чувство действительности. Все люди казались такими ма­
ленькими, ничтожными и вообще несчастненькими. Она жила въ радужномъ
тумане своихъ сновъ наяву.
— Мы съ тобой вместе поЬдемъ въ Озерки, — упрашивала Катя. —
Будто къ тетушке... Понимаешь? Я хочу тебе показатт> все... Ахъ. какъ инте­
ресно, если бы ты только знала!.. Если стоите жить на светЬ, такъ только
для этого...
— Нельзя же -быть всЬмъ актрисами, Катя.
16·

— 244 —
— Аэто называется счастьеиъ, Маня... Счастье—даръ боговъ. Право,
воЪдемъ въ следующее же воскресенье... А какой у насъ комикъ Рюшкинъ—
онъ смешить пеня до слезь. И самъ ведь не смеется... Знаешь, чтд онъ
с&азалъ, когда увидЬлъ меня въ первый разъ: „Это чтд за чортова кукла?..“
Ха-ха!.. Я даже хотЬла обидеться, какъ все новички, но выдержала ха­
рактера.
— Кто же тебе изъ акгеровъ нравится?
— Ишь, какая хитрушка... Такъ вотъ и сказала. Будешь все знать—
скоро состаришься.
— Значить, есть такой?
—- Пода я еще и сама не знаю... Кажется, что въ втомъ роде что-то
такое вообще... Однимъ словомъ, ничего не знаю. У насъ первый любовникъ
Бурцевъ... Ужасно важничаетъ. Я его ненавижу... Рюшкинъ говорить, что у
него ужасно умное вырежете въ ногахъ.
Честюнину очень заинтересовать втотъ случай побывать за кулисами.
Она вообще мало бывала въ театре, а тутъ можно было видеть реши­
тельно все.
— Знаешь, я тебя рекомендую, какъ переписчицу моихъ ролей,—пред­
лагала Катя.—Ты даже можешь взять тамъ работу... Я поговорю съ режиссеромъ или съ Рюшккнымъ.
— Для чего же еще эта комедая?
— Да такъ просто. Ведь ты хотела искать работы... Вотъ тебе пре­
красный случай заработать рублей пять.
Дядя очень обрадовался, когда Честюнина сказала ему, что йдетъ въ
Оверки вместе съ Катей. Прямо онъ ничего не высказалъ, а только крепко
пожать ей руку. Можетъ-быть, съ намЪрешемъ, а можетъ-быть, и случайно,
провожая дёвушекъ на вокэалъ, онъ добродушно проговорилъ:
— Не поехать ли и мне съ вами?
Катя даже изменилась въ лице, но отецъ прибавилъ самъ:
— Йпрочемъ, по пословице, въ церковь ходятъ по звону, а въ гости
по зову.
Эта ничтожная сценка неприятно подействовала на Честюнину, которая
почувствовала себя невольной сообщницей взбалмошной сестры.
— Ката, ты не любишь отца, а онъ такой "хороппй!.. Отчего ты ему
не равскажешь всего откровенно?
— Потому, сударыня, чго очень его люблю и не желаю тревожить
старичка напрасно... Зачемъ ему безпокоиться прежде времени?,. Потомъ,
я горда. А вотъ когда я прославлюсь, тогда другое дело. У стариковъ есть
свои предубеждетя, черезъ которыя не перелезешь. Ты обратила внимаше,
какими высокими заборами огорожены старые дома?.. Такъ и тутъ...
Катя ужасно волновалась до самого Финляндскаго вокзала. Она боялась
опоздать на репетищю. Но все сошло благополучно. На вокзале пришлось
еще ждать щ&лыхъ полчаса, такъ что Катя забралась въ дамскую уборную
и успела „пройти“ свою роль несколько разъ. Роль была маленькая, но ста­
равшаяся девушка путала реплики, сбивалась и приходила въ отчаяше. Это
было наконецъ смешно, н Честюнина всю дорогу шутила надъ ней, чтобы
этимъ путемъ придать бодрости.
— Погибаю въ цвёте деть...—уныло повторяла Катя, когда поездъ
подходилъ наконецъ къ Озеркамъ. — А сердце такъ и замираетъ, точно
я что-нибудь украла и меня ловятъ. Вся надежда на капельдинера, который,
кажется, сочувствуете моему критическому положению.

— 245 —
Впрочемъ, волнеше подруги передалось в Честюниной, когда orf вошли
въ самый театръ. Громадная зала тонула въ таинств ной погутьцгЬ, звонко
раздавались шаги, а тамъ въ глубинЬ, на сценЪ, дв лись каюя-то чернил
тЬни, напоминавппя тЬхъ человЪчковъ изъ черной ,маги, которыхъ выр&зываютъ дЬти.
— Садись вотъ сюда въ ложу и жди меня,—шепнула Ката, толк
*\я
Честюнину въ одну изъ ложъ правой стороны, мимо которыхъ шелъ проходъ
ва кулисы.—À вотъ и мой добрый гешй!..
Къ КатЬ трусцой ФЬжалъ бритый капельдинера и съ предупреждающей
улыбкой слуги старой школы говорилъ: — Васъ, mademoisselle Терехова, спрашивала режиссеръ...
— Сейчасъ, сейчасъ... Манюрочка, молись за мою грешную душу! Она
такъ много любила и такъ мало жила...
Честюнину охватило такое жуткое чувство, когда она осталась одна.
Нёчто подобное она испытывала въ раннемъ дётствё, когда изъ шалот
забегала въ темную комнату. Теперь она искренно жалела эту милую
*
Батю,
точно ей грозила какая-то неотвратимая опасность. Вотъ она скрылась вь
дверяхъ, на которыхъ былъ вывЪшенъ аншлага; „Входа посторонними лииамъ
,
**
воспрещается
вотъ ея гращозная фигурка показалась уже на сцен^. вагь
къ ней подошелъ какой-то господинъ въ черной шапочк!, сдвинутой ва змтыдокъ... ГдЪ-то раздался монотонный речитатива, точно жужжала муха- то
въ одинъ тонъ говорилъ свою роль молодой человека въ цилиндрф. Опъ.
видимо, сердился, когда режиссеръ, сидёвппй за отдЁльныма столики^ъ,
останавливалъ его и наставлялъ. Потомъ показалась высокая лама въ ροτνίυΐ
и громадной модной шляшЬ. Она знала лучше свою роль. тЬма молодой человёкъ въ цилиндрЪ, и читала роль съ выражешемъ. Честюнипа всхушал&ь
и вся застыла. В£дь это говорила она, Марья Честюнипа... Да, это был» ен
мысли и ея чувства.
Честюнина совсёмъ забыла назваше пьесы и имя неизв^стнаго автора,
но это не мешало ей чувствовать каждое слово монолога. Ей даже сделалось
страшно, точно чья-то посторонняя рука раскрыл» ея собственную дут,
и всё, цёлый театръ, видЬли, что это ея душа Примадонна разсказывола
о любви къ двоимъ, о неудовлетворенномъ женскомъ чувств^, о неизбЪжныхъ
симпат1яхъ предъ рЪшительнымъ шагомъ, о тонъ, что какъ женщина, тюл
и мужчина въ любимомъ существ^ любятъ создаше собственна™ воображешя,
лучшую часть самого себя, то, что остается никогда недостижимымъ и чтд
служить неизсякаемымъ источником^ -страданий. И какъ хорошо, тепло и умно
все это было высказано. Что же это такое накоиепъ? Честюнина лаже
закрыла глаза, какъ человЁкъ, который ожидаетъ смертнаго удара.
— Съ насъ слишкомъ много требуютъ в слишкомъ мало любятъ...—
неслось со сцены... — Мы приучаемся страдать молча, пр1учаемся скрывать
наши женсшя чувства, чтобы пе показаться смЬшными, и въ Koarf кондова
отдаемся призыву чувства...
Честюнину немного кольнуло только одно, именно, что всё эти хороппя
слова относятся къ молодому человеку въ цилиндра, котораго она почему-то
не взлюбила съ перваго раза. Стоило тратить хороппя слова для такого хлыща...
ДЁвушка смешивала дЁйствующихъ лицъ съ актерами. Но, съ другой стороны,
при чемъ тута, въ этой вечной драмЪ женской жизни, какой-нибудь Ивапъ
Петровича или Петра Иваиычъ?.. Получалось что-то вульгарное и обидное.
А молодой челов'Ькъ въ цилиндрЪ положительно напоминала Эжена,—такъ же
ц'Ьдила слова сквозь зубы, така же раскачивался на ногахъ, такъ же „пкузилъ“.

— 246 —
Катя появилась въ роли бедной молоденькой девушки, и Честюнипа
не узнала ен голоса. Она страшно волновалась, глотала слова и не давала
договаривать репликъ. Режиссеръ останавливалъ ее нисколько разъ, заставлялъ
повторять, храталъ за руку и ставилъ на то мЬсто, гдЪ она должна была
говорить. Роль была самая незначительная и совсЬмъ не соответствовала бур­
ному темпераменту артистки Терековой. Въ результате втой пытки будущая
знаменитость заговорила такимъ тономъ, какимъ отв’Ьчаетъ гимназистка па
акзаменахъ самому строгому учителю.
Дальше пьеса была испорчена авторомъ самымъ добросовЪстпыМъ образомъ, и вс! действующая лица начали д-йлать п говорить сдмыя невозможный
глупости. Вероятно, и въ жизни бываетъ то же самое... Одно умное место
выкупается тысячью искупительныхъ глупостей.
— Идемъ на сцену,—проговорила неожиданно появившаяся Катя.—
Я тебя познакомлю съ нашими...
— А если я не желаю?
— Ты? не желаешь?
— Очень просто... Я не желаю терять иллюз!и.
— Даже съ Рюшкинымъ не хочешь познакомиться?
Ката вдругъ обиделась за всю труппу. Помилуйте, какая-нибудь несчаст­
ная курсистка и вдругъ: не желаю.

XIV.
Честюниной не понравилось въ Озерка хъ. Она осталась на спектакль,
но теперь пьеса на нее уже не произвела того впечатления, какъ при читкЬ
на репетнцш. Катя провела свою роль совсемъ плохо, какъ играютъ люби­
тели, к никакъ не могла попасть въ тонъ.
— Мы 4демъ, конечно, домой?—спрашивала Честюнина, когда Катя въ
третш антрактъ вышла въ садъ.
— НЬтъ... После спектакля у насъ будетъ маленьюй ужинъ. Будутъ
только свои, и я не могу отказаться.
— Ахъ, Катя, Катя... Тебя больше всего интересують репетищи и эти
малейшие ужины, а не искусство.
— Ты находишь, что я скверно провела свою роль?
— Никуда не годится...
— Я не виновата, что мнЬ даютъ таюя скверпыя роли. Я, действи­
тельно, терялась... Все дКло, видишь ли, въ томъ, что противъ меня интригуютъ, какъ я уже говорила тебе. Ну, да это пустяки... Оца ужъ стара, какъ
пожарная лошадь, и не выносить молоденькаго личика... Рюшкпнъ говорить,
что ея ненависть самая лучшая рекомендащя для начинающей артистки, а она
меня возненавидела съ перваго раза. Теперь поняла? Я на зло ей и ужи­
нать осталась. Меня пригласил! Рюшкинъ... Ты все-таки едешь?
— Все-таки еду...
Катя задумалась и прибавила другимъ тономъ:
— Знаешь, мн! жаль пану.-. Онъ такой добрый. Но чтб же мне делать,
когда
Не рыбачШ парусь белый—
Корабля мне снятся.

Въ Павловскъ Честюнина возвращалась одна. Ей опять сделалось жаль
Кати, а' но пути она раздумалась и о себе, чего въ последнее время избе­
гала самымъ старательнымъ образомъ. На эти „собственный“ мысли ее навело

— 247 —
случайное обстоятельство. Съ Финляндского вокзала она проезжала- мимо
медицинской академш, и мысль невольно вернулась къ недавнему прошлому.
Боже мой, какъ все было недавно и вместе давно. Где теперь Жидичко?
Онъ на ея письмо не отвЪтилъ. Чтд подЪлываетъ Парасковея Пятница? Честю­
ниной страстно захотелось побывать на Сампсошевскомъ проспекте, взгля­
нуть на свою комнату, въ которой столько было пережито, поговорить съ
милейшей Парасковеей Пятницей. Но было поздно, и нужно было поспевать
на Царскоселъсшй вокзалъ. Будь это день, она, быть-можетъ, и не удержа­
лась бы. Боже мой, отъ какихъ пустяковъ зависить все' въ жизни... Если бы
пе вмешательство дяди, истор1я съ Жиличко могла разыграться самымъ
серьезнымъ образомъ, а между тЪмъ она его не любила, въ чемъ убеждалась
все больше и больше. Это была какая-то сумасшедшая вспышка, что-то въ
родЪ тёхъ детскихъ болезней, которыя палетаютъ вихремъ и вихремъ улетаютъ. Да и онъ, наверно, уже успЬлъ ее забыть... Въ душе Честюниной
невольно шевельнулось ревнивое чувство, и она почему-то припомнила одпу
курсистку, съ которой Жиличко ходилъ въ театръ. По ассощацш идей она
припомнила последнее письмо Нестерова. Где-то онъ, этотъ земстй человёкъ? Тоже, вероятно, успелъ ее забыть... Почему-то ей казалось, что
Нестеровъ такой маленыйй-маленыпй, какими люди ’ кажутся на далекомъ разстояши. И все эти мысли и воспоминания прикрывались сейчасъ страстнымъ
шопотомъ озерковской примадонны, а изъ-за него поднималось что-то новое,
та сладкая и манящая тоска, которую она испытывала въ детстве, когда про­
вожала кого-нибудь на пароходную пристань.
Жизнь въ ПавловскЬ сильно повлјнла на Честюнину, точно она пришла
въ себя после какого-то сна. Это было странное ощущете человека, который
постепенно паходилъ самого себя. Да, именно находить, потому что самихъ
себя мы меньше всего знаемъ. Опа теперь целые дни проводила въ парке,
который полюбила, какъ что-то родное. Эти громадный деревья точно слушали
ее и только изредка по-стариковски начинали ворчать любовно и тихо, какъ
ворчать на маленькихъ детей. Ей хотЬлось иногда разсказать имъ все, чемъ
была полна душа. Но это почти молитвенное настроенје постоянно наруша­
лось гулявшей въ парке публикой. Честюнииа никакъ пе могла привыкнуть
именно къ этой дачной, разодетой по-праздпичному публике и забиралась
въ самыя далешя аллеи, где уже никого нельзя было встретить. Прежде
всего, она чувствовала себя совершенно чужой въ этомъ избранномъ обществе,
и дядя постоянно подшучивалъ падъ ней на эту тему.
— Tanie же люди, какъ я мы съ тобой, Маша... Собственно кореннкхъ
петербуржцевъ совсемъ мало, а больше всего провинщалы. Наживутъ денегъ
въ провинцш правдами и неправдами и едутъ проживать ихъ въ Потербургъ.
Старикъ зналъ почти всЬхъ, особенно тЬхъ ветхпхъ старнчковъ, которые
по докторскому приказашю въ солнечные дпи выползали въ паркъ, опираясь
на палки и тяжело шаркая ногами. Въ свое время эти старцы делали болышя
дела, а теперь тихо догнивали по роскошнымъ дачамъ, великодушно уступая
свое место молодому поколЬшго. Дельцы-хищники, умевппе воспользоваться
какимъ-нибудь случаемъ, и люди совершенно неизвестпыхъ профессий, умевппе,
невидимому, только проживать депыш.
—· Да, нужно было много и долго грабить всю Poceiro, чтобы вотъ эти
старичкп могли разогревать на солнце въ Павловскомъ паркЬ свои заста­
релые ревматизмы и параличи,—объяснялъ Анохинъ.
— Какъ же ты, дядя, говоришь, что они тага© же, какъ мы съ тобой?

— 248 —
3. дочу этимъ сказать, что не следуете стесняться этой показной
роскошью? ОД скучаешь о своемъ СузумьЪ?
i— Говоря откровенно, н1тъ... Меня даже огорчаете это. Собственно я
-очень соскучилась о матери и братьяхъ, но ехать сейчасъ домой не желала бы.
Мне здесь такъ хорошо и спокойно... Я люблю думать, какъ, по окончании
курса, поеду въ свою провинцию женщиной-врачомъ. Это золотая мечта...
Она не договаривала главнаго, почему не желала сейчасъ ехать домой,
именно, изъ страха встретиться съ Нестеровымъ. Да, это уже былъ страхъ,
и она ловила себя на этомъ. Въ сущности, ведь она ничего дурного не сде­
лала, а* все-таки было бы тяжело увидеть его, объясняться и говорить жалшя
слова. Это былъ даже не страхъ, а простое малодуппе. Честюниной нрави­
лось сейчасъ больше всего то, что ее здесь не знаетъ решительно ни одна
живая ду^па и никому до нея никакого нЬтъ дела. Что можете быть лучше?
И это одиночество даете только одинъ Петербургъ. А давно ли она ехала
сюда такой наивной, съ самыми фантастическими представлешями о столице,
своихъ курсахъ и всемъ обиходё новой жизни? Главной, захватывавшей ее
новостью оставалась попрежнему одна святая наука, и Честюнина делала
самый строгы подсчете каждому прожитому дню. Ей было ужасно совестно,
что она пропустила безъ запятГй недели две, и теперь старалась наверстать
потерянное время. Ахъ, какъ было нужно сделать много и какъ быстро летело
неумолимое время!.. Впрочемъ, Честюнина была довольна своими успехами
въ новыхъ языкахъ, особенно въ нЬмецкомъ, что для заняты медициной
являлось краеугольнымъ камнемъ. За что ни возьмись, на каждый вопросъ
въ немецкой наукЬ существуете уже целая литература. PyccKie ученые самымъ
скромнымъ образомъ компилировали уже готовые матер1алы, а въ лучшемъ
случае что-нибудь дополняли къ нимъ.
При всемъ нежелапш съ кемъ-нибудь знакомиться, Честюнина все-таки
познакомилась съ одной оригинальной парой. Это были молодые люди. Онъ
сильно прихрамывать и ходилъ, опираясь на палку. Она, совсемъ молодая
и красивая какой-то особенной холодной красотой, постоянно сопровождала
его. Сначала Честюнина приняла ихъ за влюбленную парочку, нарушавшую
ея одиночество въ разныхъ глухихъ уголкахъ довольно безсов'Ьстнымъ обра­
зомъ. Выходило что-то въ роде преследовашя. Она ихъ встречала каждый
день и напрасно разыскивала новые уголки. Таинственная парочка появля­
лась какъ на зло. Это наконецъ выходило смешно. Разъ при такой встрече
онъ вежливо раскланялся и проговорила
— Простите, пожалуйста, что мы преследуемъ васъ по пятамъ. Это
какое-то роковое совпадете, и намъ лучше уговориться, чтобы не встре­
чаться. Разделимте паркъ на две половины...
— ЗачЬмъ делить? — смутилась Честюнина. — Вы мпЬ нисколько пе
мешаете.
Она просто и внимательно посмотрела на Честюнину и проговорила:
— Если не ошибаюсь, вы курсистка?
— Да...
— Вотъ видишь, Сергей,—обратилась она къ нему.—А ты еще спорилъ со мной...
— Да, да... Но я уже привыкъ постоянно ошибаться,—добродушно согла­
сился онъ и, протягивая руку, прибавилъ.—Давайте лучше познакомимтесь,
барышня. Цривате-доценте Брусницынъ, а это моя родная сестра, Елена
Петровна... Вы ничего не имеете противъ этого?
Честюнина заметила, что онъ необыкновенно хорошо улыбался и что

— 249 —
вообще его лицо было такое простое и умное, хотя и болезненное. Онъ носилъ сильно увеличивавшая очки и длинные волосы.
— Насъ почти всЬ принимаютъ за мужа и жену,—объяснила Елена
Петровна съ немного больной улыбкой.
Этимъ первая встреча и ограничилась. Затемъ они стали расклани­
ваться издали, какъ знакомые. А кончилось это случайное знакомство тЬмъ,
что Елена Петровна первая остановила Честюнину и проговорила своимъ
серьезнымъ тономъ:
— Мы опять спорили о васъ съ братомъ... да. Вопросъ шелъ о томъ,
почему вы всегда одна и почему скрываетесь отъ всехъ. Брать объяснялъ
это особеннымъ складомъ характера, а я уверена, что здесь дЬло совсемъ
не въ характере.
— Правы и вы и вашъ брать...
Девушки незаметно шли по аллее все дальше и дальше. Елена Петровна
почему-то волновалась и заговорила о брате. Его спещальность—ботаника, и
онъ скоро эайметъ каоедру въ одномъ изъ провиншальныхъ университетовъ,
а сейчасъ усиленно готовится къ защите своей докторской диссертацш.
— О, это совсемъ особенный человекъ,—повторяла она съ какой-то
материнской гордостью.—Его нельзя не любить... И потомъ у него такое горе.
Изъ этого объяснения Честюнина поняла только одно, именно, что эта
странная девушка влюблена въ своего особенного брата, какъ только можетъ
любить сестра. Это ей очень понравилось.
— Ахъ, я заболталась съ вами,—спохватилась Елена Петровна.—
Сергей сидитъ одинъ, а его нельзя оставлять одного... Ведь онъ совершен­
ный ребенокъ и будетъ сидеть на одномъ месте целый день, пока я не
вернусь.

XV.

Эта странная чета произвела па Честюнину громадное впечатление,
причины которого въ полномъ объеме она даже не могла объяснить,—она
только чувствовала, что это, действительно, совсемъ особенные люди, и что
въ нихъ лично для нея есть что-то безконечно близкое. Брусницыны зани­
мали въ Павловске две комнаты. Сергей Петровичъ не могъ жить безъ при­
роды, которая олицетворялась сейчасъ Павловскимъ паркомъ, а Елена Петровна
любила музыку. Жили они очень скромно и решительно ничего себе не по­
зволяли какъ по части комфорта, такъ и по части удовольств1й. Брать быль
поглощенъ своей ботаникой, а сестра была поглощена братомъ. Она ходила
за нимъ, какъ тень, и, кажется, окончательно отрешилась отъ всякихъ личныхъ интересовъ. Это была девушка-песту пъ.
— Какъ же онъ можетъ жить безъ меня?—обиженно удивлялась Елепа
Петровна на какое-то неловкое замечаше Честюниной.
Рядомъ съ этим^ чисто-женскимъ героизмомъ уживались совершенно
непонятныя для Честюниной мысли. Елена Петровна стерегла въ брате не
только брата, а и последняго представителя вымиравшаго дворянскаго рода
Брусницыныхъ. И тутъ же какъ-το связывались научныя заняпя, какъ един­
ственный почетный трудъ. Сергей Петровичъ совершенно не заботился о
своей генеалогш и ц'Ьлы-хъ десять летъ занимался изучешемъ какихъ-то
болотныхъ растенш.
— Почему вы выбрали своей темой именно болотныя растешя?—уди­
влялась Честюнина.
— По многимъ причинамъ, Марья Гавриловна,—спокойно объяснялъ

— 250 —
Брусницынъ.—Одна изъ главныхъ та, что, по моему мпЬшго, первые зачатки
органической жизни проявились именно въ водяныхъ растешяхъ, и въ иихъ
еще посейчасъ сохраняются самыя архаичесюя формы. Это разъ. А второе
то, что болотныя растетя занимаютъ переходную ступень между чисто-водя­
ными и чисто-сухопутными. Это очень валено, потому что именно по такимъ
переходнымъ формамъ легче всего проследить нараставппй оргапичесгай прогрессъ. Это научная сторона дела, а есть и практическая. До сихъ поръ
культурными растешями служили, главпымъ образомъ, сухопутные злаки, а
болотныя и водяиыя растешя совершенно пропадали. Между тЬмъ, обратите
внимате, самая богатая растительность сосредоточивается именно въ сырыхъ
болотистыхъ м’Ъстахъ, и если бы удалось культивировать пять-шесть растешй, годныхъ для пищи человека или домашнихъ животныхъ, или какъ сырой
матер1алъ для техническихъ целей, то изъ этого получились бы неисчислимые
результаты, особенно у насъ, въ Poccin, где болота'занимаютъ чуть не чет­
вертую часть территорш. Въ переводе вто составить миллиарды рублей и по­
стоянный заработокъ для десятковъ тысячъ рукъ...
Брусницынъ умёлъ говорить о самыхъ трудныхъ вещахъ съ необыкно­
венной простотой, и Честюнина слушала его съ увлечешемъ. Это былъ не
бабий пророкъ, а человекъ настоящей науки. Елена Петровна просто упива­
лась его разеуждешями и молча Требовала восторговъ отъ другихъ. Она по­
тихоньку оть брата показала Честюииной его комнату, заваленную книгами,
и благоговейнымъ шопотомъ сообщила:
— Онъ здесь работаете...
Честюнина, конечно, разсказала Кате о своихъ новыхъ знакомыхъ, и
будущая драматическая знаменитость заинтересовалась будущимъ знаменитымъ ботаникомъ. Когда она увидела Брусницына па прогулке въ парке, то
сразу разочаровалась и совершенно равнодушно проговорила:
— Я думала, действительно что-нибудь интересное, а это просто какаято ученая обезьяна... Ты по обижайся, Маня, но, къ сожалешю, я на этоть
разъ права, у меня глазъ верный...
— А я съ тобой не желаю разговаривать,—обиделась Честюнина.
Катя прищурила глаза и засмеялась.
— Опять тоска, опять любовь, Манюрочка?..
Честюнина только пожала плечами и покраснела. Самое слово „любовь“
ей теперь казалось такимъ вульгарнымъ и пошлымъ. Если кто умелъ и могъ
любить, такъ это одна Елена Петровна, и она одна имЪла право па такое слово.
Разъ Брусницыны п Честюнина сидели въ парке. День былъ жаркш, ц
все кругомъ точно застыло отъ истомы. На Сергея Петровича жаръ действо­
вать, наоборотъ, возбуждающимъ образомъ, п онъ сегодня былъ особенно въ
ударе. Елена Петровна уже несколько разъ предупредительно толкала Честюнину локтемъ, что въ переводе значило: „Слушайте! ради Бога, слушайте,
какъ онъ говорить“. Брусницынъ былъ доволенъ своей рабской аудитор1ей и
не говорилъ, а думалъ вслухъ.
— По моему мпещю, въ девятнадцатомъ веке паука захватила даже
область настоящей поэз!и. Да... Истинными поэтами являются только одни
ученые, окрыленные величайшей фантаз1ей, чутк1с, полные какого-то почти
религюзнаго предвидешя. Сердце Mipa бплось пмепно въ ученыхъ кабинетахъ и лабораторяхъ... По сравнешю съ этой могучей ученой поэз1сй такъ
называемое искусство покажется жалкой игрушкой. ВсЬ стихи, картины, ста­
туи, музыкальный произведена, появивппеся за этотъ » срокъ, ничего нс
стбять... Выдающагеся ничего нетъ, потому что вся сила велпкаго века

— 251 —
сконцентрировалась, какъ въ фокусй, въ одной наукЪ. Искусство девятпадцатаго века будетъ забыто, какъ забываются дЬтсюя игрушки, а паука
остается вечно. Даже истинное геройство перешло въ не»
*
же. Припомните
см'Ьлыхъ изследователей полярныхъ странъ, отважныхъ аэронявтовъ, людей,
которые работаютъ надъ страшными взрывчатыми соединениями или смйло
жертвуютъ собой въ борьба съ ужасными заразными и эпидемическими боЛ^ЗНЯМИ...
Елена Петровна со страхомъ заметила, какъ шелъ по аллей какой-то
господинъ. Онъ шелъ прямо па нихъ и, конечно, помйшаетъ ему продол­
жать. Дйвушка съ тревогой смотрйла на приближавшаяся и- впередъ его не­
навидела. Развй не стало другихъ аллей для таклхъ дурацкихъ прогулокъ?
Кажется, ясно. А господинъ подходилъ все ближе и ближе и еще шсЬетъ на­
хальство разсматривать ихъ. Его дерзость дошла до того, что, не доходя нйсколькихъ шаговъ, онъ остановился, перевелъ духъ и проговорилъ:
— Марья Гавриловна...
Честюнина вздрогнула при одномъ звукй знакомая голоса. Это былъ
онъ, Андрей... Она переконфузилась, покраснела, растерянно простилась съ
друзьями и пошла къ нему. Елена Петровна проводила ео злыми глазами,
какъ существо низшаго зоологического порядка.
„О, несчастная...“—подумала она и сразу поняла, почему эта курсистка
скрывалась по глухимъ аллеямъ.
Первое ощущеше, которое вернуло Честюнину къ чувству действитель­
ности—были его холодныя руки. Она слышала, какъ онъ тяжело дышалъ.
— Давно ли вы зд^сь?—спросила она, не узнавая собственного голоса.
— Давно... то-есть я пргйхалъ вчера...—отвйчалъ онъ тоже не своимъ
голосомъ.
— Какъ вы попали сюда? Зач’Ьмъ вы желали видйть?
Вместо ответа, Андрей оглянулся назадъ и со злобой посмотрйлъ на
гешальнаго ботаника. Такъ вотъ онъ какой... Зачймъ же Парасковея Пятница
обманывала, увйряя, что Жиличко уйхалъ на лйто домой? Въ слЪдуюшдй моментъ онъ овладйлъ собой и какъ-το громко проговорилъ:
— Я хотйлъ видйть васъ... Только видйть, и ничего больше. Не бой­
тесь, объяснений не будетъ и жалкихъ словъ тоже. Но я не могъ васъ не
видйть... Это сильнее мена...
Онъ сильно изменился за этотъ годъ, похудйлъ и казался выше. Въ выра­
жении блйднаго лица, обрамленпаго пушистой русой бородкой, сказывалось
что-то больное. Раньше Честюнина боялась втой встречи, а теперь ей вдругъ
сделалось его жаль. Онъ такой большой и таком беспомощный... Ей хотелось
сказать ему что-нибудь хорошее и доброе, ао не было такихъ словъ. Она
шла рядомъ съ пимъ въ своемъ темпомъ платье, какъ тйнь, и ненавидела
себя. Насталъ день расплаты...
— Вы насъ совсймъ забыли, Марья Гавриловна,—заговорилъ онъ, сдер­
живая волнеше.—Мама вамъ кланяется... Я былъ у ней передъ самымъ
отъйздомъ. Вей здоровы...
— На будущее лйто я прзйду въ Сузумье, а нынче я... то-есть я... Мы
прзйдемъ вместе съ дядей.
Дальше имъ нечего было говорить, и оба напрасно подбирали про себя
слова. Потомъ онъ вдругъ остановился и проговорилъ какъ-το залпомъ:
— Ведь вы потому не прзйхали нынче въ Сузумье, Марья Гавриловна,
что не хотели встречаться со мной? Да?
— Не будемъ говорить объ этюмъ...

— 252 —
Онъ помолчалъ и неожиданно прибавилъ:
— Я, нажегся, помешать вамъ...
— Именно?
— Вы сидели въ обществе людей, которые для васъ дороги...
— О, да... Это мои новые знакомые по Павловску.
Она даже улыбнулась. Онъ ревновалъ ео къ Брусницыну, которого при
*
вяль за Жиличко. Наболтала все Парасковея Пятница—это верно. Oną чув­
ствовала, что онъ ей не верить, и объяснила фалыпивымъ тономъ, какимъ
лгутъ неопытные люди:
— Это приватъ-доцентъ Брусницынъ, а дама—его сестра. Очень инте­
ресные люди...
Безъ жалкихъ словъ все-таки не обошлось. Они вырвались сами собой
и полились бурнымъ потокомъ.
— Маруся, чт0 съ вами случилось? Passt вы были такой, когда уезжали
сюда? Вы забыли свои обЪщашя, все то, что писали въ первыхъ письмахъ...
— Я уже просила васъ не подымать такихъ вопросовъ. Есть вещи не­
поправимый...
Онъ отшатнулся отъ нея, какъ отъ зачумленной, и посмотреть такими
дикими глазами.
— Значить, вы, Маруся... вы принадлежите другому?
Онъ едва выговорить последнюю фразу, точно она приросла къ языку.
— Вы угадали, Андрей...—спокойно ответила она.—Я принадлежу дру­
гому, и этотъ другой я сама.
Онъ облегченно вздохнулъ, но не повЪрилъ. Разве можно кому-нибудь и
чему-нибудь верить после всего того, что случилось... Ему казалось, что
даже воздухъ вотъ этого парка насыщенъ ложью.
— Благодарю васъ, Маруся... Да, благодарю васъ. Я ехалъ въ Петер­
бурга съ самымъ гадкимъ чувствомъ и радъ, что ошибся. О, какое счастье
иногда ошибаться... Я теперь опять могу думать о васъ, какъ раньше, то-есть
не совсемъ такъ, но у меня остается что-то въ роде надежды... Неть, я го­
ворю не то. Не дай Бога дожить вамъ когда-нибудь до ревности... И какъ я
радъ видеть васъ свободной, такой же, какой я васъ зналъ, то-есть совсемъ
не такой... Ахъ, я опять говорю не то!.. Мне было больно думать, что другой
около васъ, что этотъ другой смотритъ на васъ, слушаетъ вашъ голосъ... И
я заживо хоронилъ себя. Да, мне было жаль себя, свое чувство... Виноватъ,
не буду ничего говорить о своихъ чувствахъ. Мне хотелось хоть издали уви­
дать васъ, услышать вашъ голосъ... Знаете, когда близшй челов^къ около
васъ, вы его все-таки мало замечаете, а когда онъ умираетъ... Боже мой,
чего бы ни даль, чтобы этотъ дорогой покойникъ нрошелъ хоть издали!..
— Это вы меня въ покойники записали?
— Да...—съ твердостью ответить онъ.—Ведь я понимаю, что вы умерли
для меня. И все-таки еду сюда, чтобы своими глазами убедиться въ этой
печальной истине, Htra, я лгу—я обманываю себя несбыточными надеждами
ћ вижу васъ сейчасъ, какъ во сне.
Потомъ онъ плакалъ, о чемъ-то умолялъ и въ то же время клялся, что
ему ничего не нужно, потомъ въ чемъ-то укорялъ, кому-то грозить, кому-то
не верить и опять плакалъ. Это была самая жалкая сцепа, какой Честюнина
даже не могла себе представить. Ей уже но было его жаль. Она выслушала
все до конца, не проронивъ ни одного слова.
— Что же вы молчите, Маруся? Вы меня презираете?..
— Не-гь, зачАмъ же... Мне интересно знать одно, когда вы думаете

— 253 —
уехать домой? Вы не обижайтесь, что я такъ прямо ставлю вопросъ, но я
говорю въ вашихъ же интересахъ...
— Въ моихъ интересахъ?!.. Hirb, я останусь здесь. Я найду себе Micro
въ Петербурге и буду для васъ в^чнымъ живымъ упрекомъ... У меня больше
ничего нФть, а весь здесь.
— Это угроза?
— Разве я могу угрожать?!.. Боже, Боже!..
— Послушайте, не будьте ребенкомъ, Андрей Ильнчъ... Я ужъ сказала
вамъ, что есть вещи непонравимыя, и зач^мъ вы поднимаете покойниковъ
изъ могилъ? Пользуюсь вашимъ сравнешемъ...
— Но в^дь у большинства покойниковъ остается надежда на вечную
жизнь...
— Я не могу говорить съ вами. Да вы сейчасъ и не поймете меня...
Къ чему всЬ эти объяснешя вообще?
У него въ глазахъ являлось что-то сумасшедшее, и она начала его
бояться. Разве нормальные люди такъ говорятъ?
— Я больше не могу...—решительно заявила она.—Мы договоримъ въ
другой разъ. Для ныкЬшняго дна достаточно...
Она подала ему руку и быстро пошла по аллее, залитой яркимъ солнцемъ. Онъ снялъ шляпу и стоялъ на одномъ míctí, какъ ошеломленный. А
она уходила все дальше и дальше и ни разу не оглянулась. Где-то весело
чиликала птичка, кто-то проходилъ мимо него по аллеё, а онъ все стоялъ,
пошатываясь, какъ пьяный.
— Такъ вотъ какъ...—думалъ онъ вслухъ, повертывая шляпу въ рукахъ.—
Хорошо. Не верю... Слышишь: не верю!.. Ни одному слову не вёрю... О, я по­
кажу, что значить обманывать, и убью вотъ перваго этого проклятаго ботаника.
Онъ повернулся и сдЬлалъ несколько шаговъ по тому направленно, гдћ
долженъ былъ сидеть проклятый ботаникъ, но потомъ остановился, что-то
сообразилъ и быстро зашагалъ къ вокзалу. До поезда оставалось всего десять
минуть, и онъ боялся опоздать, хотя торопиться ему решительно не было
никакого основ ашя, да и ехать было некуда.
А солнце светило такъ любовно, кругомъ было такъ много зелени, по
аллеямъ мелькали счастливыя парочки... Сколько хорошего онъ привезъ сюда
съ собой и не сказалъ ничего именно изъ этого хорошего, а все время держалъ себя, какъ сумасшедппй. Онъ даже пощупать свою голову, точно этимъ
можно было убедиться въ своемъ здравомыслш.

XVI.
Для Честюниной наступило ужасное время, ужасное въ буквальномъ
смысле этого слова. Каждое утро, когда она вставала съ постели, ее
охватывалъ страхъ. Да, она теперь боялась подойти къ своему окну и
поднять штору, потому что каждое утро повторялась одна и та же картина:
напротивъ по аллее шагалъ, какъ часовой, мужчина въ черной шляпе... По­
томъ онъ садился на скамейку, закуривалъ папиросу и такъ ждалъ неиз­
вестно чего целые часы. Она начинала ненавидеть этого сумасшедшего, ко­
торый давно обратилъ на себя внимаше дачныхъ дворниковъ и каждую ми­
нуту могъ ее скомпрометировать. Получалось уже формальное преслёдоваше.
Несомненно, этотъ человЪкъ былъ сумасшедппй, и Честюнииа не решалась
выйти даже въ паркъ, чтобы не встретиться съ нимъ. Теперь она больше
уже не могла его видЪть и при встрёче убежала бы, какъ курица. Она пре­
зирала себя за это преступное малодуппе и все-таки продолжала бояться.

— 254 —
- Такая пытка продолжалась почти целую неделю. Какъ на зло, Катя
совсЪмъ пропала, а сейчасъ Честюнина нуждалась именно въ ея помощи.
Корда Катя наконецъ явилась, она ее почти не узнала, — это была какая-то
виноватая, жалкая, несчастная. Анохинъ первые дин спрашивалъ про нее, а
потом!, вел^лъ, убрать со стола ея приборъ.
— Катя, что ты делаешь? ГдЪ ты пропадала столько времени?
Катя бозсильнэ опустилась на стулъ и заплакала.
— КЛя. что съ тобой?..
— Маня, милая... Что отецъ?
— Наивный вопросъ... Я замучилась съ нимъ. Самое нехорошее то,
что онъ ни слова не говорить о тебе въ иослЪдше дни и даже велЪлъ убрать
со стола твой приборъ.
Катя неожиданно бросилась передъ пей на колЬни и трагическимъ тономъ проговорила;
— Маня, милая, родная, спаси меня!.. Ты одна только можешь меня
спасти... Умоляю всемъ святымъ для тебя. Я тебя спасала, и ты меня спаси...
Я пришла въ этотъ дэмъ въ послЬдшй разъ, и мнЪ тяжело уйти изъ пего
выгнанной навсегда.
— Чтб же я могу сделать?
— Иди сейчасъ къ отцу и скажи ему, что я выхожу замужъ... Да...
Сейчасъ же. Впрочемъ, нёгь, необходимо подготовить старика. Онъ на службу
поЪдетъ только въ двенадцать, а сейчасъ десять—значить, въ нашемъ рас­
поряжении ц'Ьлыхь два часа, а это больше вечности. Да? Ты сделаешь это?
Ахъ, какъ мне страшно....
Катя опять зарыдала, закрывъ лицо руками.
— Я не могу... — нерешительно проговорила Честюнина. — Это убьетъ
дядю... Я подозреваю, что ты выходишь замужъ за актера.
— Не за актера, а за артиета. Помнишь, молодой человекъ въ цилиндре?
— Бурцевъ?
— Ахъ, совсемъ не Бурцевъ... У него три фамилии: на сцене онъ Ро­
манову по отцу Зазеръ, а по матери Брылкинъ.
— Которая же настоящая фамил1я?
'
— Все настоящая... Впрочемъ, это все равно. Двойная фамшпя теперь
въ моде, и а буду madame Романова-Зазеръ. А Брылкиной не хочу быть..г
Брылкины торгуют!, въ табачныхъ лавочкахъ, служатъ кондукторами въ
конке... Свадьба у пасъ черезъ неделю. Будута все свои. Посаженой ма­
терью я уже пригласила II ар асков ею Пятницу. Мы у пей уже наняли себе
комнату, знаешь, ту самую, въ которой жилъ тотъ... ну, лохматый твой... да.
А какая это чудная женщина, Маня... Она сама предлагала мне съездить въ
Павловскъ и объясниться съ отцомъ. Она одна только въ целомъ свЪтЬ полимаетъ меня... А главное, Манюрочка, нужно все устроить до возвращепгя
мамы. Она все ысжегь разстроить... будетъ проклинать... падать въ обмороки.
Если бы еще былъ Эженъ, я подкупила бы его. Помнишь, у меня есть бра­
слета съ сапфиромъ—я его заложила бы и всЬ деньги отдала бы Эжену. Онъ
безпутный. но, в! сущности, добрый мальчикъ и вполне бы понялъ мена...
Знаешь, кого я встретила сейчасъ на вокзале? Ну, этотъ твой ботаникъ...
Настоящее чучело въ очкахъ в чучелка при немъ. Табло... ЗачЬмъ. только
такте люди на беломъ св+.те живутъ!.. Послушай, ты, можетъ-быть, оби­
жаешься, что я нс пригласила тебя въ посаж^ныя матери?..
Что было гутъ говорить? Одинъ сумасшедш1й ходить по аллее, а дру­
гой здесь, рядомъ. Честюнина взяла Катю за руку, подвела къ окну и сказала:

— 255 —
— Видишь вонъ того господина, который вышагнваетъ по аллее? Онъ
также неизлечимо поврежденный, какъ и ты... Я думаю, что вы лучше всего
сговоритесь и поймете другъ друга. Помнишь писЪмо съ канцелярскимъ по
*
черкомъ? Такъ вотъ это и есть его таинственный авторъ... Поняла? Онъ меня
уже целую неделю выдерживаетъ въ осадномъ положенш. Такъ пойдешь и
скажешь ему, что это нехорошо, и что я решительно не желаю его видеть.
Поняла?
— Значить, развязка романа съ канцелярскимъ почеркоыъ?
<— Полная...
— О, я съ удовольств1емъ его разделаю... Не безиокойся, въ другой
разъ не придетъ. Наши дворники Богъ знаетъ что могутъ подумать. НЪтъ,
это нахальство... Итакъ, я его спроважу, а ты переговори съ отцомъ. Я тебя
буду ждать здЪсь... Вотъ лягу на кровать, закрою голову подушкой и буду
ждать своего смертнаго приговора. Дхъ, какъ страшно... ЗачЪмъ я родилась
на светъ? Зач^мъ не умерла въ раннемъ дЪтствё?
Василш Васильичъ сидЬлъ у себя въ кабинет^ и что-то писалъ. Около
него на стуле лежалъ портфель, туго набитый деловыми бумагами. Честюлипа вошла, поздоровалась и проговорила:
‘— Пр1ехала Катя.«
— А...
Онъ съ тревогой посмотрелъ на пее и по ея лицу угадалъ все. Она
видела, какъ у старика тряслись руки и какъ онъ машинально засовывалъ
расходную книгу въ свой портфель.
— Ты меня пришла подготовить?.. Да?.. О, не нужно, ничего не нужно—
я давно уже подготовился ко всему.
Честюнина, сбиваясь и подбирая слова, сбъяснила, въ чемъ дело.
Василш Васильевичъ выслушалъ ее молча, застегнулъ свой летиш пиджакъ
и проговорилъ:
— Что же, отлично... Я знаю ея характеръ. Можетъ-быть, она думаетъ,
что я сделаюсь антрепренеромъ?
Старикъ захохоталъ, поднялся и схватилъ себя за голову.
— Я этого ожидалъ... Радд Бога, не называй его имени. Я не хочу
слышать, какъ фамилия моего позора, моего несчастья, моего отцовскаго
горя...
— Если бы вы сами переговорили съ пей, дядя...
— Не могу!.. Маша, ведь я не понимаю, что такое ты говорила сей­
часъ... Нетъ, но понимаю...
— Опа ждетъ ответа.
— ОтвЬта?.. Скажи ей, какъ говорить Маргарита Готье: ответа не будетъ.
Черезь неделю свадьба? И я отдамъ свою родную дочь на позоръ гаерамъ,
клоунамъ, балаганщикамъ?!. Ха-ха... Ответа не будетъ, ЈМаша. Такъ и скажи
этой сумасшедшей.
Катя выслушала свой смертный приговоръ съ побелевшимъ лицомъ
и осталась имъ недовольна. Она. ожидала протеста въ совершенно другой
форме.
— Я его заставлю дать ответь...—проговорила она решительно.—Да,
заставлю, такъ и передай ему. Онъ меня самъ заставляетъ это сделать...
У нея тряслись губы отъ волнешя. Потомъ она подошла къ Честю­
ниной, наклонила голову и серьезно проговорила:
— Перекрести меня, Маня...
Честюнина крепко ее расцеловала и расплакалась. Въ этой Кате всегда

— 256 —
было что-то трагическое, несмотря на все ея буффонады и заразительное
веселье. Она сейчасъ не пробовала ее даже уговаривать, потому что это было
совершенно безполезно. Разве можно уговорить сумасшедшаго человека?..
Катя простилась самымъ трогательнымъ образомъ и быстро вышла. Въ ел
манерахъ уже появилось что-то театральное, что никакъ не вязалось съ серьез­
ностью переживаемаго момента.
Катя вышла на улицу съ р^шительнымъ видомъ, потомъ быстро пошла
къ вокзалу, но по дороге вспомнила о поручены сестры и вернулась въ
аллею. Она подошла къ нему и проговорила:
— Андрей Ильичъ Нестеровъ?.. Очень рада познакомиться... Намъ
по пути на вокзалъ, и вы будете любезны, проводите меня. Я—сестра Мани...
Честюнина видела изъ своего окна, какъ онъ покорно шелъ за Катей.
Потомъ она остановилась и заставила его предложить руку. Никто бы не подумалъ, что эта улыбавшаяся красивая девушка навсегда оставляла родное
гнездо и свою решимость скрывала подъ самой безпечной болтовней, какъ
птичка прячете свои яйца въ соломе.
— Вамъ необходимо переменить климатъ, господинъ Нестеровъ,—бол­
тала Катя, распуская зонтъ.—Я думаю сделать то же самое...
Черезъ день Честюнина получила письмо отъ Андрея. Онъ писалъ, что
уезжаете домой и что сейчасъ плохо отдаетъ себе отчетъ въ своихъ собственныхъ мысляхъ... „Простите безумца,—писалъ онъ.—Каждый сходить съ
ума по-своему... Вы были со мной более чЪмъ жестоки, и я ненавижу себя
за то, что не могу даже разсердиться на васъ. Уношу съ собой вечную память
о милой дЪвушкЪ, которой желаю счастья, много счастья... Я держалъ себя
позорно — сознаюсь, но нельзя требовать отъ человека хорошихъ манеръ,
когда его жгутъ на медленномъ огне. Кстати, какая милая девушка ваша
сестра..; Передайте ей мой сердечный приветь и скажите, что, если она
когда-нибудь будетъ нуждаться въ братской рукЬ—я къ ея услугамъ. Это
немножко высокопарно, но въ моемъ положены извинительно. Пишу и не могу
кончить письма, потому что въ конце концовъ я все-таки долженъ понимать,
что люблю васъ и всегда буду любить... Я даже не претендую на простую
дружбу, а умоляю оставить мне самую маленькую надежду—нетъ, не наде­
жду, а право думать о васъ, хорошо думать... Преданный вамъ Андрей Не­
стеровъ“.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

— Крюковъ, это подло!—высокой нотой выкрикивала Парасковея Пят­
ница, вся красная отъ волнешя.—Да, подло, гадко, отвратительно, гнусно...
• — Вы въ этомъ убеждены, Парасковья Игнатьевна^—спокойно спрашивалъ Крюковъ, ероша начинавшуюся белокурую бородку.
— И вы еще спрашиваете?.. Где я?..
Парасковея Пятница сделала трагическш жесть и вызывающе посмотрела
на crbny съ фотограф1ями, точно призывала ихъ быть немыми свидетелями
совершаемой Крюковымъ подлости.
— Человёкъ, который поступаете подло, называется подлецомъ,—разсуждалъ Крюковъ невозмутимо. — А такъ какъ вы прибавили еще слово:
„гнусно“, и такъ какъ, насколько я понялъ, все это относится къ моей особе,
то въ результате выходить, что я гнусный подлецъ... Такъ?

— 257 —
— Я этого не говорила. Это вы сами придумываете...
— Нета, позвольте, Парасковья Игнатьевна. Будемте немного после­
довательными и допустимъ, что это действительно такъ. Какъ видите, я даже
не обижаюсь. Но меня удивляетъ следующее: какъ вы решаетесь иметь дело
съ подобными людьми? Прибавьте, что все негодяи убеждены, что они поря­
дочные люди, и это происходить по той простой причине, что они лишены
возможности взглянуть на самихъ себя со стороны. Это даже извиняетъ ихъ
до некоторой степени. Но совсемъ другое дело, когда порядочный человекъ
связывается съ заведомымъ негодяемъ и делается даже хуже его, потому что
не можетъ оправдываться даже спасительнымъ неведешемъ. Повторяю: мне
отъ души васъ жаль, Парасковья Игнатьевна.
— Съ вами совершенно нельзя говорить серьезно, Крюковъ. Вы вечно
балаганите, и изъ васъ никогда-никогда не выработается мысляшдй реалиста.
У насъ въ Казани быль точно такой случай, и тогда Иванъ Михайлычъ,
мой мужъ, сказалъ прямо: „Полина, я это устрою...“. Онъ не любилъ имя
Прасковья и называлъ меня Полиной. И действительно устроилъ... Дело едва
не дошло до дуэли.
— Согласитесь, что я не виновата, что не живу въ Казани и не достигъ
совершепствъ вашего мужа...
Разговоръ происходилъ осенью, на другой день, какъ только Крюковъ
вернулся съ летнихъ каникулъ. Онъ загор'Ьлъ и заметно возмужалъ благо­
даря пробивавшейся бородке и усикамъ. Парасковея Пятница нашла его
красавцемъ, зазвала его въ свою комнату пить кофе и неожиданно поставила
въ самое неловкое положеше. Крюковъ отшучивался, пока могъ, а потомъ
проговорилъ умоляющимъ тономъ:
— Ведь, въ сущности, я, ей-Богу, даже не знаю, чего вы отъ меня
хотите, Парасковья Игнатьевна...
— Не притворяйтесь, пожалуйста. Онъ не понимаета?.. Скажите, какая
угнетенная невинность или поросенокъ въ мешке... Ведь вы хорошо знали
Катю Анохину? Двоюродная сестра Честюниной... Забыли?
— Нета, помню хорошо. Такая бойкая особа...
— Да, да... Такъ вотъ она вышла замужъ—понимаете?
— Охотно допускаю...
— Родители ни за что не хотели этого брака, но она девушка энер­
гичная и поступила, какъ полноправная девушка. Свадьба была неделю
вазадъ, и пока молодые скрылись у. меня... Ахъ, какъ трогательно смотреть
на нихъ! Оба ничего не понимаютъ и только смотрята другъ другу въ глаза...
Я даже вскликнула: точь въ точь какъ покойный Иванъ Михайлычъ...
— И это допускаю...
— Но, представьте себе, Крюковъ, отецъ Кати оказался страпшейшимъ
деспотомъ, даже извергомъ... Такъ какъ Катя вышла замужъ и вышла изъподъ его деспотизма, то онъ заявилъ, что убьетъ ея мужа. Понимаете?.. Это
совершенный дикарь... Хуже. людоеда. Да... Потомъ: онъ разузналъ какимъ-то
низкимъ способомъ адресъ Кати и сегодня прхедетъ сюда убивать зятя. Поняли?
Какъ на трехъ, у меня сейчасъ никого жильцовъ мужчинъ нета, кроме васъ...
Да. Однимъ словомъ, вы должны объясниться съ этимъ пещернымъ человекомъ.
— Я?!..
— Да, вы... Васъ это удивляетъ?.. Вы струсили впередъ?
— Нета, позвольте: Катя вышла замужъ, ergo я имею основаше подо­
зревать, что у нея есть мужъ, а отсюда логическимъ путемъ вытекаетъ, что
этота подозреваемый мною мужъ какъ-нибудь защитить жену».
Срчинед1я Д. Н. Мамина-Сибиряка. T. VII.
17

— 258 —
— Ахъ, >какоЙ вы непонятный... Да я же сказала вамъ, что этотъ троглодитъ убьетъ мужа Кати?.. Я была у пихъ посажёной матерью и совсЬыъ
но желаю, чтобы Катя овдовела, не переживъ даже своего медоваго месяца...
— Все-таки ничего не понимаю... Налетать сюда взбесившейся че.тонЬкъ, я выйду къ нему—чтб же я ему скажу?
— Вы не внаете, чтб сказать?.. Ахъ, если бы я была мужчиной... Да
я и сейчасъ все бы ему сказала, но онъ и меня тоже хочетъ убить, потому
что какъ я смела быть посажёной матерью? Вы ему скажите прямо, что,
во-первыхъ, всякая женщина имЬетъ ташя же права, какъ и мужчина, следо­
вательно вполне можетъ располагать собой, а во-вторыхъ, что зверсше
инстинкты мыслящими людьми не признаются, и что наконецъ скандалить
нехорошо. У насъ въ Казани...
— Знаете, Парасковья Игнатьевна, я очень васъ уважаю, но еще
никогда не бывалъ въ такомъ дур&цкомъ положены. Ну какое мне дело
до вашей Кати Анохиной, до ея мужа, до этого взбешенного отца?
— Какое дело?.. А какъ же Иванъ Михаилычъ хот&лъ стреляться
па дуэли точно по такому же случаю? Берите съ него примеръ, Крюковъ,
и будьте немножко мужчиной...
— Хорошо, я подумаю... Позвольте одинъ вопросъ: гдЬ теперь эта
самая Катя Анохина?
— Господи, да у меня же...
Понизивъ голосъ. она сообщила:
— Рядомъ въ комнатЬ со своимъ мужемъ прячется... Заперлись на крючокъ и сидятъ вотъ уже второй день. Я ее вполне понимаю... Молодая жен­
щина только-что добилась свободы, и вдругъ... Ахъ, каше они смешные оба!..
Ничего-ничего не попимаютъ... И представьте себе, совершенно счастливы.
Даже завидно со стороны на пихъ смотреть... Знаете, въ жизни каждаго
индивидуума есть моменть поэзш...
— Дда, поэзия миленькая...
Крюковъ ушелъ къ себе въ комнату, оставивъ всЪхъ „бабъ
*
въ сильномъ подозреши по части логики вообще и простого здраваго смысла въ
частности. Позвольте, ему-то, Крюкову, какое дело до всехъ Кать на cbí tL·?
Ну, выходите замужь, реализируйте свою равноправность, сходите съ ума,
если можете позволить себе такую безумную роскошь,—сделайте милость.
Но вачемъ впутывать сюда его, Крюкова?.. По пути Крюковъ обругать самого
себя,—дернуло же его остановиться у Парасковеи Пятницы! Здесь вечно
каше-нибудь романы разыгрываются... А вотъ теперь я расхлебывай чужую
кашу. Этотъ взбесившшсл отецъ Кати еще убьегь какъ разъ.
Впрочемъ, студенту Крюкову но пришлось долго раздумывать. Старикъ
Анохинъ явился въ тоть же день вечеромъ, явился совершенно неожиданно,
хотя вс! и ожидали его. Дверь отворить по привычке вышла сама Парасковея
Пятница и попятилась въ ужасе, когда Василий Васильичъ проговорилъ съ
разсЬяннымъ видомъ:
—Мне нужно видеть хозяйку этой квартиры...
Онъ не узналъ ея, привявъ за прислугу. Въ другое время она даже
обиделась бы, а тутъ была счастлива, какъ вырвавшаяся изъ мышеловки
мышь. Она съ несвойственной своему почтенному возрасту и комплекцш
живостью кинулась прямо въ комнату къ Крюкову.
— Голубчикъ, спасите... Чуть не убилъ!.. Ради Бога... Выйдите къ нему
я говорите, что хотите.
— Благодарю васъ...

— 259 —
Однако, нечего дЪлать, пришлось выходить. Анохинъ ждалъ, расхаживая
нетерпеливо по коридору. Крюковъ прямо подошелъ къ нему и сирость съ
самымъ непринужденные видомъ:
— Вамъ нужно Парасковью Игнатьевну?
— МнЪ нужно видЬть госпожу Приростову...—твердо отвЬтнлъ старикъ,
подозрительно оглядывая Крюкова съ иогъ до головы.—Да, Приростову.
— Она сейчасъ выйдетъ... Вы ее подождите. Воть адЬсь...
Крюковъ, не сообразивъ, провелъ Анохина прямо въ комнату Парасковеи
Пятницы. Старикъ подозрительно оглядЬлъ на дорогЬ каждую дверь, съ
такимъ же подозрЬшемъ отнесся къ комнатЬ, дуда его привели, и еще разъ
съ головы до ногъ смЪрилъ Крюкова.
— Садитесь, пожалуйста...
— Скажите, пожалуйста, вы не артистъ?
— НЬть, я студеятъ...
— А фамилия?
— Крюковъ...
Старикъ точно обрадовался, протянулъ руку и отрекомендовался:
— Чиновникъ Анохинъ... Очень радъ. ЗдЬсь жила въ нрошломъ году
моя племянница, Честюпина...
— Курсистка? Я ее встрЬчалъ... да. Я даже знакомить ее съ другими...
— Ахъ, да, Маша мнЬ разсказывала.
Василi й Васильичъ съ нетерпЬшемъ поглядывалъ на дверь, въ Которую
должна была войти Парасковея Пятница, и нисколько разъ приподнимался
съ кресла, точно приготовляясь къ чему-то. Онъ нисколько разъ по дуги
застегпулъ и раэстегнулъ свой сюртукъ. Крюковъ прнсЬлъ на стулъ и реши­
тельно не зналъ, чтд ему говорить съ гостемъ. Онъ позабыть всЬ слева п
чувствовать, что начинаетъ красн'Ьть.
— Послушайте, молодой человЬкъ, гдЬ же эта особа?—уже сурово спросилъ В а силi й Васильичъ.—МнЬ необходимо серьезно поговорить съ ней... Да,
очень серьезно.
— Она... видите ли... да... Я ошибся, опа, кажется, къ вечернЬ ушла.
— Къ вечернЬ?!.. Послушайте, да вы, можетъ-быть, совсЬмъ и не студентъ, а какой-нибудь велишй артистъ?
— Подождите, я сейчасъ схожу и уэмйю...
Это было самое позорное бЬгство, какому только предавалось когда-ни­
будь малодушное человечество. Парасковея Пятница встрЬтила егокакнмъ-то
вмЬинымъ шипЬпьемъ.
— ЗачЬмъ вы его ко мнЬ въ комнату затащили, несчастный?!.. Не стало
вамъ другихъ комнатъ?!.. ЦЬлыхъ три лустыхъ комнаты стоять...
— Да в'Ьдь онъ васъ спрашивалъг Впрочемъ, я свое дЬло сдЬлалъ...
Теперь ужъ вы сами, какъ знаете...
— Чтб же я могу знать, когда вы меня продали съ перваго слова!..
О, несчастный человЬкъ... ЗачЬмъ вы сказали, что я дома?#. Своими ушами
слышала...
— Сначала я, действительно, сказалъ, Парасковья Игнатьевна... расте­
рялся немного... А потомъ я поправился и сказалъ, что вы, кажется, ушли
къ вечернЬ...
Недавшй страхъ предъ деспотомъ какъ рукой сняло. Парасковея Пят­
ница гордо выпрямилась, окинула своего неудачнаго помощника презрительнымъ взгллдомъ и величественно вышла изъ комнаты.
17*

— 260 —
Парасковея Пятница совершенно свободно вошла въ свою комнату п
вызывающе проговорила поднявшемуся навстречу гостю:
— Вы желали видеть меня, милостивый государь? Я къ вашимъ услугамъ...
Васил1й Васильичъ поклонился, но руки не подалъ. Кто же подастъ
руку разнымъ салопницамъ, который шляются къ вечерне?
— Ни къ какой вечерне я не ходила, господинъ Анохинъ,—гневно
оправдывалась Парасковья Пятница.—Собственно говоря, Крюковъ добрый
малый и я его очень люблю, но у него, знаете, иногда зайцы въ голов!; прыгаютъ. Вы ужъ извините его...

II.

Этотъ потокъ ненужныхъ женскихъ словъ немного ошеломилъ Василия
Васильича. Какая вечерня? Онъ посмотрелъ на Парасковею Пятницу какими-то
умоляющими глазами и проговорилъ:
— Вы знаете, конечно, госпожа Приростова, зач^мъ я пргбхалъ къ
вамъ...
Онъ подошелъ къ ней совсемъ близко и проговорилъ сдавленпымъ голосомъ:
— ГдЪ моя дочь? Отдайте мне мою дочь... Я прйхалъ за ней.
— Я не знаю, гдЬ она...
— Вы не знаете? Нетъ, вы лжете... да, да, да! Я это вижу по вашему
лицу... Вы лжете, мадамъ Приростова! Отдайте mhí мою дочь...
— Милостивый государь, вы забываетесь... Я не позволю себя оскорб­
лять.
— Ахъ, Боже мой!—застоналъ онъ, хватаясь за голову.—Разве я за
этимъ npi-Ёхалъ, чтобы оскорблять васъ... Какое мне дело до васъ!
— Ея ПЁТЪ...
— Если ея нЬтть здесь,—вы, все равно, знаете, гдЬ она. Да, да, да...
Боже мой, чт0 я говорю! Кому я говорю? Разве это люди...
Его голосъ вдругъ упалъ. Онъ безнадежно посмотрелъ кругомъ, глотая
слезы.
— Госпожа Приростова, вы были ребенкомъ... у васъ была мать, ко­
торую вы любили... да... именемъ этой матери умоляю васъ, не скрывайте
отъ меня, где она, моя дочь!.. Вы видите, я пришелъ къ вамъ жалкимъ, разбитымъ старикомъ... у меня отняли все...
Деспота душили слезы, и онъ быстро отвернулся. Именно этого Парасковея Пятница уже никакъ не ожидала... Иванъ Михайлычъ никогда не пла­
калъ. Въ добромъ сердце Парасковеи Пятницы шевельнулось предательское
чувство жалости, которое столько разъ ее губило. Плачущей деспотъ—это
чего-нибудь стоило...
— Вы не знаете, госпожа Приростова, где моя дочь? НЪтъ? О, Боже
мой... Вы хотите, чтобы я на кол^няхъ умолялъ васъ объ этомъ? Вы хотите
позора несчастнаго отца?.. Да, я испиваю чашу до дна... Больше, я делаюсь
см^шнымъ. Когда я уйду отсюда, вотъ этотъ белокурый студентъ первый по­
смеется надо мной. Не правда ли, ведь это очень смешно? Я ее ростилъ,
любилъ, воспитывалъ и вдругъ...
— Васъ зовутъ Васил1емъ Васильичемъ? Садитесь вотъ сюда въ кресло
и успокойтесь... Я вамъ принесу воды..«
Онъ повиновался, какъ ребепокъ, и ему казалось, что онъ когда-то,
давно-давно былъ уже въ этой комнате, давно-давно знаетъ Парасковею Пят-

— 261 —
яйцу и что онъ здесь свой человЪкъ. Любезная вдова сходила въ кухню за
водой и вообще приняла свой обычный видъ.
— Видите ли, Васил1й Васильичъ...—заговорила она, подбирая слова.—
Можетъ-быть, вы сердитесь на меня... даже подозреваете, что я была косвен­
ной причиной вашего горя... Клянусь вамъ, что вы ошибаетесь.
Онъ ничего не понималъ п, схвативъ ее за руку, спрашивалъ:
— Вы ее видели? Можетъ-быть, вчера? Она жива? Да? Она не спраши­
вала ничего обо мнЬ? Бедная девочка... Знаете, кто виноватъ во всемъ? Я
виноватъ... Да, я одинъ и больше никто. Я ее погубилъ своей отцовской лю­
бовью, неуменьемъ выдержать ея характеръ, преступной слабостью... Ведь это
такая чистая натура, вся чистая, чистая въ каждомъ движеши. Боже мой,
если бы я могъ ее видеть хотя издали... Видите, я и тутъ не выдержалъ
характера и пришелъ первымъ... Я больше не стыжусь своего позора.
— Знаете, Василий Васильичъ, я представляла васъ себе совсемъ другимъ...
— Представьте, и я тоже!.. Мы меньше всего въ конце концовъ знаемъ
самихъ себя...
— О, да... Извините одинъ нескромный вопросъ: если бы вы встретились...
конечно, случайно... ну, съ мужемъ вашей дочери—вы не стали бы въ него
стрелять?
— Я? Стрелять? Мужъ моей дочери? Ахъ, да, вы говорите о человеке
съ тремя фамилиями...
Онъ больно схватилъ ее за руку и прошепталъ:
— Онъ здесь? Ради Бога, говорите правду...
— Ведь вы знаете сами, что здесь...
Деспотъ вскочилъ и провелъ по лицу рукой, какъ человекъ, просыпаю­
щейся отъ тяжелаго сна.
— Здесь...—повторилъ онъ, что-то соображая.—Да, здесь... И онъ тоже
будетъ смёлться надъ моимъ отцовскимъ горемъ... Знаете чтб—покажите мне
его, этого человека съ тремя фамилиями. Я теперь похожу на лунатика, ко­
торый крадется по карнизу... Меня тянетъ взглянуть на собственную поги­
бель, какъ человека, который наклонился надъ бездонной пропастью, тянетъ
наклониться еще ниже...
— Право, я не знаю, что вамъ ответить. Можетъ-быть, онъ не захочетъ.,.
— Скажите ему, чтобы онъ не боялся меня... Я ничего ему не сделаю
и только хочу видеть. Понимаете вы меня?
— Вы даете честное слово?
— Целыхъ три... по числу фамилий.
Парасковея Пятница отправилась парламентеромъ, причемъ ей ничего
даже и объяснять не пришлось—благодаря дощатымъ перегородкамъ, разделявшимъ номера, тайнъ не могло быть. „Человекъ съ тремя фамшпями
*
встретилъ ее въ дверяхъ. Катя повисла у него на руке и умоляла шопотомъ:
—s Валерёй, я тебя не отпущу!.. Милый, милый...
•— Я долженъ его видеть, Китти, и уверенъ, что мы поймемъ другъ
друга. Прежде всего, я буду иметь дело съ порядочнымъ человекомъ...
— Катя, я вамъ ручаюсь своей головой,—успокаивала Парасковея Пят­
ница.
— Благодарю...—озлилась Катя.—Я-то что буду делать съ вашей го­
ловой? Валерий, ради Бога... Послушай меня единственный разъ въ жизни.
„Человекъ съ тремя фамилиями“ принялъ трагическую позу и объяснить
съ трагическимъ жестомъ:

— 262 —
— Я, Китти, не знаю ни одной пьесы, гдЬ бы благородный отецъ убивалъ перваго любовника, виновата, то-есть мужа своей дочери. Это разъ. А
второе, Китти... н не могу позволить, чтобы онъ заподозрЪлъ мейл въ тру­
сости. Ты этого не поймешь, Китти...
На эти переговоры иэъ сосЬднихъ дверей показалась голова Крюкова.
Этотъ веселый молодой человекъ, сделавшиеся косвеннымъ участникомъ про­
исходившей въ коридоре драмы, показалъ Парасковее Пятнице языкъ, а потомъ проговорилъ:
— Битва русскнхъ съ кабардинцами или клятва на гробе прекрасной
магометанки...
„Человекъ съ тремя фампл1ями“ воспользовался моментомъ, вырвался
изъ рукь „первой любовницыи и театральными шагомъ пошелъ къ двери въ
комнату хозяйки. На ходу онъ онравнлъ манжеты, булавку въ галстуке и
выбралъ выражеше, которое приличнее всего было сейчасъ придать лицу.
Нужно отдать полную справедливость, онъ действительно ничего не боялся.
Василей Васильичъ не могъ не слышать происходившая) въ коридоре
и вздрогнулъ, когда ему показалось, что говорить Катя. Но это, очевидно,
была ошибка: разве Катя могла би говорить теноромъ въ такую минуту?
Разве Катя, его Катя, не бросилась бы къ пену на шею, какъ только узнала,
что отецъ пр^халъ за ней? Бедный старикъ, какъ все отцы, не желалъ по­
нимать одного—дочь уже не принадлежала больше ему...
— Можно войти?—послышался въ двери мужской голосъ.
— Войдите...
Эффекта появления „человека съ тремя фамил1ямии былъ испорченъ
Парасковеей Пятницей, которая протиснулась въ самыхъ дверяхъ впередъ.
Въ какой пьесе вы видели, господа, чтобы какой-нибудь авторъ такъ испортилъ первый выходъ на сцену перваго любовника? Васшйй Васильичъ такъ
и впился глазами въ вошедшаго. Это былъ почти молодой человекъ съ какиыъ-то подержанымъ лицомъ, волосами, причесанными à la Capoul, и на­
чинавшейся лысиной. Всего характернее были глаза—таше спокойно-беэсовесгные, уверенные, дерзкее и безсмысленные. „Человекъ съ тремя фами­
*
лиями
что-то такое говорилъ, делая грацюзный поклонъ, но деспотъ ничего
не слыхать. Потомъ деспотъ обратился къ Парасковее Пятнице и, указывая
рукой на почти молодого человека, тихо спросилъ:
— Это... это тотъ?
— Да...
Деспотъ отыскалъ свою шляпу, надЬлъ ее на голову и, пе прощаясь нп
съ кемъ, вышелъ изъ комнаты. Онъ шелъ по коридору, пошатываясь, какъ
пьяный, и, какъ потомъ уверялъ Крюковъ, даже улыбался.
Инцидента кончился.
Все действующей лица собрались въ комнате Парасковеи Пятницы.
„Человекъ съ тремя фамилиями“ еще хранилъ на лице следы изумленнаго
негодовашя. Разве такъ порядочные люди поступаютъ? Катя съ тревогой
смотрела на него, какъ на оскорбленное божество. Появившейся въ дверяхъ
Крюковъ переполнилъ чашу терпешя.
— Кстати, я былъ вполне корректенъ?—обратился „человекъ съ тремя
фамилеями“ къ благосклонной публике.—Я вошелъ, поклонился и отрекомен­
довался, а онъ...
— Папа былъ взволнованъ...—оправдывала Катя отца.
— О, онъ. совсемъ даже не деспота!..—заявляла Парасковея Пятница.—
Я въ этомъ
*
убедилась собственными глазами...

— 263 —
— Однако, господа, вы все порядочно струсили,—говорить Крюковъ.
ЕсЪ разомъ накинулись на него. Да, онъ держалъ себя какъ мальчишка,
все напутать и ори этомъ школьничалъ. Особенно свирепо отнеслась къ Крю
*
кову взбешенная Катя.
- - Послушайте, господа, да я-то при чемъ туть?—оправдывался Крю­
ковъ.- Вотъ это мило... Вы всё струсили, я нЬкоторымь образомъ спасалъ
васъ, и воть благодарность...
— Вы по умеете себя держать!—приставала Катя.—Чтб вы сказали
про Парасковью Игнатьевну?
— Да, да...'—вступилась Парасковея Пятница.—Онъ меня sapiaajb безъ
ножа... Ну, Богъ съ ннмъ. Я не злопамятна...
Катя усиленно ухаживала за мужемъ и теперь со страхомъ видЬла по
его лицу, что онъ недоволенъ. Это приводило ее въ отчаяние. Объ отцЬ она
даже забыла, поглощенная мыслью объ оскорбленномъ напрасно муже.' Ведь
онъ держалъ себя джевтаьменомъ. и вдругъ...
Одна недЬля семейной жизни сделала изъ Кати совершенно другую жен­
щину. Она съ женскимъ инстинктомъ приспособления точно вея пропиталась
интересами, привычками и даже недостатками мужа, великодушно забывая о
самой себе. ВЬдь это было совершенство, недосягаемый вдеалъ. Давно ли
еще она смеялась надъ подругами, боготворившими своихъ мужей, а теперь
сама дЬлала то же. А совершенство въ лиде »человека съ тремя фамилиями“
принимало это поклонение, какъ должную дань. Одной изъ лрммановъ слу
*
жила, между прочимъ. таинственность, окружавшая его пронсхождеше.
— Это тайна, которой я ле емЬю пока нрава никому открыть,—объяснялъ артистъ.—Да... Меня, вообще, преслйдуютъ. ГтЬ-нибудь въ несчаст
*
ныхъ „Озеркахъ“ и тамъ предпочли инЬ какого-то Бурцева. Бурценъ первый
любовяпкъ... ха-ха!.. Впрочемъ, не стоить объ этомъ говорить.
— Валерий, тебя еще оцЬнятъ. Помнишь, какая рецензия была нанечатана о тебе въ „ПчелЬ“? Положииъ, это не изъ первыхъ газетъ, но...
— Китти, ты говоришь о томъ, чего не знаешь... Антрепренеры «вей
поголовно свиньи, актеры—бездарность, а рецензенты сплошь подкуплены. О,
я это давно знаю...
Великому артисту, вообще, приходилось преодолевать всевозможный препятствтя, и онъ настолько привыкъ къ неудачамъ, что относился къ ниыъ
свысока. ВЪдь все это въ порядкй вещей. Напримерь. онъ цЬлыхъ пять лйтъ
добивается дебюта на императорской сцепФ и знаетъ отлично впередъ, что
ему тамъ предпочтутъ какую-нибудь бездарность. Но его не удивить этимъ—
овъ готовь заранее ко всему. Дома разговоры велись только о театре, и Катя
въ течете недели разучила весь репертуаръ, повторякпщйся изо дня въ день,
и была счастлива своими успехами.
Къ „молодымъ“ постоянно приходили гости и тоже всЉ говорили · театр!.
Это были все свои театральные люди, начиная съ комика Рюшкнна и кончая
самымъ маленькимъ помощникомъ режиссера. Вс.Ъ они злословили другъ про
друга, ругали антрепренеровъ, льстили въ глаза и пили водку, потому что
тоже были не оценены по достоинству. Была еще одна черта: вс! страшно
нуждались въ деньгахъ и все находились накануне ι обогащешя. Сколько у
каждаго пропало за одними антрепренерами, если бы только могъ высчитать
какой-нибудь статистикъ. Но все это пека, а главное дождаться только энмняго сезона,—тамъ уже сразу все пойдетъ, какъ по маслу. Антрепренеры
исправятся, долги будутъ уплачены, рецензенты преисполнятся справедли­
востью, публика оценить каждаго по достоинству. Катя слушала и всему не
*

— 264 —
рила, потому что это все было неразрывно связано съ судьбой собственна™
валикаго человека. Бе несколько см^щаль вс& настойчивее и настойчивее
сказывавппйся question d’argent. Она съ этой стороной жизни еще не была
знакома и съ легкимъ сердцемъ закладывала захваченныя съ собой золотыя
безделушки. Онъ такъ любилъ страсбургсше пироги и красное вино—разве
можно было отказывать себе даже въ такихъ пустякахъ? Темъ более, что
впереди зимшй сезонъ, а затемъ два антрепренера обещали уплатить старые
долги.
Студента Крюковъ очень внимательно присматривался къ этой счастли­
вой парочке и наконецъ резюмировалъ свои наблюдешя:
—u Онъ—телячья головка тортю, она—бефъ а-ля-модъ...
III.

Въ самый трагичесшй момента, когда участ!е Честюниной было необ­
ходимо, она расхворалась самымъ глупымъ образомъ. У вея развился
серьезный бронхита. Съ дачи изъ Павловска она переехала пока къ дяде,
который страшно тосковалъ по дочери и не отпускалъ ее отъ себя. Замуже­
ство Кати было для старика ударомъ грома, и онъ несколько дней ни за что
не хотелъ этому верить.
— Это она меня испытываетъ,—уверялъ онъ Честюнину.—О, я хорошо
знаю ея характеръ... Ведь этого не можетъ быть, Маша? Да? 4τύ же ты
молчишь, Маша?
— Я ничего не знаю, дядя...
*
Потомъ на старика находило страшное отчаяше. О^ъ рвалъ на себе
волосы, плакалъ и вообще неистовствовалъ. Честюниной приходилось отва­
живаться съ нимъ, какъ съ больнымъ ребенкомъ. Она уговаривала его подо­
звать, пока она поправится и сама съездить на Выборгскую Сторону.
Въ последше дни онъ успокоился, и Честюнина поняла, что старикъ что-то
замышляета, и предупредила Парасковею Пятницу письмомъ. ВасилШ
Васильичъ въ роковое утро казался такимъ спокойнымъ и сделалъ видь,
что отправляется на службу. Домой онъ вернулся въ самомъ ужасномъ виде,
точно его били.
— Дядя, вы нездоровы?—спрашивала Честюнина.
— Я? Нета, то-есть да...
Онъ селъ на ближайшей стулъ и безпомощно смотрелъ на нее.
— Дядя, вы были тамтЗ
— Нёта, то-есть да... Я не могъ дождаться, когда ты поправишься, и...
я все виделъ... да. Теперь все кончено...
Честюнина не стала его разспрашивать ни о чемъ, чтобы не тревожить
свежую рану, и старалась отвлечь его внимаше. Хорошо было только одно,
что Елена Оедоровна еще не вернулась изъ-за Гранины и катастрофа разыгра­
лась безъ нея. Это было болыпимъ облегчешемъ. Честюнина написала Эжену,
чтобы онъ подготовилъ мать къ печальному известно. Елена Оедоровна, соб­
ственно говоря, не любила дочери, но, конечно, не упустить случая разыграть
домашнюю трагед1ю по всей форме. Въ ней тоже былъ скрыта серьезный
драматичесшй таланта.
— Что же мы будемъ делать съ тобой, Маша?—какъ-το по-детски
спрашивалъ Василхй Васильичъ за обедомъ.—У меня теперь такое чувство,
какъ будто я вернулся уь кладбища въ пустой домъ... Ахъ, Маша, Маша!
За что?.. Ведь у другихъ отцовъ есть дочери, а у меня... Мне сейчасъ Катя
представляется маленькой, когда я носилъ ее еще на рукахъ. „Катя, покажи,

— 265 —
какъ любишь папу?" Бывало, вцепится ручонками, прильнете, какъ моло­
денькая травка, защебечете... Потомъ она была серьезно больна въ дЬтстве...
Такая маленькая лежите въ кроватке, беззащитная... Какъ я тогда молился
Богу, какъ плакалъ...
Старикъ снова переживалъ улетевшее счастье.
— Дядя, не нужно себя растравлять... Поговоримте о чемъ-нибудь другомъ? Прошлаго не вернешь... Приходится мириться.
— Мириться?.. Никогда... Если бы она вышла замужъ за нашего швей­
цара Григория или за старшаго дворника—это было бы лучше. За кого угодно,
а только не за этого... Н1тъ, это невозможно!.. Я начинаю сомневаться въ
собственныхъ глазахъ... Было что-то такое невозможное... Они теперь, наверно,
смеются надо мной... А Катя... неужели она была тоже тамъ?
Это отцовское горе выражалось въ такихъ трогательныхъ формахъ, что
Честюнина какъ-το особенно полюбила старика-дядю. Для нея съ какой-то
болью открывался целый новый М1ръ, новая ценность жизни. На этомъ фоне
легкомыслхе Кати выступало съ особенной рельефностью. Если бы она
видела это горе отца, его отчаяше—неужели она не сумела бы подавить
своего увлечешя?.. Впрочемъ, не все дтцы похожи на Василия Васильича
и не все умеюте такъ чисто и беззаветно любить своихъ детей... Честюнина
просто любовалась старикомъ, въ горе котораго раскрывалась глубокая правда
жизни. Всякая любовь построена на эгоизме, а родительская въ особенности,
и нужно большое сердце, чтобы во-время примирить этотъ эгоизмъ съ нарастающимъ эгоизмомъ детей, которыя уплатите проценты по затраченной
на нихъ любви уже своимъ детямъ и той же монетой. Есть безпощадная
логика жизни, которая ломаете и крушите все наши расчеты и соображения,
какъ бы они хороши ни были сами по себе.
Старикъ особенно горевалъ по вечерамъ, когда спускались гнилыя
петербургская сумерки. Дневная бодрость сменялась какимъ-то старческимъ
унышемъ.
— Где-то теперь Катя?.. Что она делаете? — повторять Васил’й
Васильичъ, шагая по кабинету.—Боже мой, думалъ ли я когда-нибудь дожить
до такой минуты? Мне кажется, что въ целомъ Mipe она не могла сделать
худшаго выбора... Жена актера—это бродячая собака. А туте еще могуте
быть дети... О, она еще придете ко мне, придете жалкая, несчастная, вино­
ватая, и я еще долженъ буду пережить свой позорь.
— Дядя, ведь мы его не знаемъ... Очень можете быть, что онъ
и хороппй человекъ. Xopomie люди есть везде. Професия туте ни при чемъ...
— Я его виделъ... Мне достаточно было взглянуть на него одинъ разъ.
На душе у Честюниной тоже было не весело. На нее по временамъ
нападало тяжелое раздумье. А туте еще постоянный письма отъ Андрея...
Этотъ сумасшедшей человекъ, кажется, и не думалъ успокоиваться, а, напротивъ, превращался въ какого-то машака. Онъ писалъ съ аккуратностью сумасшедшаго. Черезъ каждые три дня его письмо уже лежало на столё въ
комнате Честюниной,—она сейчасъ занимала комнату Кати, какъ потребовалъ дядя, не могшей видеть эту дорогую для него комнату пустой. Онъ
писалъ обо всемъ, а главнымъ образомъ о своихъ страданеяхъ и переживаемыхъ мукахъ. Это было нечто ужасное, отравлявшее жизнь Честюниной
по каплямъ. Ее убивало сознаше, что достаточно было ея одного слова,
и этотъ несчастный Андрей ожилъ бы. Какое она имела право нравственно
убивать человека?.. А это было настоящее убейство, хотя и безкровное...
Съ другой стороны, она не могла ничего сделать^ потому что не находила

— 266 —
въ своей душк отклика на этотъ странный призывъ. Не могла же она обма­
нывать и себя и другихъ. Съ нея достаточно было уже пройдеппаго опыта.
Ей страстно хотелось отдохнуть и забыться, а главное, уйти съ головой въ
святую науку. Лекцш въ академии уже начались, а она сид'Ьла дона со своимъ
бронхитомъ и мучилась вдвойкк Какъ ни трогательно было горе дяди, но оно
повторялось изо дня въ день, и свкжесть впечатлктя уже терялась. Время
безжалостно, и Честюнииа ловила себя въ безчувственностн. Она была такая же,
какъ век люди... Вкдь и хирургь привыкаетъ къ своимъ операщямъ—это
было еще ужаснке. Въ самой нервной системк положена какая-то тайная
граница, sa которой век впечатлктя утрачивають свою свежесть и человккъ
превращается въ машину, главнымъ двигателемъ которой является простая
привычка.
Потомъ Честюнину удивляло то, что опа относилась къ Катк почти
холодно. А вкдь она ее очень любила... Можетъ-быть, сказывалась даже
тайная зависть къ ея счастью,—чтб еще тамъ будетъ впереди, а сейчасъ Катя
вее-таки счастлива. Эта мысль заслоняла все остальное. Можетъ-быть, и она,
Честюнина, была бы счастлива съ Андреемъ, а не сидкла бы теперь оди­
нокой въ оэлдаши чего-то неизвкстнаго. Даже и этого не было, а такъ одинъ
день шежь за другимъ... Вероятно, въ концк концовъ всякая женщина при­
ходить къ заключешю, что сдклала ошибку своимъ вамужествомъ. Много ли
ввдитъ дквушка мужчинъ и великъ ли ея выборъ—все дкло чистой случай­
ности. Вкдь жили же раньше люди, когда жепиховъ выбирали родители,
и даже были счастливы. Но век эти размышления не покрывали одиночества,
которое осенью чувствовалось какъ-το особенно ярко.
Честюнииа была рада, вогда къ ней неожиданно заявилась Брусницына.
Она думала, что это дачное знакомство такъ и кончится Павловскомъ и что
они обменялись адресами только изъ вежливости, какъ это принято дклать.
Елена Петровна пришла озабоченная, какъ всегда, и поелк нккоторыхъ подготовительныхъ разгбворовъ съ гордостью заявила:
— Завтра Сергкй дклаетъ свой докладъ въ отдкленш ботаники при
Общестак естествоиспытателей. Это въ университет^...
— Да? О болотныхъ растешяхъ?
— Онъ взялъ темой отдклъ ароидныхъ—aroideae... Будетъ очень инте­
ресно. Если хотите, я за вами завтра закду. Мы живемъ тутъ совскмъ
недалеко...
— Я съ удовольствгемъ, хотя еще и не выходила. У меня бронхитъ...
— О, это совершенные пустяки... У кого нктъ теперь бронхита? Это
необходимое слкдствје нашей гнилой петербургской осени...
Чтб значить какой-то бронхитъ, когда Сергкй дкнаеть докладъ объ aro­
ideae? Честюнииа это отлично понимала и была тронута трогательной забот­
ливостью сестры знаменитаго ботаника собрать публику въ ученое заскдаше.
Она именно сейчасъ была особенно въ иастроеши раздклять эти восторги.
Брусницыны ей очень нравились, и она была рада возобновить это зна­
комство.
Въ назначенный часъ на елкдуюшдй день Елена Петровна закхала—
она отличалась точностью дорогого хронометра. Дорогой она уепкла ее посвя­
тить въ тайны доклада, который представлялъ собой только ничтожную часть
обширнаго труда, всего одну главу. Честюнииа уже сама должна была изу­
мляться обширности матер1аловъ, какими владклъ Сергкй.
Въ ученыхъ эаскдашяхъ Честюнииа еще не бывала и входила во фли­
гель на беэколечномъ университетскомъ дворк съ нккоторымъ трепетомъ.

— 267 —
ES даже было немного совестно, что она вторгается въ это святилище въ
качестве профана. Впрочемъ, она успокоилась, когда въ светлой и уютной
комнате, уставленной разными приборами и коллекциями, увидела несколько
дамъ.
— Это все свои...—объяснила по ихъ адресу Елена Петровна.—Жены,
дочери и родственницы ботаниковъ.
Подошелъ Сергей Петровичъ, улыбаюпцйся и довольный, и крепко
пожалъ руку Честюниной. Онъ только-что разговаривалъ съ извЪстнымъ профессоромъ и такъ же просто, какъ съ ней, и Честюнина прониклась къ нему
особеннымъ уважешемъ. Въ этомъ святилище науки Брусницынъ былъ своимъ
челов-Ьконъ.
— Отчего вы къ памъ не зайдете, Марья Гавриловна?·
*
—спрашивалъ
Брусницыпъ, продолжая улыбаться. — Это нехорошо такъ скоро забывать
своихъ энакомыхъ...
Это заседаше произвело па Честюпину глубокое впечатаете. Дорогой
хл^бъ науки фигурировалъ въ лицахъ. Каждый человЪкъ представлял
*
собой
определенную научную величину. Имена были ей известны еще въ гимнаэш,
и теперь она смотрёла на ихъ живыхъ носителей затаивъ дыхаше. Скромная
обстановка всего засЬдатя тоже гармонировала съ важностью его цели. Наука
не нуждается въ обстановка, какъ честная женщина. Елена Петровна назы­
вала каждаго, кто входилъ, и немного поморщилась, когда шмыгающей
походкой прошелъ мимо пихъ молодой человЬкъ съ богатой шевелюрой.
— Это Ивановъ...—шепнула она.—Онъ сегодня тоже дЬлаетъ докладъ.
Честюнина скоро поняла, въ чемъ заключалась причина этого недовольства.
Ивановъ являлся еильнымъ соперникомъ. У него былъ интересный докладъ
по вопросу о дыхаши растеши, причемъ докладчикъ очень эффектно ылюстрировалъ некоторые опыты. Его наградили аплодисментами. СлЪдующимъ
номеромъ выступил
*
Брусницыпъ. Онъ читалъ довольно плохо, но докладъ
былъ иптересенъ и вызвалъ ученыя претя Ученые люди такъ мню спорили
о самыхъ мудреныхъ вещахъ, какъ просто банковшйе кассиры считают
*
сотни тысячъ и миллюны. За каждымъ прнводвмымъ фактом
*
*
стоял
много­
летий упорный трудъ, за каждой счастливой мыслью целая Hcropia, за уче­
ной проблемой преемственность идей. Честюниной казалось, что она попала
въ какой-то иной Mip
*,
такой светлый и такой далещй отъ мелочей и типы
настоящей жизни. Ее серьезно огорчило, когда заседаше кончилось и ученые
мужи превратились въ обыкновенных
*
людей. Что-то точно закрылось, и Честюнина опять почувствовала себя на земле.
Домой Брусницыны и Честюнина отправились п'Ъшкомъ. Последняя шла
молча, переживая полученный впечатления. Она почему-то думала теперь
о сестре Кате, которая была лишена способности наслаждаться такими
вещами, какъ сегодняшнее заседаше. Ясно, что люди устроены не одинаково
и уже въ характере ихъ вкусовъ сказывается ихъ будущее. Одни живуть,
а другие только паблюдаютъ жизнь. Вотъ вс! эти ученые люди именно отдали
себя последнему.
— Марья Гавриловна, вы довольны сегодняшпимъ заседанием
?
*
—спра­
*
шивал
Брусницынъ, предлагая руку.
— О, да... Я очень, очень вамъ благодарна за приглашете. Я еще
не могу хорошенько очнуться... Знаете, я сидела и завидовала вамъ.
— Но ведь и вы можете итги по той же дороге... Все дКло только
въ желаши, а дорога открыта.
— Одного желашя еще недостаточно. Признаться сказать, я сильно

— 268 —
сомневаюсь, чтобы женщина могла въ этомъ случае итти наравне съ муж­
чиной. Исключешя въ счетъ не могутъ итти...
— Ну, это наследственный женсгай страхъ, который пройдетъ самъ
собой.
Когда Честюнина хотела повернуть къ себе, Брусницынъ проговорилъ:
— Идемте къ намъ чай пить... Всего еще одиннадцать часовъ. Поболтаемъ... Это совсемъ близко...
— Чтб же, я съ удовольств!емъ.
IV.

Брусницины жили въ меблированныхъ комнатахъ. У него была большая
и светлая комната, а она занимала какую-то маленькую конурку. Въ его
комнате уже ждалъ накрытый для вечерпяго чая столь. Обстановка состояла
изъ шкаповъ съ книгами, письмепнаго стола и кровати. Третей стулъ при­
шлось принести изъ комнаты Клены Петровны. Отъ всей обстановки такъ
и пахнуло ученымъ подвижничествомъ и интеллигентнымъ монашествомъ. Даже
любящая женская рука, присутствщ которой чувствовалось въ каждой мелочи,
не нарушала этого подвижнически-монашескаг” стиля—это была рука сестры.
Исключеше представлялъ только женсшй портретъ, стоявшей на письменномъ
столе.
— У насъ еще есть свободная комната — переезжайте, — предлагала
Елена Петровна, заваривая чай.—Главное достоинство нашихъ номеровъ—
абсолютная тишина. Вамъ у дяди, Марья Гавриловна, не думаю, чтобы было
удобно...
— Я тамъ на время... Такой особенный случай вышелъ... Я очень
люблю старика, а у него большое горе.
— Горе?—переспросилъ Брусницынъ, прихлебывая чай изъ стакана.
— Да... Разыгрался довольно грустный романъ. Вы, можетъ-быть, по­
мните девушку, которая гуляла со мной въ Павловскомъ парке? Очень бойкая
и веселая особа и такая милая...
Честюнина почувствовала себя точно дома и разсказала романъ Кати.
Ведь эти люди были почти родные, и опа выдала чужую семейную тайну.
Но она не успела даже раскаяться въ последнемъ, потому что Брусницынъ
пошелъ къ столу, принесъ портретъ и, подавая его гостье, проговорилъ:
— Моя жена... актриса. Тоже быль романъ... да. Но, къ счастью или
несчастью, онъ скоро кончился... Все почему-то считаютъ меня неспособнымъ
къ нежнымъ чувствамъ, а вотъ вамъ целый романъ... И еще какой: хотЬлъ
отравляться.
Честюнина только теперь припомнила, какъ Елена Петровна намекала
ей о какомъ-то горе брата—оно было налицо. Сейчасъ Елена Петровна
наклонила голову надъ своей чашкой и методически размешивала таявпий
сахаръ съ такимъ видомъ, точно производила какой-нибудь химический опытъ.
Искреншй тонъ Честюниной подействовалъ на Брусницына заразительно,
и онъ разсказалъ свой романъ просто и спокойно, какъ говорятъ о близкихъ
людяхъ.
— Меня поразило совпадете,—объяснялъ онъ.—Тамъ—актеръ, здесь—
актриса... Ахъ, какъ мне это знакомо и близко!.. И я думаю, что ромапъ
вашей сестры закончится такъ же скоро, какъ и мой. Желаю ей, конечно,
счастья, но не верю въ него, потому что тамъ, на сцене, такая разрушающая
обстановка, свои традицш, привычки—однимъ словомъ, специфическая атмо­
сфера.

— 269 —
Романъ Брусницына былъ очень несложенъ. Онъ встр^тилъ сестру одного
университетскаго пр!ятеля, красивую и бойкую девушку, которая училась на
какикъ-то театральныхъ курсахъ. На последнее онъ, конечно, не обратилъ
внимашя, увлекся и женился.
— Что это только было!—удивлялся Брусницынъ самому себе.—Пред­
ставьте вы себе меня, съ моей фигурой, отыскивающаго въ госгиномъ дворё
искусственные цветы, завивающаго въ парикмахерской дамсше парики...
А сколько я переносить за кулисы картонокъ съ разными тряпками, какъ
я ухаживалъ за господами театральными рецензентами, какъ я дежурилъ
на репетищяхъ... Да, да, все это было, и я даже какъ-το сейчасъ не верю
самому себе, что это было. А ревность?.. О, я прошелъ хорошую школу...
НЪтъ, это такое ужасное и несправедливое чувство... Представьте себЬ меня,
подкарауливающаго жену на улице, меня, перехватывающаго ея письма...
Удивительно, что челов^къ въ самый главный моментъ своей жизни делается
сумасшедшимъ. Разве это былъ я?.. Теперь я говорю объ этомъ спокойно,
потому что сделался опять самимъ собой... И ведь я считалъ ее умнее всЪхъ
людей на свЪте, честнее, лучше. Изъ-за нея разссорился съ сестрой, чуть
не бросилъ своей науки и даже хотЪлъ поступить на сцену...
Онъ разсказывалъ о себе съ юморомъ, такъ что даже Елена Петровна
раза два улыбнулась. Такъ разсказываютъ путешественники о своихъ смЪлыхъ и комическихъ приключешяхъ, когда вернутся домой, подъ родную
кровлю. Свое незнаше жизни и людей, доверчивость и увлечете Брусни­
цынъ передавалъ съ безпристрасиемъ летописца.
— И вдругъ ничего н'Ьтъ... — съ грустью закончилъ онъ. — Виноваты
остались болотныя растешя, который не ум-Ьють изменять, но ревность воз­
буждать могутъ. Сегодня, напримЪръ, Елена Петровна сильно ревновала
Иванова, какъ бы онъ не заехалъ въ мое болото... Но онъ точно предчувствовалъ и скромно ограничился сушей. Въ науке, Марья Гавриловна,
есть свои увлечешя, страсти и даже несправедливость...
Домой Честюнина возвращалась уже въ первомъ часу, унося съ собой
такое хорошее настроеше. Kanie милые люди эти Брусницыны, особенно онъ,
соединявппй въ себе громадную наблюдательность и еще болЪе громадную
наивность, какъ все чистые люди. Какъ легко дышится въ этихъ монашескихъ
кельяхъ и какъ далеко отъ нихъ все остальное, что волнуетъ и губить людей.
Честюнина чувствовала себя самоё лучше и чище, потому что встретила именно
то родное, къ чему всегда рвалась всей душой.
Подъ этимъ настроешемъ Честюнина вернулась и домой. Отворявшей ей
подъездъ швейцаръ Григорёй осклабился и проговорилъ всего одно слово:
— Прёехадчи...
— Кто?
— Сами-съ, генеральша...
Елену Оедоровну ждали только черезъ две недели, и Честюнина была
не особенно приятно поражена этимъ известёемъ. Ее безпокоила участь беднаго
дяди. Она быстро поднялась по лестнице и въ передней уже встретила следы
заграничнаго нашествёя. Стояли дорожные сундуки, картонки, саквояжи—
Елена Оедоровна иначе не могла ездить.
Въ гостиной расхаживалъ Эженъ, разодетый, какъ попугай — какая-то
невообразимо пестрая пара, красный галстукъ, красные башмаки, въ зубахъ
какая-то длинная соломина. Онъ издали сделалъ предупредительный жесть.
— Предки бунтуютъ...—объяснилъ онъ шопотомъ, указывая на кабинетъ.
— Ты получилъ мое письмо?

— 270 —
— Даже очень... И благодаря ему мы вылет&ш изъ-за границы двумя
недКкямк раиыпе. А все ты виновата, Marie... Ахъ, ужъ эти проклятия
письма—они мтгЬ отравляют
*
всю жизнь.
— Но в1дь я тебя просила только подготовить Елену Эедоровну?
— Ли хотЬлъ и даже повелъ Д'Ьло, какъ Бисмаркъ, но мутерхенъ, по
*
свое
привычка, сделала у меня обыскъ и... и вотъ мы вылетЬди бомбой. Я,
виновно, уважаю предковъ, но въ большомъ количеств^ они иногда надоЪдаютъ...
Я внолнЬ понимаю, почему сбивала Катя. И я бы съ удовольств!емъ сбЪжалъ, если бы нашлась какая-нибудь сумасшедшая, хорошенькая и моло­
денькая актрксочка, которая выкрала бы меня отъ предковъ...
На зтогъ разговоръ вполголоса бъ дверяхъ кабинета показалась сама
Елена Оедоровна. Когда Честюнина подошла поздороваться, она не подала
руки, а показала своя часы.
— Скоро часъ... ГдЬ вы изволили пропадать, сударыня?
— Я... я была въ ученомъ засЪданш.
— До часу?.. Ха-ха... Такъ можета лгать моя горничная, сударыня, а
вамъ стыдно. Я еще не совсЬмъ сошла съ ума... Впрочемъ, мнћ нужно по­
говорить съ вами.
Она пропустила Честюпину въ кабинета и плотно приперла за собой
дверь. Эженъ оставался посреди гостиной и улыбался. Онъ отлично зналъ,
чтб значить разговоръ милыхъ предковъ... Задаста жару и пару мутерхенъ.
Кстати, Эженъ пожалЪлъ, что не усп-Ьлъ перехватить деньжонокъ у Marie, а
то теперь самая бы пора махнуть на острова и отдохнуть душой.
Пропустивъ племянницу впередъ, Елена Оедоровна съ какимъ-то шилФльемъ накинулась на мужа.
— Вотъ полюбуйтесь на плоды вашего воспиташя, Василий Васильичъ...
Родная дочь сбежала, а племянница возвращается домой въ часъ ночи. Очень
мало...
Василш Васильичъ стоялъ у окна и молчалъ.
— Стоило мнЬ уЬхать на три месяца, какъ вы здЬсь всЬ посходили съ
ума. РазвЬ Катя посмЬла бы при «нЪ наделать такихъ глупостей... Впро­
чемъ, о ней потомъ. Она еще ребенокъ и находилась подъ дурнымъ вльяшемъ.
Mademoiselle Честюнина, какъ вы полагаете относительно этого вопроса?
— При чемъ же тута Маша?—вступился Басилi й Васильичъ, набираясь
храбрости. — Я полагаю, что каждый отвЬчаеть за себя, и Катя не ма­
ленькая...
— Однако достаточно было переехать mademoiselle Честюниной къ
*
нам
на дачу, какъ бедная Катя совсЬмъ потеряла голову... О, я отлично
понимаю, какъ пропсходило все дЬло. Яд,ъ разврата былъ запесенъ, и этого
были достаточно. Помилуйте, женсшй вопросъ, равноправность—и вотъ вамъ
результата. Да... Боже мой, до чего я дожила?! Мы васъ приняли, mademoiselle
Честюнина, къ себ'Ь въ домъ изъ милости, то-есть Басил i й Васильичъ. Я не
буду скрывать, что была противъ этого, и была права... Результаты, къ сожаjrinriio, налицо. Бы внесли заразу въ нашъ домъ...
— Елена бедоровна, позвольте мн! уйти...—спокойно ответила Честю­
нина. — Я по считаю нужный! оправдываться въ чемъ-нибудь. Вы меня
оскорбляете совершенно незаслуженно...
Девушка повернулась в вышла. Елена Оедоровна широки раскрытыми
глазами носмотрЬла ей всл’Ьдъ, потомъ посмотрела на мужа и проговорила
съ аювЪщимъ спокойствгемъ;
— О, я только теперь поняла все...

— 271 —
Y.

Почему ничтожный по существу обстоятельства иногда имЪюте такое
решающее зпачеше? Почему случайность играетъ такую обидную роль въ
нашей жизни? Почему мы не можешь предусмотреть и предугадать этихъ
случайностей и р-Ьшающихъ пустяковъ, несмотря ни иа какую проницатель­
ность? Мы говоримъ о законахъ, по которымъ выстраивается вся органическая
жизнь, мы предсказываешь за десятки лЪтъ затметя солнца или появление
кометы, мы предчувствуешь стояпця на очереди велишя открытая—и мы же
не видишь дальше своего носа, когда дЬло касается такнхъ вещей, который
неизмеримо дороже для каждого и солнечного затмешя, и новой кометы, и
новыхъ законовъ въ природе, и всякихъ открытий— это вечный вопросъ о
личномъ счастье. ВсЪ къ нему стремятся самымъ упорнымъ образомъ и не
могутъ предсказать завтрашшй день. Есть что-то обидное въ самой природе
вещей, что заставляете пасъ постоянно чувствовать и признавать собственное
ничтожество.
Эти мысли о ничтожестве собственного существования приходили въ
голову Честюниной все чаще и чаще, можетъ-быть, потому, что она чувствовала
себя счастливой, счастливой до глупости. Ведь совершенная случайность ея зна­
комство въ Павловске съ Брусницыными, совершенная случайность замужество
Кати, совершенная случайность, что тетка Елена бедоровна обвинила ее во
всемъ, а благодаря этимъ случайностямъ она теперь живете въ комнате рядомъ съ Брусницыными, каждый день встречается съ ними и чувствуете, что
въ ея жизнь ворвалось какое-то новое течете и что оно окончательно ее за­
хватываете. До сихъ поръ она, собственно, только стремилась къ работе, но
по-настоящему работать не умела... Да я где было научиться этому искусству,
которое дается каждому только длиннымъ рядомъ ошибокъ. Она много читала—
это правда, но въ чтенш не было строгой системы, не было выдержки. То же
самое и въ заняпяхъ по академш... Ведь все науки хороши, каждая по-своему,
и трудно было остановиться на какой-нибудь одной, а между тЬмъ прихо­
дилось делать выборъ, потому что безъ спещализироватя нельзя было инн
дальше необходимая общая образовашя. Честюнина не могла не завидовать
Брусницыну, который остановился на своихъ болотныхъ растешяхъ и больше
ничея не хотЪлъ знать. На эту тему у нихъ теперь часто велись разговоры.
— Меня это пугаете, Сергей Петровичъ,—говорила Честюнина.—Всякая
специализация делаете человека одностороннимъ поневоле...
— Объять необъятное невозможно, Марья Гавриловна. Необходимо оста­
новиться на чемъ-нибудь одпомъ... Если бы я быль на вашеиъ мЬстЪ, я
выбралъ бы своей специальностью дётсшя болезни и упорно шелъ бы къ этой
цЪли. Говорю такъ потому, что не могу слышать равнодушно, когда плачете
ребенокъ. МнЬ кажется каждый разъ, что именно я Ъъ чемъ-то виноватъ и что
онъ, этотъ ребенокъ, плачете именно оте меня. Это мой больной пунктнкъ...
— А вы думали о томъ, что датскому врачу еще труднее, чЬмъ врачу
для взрослыхъ? Взрослый можете, по крайней мёртЬ, объяснить, что у него
болите и какъ болите, а ребенокъ только плачете...
— Всяшй работаете въ предЬлахъ возможная... ЗатЬмъ, медицина въ
собственномъ смысле пока еще не наука, а искусство. Все д'Ьло въ таланте...
Талантливый врачъ такъ же чувствуете болезнь, какъ охотничья собака чуетъ
дичь.
— Кто же возьмете на себя смелость сказать, что именно онъ такой
таланте и есть?..

— 272 —
— Это делается само собой... Какъ таланть, геройство и друпя по­
чтенный качества меньше всего сознаются и чувствуются именно носителями
этихъ качествъ. Ведь здоровый человекъ не замёчаетъ собственна™ здо­
ровья...
Таше разговоры происходили обыкновенно за вечернимъ чаемъ, когда
все чувствовали себя въ праве немного отдохнуть. Елена Петровна большею
частью молчала и слушала только брата. Ее удивляла смелость Честюниной,
решавшейся спорить съ нимъ. Да, спорить съ нимъ, который даже не сознавалъ своей силы. Молчаливое присутств!е Елены Петровны иногда смущало
Честюнину, точно съ ними за однимъ столомъ сидела какая-то тЪнь не изъ
зд&шняго MÎpa. Это чувство постепенно увеличивалось и смущало ее, особенно,
когда Елена Петровна наблюдала ее. Разъ Честюнина не утерпела и спросила
откровенно:
— Почему вы, Елена Петровна, такъ пристально смотрите на меня?
— Я?!.. Вероятно, вамъ это показалось...
— Пета, я это чувствую... И странно, что я начинаю чувствовать себя
въ эти моменты виноватой неизвестно въ чемъ.
Елена Петровна улыбнулась и ничего не ответила. Ей нравилось, что
она можетъ заставить себя чувствовать. Къ Честюниной она, действительно,
присматривалась все время съ особеннымъ внимашемъ и все еще не могла
решить про себя, что за человекъ эта немного странная девушка. Главный
вопросъ шелъ объ искренности, потому что Елена Петровна не выносила
фальши ни въ чемъ. Она делалась ригористкой и нетерпимой, и все это
падало главнымъ образомъ на знаменитаго брата. Честюнина знала даже
моменты, когда этотъ знаменитый брать начиналъ бунтовать, напрасно ста­
раясь свергнуть добровольное иго. Со стороны все это было смешно, а въ
действительности разыгрывалось что-то въ роде семейныхъ сценъ. Сергей
Петровичъ кричалъ тонкимъ голосомъ, разбрасывалъ по полу свои книги,
грозилъ, что убежитъ изъ Петербурга куда глаза глядятъ, и кончалъ темъ,
что, после длинной, драматической паузы, начиналъ просить у сестры прощешя и мирился съ ней на услов1яхъ, еще более тяжкихъ, чёмъ до бунта.
Она распределяла его время, она выбирала знакомыхъ, она накладывала свою
руку на все, и Сергей Петровичъ могъ только про себя размышлять о своемъ
мозорномъ рабстве. Разъ, взбешенный до последней степени, онъ ворвался
въ комнату Честюниной и, размахивая руками и драматически заикаясь,
долго не могъ успокоиться.
— Это какой-то просвещенный деспотизмъ... это... это... это наконецъ самое
позорное рабство, когда у человека стоять надъ душой и не даютъ дохнуть.
Остается связать мнё руки и вывести на продажу, какъ настоящаго раба...
Увлекшись собственнымъ негодовашемъ, Сергей Петровичъ только теперь
заметилъ, что на диване сидитъ какой-то молодой человекъ и слушаетъ его
съ почтительной улыбкой.
— Это мой двоюродный брать Эженъ,—отрекомендовала его Честюнина.—·
Евгешй Васильевичъ Анохинъ, другими словами...
— Очень радъ... очень... — бормоталъ Брусницынъ, разглядывая своими
близорукими глазами Эжена.—Это еще хорошо, что вы только двоюродный, а
если бы имели несчастье быть роднымъ братомъ...
— У меня есть сестра Катя...
— Катя? Позвольте, это та самая Катя, которая называеть меня чучеломъ,
а мою сестру чучелкой? Она теперь актриса? О, очень радъ познакомиться...
Могу вамъ только позавидовать, молодой человекъ.

— 27a —
ПрисутетвЈе Эжена какъ-то сразу успокоило Сергея Петровича, ri он-р
остался даже пить чай,
чего
*
никогда раньше не дЪлалъ. Когда въ коридор^
слышались шаги, онъ улыбался я говорилъ Честюниной вполголоса:
— Я увЪренъ, что ©то она... да. Она и вамъ устроить сцену, вотъ
увидите...
— ЫЬтъ, ужъ благодарю васъ. Я сейчасъ пойду и приглашу Елену
Петровну пить чай вмЪстЬ съ нами.
— Не пойдетъ!..
Елена Петровна, действительно, не пошла. Она сердито шатала по
коридору и сказала Честюниной нисколько колкостей.
— Послушайте, Елена Петровна, в'Ъдь я не виновата, что вы ссоритесь
съ братомъ. Поставьте себя на мое мЪсто и подумайте, чтб вы говорите...
Потомъ, развЪ можно сердиться на СергЬя Петровича? Это совершенный ребенокъ...
— Вы думаете? Ха-ха... Этотъ ребенокъ очень дурно себя ведетъ...
Честюниной приходилось теперь играть роль посредника, когда брать и
сестра ссорились. Сначала это ее забавляло, а потомъ начало надоедать, какъ
падоЬдаетъ повтореше одного и того же мотива. Впрочемъ, къ ней на выручку
явился совершенно неожиданно Эженъ, котораго СергЬй Петровичъ полюбилъ
съ перваго раза. Трудно было себЪ представить двухъ человЪкъ бол!е противо­
положна™ характера, а между гёмъ они отлично дополняли другъ друга.
Всего удивительнее было то, что Эженъ не скучалъ въ обществе ботаника
u черезъ неделю самымъ серьезнымъ образомъ заявилъ Честюниной:
— Mapisira, я погибаю...
— Именно?
— Мар1этта, я влюбленъ въ Елену Петровну!..
— Поздравляю...
— Ты не смейся: я говорю серьезно. Мне надоЪло вести разданную
жизнь, а это святая дЪвушка... Понимаешь: sainte, въ своемъ родЪ Жанна
д’Аркъ.
— Что же, можешь сделать предложеше...
— А если я боюсь?.. Я могу любить только строгую женщину, которой
буду бояться... А въ Елен$ Петровне именно есть то, чтб на меня произво­
дить впечатляйте. Ты, пожалуйста, не смейся... Притомъ ты решительно
ничего не понимаешь въ подобныхъ делахъ, хотя и проделала некоторые
научные опыты. При случай скажи Елене Петровне, что я того... то-есть
ты объясни все въ шутливомъ тоне...
— Перестань говорить глупости... Можно подумать, что ты собираешься
занять денегъ у Елены Петровны.
Взглянувъ въ лицо Эжену, Честюнина только всплеснула руками: она
увидЬла, что онъ уже усп’Ьлъ это устроить.
— Успокойся, пожалуйста, не у нея занялъ...— объяснялъ Эженъ съ
виноватой улыбкой.—А у него, у чучела, какъ говорить Катя. Ну, скажи на
милость, для чего ему деньги, чучелу? Совершенно излиштй балластъ, пригомъ я выбралъ такой моментъ, когда чучелки не было дома.
— Ахъ, Эженъ, Эженъ!.. >
— Подожди, я еще буду впосл^дствш министромъ фипапсовъ. Вотъ
увидишь... Я по натуре финансиетъ. Кстати, Mapiarra...
— Ты, кажется, хочешь посвятить меня въ какую-то финансовую тайну?
— Неужели у тебя не найдется песчастныхъ трехъ рублей? У предковь
меЬ кредита закрыть окончательно, чтб я считаю прямо противоестественнымъ...
Сочивен1я Д. H. Мамана-Сибиряка. T. VH.

18

■'
-— 274 —
Оаеарь обладал! способностью приставать до того, что отъ него прихо­
дилось откупаться1, и Чмтюнина часто отдавала ему послйдше гроши, по
разсчитывая, конетао, на возврата, какъ было и сейчасъ. Разий можно было
обижаться на Эжена?
— Это петербургское болотное растете,—охарактеризовал! его Сергйй
Цетровичъ.
Дядю Честюнина видйла только разъ и то мелькомъ. Старикъ сильно
опустился и казался такимъ жалкимъ. У Честюнинсй не повернулся язи кт.
спросить его о домашних! дйлахъ. Они постояли на тротуарй нисколько
минуть, поговорили о чемъ-то постороннем! и разошлись. О Катй извйспя
получались только черезъ Эжена, который навйщалъ сестру.
— Она теперь вся поглощена семейным! счастьем!,—коротко объяснял!
Эвекъ. — Да... А мужъ прекрасный человйкъ, и я решительно не понимаю,
чтд предки имйютъ против! него. Восхитительный мужчина... Мы съ нимъ
какъ-το вмйстй йздили закладывать Катннъ браслета—помнишь, съ сапфи­
ром!? Ну, я ему помогъ а погонь мы завернули къ Кюба...
— Чтб же Катя?
— Катя, брата, настоящая женщина: каждый шагъ мужа для нея свяпщненъ». Она ,миа даже рада, что могла доставить мужу случай немного
развлечься.
VI.

У Брусницыных! по вечерам! иногда собирались „своп“, т-е. универ
*
ситетске. Большинство—готовившиеся къ магистерскому экзамену, или рабо­
тавшее надъ диссертацией, или доценты. Это былъ особый мерокъ, поглощен­
ный своими университетскими интересами. Честюнину особенно интересовали
эти будущее ученые, профессора и подвижники науки, представлявшее собой
вторую стадхю студенчества. Она мысленно сравнивала этихъ университетских!
людей со студенческим! мТромъ, и сравнеше было не въ пользу иервыхъ.
Здйсь чувствовалось уже какое-то охлаждеше, интересы суживались, и на первый
планъ выдвигалось свое я. Карьеристами назвать ихъ было нельзя, по было
что-то въ этомъ родЬ, хотя и прикрытое хорошими словами. Такъ, въ студен­
ческих! кружкахъ охватывала молодая теплота, а злйсь уже начиналась разсудочность. При случай „свои“ пз щадили другъ друга и открывали карты:
одинъ иэгЬлъ сильную поддержку въ знаыенитомъ профессор^, другой прокла­
дывал! дорогу докладами и сообщениями по ученымъ обществам!, третей раз
*
считывал! на выдающуюся работу—у каждаго быль" свой методъ борьбы за
ученое существоваше. Глядя на нихъ, Честюниной какъ-το не верилось, что
вотъ эти корректные, выдержанные молодые люди еще недавно были студен­
тами, шунйли по аудиториям!, спорили и горячились въ своемъ студенческом!
кружкй и вообще увлекались.
— Вы не видали, Марья Гавриловна, какъ объйзжаютъ молодых! лоша­
дей?—объяснял! Брусницынъ.—То же самое... Сначала молодая лошадка бры­
кается, бунтует!, а потом! успокоится и привыкает! къ своимъ огдоблямъ.
У каждаго изъ насъ есть татя оглобли... Вероятно, теперь вы иногда крити­
куете и даже осуждаете насъ, университетскихъ, а придетъ время—и сами
будете такой же.
— Нйтъ, такой не буду, Geprüft Петрович!. Это не значить, что я
считаю себя какимъ-то счастливым! исключешемъ,—просто, а не могу быть
именно такой.
— Вы соскучились о своихъ студенческих! кружкахъ?

275 —
— Да...
Брусницынъ подумать и добродушно прибавить:
— Ви правы, Марья Гавриловна, съ той поправкой, что молодость не
повторяется, а съ ной и молодая искренность, и порывы, и счастливая само­
уверенность, и все то, ч!мъ красна каждая весна.
Последнее Честюнина уже могла проверить собственными опытомъ.
Бывая въ академш на лскщяхъ, она уже не испытывала того волношя, какъ
въ прошломъ году.' Да и другш слушательницы тоже. Это было и· разом ароsanie и не усталость, а что-то другое, чему нельзя было недобрать опредЬленнага назватя.
— А в!дъ мы уже стареиъюя, Честюнина,—говорила разъ Морозов»,
когда он! вм!ст! гуляли по коридору.—Вотъ посмотрите на новеньких
*
первокурепкцъм. Какъ он! торопятся, суетятся, какой деловой видь у каждой—
в!дь и мы были такими же.
Морозова рассказывала посл!дтя кружковыя новости—въ собственном
*
смысл! нового ничего не было, а только повторялось старое. Кстати, неиз­
вестно, куда исчезъ Крюков
.
*
Говорить, что онъ совс!мъ бросияъ академш.
Бпрочомъ, онъ всегда отличался легкомыелгемъ, и наука не мйого потеряла
Вт немъ. Гейш и бабьи пророки въ томъ же положены!,—Морозова не могла
обойтись безъ ядовитого словца. Ея слова попадали въ Ц'Ьль, потому что
Честюнина уже начинала чувствовать себя немного чужой среди увлекавшейся
зеленой молодежи, принесшей въ столицу такой запасъ нетронутыкъ молодых
*
силъ. Это чувство особенно усилилось, когда она случайно попала въ кружокъ
Бурмистрова. Такъ было все по-старому, т! же разговоры и г! же поклон­
ницы гешальааго человека. Да, все было то же, а Честюнина слушала моло­
*
дых
оряторовъ и думала про себя, чтб изъ них
*
*
выйдет
л!ть черезъ десять.
Это старческое настроеше огорчало ее, но она не могла отъ него отделаться.
Неужели ьъ этом
*
и заключается тот
*
*
опыт
жизни, которымъ гроэятъ юности
вс! старики? И онъ будотъ расти съ каждыыъ годом
,
*
пока челов!къ но
*
достигнет
той степени мудрости, когда отъ него останется одна труха. А
главное, не было уже того настроешя, которое ее охватывало еще въ прошломъ
году. Поел! этого печального опыта Честюнина вернулась домой въ самом
*
грустЕомъ настроены и обвинила себя въ томъ старчестпЬ, о котором
*
гово­
рила Морозова. Не старилась н оставалась вЪчио - молодой одна · паука, и
Честюнина съ какимъ-то особешшмъ азартомъ накидывалась на занятия. Это
быль ея домъ, гд! чувствовалось такъ легко и бодро.
Судьба Кати беспокоила Честюпину, но д!вушка но решалась отпра­
виться на квартиру Параскевой Пятницы, гд! для нея оставались еще тяже­
лы« воспонииашя. Сама Катя не подавала о себ! никакихъ нзв!ст1Й, крон!
,
*
поклонов
которые привозить Эженъ. Но незадолго до Рождества Честюнина
неожиданно встретила ее на улиц!. Катя !хала на извозчик'!, выскочила изъ
саней и бросилась ее обнимать.
— Нехорошая, нехорошая...—повторяла она.—Разв! можно такъ забы­
вать сестру? Я думала, что ты умерла, вывихнула ногу или вышла замуж
*
за ото чучело ботаника...
— Первого и второго тгЬтъ, а третьего не будетъ.«
— Ну, вто твое д!ло. Мп! что-то разсказывалъ Эженъ... Акъ, виновата,
вто онъ влюблен
*
въ эту чучелку. Ха-ха... А знаешь, я собралась къ теб!,
*
Манюрочка. У меня есть очень и очень серьезное д!ло... да. Знаешь, откуда
я теперь !ду?
— Съ репетиции, конечно..,
lö*

'
— 27β—■
А вотъ в ве УГЗД^38··* *ДУ сейчаеъ изъ редакщи одной газеты, si
hOTóftft разнесли мужа. Фздила объясняться, но опять не застала редактора«
Подозреваю, что онъ просто прячется. А ужъ я бы его такъ отчитала, такъ
отчитала! Представь себе, они не признаютъ никакого таланта у Валери...
Еи-ьа-ко-го!.. Какъ тебе это нравится?.. У Валергя н1тъ таланта
!
*
— Мне кажется, Катя, что лучше было бы твоему мужу самому объяс­
ниться съ редакторомъ...
— Ахъ, ты ничего не понимаешь, Манюрочка... Во-первыхъ, bchkíS
артисте самолюбивъ, а во-вторыхъ, онъ и не подозреваете о моихъ хлопотахк Валерий ни за что на свЪгЬ не позволилъ бы ташя объяснения—онъ
слишкомъ гордъ для этого. Есть, Манюрочка, благородная гордость артиста...
Да. Я этого раньше совсЬмь де понимала...
Катя ужасно торопилась, несколько разъ начинала прощаться и кончила
гЪыъ, что отпустила своего извозчика и поехала къ Честюниной. Ей нужно
было выговориться и излить свою душу. Честюнина была очень рада ее видеть
и разсматрнвала такими глазами, точно Ката вернулась изъ кайого-то далекаго путешеств1я. Катя болтала всю дорогу, смеялась, бранила какого-то ант] епрепера и непременно хотела ехать опять въ редакцию.
Когда онъ подъехали уже хъ самой квартире, Катя заявила:
— Манюрка, знаешь, чтб я тебе скажу?..
— Я слушаю...
— Я давно не видала тебя, а сегодня смотрю и... ВЪдь ты красавица,
глупая моя Манюрочка! И настоящая красавица, строгая славянка... Черты
ища не совс4мъ правильны, но это придаете только пикантность. Поверни
немного голову... вотъ такъ... Прелесть! Чему ты смеешься, дурочка? Боте
хпросимъ извозчика... Извозчикъ, которая барышня красивее?
Извозчикъ повернулъ улыбавшееся лицо, почесалъ въ затылке в прогеворилъ:
— Которая красивее? А обе никуда не годитесь...
— Вотъ тебе разъ!.. Почему же не годимся?
— Какая же красота, ежели вдвоемъ-то фунта не подымете? Главная«
причина, что господская кость жидкая...
Катя расхохоталась до слезъ.
— Воте это такъ анатом1я: жидкая кость. А впрочемъ, почему бы
истине не изрекаться устами петербургскаго Ваньки... Воте тебе, Банька,
гривенникъ н&чай.
-^Поднимаясь по лестнице, Катя продолжала болтать.
— Знаешь, Манюра, если бъ я была мужчиной, я влюбилась бы въ
тебя... И никому бы не отдала. Каше глупые эти мужчины вообще, и чего
смотрите твой чучелистый ботаникъ. Нужно быть окончательно слепымъ, чтобы
упустить такую женщину... Настоящая красавицы не те, у которыхъ академически-правильныя лица, а те, у которыхъ есть внутренняя красота. Богъ
еправедливъ и даль женщине красоту, чтобы пополнить кое-каше недостатки.
Когда оне вошли въ комнату, втотъ гимпъ красоте неожиданно превра­
тился въ довольно непргятное объяснение, какъ это могло быть только у Кати.
— Знаешь, Манюрочка, у меня, мелькнула счастливая мысль,—заявила
она восторженно.—Поезжай ты въ редакщю и объяснись.
— Я?!.
— Да, да, именно ты... Представь себе положеше редактора, когда
войдете такая девушка, какъ ты, и Объяснить ему всю его подлость. Я уве­
рена, что онъ просто не донимаете, чтб делаете, а ты ему и объяснишь все.

— 277 —
У тебя, знаешь, такой внушительный видь весталка съ Выборгской Стороны...
Ты ему скажи, что Зазеръ-Романовъ выдаюпцйся таланть, что онъ скоро про
*
гремитъ на всю Poccíd, что ему нужно сделать только первый шагь къ сдав!...
Однимъ словомъ, ты вто сумеешь сделать.
— Ты вто, конечно, не серьезно?
— Совершенно серьезно,..
— Не могу, къ сожалЪтю...
— Ты не можешь?.. А если я буду просить тебя на колЪняхъ?.. Если
я не уйду отсюда?.. Я тебя сама завезу въ редакцш и подожду на троту apt...
— Катя, ты сошла съ ума...
— А если отъ этого зависите вся моя жизнь?..
— Еще разъ: не могу.
— Н£тъ, ты не хочешь!.. Ты—эгоистка, ты—безчувствеяная, тй... ты.,.
Одни&гь словомъ, я тебя не хочу больше знать и отрекаюсь отъ тебя навсегда.
Воте до чего ты меня довела, несчастная...
Катя наговорила еш^какихъ-то дерзостей, повернулась н, не прощаясь,
вышла изъ комнаты. Но изъ коридора она вернулась, вспомнивъ, что позабыла
хлопнуть дверью. Прютворивъ дверь, она просунула голову и заявила:
— Если бы быль Крюковъ< онъ бы все вто сдЪлалъ. Воте тебй... ■
Ударь двери быль настолько силонъ, что изъ сосЪдняго номера показа­
лась голова Брусницына. Онъ посмотр1>дъ на Катю удивленными главами и
Ьиросилъ:
— Это вы?
— Да, я... то-есть но я, а дверь.
— Но в£дь такъ можно ее и сломать...
— А вамъ ее жаль, то-есть дверь?.. Какой вы добрый... Вотъ дверь
жалеете, а когда человека преслЪдуюте и губять—вамъ все равно. Вы всЬ
безчувственные... Ну чтЬ ей стбитъ заахать въ редакцхю? Я подождала бы
ее на тротуарЪ... Понимаете: всего нисколько словъ. Но это какое-то чудо­
вище, девица безъ сердца, медицинский препарате, северный полюсъ въ юбк\
син!й чулокъ... Еще никогда и никто въ жизни такъ меня не оскорблялъ!
Понимаете?
Ботаникъ смотрЪлъ на разгорячившуюся даму и ничего не могъ понять,
чтб ее еще болЪе разозлило.
— Позвольте, мнЪ кажется, что я васъ гдЪ-то встр^чалъ,—неожиданна
валвилъ онъ и улыбнулся уже совс£мъ не къ ыЪсту.
— Очень даже просто: я сестра вашей Марьи Гавриловны..·
— Ахъ, да... Это вы меня называете чучеломъ, а сестру чучелкрй? Да,
прлпомнилъ... Но, позвольте, почему же вы называете Марью Гавриловну
нашей?
— Какъ я это объясню вамъ, когда вы все равно ничего не поймете...
— Вы думаете, что не пойму?
— Я убеждена... Идите и скажите вашей МарьЬ Гавриловна, что она
просто дрянь и больше ничего. Идите сейчасъ... Чт0 же вы стоите?
— Позвольте... Я все-таки ничего не понимаю, сударыня.
Въ ответь послышался истерический плачь. Брусницынъ взялъ Катю за
руку и повелъ къ себЪ въ комнату.
— Вы успокойтесь, ради Бога,—уговаривать онъ.—Выпейте воды... Если
Марья Гавриловна не могла вамъ помочь, такъ, можете-быть, это могу сде­
лать я. Во всякомъ случай, не слЪдуетъ падать духомъ...
Катя сидела на „ученомъ креслЬ“ у письменнаго стола, пила воду, пла-

— 27g —
кала в довольно беэсвязно передала, въ чемъ дЪло. Бруспицынъ слушалъ ее,
поднявъ брови, в никакъ не могъ припомнить, что нужно сделать еще» когда
дама плачеть.
— Послушайте, сударыня, отчего вы мнЪ не объяснили всего сразу? Да
л самъ съезжу въ редакщю и переговорю... Знаете, мн'Ь не разъ случалось
нм'Ьть так!л объяснения... гм... да... Да пойдемте хоть сейчасъ. Впрочемъ, нЪтъ,
у васъ лицо заплаканное.
. — Вы—благородный челов'Ькъ, единственный благородный человЪкъ...
Эта трогательная сцена была нарушена появлешемъ „чучелки
.
*
Елена
Петровна очень строго посмотрела на Катю, а когда брать заявилъ о своемъ
нам^реши 4хать въ редакщю—только пожала плечами.
— Вы меня презираете?—какъ-το по-дЬтски спрашивала ее Катя.
— Я? Я васъ вижу во второй разъ и совсемъ не знаю,—съ ледянящей
холодностью ответила Елена Петровна.

VIL

Это была довольно курьезное путешествие. Катя страшно торопилась и
попеременно называла Брусницына то СергЬемъ Петровичемъ, то Петромъ
Сергёнчемъ. Она раза два успела разсказать о неблагородномъ поступке
Честюниной, обругала того же пеизвФстнаго антрепренера н кончила тЪмъ,
что, когда они подъезжали къ редакщи, изъявила скромное желаше съесть
порщю мороженаго.
— Hirb, мы сначала кончимъ дФло,—протестовалъ Бруспицынъ.
Редакция газеты „Уголекъ
*
помещалась недалеко отъ Невского, и Катя
осталась дожидаться на извозчикЪ. Ей показалось, что прошла цЬлая вЬчпость» пока чучело велъ переговоры. Когда онъ вышелъ на подъЪздъ, она
заявила:
— Идемте къ Филиппову пять кофе... У меня вся душа замерзла. Вы
все устроили?
— Да... то-есть переговорилъ. Редакгоръ быль очень любезенъ и далъ
объяснение до существу. Представьте себЬ, онъ прежде всего спросилъ меня,
видФль ли я вашего мужа на сцене, и я очутился въ самомъ неловкомъ
положеши...
— И вы не нашлись что-нибудь солгать? Ахъ, Боже . мой...
■— Но вЬдь я не знаю даже его амплуа?
— Гамлетъ, Карлъ Мооръ, „Бедность не порокъ·, „ДвЪ сиротки·...
— А потомъ редакгоръ объяснилъ мнй, что... извините... что у вашего
мужа никакого таланта нЬть, а только одпЬ претензия.
— Это онъ язъ аависти... Противь мужа ведуть интригу, и все газеты
подкуплены. Я такъ и знала... да. Но это все равно, Петръ СергЬить... Вы
вЪдь тоже хотите кофе?..
'
Мысль о кофе теперь заслоняла решительно вс! остальная благородныя
побуждены!, ■ Катя даже не могла разсердиться по-настоящему на жестокаго редактора. Выпивъ кофе, она пришла въ свое обычное благодушное настроеше в весело проговорила:
— Сергей Петровичъ, вы, вероятно, считаете меня сумасшедшей...
Онъ добродушно улыбнулся, и КатЬ сделалось совсемъ весело. А ВпДЬ
онъ славный, чучело... Врусницянъ приходилъ къ тому же а&ключещю, лю­
буясь емей враапвой дамой. Какъ она была хороша сейчасъ, ага милая
взбалмошная Катя. Сколько подзадоривающей наивности, веселья, непоередственновя—-ода не жила, а горела. Брусницыну хотелось ей еще помочь въ

- 279 —
чомъ-нябудь, утешить, защитить и опять любоваться ввить чуднымъ женскнмъ лицомъ съ детскими глазами. Ему доставляло наслаждеше смотреть,
какъ она ела пирожное, какъ брала свою чашку кофе, какъ поправляла вы-,
бнвавппеся изъ-подъ шапочки волосы и смеялась оть каждого движенья, точно
вся состояла язъ одного веселья.
— Я была такъ голодна, что готова была съесть Иеаатевопй соборъ,—
смеялась Катя, кончая кофе.—А вотъ съела три пирожка и больше не
могу... Не правда ли, какъ цтранно устроенъ челов^къ?
— О, да... очень странно.
— Вы меня проводите немного, Петоъ СергЬлчъ?
— Съ величайшимъ удовольств1емъ.
Катя смотрела на него улыбавшимися главами и наслаждалась своей
силой. Да, она уже чувствовала его въ своей власти, и ей еще хотелось за­
ставить его что-нибудь сделать такое, чего онъ никогда не дЬлалъ. Они вышли
изъ булочной подъ руку, какъ хороппе старые знакомые, и чучело быль
счастливь, чувствуя, какъ она крепко опирается на его руку.
Они шли по Невскому, и Катя останавливалась иередъ каждымъ магазпномъ. По пути она успФла разсказать, какъ случайно познакомилась со
своимъ мужемъ, чего ей стоило уйти изъ огцовскаго дома, какъ ее любить
мужъ, какъ онъ будетъ любить ее еще больше, когда она сделается знаме­
нитой артисткой, и т. д. и т. д.
— Ахъ, цвЪтыЕ. Боже мой, сколько цветовъ, Сергей Петровичъ... Если бы
вы знали, какъ я люблю цвЬты. Они вйдь походить на жешцинъ и такъ же
скоро вянуть. Если бы они могли говорить... МнЬ кажется, что въ каждомъ
цветочке скрыто что-то таинственное, какая-то быстро проходящая тайна, и
iinž хочется сказать за aero: .Любуйтесь мной—я скоро умру·«. Потомъ
мне хочется иногда плакать, когда я держу цветы въ рукахъ. Вы не знаете,
почему?
Опъ не зналъ, и ея рука сделала нетерпеливое движете.
— Какъ же вы не знаете, когда ото уже ваша область, то-есть бота­
ника? Чему же вы учитесь?
Онъ повелъ ее въ магазинъ, выбралъ букетъ бЪлыхъ цветовъ и молча
поднесъ ей. Катя покраснела оть восторга и спрятала свое счастливое лицо
въ цв-Ьтахъ. Когда они выходили изъ магазина, она проговорила съ грустью:
— Почему вы выбрали белые цветы? Они напоминають о смерти...
— Мсжпо переменить... Вернемтесь.
— О, неть... Это судьба, а противъ судьбы нельзя итти.
Усаживал Катю на извозчика, Брусницынъ сказалъ какимъ-то виноватымъ голосомъ:
— Если вамъ, Екатерина Васильевна, что-нибудь будетъ нужно,—я.
всегда къ вашпмъ услугамъ...
*
— Вы пто серьезно? да?—печально ответила она.—Вероятно, у меня
такой видъ, какъ у человека, который будетъ нуждаться въ чужой помощи?..
Когда Катя скрылась въ живомъ потоке двигавшихся по Невскому
экипажей. Брусницынъ не зналъ, что ему делать. Онъ стоялъ и улыбался,
еще полный полученными впечатлешями. Странно, что онъ старался предста­
вить ея лицо и не могъ—оно точно испарилось. Но ея голосъ и смехъ еще
стояли въ его ушахъ, точно далекое ахо, я онъ даже прислушивался къ нему.
Кула мчатся эти окипажи? Куда бежитъ по панели публика? Почему начать
падать легшй снЪжокъ? Онъ стоялъ и боялся шевельнуться, чтобы не поте­
рять что-то такое хорошее и молодое, чтб его наполняло сейчасъ. А туть еще

— 280 —
мысль о Васильевскомъ островЬ, гдгЬ сестра ждетъ "его обедать. Это уже была
проза.
—· Извозчикъ...
— Куда прикажете, господинъ?
— На Выборгскую...
Брусницынъ опомнился, только когда они выъхали на Неву. Извоз­
чикъ, кажется, сошелъ съ ума...
— Ведь я тебя на Васильевсшй рядил ь?
— Никакъ нЪтъ... На Выборгскую, господинъ.
— Ты ошибаешься... Поворачивай на Васильевсшй.
Всю дорогу Брусницынъ думалъ о Кат! в улыбался, Какая милая по­
следовательность: мороженое, кофе, пирожки, цветы... А какъ она хорошо
говорила о цветахъ! Не правда ли? И потомъ вта мысль о смерти... Ему
вдругъ сделалось ее жаль, жаль именно такой, какой она сегодня была—вЪдь
она тоже цветокъ. „Любуйтесь мной—я скоро умру“... А всего удивигелыгЬе
то, что, скажи то же самое, что говорила она—скажи другой, вышло бы и
нелепо, и глупо, и смешно.
„Не правда ли, какъ странно устроенъ человЪкъ?“—подумалъ онъ ся
фразой.
Черезъ три дня Брусницынъ получилъ удивительнейшее письмо, какое
только доставлялъ когда-нибудь Петербурге в!й почтамтъ:
„Возлюбленный (такъ называли другъ друга первые хриспане, и если
вамъ будетъ угодно когда-нибудь писать мне, то пишите: „возлюбленная
,
**
но только не cecŤpa—у васъ есть сестра, и я не желаю повторяться), бЪлые
цветы завяли... Я сегодня плакала надъ ними (причины неизвестны). Потомъ
мне захотелось написать вамъ, но я решительно не знаю, о чемъ писать.
Еще потомъ: я вти дни много думала о васъ. Ахъ, какъ хорошо думала...
Есть так1я хороппя-хороппя мысли, которым трудно назвать словами, Какъ
вы опишете розовый или сишй шгЬтъ слЬпому? Собственно, вто были не
мысли, & настроеше... я чувствую себя добрее, лучше и чище, когда такое
настроеще овлад'Ьваетъ мной. Есть вьтышй обиходъ мыслей и чувствъ, до­
ступный только избранникамъ, есть высппя отношешя, предъ которыми все
остальное блекнетъ, какъ ваши белые цветы. А я такъ ими любовалась ■
думала о томъ, какъ хорошо вы тогда меня жалели, то-есть когда я уехала.
Отчего я знаю последнее? Я въ высшей степени суеверна, и у меня есть
постоянно какое-нибудь роковое предчувств1е—это уже область мистической
мнительности. Жму вашу руку, возлюбленный. Ядовитый болотный цветочекъ
Катя“.
л
Въ приписке стояло: „Знаете, цветы счастливее насъ, потому что не
знають самаго ужаснаго чувства—скуки... Конечно, вто кто-то сказалъ до
меня, но, право, я сама вто придумала“.
Брусницынъ перечиталъ это сумасшедшее письмо десятки разъ и накодилъ въ немъ все новый смыслъ. Потомъ, онъ ни слова не сказалъ о немъ
сестре—это, кажется, былъ еще первый примеръ его братской неискренности.
Что-то мешало быть ему откровеннымъ даже съ ней, съ втимъ добрымъ гешемъ, а затемъ у него явилось желание остаться одному, съ глазу на глазъ
только съ самимъ собою. Брусницынъ носилъ письмо постоянно съ собою,
какъ талисманъ, и потихоньку перечитывалъ его среди своихъ занят1Й. Ему
тоже хотелось написать Кате, и онъ тоже не зналъ, что ей писать. Немалымъ препятств1емъ для осуществлешя этого намерешя служило и то, что
прсьмо4 могло лопасть въ руки погибавшаго великаго артиста. Оставалось

— 281 —
думать о Karb и смутно чего-то ожидать. Последнее было безум1емъ, и Брусннцынъ начин аль проверять состояше своихъ умственныхъ способностей.
Настроите получалось, во всякомъ случай, мучительное по своей полной
безвыходности. Но изъ него вывело неожиданно новое письмо Кати, полу­
ченное ровно черезъ педйлю.
„Пользуюсь правомъ, которое вы мнЬ дали,—писала опа,—и обращаюсь
къ вамъ, возлюбленный, съ требовашемъ, чтобы вы были сегодня вечеромъ
въ той самой булочной Филиппова, где мы пили тогда кофе. Я прейду ровно
въ восемь часовъ вечера“.
Брусницынъ, конечно, былъ тамъ, и, конечно, Елена Петровна ничего
не знала объ втомъ нарушеши добрыхъ нравовъ—больше, онъ почему-то
счелъ нужнымъ прямо обмануть ее, сказавъ, что отправляется въ какое-то
ученое засЬдаше. Для чего онъ сдйлалъ последнее—меньше всего могъ объ­
яснить онъ самъ. Катя заставила подождать себя цЬлыхъ полчаса.
— Какъ вы добры, Сергей Петровичъ,—говорила она, крепко пожимая
его руку.
Она была бледна и чймъ-то встревожена. ПрисЬвъ къ столику и не
снимая перчатокъ, она проговорила безъ всякихъ предисловий:
— Чтб бы вы сказали, если бы вместо сегодняшндго письма къ вамъ
явилась я сама... и со всЬмъ багажомъ?
— Чтб такое случилось?
— Меня удержалъ только страхъ предъ вашей, милой чучелкой, которая
выгнала бы меня въ шею... Я ушла отъ мужа, и мнЬ некуда дйваться. Ре­
шительно некуда... Къ отцу я не могу вернуться, Манюрку ненавижу, бдизкихъ знакомыхъ нйтъ...
— Я позволю нескромный вопросъ...
— Почему я ушла отъ мужа? Ответь не новь и кратокъ: негодяй...
Чтобы убедиться въ этомъ маленькомъ словй, мне нужно было полгода.
— Послушайте, Екатерина Васильевна, вы человЪкъ увлекающейся и,
вероятно, преувеличиваете... Да, вто бываетъ.
— Нйтъ, все кончено!..
■— Выслушайте меня... Вы раздражены, волнуетесь, преувеличиваете и
дйлаетесь несправедливыми...
— Очень благодарна...
— Вотъ видите: вы даже на мейя сердитесь, хотя я желаю вамъ только
добра. Хотите, я самъ съезжу къ вашему мужу и переговорю съ нимъ?..,
— Онъ васъ убьетъ... Вы его не знаете: онъ всйхъ убьетъ.
’■ После нйкоторыхъ переговоровъ, Катя согласилась, чтобы Брусницынъ
съйздилъ къ мужу. Какъ оказалось, все дйло вышло изъ-за ревности. Велишй
артистъ поцЪловалъ за кулисами какую-то хористку, и Катя вто видЬла соб­
ственными глазами. Положимъ, что за кулисами многое позволяется, и мужъ
объяснялъ, что это простой братсшй поцелуй, но Катя предвидела въ буду·
щемъ повтореше такихъ братскихъ чувствъ.
Они сговорились встретиться черезъ полтора часа здесь же, и Брусни­
цынъ поехалъ на Выборгскую Сторону. Его встретила Парасковея Пятница,
— Мне бы нужно видеть господина Зазеръ-Романова,—заявилъ Бруснр
ЦЫыЪ·
— А для чего его вамъ нужно?
— Позвольте мне не отвечать на такой вопросъ../
Парасковея Пятница обиделась и молча указала на дверь.
Любопытство было однимъ изъ недостатковъ Парасковеи Пятницы, и

— 282 —
поэтому опа осталась въ коридора. Она, какъ охотничья собака, чутьемъ
слушала, что гость явился не спроста; и почему-то его появлеше связала
сейчасъ же съ исчезновешемъ Кати. У женщинъ своя логика. И, действи­
тельно, скоро послышался крупный разговоръ, при чемъ упоминалось имя Кати.
— Я удивляюсь одному, почему именно вы явились посредпикомъ?—съ
гордостью епрашивалъ артистъ.—Кто даль вамъ такое право?
— Я самъ предложилъ Екатерине Васильевне... Но я тутъ ни при
чемъ, л д
ло
*
совсемъ не во мнЬ.
— Позвольте, я могу только удивляться вашей смелости... Вы, кажется,
считаете меня за дурака, милостивый государь? Какое вамъ дело до того,
целовалъ я или не целовалъ кого-нибудь за кулисами, и почему именно я
долженъ давать объяснена именно вамъ?
Объяснеше было бурное, то-есть горячился артистъ, а гость оставался
спокойнымъ, какъ рыба. Потомъ последовало какое-то соглашеше, и онп
вышли вместе, такъ что Парасковея Пятница имела полное основаше уди­
вляться и приняла гостя за режиссера.
— Въ сущности, конечно, всегда нужно уступать женщине...—говорилъ
артистъ, когда они садились на извозчика.
— Непременно...—подтверждалъ Брусницынъ.—Она ждетъ насъ въ бу­
лочной, п вы извинитесь. Развё это трудно сделать?
— Гм... Что же, я, собственно говоря, всегда готовъ... да...
,νιπ.

Зима пролетела совершенно незаметно. Честюнина усиленно готовилась
къ экзамену за первые два курса и невольно подводила итоги свопмъ знашямъ, чтб приводило ее въ отчаяше. Въ сущности, ока. какъ и другая, хо­
рошенько ничего не знала, а только нахватала вершковъ. Особенно огорчали
ее практическ1я заняття анатом1ей, химией и гистологией,—не хватало вре­
мени, а каждая наука была интересна сама по себе. Ей особенно нравился
профессоръ гистологии Бобровъ, энергичный. умный и суровый человекъ—
последнее, впрочемъ, относилось къ нхъ женскимъ курсамъ, а студенты па
пего не жаловались. А какъ онъ увлекательно читалъ свои лекщи... Одна
такая лекщя, въ которой онъ говорилъ о знаыенитомъ французскомъ учепомъ
Бишй, навсегда осталась у нея въ памяти. Недоразумения происходили главнкпгь образомъ на практическихъ ванят;яхъ, когда Бобровъ делался осо­
бенно требовательнымъ и даже разносилъ курсистокъ за небрежную работу
съ микро скопомъ. Когда онъ появлялся, мнопя бросали свои препараты.
Другая лекпдя, которая произвела на Честюннну еще более сильное впечатлёте, была по химш, и случайно читалъ ее академикъ Зиминъ. РЬчь шла
о водороде, какъ о металле въ газообразномъ состояли. Старикъ-ученый
говорилъ о водороде съ такимъ увлечешемъ, больше—съ какой-то страстпой
любовью, говорилъ просто и вмЬстЬ картинно. Одна такая лекшя стоила цегаго курса, потому что давала методъ. Одно—быть ученымъ, а другое—уметь
передать свои знашя слушателямъ. Эти двЬ лекщи произвели глубокое впе­
чатление на Честюнину и послужили поворотнымъ пупктомъ въ ея жизни.
Оне являлись для нея чемъ-то въ роде притвора. Да, ея жизнь была здЬсь
и нигдЬ больше, и она чувствовала себя глубоко счастливой, а главное—спо­
койной, какъ человекъ, застраховавшш свою жизнь.
Черезъ Брусницыныхъ Честюнина. какъ мы уже говорили, познакомилась
съ университетским· начинающими учеными, къ которымъ первое время
относилась немного скептически. Недавнее студенчество въ нихъ быстро

— 2аз —
вив’Ътривалосъ, заменяясь новый» стремлениями, интересами и задачами. Туг
*
уже не было молодых
*
увлсчеп:й, охватывавших
*
цблый nip
,
*
*
горизонт
суживался и цЪли были лсиЬе, ближе и понятнее. Каждый работал
*
* своем
в
*
*
маленьком
уголл!, и &та работа постепенно заслоняла все остальное. Это
*
был
своего рода утоняй искус
,
*
черная работа, а горизонты только пред­
чувствовались еще впереди. Типичнейшим
*
*
представителем
»той молодой
науки оставался все-таки Брусницын
.
*
Опъ должен
*
*
был
кончить свою работу
* scent, но почему-то не кончил
в
,
*
чтб волновало и мучило Елену Петровну.
— Я просто не узнаю брата,—жаловалась она Честюниной.—Какой-то
*
он
странный... Вообще, не поппмаю.
* первое время Елена Петровна относилась к
В
* Честюниной какъ-то
подозрительно, по крайней rbpt, так
*
ей казалось, но »то чувство изглади­
лось и вам^нилось другим
.
*
Честюнина, в
* свою очередь, очень полюбила
му выдержанную строгую девушку, в
* которой каждое чувство, каждая мысль
к каждое движете отличались необыкновенной цельностью. Елена Петровна
не выносила никакой фальши и только страдала, когда слышала что-нибудь
* »том
в
*
родЬ. У яея постепенно развивался спещально-жснскЙ пессимизм
*
и терялась живая atpa в
* людей. Mip
*
представлялся ей в
* какомъ-то туманб,
точно окутанный флером
.
*
*
ЗачЬм
люди мы, несправедливы, порочны?
И как
*
все просто, если бы люди не лгали, не обманывали друг
*
друга
и не дЬяали зла. BÍдь это совсем
*
не так
*
трудно, потому что требуются
только отрицателыгая достоинства.
Интереснее всего были моменты, когда Елена Петровна обрушивала все
свое негодоваше па Эжена, как
*
живое олицствореше всевозможного зла.
Происходили удивительный сцены, которыя смешили Честюпипу до слез
.
*
*
Эжен
*
выслушивал
все съ джентльменским
*
*
терпЪшем
и возражал
*
*
с
самой изысканнейшей вежливостью, то-есть даже не возражал
,
*
а позволял
*
себе говорить „лослбдяее слово подсудимого
.
*
— Мужчина самое грубое существо, etpnte— замаскированный звЬрь,—
обличала Елена Петровна, еъ методичностью и хладнокровием
*
онытнаго про­
курора.—В
* Aynrfj set мужчины относятся в
* нам
*
с* глубоким
*
npesptшемъ, а их
*
увлеченхя—только вспышки самаго трубаго кгоизма. Начать с
*
того, что они ие вризиахгь в
* аасъ человека, а только милую, бол1е пли
Mente забавную игрушку. Женщина ямЬегь цЬну, только пом она молода
и красива... Будь она гещемъ, и на нее никто не взглянет
,
*
если она не
красива.
— А женщины?
— Жепщины неизмеримо выше... Ont цЬнят
*
больше всего ум
,
*
,
*
талант
»нерпю, убйждешк— вообще дродвдеше гевья в
* той ади другой формЗь
— Елена Петровна, если бы женщшгЬ представилось выбрать между
двумя мужчинами, приблизительно равноценными по нравственным
*
достоинстъамъ, но огличавшнмися Физическими качествами—полагаю, что преиму­
щество te о бы яа строке беи te красивого я молодого...
— Само собой разумЬется...
— Ergo?..
— Ergo, всякое безобразие я даже старость есть результат
*
гйхъ поро­
,
*
хов
*
каким
мужчины яредаютса съ момента своей юношеской самостоя^етьпоетм. Mflt «зже д4зии?тоа ечразкно, когда я начинаю думать па вту
тему... Начинаешь не stparb даже самой ce6t.
— Значить, вы отрицаете возможность ксправлетя?
— Совершенно... Всякое исправлеше предполагает
*
собственное желаше

— 284 —
исправиться, а именно этого и недостаегь вамъ вс!мъ, Эженъ. Вы когданибудь, наприьгЬрь, задумывались, чтб вы такое?
— To-есть какъ задумываться? Гм... Конечно, каждый челов^къ думаетъ
о себе...
— Я хочу сказать о вашихъ недостаткахъ.
— Ахъ, да... Но это старая история, какъ М1ръ, Къ сожалЬшго, Елена
Петровна, я не могу вамъ представить нЪкоторыхъ соображешй по кспхолопи порока. Ведь по своему существу порокъ совсёмъ ужъ не такъ
дуренъ...
— Замолчите, несчастный!..
— Вотъ видите, съ вами нельзя говорить серьезно.
Елена Петровна говорила Эжену очень резмя вещи и удивлялась, что
какъ-то не можетъ разсердиться на него по-настоящему. Эю уже былъ не­
сомненный признакъ слабости, и, оставшись одна, она делала стропй выговоръ самой себе. Въ сущности, этого испорченнаго мальчишку не слЪдуетъ
пускать въ комнату, не то что разговаривать съ нимъ, а тёмъ более—спорить.
А съ другой стороны, въ немъ была какая-то такая безобидная1 наивность,
которая совершенна обезоруживала. Если бы онъ получилъ другое воспитаьчс
и не вращался въ испорченной средЪ разныхъ шелопаевъ, право, изъ него
могъ бы выйти совсемъ недурной человеку Отсюда уже логически самъ собой
вытекалъ вопросъ объ исправлении Эжена, и Елена Петровна иногда думала
объ этому
Разъ, во время одного спора съ Эженомъ, Елена Петровна почувство­
вала на себЬ пристальный, наблюдающей взглядъ Честюниной и смутилась
до того, что даже покраснела. Потомъ ей начало казаться, что Честюнина
какъ-то особенно къ ней ласкова и что она что-то такое знаетъ, чего не
решается высказать прямо. ПослЪдняго она и желала н боялась. Последнее
случилось неожиданно, когда он! ехали куда-то на извозчике.
— Елена Петровна, вы никогда не любили?—спросила Честюнина, про­
должая какую-то свою мысль. .
Елена Петровна вздрогнула и даже отодвинулась оть нея, а потомъ
ответила решительнымъ тономъ:
— Ёе-гь... И не потому, что sio не стоить, а такъ какъ-то, дитя не
выходила, просто было некогда...
Честюнина подумала и продолжала:
— По-моему, нЬтъ ничего печальнее на светЬ, какъ эта хваленая
любовь... Обиднее всего то, что это все-таки самый решительный моментъ въ
жизни каждаго, и именно въ такой решительный моментъ человекъ теряетъ
и душевное настроеше и самообладаше и вообще делается невмепяемымъ.
Когда я встречаю влюбленную парочку, мне делается впередъ больно...
*

IX.

Настоящее веселье приходить тогда, когда его совсЬмъ по ждутъ.
Честюнина совершенно не думала о томъ, какъ проведеть лето—приходилось
сдавать трудные экзамены за два курса и было не до размышлешй о буду­
щему Џравда, когда пахнуло больной петербургской весной, явилось смутное
желаше какой-то воли, простора и свйжаго воздуха. Кругомъ все говорили
о переезде на дачу, о счастливыхъ летнихъ уголкахъ, „о блаженной жизни
первыхъ человековъ® вообще, какъ выражался Эженъ. Только у Брусницыпыхъ не было ничего подобнаго. Увы!—дпссертащя не была кончена, и Елена
Петровна глухо молчала, когда слышались летше разговоры. Честюнина
*■**·· -.
...

— 2&S —
понимала, что СергЬю-Петровичу предстояло провести ц!лое л!то въ Петер
*
бург!—это было наказаше за легкомысленное поведете зимой.
— Мн! Елена Петровна пропишетъ эпитимш...— сообщилъ СергЬй
Петровичъ по секрету Честюниной. — Буду искушать свою грешную душу
летней пылью, жаромъ и духотой въ пред!лахъ Васильевского острова. Ce que
femme veut—Dieu le veut
— И вы впередъ покорились своей судъб!?
— А чтб сделаешь съ женщиной?.. МнЪ-то все равно, пожалуй, гд!
ли сидЪть, а жаль ее... Она-то изъ-за чего будете чахнуть все л!то?.. А вы
куда?
— Никуда...
Когда экзамены кончились, Честюниной очень хотелось увидать дядхь
Ей было жаль старика, который не см!лъ къ ней показаться. Елен! Оедоровн! угодно было ревновать его къ родной племянниц!... Эженъ бывалъ въ
посл!днее время очень р!дко—у него тоже были экзамены.
— Предки собираются за границу, — объяснилъ онъ какъ-то.— Меня
мутерхенъ тоже хочетъ тащить съ собой, а я...
— Ты влюбленъ въ Елену Петровну?..
— Да... Я уже объяснялъ теб!, Mapíarra, что именно такого сорта
женщины мн! и нравятся: строгая, неподступная, карающая, неумолимая и
жестокая. Я жажду сладкого рабства... Впрочемъ, у меня вто въ крови отъ
предковъ: папахепъ несете иго всю жизнь. Собственно говоря, я не завидую
старту и предчувствую, что устроюсь еще лйхуже. Представь себ! меня
мужемъ Елены Петровны... Если она такъ скрутила любезного братца, то что
опа сделаете изъ мужа—страшно подумать! И все-таки я ее люблю, и меня
такъ и тянете къ ней, какъ робкого путешественника тянете заглянуть на дно
пропасти.
— Эженъ, устрой мн! свидаше съ предкомъ... Мн! его хочется вид!ть
передъ оте!здомъ. Я хогЬла ему написать, по...
— Боже тебя сохрани! Мутерхенъ вс! письма ревизуете... Я мной»
стродалъ изъ-за этого скромного занятая. Да, такъ я устрою теб! свидаше,
а ты... услуга за услугу... гм...
— Именно?
— Видишь ли, самъ я не р!шаюсь, а ты, какъ будто шутя, переговори
съ Еленой Петровной... Понимаешь? Чтб бы она сказала, если < бы я... гм...
Честюнина см!ялась до слезъ, слушая это робкое признате неопытного
юноши. Эженъ даже обид!лся.
— Чему же ты см!ешься, Мар1этта? Нисколько не см!шно... Я говорю
совершенно серьезно. Знаешь, я и имя придумалъ: Эллисъ... В!дь красиво?
Воте ты ничего не зам!чаешь, а когда мы льемъ вм!ст! чай, я смотрю
на нее и повторяю: „Эллисъ... милая Эллисъ... сердится Эллисъ... дорогая,
чудная, божественная Эллисъ!..
*
Если бы она только подозр!вала, какъ я ее
называю... ха-ха!.. А потомъ какой я сонь на-дняхъ видЬлъ...
— Чего же теб! еще нужно?.. Кажется, ты достигъ уже вершины воз­
можного на земл! счастья...
— Мартэтта, ты см!ешься надъ самымъ святымъ чувствомъ... Я буду
умолять тебя на кол!няхъ: переговори съ ней... To-есть не говори прямо—
это глупо называть вещи своими именами, а такъ, попытай... Она говорите
обо мн!?
— Да, и очень часто... Удивляется, что ты такой шелопай.
— Боже мой, какъ я счастливь!.. Внимаше погубило первую женщину·

— 28» —
Свцдаше состоялось вечеромъ η Рухяпцевскоыъ сквера, куда Адохинъ
явился съ портфелемъ. Доха онъ сказать, что Фдетъ въ какую-то комиссию.
Старикъ сильно изьтЬеилсл и смущенно проговорить:
— Маша, ты, конечно, догадываешься, почему я не бываю у тебя..«
ГлупЬе положения трудно придумать. Помнишь, какъ въ прошломъ году мы
мечтали это лЪто провести, въ СузуккЬ? Â я долмшъ тащиться за границу,
въ какой-то дурацшй Франценсбадъ... Еще разъ глупо и негЬло. Ты, конечно,
йдешь на лЪто домой?
— Мн
*
очень бы хотЬлось, дядя, но...
— Гм». да... понимаю. Катя mhí разсказывала... Да, пожалуй, действи­
тельно, не совсЬмъ удобно. Эти романы между друзьями детства всегда такъ
кончаются... А если онъ хорош!# челов^къ, Маша?
— Я. его не люблю, дядя». в никого не люблю. Да, кажется, и но въ
состоян!н кого-нибудь любить...
— Ну, это, нолохимъ, пустяки...
— Н&тъ, совершенно серьезно. И я такъ счастлива быть только самой
собой.» Чтб хочу, то в дЬлаю, в никому не даю ни въ чемъ отчета. Худо—
мое, хорошо—мое...
— Но в-Ьдь ото скучно, Маша?..
Старикъ подумалъ, взяп ее за руку в проговорилъ:
— И не выхода замужъ». да. Самое благоразумное... У тебя есть святое
дЪло, которое наполнить всю жизнь. Я понимаю...
— ДЬло дЬломъ, дядя, во я уб-Ьдилась въ томъ, что нужно им
ть
*
особую
натуру для такъ называема!» ссмейкаго счастья. А у меня именно этого
■ недостаетъ.» В4дь это величайшее счастье быть одинокимъ!..
Анохинъ посмотрЪлъ на племянницу нев
*Ьрящимв
глазами в тяжело
вядохнулъ. Господи, еслв бы ему ответила этими словами его собственная
дочь!» Чего бы онъ ни даль!.. Старая отцовская рана раскрылась, все то, что
поднялось в только думалось.
— Маша, гдЬ Катя?—тихо спросилъ старикъ какимъ-то не своимъ
голосомъ.—Она mhí зимой послала записку съ Эженомъ.» МнЬ кажется, что
она ненормальна. Ты ее давно видФла?
— Не особенно давно... Если въ ней есть чтб ненормальное, такъ это то,
что она теперь замужняя севщика.
Старикъ схватился за голову и глухо застоиалъ.
— Замужняя женщина?.. О, Господи.»
Въ следующую минуту онъ схватилъ Честюнину за руку и тихо про
говорить:
— Я все пережилъ, Маша... Для меня сейчасъ Катя какъ покойница.«
да, живая покойница. Я знаю ея характеръ в знаю, что ко мн! она не обра­
тится никогда, чтб бы съ ней ни было. Она придать къ теб£ въ минуту
горя... Маша, заклинаю тебя вс!мъ святынь, не оставляй ея!.. Чтб нужно—
я все сделаю juin нея, но только, чтобы объ этомъ некто но здалъ, а всЬхъ
меньше сама Катя». Воть я сейчасъ сказалъ, что она умерла для меня,
и совралъ: для отца съ матерью дЬти не умираютъ. И мнЪ все кажется, что
ода придстъ ко мнЬ—еГ.тъ, не придать, а вспомнить. Я даже во снЬ слышу
ек голосъ.» Опа мнЪ все кажется маленькой, без&омощной, и я все ее за
*
щдщаю оть чего-то...
— Чтб жо я должна дЪлать, дядя?
— Все, чтб нужно». А главное, не оставляй ея. Ты мнЪ дашь честное слово,
Маша... Я тсб4 только одной в-Ьри, какъ простой и хорошей русской дЬвушк!».

— 287 —
— Я и безъ твоей просьбы, дядя, все сделала бы... Ты меня наконецъ
обижаешь.
— НЬтъ, мнЬ нужно слышать отъ тебя честное слово... Да?
— Честное слово, дядя... Я люблю Катю, какъ родную сестру. Она
хорошая...
— Хорошая? Вотъ въ этомъ и вся ея беда... Вся хорошая... Какъ отецъ
я могу ошибаться, быть пристрастнымъ, по—Боже!—какъ н ее люблю...
Я постоянно думаю о ней, вижу ее... Да нЬтъ, чтб туть говорить.« Такихъ
и словъ нЬтъ, Маша.
Они разстались очень грустно. Анохинъ начиналъ нисколько равъ про­
щаться и что-то приломиналъ еще.
— Она любить конфеты. Маша... ты какъ будто отъ себя принося eft...
— Хорошо.
— Потомъ... да... Ахъ. да, опа любить разныя тряпки... Роскоши я не
выношу, но... Если ей что-нибудь нужно... да... Однимъ словомъ, сдЬлай все,
Маша.
Старикъ ушелъ изъ сквера, пошатываясь, какъ пьяный. Честюнина про­
водила его со слезами. Какой чудный, хорошей, простой старикъ... Ведь
такой любви нЬтъ цЬны, и если бы Тшгя могла когда-нибудь вонять ее. У
Честюниной оставалось какое-то недовЪр!е къ КатЬ... Олишвомъ было много въ
ней совсЪмъ неудобныхъ порывовъ, подкупавшихъ яркостью крясокъ, ио вес
это были минутныя вспышки, и нельзя было поручиться за следующей день.
Вопросъ о лЬтЬ разрешился совершенно неожиданна Во-первыхъ, явился
Крюковъ, блЬдный, больной, несчастный. Онъ разыскалъ Честюнину, чтобы
передать ей работу у профессора Трегубова.
— Mhí ее давно обещали, теперь получилъ и не могу...—объяснилъ снъ
съ грустной улыбкой.—Вотъ и пришелъ предложить вамъ. Ведь вы
съ
*
грЬхомъ пополаыъ можете мараковать и по-французски и по-немецки?
— Попробую...
— Работа не трудная, но требуетъ большой аккуратности. Долженъ васъ
предупредить, Марья Гавриловна, что Трегубовъ челов'Ькъ очень требова­
тельный, хуже всякаго немца... Вообще жйла. Да.« Я у него работать
Е не обращалъ внимашя. Пусть его ворчитъ и ругается.« Говорить, у него
печень вся въ дырьяхъ—вотъ онъ и злится.
Честюнина была рада этой работе, но маленькое затруднение получа­
лось только въ томъ, что Трегубовъ жилъ на дачЬ въ Озеркахъ.
— Что же, и вы наймите себе тамъ же комнатку,—совЬтоваль Крюковъ.—
МЬсто очень хорошее...
— Я знаю... Но ведь нужны деньги для дачи, а ихъ у меня нЬтъ.
Крюковъ подумалъ и совершенно серьезно проговорилъ:
— У кого яге нынче есть деньги?.. Вотъ и у меня нЬтъ... Должвкъ
оставаться на лЪто въ Петербурге, а доктора советуютъ Ьхать въ Крыкъ или
въ Ментону. ДуракиДамы отнеслись съ болыпимъ учасиемъ къ положению больного Крюкова,
особенно Елена Петровна. ОнЬ придумывали всевозкожныя средства, какъ бы
его устроить на лЬто. Главное затруднение заключалось въ томъ, что денегъ
онъ не возьметъ, а подъ видомъ работы помогай тоже не приметъ. Судилирядили и въ конце концовъ обрушились на СергЬя Петровича.
— Ты—мужчина и долженъ его устроить,—решительно заявила^Елена
Петровна.—БЬгать по редакщямъ съ рекламами умЬешь, мирить жеыъ съ
мужьями тоже.

-- 28S —
— Чтб ze я?.. Я, конечно, съ большимъ удовольстшемъ... Однако, Леля,
при чемъ тутъ я? Должна быть наконецъ равноправность...
— Презренный и ничтожный человЬкъ!.. Эгоистъ... Если бы дело шло
о какой-нибудь юбке... Мне совестно говорить!..
Сергей Петровичъ малодушно спасался за свой письменный столъ и даже
баррикадировалъ свою особу разными фол1антами. Мало ли бедныхъ студен
*
товъ и больныхъ людей—что же онъ можетъ сделать? Это только женсшй
мозгъ могъ придумать, что 'именно онъ долженъ благотворить студенту,
который вдобавокъ еще обругаетъ его за непрошенное вмешательство. Даже
Честюнина, всегда спокойная и выдержанная, заметила ему:
— Сергей Петровичъ, вы, конечно, придумаете что-нибудь... Мы съ Еле
*
ной Петровной решительно ничего не могли изобрести.
— Марья Гавриловна, и вы?!. Что же, по-вашему, у меня "две головы,
Десять, сто? А меня вы, вероятно, принимаете за Наполеона, волшебника,
Чингизхана?
X.

4 Выходъ нашелся самъ собой. Честюнияой приходилось ехать на дачу
къ Трегубову съ Крюковым!. Елена Петровна нашла, что Сергею Петровичу
можно позволить подышать свежимъ воздухомъ одинъ вечерокъ, и она внуши­
тельно посоветовала ему ехать съ молодыми людьми.
— Я вполне доверяю тебя Марье Гавриловне...
— Ёакъ доверяютъ разстроенное фортешано настройщику?
Честюнина была тронута такимъ довЬр1емъ и потащила за собой Елену
Петровну.
— Поедемте все вместе, Елена Петровна... Ведь можно же себе позво­
лить всего одинъ вечерокъ? Ну, сделайте это для меня...
Елена Петровна несколько времени колебалась, точно ее уговаривали
поджечь домъ или что-нибудь въ этомъ роде, и только по зр’Ьломъ размышлеши согласилась. Дело въ томъ, что, пока Честюнина и Крюковъ будутъ
вести переговоры съ Трегубовымъ, Сергей Петровичъ останется одинъ. Да,
совершенно одинъ... Разве за такого человека можно поручиться? Просто,
пойдетъ въ паркъ и заблудится.
— Такъ и быть...—согласилась наконецъ Елеиа Петровна.
День былъ солнечный, теплый, хорошей. Все четверо заметно оживи­
лись, потому что Крюкову пришла счастливая мысль ехать отъ самаго Василь­
евского острова до Выборгской Стороны на ялике. Это простое обстоятель­
ство всехъ развеселило, в Сергей Петровичъ даже вспомнилъ съ радости,
что ведь онъ хорошо зпакомъ съ этимъ Трегубовымъ и постоянно встре­
чается. 7
— Чтб же ты молчалъ до сихъ поръ?—разсердилась Елена Петровна,
то-есть, вернее сказать, хотела раэсердиться, но Нева такъ красиво перели­
валась на солнце, мимо бежали такъ весело финляндеше пароходики, яличникъ смотр-ель па господь и такъ весело-глупо улыбался, что сердиться было
невозможно.
Это хорошее настроеше не оставляло всю компашю вплоть до Озерковъ,
в, выходя изъ вагона, Сергей Петровичъ проговорилъ съ некоторымъ изу­
млением!:
Ф Отчего мне сегодня все женщины кажутся хорошенькими?
Всемъ сделалось окончательно весело, и даже смеялась Елена Петровна.
Ей дорогой пришла счастливая мысль, которую она сейчасъ же и сообщила

— 289’ —
Честюниной, именно, отчего не пристроить Крюкова къ СергЬю Петровичу—
стоить сказать только, что онъ запоздалъ съ диссертащей и страшно спЬшитъ.
А подъ видомъ работы можно и помочь ему совершенно незаметно. Честюнина
одобрила этотъ планъ и прибавила, что можно даже такъ устроить, какъ
будто Крюковъ дЬлаетъ одолжете. Онъ будетъ и завтракать и обЬдать
у Брусницыныхъ—однимъ словомъ, отлично.
— Пока вы будете у Трегубова, я ото все устрою съ братомъ,—шеп­
нула Елена Петровна.—Онъ страшный эгоистъ, какъ всЬ мужчины...
Озерки только еще начинали застраиваться новенькими дачками,
и молодая компашя восхищалась каждой постройкой. Боже мой, есть же
счастливцы, которые будутъ жить всо лЬто въ сосновомъ лЬсу, будутъ купаться,
будутъ кататься на лодкахъ, будутъ дышать свЬжимъ воздухомъ и т. д. Имъ
должно быть даже ссвЬстно немного, потому что друпе лишены всего этого.
Они раза два останавливались передъ дачами и вслухъ мечтали. Кто будетъ
жить на такой дачЬ?—Онъ, вероятно, чиновникъ, а она хорошенькая глу­
пенькая блондинка—въ послЬднемъ всЬ были уверены. По утрамъ въ дачномъ садикЬ будетъ гулять кормилица съ ребенкомъ, а по вечерамъ на террасЬ будутъ винтить. Въ скверные дни она будетъ капризничать, жаловаться
на судьбу, находить себя самой несчастной женщиной (потому что у сосЬдей
дачи лучше) и устраивать жестоюя сцены своему чиновнику.
— Я почти вижу все это... — увЬрялъ Крюковъ.—Потомъ у нихъ не
будетъ денегъ на переЪздъ въ городъ, и она будетъ ворчать...
Особенно понравилась одна небольшая двухъэтажная дачка, имевшая
самый любезный, „приглашающей" видъ, какъ выразился Крюковъ.
— Господа, зайдемте и посмотримъ, — предложилъ онъ, начиная ужо
школьничать.—Друпе могутъ же смотреть дачи, отчего же и намъ не позво­
лить такой роскоши... Будто мы одпа семья: два брата и двЬ сестры.
— НЬтъ, будто двЬ счастливыхъ парочки,—поправилъ Сергей Петровичъ.—Mesdames, ваши руки... Пожалуйста, примите нЬжпоа выражеше...
Даже Елена Петровна не протестовала, подавая руку Крюкову. Когда
явился дворникъ, всЬмъ хотелось расхохотаться. СергЬй Петровичъ говорилъ
неестественно громко, ковырялъ пальцемъ не высохшую хорошенько краску
и задавалъ дворнику самые смЬшные вопросы, въ родЬ того, откуда дуетъ
въ Озеркахъ вЬтеръ, нЬтъ ли бЬшеныхъ собакъ, не играютъ ли сосЬди
на флейт!}, не пьетъ ли запоемъ хозяинъ и т. д. Дворникъ попялъ, что
господа шутятъ, надЬлъ фуражку и никакъ не могъ ответить что-нибудь
остроумное. Честюнина смЬялась до слезъ и говорила СергЬю Петровичу
»ты«.
— Шутки вы шутите, господа хороппе,—проговорилъ наконецъ двор­
никъ.—А я человЬкъ обвязанный, напримЬръ, предъ своимъ хозяиномъ...
значить, воонче...
— Ты это намекаешь о своемъ желанш подучить на чаокъ? — сурово
спросилъ СергЬй Петровичъ.—Нехорошо, мой другъ... Мы не желаемъ пор­
тить твоего характера.
Когда они уходили, у Честюниной мелькнула счастливая мысль превра­
тить шутку въ действительность.
— А что, СергЬй Петровичъ, если мы возьмемъ да и наймемъ эту дачу?
Въ самомъ дЬлЬ... Мы бы съ Еленой Петровной поселились наверху, а вы съ
Крюковымъ внизу. Право, комбинащя вышла бы не дурная.
— C’est le mot...
Составился экстренный военный совЬтъ. Дача стоила сто рублей, что
Сочивен1а Д. И. Машша-Спбиряха. Т. >*П.
19

— 290 —
на четверых^ составляло по 25 рублей. За цЬлое лЬто совсЬмъ не дорого. Елена
Петровна была совсемъ согласна и противоречила только изъ принципа.
— Вы не забудьте, что отъ этого можетъ зависать судьба Крюкова,—
шепнула Честюнина.
— Я согласна...—рЬпшла Елена Петровна.
Брусницынъ сейчасъ же гыдалъ дворнику задатокъ, и дЬло было кон­
чено въ какихъ-либудь полчаса.
‘— Хоропкя дЬла всегда дЬлаются вдругъ,—философствовалъ СергЬй
Петровичъ.—Кстати, въ моемъ банке остается всего три рубля, господа, и,
какъ на зло, мнЬ хочется закусить, какъ и вамъ вс/Ьмъ. Что мы будемъ
дЬдать?
ВсЬ были въ возбужденпомъ состояши, и всЬмь казалось ужасно сиЬшкымъ, что у СергЬя Петровича всего три рубля. Столько же нашлось у Честювиной, а у Крюкова и Елены Петровны вместе—рубль.
<— Господа, да ведь это целый англЁйскЁй бапкъ!.. Ура!.. Мы даже
можемъ позволить себЬ бутылку вина... Однимъ словомъ, получается зверство.
Пока Честюнина и Крюковъ ходили къ профессору, Елена Петровна
занялась осуществлешемъ своего плана.
— Я рада, что все такъ случилось,—говорила она.—Крюковъ будетъ
теб! помогать...
— СсвсЬмъ мн± не надо никакого Крюкова... — протестовалъ Брус­
ницынъ.
— Я. сказала, что нужно... да... Тебе будетъ совЬстно ничего не делать,
когда подъ носомъ будетъ помощникъ. ЗатЬмъ, я не знаю естественныхъ
наукъ, η онъ кое-что знаетъ, потому что уже на третьемъ курсе...
Брусницыну ничего не оставалось, какъ только согласиться. Если Елена
Петровна хочетъ, то что же поделаешь?..
Крюковъ и Честюнина вернулись довольно скоро. Все дЬло съ профессоромъ было покончено въ нисколько минуть. Теперь можно было Ьхать до­
мой. Но всЬмъ хотелось остаться еще въ Озеркахъ.
— Если бы где-нибудь пообедать...—соображалъ СергЬй Петровичъ.—■
Ио здЬсь нЬтъ ресторана....
— НЬть, есть...—вспомнила Честюнина.—Пойдемте въ театръ. Я тамъ
бывала прошлымъ лЪтомъ съ Катей... Тамъ все пайдемъ.
Все обрадовались еще разъ. Начиналъ уже мучить голодъ. Конечно,
было бы лучше закусить гдЬ-нибудь прямо на травке или въ сосяовомъ лесу,
но никому не пришло въ голову запастись въ городЬ всЪмъ пеобходимымъ
для этого. Елена Петровна немного нахмурилась, но не спорила. До театра
было вдобавокь недалеко, и это служило до некоторой степени смягчающимъ
обстоятельствомъ.
— Теперь тамъ никого нЬтъ,—заметила Честюнина, точно желая оправ­
даться въ невольной вине.
Но ей пришлось сейчасъ же раскаяться. Когда вся компашя вышла
tfa террасу, гдЬ стояли ресторанные столики, первое, что бросилось въ глаза—
былъ Эженъ... Да, онъ сидЬлъ съ какой-то дамой въ самой невероятной шляпе
и мужчиной въ цилиндре. Эженъ сразу узналъ всю компанию и смело подошелъ прямо къ Елене Петровне.
— Вотъ удивительный случай, Елена Петровна...—бормоталъ онъ.—
Вы не откажетесь присесть за папгь столикъ? Все свои: сестра и зять.
У нихъ сегодня была репетищя, а потомъ мы устроились тутъ провести время
до спектакля... Здравствуйте, МарЁэтта!.. СергЬй Петровичъ, какъ поживаете?..

— 291 —
Господа, милости просимь... Я кончилъ экзамены я теперь дохожу да вер­
блюда, нагруженнаго зологомъ. Мутерхенъ по предварительному соглашены®
выдала мнЪ цйлыхъ три красныхъ билета...
Компания немного смутилась, но отступать было неудобно. Сергей Петро­
вича уже здоровался съ Катей, Честюнина тоже подошла къ ней. Катя подошла
къ ЕленЬ Петрович, стоявшей въ нерешительности, и проговорила:
— Елена Петровна, вы хотя и не особенно приятно удивлены этой
встречей, но, надеюсь, не откажетесь досидеть съ нами...
— МнЬ решительно все равно...—довольно сухо ответила Елена Пе­
тровна, разсматривая стоявши! на ихъ столике ананасъ и морозившуюся п
мельхюровомъ ведр'Ь бутылку шампанскаго.
— Вотъ и отлично... Я вамъ представлю сейчасъ своего мужа.
Артистъ подошелъ своимъ журавлинымъ театрвльнымъ шагомъ и отре­
комендовался. Елена Петровна ответила ему не безъ ядовитости:
— Да, я много слышала о васъ... какъ объ артисте.
Эженъ трепетать за эту сцену и умоляюще смотреть на Честюнину,
которая весело улыбалась.
Первая неловкость этой неожиданной встречи скоро исчезла. Серг&й
Петровичъ все время разговаривалъ съ Катей, Эженъ занимать Едену
Петровну, Честюнина досталась великому артисту и Крюкову. ПослйдшЙ впалъ
сразу въ дурное настроеше и съ скрытымъ оэлоблешемъ посматривалъ на
Эжена.
— Несчастный вертихвосгь...—ворчалъ онъ.
Катя смотрела съ кошачьей ласковостью на СергЬя Петровича и, шеп­
тала вопреки вс1мъ свЪтскимъ приличхямъ:
— Возлюбленный, вы меня забыли совсЬмъ. А я опять думала о васъ...
— Я тоже, Екатерина Васильевна.
— Мужъ знаетъ, что я васъ называю возлюбленнымъ, я я сказала бы
это громко, если бы не боялась вашей чучелки... Это ужасная женщина.
— Не ужаснее другихъ...
— Возлюбленный хочетъ быть злымъ... Посмотрите на Эжена- Ха-ха.«
Онъ безъ ума влюбленъ въ чучелку... А вы не замечали?.. Братья въ этомъ
случае раздйляютъ участь обманутыхъ мужей и узнаютъ горькую истину
последними...
Импровизированный на скорую руку обйдъ прошелъ почти весело,
если бы это веселье не отравлялось присутств1емъ Крюкова. Онъ молчалъ и
смотрЪлъ на всйхъ съ уничтожающимъ презрЪшемъ, какъ огорченный въ лучшихъ чувствахъ философъ.
Честюнина съ тревогой посматривала на Крюкова и начинала опасаться,
какъ бы не вышло какого-нибудь непр1ятнаго инцидента.
— Что вы сидите букой?—шепнула она ему.
— Чему же шгЬ радоваться?
— Будьте, какъ всё друпе...
— Благодарю васъ... И безъ меня достаточно кавалером, какъ вашъ
двоюродный братецъ. Обезьяна какая-то...
— Не злитесь... Онъ немного шелопай, но не такой злой, какъ вы.
Въ этотъ моментъ случилось нйчто такое, что всйхъ повергло въ изумлеше. Эженъ истощилъ всЬ усилхя, угощая свою даму—шампанскаго она
не пила, къ ананасу отнеслась довольно равнодушно. И вдругъ после обеда
Эженъ предложилъ ей руку, и они отправились вдвоемъ въ садъ. СергЬй
Петровичъ изумленно посмотрйлъ на Честюнину, а Катя сделала видь, что
*
19

— 292 —
аплодируете. Возмущенный Крюковъ демонстративно поднялся, чтобы уйти,
но его удержала Катя.
— Злючка, куда?.. Возлюбленный, — я теперь могу васъ называть такъ
громко,—объясните атому господину, что все можно извинить, кром
*Ь
безтактности. Манюрочка, возьми его за ухо... Крюковъ, будемте пить шампанское,
а Эженъ, все равно, не заплатить.
ВсЬ улыбающимися глазами следили за гулявшей вдали оригинальной
парочкой, и только одинъ СергЬй Петровичъ понималъ, что сестра устроила
демонстращю лично ему. Кажется, и Честюнина начинала объ этомъ дога­
дываться...
XI.

Въ Петербурга компания возвращалась уже впятеромъ: присоединился
па станщи Эженъ, преподнесшей ЕленЪ Петровн^ чудный букетъ. Это влимаше сконфузило девушку, не привыкшую къ такимъ любезностямъ. Случи­
лось какъ-то такъ, что еще въ вагонЪ вся компашя разбилась—первымъ ушелъ
въ уголокъ Сергей Петровичъ, чтобы помечтать о КатЬ съ закрытыми глазами
(онъ повторялъ про себя: „возлюбленный", и улыбался), Крюковъ утащилъ
Честюнину въ другое отдЬлеше, чтобы не видЪть Эжена, и Елена Петровна
незаметно осталась съ глазу на глазъ со своимъ кавалеромъ. Но последнее
ее не смущало больше. Ей было какъ-то и хорошо и немножко стыдно.
— Говорите мнЬ что-нибудь смЪшное, Эженъ... НЪтъ, придумайте самую
большую глупость, какую вы только знаете.
— Очень просто, Елена Петровна: взгляните на меня... Глупее ничего
нельзя придумать. Если бы вы знали, какъ я все время стараюсь придумать
что-нибудь умное и—увы!—напрасно...
— А вамъ хочется быть умнымъ?
•— Сейчасъ—да...
— Это, кажется, комплименте, если пе ошибаюсь? НЬте, это напрасно...
Вы что-нибудь въ другомъ род'Ь. У меня явилась какая-то жажда слушать
глупости...
— И вы находите, что я могу быть въ этомъ отношены на высотЬ
положения?
— Да в'Ьдь говорите же вы глупости другимъ женщинамъ, ну, л пред* ставьте себЬ, что я тоже другая женщина.
— Не могу...
— Вы хотите играть въ милаго мальчика?
Елена Петровна почувствовала вдругъ, что у нея горите лпцо и что ей
неч-Ьмь дышать. Она высунулась въ окно и подставила лицо навстречу
вЪтру... Какъ хорошо летЬть съ такой быстротой, когда охватываете еще не­
испытанная .теплота. Елена Петровна совершенно не знала, что такое жить
для себя, и съ удивлешемъ смотрЬла на Эжена. Потомъ у пея осталось въ
памяти, что букете дурманилъ ей голову своимъ ароматомъ, — Эженъ попималъ ботанику только въ такой форм4.
— ЗачЪмъ цв^ты такъ безсовЪстно красивы? — тихо говорила Елена
Петровна, пряча лицо въ букет!;.
— Это ихъ профессия...
।
— ЗачЗшъ они такъ быстро вянуть?
— Это ихъ судьба...
— Htra, это просто глупо... И какъ все быстро... НЬте, я хотела ска­
зать совсемъ не то.

— 293 —
То, что ей хотелось высказать, такъ и осталось невысказаннымъ. Она
только посмотрела изъ-за цветовъ на Эжена и подумала, что ведь этотъ шелопай Эженъ совсЬмъ красивый. Правда, во взгляде есть что-то нечистое,
потомъ привычка улыбаться самоуверенно,—за этимъ стоялъ целый рой легепхъ побёдъ и тЪхъ милыхъ шалостей, который такъ легко прощаются муж­
чине. Елену Петровну точно чтб кольнуло... Предъ ней пронесся целый рой
красивыхъ молодыхъ женщинъ, который целовали вотъ эту безпутную голову
п были счастливы минутой обладашя. Да, ихъ было много... Въ следующую
MHHyiy ей показалось, что ея букетъ составленъ не изъ цветовъ, а изъ такпхъ головокъ, н она швырнула его въ окно. Эженъ быль огорченъ, точно
Елена Петровна вм’ЬсгЬ съ букетомъ выбросила и его за окно. Ёя лицо сде­
лалось опять серьезнымъ и строгимъ, а онъ опять изнемогалъ, напрасно ста­
раясь придумать что-нибудь умное. Впрочемъ, поЪздъ подходилъ уже къ
станщи. По сторонамъ мелькали огороды съ капустой, какхе-то дурацше са­
раи, будки и семафоры.
На станщи все сошлись вместе. Эженъ почувствовалъ, что Елена Пе­
тровна взглянула па него вопросительно, и сразу понялъ, въ чемъ заключается
этотъ немой вопросъ. Во-первыхъ, онъ не предложить руки своей даме, а
во-вторыхъ, когда они подошли къ пристани финляндскаго пароходства, Эженъ
проговорилъ:
— До свиданья, господа...
— Да ведь тебе съ нами по пути?—удивилась Честюнина.
— Не-гь, мне еще нужно проститься съ однимъ товарищем!», который
завтра уЪзжаетъ...
Елена Петровна отвернулась и съ улыбкой смотрела прищуренными
глазами па рябившую въ глазахъ зыбь Невы. Н1тъ, этотъ Эженъ, положи­
тельно, умный шело пай... Онъ понялъ ея немой взглядъ и жертвовалъ собой.
— Я тоже встаюсь...—заявлялъ Крюковъ сурово.—Меня ждетъ Парасковея Пятница. Она, вообще, бдитъ...
Пароходъ отчалилъ, оставляя за собой двоившейся слЬдъ, точно посе­
ребренный лунпымъ свЪтомъ. Было уже около десяти часовъ, и на Петро­
павловской крепости уныло звонили куранты. Эженъ стоялъ, провожая гла­
зами быстро удалявшейся пароходъ. Крюковъ тоже стоялъ, мрачно выжидая,
когда уйдетъ эта проклятая обезьяна.
— Вамъ въ которую сторону? — съ изысканной вежливостью осведо­
мился Эженъ.
— А вамъ въ которую?—грубо ответилъ Крюковъ.
— Мне какъ разъ напротивъ...
Эженъ поклонился и зашагалъ по набережной къ клиникамъ, соображая
дорогой, куда бы ему, въ самомъ делЬ, провалиться на этотъ вечерь. Пройдя
несколько саженъ, онъ оглянулся—Крюковъ все еще стоялъ у пристани и
смотрелъ вслЪдъ пароходу, который превращался въ одну черную точку съ
яркой здездой...
— Эге, братику...—бормоталъ Эженъ.—И все, братику, мы, мужчины,
круглые дураки. Хха... Ты вотъ стоишь и мечтаешь о голубыхъ глазахъ
Мареэтты, а она ни о чемъ не думаетъ. Впрочемъ, все это вздорь... Милая,
дорогая Эллисъ!..
Остановившись, Эженъ послалъ воздушный поцелуй всему „легкому
Финляндскому пароходству“, которое уносило теперь и его счастье и все его
будущее.
Крюковъ выждалъ, когда Эженъ совершенно скрылся изъ виду, и мед-

— Ж —*
ленно нобрелъ η себЬ на Сампсопёевсгай проспекта. Онъ, действительно, ду­
мать о Честюниной, думать и сердился. Да, зачЬмъ она знается со всЬми
этими шелопаями, до СергЬя Петровича включительно? Серьезную дЬвушку
тапе люди не должны интересовать... Всю дорогу, пока Крюковъ птелъ до
своей квартиры, у него не выходилъ изъ головы Эженъ, какъ иногда не выходить изъ памяти какой-нибудь дурацшй мотивъ или еще болЬе дурапкая
фраза.
— Тьфу! Чорть...—ругался Крюковъ, отплевываясь.
Вруснкныиы и Честюнина возвращались молча, занятые каждый своими
мыслями. Елена Петровна смотрЬла на ^гЬку, плотно сжавъ губы. У нея на
лицЬ явилось обычное сдержанно-недовольное выражеше, которое такъ было
знакомо СергЬю Петровичу. Онъ какъ-το начикалъ чувствовать себя виноватыиъ, когда Елена Петровка такъ задумывалась. Но сейчасъ онъ ошибался
относительно причины недовольства и быль бы очень удивленъ, если бы могъ
видЬть ходъ ея мыслей. Елена Петровна была недовольна собой, переживая
мучительное чувство какой-то особенной пустоты- Ее раздражало присутствие
брата и Честюниной, а съ другой стороны — она совсЬмъ не желала оста­
ваться одной именно сейчасъ.
— Я хочу чаю...—заявить СергЬй Петровичъ, когда они поднимались
по лЬстницЬ въ свою квартиру.
— Чаю?—машинально повторила Елена Петровна, точно просыпаясь.—
Мы всегда въ это время пьемъ чай... Вота и Марья Гавриловна не откажется.
-— Я съ удовольствхемъ, господа...
За чаемъ говорили объ Озеркахъ и о нанятой дачЬ. Относительно по­
следней теперь все считали долгомъ удивляться. Ведь поехали совсЬмъ не
за темь, чтобы искать дачу, а тута вдругъ точно всехъ охватило какое-то
дачное безумие.
— Тебе, можета-быть, не нравится, Леля, что Катя съ мужемъ тоже
будута жить лето въ Озеркахъ?—спрашпвалъ СергЬй Петровичъ.
— Ахъ, мне решительно все равно... Да и какое мне дело до нихъ?
Пусть живута, где имъ нравится. Я буду рада, если тебе будетъ весело...
Кстати, я давеча наблюдала эту Катю и, право, отказываюсь попять, чтб тебЬ
можетъ въ ней нравиться. Прежде всего, она какая-то вся неестественная...
Даже больше—каждый взглядъ лжетъ, каждая улыбка тоже.
— Ты ошибаешься, Леля...—смущенно объяснясь СергЬй Петровичъ.—
Въ ней именно есть непосредственность, жизнь и правда, а эти качества
дЬнствуютъ неотразимо.
Елена Петровка чувствовала себя немного усталой и ушла спать раньше
обыкновенного. Ей почему-то своя комната показалась меньше, чЬмъ была
раньше, и она съ удивлешемъ посмотрЬла кругомъ. Обстановки, въ собствен­
ность смыслЬ, не было, какъ въ монашеской кельЬ,—-ее заменяла дорогая про­
стота въ англШскомъ стилЬ.
Улегшись въ постель, дЬвушка долго не могла заснуть. Въ головЬ безъ
конца тянулись самыя разнообразный мысли, и дЬвушка опять вспомнила
Эжена, который по одному ея взгляду понялъ, что она не желаегь, чтобы
онъ ее провожалъ. Вдругъ ей пришла одна мысль, которая заставила ее сЬеть
на кровати.
— Да вЬдь онъ хороппй... совсЬмъ хорошей...
ДЬвушка чувствовала, что она даже въ темнотЬ краснЬетъ, что ей опять
дЬлается душно, что на глазахъ слезы, что что-то неиспытанное и громадное
охватываете ее, и что она всЬхъ любить, даже эту неестественную Катю.

—· 295 —
— Более мой, что это дЬлается со мной? Я схожу съ ума...
Она бросилась въ подушку головой и глухо зарыдала, счастливая соб­
ственными слезами.

XII.
Профессор! Трегубовъ называлъ себя корректным! человеком!. Онъ
был! еще молодъ, но устроилъ у себя самый строгай режимъ. Его жена хо­
дила на цыпочкахъ, когда онъ работал!. Это была не работа, а священно­
действие. Профессорский день былъ размерен! съ такой точностью, какъ послФдшя минуты умирающаго. Онъ вставал! ни раньше ни позже, какъ ровно
въ шесть часовъ тридцать минуть. На ванну и туалеть полагалось ровно
двадцать четыре минуты, на то, чтобы выпить два стакана молока съ эмсской
водой (непременно маленькими глотками, какъ говорить последнее слово
науки), ровно шесть минуть, на прогулку въ садике ровно пятнадцать ми­
нуть, а затФмъ ровно въ семь часовъ пятнадцать минуть профессор! садился
за работу, и весь домъ замирал! до завтрака, когда онъ позволялъ себЬ по­
святить двенадцать кинуть дЬтямъ.
— Въ мёсяцъ это составить триста шестьдесят! минуть, — высчиты­
вал! онъ.—To-есть, другими словами, шесть часовъ, а въ год! получится
семьдесят! два часа или трое сутокъ... Кажется, достаточно?
И т. д., и т. д., и т. д. Но, несмотря на всЬ эти злоухищретя, про­
фессор! Трегубовъ постоянно былъ недоволенъ со бей. Во-первыхъ, ему вЪчно
казалось, что друпе работают! больше его, а во-вторыхъ, что онъ неизле­
чимо чФмъ-то боленъ. БсЪ знаменитости осматривали его, выслушивали, взве­
шивали, применяли всЬ последите npieMH самаго точнаго диагноза и ничего
не находили, а онъ только взцыхаль, д’Ьлалъ грустное лицо и говорилъ:
— О, наука еще такъ несовершенна...
Честюнина должна была приходить на работу ровно въ девять часовъ
и получала отпускъ ровно въ часъ. Разъ она опоздала на цЪлыхъ семь ми­
нуть, и профессор! показал! ей свои часы.
— Вы взяли у меня ровно семь минуть моего рабочего времени,—объ­
яснил! он! съ зловЪщимъ снокойстшемъ.—Если это будеть повторяться каж­
дый день, то въ м^сяцъ составить ровно двЪсги десять минуть, а въ годъ-.
Впрочем!, можетъ-быть, вы быта больны?
— Н^тъ, профессоръ, я просто проспала...
Онъ смФрилъ ее съ ногь до головы съ молчвливымъ презр
шемъ,
*
кавъ
существо низшей породы, и только пожаль плечами. Если каждый будеть про­
сыпать семь минуть его рабочаго времени, это составить въ день, М’Ьсяцъ,
годъ и т. д.
Занятая у профессора были несложный и сами по eeöi не составляли
особеннаго труда. Честюниной приходилось хЬлять переводы язь разныхъ
иностранных! источников!, переписывать, писать подъ диктовку (последнее
полагалось вь самсмъ конпф, когда профессора^ мозга переполнялся отра­
ботанной крейгю)—вообще, особенно труднаго ничего, но она уходила каждый
разъ страшно утомленная. Это утомлеше начиналось уже съ перваго момента,
когда она переступала порога профессорского кабинета. Она какъ-то не могла
дышать свободно въ присутствии великаго подвижника науки и чувствовала
себя точно связанной по рукам! и иогамъ. Ей казалось, что ока вступает!
В! какую-то ученую тюрьму, и радовалась, какъ ребепокъ, когда оставляла
ее. Господи, в$дь есть еще и зелень, и голубое небо, и разносчик!, который
оретъ бхагимъ матомъ, и стаи воробьевъ, и все то, чтб составляет! жизнь.

— 296 —
Домой приходила Честюнина вся разбитая, озлобленная и несчастная.
Елена Петровна встречала ее съ особеннымъ учаспемъ, какъ больную.
— Это какой-то велишй инквизиторъ,—жаловалась Честюнина.
— Чтд же онъ такое дЪлаетъ?
— Ничего дурного. Но я его боюсь... Это нельзя объяснить, а нужно
испытать. Настоящая пытка.
Но зато ракъ хорошо было у себя дома, въ своемъ маленькомъ углу.
Жизнь на дачё въ Озеркахъ устроилась какъ-то особенно хорошо, а глав­
ное—весело. Никто не заботился объ этомъ веселье, и все-таки было весело.
Елена Петровна помирилась даже съ Катей, которая тоже поселилась въ
Озеркахъ. Потомъ бывалъ постоянно Эженъ и разные артисты. Крюковъ долго
не могъ „переваривать" Эжена, но потомъ смирился, какъ мирятся съ лю­
бимой мозолью. Днемъ всЪ работали, а вечерь полагался на отдыхъ. Инте­
реснее всего было то, какъ Крюковъ помогалъ СергЬю Петровичу. РЬдшй
день обходился безъ горячаго ученаго спора. Оба горячились, начинали кри­
чать и говорили другъ другу иногда очень непр1ятныя вещи, требовавшая
дипломатическаго вмешательства „третьей державы" въ лице Елены Петровны.
Она выслушивала подробное изложение ученаго состязашя и говорила:
— Вы, господа, оба неправы, къ сожалению... Я могу вамъ посовето­
вать стаканъ холодной воды.
Обе стороны, конечно, обижались на „третью державу" и переносили
неудовольствие уже на нее. Впрочемъ, до открытаго бунта дело еще не дохо­
дило, и стороны ограничивались темъ, что потихоньку другъ отъ друга жало­
вались Честюниной.
Въ качестве больного, Крюковъ находился на особыхъ услов^яхъ и страшно
этимъ возмущался.
. — вы; кажется, хотите сделать изъ меня богаделыцика?!—дерзилъ онъ
ухаживавшимъ за нимъ дамамъ.—Представьте себе, что я нисколько не ну­
ждаюсь въ вашихъ внимашяхъ...
Дамы выслушивали все эти дерзости, по продолжали себя вести самымъ
непростительнымъ образомъ. За обёдомъ лучине куски оказывались на тарелке
Крюкова, утромъ невидимая рука ставила на окно его комнаты кувшинъ
молока, за завтракомъ появлялись его любимыя ягоды съ густыми сливками.
Вообще,, въ Озеркахъ водворилась какая-то атмосфера любви, не захва­
тывавшая только одну Честюнину. Последней, наоборотъ, было даже не­
приятно, что Крюковъ время отъ времени оказывалъ ей некоторые знаки внимашя. Она не желала никакихъ волнешй и была счастлива собственнымъ
одиночествомъ. Особенно она боялась далекихъ прогулокъ, каша любила устраи­
вать Катя. Отправлялись обыкновенно вшестеромъ: Катя съ Сергеемъ Петровичемъ, Елена Петровна съ Эженомъ, а на ея долю доставался Крюковъ.
Они бродили по сосновому лЪсу, катались на лодкахъ, устраивали на траве
завтраки и,' вообще, веселились. Въ одну изъ такихъ прогулокъ Крюковъ быль
особенно мраченъ и старался не смотрёть на- свою даму.
— Вы, кажется, изволите на меня сердиться? — заметила наконецъ
Честюнина.—Позвольте узнать, по крайней мере» чЬмъ я могла огорчить
васъ?
— Вы? Вы слишкомъ много о себе думаете... У меня могутъ быть свои
личныя причины...
— Именно?
— Если хотите непременно знать... да... У меня есть страшный врагъ.
который отравляетъ мне жизнь, и этотъ врагъ я самъ. Теперь вы довольны?

— 297 —
— Ну, это пустяки... Простая мнительность, которую каждый изъ насъ
испыталъ въ той или другой форме.
— Очень хорошо. Охотно допускаю, что каждый по отношению къ самому
себе можете быть очень пристрастнымъ судьей. Да... Но вотъ, напримЪръ»
какъ вы смотрите на меня?
— Во-первыхъ, въ такой форм?! нельзя предлагать вопросовъ... Въ
положительномъ смысле ответь будетъ лестью, въ отрицательномъ—оскорблешег
и въ томъ и другомъ случай не достигаете» своей цели.
— Нйте, это увертка, Марья Гавриловна... МнЪ необходимо знать ваше
мпЬше.
— Хорошо, я вамъ его сообщу... послезавтра.
— Я буду ждать... Во всякомъ случай, я не шучу.
*
То, чего боялась Честюнина, начиналось. Опа знала, къ чему ведутъ
подобныя сцены, и старалась избегать Крюкова, чтб, живя на одной дачй,
было сделать довольно трудно. Наступилъ и роковой день. Честюнина хотела
даже сказаться больной и просидЬть целый день въ своей комнагЬ, но потомъ
устыдилась такого малодушия и сама предложила Крюкову кататься вдвоемъ
па лодкй. Онъ видимо волновался и старался не смотрйть на нее. Ей сде­
лалось даже жаль его. Оба молчали, пока лодка не достигла середины озера.
Крюковъ бросилъ весла и вопросительно посмотрЪлъ на свою даму.
— Вы, кажется, хотите' непременно слышать мое мнЬнге?
— О, да, непременно...
— Одно услов1е: не обижаться.
— Я слушаю...
— Смотрите, по сердиться... Итакъ, я считаю васъ очень хорошимъ...
мальчикомъ, которому еще нужно много-много учиться. Мужчина определяется
гораздо позднее женщины, и изъ хорошаго мальчика можете выйти очень
неудачный мужчина. Я смотрю па жизнь очень требовательно и считаю величайшимъ достоинствомъ умёнье владеть самимъ собой. Никто, конечно, нс
застрахованъ оть ошибокъ и увлечешй, особенно въ извйстпомъ возрасте, но
вто еще не значить, что ихъ необходимо повторять целую жизнь. Да... Я
говорю банальный вещи, и вамъ скучно меня слушать, но, къ сожалёшю, я
права. Выводъ слйдуюпцй: по моему мнйшю, вы еще только на дорогЬ къ
необходимому совершенству...
— И только?
— Кажется, достаточно?
— Да, совершенно...
Онъ взялся за весла. Она видйла, какъ у него затряслись губы, и онъ
напрасно старался подавить охватившее его волнеше. Ей сделалось его жаль.
Бедный, хороппй мальчикъ...
•— А что вы думаете о самой себе?—спрашивалъ Крюковъ, когда они
возвращались домой.—Себя-то вы, вероятно, считаете вполне определившейся?
— Да... къ сожалйшю. Я себя считаю неудачницей... Почему и какъ
это случается, но такихъ людей вей мы видалп. Я говорю специально о личной
жизни... Но я думаю, что, кроме личной жизни, есть еще и другая, и думаю,
что можно совершенно обойтись безъ такъ называемаго личнаго счастья. Богь
съ нимъ совсймъ... Вотъ сейчасъ, напримйръ, вйдь я совершенно счастлива
и ничего лучшаго не желаю. А это, знаете, какъ называется? Cw-fo-doü...
Свободой отъ самого себя.
Черезъ день Честюнина получила самое удивительное письмо, которое
начиналось такъ: „Никто и никогда меня еще такъ не обидйлъ, какъ вы,

— 298 —
Марья Гавриловна... Вы знаете, о чемъ я говорю. Да, я въ вашихъ глазахъ
мальчишка, и мнА тЬмъ тяжелее страдать, какъ могутъ страдать только опре­
делившиеся настоящее мужчины. Моя жизнь разбита и разбита той рукой,
которую я боготворилъ. Вы посмЬетесь надъ этими строками и будете еще
разъ правы, потому что любовь не знаетъ пощады, у нея нАтъ забвенхя“...
И т. д.
„И даже недостаегь смысла...—невольно подумала Честюнина.—Ахъ,
бАдный ыальчикъ!“
Все это выходило очень глупо, совершенно нарушая установивппйся
порядокъ жизни. Честюниной тяжело и неловко было встречаться съ Крюко­
выми и вмЬсгЬ съ тАмъ она не могла уАхать изъ Озерковъ, потому что
была привязана работой. Въ минуту какого-то отчаяшя она призналась КатА
во всемъ, не называя Крюкова по имени.
— И не называй: я знаю его...—ответила Катя.—Я могу тебя удивить
еще больше... Эженъ сдАладъ чучелкА формальное предложеше, и оно благо­
склонно принято. Но пока это величайппй секреть... Представь себА эту
счастливую парочку: Эженъ и чучелка. Я чуть не умерла отъ смЬха...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
I.

НАтъ ничего печальнее, когда жилой домъ пустАетъ, когда молодил силы
отливаюгь изъ него и остаются одни старики. Но еще печальнее, когда ста­
рики не умАютъ жить именно стариками, что чаще всего встречается въ
Петербург/ Въ столицахъ возрасты какъ-то сглаживаются, и самая старость
дАлается поняттемъ относительнымъ, тАмъ болЬе, что столичная молодежь носить
вь себА печать преждевременной старости. Въ собственномъ смыслА слова
столицы не знаютъ тАхъ годовыхъ праздниковъ, которые такъ лихорадочно
переживаетъ провинция, и точно такъ же не знаютъ счастливой и беззаботной^
юности, какъ не внаютъ уравновешенной и спокойной старости. Последняя
адЬсь сказывается какимъ-то озлоблешемъ, гнетущимъ унышемъ и общимъ
разложешемъ. Именно такую пору переживали теперь „предки“, когда навсегда
ушла Катя и Эженъ женился. Елена Эедоровна перенесла еще бАгство Кати,
потому что не любила дочь, но Эжену она не могла простить его женитьбы
на Брусницыной. Последнюю она иначе не называла, какъ „старой кожей“,
потому что Елена Петровна была старше Эжена года на два, что, съ точки
зрАшя Елены бедоровны, было непростительно. Для нея было ясно одно, что
эта коварная „старая кожа“ навсегда погубила блестящаго юношу, который
имАдъ всА данным для карьеры невпримАръ прочимъ.
— Для полноты картины остается только умереть мнА,—повторяла Елена
Оедоровна мужу.—ВАдь я понимаю, что всАхъ связываю... Родная дочь убАжала изъ дому, сынъ погубилъ себя, наконецъ я мАшаю тебА. Пожалуйста,
не спорь... Нынче вАдь это принято, что молодые люди женятся на старухахъ,
а старики на лодросткахъ. И ты женишься на какой-нибудь стриженой
хурсисткА...
— Елена, чтб ты говоришь?—возмущался Василий Васильичъ.
— Говорю только то, что есть. Ты видишь, я нисколько не волнуюсь.
На вещи нужно смотрАть трезво, и я себя не обманываю. Да... Ты думаешь,
такая стриженая не понимаетъ, что въ двадцать лАтъ прштно быть гене-

— 20? —
ральшей? Даже очень хорошо понимаете... Я-то ужъ давно сыта евоимъ генеральствомъ, а стриженой любопытно. Извини, что о такомъ дедикатномъ
предмет! выражаюсь немного вульгарно. Я совс!мъ не желаю тебя оскорблять...
4τύ было говорить на »то? Елена Оедоровна демонстрировала свои
мрачныя мысли какими-то таинственными сборами, какъ собираются въ
дальнюю дорогу, что-то такое записывала, высчитывала, прибирала и вообще
приводила въ самый стропй порядокъ. Въ перевод! это означало: когда
*
„стриженая
займете мое м!сто, опа увидите, какъ нужно жить порядочной
женщин!, которая для мужа является в!рнымъ другою и настоящей помощ­
ницей. Вс! эти приготовлешя дЬлались съ самымъ иов!ще-спокойнымъ
видомъ, и Елена Оедоровна разнообразила пхъ такими сценами.
— Базиль, вотъ въ этомъ отд!леши буфета жежить столовое серебро...
Пожалуйста, не забудь. Столовое б!лье уложено въ малеяькомъ комодик!... Мои
вещи отд!льно: а не желаю, чтобы стриженая носила мое б!лье и мои
платья. Извини за откровенность, но лучше сказать впередъ, чтобы потомъ
не было недоразум!тй...
Какъ ни привыкъ Васил1й Васильичъ къ разнымъ выходкамъ жены, но
въ послЬднее время нхъ совместная жизнь сделалась невозможной. Оцъ терялъ
голову и не зналъ, кто сходить съ ума—жена или онъ самъ. Сначала онъ
объяснялъ все неудачными семейными комбинациями, потомъ в!чными жен­
скими нервами, и наконецъ всякШ источникъ объяснения исчерпался. Чтб
можно было туть сказать? Онъ чувствовалъ себя самимъ собой только вечеромъ, когда дневная пытка кончалась и онъ могъ уйти къ себ! въ кабинета.
Ему делалось совестно, что онъ съ радостью уходнлъ на свою службу и могъ
тамъ оставаться до об!да, а затЬмъ по вечерамъ куда-нибудь въ комиссдо.
Но все-таки оставалось ц!лыхъ три свободныхъ часа. Это было самое про­
клятое время. Елена Оедоровна въ течете угра устгЬвала придумать ему
какой-нибудь новый сюрпрпзъ и потомъ тянула жилы съ нскусствомъ великаго
инквизитора. Но н!тъ такого положен1я, въ которомъ не было бы своего ут!Ш2п1я. Такъ и тута. Василий Васильичъ припомпилъ, что и у другихъ жены
не лучше, значить, на людяхъ и смерть красна. Это было очень постыдное
утЬшете, ио другого выхода не предвиделось.
Какъ старикъ себя ни сдерживалъ, но разъ не вытерпЪлъ и вспылилъ.
— Елена, это не жизнь, а пытка... Ты только поставь себя на мое
м!сто и подумай, чтд д!лаешь. Право, я нич!мъ не заслужилъ такого отнэ•петя къ себ!.и Я домой являюсь въ роли какого-то преступника, осужден­
ного па безерочную 'каторгу.
— Вота видишь, какъ я права, — ответила Елена Оедоровна. — Когда
изъ дома д!лается каторга, тогда... Однимъ словомъ, другая женщина могла
бы сдЬлать тебя счастливымъ.
— При чемъ тута другая? Достаточно одной... О, Господи! Какая это
мука такъ зкить, какъ якивемь мы...
— О чемъ же я говорю, Базиль? В!дь я понимаю отлично, что лишняя
въ »томъ дом!... Напрасно ты горячишься. Вудемъ называть вещи пхъ
настоящими именами...
— Знаешь, Елена, все »то отчего происходить? Причина самая простая...
Теб! просто нечего дблать, вотъ ты и придумываешь разпыя глупости. Извини,
я тоже говорю правду, если на то пошло.
Елена бедоровна выслушала все по съ ангельской кротостью и только
зам!тила:
— Ты правь, Базиль. Совершенно правь... По теб! сл!довало жениться

— 300 —
не на д!вушк!.изъ общества, а на кухарк!. Кажется, ужъ достаточно занята
работой, чтобы беэпокоить другихъ. Вотъ стриженыя все хлопочутъ о труд!,
о работ!—каждая кухарка давно разрешила этотъ сложный вопросъ. Однимъ
словомъ, мы отлично понимаемъ другъ друга...
— Совс!мъ не то, Елена... Впрочемъ, что же я говорю съ тобой—разв!
ты можешь понять самую простую мысль?
— Вы слишкомъ вежливы и даже великодушно лишаете меня понимания.
Конечно, Василтй Васильичъ очень скоро раскаялся въ сиоей вспыль­
чивости, и Елена бедоровна уже по праву приняла видъ жертвы вь оконча­
тельной форм!. Она теперь ходила какимъ-то разслабленнымъ шагомъ, гово­
рила монашескимъ полушопотомъ, страдальчески опускала глаза и начала
читать кашя-то душеспасительный книги. Но все, что относилось къ нему
лично, не удивляло Василхя Васильича, а его огорчали отношения жены къ
д!тямъ. Если бы не она, онъ давно бы простилъ все Кат!, не говоря уже
*
объ
Эжен!, котораго не считалъ совс!мъ виноватымъ. Елена Оедоровна по­
требовала отъ мужа категорическаго обЬщашя, что онъ не будетъ им!гь ни
явпыхъ ни тайныхъ свидашй съ дЬтьми.
— А если я ихъ встр!чу гдЬ-нибудь случайно?—спрашивалъ Василтй
Васильичъ.
— Ташя случайный встр!чи бываютъ только у т!хъ, кто ихъ желаетъ.
Считаю долгомъ предупредить тебя объ этомъ...
Это было самое тяжелое условие, т!ыъ бол!е, что Елена Петровна очень
нравилась Анохину. Именно такую жену и нужно было Эжену. О сын! н до­
чери Василхй Васильичъ узнавалъ только случайно, когда время отъ времени
встр!чалъ на улиц! Честюнину. Впрочемъ, опъ скоро догадался, что она нарочяо его поджидаетъ, чтобы разсказать что-нибудь новое о Кат! или Эжен!.
— Вы теперь Эжена и ne ysHàerc,—разсказывала она.—Совс!мъ другимъ челов!комъ сд!лался...
— Надолго, Маша?—сомнЬвался старикъ.
— Я думаю, что навсегда... Недаромъ есть поговорка, что женятся—
перем!нится.
Василий Васильичъ только вздыхалъ. Онъ какъ-το боялся в!рить теперь
чему-нибудь хорошему, если дЬло касалось его семьи. В!дь это только друне
ум!ютъ жить по-челов!чески, а не Анохины. Онъ даже не разспрашивалъ
Честюнину о д!тяхъ, точно боялся услышать что-нибудь дурное. Эта убитость
д!лала старика такимъ жалкимъ и безпомощиымъ. Разъ— это было уже въ
конц! зимы—Честюнина встретила дядю съ такимъ лицомъ, что онъ невольно
ее спросилъ:
— Что-нибудь случилось, Маша?
— Да... Но не бойтесь, дядя, я ждала васъ съ хорошими в!стями: го­
товьтесь скоро быть д!душкой.
Въ первую минуту Анохинъ даже не, понялъ, что ему говорила Честю­
нина, а потомъ точно испугался.
— Неужели Катя?..—прошепталъ онъ.
— Н!тъ, Елена Петровна... Она это скрывала до последней возмож­
ности. И представьте себ!, она ужасно боится Елены Оедоровны...
— Да, да, понимаю...
— Все-таки сл!дуетъ предупредить будущую бабушку. Эженъ приходилъ ко mé! уже нисколько разъ и умолялъ повести переговоры съ „предками“...
— Ахъ, не нужно, не нужно... Я это, Маша, какъ-нибудь самъ устрою.
В!дь не съ!стъ же она меня... Ну, а что Эженъ?

— 301 —
— Радъ, конечно... Ногь подъ собой не слышите и тоже все о „пред·
кахъ44 говорить. Вы его теперь не узнйете, дядя... Такъ сагЬшно смотреть
на яихъ. Оба ничего не знаютъ, волнуются, и оба счастливы до глупости.
Все отравляетъ только мысль о „предкахъ“... Въ виду такого экстренна:’©
обстоятельства, я готова отправиться къ Елене Эедоровне въ качестве нарда»
мевтера.
— О, нЪтъ, н'Ьтъ... Она въ такомъ состоянш, въ такомъ... Однимъ ело»
вомъ, я боюсь, что она сошла съ ума. Ахъ, Боже мой, Боже мой^ вотъ голожеше... Маша, кланяйся ЕлепЬ Петровне и скажи... н-Ътъ, ничего не говори.
Н'Ьтъ, скажи, что впдЬла меня и что я ее благословляю...
Эта новость какъ-το совершенно изменила Василия Васильича. Онъ ни·
какъ не ожидалъ, что опа произведете на пего такое захватывающее и по­
давляющее впечатлите. Боже мой, что значите его личныя огорчения, се·
мейныя сцены и всячесюя непр!ятности, когда готовится величайшее событте:
вЬдь съ каждымъ человЬкомъ родится и умираете вселенная, какъ сказалъ
Гейне. Онъ теперь посмотр'Ьлъ на себя и на жену совершенно другими гла­
зами. Ему сделалось даже ее жаль. ВЪдь она мучится сама... Жизнь—вели­
чайшая тайна, зачЪмъ же ея отравлять по каплямъ? Каждый день—вели­
чайшее чудо, зачЕмъ же его затемнять? Василий Васильичъ думалъ безъ
конца и улыбался. Боже мой, вотъ явится на свЬте маленькое существо, и
всЕмъ сделается легко, потому что все хотя на одно мгновеше очнется отъ
давящей житейской суеты, и хоть на одно мгновеше все будуть - охвачены
сознашемъ величия жизни. Больше онъ не боялся жены. Доя него было теперь
все ясно.
Это было за обЬдомъ, когда Васил1й Васильичъ объявилъ Елене ведоровнЬ решающую новость. Онъ проговорилъ спокойно и твердо:
— Нашъ Эжепъ скоро будете отцомъ. Поздравляю тебя...
Елена Оедоровна только подняла брови. Ее поразить тонъ, какимъ заговорилъ съ ней мужъ. А онъ смотр^лъ на нее и улыбался.
— Да-съ, я буду скоро дедушкой...
Она демонстративно поднялась изъ-за стола и ушла къ себе въ комнату,
а онъ провожалъ ее улыбавшимися глазами.
„Сёрдись, сердись, матушка,—думалъ Анохинъ.—Онъ-το вЬдь не спро­
сите тебя ни о чемъ... Хе-хе!.. Это надо мной легко тебе ломаться, а ему
все равно. Да...“
Анохинъ былъ убЬжденъ, что явится именно онъ, а не она, и опять
улыбался, счастливый собственной уверенностью. Ему теперь было все равно,
что бы ни говорила и что бы ни делала жена. Потомъ онъ удивлялся самому
себе, что еще вчера не находилъ мЬста въ собственномъ домё, подавленный
настроешемъ жены. Какъ все это глупо и нелепо... Если бы онъ не обращалъ внимашя на ея выходки, то вЬдь ничего бы и не было, а онъ волно­
вался, выходилъ изъ себя и даже устраивалъ сцены. И представьте себе, что
никому, решительно никому этого не нужно... Жизнь такъ проста, и можно
прожить, право, недурно. Ему вдругъ захотелось утешить, успокоить жену,
сказать ей что-то такое хорошее, теплое, любящее, чтобы и она прониклась
тЬмъ же настроешемъ, какимъ сейчасъ былъ полонъ онъ.
— Ты, кажется, съ ума сошелъ, мой милый,—сухо заметила Елена Эедоровна, когда мужъ въ ея присутствш. предался самой шумной радости.—
Тебе нужно посоветоваться съ псих1атромъ...
— Съ кемъ угодно... Я даже готовъ расцеловать всю коллегдо nenxiaTровъ, всю медицинскую академию... Я даже посмотрелъ давеча на себя въ

— 302 зеркало и, знаешь, заметить, что у меня въ лице явилось что-то такое...
вообще солидное. И вдругъ; дедушка! Ты только представь себе эту фигуру...
ха-ха!.. „Дедушка! Дедушка!..“ Есть. Понимаешь?..
П.

Утромъ на другой день Анохииъ проснулся въ таком ь радостномъ настрсеши, что решить первым» дкьомъ не нтти на службу. Это случилось съ
пикъ еще шъ первый разъ, что безъ всякой „уважительной причины“ онъ не
пошелъ па службу.
— Да, здоровъ и не пойду...—думалъ онъ вслухъ, точно съ к^мъ сдорилъ.—Возьму η не пойду. Ха-ка... Что вы сь меня возьмете? Его превосхо­
дительство господинъ действительный статский советник
*
не желаетъ итти
на службу.« Вы думаете, онъ боленъ—ошибаетесь, милостивые государи.
Къ чаю Елена Эедоровна обыкновенно не выходила, а тутъ вышла,
кислая, усталая, озлобленная. Василий Васильичъ поцеловать у нея руку и
посмотреть улыбающимися глазами.
— Вамъ весело?—кисло спросила она.—О, я вполне понимаю вашу ра­
дость, которую вы столько времени и такъ искусно скрывали... Когда я умру,
тогда вы...
— Никто не умретъ, Елена... Мы съ тобой будем
*
безсмертны, потому
что у насъ будетъ внукъ. Назовемъ его Ванькой... Иванъ Евгеньнть Анохинъ.« Нынче все Вадимы, да Евгеши, да Борисы, а я хочу, чтобы быль
Ванька. Понимаете, сударыня, чтд cie значить? А я сегодня на службу не
пойду... Не хочу, и конец
*
делу. Его превосходительство загулялъ...
Елена Эедоровиа слушала мужа и не верила собственпымъ глазамъ.
Базиль, действительно, помешался. И на чемъ можетъ человекъ свихнуться—
удивительно! Это уже настояпцй „пунктик
*
“, какъ говорят
*
модные дамскхе
доктора. Опа осторожно сделала мужу небольшой экзамен
*
и убедилась, что
во всемъ осталькомъ онъ нормалепъ, за исключением
*
своего пунктика.
— Знаешь, чтб я сделаю, старуха?—говорилъ Василий Васильич
,
*
кон­
*
чив
свой чай.—Ни за что ни угадаешь... да. Возьму и пойду гулять. Хо­
рошо?
— Какъ гулять?
— Да такъ... Надену шубу, калоши, шапку и пойду гулять, чортъ
возьми. Ведь друпе гуляютъ, и я хочу гулять... Отчего, въ самомъ деле, к
но могу гулять?
„Онъ совсЬмъ готовь...“—съ ужасомъ думала Елена Оедоровна.
У нея сейчасъ же составился планъ, какъ она устроить консил1умъ
психхатровъ, и по пути придумала уже себЪ соответствующе костюмъ, ко­
стюмъ женщины, подавленной семейным
*
несчастьемъ.
— Ты не замечаешь во мне ничего особенного?—спрашивалъ Василий
Васильичъ горничную Дашу, когда она въ передней подавала ему шубу.
— Никак
*
нётъ-съ, баринъ...
Тотъ же вопрос
*
быль предложен
*
швейцару Григорию, который ока­
зался находчивее Даши и сдЬлаль видъ „человека“, уверенного, что ему да­
*
дут
на чай. Баринъ отвалил
*
ему целую рублевку и почему-то сказал
:
*
— А ты, братецъ, старайся...
— Вот
*
какъ стараемся, ваше высокопревосходительство. Значить, за­
всегда готовы...
„А ведь втотъ Григорий хорошей человекъ,—подумал
*
Апохинъ.—Разве
швейцаръ не можетъ быть хорошим
*
?
*
человеком
Даже очень просто... И

— 303 —
горничная Даша тоже хорошая. Нужно ей дать на булавки, а то ysHàery
что швейцару „дадено“, и будетъ дуться на барина“.
„Васил1й Басильичъ вообще не выносилъ недовольныхъ лицъ.
На улицЬ Анохинъ встрЪтилъ лихача Ефима,—онъ тоже оказался хорошимъ человёкому хотя ему и приходилось платить за Эжена и за Катю.
— Ну что, Ефимъ? Какъ поживаешь?
•— Покорнююще благодаримъ, ваше превосходительство...
Анохинъ пошелъ пЪшкомъ прямо къ Николаевскому мосту, и Ефимъ
удивлялся, что хороппй баринъ взялъ но ту „лишю“. Зимнее утро было такое
хорошее, бодрое, съ легкимъ снЪжкомъ. По тротуарамъ сновала разная
утренняя публика, оживленная морозцемъ. Анохинъ вглядывался въ лица и
удивлялся, что попадаются все тагае хороппе люди. Особенно много такихъ
хорошихъ людей было на Николаевскомъ мосту. Ученики академш художеству
швейка, самые простые мужики въ полушубкахъ—все были xopomie. Василий
Басильичъ даже удивился, что раньше совсёмъ не эамЬчалъ, какъ много хо­
рошихъ людей въ Петербург^, а на Басильевскомъ острове въ особенности.
Онъ даже остановился, закурилъ папиросу (это было ему воспрещено докто­
рами, но сегодня докторовъ не существовало) и глаз^лъ кругомъ, какъ уб&жавийй изъ школы школьнику Ничего подобнаго онъ давно не испытывал^
точно помолодЬлъ на тридцать лЪтъ.
„Что же, и буду стоять вотъ тутъ,—думать онъ съ унрямствомъ самостоятельнаго человека.—Я такой же человеку какъ и всЬ друпе, и нитгЬмъ
инымъ быть не желаю. Отлично...“
Его нисколько смутило, когда мимо прошелъ знакомый курьеръ и сдЬлалъ подъ козырекъ. Ему вспомнилась своя служба, чиновники, отбывайте
служебныхъ часовъ, но это быль всего одинъ моментъ. Этого больше не су­
ществовало, то-есть на сегодняшшй день.
Легюй зимн1й морозецъ еще увеличилъ радостное настроеше Анохина.
Ведь, право, можно еще жить на свЬтЪ и даже очень недурно жить, если
смотреть на вещи прямо и просто. Ему вдругъ захотелось съ кЬмъ-нибудь
поделиться этимъ открыттемъ. Да, именно, жить просто... Онъ нисколько разъ
повторялъ про себя эту фразу, точно хотЬлъ ее выучить. Мимо него двига­
лась живая толпа пешеходовъ, напоминавшая издали вереницу Муравьеву
На всЪхъ лицахъ была написана деловитая озабоченность, какая охватываетъ летербуржцевъ по утрамъ. У каждаго была своя забота, свои расчеты
и соображешя—каждый разрЬшалъ задачу сегодняшняго дня. Анохину хоте­
лось остановить кого-нибудь, и онъ выбиралъ глазами подходящее лицо. По­
томъ ему сделалось смЬшно надъ самимъ собой за подобную наивность. По­
лучалось что-то въ роде легонькаго помешательства.
— Что же я тутъ торчу!—спохватился старикъ.—Нужно итги...
Последняя мысль сама собой разрешила вопросу Да, именно итти...
Онъ вернулся на академическую набережную, полюбовался сфинксами, а по­
томъ круто повернулъ къ Румянцевскому скверу. На Петропавловской кре­
пости часы пробили одиннадцать. Однако какъ быстро летитъ время... По
второй лиши Анохинъ вышелъ па Средшй проспекту потомъ повернулъ на­
лево, дћлан кругъ. Здесь „хорошихъ людей“ было уже значительно меньше,
сравнительно съ Николаевскимъ мостомъ, но все-таки попадались. На углу
одной лиши Анохинъ остановился и подумалъ вслухъ:
— А вотъ возьму и пойду... да. Домъ номеръ сто двенадцать, квартира
шестьдесятъ три... вероятно, она дома и очень удивится. Я ей все, все скажу...
Она будетъ очень рада.

— 304 —
Черезъ пять минуть Анохинъ уже сидЬлъ въ маленькой компаткЪ и
смотрелъ улыбавшимися глазами па Честюнипу.
— Маша, ты думаешь, что я пришелъ къ тебЬ потихоньку отъ жены?
Представь себ'Ь, что нЪтъ... Положимъ, она нс знаетъ, куда я ношелъ, но я
ей разскажу, что былъ у тебя. Мало этого: я непременно желаю видеть Елепу
Петровну.
— Дядя, тебЪ достанется...
— А вотъ и н’Ьтъ. Ничего знать не хочу... Идемъ сейчасъ къ ней. ВЬдь
это, кажется, недалеко отсюда?
— Съ удоволыуппемъ, дядя... Всего два шага.
Дорогой Анохинъ объяснить племяннице главную мысль, которая зани­
мала его все утро. Да, нужно жить просто, по-хорошему, па совесть, какъ
говорить швейцаръ ГригорШ, когда впадаетъ въ философское настроеше.
Честюнина узнала дальше, что этоть Григор! й очень почтенный и вообще хоро­
ший человекъ, и что зваше швейцара еще не обязываетъ быть только „человекомъ", который смотритъ на весь М1ръ съ точки зрешя получешя на чаекъ.
Анохины-потомки занимали две крошечныхъ комнаты, а рядомъ запималъ комнату Сергей Петровичъ, не ускользнувши! отъ опеки сестры даже
по выходе ея замужъ. Елена Петровна встретила гостя съ болыпимъ изумлешемъ и въ первыя минуты свидашя не знала, что ей говорить и что делать.
— Я давно собирался къ вамъ...—сообщилъ Васил1й Васильичъ.—Но
этого не хотёла жена. Знаете, въ характере каждой женщины есть известный
деспотизмъ, и мы, въ качестве сильпаго пола, должны съ этимъ мириться
воневоле, хотя и не всегда. Я этимъ совсемъ не хочу сказать, что и въ
васъ подозреваю тоже деспота...
Это было уже совсЬмъ смешно, и Честюнина заметила:
— Дядя, я тебя совсемъ не узнаю сегодня...
— Отъ радости, голубчикъ... Вотъ Елена Петровна виновата...
Последняя фраза заставила Елену Петровну вспыхнуть. Она, вообще,
заметно помолодела и сделалась красивее, что ее даже конфузило. Анохинъ
опять почувствовалъ, что сказалъ лишнее, и молча поцеловалъ руку у „по­
томки“. Въ этотъ моментъ вошелъ Сергей Петровичъ. Онъ всегда приходилъ
„на голоса“, какъ друпе ходить „на огонекъ“.
— Ахъ, это вы...—здоровался онъ съ Апохинымъ.—Вотъ кого не ожидалъ встретить. Впрочемъ, все бываетъ на свете...
— Да, и даже очень бываетъ...—разсЪянно отвЬчалъ Васил1й Васильичъ,
любуясь снохой—опа была такъ мила въ своемъ смущеши.—Я, знаете, того...
Однимъ словомъ, не ношелъ на службу.
— Скоро долженЪ пргйти Евгешй Васильичъ,—заметила Елена Пет­
ровна, чтобы переменить разговоръ.
— Какой Евгешй Васильичъ?—спросилъ Анохинъ.
— Эжена больше неть,—объяснила Честюнина.
— А... Чтб же, совершенно правильно. Пора быть Евгешемъ Васильичемъ... МнЬ, вообще, не нравятся эти клички вместо настоящихъ именъ.
Нужно жить просто...
ВаёилШ Васильичъ принялся очень красноречиво развивать свою Teopiro,
повторяя то же самое, что говорить дорогой Честюниной. СергЬй Петровичъ
соглашался въ принципе, но требовалъ более точной формулировки вопроса.
— Вотъ и всегда такъ,—возмущался Анохинъ.—Вся голова уставлена
полечками, и на каждой полочке формулировочка, то-есть мертвая фраза.
Разве можно формулировать жизнь?

— 305 —
— Однако вы же сами первый ее формулируете...
Замазался жаркш споръ, нричемъ противный стороны самымъ добро-.
сов'ЬстяымБ образомъ старались не понимать другь друга. Елена Петровна
безуспешно делала брату некоторые предупредительные знаки.
— Позвольте, л вамъ объясню примЬромъ, — заявлялъ Васил1й Васильпчъ, изнемогал отъ понесенныхъ затрать энергии.—Зачемъ я пришелъ
сюда? Что я сегодня думалъ целую ночь? Отчего я не пошелъ сегодня на
службу? Очень просто... Я думалъ о будущемъ человеке, и мнЬ сделалось
страшно за него, особенно когда я припомнилъ собственное детство. Да... Я
видЬлъ малепькш домикъ особпячкомъ, съ мезонпномъ, съ палисадникомъ,
со свопмъ сгородикомъ, Своей курочком, коровкой и такъ далее. Разве я
могъ доставить это своими детямъ? Я платилъ полторы тысячи за квартиру,
пятьсотъ рублей за дачу, имФлъ абонементъ въ опере, посещалъ первыя
представления—и не имЪлъ самаго псобходимаго. Кому нужны всЬ эти глу­
пости? А ребенку пуженъ свезшй воздухъ, трудовая обстановка, отсутствие
всякой роскоши,, а главное, нуж о, чтобы онъ виделъ настоящую жизнь. Мы
сами убЬждасмъ себя, что живемъ, а въ сущности только притворяемся, да н
притворяемся очень неискусно. Да что тутъ говорить, господа... Вотъ Елена
Петровна отлично попимаетъ меня.
— Да, я понимаю...—ответила Елена Петровна убежденно.—И совер­
шенно согласна съ вами.
— Вотъ видите? — обратился Басилi й Васильичъ къ „публике“.—Она
меня понимаетъ, потому что опа теперь живетъ будущимъ... И я думалъ объ
этомъ будущемъ. Да... Я хорошо думалъ и поэтому пришелъ вотъ сюда,
чтобы высказать все.
— А вы знаете, ВасплШ Васильичъ, что эта теор1я собствепнаго са­
ди ка, собственной лошадки и собствепнаго молочка ведетъ прямо къдобрымъ
порядкамъ доброй буржуазш? — заспорилъ Сергей Петровичъ. — По-моему,
такое собственное маленькое довольство делаетъ человека меньше, связываешь
его нитками и лишаешь главнаго—совести. Лучше ужъ самое нахальное бо­
гатство, какъ живой контраста воюющей бедности, а тута успокаивающее
ничтожество.
За Василгя Васильича горячо вступились дамы. Ведь сытый человекъ
тоже доволепъ—значить, не пужно есть? Потомъ, это только выгодная для
всякой работы обстановка, которая пи у кого и ничего не отнимаешь и ни­
кого не заставляешь завидовать. Есть наконецъ старики и дети, которымъ
необходимъ здоровый скромный покой и о которыхъ приходится заботиться,
а еще лучше, если первые сами позаботятся въ свое время о собственномъ
скромномъ обезпечеши. Запятые этимъ споромъ, никто не заметилъ, какъ вошелъ Эженъ и слушалъ, стоя у дверей. Онъ былъ сегодня особенно блЬдепъ и вызвалъ Честюнину, когда та оглянулась.
— Что такое случилось, Эженъ?
Да... случилось... Катя застрелилась... сейчасъ ее отправили въ кли­
нику... Пока, ради Бога, ничего не говори отцу»
III.
Катя, действительно, лежала въ клинике Виллзе, куда ее перенесли изъ
квартиры. Честюнина отправилась туда одна,—Эженъ не хотелъ испугать
жену и остался дома. Разыскать больную ей не составляло особеннаго труда,
потому что въ этихъ клиникахъ она до некоторой степени была уже своимъ
человёкомъ. Катя только-что была принесена изъ операционной комнаты и
СочпнеШа Д. Н. Мампла-Собиряхд. T. ΥΠ.

20

*— 306 —
еще ne успела хорошенько очнуться отъ хлороформа. Когда Честюнина спро­
сила одними глазами ординатора, онъ только нокачалъ молча головой. БёдняжкЬ выпалъ плохой померь... Когда она пришла въ себя, то съ удивлешомъ оглянулась кругомъ и спросила:
— ГдЬ я?
—· Въ клиникЬ...—ответила Честюнина.—Ничего, рана не опасна.
— Ахъ, это ты...—обрадовалась Катя, закрывая глаза отъ слабости
— Да, я... Я буду дежурить около тебя.
Катя выпростала dvkv пзъ-подъ одеяла и молча пожала руку Честомилой.
— Операщя кончилась?—спросила она, не открывая глазъ.
— Да... Не будемъ сейчасъ говорить объ этомъ. Тебе вредно волноматься. Не бойся, все пройдетъ.
Катя посмотрела на нее и слабо улыбнулась. — Мн
?
*
Бояться?.. А я такъ жаждала смерти... и далее умереть не
умела... Боже мой, Боже мой... Я тебе потомъ все разскажу.
— Да, да, потомъ, а сейчасъ нужно лежать спокойно.
Катя посмотрела на пее съ удивлешемъ, но ничего пе сказала, а
только поморщилась.
Потомъ больная забылась тревожпымъ и тяжелымъ сномъ. Честюнина
отправилась въ дежурную и узнала, что больная въ безнадежномъ положеши.
— Конечно, бываютъ случаи, что мертвые оживаютъ,—заметилъ дежур­
ный врачъ, точно желая се утешить.—Виноватъ, можетъ-быть, она ваша род­
ственница?
— Да, двоюродная сестра...
— Такъ... гм... Бываютъ удивительные случаи. Организмъ замечательно
здоровый, но пуля прошла около сердца и засела въ позвоночнике... Все дело
η томъ, задЬта или нетъ сердечная сумка. Хотя бываютъ, конечно, самые
удивительные случаи... Если не ошибаюсь, вы на четвертомъ курсе? Да?
Вотъ вамъ редюй случай для практики... Очень интересный случай.
— А сколько дней можетъ протянуться болезнь?
— Въ счастливомъ случае дней пять... Все дело въ томъ, что больная
очень нервный субъектъ. Вероятно, она падала въ обморокъ отъ булавочнаго
укола, а тутъ могла перенести операнда) даже безъ хлороформа. То-есть
извлечете пули при настоящемъ положеши невозможно, и пришлось только
определить ея положеше зондомъ, промыть рану и положить перевязку.
Этотъ дежурный врачъ произвелъ своимъ равнодуппемъ на Честюнину
самое тяжелое впечатлеше, хотя она и понимала, что отъ человека, у котораго на
рукахъ въ течете года перебываютъ тысячи такихъ интересныхъ случаевъ,
нельзя требовать родстврннаго участ1я къ каждому больному. Есть вещи не­
умолимый, какъ сонъ или какъ профессюнальная привычка нервовъ.
— Васъ спрашиваетъ какой-то господинъ,—вызвала Честюнину изъ де­
журной сиделка.—Онъ тамъ въ пр1емной...
Это былъ Эженъ. Онъ сиделъ у стола, схвативъ голову руками. Честюнипа увидела заплаканное лицо и умоляюпце безмолвно глаза и сама очу­
тилась въ положеши дежурнаго доктора.
— Она умерла?!..—шепталъ Эженъ, но скрывая слезъ.

— Петь...
— Она умретъ?!..
— Сейчасъ трудно сказать что-нибудь определенное... Все будетъ за­
висеть отъ температуры.

— 307 —
— Боже мод, Боже мод...—зарыдалъ Эженъ, опять хватаясь за голову.—*
Если бы я только могь предвидеть... Все равно, я убыв этого мерзавца съ
тремя флмил1ями. Боже мой, Боже мой...
Честюнина видела, какъ у него дрожали руки и какъ тряслись побегЬвппя губы.
— Эженъ, нужно быть мужчиной... Ты знаешь, какъ я ее любила, и
все-таки не плйчу.
— Ахъ, не то, совсЬмъ не то... Мы ее все мало любили! Голубка^моя,
бедная моя... Ахъ, Маша, Маша... Что будетъ съ отцомъ? Я жене пока ни­
чего не сказалъ... Что-то такое навралъ имъ, чтобы уехать сюда. А ине
можно будетъ ее видеть?
— Лучше подождать... Ты ее только напрасно встревожишь,
— Да, да, ты всегда права, Маша...
Опъ схватилъ ея руки и принялся ихъ целовать. Горячая слезы такъ и
сыпались къ ней на руки. Честюнина обняла его и поцеловала въ голову.
Какой быль хороппй этотъ Эженъ, весь xopomiň... ведь люди узнаются
только въ несчастье. Бурное горе Эжена передалось и Чостюниной, и она
должна была закусить губы, чтобы не разрыдаться. Они присели на клеен­
чатый диванчикъ, и Эженъ съ болынимъ трудомъ разсказалъ, чтб зналъ о
случившемся несчастье.
— Вся драма разыгралась у II ар асковеи Пятницы, где Катя жила
съ мужемъ... Они последнее время очень бедствовали... Этотъ геройсюй
мерзавецъ остался на зимнШ сезонъ безъ ангажемента, и Катя пропитывала
его какими-то переводами и грошовыми уроками. Работу ей доставала
Парасковея Пятница... Это изумительно хорошая женщина. Потомъ что-то
такое у Кати вышло съ СергЬемъ Петровичемъ... Онъ ведь ее очень
любилъ... по-своему... А тотъ дуракъ ревновалъ... Происходили самыя
бурныя сцены... Катя все собиралась уходить, а Сергей Петровичъ ихъ
мирилъ. Что же я тебе разсказываю — ты все это и сама знаешь.
Да, такъ въ это утро... Неть, я не могу разсказать... Онъ... онъ ее ударилъ...
да. Парасковея Пятница это видела своими глазами... Ты знаешь характеръ
Кати... Она крикнула: „Женщина, которая довела себя до того, что ее могь
ударить такой мерзавецъ, должна умереть“... У Кати была привычка всегда
носить револьверъ съ собой... Одипъ моментъ, и она выстрелила въ себя.
Парасковея Пятница свезла ее въ клинику, а потомъ npiexaxa въ университетъ предупредить меня. Вотъ и все, М аша... Боже мой, какъ все это глупо...
О, я его убью!..
— Послушай, Эженъ... Ты забываешь одно, что самъ скоро будешь
отцомъ и не имеешь права распоряжаться своей жизнью. Мы объ этомъ еще
поговоримъ... А сейчасъ отправляйся и подготовь Елену Петровну. Все равно
ей придется узнать... А дядю извещу уже я...
— НГтъ, Маша, это сд'Глаетъ Елена, а ты не оставляй Катю... Да,
ради Бога, не оставляй. А Елена сум'Ьетъ подготовить старику.
На тротуаре Эжена дожидалась Парасковея Пятница.
•— Ну что, какъ?—шопотомъ спрашивала она, точно боялась кого-то
разбудить.
— Очень скверно... Отчего вы но зайдете туда?
— Я боюсь Марьи Гавриловны... Я видела давеча, какъ она подъезжала
къ клинике, и убежала па другую сторону дороги.
— Чего же вамъ-то бояться?
— Да ведь меня все обвинять... Помните, какъ выходила Катя за20*

— 308 —
мужъ, а потомъ, когда пргЬзжалъ Васшпй Васильичъ—я еще такъ приняла
его... Ну, теперь всЬ и обвинятъ меня... Но это пустяки: пусть винятъ—я
сама обвинила себя. Ведь я могла разстроить этотъ несчастный бракъ...
могла отговорить Катю.
— Петь, это вы ужъ напрасно... Я знаю хорошо Катю, и никто бы пе
отговорилъ ее. Поверьте мне...
— Ахъ, какъ мне хотелось бы походить за ней... Когда Марья Гаври­
ловна устанетъ, пусть пошлеть за мной. Такъ и скажите...
Эженъ торопливо простился, и Парасковея Пятница опять осталась одна
па улиц'Ь. Уже спускались быстрый зимшя сумерки. СпЬгъ усилился. Съ
Невы дулъ сильный вЪтеръ. Жалюе керосиновые фонари придавали всему
фантастическое освищете. Парасковея Пятница продолжала стоять на тро­
туаре и смотр’Ьла на освещенныя окна клиники, стараясь угадать, где па­
лата, въ которой лежитъ Катя. Да, тамъ, вотъ за каменной стеной, быстро
и несправедливо догораетъ молодая жизнь, а она, старая и никому ненужная,
пе можетъ износить Своего дурацкаго здоровья. Ей вдругъ захотелось пере­
дать вто здоровье КатЬ, а самой умереть вместо нея. Съ какой бы радостью
въ этой форме она принесла себя въ жертву за человечество...
— Катя, родная, это я во всемъ виновата,—шептала она, не чувствуя,
какъ по ея лицу катятся ненужныя никому слезы.
Въ положенш Кати до поздняго вечера пе произошло никакихъ замЬтныхъ перемЪнъ. Опа лежала спокойно, и Честюниной казалось, что она те­
перь даже тяготится ея присутствтемъ. Но Катю раздражало не это, а осви­
щете комнаты, которое напомнило почему-то детство. Она внимательно осмат­
ривала свою отдельную комнату, высокую, съ болыпимъ окномъ, и невольно
сравнивала ее съ детской. Да, и тамъ были так!л же высокая стЬны и такое
же окно, а по вечерамъ такой же унылый свЪтъ. Боже мой, какъ все это
было давно и осталось безконечно далеко.
— Маша, это пргЬзжалъ Эженъ?—неожиданно спросила она съ прозор­
ливостью больного человека.—Отчего ты не пустила его ко мне?
— Онъ пргЬдетъ завтра...
— Значить, я еще проживу целую ночь... Какъ это долго, Маша. А
отецъ ничего не знаетъ? Вы скажите ему, что я уt хал а далеко-далеко... да...
и что, можетъ-быть, не вернусь... Ведь отъ такого взбалмошнаго человека
всего можно было ожидать.
— А ты кого бы желала видеть изъ родпыхъ?
Катя подумала, улыбнулась и ответила:
— Сергея Петровича... Это былъ единственный чсловЪкъ, который меня,
действительно, любилъ, любилъ мою душу. И я его любила... Нашему счастью
помешала женитьба Эжена... Мы хотели хлопотать о разводе, и тогда я могла
бы выйти замужъ за Сергея Петровича... Мне его жаль... Я желала бы ска­
зать ему, что я его люблю... Онъ этого не зналъ и считалъ меня легкомы­
сленной...
J — Катя, ты много говоришь...
*
— Все равно, миЬ нужно выговориться... Ты думаешь, я боюсь смерти—
нисколько. Вы все считали меня дурочкой, а я очепь серьезная... Ты ду­
маешь, я решилась на самоубШство въ порыве отчаяшя? Нетъ, у меня это
уже было давно решено... Моя смерть заключалась въ томъ, что я уже не
верила въ себя. Это ужасное чувство... У меня не было пи одного таланта,
даже красоты, а я могла бы жить только окруженная общимъ поклонешемъ.
Мне вужно было такое поклонеше толпы, какъ рыбе вода, какъ птице воздухъ...

— 309 —
— Катя, довольно... Ради Бога, перестань. Я даже не им-Ью права
тебя слушать, какъ медицинсюй человекъ.
— Пустяки... Перестань малодушествовать. А я еще завидовала тебе...
Давеча, когда меня принесли въ клинику, я очнулась только на операцюнпомъ столЬ и только туте окончательно убедилась, что я была совершенно
права... Меня окружила цЬлая толпа студентовъ... Все татя молодыя, хоро­
шая лица... Вотъ кому нужно жить, потому что они нужны... Нужны пхъ
знашя, трудъ, руки... Я, чувствовала себя жалкой поденкой, которую упесъ
въ море первый легкий вётерокъ... Для другихъ онъ составляете счастье,
даетъ жизнь, а я, безсильная и ничтожная, была снесена въ воду и должна
утонуть. Это и хорошо, потому что я раньше приговорила себя къ смерти...
Живите всЬ вы, потому что вы нужны.
Таше монологи не прошли даромъ. Катя сделала неосторожное движете
п сдвинула повязку. Первая капля крови, которую она увидала на бинтЬ,
привела ее въ ужасъ. На лбу появились капли холоднаго пота, глаза округ­
лились, губы побелели... При накладываши новой перевязки съ ней сдЬлался
легшй обморокъ. Честюнина въ первый разъ увидела нанесенную пулей рапу,
которая по наружному виду решительно ничего страшнаго не имела. Неболь­
шая ранка, изъ которой сочилась струйка алой артертальной крови—и только,
а между тЬмъ съ каждой каплей этой крови вытекала молодая жизнь.
Очнувшись, Катя начала жаловаться на острую боль въ спине и за­
плакала. Это были ея первыя слезы.
— Маша, я все лгала, что не боюсь смерти...—шептала Катя, хватаясь
за руку Честюниной, точно хотела удержаться на земле. — Который часъ?
Десять... Боже мой, этой ночи не будетъ конца. Маша, моя последняя просьба.
*
поезжай сейчасъ къ отцу и привези его сюда... Да, непременно. Я знаю,
что это жестоко, но только святая любовь отцовъ и матерей прощаете все...
Я буду паинькой, пока ты ездишь. Ахъ, какъ мне хочется его видеть...
Нужно сказать такъ много-много...
— Хорошо, я еду...

IV.
Была уже ночь, когда Честюнина отправилась на Васильевский островъ.
На Выборгской Стороне царила какая-то угнетающая тишина, и едва мига«
впйе уличные фонари казались совершенно лишними. Извозчикъ едва та­
щился,—по крайней мере такъ казалось Честюниной. Васильевсшй островъ
тоже не отличался оживлетемъ. Честюнина сначала заехала къ Эжену. Онъ
выскочилъ къ ней въ коридоръ, бледный и разстроенный.
— Съ Лёлей нехорошо...—шопотомъ предупредить онъ.—Былъ маленьшй обморокъ... Чтб Катя?
— Послала меня за отцомъ... Вы его не предупредили?
— Ахъ, нетъ... Лёля страшно взволновалась, когда я разсказалъ ей всо.
Я потерялъ голову...
— Хорошо, такъ я сама поеду къ дядЪ.
— Сделай такъ, Маша: вызови Григорјл, а онъ вызовете Дашу... да.
Не говори прямо старику ничего... Впрочемъ, ты лучше меня знаешь.
Честюнина даже не простилась съ Эженомъ, о чемъ вспомнила уже до­
рогой. Швейцаръ Григорий принялъ ее съ приличнымъ изумлешемъ, но сей­
часъ же сообразилъ, что случилось что-то особенное, и отправился чернымъ
ходомъ будить Дашу. Честюнина сидела въ швейцарской, и ей казалось, что
прошла целая вечность. Но вотъ послышались торопливые шаги, и въ две-

— 310 —
ряхъ появился Василгй Басильичъ, одЬтый въ тубу. Опъ только мелькомъ
взглянулъ на племянницу и все повялъ.
— На Выборгскую...—сказалъ онъ самъ извозчику.
Они Ъхали нисколько времени молча. Старикъ нисколько разъ соби­
рался съ силами, чтобы задать роковой вонросъ, и наконецъ спросилъ:
— Она жива?
— Да...
— Я не знаю, что случилось...—спокойно произнесъ опъ. — Но я этого
ждалъ, Маша.
— Цока еще нельзя сказать ничего опред-Ълепнаго.
— О, я знаю... Ты хочешь меня подготовлять? Напрасный трудъ... Я
давно приготовился и ко всему... У меня даже быль сегодня такой сонъ, и
я почему-то ждалъ тебя... Да, не смЬйся, Маша... Къ сожалЪтю, дурные сны
слишкомъ часто сбываются.
Они доехали молча, и Василш Басильичъ только перекрестился, когда
извозчикъ остановился у клиники. Честюнина припомнила случайный разговоръ съ Катей, когда онЬ вм-ЬстЬ Ъхали въ академ1ю мимо вотъ этой кли­
ники. Катя еще тогда высказывала, какъ она боится смерти, точно у пея
было роковое предчувств1е, что она должна умереть именно здЪсь.
. Оставшись одна, больная страшно затосковала. Ей казалось, что опа
не дождется отца... Боже мой, какъ мучительно-долго тянется время въ клиникЬ. Больная считала минуты и все смотрела па дверь.
— Скоро, барышня...—повторяла сидЬлка.—Вы читайте „Богородицу",
время-то и пройдетъ незаметно.
Катя съ удивлетемъ принималась разсматривать эту сидЬлку. Ей каза­
лось, что она ее такъ давно знаетъ,—и это некрасивое женское лицо, полное
покорной сдержанности, и грустные глаза, и слабый голосъ, каждое движе­
те—все было ей знакомо. Потомъ Karls сделалось совестно, что опа заставляетъ эту труженицу проводить у своей кровати безсонную ночь.
— Вамъ скучно со мной, сестра?—спрашивала Катя.
— Мы привычны, барышня...
Молчате. Время опять останавливается, и Катя напрасно прислуши­
вается къ каждому шороху. Ахъ, какая эта Честюнина — опа всегда и все
дЬлала медленно.
— Сестра, вы—дЬвушка?
— Да...
—f И отлично... Никогда не выходите замужъ. Видите, до чего это до­
водить...
— Не первый вы у насъ въ клиникЬ, барышня, такая-то...
— Какая?
— Всякая по-своему... Больше травятся... В.отъ какъ потомъ мучаются—·
страсть смотреть.
Катя морщится. Боже мой, даже въ несчастьяхъ есть своя копкуренщя,
даже здЬсь она не ум'Ьла быть оригинальной... Ахъ, какъ все пошло, гадко,
отвратительно!..
Бъ коридорЬ нисколько разъ слышались чьи-то шаги и затихали. Когда
Катя потеряла уже всякое терпите, около ея кровати появилась Честюнина.
-г Онъ... здЬсь?.. Папа?..
— Пожалуйста, не волнуйся...
Честюнина ужасно боялась за первый моментъ этого рокового свидатя,
но Анохинъ вошелъ со спокойнымъ видомъ человека, приготовившагося къ

— 311 —
самому худшему. Поднимаясь .по лестнице, онъ все время крестился, точно
шелъ на смертную казнь, а сейчасъ казался так'имъ сиокойнымъ.
— Папа... милый...
— Я знаю все, голубчикъ, — спокойно отв£тилъ онъ, целуя дочь въ
лобъ.—Обо всемъ еще успЪемъ поговорить потомъ...
— А мама?
— Она пока ничего не знаетъ... Нужно будетъ ее подготовить. Ты
знаешь, какъ она всегда волнуется...
Спокойный видъ отца и его спокойный голосъ произвели на больпую
самое успокаивающее впечатление, и она проговорила:
— Я скоро поправлюсь, папа... да. Мне это самъ профессоръ сказалъ...
когда д-Ьлалъ операпдю...
— Да, да, моя хорошая... Я знаю. А теперь какъ ты себя чувствуешь?
— Не знаю... Пока мне ужасно скучно здёсь лежать... Если бы....
Онъ догадался, что она хочетъ сказать.4 '
— Теб’Ь хочется домой, моя радость?..
— Да, папа...
— Хорошо, увидимъ. Что еще скажем твой профессоръ...
Анохинъ не видалъ дочери больше года, и она показалась ему такой,
маленькой, какой была еще дёвочкой-подросткомъ. Потомъ это бледное мо­
лодое лицо, глядевшее на него уже не датскими глазами, было такъ красиво,
какъ никогда раньше. Въ немъ было столько чарующей женственности, ка­
кой-то затаенной ласки и детской простоты. Да, она была хороша, и отцов­
ское серце мучительно стыло и цепенело отъ подавленныхъ страданий. Онъ
собралъ всЬ силы, чтобы казаться спокойнымъ, — ведь сейчасъ спокойств1о
все... Больная тоже крепилась и только молча u крепко держала отца
за руку.
— Я скоро поправлюсь, папа... — точно оправдывалась она, вопроси­
тельно глядя на отца.
— Да, да... Конечно, поправишься, крошка.
— А когда я поправлюсь, мы опять будемъ жить вм’ЬстЬ, пйпа... Я
хочу жить съ тобой... Веспой куда-нибудь уЪдемъ изъ Петербурга...
— Да, да, непременно у4демъ...
— МнЬ все равно—куда, но только какъ можно дальше, папа... Далеко­
далеко, где живутъ друпе люди.
— Именно, далеко... Знаешь что, мы уЬдемъ въ Сузумне, къ тетке. Я
уже давно собираюсь туда, посмотреть на родину. Воте тамъ, Катя, совсемъ
Apyrie люди...
— Ахъ, какъ хорошо будетъ, папа... Я ихъ впередъ всехъ люблю. И
Маша съ нами поедете...
— И Маша поедете... Ей тоже не лишнее отдохнуть, пока совсемъ не
переделалась въ безнадежно-столичнаго человека.
Катя что-то хотела еще сказать, но только пожевала губами и закрыла
глаза. Честюнина сделала дядЬ знакъ глазами, что больная хочетъ спать и
что ее нужно оставить. Когда они уходили, Катя попросила Честюнину
остаться на минутку и спросила:
— А СергЬй Петровичъ знаете?..
— ВЬроятно...
— Какъ мне хотелось бы его видеть. Онъ такой хороппй.
— Завтра я могу его вызвать...
— Нетъ, этого не нужно. Если онъ самъ пр^едеть... Тебя удивляете

— 312 —
мое легкомыслие? Боже мой, ведь это же единственный чоловЪкъ, который
цогъ сдЬлать меня счастливой... Женщины ведь не умЪютъ быть счастли­
выми самостоятельно. Ты не обижайся—я говорю о себе одной...
Анохинъ прошелъ въ npieiinyio, где встрЪтнлъ Парасковею Пятницу,
которую совсЬмъ не узналъ. Она страшно смутилась и даже хогЬла убЬжать.
Но ее выручила Честюнина.
— Марья Гавриловна, голубчикъ, не гоните меня..—шопотомъ умоляла
опа. — Вы устанете — я посижу около нея... Все-таки не чужой чсловЪкъ...
— Хорошо. Увидимъ, какъ дело пойдетъ...
— Я ужъ говорила съ докторомъ и сказала, что родственница. А потомъ... Я боюсь старика... Тогда онъ такъ разсердился на меня...
— Ну, это пустяки... Онъ давно все забылъ... Да и не до того теперь.
— Ахъ, какъ я вамъ благодарна... Мне вЬдь только походить за ней,
голубкой...
Парасковея Пятница отвернулась, чтобы скрыть слезы. Покойный
Ивапъ Михайлычъ не выносилъ бабьихъ слезъ и всегда страшно сердился,
когда она начинала плакать.- Это обстоятельство служило предметомъ частыхъ
ссмейныхъ размолвокъ, потому что Парасковея Пятница не прочь была
всплакнуть по-бабьи.
— Знаете, голубчикъ, вы все-таки меня какъ-нибудь отрекомендуйте,—
просила Парасковея Пятница. — Скажите, что я что-нибудь этакое театраль­
ное... Ну, комическая старуха, что ли...
— НЬтъ, это неудобно, Прасковья Игнатьевна... Я васъ отрекомендую
тЬмъ, что вы есть на самомъ деле. Пов’Ьрьте, ничего дурного не будетъ...
Когда состоялось это представлеше, Анохинъ закрылъ лицо руками и
неудержимо разрыдался. Онъ до мельчайшихъ подробностей припомнилъ свой
визитъ въ квартиру Парасковеи Пятницы... Да, тогда Катя была здорова, и
только отцовское сердце чуяло, ч'Ьмъ все это кончится.
— Она все время жила у васъ? — спрашивалъ старикъ, не вытирая
катившееся по лицу слезъ. — Да?.. Вы ее любили? О, Боже мой, разве
можно было ее не любить?
Онъ крепко пожаль ей руку.
— Она часто плакала, и вы ее утешали?..—продолжалъ онъ, не выпу­
ская ея руки. — Она была горда и не умела жаловаться? Опа вспоминала
старика отца? Да?.. Девочка моя, родная... А отецъ былъ далеко, отецъ от­
казался отъ нея...
Онъ неожиданно поц’Ъловалъ ея руку и прибавилъ:
— За все, за все благодарю васъ... Я по улгЪю высказать всего, что
сейчасъ чувствую.
Честюнина вышла, чтобы провЬдать больную, и старики остались одни.
Парасковея Пятница совершенно растерялась и решительно не знала, что
ей говорить. Этотъ „деспотъ“ оказался совсЬмъ-совсемъ не деспотомъ, а со­
вершенно наоборотъ... Да, теперь ей приходилось ухаживать за нимъ, какъ
за ребенкомъ.
— Васил1й Васильичъ, какой удивительный случай былъ у насъ въ
Казани...
— РазвЪ вы изъ Казани? — удивлялся Анохинъ.
— А то какъ же? — удивлялась, въ свою очередь, Парасковея Пят­
ница, точно каждый долженъ быть „изъ Казани“. — Тогда еще былъ живъ
Иванъ Михайлычъ... да... Такъ тамъ жилъ одинъ дьяконь... Ну, кажется,
кто бы могъ подумать на него, и Иванъ Михайлычъ говорилъ прямо...

— 313 —
Анохинъ съ особеннымъ внимашемъ выслушалъ про удивительный слу­
чай въ Казани и нашелъ, что, действительно, на бёломъ свЪтЬ бываютъ
отранныя вещи. Слова разсказчицы стучали у него въ голове,. какъ сту­
чать капли дождя по железной крыпгЬ, не проникая внутрь. Честюнина вхо­
дила несколько разъ и была довольна, что старикъ занялся съ Парасковеей
Пятницей.
- Дядя, теперь уже поздно, — заявила она наконецъ. — Поезжайте
сейчасъ домой, а завтра утромъ приедете. Она спить...
Онъ повиновался и только въ дверяхъ спросилъ:
— А что же я скажу жен-h?
— Ее нужно подготовить...
— Ахъ, да... Что же я спрашиваю? Да, да, я понимаю...

V.
ЦЬлыхъ пять дней, мучительныхъ пять дней... Какъ мы живемъ целые
годы, не замечая времени, а тутъ вдругъ является какая-то роковая грань,
которая останавливаете все, даже самое время. Въ послЪднемъ больше другихъ могла убедиться Честюнина. Ей казалось, что прошло несколько лете,
и события такъ отделялись одно оте другого, что трудно было возстановить
хронологическую последовательность. Напримеръ, какъ случилось, что Елену
бедоровну привезъ въ клинику Брусницынъ? Какъ оказалось впоследствии, на
его долю выпало передать матери роковое известие. Василий Васильичъ не
могь сделать этого и въ отчаянш явился къ Эжену.
— Я это могу устроить...— вызвался самъ Сергей Петровичъ, для кото­
рого не существовало трудпыхъ положены.
Действительно, онъ поехалъ и устроилъ все такъ, что съ Еленой Седоровной даже не было обморока. Онъ же привезъ ее и въ 'клинику. Свидаше
съ больной обошлось, благодаря его содейств1ю, тоже благополучно. Елена
Оедоровна сдержала себя и нитЬмъ не нарушала установленнаго около боль­
ной порядка.
— Мама, ты на меня не сердишься? — спрашивала Катя.
— Я? Ну, объ этомъ мы поговоримъ после...
Этотъ уклончивый ответе подействовалъ на больную успокаивающимъ
образомъ, потому что въ немъ слышалась уверенность за будущее.
Всё драматичесше моменты сосредоточивались въ пр1емной, где nepioдически появлялись все дЬйствующ1я лица, за исключешемъ одной Елены
Петровны, которая лежала больная дома.
Всехъ труднее доставалось Честюниной, которой приходилось хлопотать
за всехъ. Собственно говоря, больная доставляла безпокойства меньше другихъ. Только однажды опа особенно взволновалась, именно, когда въ первый
разъ вошелъ Брусницынъ. Честюнина видела это по ея лицу.
— Возлюбленный... — шептала Катя, закрывая глаза. — О, какъ я его
люблю... Если бъ онъ зналъ...
Брусницынъ тоже волновался, хотя и напрягалъ все силы, чтобы не
выдать себя. Въ послЬднихъ видахъ онъ усиленно ухаживалъ за Еленой бе­
доровной и быстро вошелъ къ ней въ милость.
Въ конце концовъ получилось то, что все эти близше люди ужасно ме­
шали больной, и Честюнина удалила ихъ подъ разными предлогами.
— Приезжайте одни...—шепнула она одному дяде. — Друпе только на­
прасно ее волнуюте.
Какъ показалось Честюниной, всЬ были даже рады уехать домой. Клп-

— 314 —
ннческая обстановка давила каждаго, а доиа были свои дЬла. Эженъ npiезжалъ на минуту, чтобы сообщить Честюниной:
— Кажется, у насъ начинается... Ахъ, Мар1этта, если бы ты была сво­
бодна!.. Леля все тебявспоминаетъ... Ну, чтд Катя?
—· Пока ничего особеннаго... Температура, кажется, начинаетъ подни­
*
маться
Впрочемъ, мпЬ это могло показаться... Разница пока всего въ одной
десятой.
Эженъ такъ былъ поглощенъ своими делами, что, какъ показалось Че­
стюниной, слушалъ ее совершенно машинально и едва ли понималъ, что она
ему говорила.
Катя съ проницательностью больного человека по выражешю лица Че­
стюниной угадывала, кто былъ въ пр1емной. Она волновалась молча, на что
обратилъ внимаше докторъ.
— CnoKoflcTBÍe—пока единственное ваше лЬкарство,—говорилъ онъ съ
строгой ласковостью опытнаго врача.—А вы, mademoiselle Честюнина, прямо
виноваты, что позволяли родственникамъ являться сюда.
— Да, да, я, действительно, виновата,—поспешила согласиться съ нимъ
Честюнина.
Когда докторъ ушелъ, бальная заметила:
— О чемъ онъ хлопочетъ? Удивляюсь... МнЪ ужасно хотелось съ нимъ
поспорить, Маша. Ахъ, скорее бы мне выздороветь, тогда бы я ему пока­
зала... Вообще, я его пенавижу...
— Хорошо, хорошо...
— Послушай, Маша, и ты принимаешь со мной тоиъ классной дамы...
Это совсемъ къ тебЬ нейдетъ.
— Пожалуйста, нельзя ли безъ разсуждешй, а то я уйду!
Больная инстинктивно покорялась каждому властному слову и делалась
такой жалкой, какъ маленькгй безпомощный ребенокъ. Покорность къ ней не
шла, какъ строгость къ Честюниной.
Навещавшее больную, кажется, пе особенно огорчились отказомъ при­
нимать ихъ, за исключешемъ старика Анохина. Онъ пр1езжалъ попрежнему
и высиживалъ долпе и томительные часы въ дежурной, где попеременно его
занимали Честюнина или Парасковея Пятница. Последняя страдала неизлЬчимымъ недугомъ старческой болтливости, и запрещеше говорить съ больной
приводило ее въ отчаяше. Зато она отводила душу въ дежурной, и Василш
Васильичъ скоро выучилъ наизусть решительно все, что происходило „во время
ено, какъ говорилъ Крюковъ, у насъ въ Казани“. Въ свою очередь, Пара­
сковея Пятница узнала много интересныхъ вещей о томъ, что такое Сузумье
и какъ хорошо тамъ живутъ простые люди.
Придвинувшись къ своей слушательнице поближе, Анохинъ несколько
разъ повторялъ, показывая глазами на потолокъ:
— Разве тамъ возможенъ былъ бы такой случай?.. Да никогда... Тамъ
еще нЪтъ мерзавцевъ съ тремя фамил1ями. Да... Я теперь часто думаю, что,
если бы я жилъ тамъ самымъ простымъ человекомъ, если бы моя жена была
самая простая провинщальная девушка, если бы моя дочь... Однимъ словомъ,
не сидели бы вотъ здесь и не считали часы.
— Однако, Василий Васильичъ, теперь и провинщя ужъ не та,—спо­
рила Парасковея Пятница.—Я недавно читала въ нашей казанской газете...
точно такой же случай, и даже отца звали тоже Васшпемъ. Нынче самыя
простыл девушки и rb, чуть что, сейчасъ револьверъ, спички, какую-нибудь
кислоту... Охъ, это вездЬ одинаково, Василий Васильичъ.

— 315
Старики начинали спорить, забывая о больной и торжественности пере­
живаем аго момента. Парасковея Пятница совс'Ьмъ уже не боялась „деспота“
и въ рЪшительйыхъ пунктахъ ссылалась на авторитетъ покойнаго Ивана Ми­
хайлыча, который говорилъ всегда такъ, а дЬлалъ вотъ этакъ. Оказывалось,
что Иванъ Михайлычъ предвид
*Ьлъ
возможность даже такихъ случаевъ, какъ
настоящей. О, онъ все зналъ, Иванъ Михайлычъ, и все умйлъ объяснить.
Когда дежурила у больной Парасковея Пятница, Васюпй Васильичъ
любилъ говорить съ Честюниной о Сузумье.
— Маша, а ты вЬдь совс'Ьмъ забыла свою провинщю,—упрекалъ онъ
ее съ отцовской ласковостью. — Нехорошо это, голубчикъ... После сама пожа­
леешь. ВЬдь нынЬшнимъ дЬтомъ могла ехать?
— Могла...
— Отчего же не поехала?
— Да такъ... Разныя дЬла. Вотъ кончу курсъ, тогда и уЬду.
— Все у васъ дЬла, а всЬхъ дЬлъ не переделаешь. Это все отговорки.
Я давеча сижу п смотрю на тебя, Маша... да... ВЬдь совсЬмъ ты не такал
npibxaia въ Петербургъ, еще немного, такъ, пожалуй, родная мать не прнзнастъ.
Сидя около больной, Честюнина точно подводила итогъ своей молодой
жизни и приходила сама къ тому же заключению, какъ и Василий Васильичъ.
Да, опа стала совс'Ьмъ другая и не къ лучшему... Не было уже прежней мо­
лодой вЬры въ жизнь, въ людей и въ педавнёя мечты. Многое отошло назадъ,
другое исчезло, какъ сонъ, а кругомъ нарастала какая-то мучительная пу­
стота. А главное, все чаще и чаще являлось глухое недовольство собой, какъ
предвЬстпикъ какой-то хронической болЬзпи. Теперь Честюнина завидовала
другимъ курсисткамъ, сохранившимъ способность увлекаться всЬмъ, точно онЪ
вчера пргЬхали въ Петербургъ. Опа уже не могла попасть имъ въ тонъ и,
вообще, какъ-то ушла отъ молодости. Въ конце концовъ оставались четыре
стЬны своей студенческой кельи и запятёя. Да, есть святая работа, и Чеспопипа уходила въ нее все глубже. Опа уже испытывала окрыляющей жаръ
этой келейной работы и входила во вкусъ своего женскаго одиночества. ВсЬ
эти мысли являлись невольно, вызванный присутствёемъ больной. ВЬдь эта
Катя была полной противоположностью, и Честюниной начинало казаться,
что вмЬстЬ съ ней умираетъ и она, то-есть умираетъ въ ней та женщина,
которая могла быть счастлива только личной жизнью. Конечно, являлись мысли
о чемъ-то ыеизвЬдаппомъ, неопределенная тоска, смутное желаше какой-то
перемЬны и сознаше неудовлетворенности, по это были только отдЬльные мо­
менты, а пе вся жизнь.
— Я знаю, о чемъ ты думаешь...—заметила разъ Катя, наблюдавшая
задумавшуюся сидгЬлку.
— Именно?
— Тебе жаль самой себя... Но все это напрасно, голубчикъ. Мы, жен­
щины, бываемъ счастливы, какъ дЬти, когда они ломаютъ свои любимым
игрушки, чтобы посмотреть, что тамъ внутри. Счастья нЬтъ...
Отъ волнешя и безеонныхъ ночей у Честюниной какъ-то все переме­
шалось въ голове, и она даже не удивилась, когда Парасковея Пятница при­
несла въ прёеыную термометръ, показывавшей роковое повышеше темпера­
туры. Это былъ смертный приговоръ...
— Это очень нехорошо?—осведомился Василей Васильичъ.
— Да...
— Она умретъ?..

— 31G —
Честюнина только пожала плечами и быстро вышла изъ комнаты. ДЪлая
последнюю перевязку» докторъ замЪтилъ:
— Мы ведемъ себя не дурно... Еще денька два и будемъ совсЬмъ
умными.
Неожиданно поднявшаяся температура сразу разрушила всЬ надежды.
Больная сама страшно перепугалась и молча смотрела на Честюпину умо­
ляющими глазцми. Боже мой, неужели это и есть смерть?!.. У нея стучали
зубы отъ лихорадки, а въ глазахъ явилось ощущение холода.
Бол'Ьз1гЪ полетела впередъ съ ужасающей быстротой. За лихорадкой
явился бредъ. Больная металась на своей кровати и плохо узнавала присутствовавшихъ. Въ моменты сознания она хватала Честюшшу и повторяла за­
дыхавшимся голосомъ:
— Спасите меня... спасите... ахъ, какъ я хочу жить!.. Боже мой, какъ
страшно... Маша, вЪдь я еще такая молодая... Bei другхе будутъ жить, а
я... HiTb, я не хочу умирать... Слышишь?.. Держи меня за руку... вотъ
такъ... крёпче...
Честюнина вся точно застыла. Теперь уже не было спасешя, и лучппя
слова святой науки были безеильпы. Оставалось только ждать развязки.
Мучительная агошя продолжалась ц’Ьлыхъ два дня, и черезъ пять дней,
какъ предсказать докторъ, Катя умерла. Въ комнате еще стоялъ запахъ лЪкарствъ, на столикё у кровати стояли аптечные пузырьки съ разнымъ снадобьемъ, и все это напоминало только о безеилш науки и бренности человЪческаго существования. Да, все было кончено... Молодая жизнь погасла, какъ
блуждающей огонекъ.
Хоронили Катю въ снежный и холодный зимшй день. Все кругомъ ка­
залось такимъ хмурымъ. За гробомъ тянулась небольшая кучка близкихъ
людей. Честюнина шла съ Брусницынымъ, и ей казалось, что она тоже умерла
вместе съ Катей. Это чувство положительно ее преследовало, какъ кошмарь.
Василёй Васильичъ шелъ за гробомъ со спокойнымъ лицомъ. У него уже по
было слезь... Все было пережито раньше.
— Бедная моя девочка...—повторялъ про себя убитый горемъ старикъ.—
БЪдпая.и. бедная... бедная...
Похоронили Катю въ Александро-Невской лаврЬ, о чемъ она просила
сама. Изъ родныхъ пе было только Эжена, который прёехалъ къ самому отпевашю. Онъ отвелъ Честюнину въ сторону и шепнулъ:
— Мар1этта, у меня родился сынъ...

Э П И Л О Г Ъ.
Прошло пятнадцать летъ.
Стоялъ светлый осеншй день. Въ скверахъ везде ужо мелькали; трону­
тые первымъ холодкомъ листья. Въ таше дни Петербургъ получаетъ какой-то
особенный бодрый видъ, а все улицы переполнены оживленной публикой.
Вернувппйся съ дачи петербуржецъ точно старается наверстать потерянное
летомъ время. Самые дома, ремонтированные и подкрашенные, выглядятъ
веселее. Оживлеше захватываетъ даже самыя далешя городешя окраины,
какъ Выборгская Сторона или Васильевсшй островъ.
Именно въ такой ласковый по-осеннему день по Сампсошевскому про­
спекту шли среднихъ летъ дама и пожилой мужчина, въ которыхъ сразу

— 317 —
можно было узнать провинщаловъ и по костюму п по неуменью торопиться»
Они шли по тротуару и читали вслухъ номера домовъ.
— Зд'Ьсь...—проговорила наконецъ дама, останавливаясь передъ гро­
маднымъ четырехъэтажнымъ домомъ.—Да, да... Тотъ самый домъ.
Мужчина молча соглашался, съ такиыъ видомъ, когда челов
*Ькъ
не желаетъ противоречить. Плотный, коренастый, съ окладистой бородой, онъ про­
изводить впечатлите уравновешеннаго человека, который не умеетъ волно­
ваться даже въ серьезныхъ случаяхъ. Они вошли во дворъ и-начали подни­
маться по темной каменной лестнице.
— Та самая лестница,—говорила дама, останавливаясь на площадке
перевести духъ.—Сколько тысячъ разъ я прошла по ней.
Они поднялись въ четвертый этажъ и позвонили у двери безъ визитной
карточки. Отворила толстая сёдая старушка въ б’Ьломъ чепце.
*
— Прасковья Игнатьевна, не узнаете?—весело проговорила дама.
— Нётъ, не узнаю...
— Λ Честюнину помните?
— Честюнину? Много ведь у меня жило курсистокъ, где ихъ всЬхъ
запомнишь...
— А Катю тоже не помните? Которая еще застрелилась?
— Эту отлично помню... Такъ вы ея сестра двоюродная? Теперь все
припомнила... Милости просимъ.
Старушка всполошилась и повела гостей въ свою каморку, где все оста­
валось попрежнему.
— А я—Андрей Иванычъ Нестеровъ,—рекомендовался мужчина.—Вы
еще какъ-το письмо мне писали...
— Не помню письма... — добродушно недоумевала Парасковея Пят­
ница.—А можетъ-быть, и писала...
Парасковея Пятница сильно состарилась, и Честюнина смотрела на нее
съ сожалешемъ. Была такая бодрая и здоровая женщина, а теперь получи­
лась какая-то развалина. Старушка непременно захотела угостить кофе и
поминутно убегала въ кухню. Она заметно оживилась и кое-что успела при­
помнить.
— Да, да... Теперь помню,—повторяла она.—Какъ же... И Катю помню.
Такая была веселая... Васил1й-то Васильичъ захаживалъ ко мне. Придегь и
плачетъ... Сильно убивался онъ о дочери. Передъ самой смертью быль у меня
недели за две. Рядомъ его и похоронили съ дочерью... А вы замужемъ давно?
— Нетъ, я попрежнему остаюсь девушкой...
•— Какъ же это такъ?
— Да какъ-το такъ ужъ вышло... Все некогда, Прасковья Игнатьевна.
А тутъ и молодость прошла, поздно выходить замужъ...
— Скучно подъ старость будетъ, милая...
■— Ничего, какъ-нибудь проживемъ. Не всЬмъ замужъ выходить...
•— Это, конечно, бываетъ, а все-таки...
— Ия вотъ тоже пе женился,—отвечадъ Нестеровъ на нЬмой вопросъ
любопытной старушки.—Счастье не вышло...
— Тоже нехорошо.
— Что поделаешь!
— А где же вы живете теперь?
— Въ провипщи... Я въ земстве служу, и Марья Гавриловна тоже въ
земстве. Вместе работаемъ, а потомъ взяли да и поехали вместе въ Петербургъ.

г

-τ- 318 —

— Такъ, такъ..,—соглашалась старушка.—СовсЪмъ другой пынче па­
роль пошелъ. Слушаешь, слушаешь и какъ будто ничего понять не можешь.
Стара стада, умирать пора...
За кофе вей разговорились, припоминая старину. Нарасковея Пятница
даже всплакнула, когда зашла рйчь о КатЬ. Въ ея репертуар^ это было
самое трогательное воспоминание, и она нисколько разъ возвращалась къ
нему. Да, хорошая была девушка, веселая и такая ласковая, точно котснокъ.
Гости посидели и начали прощаться.
— Спасибо, что не забыли старуху,—говорила Парасковея Пятница,
провожая ихъ на лЪстницу.—Нс поминайте лихомъ.
Съ Выборгской они проехали въ Александро-Невскую лавру, гдЬ съ
болыпимъ трудомъ разыскали могилу Кати. Честюнина долго стояла передъ
ней и не замечала, какъ по ея лицу катились слезы. Это были слезы о несбывшихся надеждахъ, разбитыхъ иллюз1яхъ далекой юности и о чемъ-то
такомъ, что осталось невыполненнымъ.
— Марья Гавриловна, я васъ не узпаю...—проговорилъ Нестеровъ.
Она улыбнулась сквозь слезы и, указывая на могилу Кати, ответила:
— Я здйсь похоронила себя, Андрей Иванычъ...
1896.

Μ И Л Л I о н ъ.
Это роковое слово въ первый разъ Маркъ Скоробогатовъ услышалъ отъ
горнаго инженера Чикмалдина, котораго зимой везли съ промысловъ, разбитаго параличомъ. Скоробогатовъ и раньше слыхалъ это слово, но не придав
валъ ему особеннаго значения, потому что совершенно не понималъ его. Ма­
ксимальная величина, укладывавшаяся до сихъ поръ въ его мещанскомъ
мозгу, выражалась магическимъ словомъ „тыща“. Дальше счетъ не шелъ:
одна тыща, две тыщи и т. д. Основашемъ служила все-таки „тыща
.
*
Скоро(югатовъ зналъ слишкомъ много людей, у которыхъ были татя „тыщи“, и онъ
смотр^лъ на пихъ, какъ на избранниковъ, отм'Ьченныхъ перстомъ судьбы. А
тутъ вдругъ: миллюнъ.
— А что же это такое, Паль Митричъ, меллеонъ? — робко спросилъ
Скоробогатовъ.
— Не „меллеопъ“, а миллюнъ, — поправилъ Чикмалдинъ, съ трудомъ
выговаривая слова. — Такой счетъ есть.
— Такъ-съ... Оно конечно,— бормоталъ Скоробогатовъ, встряхивая под­
стриженными въ скобку волосами.
— Понялъ?
—
•— Никакъ нЪтъ-съ, Т1алъ Митричъ.
— Ахъ, какой ты... Рубль знаешь? Въ рублЬ сто копеекъ. Такъ? А
сколько копеекъ въ десяти рубляхъ?
Скоробогатовъ прищурилъ лЬвый глазъ, прикинулъ въ уме, прикинулъ
по пальцамъ, заменявшимъ ему счеты, и проговорить уверенно:
— Тыща, Палъ Митричъ.
— Ну, и миллюнъ тоже „тыща“. Только тыща не копеекъ, а тыща
тыщъ... Понялъ?
Вместо ответа Скоробогатовъ закрылъ ротъ своей заскорузлой ладонью,
чтобы не расхохотаться. Чикмалдипъ, очевидно, хотЬлъ, посмеяться надъ
нимъ... Баринъ веселый, хоть и не можетъ шевелиться. А баринъ посмотреть
па него ci какой-то злобой и крикнулъ:
— Дуракъ ты, и больше ничего.
— Это ужъ какъ вамъ будетъ угодно, Палъ Митричъ... Мы, значить,
народъ отъ пня и не можемъ соответствовать вполне...
— Убирайся вопъ, дуракъ!
Въ дверяхъ Чикмалдинъ остановилъ обруганнаго и проговорилъ уже
другимъ топомъ:
— Ну, иди сюда, березовый пени

— 320 —
'
Этотъ интересный разговоръ происходилъ па полустанке глухой промы­
словой дороги. Тучный и рослый горный инженеръ Чикмалдинъ лежалъ у
окна ня двухъ составленныхъ деревянныхъ лавкахъ. Его опухшее отъ долголЪтняго пьянства лицо было перекошено, сЪрые близорукие глаза вытара­
щены, левая рука вис'Ьла безъ движешя, какъ плеть. Пьяпый параличъ разбилъ Чикмалдина еще на промыслахъ, гдЪ онъ лежалъ больше мЪсяца безъ
языка, а теперь его везли въ городъ на изл^чеше. Скоробогатовъ, худеныйй,
сгорбленный, черноволосый мужичонка, съ глубоко посаженными черными,
упрямыми глазками, напоминавшими запеченныя въ хлЪбъ изюмины, являлся
его противоположностью. Опъ встр^тилъ Чикмалдина случайно на дороге, помогъ ему устроиться и кончилъ тЬмъ, что, улучивъ минуту, принесъ таин­
ственный узелокъ со „знаками“ медной руды.
— Руду обыскалъ, Палъ Митричъ... Ужъ вы извините, что безпокою
васъ по своей глупости и темноте.
Чикмалдинъ где-то встрЬчалъ Скоробогатова па промыслахъ и узналъ.
Даже припомнилъ промысловую кличку: Жукъ.
-—: Онъ самый, Палъ Митричъ, — признавался Скоробогатовъ, улыбаясь
-больной улыбкой. — У Ивана Тимооеича па Дарье-Митрофановскомъ пршскђ
встречались.
Чикмалдинъ пользовался въ гориомъ м1рЪ репутацией светлой головы,
п Скоробогатовъ слЪдилъ за нимъ, какъ онъ разсматривалъ куски модной
руды, взвешивая ихъ на здоровой правой рукЪ, съ замирашемъ сердца,
точно больной, который.ждетъ посл^дняго слова какого-нибудь знамепитаго
доктора. Рассматривая эти „знаки“, Чикмалдинъ несколько разъ быстро взгляДывалъ на Жука, точно чему-то не доверяя.
— Гм... дда... — мычхть опъ.—И много такой руды?
—. Сколько угодно, Палъ Митричъ. И на казенной земле, значитъ, ни­
какого препятствия... Жила мЬдпая такъ и идетъ внизъ труба трубой, а круi-омъ опять другие знаки.
— Можетъ, далеко очень, ни проходу ни проезду?
— Оно не близко, это самое дЬло, значитъ, Палъ Митричъ, а только
тутъ тебе сейчасъ и лёсъ и сплавная р'Ька. Очень далее способно...
— Такъ... Ни съ кЪыъ не говорюсь?
— Никакъ нетъ-съ, Палъ Митричъ... Боже сохрани, чтобы зря болтать.
Вотъ только вамъ хотЬлъ показать, потому какъ вы можете всякую плепорщю понять.
Чикмалдинъ только поморщился. ВсЬ „плепорцш“ теперь сводились для
пего къ параличу...
— Я, значитъ, Палъ Митричъ, хотЬлъ васъ въ канпатю пригласить.
Где же мн
*
одному! Пряменько сказать: отымутъ, ежели узнйютъ. Известно,
какой народъ по нашему горному ведомству... Всяшй норовить живымъ мясомъ урвать.
— Хорошо, я подумаю,—заявилъ Чикмалдинъ.— Какъ-нибудь наведайся
въ городе... Месяца черезъ два меня, можетъ-быть, и на ноги поставятъ.
— Слушаю-съ, Палъ Митричъ... Буду стараться.
— Опять дуракъ!.. Надо не стараться, а ждать. Понимаешь: ждать.
Это, брать, гораздо потруднее, чемъ найти миллюнъ. Вотъ только бы намъ
пристроить твою руду въ хороппя руки, миллюнъ точеный положимъ въ карманъ. Понимаешь?
— Точно такъ, Палъ Митричъ.
Чикмалдина увезли, а Скоробогатовъ остался, точно прибитый гвоздемъ

— 321 —
къ стёнЪ роковымь словомъ: миллюпъ. Онъ повторять его про себя, почесы­
вать въ затылке, вздыхать и что-то подолгу высчитывать по пальцамъ. Это
роковое слово онъ припесъ съ собой и въ родную трущобу, гдЪ мыкался целую
жизнь.
Городъ Заболотье былъ закинуть на далекхй сЬверъ Урала. Дальше уже
и ехать было некуда, а шли одне охотничьи тропы. Городсше обыватели су­
ществовали неизвестно какъ и чемъ, какъ существуютъ только въ глухихъ
провинщальпыхъ городишкахъ. Кто приторговывать, кто занимался какимъпибудь нехитрымъ домашнимъ ремесломъ, а большинство обывателей просто
жило. Для изслЪдователя такая жизнь представила бы неразрешимую загадку,
особенно жизнь главной мещанской массы, которая переколачивалась изо дня
въ день и никогда но знала, ч'Ьмъ будетъ сыта дальше. Къ числу такихъ
оголтЬтыхъ м£щанъ принадлежать и Скоробогатовъ, избушка котораго стояла
па городской окраине, недалеко отъ острога. Городъ иметь два полюса,— съ
одного конца острогъ, а съ. другого Новодевичш монастырь. Слободка у
острога называлась Скоробогатской, а подъ монастыремъ — Аоонина Лужа.
Заболотье славилось бедностью, хотя кругомъ были разсыпаны щедрой
рукой всевозможный богатства,—и л^съ, и сплавныя реки, и руды, и залив
**
ныв луга, и соляпыя варницы. Но все эти богатства оставались втуне, и заболотсшя руки до пихъ не доходили. Большинство м^щанскаго населешя жило
отхожей работой: кто работалъ на золотыхъ промыслахъ, кто на солеварпяхъ,
кто на желЪзныхъ заводахъ, кто на сплаве, въ извозе. Народъ былъ непосидячШ, вечно мечтавппй о легкой наживе. Выдающимся собьтемъ за лоследшя десять летъ былъ выигрышъ купцомъ Лебедкинымъ двухсотъ тыслчъ.
Получивши деньги, Лебедкинъ выкрасить свой домъ въ зеленую краску, вы­
писать говорящаго зеленаго попугая, перекрыть заново железную крышу на
соборе, которую выкрасить тоже въ свой любимый зеленый цветъ, и купить
небольшой пароходъ, названный въ честь жены „Брунеткой“. Подвиги этого
счастливца занимали внимаше всего Заболотья въ течете несколькихъ летъ.
Когда Скоробогатовъ подходить пешкомъ къ родному Заболотью, то точно
охмелеть отъ осенившей его мысли.
— Ведь миллюнъ-то это пять разъ сложить вместЬ нашехЪ Лебедкина...
Хе-хе-хе!.. Ай-да и Палъ Митричъ, ушибъ онъ меня однимъ словомъ.

II.

Подходя къ своей избушке, Скоробогатовъ остановился и прикинуть въ
уме, что будетъ стоить ему переделка постройки новаго дома на этомъ месте.
Онъ не желалъ покидать стараго дедовскаго пепелища.
— Что же, на пять тыщъ вонъ какую можно махинищу выстроить, —
думалъ онъ вслухъ.— Полукаменный домъ съ мензелиномъ, галдареей и палисадничкомъ, а снаружи мы его въ голубую краску произведемъ... У Лебед­
кина зелёная, а у насъ голубая. Много попревосходнее будетъ...
Избушка была неказистая и осЬла на одинъ бокъ, ворота тоже покоси­
лись, домашняя стройка никуда не годилась, заборъ требовать поправки,
крыша деревянная обросла мохомъ,— однимъ словомъ, куда ни глянь, везде
прорехи да дыры. Дома Скоробогатовъ бывалъ только находомъ, а жили въ
избушке его две сестры, Марья да Дарья, старыя девицы. Марья не вышла
замужъ, потому что была крива, а Дарья и вышла бы, да случился съ ней
„ба(нй грехъ“. Сестры жили бобылками. Всемъ руководствовала Марья, ко­
торая въ обжорномъ ряду имела свой ларекъ и бойко торговала печенымъ
хлебомъ, квасомъ, сусломъ, печенкой и разной горячей едой, особенно по зиСочнпета Д. Н. Мамива-Спбиряка. T. VIL

21

— 322 —
разварен готовы бычачьи, пироги съ осердьемъ. А Дарья,
*
* свою девичью провиадость, находилась у сестры въ загон'Ь и больше
V
унрщпхась дома, работам о
* ранняго утра до поздней ночи. Брать тоже не
могъ простить ея ошибки и, бывая дома, не замЬчалъ ея присутствтя, а разтоваривалъ только съ Марьей.
Какъ всегда, Дарья была дома и, какъ всегда, испугалась, когда „бракецъи неожиданно вошелъ въ избу. Ей было уже за тридцать, но она боя­
лась братца, какъ огня, памятуя его жестокую расправу съ ней за дЪвичгй
ярЬхъ. Скоробогатовъ помолился въ передней уголь и сказалъ почти ласково:
— Ну, здравствуй, Дарья...
— Здравствуйте, родимый братецъ, — испуганно ответила Дарья.
— Ну, какъ вы тутъ живете?
—■ Ничего, братецъ. Сестрица Марья все въ обжориомъ ряду торгуетъ...
Больао хорошо ноньче у насъ пельмени идутъ. Напастись не можемъ... Кото­
рый народ! на промысла идетъ, которые съ промысловъ. Тоже вотъ ямщики,
деревенсше мужики.
Г
У себя дома Скоробогатовъ считался кормилъцемъ, хотя решительно
^жич&мъ не помогали сестрамъ. Онъ оставлялъ за собой почетное имя хозяина,
н еостры гордились, что у нихъ есть братецъ-кормилецъ. Скоробогатовъ ски­
тался съ раннихъ летъ, разыскивая средство разбогатеть, такъ что остался
старымъ холостякомъ. Случилось вто просто по недостатку времени, а сестры
приписывали тому, что онъ пожалелъ ихъ, сиротъ. Женись-ка Маркъ Авдеичъ,
такъ жена-το живой бы рукой выгнала ихъ изъ избушки. Когда Скоробога­
товъ сердился на сестеръ, то повторялъ одну фразу:
— Вотъ ужо женюсь, такъ тогда уззйете, какъ лягушки скачутъ. Самый
коротшй разговоръ...
Сестры знали, что братецъ не женится,—какой же женихъ въ сорокъ
летъ?—‘И все-таки трусили и даже плакали. Мало ли что бываетъ: возьметъ да
и спятить съ ума. Конечно, молодая девица за него не пойдетъ, а холостому
взять замужъ вдову какъ будто бы и обидно, а все-таки неровенъ часъ. Вонь
соседъ, солдатъ Парамонъ, у кстораго мелочная лавка, тоже женился, да еще
на молоденькой, хотя и не безъ греха было дЬло. Ссорятся теперь,—онъ ее
бьетъ, а она грозить отравить.
Скоробогатовъ напился чаю, закусилъ свежиыъ калачомъ и потомъ не
зналъ, чтб ему делать. Онъ постоялъ у печи, наблюдая, какъ ловко Дарья
управляется съ хлебомъ, и проговорилъ:
— Ну, управляйся, сестренка.
Затемъ онъ точно испугался собственной ласковости, взялъ шапку и
вышелъ изъ избы.
Стоялъ мартъ, но Заболоть© еще тонуло въ глубокомъ снегу. Около
домовъ наметены были целые сугробы, такъ что съ дороги отъ острога видне­
лись одне крыши. Скоробогатовъ постоялъ у воротъ и пошелъ къ соседу сол­
дату. Парамонъ, по обыкновенно, быль дома и встретилъ его довольно сурово,
какъ встр&чалъ всехъ покупателей, съ которыми спорилъ, ругался и даже
выгонялъ изъ своего магазина.
— Здравствуй, Парамонъ.
— И ты здравствуй. Откуда принесла тебя нелегкая? А я, грешный
человекъ, думалъ, что ты где-нибудь въ ширпу утонулъ...
·— Перестань молоть, Парамошка.
— Чего молоть-то. Все вы одинаковы. Однимъ стовомъ, кормильцы.
Шляетесь-шляетесь, а воротились домой,—опять нЬть ничего. Шатуны проклятые!

— 823 —
Скоробогатовъ чуть-чуть не разсердился, но удержался и только засмеялся.
У него такъ было хорошо и полно на дупгЬ.
— Ахъ, Парамошка, Парамошка, мало тебя, видно, желабьетъ... У тебя
не торговля, а отраженье въ магазинЪ.
— Покупатели хороши. Вотъ въ родЪ какъ ты.
— А ты узналъ, что у меня на ум'Ь?
— И знать нечего. Весь тутъ.
СдЪлавъ свою находку, Скоробогатовъ рЬшилъ, что никому не скажетъ
о ней до поры до времени ни одного слова, кромЪ инженера Чикмалдина.
Онъ молчалъ месяца три, хотя ложился и вставалъ съ мыслью о найденной
мЬдной рудЬ. Меньше всего онъ желалъ разболтать что-нибудь дома, но насмЪшка
солдата задала его за живое; онъ досталъ изъ кармана кусокъ руды, поднесъ
его къ самому носу солдата и проговорилъ:
— А это видалъ, крупа несчастная?
Солдатъ прищурилъ единъ глазъ, взвЬсилъ кусокъ руды на рукЬ, присмотрйлъ его на св'Ьту и захохоталъ.
‘
'
— Ахъ, прокуратъ, прокурата!—заливался солдатъ.—Да я тебЪ. такого
добра ц'Ьлую гору могу предоставить.
— Не подавись, хваставши.
— В'Ьрно теб’Ь говорю.
Это было уже совсЬмъ обидно. Скоробогатовъ вырвалъ свою руду изъ
рукъ хохотавшаго солдата, спрлталъ ее въ карманъ и проговорилъ:
— Вотъ за такой кусокъ всю вашу Скоробогатку могу купить и со всЬми
потрохами. Даже очень просто. А между прочимъ, посылай Матрену за подштофомъ.
Солдатъ сразу опЪшилъ. Такая небывалая щедрость служила лучшимъ
доказательствомъ, что Скоробогатовъ паконецъ пашелъ свое счастье. Отта
былъ изъ непьющихъ, а тутъ сразу раскошелился.
— Ну, значить, моя закуска, — рЬшилъ солдатъ, крякая отъ удовольств1я. — А въ кабакъ я самъ сб'Ьгаю... Живой рукой все оберну. А у меня
какая есть печорская селедка...
Забравъ мЬдяки, солдатъ безъ шапки уб'Ьжалъ изъ лавки, а Скоробога­
товъ сидЪлъ и улыбался. Вотъ такъ-то всЬ заб'Ьгаютъ, когда онъ объявится
вполнЬ. Не Лебедкину чета... Было положено да голодомъ насижено, пора и
честь знать.
Когда Марья вернулась изъ своего ряда домой, она нашла . брата въ
лавочк'Ь. За ней нарочно прибежала солдатка Матрена и взмолилась со слезами:
— Уйми ты своего Марка Авд'Ьича. Третей полуштофъ допиваютъ, а
мой Парамошка грозится убить меня. И что это попритчилось Марку АвдЬичу?
Никогда его такимъ не видала.
Отъ сестры Марья уже слышала о странномъ поведении брата и пошла
поскорЪе въ лавочку, чтобы увести его домой. И солдатъ и Скоробогатовъ
были пьяны.
— А, сестрица... — заплетавшимся языкомъ заговорилъ Скоробогатовъ,
не имЬя силы подняться съ лавочки. — Милая.., Ахъ, Боже мой!.. Милая...
Будетъ горевать, будемъ пиръ пировать. Такъ я говорю, Парамошка?
— В'Ьрно, Маркъ АвдЬичъ!.. Мы имъ покажемъ, бабамъ...
Скоробогатовъ что-то хотЬлъ сказать еще, но только махнулъ рукой и
заплакалъ.
— Это вино въ теб’Ь, проклятое, плачетъ,—ворчала Марья, увода брата
изъ лавочки.- И что это ыужикамъ за скусъ въ винЬ.
21*

— 824 —
Марья была высокая, здоровая баба, съ суровымъ лицомъ и решитель­
ными движениями. Она шутить не любила, и пьяный Скоробогатовъ повино­
вался ей безъ словъ.
— Марьюшка... всЬхъ произведу../— бормоталъ онъ, едва шевеля языкомъ.—Будеть намъ бедовать.
— Ладно, ладно, проспись сперва. Чему обрадовался·то? Вопъ сколько
винища вытрескали...
Братецъ проснулся только на другой день съ страшной головной болью.
Солдатъ приб’Ьгалъ уже раза три проведать его, но былъ съ позоромъ прогнанъ Дарьей.
— Уходи, несытые твои глаза!—ругалась опа.—И не смей приходить...
Прочухавшись, Скоробогатовъ съ трудомъ припомнилъ, что было вчера,
и пришелъ въ ужасъ. Съ пьяныхъ глазъ онъ разболталъ солдату все начистоту...
„Шепнула свинья борову, а боровъ всему городу, — думалъ Скоробога­
товъ, испытывая муки совести.—Вотъ такъ ухранилъ секреть, а еще зах ва­
лился Палъ Митричу“.
III.

Случайно раскрытая тайна Скоробогатова съ быстротой молши облетела
весь городъ. О счастливце говорили везде, причемъ не стеснялись по части
украшешй и разныхъ добавлены. Главнымъ источникомъ всехъ этихъ слуховъ являлся, конечно, солдатъ Парамонъ, который ходилъ къ купцамъ и
разсказывалъ про находку Скоробогатова невоэможпыя чудеса, причемъ однимъ
говорилъ, что своими глазами виделъ въ рукахъ у Скоробогатова золотой
самородокъ, съ полфунта весомъ.
— Ну, ужъ ты и врешь любую половину, Парамошка, — старались пе
верить купцы.
— Вотъ сейчасъ провалиться, ежели вру!..—клялся солдатъ.—На свои-то
глаза не свидетелей нанимать...
— Да ведь ты говорилъ сначала, что Маркушка Жукъ показывалъ
медную руду.
— Ну, сначала медную и показывалъ. А потомъ дело дошло и до
золота.
Солдата поили водкой и заставляли повторять въ сотый разъ одно и
то же.
Молва росла и, между прочимъ, залетела въ обжорный рядъ, где бойК1Я торговки сразу накинулись на Марью, какъ осы.
— Эй, ты, меллеонщица, разсказывай, какъ у васъ съ братцемъ все
Д'Ьло было.
— Ничего я не знаю,—отозвалась Марья.
— А какъ же Парамошка звонить по всему городу?
— Мало ли чт0 онъ наплететъ съ пьяныхъ глазъ. Одинъ дуракъ болтаетъ, а сто умныхъ слушаютъ.
Обжорный рядъ въ Заболотье являлся самымъ бойкимъ местомъ, куда,
какъ въ помойную яму, стекались все городская новости. Торговки обжорнаго
ряда пользовались незавидной репутацией отчаянныхъ сплетницъ, а между
собой оне постоянно враждовали изъ-за каждыхъ пустяковъ. Получалась въ
результате самая жестокая конкуренщя. Въ другое время кривая Марья не
осталась бы въ долгу, но тутъ глумились открыто надъ ея братомъ, Маркомъ
Авдеичемъ, и она не могла даже отругиваться. Дома она тоже крепилась
несколько дней, а потомъ не вытерпела п накинулась па брата·

— 325 —
— Что же это такое, братецъ, житья мне не стало на базаре изъ-за
васъ? По^домъ съЬли торговки...
Братецъ ужасно сконфузился и началъ ругать проклятаго болтуна
солдата.
— Это все онъ!—оправдывался Скоробогатовъ. — Моей тутъ причины
никакой нЪтъ... Оба пьяные были, известно.
— Сказываютъ, что ты на Ельничной какую-то руду нашелъ... Тыщъ
десять, сказываютъ.
— Ахъ, проклятый солдатъ! Да я ему голову оторву...
— Опъ вотъ тебе, действительно, оторвалъ голову, вместе съ во­
лосами.
Обозленный Скоробогатовъ разсказалъ сестре все дело, какъ оно было,
а умная Марья только покачивала головой. Да не варпакъ ли солдатъ, что
такую тайную вещь разбалтываетъ по всему городу?
— Что же вы теперь думаете делать, братецъ, съ своимъ богатотвомъ?—
спросила подъ конецъ Марья.
— А буду ждать. Палъ Митричъ весточку обещалъ послать. Только бы
ножка у него поправилась.
И началъ Маркъ Скоробогатовъ ждать. Сидитъ себе въ избушке, естъ
η пьетъ у сестрицъ, а самъ все считаетъ. И такъ считаетъ и этакъ счи­
таетъ. Даже по ночамъ не спить. Марья даже испугалась, ужъ не испортилъ
ли кто братца Марка Авдеича.
— Погоди, любезная сестрица Марья Авдеевна, будетъ и на нашей
улице праздникъ,—успокаивалъ онъ сестру.—Вотъ только самую малость по­
терпеть...
— И то ужъ, кажется, братецъ, Маркъ Авдеичъ, терпимъ, всю жисть
терпимъ...
— Теперь немного осталось... Какъ только ножки у Палъ Митрича вы­
правятся, сейчасъ и оправдаемъ себя, можно сказать, внолнЬ.
Скоробогатовъ и по ночамъ продолжалъ открывать свою медную руду,
повторяя тысячу разъ одно и то же. Открытие было совершенно случайное,
какъ и все открытхя подобнаго рода. Скоробогатовъ былъ, что называется,
тертый колачъ и отведалъ на своемъ веку всякой работы. Онъ и на сплаву
на Каме работалъ, и на Печору ходилъ за рыбой, и на солеварняхъ въ
Усолье поработалъ, и на горныхъ заводахъ цожилъ одинъ годъ, и у купцовъ
служилъ, а въ последнее время присталъ къ пршсковому делу и года два
бродилъ по северному Уралу съ поисковыми парт!ями, делавшими разведки
золотыхъ розсыпей. Вотъ здёсь онъ и натолкнулся на свою находку. Дёло
было уже глубокой осенью, когда разведочная парт1я должна была вернуться
домой. Вотъ тутъ Скоробогатовъ и сделалъ свое открытие на берегу глухой
таежной речонки. Били шурфы на золотоносный пластъ, а „вышли" на за­
лежь медной руды. Это былъ только хвостъ мощной рудной жилы, уходившей
подъ угломъ въ неизвестную глубину. Скоробогатовъ видалъ на заводахъ ц
железные рудники и медные, и сразу оценилъ опытнымъ глазомъ свою на­
ходку. Въ партш онъ, конечно, о ней никому и ничего не сказалъ, а только
захватить съ собой знаки.
Чикмалдинъ, какъ опытный горнякъ, сразу оценилъ достоинство этихъ
знаковъ, и теперь оставалось только ихъ реализировать, а для этого нужны
были деньги, деньги и деньги. Сначала нужно было сделать заявку, потомъ
отводъ, потомъ составить межевой планъ и т. д. Конечно, у Чикмалдина
„была рука" въ горномъ правлении въ Екатеринбурге, а все-таки безъ ты-

— 326 —
едчц яле дедхъ se обойтзел. Последняя мысль убивала Скоробогатова, и онъ
только угнетенно вздыхалъ, Мало ли богатых
*
людей на белом
*
свётЬ, а
нвддо шшхъдеяегъ не поверить несчастному Заболотскому мещанину, на
котораго всяшй Судетъ смотреть, какъ на сумасшедшаго. Скоробогатовъ впредь
пережидал^
неприятности и опять вздых&чъ.
—►Ликмалдину за хлопоты часть,— соображая
*
онъ.—А денегъ нЬть...
Зваинтъ, надо мттн къ богатым
*
—вторая часть.
Изъ богатства двухъ частей какъ не бывало, и оставалась только на его
долю третья, что составляло по расчету около трехсотъ тысячь.
— И то деньги,—ут&шалъ себя Скоробогатовъ.
У себя въ избушкЬ Скоробогатовъ просидЬлъ целую неделю, не ре­
шаясь нокавываться на улицу. Ему казалось, что все будутъ указывать на
него пальцами. Но мысяь о деньгах
*
просто заела его, и онъ рёшилъ выйти.
— Ну что же, положим
,
*
солдата наслушалъ *), — успокаивалъ онъ
самого себя.—А шила въ Μφπικδ не утаишь. Обманывать никого не желаемъ.
Вотъ только про Ельничную напрасно Парамошка обмолвился.
Перебирая богатыкъ людей въ Заболоть^, Скоробогатовъ приходилъ въ
отчаяше. Никто не дастъ денегъ. Да и каше богатеи могутъ быть въ ЗабоiotîÆ. Лебеднннъ не дастъ, брать« Сусловы, которые скупать белку и рябчиновъ—тоже, еплавщнкъ Корневъ—тоже, бакалвйщикъ Мутныхъ—не при­
ступись, кабатчнкъ Горюновъ—ни-ни! Вотъ и веЬ. Á остальные все мелкота.
Перебирая въ уме богачей, Скоробогатовъ вспомнилъ про своего острожнаго
попа о. Панфила, у котораго, по слухамъ, лежало въ банке больше тридцати
тысять. Старь былъ о. Панфилъ, жилъ одинъ и пасъ деньги неизвестно
для кого.
— Вота Иъ нему и надо толкнуться первымъ дЬломъ,—решилъ Скоро­
богатовъ.
Острожный попъ жнлъ въ своемъ моленькомъ, деревяниомъ домик-Ь
совсЬмъ близко. Скоробогатовъ пришелъ къ нему рано утромъ, чтобы застать
дома. О. Панфилъ взглянул
*
въ форточку и только замахалъ рукой.
—- Знаю, знаю, Жукъ, зачЬмъ пришелъ. Слышалъ... Никакихъ у меня
денегъ н^та. Наврали тебе все... Ступай къ Лебедкину или къ Сусловымъ...
— Да я, батюшка, просто для разговору словъ... Значить, посоветовать,
Какъ и чтб.
— И» говорить не хочу. Все равно, будешь просить денегъ, а я все
равно не дамъ, т.-е. нЬтъ у меня денегъ.
Первый блинъ вышелъ иомомъ, и огорченный Скоробогатовъ вернулся
домой, ругая себя, что обратился къ первому попу. Вотъ онъ теперь и за­
кроете везде дорогу. Поедете по купцамъ и разславитъ, что Скоробогатовъ
приходилъ просить денегъ и что онъ едва отъ него отвязался.
Побывалъ Скоробогатовъ и у богатыхъ купцовъ, которые уже знали
все. дЬж> и только начали головами, какъ идолы.
— Что же, дай Воте,—говорилъ Лебедкинъ. — И даже весьма хорошо.
Прямо сказать, счастье.
Кабат.чикъ Горюновъ даже пожалелъ счастливца.
— Лхъ, ты, братецъ ты мой, какая музыка-то выходить... Деньги греби,
можно сказать, лопатой, а приступиться къ нимъ нечемъ. Что поделаешь,
бевъ снасти и клопа не убьешь.
Остальные не верили Скоробогатову и смеялись въ глаза, какъ смеются
надъ завравшимся человекомъ.
*) Наелушатъ—распустить слухъ.

— 327 —
Походивъ по богачамъ недели двЪ, Скоробогатовъ ллюнулъ и рФшилъ,
что съ Заболотскими толстосумами ничего не педЬлаешь. Надо было искать
денегъ на сторонЪ.

IV.
Единственной надеждой Скоробогатова оставался теперь Екатеринбурга,
гдЪ кстати жилъ и Чикмалдинъ.
— Тамъ богатыхъ мужиковъ, какъ у насъ дровъ,—утЬшалъ себя Ско­
робогатовъ, собираясь въ далыпй путь. — А наши толстосумы своей полый
*
не поннмаютъ. Третью часть даже не хотятъ получить! A еватеринбургскје
охулки на руку не положить. Они, брать, отлично понимать, гд£ жареным
*
пахнеть. А при всемъ томъ Палъ Митричъ обмозгуеть все дЬльце вЪ -Яучшемъ вид^... Потомъ пусть наши заболотсше толстосумы плачутся. Кажется,
ужъ я ли но старался, какъ слЬпыхъ щенковъ, прямо въ молоко рыломъ
тыкалъ.
На прощанье Скоробогатовъ взялъ у сестры Марьи десять рублей и
сказалъ:
’
— Ты ужъ зд'Ьсь старайся, сестрица... Я, значить, свою лншю поведу,
а ты свою.
— И то стараюсь, Маркъ АвдЬичъ. Ежели чтд, такъ вы пришлите за­
писочку,—я какъ-нибудь перевернусь и пошлю малость.
— Ну, миЬ это только на дорогу, а тамъ и самъ не пропаду.
Марья уверовала въ миллюнъ братца и готова была снять съ себя
кожу, чтобы его поддержать. Отданные десять рублей были спрятаны на смерт­
ный часъ, а ушли вонь куда. Чтобы заработать такую сумму въ обжорномъ
ряду на колачахъ, нужно биться чуть не полгода. Каждая копеечка и каж­
дый грошикъ считанные да пересчитанные, но Марь& ничего не было жаль,
только бы ублаготворить братца.
До Екатеринбурга было верстъ четыреста. Стояла весенняя распутица,
и Скоробогатовъ едва добрался въ двЬ недели. И иЬшкомъ шелъ, и съ об­
ратными ямщиками 'Ьхалъ, и съ обозами — кое-канъ добрался. Чикмалдинъ
ужъ ходилъ на костыляхъ и встрЬтилъ его словами:
— Тебя-то и нужно, Жукъ.
— Могу вполне соответствовать, Палъ Митричъ.
— Надо заявку сделать. Понимаешь?
— Даже весьма.
— Да... заявку... А заявка требуегь денегъ. Такъ? Гм...
Скоробогатовъ только переминался съ ноги на ноту и вертЬлъ въ рукахъ шапку.
— Да, деньги...—думалъ вслухъ Чикмалдинъ, дЬлая такой жесть рукой,
точно ловилъ муху.—Я пробовалъ говорить кое съ кЪмъ, только все дураки
и ничего не хотятъ понимать. А вотъ пртЪдеть Титъ Созонычъ, тогда и деньги
будутъ. Со дня на день его ждемъ.
— Да ужъ ежели бы Титъ Созонычъ, да на что бы ужъ лучше. Денегъ
у ни XL уйма и притомъ больше всего свой характеръ уважаютъ.
— Вотъ намъ это и нужно. А ты его подкарауливай и сейчасъ же Mfffe
скажи... Понялъ?
— Помилуйте, Палъ Мйгричъ... Я его у самой заставы выжду. Не
обидно такого человека и подождать. Даже очень просто.
Титъ Созонычъ Гуринъ былъ въ промысловомъ MÎpb знаменитостью.
Онъ разбогатЪлъ изъ ничего, благодаря „легкой рукЬ“ на золото, чему в*Ь-

— 328 —
рили даже образованные горняки. Выбившись изъ простыхъ мужиковъ, Гу­
ринъ дать полную волю своему самодурству и сорилъ деньгами, не считан.
Въ своемъ золотопромышлепномъ деле его преследовало какое-то дикое
счастье. Где друпе разорялись—Гуривъ паходилъ богатое золото. По Уралу
онъ разъезжалъ па н-Ьсколькихъ тройкахъ, сопровождаемый своими прихле­
бателями, и везде былъ дорогимъ и желапнымъ гостемъ. Все знали, что Титъ
Созонычъ не злой человекъ и готовь помочь каждому, но лиха беда заклю­
чалась въ томъ, какъ до него добраться черезъ живую стЬну оберегавшихъ
его для себя прихлебателей, а затЬмъ—въ какой часъ къ нему попасть.
Скоробогатовъ дежурилъ на городскомъ выЬзде по верхотурскому тракту
дней пять и наконецъ дождался, когда мпмо пего промчались пять тарантасовъ, нагруженныхъ полупьяными сёдокамн. Опъ помчался сейчасъ же къ
Чикмалдину, который далъ такую инструкщю:
— Теперь жди у меня. Такъ и дежурь, какъ часовой... Надо подождать,
когда Гуринъ самъ пр1едетъ ко мнЪ пли пошлеть за мной. Понимаешь?
— Помилуйте, кто не знаетъ характера Тита Созоныча. Неукротимый,
можно сказать, человекъ.
Началось самое мучительное дежурство. Скоробогатовъ по нескольку
разъ ходилъ въ гостиницу „Перепутье“, где остановился Гуринъ. Гостиница
находилась въ настоящемъ осадномъ положен'ш. Просители сидЬли даже па
тротуарныхъ тумбахъ, выжидая счастливаго момента поймать Гурина хоть
на улице. Про его щедрость рассказывали чудеса, и онъ не разъ швырялъ
неизвестному просителю сторублевую ассигпащю, приговаривая:
— За здрав1е грешнаго раба Тита.
У Гурина были старыя дела съ Чикмалдинымъ, и опъ послалъ узнать
объ его здоровье. Чикмалдинъ взялъ съ собой провожатымъ Скоробогатова и
отправился въ „Перепутье“.
— Ну, каково прыгаешь, отецъ?—встрЬтилъ его Гуринъ, грузный, жир­
ный старикъ, съ широкимъ бородатымъ лицомъ.
— Какъ видишь, не бойко.
— Эхъ, .отецъ, мало, видно, мы съ тобой водки пили — ха-ха!.. Надо,
отецъ, поправляться...
Одевался Гуринъ по-русски — рубаха,-косоворотка, поддевка и сапоги
бутылкой. Трезвымъ опъ бывалъ только на работе, а въ остальное время на­
ходился въ пьяной дремоте. Въ номере Гурина всегда стоялъ громадный
столь, заставленный винами и закусками. Когда Чикмалдинъ наотрфаъ отка­
зался пить, Гуринъ сначала обидёлся, а потомъ нашелъ выходъ:
— Ну, сделаешь такъ: ты чокайся со мной, а пить за тебя будетъ твой
поводырь. Эй, ты, Личарда, можешь?
— Могу-съ...—храбро заявилъ Скоробогатовъ.
— Смотри, держись крепче за землю,—смеялся Гуринъ.
Для Скоробогатова скоро все покрылось какимъ-то тумапомъ. Онъ не
привыкъ пить и быстро захмелелъ. Въ номеръ набралось много разнаго на­
рода, были как1я-то женщины, все говорили громко, еще громче смеялись, а
Гуринъ сиделъ на диване, рядомъ съ Чикмалдинымъ, и слушалъ, что тотъ
ему говорилъ вполголоса. Эта беседа закончилась темъ, что Гуринъ и Чик­
малдинъ ударили по рукамъ, какъ лошадиные барышники.
— Этотъ и есть зверь?—спрашивалъ Гуринъ, кивая головой на Скоро­
богатова.
— Онъ.
— Нечего сказать, хорошъ гусь.

— 329 —
Дорогой Чикмалдинъ объяснилъ Скоробогатову, клевавшему носомъ, что
все дёло кончено. Гуринъ встудаетъ въ компанию, и можно хоть сейчасъ
приступить къ залвкЬ.
— Ахъ, Палъ Митричъ, благодетель...—бормоталъ Скоробогатовъ, бла­
женно улыбаясь.—Ежели такой человЪкъ вступится въ каппащю, такъ это...
это... Господи, что же это такое будегь?
— Ну, гусей по осени считаютъ, Жукъ. А впрочемъ, увидимъ...
Чикмалдину было запрещено пить, и онъ находился въ довольно мрачномъ настроены, что очень безпокоило Скоробогатова. Именно сейчасъ-то и
пуженъ былъ самый легшй разговоръ, особенно съ Титомъ Созонычемъ, а
Чикмалдинъ все веселия, господская слова точно перезабылъ. Сидитъ да
только глазами мигаетъ, какъ оглушенная рыба. Поправлеше Чикмалдина
подвигалось впередъ очень медленно, такъ что раньше осени нечего было и
думать о заявке.
— Вотъ тебе и деньги есть, и все готово,—уныло размышлялъ Скоро­
богатовъ.—А тутъ точно чортъ за ногу держить... Эхъ, жисть проклятая!..
А тутъ еще своя пужда: деньги, взятия у Марьи, давно были издер­
жаны, и будущей миллюнеръ питался кое-какъ на кухнё у Чикмалдина. Положимъ, баринъ самъ велёлъ его кормить, но прислуга городская бойкая и
нахальная.
— Вотъ дармоеда Богъ послалъ, — ворчала кухарка, подавая людямъ
обедъ.—Конечно, баринъ у пасъ добрый и всякаго готовъ кормить и поить.
Мало ли у пасъ шалыгановъ наберется...
Скоробогатовъ отплевывался и уходилъ. Чужой кусокъ хл1.ба доставался
горько. Онъ заселъ близкое знакомство съ чикмалдинскимъ кучеромъ и пере­
бивался въ кучерской.
— Ахъ, ты, горе луковое, ты бы хоть какую-нибудь себЬ обязанность
пашелъ пока что,—сов'Ьтовалъ кучеръ Тарасъ.
— И пашелъ бы, сколько угодно... Слава Богу, добрые люди не забыли.
На промыслы хоть сейчасъ... А беда, что нельзя мпё удалиться ни на одинъ
секундъ. Вдругъ Палъ Митричъ меня хватится, а меня и нетъ?
— Это ужъ конечно. Дело, значитъ, такое, что надо тебе ждать да по­
дождать. Ну, по пословиц!’.—часъ терпеть, векъ жить.
Слоняться по городу безъ всякаго дела Скоробогатову надоело до смерти,
а ничего не поделаешь. Онъ целые дни просиживалъ у приворотной лавочки,
а дорогое время летело да летело. Вёдь каждый день быль прямой убытокъ...
V.
Что можетъ быть томительнее и мучительнее ожидан1я, и Скоробога­
товъ испилъ чашу терпешя до дна. Онъ все лето провелъ въ Екатеринбурге
ъ
*
бе
всякаго дела, и только осенью Чикмалдинъ настолько поправился, что
ыогъ въехать на заявку.
Добраться до Ельничной было не легко, особенно больному Чикмалдину,
который не могъ ехать верхомъ. Пришлось тащить его на такъ называемой
волокуше, устроенной самымъ первобытнымъ образомъ. Берутся две длинныя
гибкая жерди, въ середине устраивается сиденье—вотъ и весь экипажъ. Ло­
шадь впрягается къ передамъ, и волокуша тащится по земле двумя свобод­
ными концами. Путешеств1е самое утомительное, хотя на волокуше пришлось
сделать всего восемнадцать верстъ.
Местность, где природа спрятала будупцй миллюнъ, была глухая и не­
приветливая. Р1ща Ельничная пробиралась между лесистыми увалами, точно

— 330 —
крадучись. Ручная донна была не велика и болотиста. Сделанные прошлой
осенью шурфы стояли залитые водой. Для разведки была взята артель раба
*
чихъ въ двадцать пять человЪкъ. Пришлось устроить настояпцй стань, по­
тому что предполагалось основательно познакомиться съ новымъ мЪсторождешемъ. Когда вода изъ шурфовъ была отлита, борта освЬжены и Чикмалдинъ
собственными глазами убедился въ богатстве руднаго месторождешя, онъ про­
говорилъ:
— Да, ню настояпцй миллюнъ, Жукъ... Ахъ, если бы мпЪ ноги! Ну, да
ие стоить объ этомъ говорить.
— Вотъ милостивъ, Паль Митричъ,—утйшалъ Скоробогатовъ.
Чикмалдинъ быль и умный, и знающ!й, и талантливый, и любяпцй свое
дёло чаловйкъ, но его загубила промысловая среда среди богатыхъ людей,
дикой наживы и дикихъ нравовъ. Онъ могъ гордиться только тЬмъ, что ни­
когда не былъ взяточникомъ и что поэтому не имкть ни гроша за душой.
Жизнь прошла какъ-το межъ пальцевъ, и сейчасъ опъ, больной и разбитый,
вид4лъ впереди громадное, действительно миллионное дело. Какъ оживутъ
вотъ эти пустынным горы, мертвым долины Ельничной и все окрестности.
Чикмалдинъ уже вид&лъ громадный заводь, тысячи обывательскихъ домиковъ,
десятки тысячъ ррбочихъ, и все это вотъ около медной руды.
„НгЬтъ, не достать, — съ тоской думалъ онъ, наблюдая работы.— Ктонибудь другой воспользуется. Если бы раньше... Э, все равно, и раньше ни­
чего бы не вышло".
Вместо двухъ недель, какъ предполагалъ Чикмалдинъ, пришлось остаться
на заявке до самыхъ ваморозковъ. Работа увлекала даже рабочихъ. ВсЪ чув­
ствовали страшное богатство, которое было подъ ногами, и работа спорилась
сама собой. Скоробогатовъ пе спалъ ночей, похуд'Ьлъ, почершклъ и превра­
тился, действительно, въ настоящего жука.
— Отводъ и межевые планы раньше весны ие сдЬлать,—говорилъ ему
Чикмалдинъ.—Придется подождать...
Скоробогатовъ только чесалъ въ затылке. Ну, что стоить Палъ Митричу
замолвить словечко въ горномъ правлении—сейчасъ бы межевщики выехали
и все дћло оборудовали живой рукой.
Когда къ заморозкамь возвращались съ заявки и Скоробогатовъ шагалъ около волокуши, на которой лежалъ Чикмалдинъ, послЪдшй проговорилъ:
— Эхъ, Жукъ, плохо дёло... Милл1онъ-то верный и больше даже мил­
лиона, а вотъ я помру,—тебя я эаклюютъ.
— Ужъ это правильно, Палъ Митричъ: заклюютъ. Слава Богу, тоже до­
статочно насмотрелись на другихъ протчихъ пародовъ... Тутъ ужъ сразу
крышка.
Наступившая зима была еще томительнее лета. Скоробогатовъ опять
перебивался на кухне у Чикмалдина и ждалъ весны, когда медный рудпикъ
будетъ размежеванъ и получится настояпцй плапъ.
— Только бы дожить до весны...—мечталъ Скоробогатовъ.
Весной, благодаря связямъ Чикмалдина, произведено было межеваше
новаго меднаго рудника, составленъ планъ и сдёланъ отводъ. Однимъ словомъ, все вышло форменно, и Скоробогатовъ торжествовалъ за годъ своего
терпёшя.
— Слава Тебе, Господи! — повторялъ онъ со слезами па глазахъ, не
веря своему счастью.—Сподобился за свою простоту... Теперь ужъ кончено!
Нёть, брать, шалишь... У волка въ зубы—Егорш далъ. Слава Тебе, Господи...
По такому радостному случаю онъ вспомнилъ о сестрахъ и даже про-

— 331 —
слезился. Что же, въ самого дктћ, до вЪеъ же иго го обжорпомъ ряду око­
лачиваться. Да, пора и отдохнуть. Сгоробогатовъ опять виделъ на rfccrfc
своей избушки новый полукаменный домъ, выкрашенный въ голубой ЦПЬтъ,
и т. д. Сколько было такихъ минуть, когда ого саго переставать верить въ
свой миллюнъ. Какъ-το даже въ голове все начинало мешаться.
— Ну, теперь я только съезжу на воды, за границу,—говорилъ Чикмалдинъ, когда все было кончено,—а потомъ и за работу. Черезъ годъ, думало,
мы начнего.
Компания была составлена по всего правилаго искусства. Были три
пайщика: Скоробогатовъ, Чикмалдинъ и Гуринъ. Пая делились поровну. Ско­
робогатову принадлежало открытте, Гуринъ давалъ деньги, а Чикмалдинъ
стоялъ во главе всего предпр1ят1я, какъ руководитель. Лучшаго ничего нельзя
было и придумать. Что могъ бы поделать неизвестный никому Скоробогатовъ,
а тутъ были таюя имена, какъ Гуринъ и Чикмалдинъ. йхъ-то ужъ вей Знали.
Гуринъ, при заключены! контракта, выдалъ Скоробогатову сто рублей и, до
обычаю, проговорилъ:
— Поминай за здравје грйшнаго раба Бояпя Тита...
Эта ничтожная сумма для такого предприятия сейчасъ являлась Скоро­
богатову помощью свыше. Онъ и обносился, и отощалъ, и обнищать, а тутъ
целыхъ сто рублей. Но Чикмалдинъ обидЬлся за него и даже обругалъ.
— Ахъ, Жукъ, какой ты дуракъ... Надо бйло брать тысячу, а Ты сот­
ней чуть не подавился.
— Паль Митричъ, беднота осилила...
— 'Герти. Чтобы быть богатымъ—нужно терпеть.
— Ужъ, кажется, терпимъ вотъ кагь, Паль Митричъ. Жилочки нетяиутой не осталось...
— И еще потерпи. Главное сделано, а остальное все пустяки...
Весной Чикмалдинъ уехалъ за границу и Скоробогатову ничего не оста­
валось, какъ вернуться въ свое Заболотье. Изъ полученныхъ ста рублей онъ
экипировался, купилъ новые сапоги, суконный картузъ и, какъ роскошь, по­
держанный зонтикъ. Уральская железная дорога еще не была выстроена, и
ему пришлось сделать длинный путь наполовину пешкюмъ, а наполовину
съ обозами.
Дома въ Заболотье ничего новаго не было, точно ого вышелъ оттуда
вчера. Сестра Дарья такъ же управлялась со своими колачами дома, а себтра
Марья орудовала въ обжорномъ ряду. Не видались больше года, а встрети­
лись, и сказать нечего. Самъ братецъ о своихъ дЬлахъ ничего не говорилъ,
ή сестры не решались спрашивать, — не говорить, значить, не хочетъ го­
ворить.
—Вотъ спрячь пока, Марья,— скавалъ однажды Скоробогатовъ, подавая
сестре пятьдесятъ рублей. —Да не болтай.
Это былъ только предлогъ показать, что онъ не будетъ даромъ объ­
едать и опивать сестеръ, какъ въ тотъ разъ. Марья страшно обрадовалась
этимъ деньгамъ. У нея сразу еще никогда не бывало такой суммы на рукахъ.
— Пошли, Господи, братцу Марку АвдЬичу,— молилась она прр себя,
пряча деньги въ потаенномъ углу чулана.
Ей казалось, что золотой лучъ богатства уже заглянулъ въ ихъ из­
бушку. Недаромъ братецъ считался кормильцемъ... На пятьдесятъ-то рубликовъ, легко сказать, можно было и купить и продать весь обжорный рядъ
со всеми потрохами. У Марьи просто закружилась голова отъ яе^ривычныхъ ариометическихъ выкладокъ.
:

— 332 —
Слухъ о заявке на Ельничной предупредить появлеше Скоробогатова
въ Заболотье. Местные толстосумы продолжали сомневаться и только качали
головами.
— Какой-нибудь м^щанинъ, а какъ ловко обошелъ, да еще какихъ человЪковъ,— удивлялись купцы.— Не иначе, что онъ такое слово знаетъ.
— Съ мещанами это случается. Колотится человекъ и придумаетъ по­
весть что.
Все-таки Скоробогатовъ сделался известнымъ лицомъ въ городе. О немъ
говорили и спорили. Притомъ онъ ни съ кемъ не желалъ водить знакомство
и точно прятался. Съ утра заберется съ удочкой на рЬку, да и сидитъ тамъ
целый день.
— Кто его знаетъ, что у него на уме, — судачили старожилы. — Не
спроста это. Человекъ быль обстоятельный, кажется, непьюнцй...
Никто не хотЬлъ понять одного, именно, что прежняго Скоробогатова
уже не было, а вместо него получился обреченный человекъ, захваченный
одной роковой мыслью. Понималъ эту психолопю, можетъ-быть, только одинъ
соддатъ Парамошка.
— Богатый сталь, вотъ и не хочетъ ни съ кЬмъ знаться, — объяснясь
онъ. — Богъ счастье человеку послолъ...
VI.
Единствсннымъ развлечешемъ Скоробогатова была пароходная пристань,
где два раза въ неделю приходилъ и уходилъ пароходъ „Брунетка “. Впрочемъ, къ приходу парохода набиралось всегда много публики, просто такъ,
потолкаться между людьми, какъ говорили въ Заболотьё. Разъ, дЪло было уже
въ августе, Скоробогатовъ стоялъ на пристани и ждалъ парохода, который по
обыкновешю запоздалъ.
— Не жди напрасно, Жукъ, — сказалъ кто-то у пего за сппной. —
Кончено, брать...
Это быль кабатчикъ Горюновъ. Онъ хлопнулъ Скоробогатова по плечу
и съ улыбкой прибавилъ:
— Плакали твои денежки, Жукъ: Павелъ-то Митричъ приказалъ долго жить.
Скоробогатовъ даже оторопёлъ и не зпалъ, что ему ответить улыба­
вшемуся кабатчику.
— Шутишь, Яковъ Захарычъ...— пробормоталъ онъ уже потомъ.—Паль
Митричъ уехали
*
на теплыя воды выправляться.
— Ну вотъ, толкуй слепой съ глухимъ. Сказано: померъ.
Къ несчастью Скоробогатова, это извеспе было горькой правдой. Когда
онъ возвращался домой, у него кружилась голова отъ волнешя. Вотъ тебе и
миллюнъ... Куда же денется онъ безъ Палъ Митрича съ своей рудой? Ко­
нечно, Гуринъ оставался, только на него надежда была плоха.
— Эхъ, Палъ Митричъ, Палъ Митричъ...—укоризненно повторялъ Ско­
робогатовъ.— И угораздило тебя! Ахъ, ты, грЬхъ-то какой... Всего-то бы по­
жить еще годикъ или два. Ахъ, Палъ Митричъ...
. Скоробогатовъ сейчасъ же отправился въ Екатеринбургъ. Что его больше
всего безпокоило, такъ ' это то, что все документы по заявке и межевые
планы находились у Чикмалдина и могли потеряться. На его счастье, Гурипъ
былъ въ Екатеринбурге и успокоилъ.
— Все будетъ цело, не сумлевайся. Сказываютъ, долговъ после Павла
Митрича осталось тысячъ на тридцать, и все имущество опечатано приставомъ. Туть ужъ ничего не пропадетъ...

— 033 —
— Какъ же мы теперь, Титъ Созонычъ?
— Придется подождать. Торопятся только блохъ ловить..,
— Вамъ-το ждать съ полугоря, Титъ Созонычъ, а я то-ужъ, можно
сказать, изо всЬхъ силъ вытянулся, ждамши. Вотъ ужъ целыхъ два года
только и делаю, что жду.
Гуринъ досталъ изъ бумажника трехрублевую ассигнащю и сунулъ
ему.
— Вотъ тебе па зубокъ. Сегодня у меня характеръ только на три рубля.
Приходи, когда буду добрее.
Скоробогатова охватило отчаяше, когда опъ вышелъ изъ „Перепутья
*
на улицу. Что же теперь ждать и что вообще будетъ? Съ горя онъ зашелъ
въ дешевеньшй трактирчикъ у Гости наго двора, где собирались уличные ад­
вокаты, составляйте прошение каждому желающему. Одинъ изъ такихъ ходатаевъ за бутылкой водки объяснилъ Скоробогатову все, чего онъ не понималъ.
— Перво дЬло, после Чикмалдина остались наследники, а потомъ кре­
диторы. Ну, значить, будетъ опека, а можетъ-быть, конкурсъ...
— Значить, опять ждать?
— Придется... Прямо сказать, мертвымъ узломъ тебя завязали.
Положение получалось, действительно, безвыходное. Третья часть' будущаго рудника уже была обречена на покрытое долговъ Чикмалдина, а глав­
ное, будущее всего предпрјатол было связано по рукамъ и по ногамъ. Скоро­
богатовъ сначала впалъ въ бурное отчаяше и даже напился пьяпъ. Въ такомъ виде онъ явился къ Гурипу и поднялъ настоящей скандаль, чемъ Гу­
ринъ нисколько не обиделся и даже похвалилъ бунтовавшаго миллионера.
— Да ты молодецъ, кошка тебя залягай! — хвалилъ онъ Скоробога­
това.— Ну, еще прибавь... Ха-ха! Кредиторы Павла Митрича скажутъ тебе
спасибо... А вотъ возьму да я еще околею. Тогда, брать, совсемъ тебе
крышка... Ахъ, ты, горюнъ!
Посмеявшись надъ взбесившимся компаньономъ, Гуринъ все-таки выдалъ
ему „на поминъ души
*
Павла Митрича сто рублей.
— Хороппй былъ человекъ, не гЬмъ будь помянуть,—вспомнилъ Гуринъ.—
Что мы съ ниыъ одного коньяка выпили... Бери лодку и плавай.
Заручившись деньгами, Скоробогатовъ занялся хождешемъ по иастоящимъ адвокатамъ, но отвётъ получался одипъ, да еще требовали денегъ
впередъ да еще пай въ придачу.
— Это, значить, изъ моей-то третьей части?—изумлялся Скоробогатовъ.—
A
ù же мне-то останется? Одне кошачьи слезы...
Въ конце концовъ Скоробогатовъ остановился на роковой мысли найти
такого человека, который долженъ былъ выручить изъ беды. Ведь если есть
плуты, такъ должны быть и xoponiie люди. Опъ обошелъ въ Екатеринбурге
всёхъ хорошихъ людей, объясняя свое положеше. Екатеринбургсюе xopomie
люди качали головами, жалели, говорили жалюя слова и ничемъ не могли
помочь.
— Какъ же ты, братецъ, теперь будешь делаться?.— повторяли все. —
Не сладкое твое дело, какъ ни поверни. Завязалъ тебя Чикмалдинъ.
— Вотъ какъ завязалъ... Кажется, самый злой татаринъ не сделалъбы
этого. Прямо: зарезъ.
Результатомъ этого хождешя по хорошимъ людямъ было убеждеше, что
Чикмалдинъ все подвелъ съ злымъ умысломъ и даже умеръ на зло ему, Ско­
робогатову. Конечно, легко обидеть бЬдпаго человека, и даже очень просто:

— 334 —,
взяли да и умеръ, а ты возжайся съ кредиторами да плати чужје долги.
Скоробогатовъ началъ относиться въ покойному Чикмалдину со злобой, обви­
няя его во всемъ. Со стороны слушавппе его только качали головами, начи­
ная принимать его за тронутаго человека, у котораго „по всЬ дома“.
Находившись досыта по Екатеринбургу, Скоробогатовъ махнулъ рукой
на все и решить отправиться въ Москву.
— Слава Богу, свЬтъ не клиномъ сошелся,—разсуждалъ онъ, набираясь
Храбрости.—И мы найдемъ управу. Позвольте, такъ нельзя обирать бЬднаго
человека. Я прямо въ департаментъ. Такъ и такъ, отдайте мое. И д'Ьлу
конецъ... Да! Найдемъ правду... Палъ Митричъ, конечно померли, а вЬдь
нравда-то осталась. Въ департаменте все разберутъ. И очень просто... Съ
какой, напримЪръ, стати я буду платить долги Палъ Митрича? Ведь не
я нхъ дЬхалъ. Позвольте-съ, гдЬ истинная правда? Я. не согласенъ никого
обижать, и мнЬ чужого не нужно... Ни-ни... А все дело теперь въ департаментЬ.
Сумасшедппй миллюнеръ, слЪпо вЬрквш^й, что правда скрыта въ де­
партамент^, исчезъ съ Урала на нисколько лЬтъ. Сестры получили отъ него
коротенькую записочку съ извЪщешемъ, что онъ едетъ въ Москву, а можетъбыть, и въ Петербурга, хлопотать по Д'Ьлу.
Въ Заболотье онъ вернулся только л*Ьтъ черезъ пять, худой, строНй, съ
лихорадочно горевшими глазами.
— Ну, Марья, молись Богу,—заявили опъ сестр±. — МнЬ обещали въ
департаменте все устроить.
Марья пабожно перекрестилась. Опа считала братца уже погибшимъ и
сдерживала слезы радости.
— Теперь уже не долго осталось терпеть,—уверенно говорили Скоро­
богатовъ, вытаскивая изъ бокового кармана толстый бумажники, набитый
кошями, справками и разными другими документами.—Вотъ здесь все обо­
значено, какъ на ладони. Раныпе-то я дуракомъ былъ, ну, и выучили, какъ
на бЬломъ свЬтЬ жить.
— Слава Богу, братецъ Маркъ АвдЬичъ,—вторила сестра.—Господь не
безъ милости.
— Подвели меня подъ самый корень покойничекъ Палъ Митричъ, ну,
да Бога съ нимъ. Проживемъ. Зато я и въ ПитерЬ побывали и всякихъ народовъ насмотрелся. Слава Богу, сподобился...
Вернувшись изъ Петербурга, Скоробогатовъ началъ держать себя „вполяЬ
сосредоточенно“, какъ выражался солдатъ Парамошка, т.-е. не хотЬлъ ни
съ кЬмъ знаться и проводили время въ гордомъ одиночестве. Онъ или сидЬлъ дома, или уходилъ на рЬку ловить рыбу, какъ было раньше.
Опять потянулось время, день за днемъ, недЬля за недЬлею. Скоробо­
гатовъ теперь приходилъ каждый день на почту и справлялся, нЬтъ ли ему
письма изъ департамента. Почтовые чиновники скоро привыкли къ нему и,
когда онъ входилъ въ контору, не дожидаясь вопроса, говорили:
— Еще пишутъ, Маркъ АвдЬичъ. Надо подождать.
У Скоробогатова явилось сомнЬше,—не скрываютъ ли отъ него почтовые
чиновники департаментской правды. Прямо онъ этого не высказали, но дали
понять, что его не проведутъ.
ЗдЬсь, на почте, онъ встретился съ кабатчикомъ Горюневымъ, который
сообщили ему опять непрьятную новость.
— Гуринъ-то, Тить Совонычъ, приказали долго жить, Ихъ, значить,
кондрашка расшиби, .

— 335 —
Скоробогатовъ, противъ ожидания, отнесся къ этому нзв^смю совершенно
равнодушно и отв'Ьтилъ;
— Это все единственно, Яковъ Захарычъ.
— Да вЬдь канпаньонъ, малиновая голова!
— У насъ найдутся друпе... Слава Богу, св!»тъ не клиномъ сошелся.
Вотъ только бы получить письмо.
Горюповъ махнулъ рукой. Очевидно, Скоробогатовъ окончательно рех­
нулся съ своимъ департаментомъ.
— Вотъ что, другъ милый, ты бы хоть къ фельдшеру обратился,—посов^товалъ онъ ему.—Понимаешь?
ПовертЪвъ пальцемъ около лба, Горюневъ ушелъ.

VII.

Модная руда была открыта Скоробогатовымъ въ конце шестидесятыхъ
годовъ. Но прошли семидесятые годы и половина восьмидесятыхъ, а дЪло все
не двигалось впередъ. Bipirbe сказать, оно запутывалось съ каждымъ Годомъ.
Кроме опеки и кредиторовъ Чикмалдина, заинтересованной стороной являлись
каше-то сомнительные наследники Гурина, судивппеся изъ-за оставшегося
послЬ него наследства ц’Ьлыхъ десять лЪтъ.
За этотъ длинный срокъ картина Урала сильно изменилась, особенно
благодаря проведенной Уральской жел'Ьзной дороге. Были введены и земство
и новый судъ, однимъ словомъ, все перестраивалось по-нэвому. Въ прежнемъ
положеши оставалось одно только дЪло Скоробогатова. Онъ то жилъ у сестеръ
въ Заболоть^, отдыхая отъ хлопотъ, то исчезалъ надолго. Возвращаясь домой,
онъ повторялъ неизменно одну и ту же фразу:
— Теперь ужъ скоро... Всего дв'Ь недели подождать.
— Слава Теб'Ь, Господи!—крестилась Марья.
Въ доказательство Скоробогатовъ доставалъ изъ кармана толстый бумажникъ, набитый всевозможными документами. Это былъ подвижной архявъ,
который предъявлялся съ необходимыми комментар1ями каждому желающему.
Скоробогатовъ такъ привыкъ повторять тысячи разъ одни и гЬ же объяснея1я,
что начиналъ говорить речитативомъ раешника.
— Это вотъ чикмалдинская опека, а вто наследники Гурина. Главное
дело, очень кусаются чикмалдинсше кредиторы. Такъ и вцепились зубами.
Знаютъ, где жаренымъ пахнетъ.
Даже солдатъ Парамошка п тотъ выучилъ наизусть все эти документы.
Ему приходилось прослушать ихъ чтеше не одну сотню разъ.
— Дело самое верное, — повторялъ онъ сочувственно.—Вотъ только
жданьемъ измываютъ они тебя, Маркъ Авдеичъ.
— Ничего, подождемъ. Много ждали, а немного-то подождемъ.
— Конечно, пе вдругъ и Москва строилась.
Иногда,—большею частью это случалось ночью, — Скоробогатову при­
ходила въ голову мысль, что недостаетъ какого-нибудь документа. Онъ соскакивалъ, зажигалъ огонь, перебиралъ свой архивъ и холоделъ отъ ужаса.
Ему казалось, что именно отсутствуетъ самый главный документъ, отъ кетоparo зависело все. На другой же день онъ уезжалъ въ Екатеринбурга и вчпиялъ хождеше по разнымъ учреждешямъ и лицамъ.
Для такого образа жизни, конечно, нужны были деньги, а работать, какъ
прежде, Скоробогатовъ но могъ. Онъ просто отбился отъ работы, какъ гово­
рится. Къ счастью или несчастью, онъ въ своихъ странствовашяхъ познако­
мился где-то па пароходе съ богатой старухой-раскольницей, которая увЪро-

— 336 —
вала въ его медную руду и время отъ времени ссужала неболышя суммы
подъ двойные векселя.
— Ужъ такъ, миленькш, только жал'Ьвэчи тебя, — говорила она, пряча
векселя въ окованную желЪзомъ шкатулку.—Некому тебя и пожалеть-то, го­
ремычного...
— Точно такъ-съ, Анонса Даниловна. А д’Ьльце верное...
— Вотъ-вотъ. На что в1рнЪе... Который годъ съ голоду мрешь?
— Да ужъ давненько...
— Надо терпеть, миленьюй!
Въ конце восьмидесятыхъ годовъ въ Екатеринбурге была устроена спбирско-уральскаа выставка, и Скоробогатовъ явился экспонентомъ въ горнозаводскомъ отделе. У него была своя витрина, и онъ былъ совершенно
счастливъ, давая публике объяснешя.
— Миллюнъ,—повторялъ онъ въ заключение.—Настоящш, правильный
миллюпъ.
— Чтд же вы не разрабатываете своего рудника? — спрашивали любо­
пытные, очевидно, незнакомые съ тайнами русской предпршмчивости.
— Не хватаетъ достатку-съ... ДЬло верное, а вотъ только денегъ не
хватаетъ. Черезъ две недели все вырешится... Есть тутъ одинъ челов^къ...
Этотъ „одинъ человЪкъ“ былъ неизбежный для каждой русской выставки
воздухоплаватель. Онъ тоже былъ изъ мЪщанъ и сошелся съ Скоробогатовымъ при первомъ же знакомстве, точно они векъ прожили вместЬ. Инте­
ресно было послушать, какъ они разговаривали, когда оставались съ глазу на
глазъ. Собственно, каждый говорилъ свое, не слушал другого.
— Этакой-то руды еще не видано въ cbítí,—говорилъ Скоробогатовъ
съ уверенностью.—Кладь, а не руда.
— Ежели бы меня не надулъ мастеръ, который делалъ крылья къ моей
машине...—отвечалъ воздухоплаватель.
— Проклятые кредиторы Палъ Митрича ужъ очень насели. Петь Mirb
отъ нихъ ходу... Въ департаменте мне прямо объяснили... Такъ, молъ, и такъ,
вся неустойка отъ нихъ...
— Мне всего-то осталось у машины два винта приделать, ну, а тутъ
теща помираетъ. Ну, деньги и ушли на похороны...
— А меня подвелъ Палъ Митричъ... Возьми и умри въ самый то-есть
разъ. Малость бы обождалъ.
Собственно говоря, и Скоробогатовъ и мещанинъ-воздухоплаватель были
типичные, трагичесюе руссше люди. И такихъ людей на Руси непочатый
уголъ, какъ много людей лишнихъ. Въ самомъ деле, нужно войти въ психолопю человека, который у горы хлеба умираетъ съ голоду. Кто не видалъ
такихъ людей, И. каждый уходилъ съ тяжелымъ сознашемъ, что тутъ ничего
не поделаешь.
Въ данномъ случае трагичность положешя Скоробогатова усугублялась
темь, что его открыло признавалось самыми компетентными специалистами,
которые любовались его „ знаками “ и подтверждали, что это, действительно,
миллионное дело. Но, какъ оказывалось, никому эти миллюны не были нужны.
Мало ли на Руси пропадаетъ всевозможныхъ богатствъ, а около пихъ про­
падать роковые трагичесше люди, какъ Скоробогатовъ. Къ витрине Скоро­
богатова подходили инженеры, горняки, капиталисты, крупные промышленники,
и все любовались „знаками“.
— Да, вотъ это дело, господа. Тутъ ошибки не можетъ быть. И раз­
ведки были сделаны Чикмалдинымъ. Однимъ словомъ, богатство.

— 337 —
И богатство лежало въ витрине, какъ раньше лежало въ земле. О немъ
теперь хлопотали больше всего кредиторы Чикмалдина, какъ заинтересованная
сторона. Они приводили какихъ-то агептовъ, не говорившихъ по-русски, и
красноречиво объясняли всю непреложность лежавшаго въ витрине миллюна,
а Скоробогатовъ смотрелъ па нихъ, какъ свидетель, по ошибке вызванный
въ судъ не по тому делу.
Когда въ числё другихъ любопытныхъ появился одинъ изъ местныхъ
адвокатовъ, сердце Скоробогатова почуяло приближение развязки. Очевидно,
адвокатъ былъ подосланъ для переговоровъ.
— Ну, что, братецъ, давненько ты стоишь тутъ со своиыъ миллюномъ?—
участливо спросилъ адвокатъ.
— Давненько, ваше благород1е. Можно сказать, сколько однихъ сапогъ
износилъ.
— Такъ, такъ, братецъ. А какъ твоя цЪна будетъ, то-есть если бы на­
шелся покупатель на рудникъ?
— Палъ Митричъ обозначили миллюнъ.
— Цифра недурна. Только вся б’Ьда, что Палъ Митричъ умеръ, а миллхонъ надо умеючи взять.
— Можно и уступочку сделать.
— Именно?
— Да какъ вамъ сказать... вообче... У меня, значить, третья часть, ну,
и считайте, сколько падеть на нее.
— Триста тридцать три тысячи триста тридцать три рубля тридцать
три копейки съ третью.
— Точно такъ, вашескородхе. Правильно.
— Очень ужъ болышя деньги, братецъ. Если бы еще тысчонки три, ну,
тогда можно бы и подумать.
— Помилуйте, вашескородхе,—взмолился Скоробогатовъ.—Да я всю жисть
сюда положилъ!.. Пятнадцать лЬтъ бился, какъ рыба объ ледъ, а вы: три тыщи.
— И три тыщи деньги.
— Оно конечно, и безъ копейки рубля не бываетъ.
Эти переговоры повторялись, причемъ адвокатъ велъ дЪло въ веселомъ,
шутливомъ тоне, точно дело шло о самыхъ ничтожныхъ пустякахъ. Только
разъ онъ серьезно сказалъ:
— Знаешь, братецъ, просиделъ ты съ своимъ миллюномъ пятнадцать лЬтъ
и еще просидишь столько же, а толку не будетъ. Надо брать то, что дають.
— Вашескородхе, да ведь вся тутъ моя жисть загублена,—сказалъ Ско­
робогатовъ со слезами въ голосе. — Ежели бы вы говорили настоящее, а то
шутки шутите надъ беднымъ человЪкомъ. А мое дело правильное, какъ облу­
пленное яичко. Только въ ротъ его положить...
— Ну, тутъ, братецъ, нуженъ не ротъ, а целая волчья пасть. Можно
н подавиться.

VIII.

Въ Заболотье Скоробогатовъ вернулся только къ Рождеству, вернулся
мрачный и молчаливый. Ни Марья ни Дарья не смели его спросить ни о
чемъ и ходили въ своей избе на цыпочкахъ, точно боялись разбудить братцакормильца. Ворочемъ, сестра Марья поняла какиыъ-то чутьемъ, что братецъ
наконецъ кончилъ свое дело и вернулся домой съ деньгами.
— Слава Тебе, Господи,—молилась она про себя.—Хоть живъ-то ушелъ
отъ своего меллеона. Тоже живая душа. Долго ли и повихнуться.
Commenta Д. Н. Мамина-Спбпряка. T. VII.

22

—, diiö —
Поведете Скоробогатова отличалось и раньше некоторыми странностями,
а тутъ онъ совеЬмъ сделался нелюдимъ. Никуда изъ дому, и дЬлу конецъ.
Лежить на лавке, молчитъ и только вздыхаеть.
— Попритчилось что-то братцу Марку АвдЬичу,— шопотомъ сообщала
сестра Дарья.—Ужъ не испортили ли его, Марьюшка? Мохетъ, кто позавидовалъ да и напустилъ порчу.
Марья отмалчивалась. У нея были ташя же подозрения, по она не отли­
чалась болтливостью.
Наступили праздники, а Скоробогатовъ оставался все въ томъ же положеши. Сестры заметили, что опъ точно боится всего. Даже по ночамъ вскакиваетъ, подойдетъ къ окошку и слушаетъ, точпо травленый заяцъ. Все дЬло
разъяснилъ солдатъ Парамошка.
— Рудникъ-то—ау!—коротко объяснить опъ сестрамъ.—Продалъ его
Маркъ Авд^ичь и, сказываютъ, тридцать тыщъ получилъ за труды. Вотъ и
молчитъ... Хоть кому дай так!я деньги, такъ замолчитъ. Закололи они рудникъ какому-то французу пи за грошъ ни за копеечку...
ДЬло кончилось тЬмъ, что Скоробогатовъ окончательно слегь. У пего
оказалось тихое помешательство. Онъ день и ночь все искалъ что-то у себя
подъ подушкой, а потомъ притворялся спящимъ, если кто-нибудь смотрёлъ на
него. Явились па сцену знахари и знахарки, шептали падъ водой, протаски­
вали больного сквозь хомутъ, вспрыскивали съ уголька и т. д. Главнымъ лъкарствомъ, конечно, оставалась баня, куда больного таскали чуть не каждый
день. Въ бан-fc Скоробогатовъ и умерь, можетъ-быть, отъ угара, можетъ-быть,
отъ лечешя.
— А гд-Ь деньги?—шопотомъ спрашивалъ всЪхъ солдатъ Иарамошка.—
Тридцать тыщъ—не баранъ чихалъ. Наверно, это его сестрица Марьюшка
уходила. Отъ нея станется. Вызнала, что у брата деньги, ну, и того,—
карачунъ.
ПодозрЬшя Парамошки не оправдались. ПослЬ смерти брата, Марья
заявила въ полицш, что у него остался капкталъ, который и представила
полностью. Въ старомъ бумажномъ платке оказалось, действительно, тридцать
тысячъ. Покойный, какъ оказалось, истратилъ на себя всего одну „красную
бумажку“.
— Эхъ, дуракъ, дуракъ! — жалелъ солдатъ Парамошка, почесывая въ
затылке.—Хоть бы напился разъ хорошенько и суседей угостилъ на радостяхъ.
Все соседи были того же мнешя и даже утешали огорченнаго Па­
рамошку.
— Да, вышла ошибочка,—повторяли все.
Сестры кончили очень печально, хотя u получили наследство после
братца полной суммой: каждой досталось что-то около пятнадцати тысячъ.
Марья, на старости летъ, начала потихоньку отъ всЬхъ попивать какую-то
сладкую наливку и кончила жестокимъ запоемъ, отъ котораго и умерла года
черезъ два. Дарья при сестре кое-какъ держалась, а после ея смерти тоже
свихнулась и, какъ говорили въ Заболотье, закурила. Солдатъ Парамошка
состоялъ при ней неотлучно, бросивъ и свою лавчонку и жепу.
Медный рудникъ на Ельничной купленъ былъ какой-то анонимной фран­
цузской компашей, и сейчасъ тамъ уже громадный заводъ. Мечты несчастнаго
Марка Скоробогатова такимъ образомъ осуществились, хотя и не въ его пользу.
1898.
----------------

КИСЕЙНАЯ БАРЫШНЯ.
Повесть.
I.

Лучшая средняя ложа бельэтажа, какъ всегда, была занята Ромодиь
ными, и, какъ, всегда на самомъ видномъ m-Lctê у барьера сидћла Зиночка.
Это была премилая молодая дЬвушка съ немного утомленнымъ лицомъ и
щурившимися близорукими глазами; золотисто-бЪлокурые волосы падали па
бЪлый лобъ шелковистой бахромой и красивыми завитками прятались за
маленькимъ розовымъ ушкомъ. Въ каждомъ движеши Зиночки чувствовалась
та клубная опытная барышня, которая умнеть держать себя и вообще при­
выкла быть на глазахъ у публики. Слишкомъ пестрый нарядъ и перчатки на
шесть пуговицъ говорили о неумЪпьи одеваться: такой костюмъ приличен
*
для молодой дамы,—какъ уверяла сидевшая въ ложЪ гувернантка, m-łle
Бюшъ,—но Зиночка слишкомъ была избалована, чтобы слушать xopomie со­
веты и наставлешя.
— Хочется вамъ, т-11е, терять время на разговоры съ ней?..—равно­
душно отвечала мать Зиночки, Елизавета Петровна, когда гувернантка начи­
нала приставать къ ней съ жалобами.—РазвЪ ее въ чемъ-нибудь убЗздишь?..
Поблекшая раньше своихъ л’Ьтъ, т-11е Бюшъ складывала cyxia губы
оборочкой, вытягивалась въ струнку п безучастно начинала смотреть своими
печальными глазами па сцену,—въ театрЪ она сидела по обязанности и ду­
мала совсЬмъ о другомъ. Рядомъ съ пей вертЬлась на стул-Ь пухлая дЬвочка-подростокъ, Милочка, за которой нужно было смотреть въ четыре
глаза—шалунья начинала сейчасъ же горбиться, разставляла руки и даже
клала ногу на ногу, какъ это Д'Ьлалъ какой-нибудь Сенечка Татауровъ. Тотъ
запасъ энергш, который по контракту т-11е Бюшъ должна была распреде­
лять поровну между Зиночкой и Милочкой, теперь всей своей тяжестью обру­
шивался на одну Милочку.
— Кашя глупыя оперетки нынче пншутъ...—возмущался самъ Ромодипъ, большой любитель сцены.—Это наконецъ невозможно!
Красивый и представительный, Д’омодинъ для своихъ пятидесяти лЪтъ
былъ настоящимъ молодцомъ; только легкая лысина па головЪ и пробива­
вшаяся с'Ьдьща въ бородЬ говорили о всесокрушающемъ влгянш времени.
ОдЬтый безукоризненно, съ выхоленными руками и привычками записною
щеголя, опъ былъ, что называется, виднымъ мужчиной. Въ болыпихъ сЬрыхъ
глазахъ сказывалась та же усталость, какъ и у Зиночки. Ромодинъ часто наблюдалъ дочь и улыбался ея улыбкой,—онъ такъ ее всегда любилъ. Въсвою
очередь и Зиночка постоянно повертывала свою хорошенькую головку къ
*
22

— 340 —
отцу и кЪмымъ взглядомъ делилась съ нимъ впечатлЪн1ями. Сегодня Ромо
*
динъ быль недоволенъ, следовательно и Зиночка тоже. Она предоставляла
смотреть на сцену m-lle Бюшъ, а сама наблюдала партеръ, где мелькали
знакомил лица: вонъ сидитъ Сенечка Татауровъ, рядомъ съ нимъ инженеръ
Бржозовсшй и англичанинъ Рей. Ио окончании действия' все трое пройдутъ
въ фойэ, а оттуда одинъ по одному заберутся къ нимъ въ ложу. Зиночке
было весело, несмотря на плохую пьесу.
Театръ въ Косогорье былъ маленьк'й и очень неудобный, но публики
въ неыъ всегда было много, особенно когда шли оперетки. Плохенькая
труппа съ грехомъ пополамъ гналась за вкусами публики и не скупилась
на опереточныя вольности, выкупая ими друне недочеты и провинности.
Впрочемъ, косогорская публика была самая невзыскательная—золотопромышлен­
ники, игроки, дФльцы и просто темныя личности безъ всякой определенной
профессш, а уже къ нимъ на придачу шли чиновники, инженеры и предста­
вители мёстной адвокатуры. Въ общемъ получалось что-то ужъ очень сборное
и мало интеллигентное. Театръ являлся единственнымъ местомъ развлечешя,
и все ложи были заняты семьями, невзирая па характеръ представлений. Въ
этомъ последнемъ обстоятельстве никто не находилъ ничего предосудительнаго, потому что детей защищала отъ опереточной грязи ихъ невинность, а
косогорсшя девицы настолько были благовоспитанны, что, где нужно, и не
видели и не слышали...
„Кто первый придетъ къ намъ въ ложу: Бржозовсшй или Сенечка Та­
тауровъ?“—думала Зиночка во все первое действте.
Бржозовсшй сильно ухаживалъ за ней, а Татауровъ бывалъ, какъ бывалъ везде,—нужно же было куда-нибудь деваться. Легкомысл1е Зиночки
было известно всемъ, и Бржозовсшй въ глаза называлъ се „кисейной
барышней“.
— Вы наконецъ выпадете изъ ложи, если будете такъ наклоняться...—
по-французски предупреждала Зиночку сердившаяся m-lle Бюшъ.
Какъ смешно сердилась эта гувернантка! Зиночка весело посмотрела
на отца, который всегда подшучивалъ надъ чопорной девушкой. Но Ромодинъ не ответилъ своей любимице обычной улыбкой, а даже отвернулся—
это ужъ совсемъ не походило на него. Что бы это значило? Опустивппйся
эапавесъ прервалъ догадки Зиночки.
— У меня голова болитъ...—заявила Елизавета Петровна, кутаясь въ
новый теплый платокъ.—Я думаю ехать домой.
— Какъ знаешь...—соглашался Ромодинъ и тревожно посмотрелъ на
жену.—Я тоже съ удовольств!емъ уеду.
— Неть, не безпокойся, пожалуйста... — остановила его жена.—Меня
проводить Бржозовсшй, а ты останься съ детьми.
ПослЬдшя слова сказаны были такимъ топомъ, что всяшя возражешя
становились излишними. Въ свои тридцать пять летъ Елизавета Петровпа
была тЬмъ, что называюсь belle femme. Высокаго роста, съ прекрасно сохра­
нившейся фигурой, со свежимъ лицомъ и моложавыми движениями, она годи­
лась Зиночке въ старппя сестры. Въ манере себя держать у нея сохрани­
лись институтсшя привычки: Елизавета Петровна закатывала глаза, улыба­
лась заученной улыбкой, всегда сидела и ходила „стрелочкой“, прижавъ
локти къ тал1и, и при случае говорила удивительныя „наивности“. Харак­
теръ у нея былъ тоже какой-то институтски-взбалмошный, и спорить съ ней
не приходилось. Такъ было и теперь: она оделась и пошла одна. Бржозовckíů уже ждалъ ее въ коридоре, франтовски накинувъ свою шинель на плечи.

— 341 —
— Вотъ это мило...—вслухъ думала Зиночка, когда ни Бржозовсшй ни
Татауровъ не показались въ ихъ ложу.
ВбгЬсто нихъ пришелъ ръишй Рей. Овъ молча сунулъ всЪмъ свою холод­
ную руку, молча сЬлъ въ уголь и въ течете всего антракта не проронилъ
ни одного слова, кроьгЬ шип'Ьвшаго „yes“.
— Я ждала Бржоеовскаго или Татаурова, а вдругъ входите вы...—
дразнила его Зиночка, стараясь вывести изъ себя.
Ромодинъ вышелъ изъ ложи, m-lle Бюшъ начала „дЬлать глаза“ рас­
шалившейся ЗиночкЬ, а та па зло отвечала ей по-французски:
— Что же мнЪ дЬлать, если этотъ болвапъ всегда молчать...
— Неприлично говорить на языкЬ, котораго друпе не могутъ понимать,—
по-русски отвечала m-Пе Бюшъ.
— Хотите, я скажу то же и по-русски!..—ответила Зиночка.
— L’enfant terrible...—простонала m-lle Бюшъ и даже закрыла глаза
отъ ужаса.
Милочка поняла наполовину содержание происходившая» разговора и
смеялась, по-датски глядя прямо въ глаза Рею.—„Пусть его молчитъ, чортъ
съ пимъ...“—решила про себя Зиночка, отвернулась и опять стала смотрЪть
въ партеръ и на ряды ложъ. Вонь - Сенечка Татауровъ торчитъ въ ложЬ у
Грибушиныхъ. Какъ это мило: всЬ три дЬвицы одЬты въ одинаковыя платья
и даже одинаково причесаны. „Настоящая три гращи, оцененный въ слож­
ности въ полтораста тысячъ“,—сказалъ про нихъ Бржозовсшй, который надо
всЬмъ смЪется. Зиночка навела бинокль и наблюдала, какъ Сенечка говорилъ
что-то смешное младшей грацш и какъ та хихикала, закрывая лицо выпгитымъ батистовымъ платочкомъ. „Настоящая куклы...“—подумала Зиночка,
выпрямляясь. Въ антрактахъ ее, Зиночку, разематривали въ бинокли изо
всЬхъ ложъ, и это льстило ея самолюб!ю. Она принимала равнодушный видь
и съ дЬланой улыбкой начинала разговаривать съ m-lle Бюшъ или Милочкой.
— А папа вонь гдЪ...—указывала Милочка на литерную ложу бенуара.
— Разв
*Ь
можно пальцами указывать?—останавливала ее гувернантка.
Наскучивъ играть роль благовоспитанной барышни, Зиночка опять на­
чала разематривать публику въ бинокль. Ее сердило, что въ ихъ ложЪ не
было пикого изъ кавалеровъ. Тотъ же Сенечка забрался къ Грибушинымъ и
болтаетъ тамъ цЬлый антрактъ. Нужно будеть его проучить хорошенько... А
папа что-то очень долго остается въ ложФ Черняковыхъ и о чемъ-то спорить
со старшимъ братомъ. Папа пе любить этихъ Черняковыхъ, хотя у него и
есть как!я-то дфла съ ними по пршскамъ. Старппй Черняковъ—совсёмъ лы­
сый, а у младшаго голова квадратная н борода точно изъ пакли. Въ городЬ
ихъ недаромъ зовутъ братьями-разбойниками.
Ромодинъ такъ и не вернулся въ ложу, чтд заметно встревожило m-lle
Бюшъ. Оставаясь одна съ дЬтьми, она всегда принимала такой смЪшной
воинственный видь, точно ее кто-то хогЬлъ укусить. По выступавшимъ на
лицЬ ея пятнамъ Зиночка видЪла, что m-lle Бюшъ волнуется, и это ее за­
бавляло. Еще не успЬлъ упасть запавЪсъ, какъ 1уверпантка принялась торо­
пить Зиночку одеваться. Къ довершешю несчастья, Милочка заснула въ
уголкЪ ложи и долго не могла понять, гдЬ она, когда ее разбудили.
— Это наказаше...—шептала гувернантка, закутывая Милочку въ свой
пуховый платокъ.
На театральномъ подъ’Ьзд'Ь, когда жандармъ выкрикивалъ лошадей Ромодина, къ Зиночк! подошелъ Сенечка Татауровъ. Отъ него пахло водкой,
и онъ улыбался, какъ ид1отъ.

— 342 —
— Здравствуйте, барышня!..—фамильярно здоровался опъ.
Этого только недоставало... М-11е Бюшъ съ ужасомъ посмотрела па
круглое красное лицо Сенечки и даже прикрыла Милочку полой своей ро­
тонды, какъ птица крыломъ. Ее выручилъ кучеръ Потапъ, лихо подкативппй
къ подъезду. Пара застоявшихся дышловыхъ лошадей такъ и шарахвулась
къ каменнымъ ступенькамъ.

П.

Лошади у Ромодиныхъ были однЪ пзъ лучшихъ во всемъ Косогорье,
особенно дышловая серая пара. Кучеръ Потапъ хоть и „не вышелъ“ настоя­
щей кучерской бородой, но правилъ отлично, когда не былъ пьянъ. Четырех■ местная зимняя коляска летЬла стрелой, минуя главную Соборную улицу—
домъ Ромодиныхъ стоялъ на окраине, у самаго выезда, где двумя кирпич­
ным· неуклюжими столбами открывался московски! трактъ. Милочка дорогой
опять заснула, уткнувшись головой въ тибетски! мЪхъ гувернанткиной ро­
тонды; Зиночка распахнула свою соболью шубку и жадно вдыхала морозный
ммшй воздухъ—она такъ любила быструю езду, когда ветромъ и снежной
пылью бьетъ въ лицо. Встревоженная т-11е Бюшъ не замечала распахнутой
шубки, и Зиночке снять сделалось весело.
— Скорее, Потапъ...—понукала она кучера.
Промелькнулъ двухъэтажный ярко освещенный домъ, въ которомъ поме­
щалась „Аркад(я“, гостиница съ арфистками, потомъ мрачное здаше „ОбьЕиисейскаго банка“, недостроенный громадный домъ Черняковыхъ, каоедральный соборъ, выкрашенный въ желтую краску, старое здаше женской
гимн&зш, и коляска съ шикомъ подкатила къ подъезду одноэтажного длин­
ного дома. М-Пе Бюпгь съ особенной осторожностью разбудила Милочку и,
какъ больную, повела ее подъ руку на подъездъ. Зиночка успЬла въ это
время приласкать свою любимую лошадь Рогнеду и первая подскочила къ
звонку. Но дверь подъезда было, къ удивлен!», не заперта—этого раньше но
случалось.
— Дарья потеряла всякхй умъ...—ворчала т-11е Бюпгь, гремя ключомъ
въ наружной двери.—Въ передней шубы... Какъ еще пе украли ничего!..
Не снимая своей шубки, отделанной седымъ соболемъ, Зиночка прямо
влетела въ гостиную, где слышались rpoMicie голоса. На пороге Зиночка
остановилась, какъ вкопанная, и даже попятилась назадъ, наступивъ на
ноги ш-lie Бюшъ. Въ зале происходила горячая сцена. Елизавета Петровна,
съ заплаканнымъ, распухшимъ отъ слезь лнцомъ и распустившейся па за­
тылке прической, выкрикивала охрипшимъ голосомъ:
— Заводить развратъ въ доме... держать любовницъ па глаза^ь у
вяреслыхъ дочерей—это подлость!.. Я сейчасъ же уезжаю... слышите, Игнат1й Павловичъ?..
— Лиза, Лиза... успокойся...—бормоталъ Ромодинъ, напрасно стараясь
поймать поднятую кверху руку жены.—Ты сначала выслушай меня...
— Если бы вы не были отцомъ этихъ несчастныхъ детей... Мерзавецъ,
мерзавецъ!..
На рояле стояла небольшая лампа и слабо освещала большую комнату.
Елизавета Петровна въ изнеможении хваталась одной рукой за крышку рояля,
а другой потрясала въ воздухе. Между роялемъ и этажеркой съ нотами,
лнцомъ къ стЬгЬ, стояла горничная Дарья, и но вздрагивавшимъ плечамъ
видно было, какъ она рыдала.
— Вотъ жертва вашего разврата!..—кричала Елизавета Петровна, ука­

— 343 —
зывая на Дарью.—Вы ее погубили, Игнатгй Павловичъ... Â что будетъ съ
песчастнымъ ребенкомъ? Ни одной минуты не остаюсь здесь!
Заслышавъ крикъ, ш-lie Бюшъ выскочила впередъ и заслонила собою
дЪвушекъ, а затЬмъ, сообразивъ, въ чемъ дело, быстро схватила ихъ за руки
и потащила въ задшй конецъ залы, въ столовую. Ромодинъ оглянулся на
легюй шумъ быстрыхъ шаговъ и безсильно опустилъ руки.
— Теперь вы довольны?..—уже хрипела Елизавета Петровна, подсту­
пая къ самому лицу мужа.—Довольны?..
— Чемъ же виноваты девочки, Лиза?..
— Я не желаю скрывать своего позора... пусть вей видятъ!.. О, Боже
мой, Боже мой!..
Въ вто время т-Пе Бюшъ успела дотащить дЪвочекъ до ихъ комнаты,
толкнула ихъ туда и плотно притворила за собой дверь. Не проснувшаяся
еще хорошенько Милочка сделала уже гримасу, дожидаясь перваго повода,
чтобы расплакаться, а Зиночка стояла посреди комнаты въ своей шубке и
широко раскрытыми глазами смотрела на гувернантку.
— Ложитесь, дети, сейчасъ же спать...—торопливо повторяла т-Ио
Бюшъ, зажигая свЬчу на своемъ ночномъ столике.
— Зачемъ они такъ кричать?—капризно спрашивала Милочка.
— Это не наше дело, голубчикъ...—успокаивала гувернантка, быстро
раздавая ее.—У мамы опять нервы...
Но Милочка уже не слушала, поддаваясь знакомой ласковой рукЬ, ко­
торая знала каждую пуговку и каждый крючокъ на ея платье. Девочка
даже улыбнулась, когда, разстегивая воротничокъ, гувернантка невольно поще­
котала ея полный, дЪтски-пухлый подбородокъ. Черезъ пять минуть Милочка
была уже въ своей кроваткё, подъ мягкимъ шелковымъ одЪяломъ, подъ которымъ потягивалась и ежилась теперь съ особеннымъ удовольств1емъ. Мят
*
rie, какъ шелкъ, каштановые кудри красиво разсыпались по белой подушке
съ дорогими кружевными прошивками. Когда т-11е Бюшъ, по обыкновешю,
наклонилась надъ ней, чтобы поцеловать, Милочка полуоткрыла слипавпйеся
глаза и соннымъ голосомъ серьезно спросила:
— А зачЪмъ Дарья плачетъ, т-11е?..
— Это тебе показалось... Опа вытирала пыль съ этажерки.
Такая слишкомъ явная несообразность заставила Милочку широко открыть
глаза: какая можетъ быть пыль въ двенадцать часовъ? Но она сейчасъ же
закрыла ихъ, повернулась къ стене лицомъ и моментально заснула, какъ
умеютъ засыпать здоровыя дети. М-Пе Бюшъ перекрестила заснувшую девочку,
облегченно вздохнула и только теперь заметила, что Зиночка стоить посреди
комнаты, какъ была, въ шубкЬ и не сводить съ нея остановившихся глазъ.
— Что же вы стоите?—строго проговорила гувернантка, но сейчасъ же
спохватилась, ласково взяла Зиночку за тал1Ю и поцеловала въ лобъ съ необычайнымъ приливомъ нежности.—Нужно итти, голубчикъ, въ свою ком­
нату...
Зиночка не шевелилась. Разгоревшееся на морозе лицо было бледно, и
бахромки белокурыхъ волосъ, выбившись изъ-подъ зимней собольей шапочки,
падали на глаза. М-Пе Бюшъ на цыпочкахъ подошла къ двери и прислуша­
лась—въ зале все было тихо, какъ въ могиле.
— Я здесь останусь...—проговорила наконецъ Зиночка, моментально
снимая свою щегольскую шубку.
— Хорошо, деточка... Я улягусь тогда иа полу,—согласилась гувер­
нантка и пошла за ширму, где стояла ея кровать.

— 344 —
Это великодуппе тронуло Зиночку, она повернулась и пошла—ея комната
была рядомъ. Милочка только спала и занималась въ комнате гувернантки,
а день перебивалась, где придется. Все это делалось для того, чтобы у Зи­
ночки была своя отдельная комната. Благодаря присутств1Ю Милочки, комната
гувернантки походила на кладовую—здЬсь стоялъ лишшй гардеробъ, кровать
помещалась у письменнаго стола, а на сгЬнахъ были развешаны Милочкины
платья. Зато у Зиночки было совсЬмъ просторно, и низенькая спальная кро­
ватка такъ кокетливо пряталась за настоящей японской ширмочкой, которую
ей подарилъ отецъ въ день рождешя. Войдя въ свою комнату, Зиночка опять
.остановилась и все прислушивалась, не донесется ли какой звукъ изъ залы.
М-11е Бюшъ застала ее именно въ этой позе и начала раздавать, какъ ма­
ленькую. Это движете заставило Зиночку проснуться отъ своего столбняка—
.ей вдругъ сделалось совестно, что гувернантка взяла на себя роль гор­
ничной.
— НЪтъ, я сама...—проговорила девушка, освобождаясь отъ скользившихъ по ней маленькихъ рукъ гувернантки.—Да, я сама...
М-Пе Бюшъ не стала спорить, а только притворила плотнее дверь п
ушла за ширму приготовлять постель, &акъ это делала каждый вечеръ Дарья.
Когда Зиночка, совсЬмъ раздЬтая, въ одной кофточке, сидела на своей кро­
вати, гувернантка крепко ее обняла и еще разъ поцеловала. На глазахъ у
■молодой девушки были слезы, а грудь такъ и ходила отъ сдерживаемаго вол­
нения. Онё не сказали другъ другу ни одного слова, но Зиночка все поняла,
поняла сразу—и зачемъ мама такъ ужасно кричала, и зачЬмъ папа былъ
такой жалшй, и зачемъ Дарья плакала, и зачемъ т-11е Бюшъ по-матерински
крестила и цёловала ее. Въ девушке проснулась женщина... Когда гувер­
нантка на цыпочкахъ вышла изъ комнаты, Зиночка заплакала. Ей вдругъ
^сделалось и больно и обидно вотъ именно за эти ласки посторонней жен­
щины, которая пожалела ее и сестру. Да, опа добрая, эта т-11е Бюшъ, а
Зиночка постоянно делала ей непр1ятности и даже иногда доводила до слезъ
своимъ упрямствомъ. О томъ, что происходило въ зале, у фортепиано, она
старалась не думать: это было что-то такое ужасное и неприличное, что за­
ставляло ее краснеть въ темноте... А она такъ любила отца, который баловалъ ее и не отказывалъ ни въ одной прихоти. Одинъ шагь—и этого отца
не стало. Былъ другой человекъ—жалшй, несчастный гадшй, Зиночка со здоровымъ инстипктомъ созревшей девушки сразу стала на сторону матери и по­
нимала ея горе. Эта мысль вызывала у нея новыя слезы, и она отчетливо
видела нежную сцену: ей хотелось убежать къ матери и заплакать на ея
.груди. Воображеше рисовало ей эту сцену со всеми подробностями... „Бедная
мама, бедная мама!“—шептала Зиночка, пряча голову въ подушки.
Ахъ, какая это была ужасная ночь!.. Весь домъ замеръ, и мертвая ти­
шина нарушалась только колотушкой караульщика подъ окномъ. Итти сей­
часъ къ матери Зиночка побоялась, хотя уже встала съ постели и подошла
въ двери—въ зале теперь темно, а тамъ еще нужно пройти гостиную и сто­
ловую. Да и что она могла сделать?.. Мать и безъ того встревожена и бу­
детъ совсемъ убита, если узнйетъ, что опа, Зиночка, все видела... Малодуш­
ный страхъ передъ темнотой непр1ятно подействовалъ на девушку, и она
назвала себя словами Бржозовскаго: „кисейная барышня". Еще въ первый
разъ она поняла обидный смыслъ, скрытый въ этой кличке: кисейная ба­
рышня боится всего и не умееть ничего делать... Въ первый разъ Зиночка
взглянула на себя со стороны, выделившись изъ всей остальной обстановки,
и горькое, нехорошее чувство шевельнулось у нея въ душЬ.

— 345 —
Да, кисейная барышня!.. А въ ушахъ еще стоить шальной опереточный
мотивъ и гуль расходившейся изъ театра толпы, и пьяное лицо Татаурова
лЬзеть въ глаза. „Здравствуйте, барышня"... Не следовало ему подавать руки.
Зиночка по пути припоминала, какъ Татауровъ, бывая у нихъ, гадко щурнлъ
глаза, когда Дарья подавала ему кофе, и шепталъ что-то Бржозовскому,
вероятно, что-нибудь пошлое, потому что тотъ всегда сомнительно улыбался.
Какъ все это гадко... Зиночка теперь ненавидела Дарью, изъ-за которой все
въ дом-Ь перевернулось вверхъ дномъ, и она, Зиночка, почувствовала себя
одинокой. Да, она одна, совершенно одна и никому не можете сказать всего,
что сейчасъ думала, не можете сказать, что понимаетъ все.
Ночь была безъ конца, зимняя длинная ночь. Зиночка все ворочалась
на своей постели и не могла заснуть. Если мама уедете завтра,—и она съ
-ней... Эти стены давили ее.

III.
Утромъ на другой день, когда Зиночка проснулась, въ доме стояла мерт­
вая тишина, и первая мысль, которая пришла ей въ голову, была та, что все
еще спять, и она первая выйдетъ къ чаю въ столовую. Папа такъ любить,
когда она ему сама наливаете чай,—онъ въ это время просматриваете газеты.
Радостная и веселая, Зиночка уже спускала ногй съ кровати, какъ вдругъ
что-то кольнуло ее въ самое сердце и она вспомнила про вчерашнее—не было
больше ни прежняго папы ни прежней Зиночки... Но, вместе съ темь, прн
дневномъ свёте Зиночка уже не чувствовала вчерашннго безсильнаго страха
и принялась быстро одеваться, одеваться сама, безъ помощи Дарьи. Она вы­
брала самое простенькое платье, зачесала волосы гладко-гладко и вышла въ
столовую. Въ конце большого стола сидели одни мальчики и пили чай подъ
строгимъ надзоромъ няни Ермиловны.
— Зиночка, мама больна.
— Зиночка, папа уехалъ...
— Тише вы, пострелы!—крикнула на нихъ Ермиловна.
Дети весело переглянулись и сдержанно хихикнули; ихъ занимала те­
перь ворчливая строгость няньки и вообще новость положен1я. Старшему
мальчику, Саше, было семь лете, а младшему, Коле, всего четыре года,—
„совсемъ еще несмысленочки",—говорила о нихъ въ припадке нежности
Ермиловна. Зиночка любила больше Сашу, который напоминалъ отца и лицомъ и складомъ своей маленькой фигурки. Наскоро выпивъ свою чашку чая,
Зиночка думала о томъ, что ей делать. А делать что-нибудь нужно: отецъ
уехалъ, мать больна; следовательно старшей въ доме осталась она одна. Да,
что же делать?
— Саша, ты приготовилъ уроки?—неожиданно для самой себя спросила
Зиночка.
Мальчикъ съ удивлешемъ посмотрелъ сначала на нее, потомъ на Ермиловку, и нехотя ответилъ:
— При-го-то-вилъ...
Тонь этого ответа обиделъ Зиночку, но она сдержалась и съ серьезнымъ лицомъ начала разспрашивать, что задано, когда, къ какому сроку.
Саша удивлялся все больше и, отвечая, толкалъ братишку въ бокъ, пока
тотъ не расхохотался неудержимымъ звонкимъ детскимъ смёхомъ.
— Это чтб такое?—вскипела гневомъ Зиночка.
Саша дерзко посмотрелъ ей прямо въ глаза и спокойно ответилъ:
— Ки-сей-ная ба-рыш-ня... вотъ что!..

— 346 —
Первымъ движешемъ Зиночки было схватить грубияна за ухо, но Ермпловна загородила его. Трудно сказать, ч'Ьмъ окончилась бы эта горячая сцена,
если бы въ дверяхъ столовой не показалась т-Пе Бюпгь. Одно ея появлеше
сразу утишило всю бурю, и груб1янъ Саша не зналъ куда девать глаза. Ермиловна тоже вся съежилась, когда „губернантка" посмотрела на нее.
— Саша, ты сейчасъ попросишь извинешя у Зинаиды Игнатьевны,—
просто проговорила гувернантка.—Скажи: „я дерзктй и нехороппй мальчикъ“...
Саша надулся, покраснЬлъ и, стиспувъ зубы, упорно молчалъ.
— Оставьте его, m-Ue,—вступилась уже сама Зиночка, но встретила
такой красноречивый взглядъ, что замолчала па полуслове.
— „Я дерзшй и нехороппй мальчикъ“...—повторяла т-11е Бюшъ, при­
стально глядя на Сашу.
Мальчикъ по слогамъ долженъ былъ повторить продиктованное извипешс, и потоиъ уже его отпустили съ миромъ въ детскую. М-Пе ласково по­
смотрела ему вслЬдъ и заметила просто, какъ всегда:
— Никогда не следуетъ спускать подобныхъ шалостей, потому что изъ
мелочей, какъ изъ зерна,
*
развиваются болытя глупости.
— Что мама?—спрашивала Зиночка, когда онЬ остались вдвоемъ.—Мне
можно будегь сейчасъ пройти къ ней?
— Ни сейчасъ ни потомъ, моя милая... Нужно будетъ подождать, когда
она сама позоветъ кого-нибудь изъ детей,—ответила ш-11е Бюшъ довольно
сухо, что удивило Зиночку.
Вопросъ о неожиданномъ отъезде отца вертелся у нея на языке, но по
лицу гувернантки и по тону ея голоса она поняла, что теперь этого не сле­
довало спрашивать. Зиночку пр1ятпо ободрило, что т-11е Бюшъ была такая
же, какъ всегда—такъ же аккуратно съела свой утреншй сухарикъ, такъ же спо­
койно осмотрела ея костюмъ, такъ же невозмутимо разобрала номеръ къ номеру
принесенную почту, точно вотъ сейчасъ выйдетъ папа, сядетъ къ столу и
пачнетъ читать газету. Правда, не было Дарьи, которая безтолково бегала
въ это время съ заплаканнымъ лицомъ. Однако что же делать Зиночке? Если
разучивать сонату, то разбудишь мать; если ехать къ модистке примеривать
зимнее платье, то т-11е Бюшъ некогда... Оставалось итги въ свою комнату и
дочитывать начатый романъ Поля Буржэ. Безучастность къ ея положешю
даже обидела Зиночку. Въ самомъ деле, почему ш-Пе Бюшъ такъ заботится
о маленькихъ, ничего не понимающихъ дЬтяхъ, а ее оставляетъ совершенно
одну? Зиночка отправилась къ себе въ комнату, посмотрелась въ зеркало,
привела въ порядокъ разбросанным на столЬ книги, отыскала свой француз­
ский романъ и села съ нимъ къ окну. Но и романъ не читался,—глаза только
механически пробегали строчку за строчкой, а мысль работала отдельно. Зи­
ночка бросила романъ; ей было душно въ своей комнате, а въ душе нара­
стала и нарастала жажда высказаться, рачдЬлить свое горе съ живымъ человекомъ, наконецъ просто поплакать вместе. Но она была одна, и только котенокъ сладко спалъ на ея постели. Отодвинувъ заветный ящикъ въ писькснномъ столе, Зиночка занялась пересмотромъ разныхъ записныхъ книжекъ,
валявшихся здесь безъ всякаго толка. Вотъ голубая бархатная книжка, на­
значенная для стиховъ, и на первой странице уже есть заголовокъ перваго
стихотворешя: „На смерть подруги". Это была целая элепя, къ несчастью,
оборвавшаяся на седьмомъ стихе: „Когда смотрю я вдаль лазурной мглы и
море шлетъ къ моимъ ногамъ приветные, валы, въ моей душе встаетъ тоть
образъ милый, который не исчезнешь даже за моей могилой...“ Цробежавъ
стихи, Зиночка сморщилась,—слишкомъ ужъ по-дЬтски да и как1я-то глупыя

— 347 —
повторешя: „моимъ ногамъ“, „моей дупгЬ
,
**
„моей могилой
.
**
Вообще глупо.
Вырвавъ листочекъ съ элепей и разорвавъ его въ клочки, Зиночка на новой
страниц^ съ особенной тщательностью вывела заголовокъ: „Дневникъ mt·
сейной барышнии, а потомъ мелкимъ почеркомъ: „Вместо предисловия
.
**
ПовертЬвъ въ рукахъ перо, опа приступила къ д'Ьлу. „МнЬ хотЬлось бы возстаповить,—писала она своимъ красивымъ, размашистымъ почеркомъ, — репутащю именно этой кисейной барышни, которую совершенно напрасно опорочили
разные семинаристы. Въ ней есть свои хороппя качества и даже маленьюя
достоинства, который хороши уже тЬмъ, что она сама не сознабгь ихъ, какъ,напрпм'Ьръ, самопожертвоваше. Кояечно, это слово покажется смЗяпнымь вФкоторымъ скептикаиъ (читай: Бржозовсгай), но в^дь кисейная барышня составляетъ золотую середину. Да, она немножко легкомысленна и, какъ ув£ряютъ, очень глупа, потому что играеть „Пробуждение льва
,
**
„La prière
d’une vièrge“, любить сладкое, боится дурныхъ сновъ, требуетъ, чтобы ее
смешили, пишетъ стихи, плачетъ надъ упавшимъ въ воду котенкомъ... Какъ
видите, ц^лый рядъ самыхъ страшныхъ преступлений, когда кругомъ идетъ
борьба за существоваше и требуется только одинъ благоразумный эгоизмъ
.
**
— Для предисловтя, право, недурно и пока достаточно, авотъ что дальше?—
Зиночка съ удовольств^емъ наппсала: „глава первая
.
**
—РазвЪ начать такъ:
„Я, выключенная изъ 7-го класса гимназистка за дерзость классной дамЬ,
ВарварЪ СеменовнЬ
...
**
Ы1тъ, это неудобно: во-первыхъ, т-11е Бюшъ презираетъ тЬхъ людей, которые начинаютъ свои письма съ „я
,
**
а во-вторыхъ,
въ каждомъ слов4 такъ и чувствуется школьница. Лучше будетъ начать такъ:
„Мой отецъ, золотопромышлснникъ Ромодинъ, очень меня любилъ и, при­
знаться, сильно баловалъ. Благодаря, можетъ-быть, этому, я и не кончила
курса въ гиыназш. Притомъ мама всегда была противъ эткъ гимназий, въ
которыхъ дочери кухарокъ и прачекъ учатся вм±стЬ съ воспитанными де­
вочками. Мама кончила ипститутъ съ шифромъ и въ обществ^ прежде всего
требовала изв'Ёстнаго comme il faut
.
**
Что же, отлично... такъ и начнемъ,
нужно только немного выгладить стиль.
Но первой главЬ не повезло: только-что Зиночка взялась за перо, какъ
въ передней раздался громшй звонокъ. Такъ звонятъ только xopomie знако­
мые или разносчики телеграммъ. Зиночка слышала, какъ хлопнула гдЬ-то
дверь и черезъ залу прошла Ёрмиловпа. Дарьй не было, и дверь приходи­
лось отворять няпькЪ. Но кто бы это могь быть? Вероятно, кто-нибудь по
Д'кау къ nani, потому что сейчасъ еще только время завтрака. Прислуша­
вшись, Зиночка убедилась, что въ залЬ прошли мужсше шаги. Да, это на­
верно докторъ, хотя онъ и не стучитъ каблуками. Мучимая любопытствомъ,
Зиночка осторожно вышла въ залу,—тамъ никого не было. Изъ дЬтской доно­
сился ровный голосъ ш-lie Бюшъ, которая читала вслухъ. Если бы была
Дарья, то отъ нея сейчасъ же можно бы все разузнать. Зиночка прокралась
въ гостиную и зд-fecb замерла. Изъ угловой дверь вела въ комнату матери, и
оттуда доносился сейчасъ веселый смЬхъ... Да, это см’Ьялась она, мама, и ей
въ ответь слышался другой веселый см^хъ. Это былъ Бржозовсшй... Для
своихъ дЬтей мама больна, а Бржозовскаго приняла. Бол’Ье ч±мъ странно...
— А я тутъ чуть не умерла,—слышался голосъ матери, — отъ скуки.
Разв£ можно такъ мучить?..
Послышался сдержанный шопотъ, а потомъ Бржозовсшй весело отв^тиль:
— Поздравляю. Помните, я вамъ говориль?... Все хорошо, чт0 хорошо
кончается. Этого дурака давно следовало по шеямъ прогнать.

— 348 —
Зиночка обомлЬла и, пошатываясь, побрела къ себъ въ комнату. Бржозовсшй постоянно бывалъ у нихъ въ доме, и знакомые называли его жени
*
■хомъ. Формольнаго предложешя онъ не дЪлалъ, но Зиночка привыкла къ
мысли, что онъ ея женихъ. Ей не нравилось въ немъ только одно: именно,
•что онъ всегда относился къ ней свысока, какъ къ ребенку, и даже позволялъ себе читать наставленья. Конечно, опа ссорилась съ нимъ, но Бржозовск1й всегда былъ правъ и какъ-το умЬлъ сделать такъ, что опа не могла
разсердиться на него совсЪмъ серьезно. М-11е Бюшъ тоже не любила его н
высоко поднимала свои тоншя брови, когда приходилось встречаться съ нимъ
за общимъ столомъ или въ театральной ложЬ. Зиночка объясняла эту нена­
висть тЬмъ, что БржозовскШ постоянно кого-нибудь дразнилъ—Милочку или
мальчиковъ, а гувернантка этого не выносила.
Отъ подслушаннаго разговора у Зиночки закружилась голова, точно она
очутилась на краю пропасти и какая-то непреодолимая сила заставляла ее
наклоняться надъ З1явшей бездной. Но она больше не плакала, а только
плотно сжала губы, какъ челов!къ, знавпйй, что ему делать·

IV.
Ромодинъ считался въ Косогорье одпимъ изъ богатыхъ золотопромышленниковъ, хотя это былъ пришлый человЪкъ, вообще не свой,—а это много
значить въ провинщальномъ городе, где все переплетено родственными свя­
зями, старыми знакомствами и родовымъ хлЪбомъ-солью. Кроме того, Ромодинъ
былъ дворянинъ, а въ Сибири дворянства петъ. Онъ появился въ Косогорье
лЪтъ пятнадцать назадъ съ неболынимъ оборотнымъ капитальцемъ, который
сумелъ быстро пустить въ оборотъ, какъ человекъ умный и предприимчивый.
Присмотревшись къ золотопромышленному дЬлу, онъ пристроился и здесь,—■
еще въ то время, когда дворяне пользовались преимуществами по этой части.
Счастье улыбнулось ему съ перваго же раза, и онъ быстро пошелъ въ гору.
Но дворянская кровь сказалась въ стремлеши жить не по средствами—свой
большой домъ, лошади, приемы, выезды, большая игра. У Ромодиныхъ угоща­
лись званый и незваный, а сколько они проживали—оставалось неизвестнымъ
даже самимъ хозяевамъ. Это помещичье радуппе могло только удивлять такихъ
людей, какъ братья Черняковы—тугой народъ, прижимавши! подъ ноготь каждую
копейку. Въ ихъ тЪсномъ золотопромышленномъ кружке Ромодинъ пользо­
вался кличкой „барина"; этотъ „баринъ“ любилъ все настоящее: шампанское,
такъ шампанское подлинное, а не ланинское, преферансъ, такъ преферансъ по
пятачку фишка, букетъ актрисЬ, такъ букетъ. подписка какая-нибудь, такъ на­
стоящая подписка. Но всего больше выдвигался Ромодинъ, когда устраивался
какой-нибудь обедъ, чествоваше и вообще торжество,—онъ такъ все устроить,
что только успевай вынимать деньги. За обёдомъ онъ всегда говорилъ коротеньшя застольный рЬчи, а после обеда, въ холостой компанш, являлся душой
общества. Красное словцо у него всегда готово для всякаго. Однимъ словомъ,
ловшй человёкъ, не то, что друпе шильники, которые все старались сделать „на
грошъ да пошире". Однимъ словомъ, какъ есть баринъ, и вся барская повадка...
Но настоящимъ бариномъ Ромодинъ являлся главнымъ образомъ у себя
дома, где никому и ни въ чемъ не было отказа. Собственно, безпорядокъ
царилъ здесь страшный, потому что каждый дЬлалъ по-своему, и господа
являлись въ глазахъ прислуги доходной статьей. Три кучера—выездной, буд­
ничный и „бариновъ“—и целый штабъ женской прислуги обворовывали на­
пропалую, но никто этого не замечалъ. Если какой-нибудь наушникъ доносилъ Гомодину рбъ этомъ, онъ улыбался и говорилъ одно и то же:

— 349 —
— Отъ домашпяго вора не убережешься... Значить, я не улгЪю заслу­
жить уважешя у собственной прислуги, а у хлЪба не безъ крохъ.
О пршсковыхъ служащихъ, о разныхъ повЪренныхъ и доверенныхъ—
и говорить нечего: тЬ тащили уже по-настоящему. Но ромодинское богатство
не убывало, и всЬ говорили, что „барину“ за его простоту Господь воздаетъ
сторицей. Действительно, Ромодинъ былъ очень добрый и честный человекъ,
пропитанный пртятпыми барскими недостатками. Особенно баловалъ онъ де­
тей и больше всехъ Зиночку, отражавшую въ себе отцовсше достоинства и
недостатки, какъ въ зеркалё. Отцу нравилось, что она не знаетъ цены ни
деиьгамъ ни вещамъ, и что вообще „въ ней есть размахъ“.
■— Ты ведь у меня добрал душа,—любилъ опъ повторять, обнимая Зи­
ночку.—Вся въ отца. Знаешь сказку о солнце и ветре? Солнце все можетъ
сделать...
Зиночка искренно любила отца, а онъ относился къ ней всегда, какъ
къ большой, и даже советовался съ пей. „Зиночка, взять мнЬ пршскъ По­
бедный вместе съ Черняковымъ?“—„Бери, папочка...“—„Да ведь Черняковъ
опять меня обманетъ?“—„А ты не позволяй себя обманывать“... Ромодину
нравилось, что Зиночка была умна и даже съ некоторой поэтической склад­
кой. Гиыназ1Ю опа не кончила, но знала два новыхъ языка и много читала.
„Въ девочке есть кровь“,—думалъ Ромодинъ на своемъ помещичьемъ
языке, любуясь дочерью.
Сближающимъ пунктомъ между отцомъ и дочерью были интимныя семейныя отношсшя. Μ-me Ромодина оставалась въ жизни такой же институт­
кой, какой выходила эамужъ. Избалованная красавица держала себя царицей
и ничего не хотела знать, кроме своихъ прихотей и капризовъ. Она жила
въ толпе, па виду у своихъ поклонниковъ, а дома только скучала,—постоянно
и ужасно скучала. Девичья любовь къ мужу сменилась требовательностью и
придирками созревшей женщины. Изъ пустяковъ она поднимала страшный
истории, делала мужу сцены при детяхъ и кончала истерикой. Она знала,
что мужъ ее не любить, и поэтому на институтскомъ жаргоне отнесла себя
къ числу несчастныхъ жертвъ. Собственныхъ детей она любила только въ
томъ возрасте, когда они составляютъ для матерей живыя игрушки, и потомъ
какъ-το сразу отвертывалась и принимала съ ними тонъ классной дамы. Какъ
во всехъ барскихъ домахъ, дети находились въ полномъ распоряжеши при­
слуги, и спасала ихъ отъ этого положешя одна ш-lie Бюшъ. Зиночка съ
ранняго детства была посвящена во все семейныя исторш и всегда прини­
мала сторону отца. Ромодинъ это чувствовалъ, ласково улыбался и, по окопчаши какой-нибудь горячей сцены, говорилъ Зиночке:
— Ну, намъ сегодня таки - досталось... У мамы нервы расходились!
Зиночка знала даже и то, что папа „не могъ выносить ни одной смаз­
ливой рожицы“, какъ опъ самъ говорилъ про себя въ холостой компан!и.
Женщины были его слабостью, грехомъ и наказашемъ. Но свои любовные
подвиги Ромодинъ умелъ вести съ такимъ искусствомъ, что не компрометировалъ семьи и ловко хоронилъ всяше концы. Женщины любили его даже въ
наступившемъ неблагодарномъ для мужчины возрасте, и Зиночке нравилось
выезжать на балы съ отцомъ, когда онъ являлся въ своей сфере,—преду­
предительный, ласковый, любезный и всегда остроумный. Издали она любо­
валась, какъ отецъ подходилъ къ дамамъ, особенно къ незнакомымъ, и знала
напередъ, кто ему нравился—лицо у него дЬлалось почти строгое, глаза
слегка прищуривались. А какъ онъ танцовалъ, когда былъ въ духе, особенно
мазурку! Вообще отецъ держался молодцомъ.

— 350 —
— Папа, а ты за т-11о Бюшъ тоже ухаживалъ?—спросила однажды
Зиночка съ обычной наивностью.—ВЬдь опа была въ свое время хоро­
шенькая.
Этотъ вопросъ точно ужалилъ Ромодина. Онъ какъ-το черезъ плечо
быстро взглянулъ на дочь и серьезно проговорилъ:
— О m-lle Бюшъ такъ нельзя говорить... Это святая дЬвушка.
— Папочка, миленьшй, признайся... Она къ тобЬ еще и сейчасъ не­
множко неравнодушна?
— Ты говоришь глупости, за который слЬдовало бы драть уши, если бы
ты не была такая большая и глупая.
Это быль единственный разъ, когда Ромодннъ разсердился па дочь, и
Зиночка отлично его запомнила. Онъ дулся па нее цЬлую недЬлю % все
время былъ особенно впимателенъ къ гувернанткЬ.
М-Пе Бюшъ жила въ домЬ уже лЬтъ десять и являлась членомъ семьи.
Безродная нЬмочка одна въ цЬломъ домЬ сохранила еще престижъ власти
и пользовалась откровенной ненавистью прислуги. Самъ баринъ ея побаи­
вался, а барыня призывала, какъ третейскаго судью. Всегда невозмутимая,
ласково-строгая, чистенькая, скромная, она походила па ангела-хранителя изъ
хорошей дЬтской сказки. Поблекшее прежде времени лицо всегда носило на
себЬ печать какой-то внутренней покорной печали. Чистота—это былъ цЬлый
культъ m-Πθ Бюшъ, и такая же внутренняя чистота придавала ей святой
видъ. Одна Зиночка иногда „бунтовала съ гувернанткой", но такой бунтъ
всегда заканчивался полнымъ поражешемъ, и шалунья должна была со сле­
зами вымаливать отпущеше своихъ кисейныхъ прегрЬшешй. Избалованные
мальчики знали только ее одну, какъ зналъ кучеръ Потапъ, старая Ермиловна и вообще вся домовая челядь. По настоян i ю m-lle Бюшъ, въ домЬ по
держали лакеевъ,—гувернантка ие могла выносить этихъ безполезпыхъ тварей, развращавшего отъ бездЬлья женскую прислугу. Самымъ большимъ наказашемъ было приглашение въ комнату m-lle Бюшъ, откуда горничная вы­
ходила съ красными отъ слезь глазами. ПослЬ приключения съ Дарьей m-lle
Бюшъ долго молчала и старалась избегать Елизаветы Петровны, которая
была обижена такимъ невнимашемъ. Но дней черезъ пять гувернантка сама
явилась въ комнату „madame" и съ обычной простотой заявила, что ей
нужно поговорить серьезно.
— Я къ вашимъ услугамъ...—сухо отвЬтила Елизавета Петровна.
ВсЬ эти дни madame почти не выходила изъ своей комнаты и поэтому
пе считала нужнымъ одЬваться. ВездЬ былъ страшный безпорядокъ, а сама
madame являлась образцомъ всякаго безлорлдка: волосы не убраны, кофточка
разстегнута, юбки надЬты криво, чулки спустились. Это былъ полнЬйшШ кон­
траста той Елизаветы Петровны, какую привыкли видЬть ея поклонники въ
театрЪ, нлубЬ и на гуляньяхъ.
— Садитесь...—прибавила madame, предчувствуя непрытпое объяснение.
Но m-lle Бюшъ не сЬла, а только хрустнула своими тонкими пальцами.
— Я пришла заявить вамъ, Елизавета Петровна, что должна, къ сожалЬшю, оставить вашъ домъ,—твердо проговорила гувернантка.—МпЬ это
слишкомъ тяжело сдЬлать, но я не могу...
— Оставить домъ?—повторила madame, не вЬря собственпымъ ушамъ.—
Да, понимаю: васъ возмутило поведете Игпаия Павловича... У него много
было грязныхъ приключешй и раньше, но у себя кь домЬ... на глазахъ у
дЬтей... Наконецъ связаться съ хамкой, какъ лакей... Да, я васъ понимаю!
Этого нужно было ожидать.

— 351 —
— Мое правило, Елизавета Петровна, не вмешиваться въ чуж1я дела...
Поверьте, что мне такъ тяжело, такъ тяжело... Дети почти выросли на цоихъ
глазахъ, и бросить ихъ въ критическихъ обстоятельствахъ...
— Вы имеете еще что-нибудь сказать, m-lle?
— Да... Я напомню вамъ последшй визитъ m-г Бржозовскаго, какъ
разъ на другой день послЪ несчастья; Зиночка слышала вашу болтовню съ
нимъ... и смехъ. Если вы хотите, чтобы я осталась, то m-г Бржозовсшй не
долженъ переступать порогъ этого дома.
— Это называется не вмешиваться въ чуж!я дела?..
— Я говорю не за себя, а за девочекъ... Оне больше понимаютъ, чемъ
вы думаете...
Madame широко раскрыла глаза. На лице у нея появились красныя
пятна и глаза сверкнули. Собравъ все свои силы, она по возможности спокойнымъ тономъ проговорила:
— Вы правы: намъ необходимо разстаться... Девочки, действительно,
въ такомъ возрасте, что могутъ догадаться о вашей роли... любовницы въ
отставке.
Ударь былъ прямо въ лицо, но m-lle Бюшъ ожидала его.
— Я действительно любила Игнапя Павловича и, можетъ-быть, сей
*
часъ его любдю,—ответила она съ достоинствомъ,—но ничьей любовницей я
никогда не была...
,
— Перестаньте играть комедтю... Такпхъ женщинъ у пего дюжины, но
я смотрела на это сквозь пальцы... какъ на несчастье... А становиться на
одну доску съ Дарьей—это ужъ выше моихъ силъ.
— Вы меня напрасно оскорбляете, Елизавета Петровна: я ухожу изъ
вашего дома такой же чистой, какъ и вошла... Въ последшй разъ спрашиваю
васъ о томъ условии, которое я поставила: будеть m-г Бржозовсшй посещать
домъ попрежнему?
Это ужъ было слишкомъ, и madame молча указала гувернантке на
дверь. М-11е Бюшъ посмотрела на нее широко раскрытыми глазами, поверну­
лась и, какъ тень, вылйа изъ комнаты. Съ ней уходило изъ дома его благополу nie, тотъ духъ, который все связывалъ и живилъ.
V.
„М-Пе Бюшъ уходить, m-lle Бюшъ больше не будеть никому мешать,
m-lle Бюшъ вообще перестаетъ существовать“,—эта мысль сначала обрадо­
вала весь домъ, а потомъ испугала. Та самая прислуга, которая по пятамъ
преследовала ненавистную „губернантку“, теперь говорила о ней съ непри­
творными слезами. Въ самомъ деле, если ужъ гувернантка уходить, то чтб
же остается другимъ-то делать? „Баринъ уёхалъ, теперь вотъ губернантка—
домъ и нарушился“... Прислуга, конечно, отлично знала, какая была „при­
чина“ у барина; какими-то неведомыми путями она уже пронюхала и о подлинномъ содержаши случившейся размолвки между барыней и гувернанткой.
Въ последнемъ случае во всемъ обвиняли барыню, за которой выходила
большая „неустойка“ изъ-за Бржозовскаго. Старая Ермиловна даже сделала
попытку умиротворить гувернантку.
— А какъ же, наприм’Ьръ, дЬти, сударыня?—говорила старуха, вытирая
глаза платкомъ.—Вы уйдете, я уйду, а дети останутся...
— Я не могу, няня...
— Все ведь прахомъ пойдеть... Прислуга, и та какъ жалеотъ васъ,
потому, ежели васъ не будеть, такъ какой порядокъ въ дому...

— UVÄ ---

— Это не мое дЬло. Зиночка большая, она меня заменить...
*
■* — Да какой же еще разумъ у нашей-то Зиночки?.. Добрая опа, точно,
а где же ей управиться...
— Ничего, другую гувернантку найдутъ, а я не могу.
— Большой ответь Богу дадите, сударыня... Невступная у насъ ни
во что барыня-το, весь домъ рукавомъ растрясешь.
Все это знала m-lle Бюшъ, но она знала и то, что оставаться въдомЬ
ей нельзя» иначе приходится быть сообщницей Елизаветы Петровны. Долгъ—
прежде всего. Наконецъ она—девушка и совсЪмъ не желаетъ вмешиваться
въ грязную историю. Любовь къ дЬтямъ удерживала ее до сихъ поръ, но
больше не было силъ, да и что она могла сделать? Днемъ раньше, днемъ
позже, дЬти узнали бы горькую истину, и ея присутств!е никого не спасешь.
Милочка, которую m-lle Бюшъ особенно любила, отнеслась къ ея отъезду
совершенно равнодушно, а мальчики не скрывали своей детской радости:
по крайней jrtpe, целую неделю не будутъ заниматься, а тамъ—новая гувер­
нантка или учитель. Оставалась одна Зиночка, которая упорно молчала, что
немало удивляло m-lle Бюшъ. Объяснение съ ней опа дотянула до последияго
момента и только накануне отъезда, поздно вечеромъ, пришла къ ней въ
комнату.
—> Вы, вероятно, уже знаете, что памъ приходится разстаться... — на­
чала гувернантка, сдерживая волнеше.—О причинахь моего отъезда я считаю
неудобнымъ говорить...
— Я все знаю... — коротко и просто ответила Зиночка и посмотрела
гувернантке прямо въ глаза.
— Все-таки намъ не приходится объ этомъ говорить... Я пришла ска­
зать вамъ, что весь домъ остается сейчасъ на вашей ответственности, а
главнымъ образомъ—-дЬти. Вы имъ должны заменить и мать, и гувернантку,
и сестру—все... Если встретится какое-нибудь затруднение, обращайтесь ко
мнЬ: я всегда буду готова помочь вамъ словомъ и дЬломъ. Пока я переезжаю
па квартиру, а тамъ не знаю, что будешь.
*
Он
разстались съ искренними слезами, хотя осталось что-то недогово­
ренное и. скрытое. Эта выдержка Зиночки удивила m-lle Бюшъ.
Первая глава дневника Зиночки начиналась такъ: „М-Пе Бюшъ сегодня
уехала. Я ее не обвиняю ни въ чемъ, но знаю только одпо, что на ея месте
такъ не сделала бы. Странно, что (на прощанье мне хотелось горячо рас­
целовать ее и вместе поплакать, но что-то такое необъяснимое сделало меня
холодной... Это показываешь, что у меня довольно скрытный характеръ. Да и
какъ быть откровенной, когда „порядочная девушка“ должна делать видъ,
что ничего не понимаешь, не видишь и не слышишь. Кстати, какъ сегодня
удивилась Милочка, когда я сделала ей серьезное замечаше... Нужно пока­
зать мальчикамъ, что я большая и буду держать пхъ строго. Бржозовсшй
попробовалъ-было пошутить относительно m-lle Бюшъ, намекая на ея привя­
занность къ отцу, но я его очень ловко осадила, такъ что онъ даже не на­
шелся сразу, что ответить, и только посмотрелъ на меня широко раскрытыми
глазами. Одна мама ничего не хочешь замечать... Я понимаю, почему
m-lle Бюшъ съ перваго раза возненавидела этого Бржозовскаго: у пего со­
вершенно фальшивые глаза, и я его тоже ненавижу“.
Но Зиночка не могла даже въ дневнике написать того, что ее сейчасъ
мучило,—она боялась даже думать на эту тему. Разве она не могла ошибиться,
наконецъ ей просто что-нибудь послышалось... Ясно было одно, что последняя
тЬнь семейнаго счастья разлетелась дымомъ, и отецъ съ матерые являлись

— 353 —
чужими у себя дома. Зиночке казалось, что у нихъ здЬсь, въ этихъ комнатахъ, невидимый пбкойникъ или тотъ сказочный призракъ, одно появлете
которого заставляетъ все Ц'Ьпен1ть. Спасеньемъ лично для нея явилось то
бремя ежедневныхъ мелкихъ женскихъ заботъ, который, какъ пыль, скрываютъ постепенно самое страшное горе. О, она теперь съ радостью хваталась
sa каждое дело, только бы не было свободнаго времени. Къ вечеру она уто­
млялась до того, что едва могла добраться до своей постели, — теперь она
переселилась въ комнату гувернантки и заняла ея место. Тяжелее всего на
первое время было то, что приходилось притворяться передъ детьми: именно
казаться спокойной и довольной, чтобы они не заметили резкой перемены во
всемъ строе жизни: папа уЬхалъ по деламъ, у мамы нервы — это случалось
и раньше.
— Надо бы намъ какую пи па есть мадаму въ домъ, — повторяла ни­
сколько разъ старая Ермиловна, не доверявшая Зиночке.—Все-таки порядокъ
въ доме, а где же тебе одной управиться...
— Ничего, няня... Можетъ-быть, я какъ-нибудь и сама справлюсь.
— Где ужъ тебе, Зинушка! Да и дЬло-то твое совсемъ молодое... Не
разорваться же, въ самомъ деле.
Это недовер1е старой няньки огорчало Зиночку больше всего, и она ста­
ралась изо всехъ силъ заставить уважать себя. Изо дня въ день девушка
начала забирать въ свои руки весь домъ, начиная отъ детской и кончая
кухней. Работы было по горло, и даже неопытная Зиночка видела, какой
царить везде безпорядокъ: кухарка воруетъ, два кучера совершенно лишше;
въ лавкахъ все забирается по книжкамъ въ кредитъ, всего выходить много
и т. д. Больше всехъ удивлены были кучера, когда Зиночка пожелала осмот­
реть конюшни, где стояли лошади, лари съ овсомъ и даже сеновалъ.
— Баринъ и тотъ никогда не вмешивался въ ташя дела, а тутъ вдругъ
барышню точно укололо. Положимъ, она по бабьему своему дЬлу ничего не
понимаетъ, а все-таки обидно.
Оказалось однако, что барышня понимала и прежде всего отобрала себе
ключи. Это ужъ совсемъ было обидно.
— Что мы, разве воры каше... — ворчалъ старшш кучеръ.
Зиночка сделала видъ, что ничего не слыхала, но ключи такъ и оста­
лись у нея.
— Ишь дошлая! — ругалась кухарка. — Откуда прыть взялась... Это ее
мамзель всему научила.
— Высоко летаетъ, да где-то слдетъ... — вздыхала Ермиловна.
Оказалось, что Зиночка умела и хорошо садиться. Прислуга помирилась
на томъ, что вотъ пр1едетъ баринъ и все пойдетъ по-старому. Зиночка и
сама частенько думала объ отцё, и ей хотелось услышать отъ него ласковое
слово, но ведь это была несбыточная детская мечта. Она понимала, что при
настоящихъ обстоятельствахъ онъ не могъ вернуться, и приходилось ждать
чего-нибудь необыкновенного. Одно безпокоило Зиночку попрежнему: Бржозовск1й бывалъ у нихъ почти каждый день и начиналъ держать себя своимъ
человекомъ. Елизавета Петровна оживлялась только въ его присутствии. По
вечерамъ она уезжала куда-то на извозчике, и это больше всего мучило Зи­
ночку. Прислуга перешептывалась и Богь знаетъ, что могла подумать.
— Мама, отчего ты не хочешь ездить на своихъ лошадяхъ?—спросила
ее однажды Зиночка.—Кучера отъ безделья скоро сопьются.
— Не твое дело...—резко оборвала ее Елизавета Петровна и заперлась
въ своей комнате, какъ делала всегда въ минуты раздражены.
Сочинения Д. В. Мамдна-Сибпряха. T. ΥΠ.

23

— 354 —
Она одна ничего не хотела замечать и не обращала на Зиночку ника­
кого внимашя, точно все такъ и должно быть. Вставала она не раньше две­
надцати часовъ, въ постели пила кофе и показывалась только къ обЬду. Вечеромъ бывалъ одинъ Бржозовсшй, а друпе знакомые точно все забыли, что
на свете существуютъ Ромодины. Сначала Зиночка была рада этому, а потомъ
ее стало беэпокоить такое невнимаше. Положимъ, особенно близкихъ зпакомыхъ у нихъ въ городф не было, но все-таки она была бы рада, если бъ
время отъ времени бывали у нихъ въ доме солидный дамы.·
— Я замечаю въ васъ большую перемЬну, Зиночка...—заявилъ однажды
Бржозовсшй, желавппй подразнить кисейную барышню.
— Во-первыхъ, на какомъ основаши вы позволяете себе называть меня
полуименемъ?—вспыхнула Зиночка. — Кажется, я пе давала вамъ повода къ
подобнымъ фамильярностямъ...
— А во-вторыхъ?—съ нахальной улыбкой спрашивалъ Бржозовсшй.
Сцена происходила опять у рояля. Зиночка только-что хотела разобрать
новую тетрадку нотъ, какъ вошелъ Бржозовсшй и помешалъ ей. Она встре­
тила его очень холодно и теперь смотрела на него такими глазами, какъ
собака, которую въ первый разъ ударили палкой.
— Во-вторыхъ?—машинально повторила она, чувствуя, какъ у нея по­
бледнело лицо и задрожали губы.
— Да, во-вторыхъ...
— Во-вторыхъ, то, что вы меня компрометируете, m-г Бржозовсшй.
— Кисейную барышню? Я компрометирую?
— Да, вы... Напомню вамъ только το, что ваши слишкомъ частые ви­
зиты могутъ дать поводъ къ лишнимъ разговорамъ, и страдающимъ лицомъ
здесь являюсь я. Если вы сами не догадались пощадить мою репутащю, то
а считаю себя въ праве напомнить вамъ обязанности порядочнаго человека.
Выражаясь вежливо, вы гоните меня вонъ...
- Да...
Бржозовсшй захохоталъ ей въ лицо, но это было уже напускное на­
хальство, и онъ благоразумно не передалъ своего разговора Елизавете Пе­
тровне, которая подняла бы сейчасъ же бурю. А Зиночка смотрела ему прямо
въ лицо вызывающимъ взглядомъ и сама изумлялась собственной смелости.
„Ну, кисейная барышня, я вамъ это припомню...“ — думалъ Бржо­
зовсшй, кусая губы отъ злости.
VI.

Между Зиночкой и Бржозовскимъ завязалась глухая и безпощадная
борьба. Силы были, конечно, неравный, но у кисейной барышни оказался не­
истощимый запаоъ чисто - женской энергш. Такая война не нуждается въ
словахъ и ведется съ молчаливой жестокостью. Мысль о детяхъ удваивала
силы Зиночки и делала ее хитрой, какъ птицу-наседку. Дело шло пе о ней.
Когда являлся Бржозовсшй, она уходила въ детскую и всячески старалась
не встречаться съ нимъ, насколько это было возможно въ одномъ доме. Даже
Милочка, и та чувствовала инстинктивную непршзнь къ „анжинеру“, который,
между прочимъ, теперь заискивать у детей, чтобы сделать непрхятность
Зиночке.
— Ты какъ-то странно держишь себя съ Бржозовскимъ, — заметила
однажды мать Зиночке. — А между темь это нашъ единственный преданный
другъ.» Притомъ онъ, кажется, имеетъ виды, то-есть я говорю о томъ, что мне
казалось раньше...

— 355 —
— Мана, оставимте этоть разговоръ разъ навсегда,—ответила Зиночка
со спокойств!емъ человека, много думавшего на эту тему.
— Ты ничего не понимаешь, дурочка... У меня серьезное дело съ
Бржозовскимъ,—отъ него завысить наше матер1альное положеше.
Зиночка отмолчалась, какъ вообще делала, чтобы избежать сценъ. На
этоть разъ Елизавета Петровна говорила правду: она действительно выдала
полную доверенность Бржозовскому, который и дЬйствовалъ отъ ея имени.
Дело въ томъ, Что прииски были приобретены Ромодинымъ на имя жены,
какъ это часто делается, и, кроме того, онъ выслать ей еще доверенность
на всяктя юридическая действ1я, чтобы не останавливать сложнаго золотопромышленнаго дела. Бржозовсшй принялся энергично приводить все въ порядокъ и каждый день являлся съ отчетами, сметами и разными деловыми
соображешями. Они обыкновенно запирались въ комнате Елизаветы Петровны,
и старая Ермиловна, не. дожидаясь приказа, подавала туда бутылку краснаго
вина. После такихъ занятой Елизавета Петровна выходила изъ комнаты съ
усталымъ лицомъ и лихорадочно блестевшими глазами. За обедомъ она вы­
пивала лишний стаканъ вина и заметно хмелела. Чтобы не выдать своего
состояшя „въ подпитш“, она накидывалась на детей съ замечаниями и при­
дирками.
— Что это съ мамой делается? — спрашивала Милочка съ детской на­
ивностью.—Вчера она идетъ по комнате и вдругь какъ пошатнется...
— Ты говоришь глупости...—спокойно замётила Зиночка.—У мамы нервы.
Это последнее слово служило объяоденюмъ решительно всего, чтд делала
Елизавета Петровна,—дети уже привыкли къ нему. По городу между тЬмъ
уже шла громкая молва относительно Ромодиныхъ. Истор1я съ Дарьей, съ
необходимыми прикрасами и дополнешями, циркулировала изъ дома въ домъ,
какъ предметъ для разговоровъ. Особенно возмущены были дамы, который съ
благочестивою ревностью разбирали чуж1я дёла. Въ самомъ деле, хороша
семейка: милый папаша срываетъ цветы удовольствхя и съ гувернанткой и
съ горничной, а милая мамаша заводить амуры съ женихомъ дочери... Бржозовсшй самъ подавалъ поводъ къ подобнымъ разговорамъ, потому что ведь
жестокую игру въ клубе, а вечера короталъ у арфистокъ въ „Аркадги“, въ
обществе мистера Рея и Сенички Татаурова. Держалъ онъ себя набобомъ и
сыпалъ чужими деньгами направо и налево. Всемъ было понятно, откуда
могли явиться деньги у такого проходимца. Елизавета Петровна дорого рас­
плачивалась за свои бальзаковсше грехи. По пути доставалось и Зиночке,
которая разыгрывала изъ себя наивное создаше. Ромодины теперь платили
тяжелую дапь за ту популярность, какою пользовались до этого времени:
публика неумолима ко всякой пошатнувшейся репутащи, особенно когда падаеть видный человекъ. Нужно же на комъ-нибудь выместить собственное
ничтожество...
,
?
М-11е Бюшъ поступила къ Черняковымъ, которые уже давно перемани­
вали ее къ себе отъ Ромодиныхъ. Она одна знала истинное полохеше дель,
по по обыкновешю молчала и делала видъ, что ничего не слышитъ и не
видитъ. Какъ мучилась она за свою пострадавшую репутащю, никто и не
догадывался по е^неприступному внешнему виду. А межцу темъ дело услож­
нялось и росло, какъ сорвавппйся съ горы одёжный комъ. Никто не зналъ,
что черезъ каждые три дня m-lle Бюшъ получала самыя отчаянныя письма
отъ Ромодина, которыя проживался въ Москве безъ всякаго дела. Онъ каялся
въ своихъ прегрешешяхъ, приходилъ въ отчаяше и молилъ ее не оставлять
семьи. Чтд было ему отвечать? М-11е Бюшъ сначала не отвечала, а потомъ
*
23

— 356 —:
собрала всю свою энергпо и написала откровенное объяснение, почему должна
была оставить родной для нея домъ. Объяснивъ отношешя Елизаветы Пе­
тровны къ Бржозовскому, она не обвиняла ее, а все сваливала на голову
самого Ромодииа—онъ самъ во всемъ виноватъ, и прощешя н!тъ. Если онъ
не любилъ жены, то долженъ былъ пощадить ея репутащю, наконецъ—побе­
речь дЬтей. Онъ, и онъ одинъ, толкнулъ потерявшуюся женщину въ объяпя
этого проходимца и теперь только пожинаетъ плоды собственныхъ подвиговъ.
„Я ужъ не говорю о томъ положены, въ какое вы поставили лично меня,—
писала m-lle Бюшъ:—на меня смотрятъ, какъ на предшественницу Дарьи...
Кстати, чт0 вы думаете относительно последней: несчастная девушка скоро
будетъ матерью, и вы должны понимать обязанности порядочнаго человека,
поставившаго ее въ такое безвыходное и скандальное положение“.
Когда Ромодинъ получилъ это письмо, то первою его мыслью было за­
стрелиться— семья разбита, онъ разоренъ, а туте еще Дарья готовить сюрпризъ. Но, перечитывая письмо т-11е Бюшъ и соглашаясь съ собственной
виновностью, Ромодинъ чувствовалъ спрятавшуюся между строкъ святую лю­
бовь къ собственной погибшей особе,—ведь m-lle Бюшъ все еще любила его,
и эти строки выводила женски-любящая душа. Это его спасло... Есть таше
удивительные люди, которые приходить въ нормальное состоите только подъ
гнетомъ несчастья, если ихъ вдобавокъ поддерживаете слабая женская рука.
Ромодинъ именно былъ такой человЪкъ, и въ своемъ добровольномъ изгнаны
онъ со слезами цЪловалъ письмо m-lle Бюшъ. О, онъ теперь зналъ, что ему
дЬлать... Н4тъ такого положения, изъ которого невозможно было бы выйти.
Въ немъ проснулся тоге хороппй и добрый челов^къ, который былъ столько
лЬтъ похороненъ подъ нараставшей корой животныхъ чувствъ. Счастье не въ
деньгахъ, не въ известномъ внЬшнемь положены, а внутри себя, въ тЬхъ
невйдомыхъ глубинахъ, откуда бьете струей добро и зло. Прежде всего, нужно
быть честнымъ человЬкомъ, и это самое лучшее наследство, какое только
можете достаться ДЬтямъ. Что-то теперь делаете Зиночка?.. Отчего т-11о
Бюшъ ничего не пишете о ней?..
Ответь на свое письмо m-lle Бюшъ получила черезъ три недели—почта
такъ долго ходите въ Москву!.. „Вы тысячу разъ правы, моя святая жен­
щина, мой ангелъ-хранитель, моя совесть, — писалъ Ромодинъ. — Ваше письмо
спасло и воскресило меня. А ведь я еще оправдывалъ себя въ собственныхъ
глазахъ, хитрилъ, обманывалъ: „что жъ такое, если мужчина увлечется ка­
кой-нибудь смазливой рожицей, наконецъ надъ всеми нами тяготеете зооло­
гическая правда, и природа вечно лезете въ окно“, и т. д. Мне сейчасъ
стыдно , и больно; я nxàny, но каждая грешная душа должна покупать соб­
ственное спасете муками рождешя... Боже мой, что съ Зиночкой?.. А Лиза...
какъ я ее сейчасъ люблю!.. Да, я виноватъ и даже не прошу прощешя...
Тћло еще сильно, и нужно подумать, куда затратить остатокъ этой разбитой
жизни. Я пишу вамъ, какъ съ того света — старый Ромодинъ умеръ... Се­
годня я даже былъ въ церкви и, знаете, за кого молился? За васъ, мой
ангелъ-хранитель... А Зиночка нейдете у меня изъ ума: бедная кисейная
барышня! Испытали ли вы это чувство, когда душа невидимкой витаете надъ
своимъ гнездомъ ироплакиваете даже неодушевлепныя дрщи, къ которымъ
привязаны наши воспоминашя? То, чего раньше не замечалъ, теперь вдвойне
дорого, а счастье, какъ здоровье, ценится только тогда, когда мы его поте­
ряли... Еще слово о Зиночке.’ дочь моя, моя дорогая дочь, — которой я не
смею даже писать,—чувствуете ли она, что я невидимо .стою надъ каждымъ
ей шагомъ? Ведь она добрая, и это доброе въ ней — мое. Могу ли я, дрян­

-- 357 —
ной и чувственный человекъ, обвинять васъ за переходъ къ Черняковымъ:
значить, такъ было нужно..."
М-Пе Бюшъ всю ночь проплакала надъ этимъ письмомъ: ведь у ней
даже не было того гнезда, о которомъ писалъ Ромодинъ. Этотъ погибпнй че­
ловекъ не заметить, что рЬжетъ ее ножемъ: н^тъ у нея гнезда, какое бываетъ у самой ничтожной птицы, — нЬтъ и иЬтъ. Она гувернантка-кукушка,
для которой жизнь проходить бокомъ, съ чужими радостями и чужими сле­
зами. Да, она любила Ромодина, созданнаго ея собственнымъ воображешемъ...
А настоящей Ромодинъ, въ приписка къ письму, говорилъ: „не пишу ничего
о Дарье, потому что увЪренъ, что святая девушка пригрЬетъ ее и не оста­
вить". Онъ угадалъ, и m-lle Бюшъ даже покраснела отъ скрытого въ этой
фразе чувства: онъ уверенъ—чего жо больше? И потомъ, какъ хорошо ска­
зано: „пригреетъ", — да, она уже пригрела эту жертву помещичьяго темпе­
рамента.
Зиночка занималась съ братьями въ детской, когда прйхала m-lle Бюшъ.
Девушка не ожидала этого визита и бросилась гувернантке на шею.
■— Мне нужно съ вами поговорить,—ответила m-lle Бюшъ съ особен­
ной серьезностью.—Пойдемте къ вамъ въ комнату.
■— Не въ мою, а въ вашу: я заняла ваше место.
М-Пе Бюшъ не сняла даже меховой шапочки и все время держала
свои маленькхя холодныя ручки въ муфте. Зиночка почувствовала готови­
вшейся ударъ, но спокойно задала детямъ работу и пошла за гувернанткой.
— Вы не пугайтесь, моя хорошая... — начала m-Πθ Бюшъ, оглядывая
свою комнату, въ которой провела десять летъ:—Бржозовскхй бежалъ...
— Только-то?
— Нетъ, есть и еще непргятная новость: онъ воспользовался доверен­
ностью вашей мамы и стащилъ все деньги, катя были... Кроме того, я слы­
шала о какихъ-το векселяхъ, которые выдавала мама. Одвимъ словомъ, вы­
ходить самое некрасивое дело, но вы не падайте духомъ...
>
— А что же папа?..
»
Этотъ вопросъ смутилъ m-lle Бюшъ, и она пробормотала что-то такое
несвязное, чего Зиночка не разобрала. Папа, конечно, пр1едетъ, но пока его.
задерживаютъ дела; вообще, необходимо приготовиться ко всему. Но Зиночка
уже не слушала ее, счастливая одною мыслью, что Бржозовсшй больше не
будетъ приезжать къ нимъ. Ее неприятно поразило только слишкомъ большое
учаспе m-lle Бюшъ,—то участие, съ какимъ являются на похороны. .

VII.
Въ дневнике Зиночки, черезъ месяцъ, было написано следующее
*.
„Мы
разорены окончательно... Вчера прхезжалъ судебный приставь, долго о чемъ-тс
говорилъ съ мамой, а потомъ опечаталъ все наши- вещи. Мама очень разстроена. Что касается лично меня, то я... — мне, право, тяжело выговорить
это слово—я почти рада этому. Да, я рада нашей бедности, которая окон­
чательно поставить кисейную барышню на собственный ноги: буду сама за
рабатывать себе кусокъ хлеба. М-Пе Бюшъ говорить, что продадутъ реши
тельно все, начиная съ дома, и даже рояль. Да, и рояль продадутъ, — един­
ственную вещь, которую мне жаль. Я каждый день теперь подхожу къ нем)
и долго смотрю, точно этотъ рояль что-то живое, даже больше—родное... Че
резъ несколько дней мой инструменте будетъ принадлежать другому, и я
напрасно стараюсь представить себе этого „другого", который ходить по
аукцюнамъ и за лолцёны скупаете чужш вещи. Ужасный человекъ, о коте

— 358 —
ромъ я не могу думать безъ ненависти... Чуть не забыла: еще жаль мнЬ
разстаться съ „Рогнедой“. Это самая умная лошадь у насъ, отлично хо­
дить подъ дамскимъ сЬдломъ и понимаетъ каждое мое слово, — можетъ-быть,
вто немножко и сильно сказано, но всё любители животныхъ думаютъ въ
этомъ родЁ, потому что хочетия въ любимомъ животномъ найти такое поннмаше и хотя слабый ответь на собственное чувство. Бёдныя девушки не
играютъ на рояляхъ и не ездять на дорогихъ рысакахъ... Кисейная ба­
рышня, мужайся!.. Кстати, прислуга, заслышавъ о нашемъ разореши, начинаетъ грубить всемъ, и меня удивляетъ черная неблагодарность этихъ младшихъ братьевъ. Я дЁлаю видь, что ничего не замечаю: нужно учиться вы­
держивать характеру какъ m-lle Бюшъ. Больше писать решительно некогда:
съ одними ребятами хлопоть по горло“.
Обстоятельства полной ликвидацш последовали очень быстро.
Прежде всего проданы были пршски, а потомъ домъ. Оставалась рас­
продажа движимаго имущества—мебель, платье, цветы, лошади, экипажи. На
парадныхъ дверяхъ подъезда уже целую неделю висело печатное объявлеше
судебнаго пристава о дне продажи съ торговъ. Когда Зиночке посоветовали
припрятать кое-кашя золотыя безделушки, она отказалась наотрезъ: вто да­
рить-папа, и оно должно итти въ счетъ его долга.
— Да где же наконецъ папа? — приставала каждый день Милочка ко
всемъ.—Ведь это невозможно: безъ него у насъ все продадутъ.
— Папа пр1едеть, и мы купимъ тогда все новое... — утешала ее Зи­
ночка, глотая слезы.
Мальчики решительно ничего не понимали и даже были рады происхо­
дившей въ доме суматохе. Это непонимаше спасало ихъ отъ преждевремен­
ней) холода жизни. Наконецъ наступилъ и роковой день „сукцюна“, какъ
говорила нянька Ермиловна. Елизавета Петровна съ утра заперлась въ своей
комнате, теперь совершенно пустой, и не желала показываться. У подъезда
толкались кашя-то темныя личности въ полушубкахъ и чуйкахъ. Благообраз­
ный седой старичокъ-приставъ пргЁхалъ ровно въ одиннадцать часовъ и по­
здоровался съ Зиночкой, какъ старый хороппй знакомый.
— Чтб делать, барышня: всё мы подъ Богомъ ходимъ, — ласково проговорилъ онъ, надевая свою бронзовую цепь.—Тяжелое наше ремесло...
Комнаты ромодинскаго дома сразу наполнились спещально-аукщонной
публикой, которая ходила по всемъ комнатамъ, ощупывала мебель, прицени­
валась къ разнымъ незнакомымъ вещамъ и горячо советовалась по угламъ.
Были тутъ и купцы, и чиновники, и городская торговки—жажда легкой на­
живы соединила всёхъ въ одно живое и алчное целое. Зиночка оторопела,
когда въ этой толпе увидЁла Сеничку Татаурова и одного изъ братьевъ Черняковыхъ—неужели и они будутъ что-нибудь покупать? Въ следуюпцй моментъ девушкё сделалось совестно, совестно не за себя, а за нихъ... Она
хотела выйти изъ комнаты и не могла: ее что-то приковывало остаться здёсь
до конца. Ни Татауровъ ни Черняковъ даже не поздоровались съ ней...
— Начните съ дорогихъ вещей,—совЁтовалъ Черняковъ приставу. — А
то чтб мы будемъ здесь толкаться напрасно...
Но приставь не согласился, ссылаясь на опись имущества. Черняковъ и
Татауровъ даже не сняли шубъ и ходили по комнатамъ, точно где-нибудь въ
лавкё. Зиночка поняла, куда пойдутъ рояль и „Рогнеда“, но теперь ей было все
равно. Только скорее бы все кончилось и скорее бы выбраться изъ этого дома.
— Лампа висячая, для столовой,—началъ приставь какимъ-то деревяннымъ тономъ, какъ читаютъ дьячки.—Оценена въ три рубля: кто больше?

— 359 —
— Накидываю гривенпикъ...—донеслось отъ дверей, гд-Ь жалась кучка
какихъ-то „сшибаевъ".
— Три рубля десять копеекъ... Кто больше? Разъ... Три рубля десять
копеекъ... Кто больше? Два... Три рубля десять копеекъ... Кто больше? Три.
Эту церемошю продажи Зиночка видела въ первый разъ, и каждый
ударъ аукщоннаго молотка отдавался въ ея сердце, точно заколачивали не
*
видимый гробъ невидимаго мертвеца. Двери въ передней постоянно отворя­
лись, впуская клубы бЪлаго пара,—въ комнатахъ набралось такъ иного на­
роду, что сделалось, жарко. Приходивппе и уходивпне не снимали калошъ, и
весь паркетъ покрылся грязными следами отъ ногъ. Даже окна отпотели, и
въ нихъ такъ печально смотреть серый зимшй день. Аукщонная публика
принесла съ собой запахъ лука, пота и грязнаго белья. Какая-то торговка
громко икала... Зиночка смотрела на шумевшую публику и старалась при­
помнить, где опа видала старичка-пристава — у нихъ онъ не бывалъ и въ
театре тоже, а лицо положительно знакомое. Ахъ, да, въ церкви, въ соборе..
Онъ всегда стоялъ у праваго клироса и, склонивъ голову немного набокъ,
подтягивали соборнымъ певчими. Зиночка принимала его почему-то за полицейскаго чиновника.
Нерешительно шушукавшая публика делалась съ каждой минутой все
смЪлЪе. Одни развалились въ креслахъ, друпе курили дешевыя папиросы,
третьи въ десятый разъ перерывали шубы—да, это были ужасные люди, яви­
вшееся сюда растащить все До последней нитки. Проданныя вещи немедленно
уносились, и оценка купленнаго происходила уже на улице. Были покупки,
которыя сейчасъ же переходили во вторыя руки. Жадность настолько разра­
сталась, что азартные покупатели набивали цену на вещи совсемъ имъ не
нужныя. Особенно выдавался сгорбленный старичокъ съ рябымъ лицомъ, ко­
торый покупалъ все: умывалъникъ, олеографии, посуду, сбрую, детскую кро­
ватку, старыя калоши. Это оказался маньякъ покупокъ „по случаю". У него
вышло несколько ссоръ съ торговками, вырывавшими другъ у друга изъ рукъ
разное платье. Настояшде вороны, слетевшиеся на падаль.
Съ каждой проданной вещью изъ дому уходило какое-нибудь детское
воспоминание, семейная сцена, просто затейливая часть той обстановки, среди
которой жилось такъ хорошо. Это были молчаливые друзья, которые уходяте
последними. Воте это было любимое кресло папы, это подарокъ, это рабоч>й
столикъ m-ΙΙθ Бюшъ... Когда дЬти обрываютъ растете листочекъ за листочкомъ, оно, вероятно, чувствуете то же, чтб сейчасъ переживала Зиночка.
— Рояль... кто больше? — выкрикивали своими деревянными голосомъ
приставъ.
Зиночка вздрогнула. Неужели и рояль продадуте? Покупателемъ явился
Татауровъ, а Черняковъ для шутки набивали цену пятачками — онъ хотћли
отплатить приставу за его нелюбезность. Зиночка не вытерпела и убежала
въ свою комнату, где и бросилась головой въ подушку, чтобы заглушить рыдатя. Kanie они все злые, гадше, жадные и безсовестные!
Рояль остался за Татауровымъ, а „Рогнеду" купили Черняковъ.
После аукщона домъ Ромодиныхъ сразу опустЬлъ и комнаты сделались
точно больше. Но бедными людямъ даже горевать некогда: нужно было оты­
скивать квартиру, укладывать оставппйся скарбъ и вообще хлопотать. Ангеломи-утешителемъ явилась опять т-Пе Бюши, которая вместе съ Зиночкой
ездила по всему городу отыскивать дешевенькую квартиру, комнаты въ три,—
Елизавета Петровна ничего не хогёла знать. Квартиры оказались дрянныя
и доропя, но нужно было выбирать хоть что-нибудь. М-Пе Бюшъ знала все

— 360 —
на св^тЬ и остановилась на маленькомъ домике въ три окна. Хозяинъ—от­
ставной чиновникъ, дворикъ. чистеньшй, при доме небольшой садикъ.
— Деньги замесяцъ впередъ,—предупредить чиновникъ.
— Неужели онъ боится, что мы ему не заплатимъ какихъ-нибудь десять
рублей? — удивлялась Зиночка. — Онъ, должно-быть, очень жадный человЪкъ.
— НЬтъ, гораздо проще: бедный...
ПереЬздъ на новоселье занялъ всего одинъ день: вещей оставалось такъ
мало. M-lle Бюшъ опять явилась на помощь и не вышла изъ квартиры, пока
не поставленъ былъ на свое мЪсто послЬдшй стулъ. Когда она собралась
уходить, Милочка бросилась къ ней на шею и со слезами начала упрашивать
остаться. Эта сцена произвела на всЬхъ самое тяжелое впечатлите, а Ми­
лочка плакала до истерики. Маленькая квартира просто давпла Зиночку,—
она еще не знала, что маленьшя квартиры требуютъ мало дровъ, а дрова
стоять денегъ. Отъ промозглыхъ стЬнъ чёмъ-то пахло, изъ передней несло
холодомъ, а кухня помещалась въ подвалЬ. Изъ всей прислуги теперь оста­
лась одна черная кухарка, сварливая и грубая баба, напивавшаяся по празд­
никами
— Ничего, привыкнете помаленьку...—утЬшалъ чпновникъ, явившшся
на другой день утромъ поздравить съ новоссльемъ.—ЛЪтомъ вотъ садикъ у
меня, цветочки можно будетъ посадить.
Разместиться въ трехъ комнатахъ было довольно мудрепо, тЪмъ более,
что Елизавета Петровна заняла одна самую большую. Въ другой поместились
мальчики, а въ третьей—Зиночка съ Милочкой. Ни гостиной, ни столовой, ни
кабинета—это ужъ совсемъ скверно, и Милочка опять капризничала, потому
что въ ихъ комнате обедали. Зиночке пришлось самой отправиться въ первый
разъ на рынокъ, чтобы закупить провизш, а потомъ на пее же легло и все
остальное хозяйство. У бедныхъ людей день коротокъ.

VIII.

— Что же, разорваться мне, что ли?—повторяла кухарка на тысячу
ладовъ каждый день.—И туда и сюда,—везде Матрена покатись горошкомъ.
Собственно, Матрена съ грехомъ пополамъ управлялась на своей кухне,
но была глубоко убеждена, что ворочаетъ целымъ домомъ: кто же, кроме нея,
ежели другой прислуги нетъ,—все она, Матрена! Сначала такое бахвальство
возмущало Зиночку, но потомъ она привыкла къ нему, за исключешемъ гЬхъ
случаевъ, когда къ Матрене завертывала на минутку какая-нибудь такая же
»черная куфарка“ и one вдвоемъ начинали разбирать своихъ господъ по
косточ камъ. Конечно, отказать Матрене можно было каждую минуту, но ведь
все Матрены на cbíté одинаковы, какъ уверяла т-11е Бюшъ, и всё держать
себя такимъ образомъ, что хоть сейчасъ отказывай. Къ числу достоинствъ
н^стоящаго экземпляра принадлежало то, что она умела какимъ-то образомъ
ладить съ Елизаветой Петровной. Секреть заключался въ томъ, что Матрена
проносила барыне подъ своимъ фартуком ъ бутылки съ мадерой. Когда у
барыни вышли деньги, Матрена съ ловкостью обезьяны начала сбывать разныя
барсшя вещи—кольца, брошки, серьги. Елизавета Петровна совсемъ упала
духомъ и все сильнее поддавалась охватившей ее апапи. Будь, что будетъ:
и мужъ обманулъ и любовникъ обманулъ—чего же ждать отъ жизни? Она
принадлежала къ тому разряду женщинъ-нулей, который никакого самостоя­
тельней) значешя не имеютъ, а получаютъ некоторый смыслъ только въ
качестве „жены своего мужа“. Да и несчастий для такого короткаго срока
выпало слишкомъ ужъ много.

— 361 —
Зиночка узнала, что каждое время года богатымъ людямъ приносить
свои удовольств1я и радости, а б'Ьднякамъ—сезонный невзгоды и новыя огорчешя. Особенно тяжело становилось подъ годовые праздники, когда всЬ мага­
зины и лавки принимали такой оживленно-радостный видь и публика сновала
по городу изъ конца въ конецъ съ праздничными покупками. Но были
семьи, для которыхъ и праздникъ являлся только лишнимъ несчастьемъ, какъ
яркое напоминаше о ечастливыхъ семьяхъ. ТЬмъ не менее Зиночка не уны- °
вала. Пока еще у нихъ оставались кой-кашя крохи, а по вечерамъ Зиночка
работала—да, работала! Конечно, она могла бы поступить куда-нибудь гувер­
нанткой или бонной, но это значило бросить семью на произволъ судьбы.
Оставалось тянуть свою лямку на пространстве этихъ низенькихъ трехъ
комнатъ, въ какихъ творятся иногда поистине геройств подвиги. Утро ухо­
дило за хлопотами по хозяйству и въ заняпяхъ съ детьми; въ двенадцать
часовъ просыпалась мама,—нужно ей приготовить и подать кофе съ любимыми
сухарями изъ кондитерской, потомъ опять заняття и обЪдъ. После обеда
Зиночка садилась за швейную машинку и работала, пока дЬти гуляли,—нужно
было и починить, и сшить новое, и выкроить что-нибудь изъ стараго. Это была
отчаянная борьба съ нараставшими прорехами, дырами и заплатами. Вечеръ
уходилъ опять на заняпя, и свободное время у Зиночки оставалось только
после ужина, когда все укладывались спать. Да, это было уже ея время,
когда она могла работать на себя... Весь домъ спить, на столе горитъ лам­
почка съ зеленымъ абажуромъ, а Зиночка сидитъ и опять шьетъ—она хорошо
знала разныя дамсшя работы, особенно вышивки. На первый разъ она гото­
вила несколько бальныхъ носовыхъ платковъ, вышитыхъ по тончайшему
батисту. Зиночка хорошо знала, чего стоять такая безделушки, и разсчитывала заработать на нихъ на первый разъ хоть что-нибудь,—это будутъ ея
первыя трудовыя деньги. Конечно, въ магазине ей дадутъ половину цены,
но где же взять больше? Главное, была работа, убивавшая последше сво­
бодные часы, да за такой работой и думать можно было... Ахъ, сколько было
передумано за первыми двумя платками! И о прошломъ, и о настоящемъ, и
о будущемъ—о всемъ нужно подумать. Неужели они такъ и погибнуть въ
этихъ трехъ конуркахъ? Какъ учить детей, когда Зиночкины знашя исто­
щатся, а учиться самой ей некогда... Господи, какая она была глупая, когда
такъ легкомысленно бросила гимназ!ю: теперь бы могла давать уроки и под­
держивать семью. Виноватъ во всемъ отецъ, который ее баловалъ. Зато теперь
Зиночка чувствовала, что съ каждымъ днемъ делается лучше. Конечно, руки
у нея загрубели отъ работы, лицо побледнело, но тамъденутри, образовался
свой м1ръ, и Зиночка чувствовала себя сильной. Да, она не плакала, не уби­
валась, не жаловалась, а отвоевывала день за днемъ съ женскимъ геройствомъ.
Во всякомъ случае, она лучше той знакомой толпы, которая ежедневно сно­
вала у нихъ, а теперь и носу не показывала, точно они все умерли. Впро
чемъ, люди—всегда люди, какъ она еще читала много разъ раньше.
Когда пришлось отнести первую работу въ модный магазинъ, на Зи­
ночку напало малодуппе: днемъ итти совестно—ее все знали, а вечеромъ она
боялась. Конечно, можно было взять извозчика, но ведь ему нужно заплатить,
по крайней мере, двадцать Копеекъ, а это болышя деньги, особенно когда
въ доме нетъ ни гроша. Три дня Зиночка откладывала свой решительный
шагъ и только на четвертый отправилась въ сумерки, когда зажигали улич­
ные фонари. До магазина было съ версту—пройти Обь-Енисейсшй банкъ,
потомъ повернуть за „Аркад1ю“, а тамъ сейчасъ „Robes et modes“ m-me
Жанетъ. Надъ окнами моднаЛ магазина красовалась большая синяя вывеска

— 362 —
съ дамскими шляпами на одномъ конце, а па другомъ съ невозможной крас­
ной дамой въ палевыхъ перчаткахъ. Это было какъ разъ передъ масленицей,
и городъ заметно оживлялся по вечерамъ—сани такъ и летЬли, а пешеходы
торопливо сновали по тротуарамъ. Городъ былъ бойшй, особенно въ центре.
Зиночка въ своей бархатной шубке, накинувъ шаль па голову, старалась
итти какъ можно скорёе и, завидёвъ впереди мужчину, переходила на другую
сторону улицы. Все шло благополучно до большого дома братьевъ Черняковыхъ. Именно здесь Зиночка встретилась носомъ къ носу съ молодымъ человекомъ, который вдругъ остановился, помахалъ тросточкой и попробовалъ
загородить ей дорогу.
— Мадмуазель, позвольте проводить...
У Зиночки завертелись круги въ глазахъ, и она бросилась бежать. Кто-то
вследъ крикнулъ: „Держи ее!“. Отдохнула она только черезъ два квартала,
где было уже совсемъ светло отъ лиши магазиновъ, сбившихся въ одну кучу.
Тутъ ей стали попадаться те ночныя подозрительный тени, который сами за­
говаривали съ мужчинами и дерзко оглядывали ее съ ногъ до головы. Но
вотъ и „Аркадая“, всегда такъ ярко освещенная. У подъезда дремало ни­
сколько извозчиЬовъ. Здёсь всегда было светло и людно. Магазинъ ш-ше Жа­
нетъ тоже светился, какъ большой фонарь. Взбежавъ по деревянному кры­
лечку, Зиночка остановилась, чтобы перевести духъ. Въ магазине всегда
такъ ужасно трещали десятки швейныхъ машинъ,—точно это было гнездо
железныхъ кузнечиковъ. Зиночка прежде бывала здесь съ m-lle Бюшъ и те­
перь боялась, что ш-ше Жалеть узнйетъ ее. Перекрестившись, она отворила
дверь. На ея счастье, никого изъ покупательницъ не было, и ш-me Жанетъ,
пожилая, обрюзглая женщина съ сердитымъ лицомъ, стояла у своей конторки
и что-то записывала въ большую конторскую книгу. Въ отворенную дверь
видна была следующая комната, гдЬ за отдельными столиками работали ма­
стерицы—все таыя бледный девушки, накдонявппяся грудью надъ своими
'машинками.
— Вамъ что угодно?—спросила ш-me Жанетъ темъ тономъ, какимъ не
говорила съ покупательницами.
Зиночка передала ей платки, стараясь не попадать въ полосу яркаго
света изъ-подъ абажура стоявшей на конторке большой лампы. М-ше Жа­
нетъ небрежно развернула свертокъ, поднесла работу къ самому лицу и вни­
мательно разсмотрела ее, а потомъ какъ-το сверху посмотрела на Зиночку и
(ухо спросила:
— Это вы саде вышивали?
— Да, сама...
— Жаль... то-есть не къ сезону. Балы кончаются, а въ Великш постъ
дамы обходятся съ простыми платками.
Когда ш-ше Жанетъ начала свертывать платки въ прежнемъ порядке,
Зиночка испугалась и прошептала какимъ-то не своимъ голосомъ:
— Пожалуйста, возьмите... Мне крайне нужны деньги.
Μ-me Жанетъ посмотрела еще разъ на продавщицу и платки и прого­
ворила уже ласковее:
— Что я могу вамъ дать? Платки должны проваляться въ магазине
до будущаго сезона, то-есть до следующей зимы, а у меня всякаго тряпья н
безъ того много. Если желаете, получите два рубля...
— Да ведь они шесть рублей стоять, я хорошо знаю!
— Желаю получить вамъ за нихъ все десять, если найдете охотника...
<— Нельзя ли хоть три рубля... Ведь я Де недели надъ ними сидела.

— 363 —
Въ сущности, ш-me Жанетъ была добрая женщина (звали ее Степани­
дой Марковной, а фирма „Жанетъ“ являлась псевдонимомъ моднаго мага­
зина), да и платки были хорошо сделаны.
*
рисунокъ оригинальный, работа
тщательная, „со вкусомъ“. Давая три рубля, она все-таки нажила бы рубль
на рубль.
— До свиданья...—проговорила Зиночка, когда сделка но состоялась.
— Всего хорошего.
Когда девушка уже взялась за ручку двери, ш-me Жанетъ окликнула ее:
— Повёрьте, что мне жаль...—тянула она, поправляя ярко-красную
косынку на своей жирной груди.—Работа прекрасная.
Зиночка стояла съ опущенными глазами, чувствуя, что m-me Жанетъ
оглядываетъ ее тЪмъ же гадкимъ взглядомъ, какъ только-что приставаышй
молодой человЪкъ.
— Могу вамъ предложить нЬчто другое...—докончила магазинщица съ
ласковыми нотами въ голосе.—У меня есть свободное место помощницы
старшей продавщицы... Если вы пожелаете занять его, то условш у меня для
всЪхъ одинаковы: три рубля жалованья на всемъ готовомъ.
— Благодарю васъ, но я, къ сфкалЪнью, не могу согласиться.
Когда Зиночка вышла, m-me Жанетъ еще разъ пожалела ее: такая
хорошенькая рожица была бы приманкой за прилавкомъ. Впрочемъ, * все
равно, придеть сама... Придеть во второй разъ и сама будетъ просить,—не
первая и не последняя...,, А где-то я будто видала ее...0—раздумывала · мага­
зинщица, погружаясь въ свою расчетную книгу«

IX.

Можно себе представить огорчеше Зиночки, когда она вернулась до­
мой: две нед'Ьли безсонныхъ ночей, и въ результате нуль. А въ довершеше
всего—ни одной души, съ которой можно бы поделиться своимъ горемъ, по­
советоваться. Никогда еще не чувствовала она себя настолько одинокой и
безпомощной. Поступить на три рубля жалованья и закабалить себя ш-më Жа­
нетъ, какъ те бледный несчастный девушки, который сохнуть надъ машин­
ками—нетъ, ужъ лучше голодная смерть! Удрученная своей неудачей, Зи­
ночка вспомнила про т-Ие Бюшъ, которая вотъ уже целую неделю глазъ не
показываетъ,—она вывозила на балы своихъ воспитанницъ.
Несчастья и неудачи,—какъ сказалъ Шекспиръ,—приходятъ семьями.
Такъ было и теперь. Не успела Зиночка успокоиться отъ своего горя, какъ
сделала самое непр1ятное открыие: кухарка Матрена каждый день носила
Елизавете Петровне по бутылке мадеры, и та каждый вечеръ напивалась.
Когда все деньги вышли и закладывать ничего не оставалось, Матрена по­
шла странствовать по всему городу съ записочками, въ которыхъ Елизавета
Петровна умоляла старыхъ знакомыхъ о помощи. Большинство, конечно, от­
казывалось разными способами, а некоторые посылали по два, по три рубля—
деньги же опять уходили на вино. Зиночке попалось одно изъ такихъ писемъ, а пьяная Матрена разболтала остальное.
— Мама, что же это такое?—взмолилась Зиночка, ломая руки.—Ведь
это позоръ... унижеше... Отчего ты мне ничего не сказала?..
— Я не могу...—растерянно повторяла Елизавета Петровна.—У меня
болезнь...
■— Тогда нужно лечиться!..
— А на каша средства, позволь узнать?.. Нетъ, я ужъ лучше водку
буду пить...

364 —
Только теперь Зиночка увидела, насколько опустилась мать,—съ ней и
разговаривать не стоило. Вероятно, несчастная привычка напиваться разви­
валась годами, и въ этомъ отчасти заключалась разгадка того, что мать
всегда держала себя такъ далеко отъ детей. Это было удобно въ болыпомъ
домё, но какъ спрятаться здесь,—въ этихъ несчастныхъ трехъ комнатахъ,—
чтобы дЬти не вид'Ьли своего домашняго безобразия? Это домашнее зло было
хуже того позора, который называется попрошайничествомъ... А дети, когда
они узнйютъ все, какъ они будутъ относиться къ родной матери?—такое от­
крыло убьете въ нихъ все, ч^мъ хорошо счастливое своимъ непонимашемъ
детство. И безъ того мальчики доставляли Зиночке немало огорченш, начиная
съ тЬхъ отвратительныхъ слову которыя они приносили иногда съ улицы;
въ обществ^ мЪщанскихъ и чиновничьихъ детей они заметно дичали, быстро
усвоивали грубый тонъ и вообще начинали отбиваться отъ рукъ, а тутъ еще
новая беда.
Въ дневнике Зиночки, безъ числа, было занесено следующее: „Господи,
научи меня, что делать... Мне страшно жить; страшно подумать о буду­
щему а ведь, кроме меня, еще трое младшихъ дЬтей. Когда я смотрю на
Милочку, мнё все представляется ужавный трескъ швейныхъ машинокъ въ
мастерской m-me Жанетъ, потомъ эти подозрительный женская тЬни, которыя
бродятъ вечерами по улицамъ, какъ бездомный собаки; наконецъ я вижу
нагло освЪщенпыя окна „Аркадш“, гдЬ погибппя дЬвушки продаютъ свой
посл'Ёдшй позоръ... Дай мнЬ силы, Господи, вразуми, научи!.. Я не ропщу па
свою судьбу, я буду работать,всё ночи напролетъ, но поддержи тЬхъ, кто
меньше меня... Благодарю Тебя, Господи, что Ты открылъ мн-Ь глаза, и съ
радостью принимаю посланное Тобой' испытание. Есть много людей лучше
меня въ тысячу разъ, и они безъ ропота несутъ свой тяжелый крестъ, и я
пойду за ними, какъ младшая сестра".
До этого времени Зиночка молилась сама и заставляла детей молиться
дома, но не решалась итти въ церковь: ее удерживала мысль о знакомыхъ,
съ которыми можно было тамъ встретиться. Этотъ ложный стыдъ теперь отпалъ какъ-το самъ собой, и Зиночка въ первое же воскресенье повела всЬхъ
д^тей въ соборъ, куда раньше ездили молиться. Дети одевались скромно,
даже очень скромно, но чистенько; были вымыты, причесаны и чувствовали,
что ихъ готовятъ къ чему-то торжественному. Зиночка имЬла теперь такой же
строго-ласковый видъ, какъ m-lle Бюшъ, и въ церкви выстроила всехъ детей
въ одинъ рядъ передъ собой, какъ это делала гувернантка. Въ соборе все
было по-старому: тотъ же ветххй старичокъ судебный приставу который
стоялъ на своемъ обычномъ месте, точно не сходилъ съ него все время, пока
Зиночка не бывала въ соборе. Онъ поклонился ей и любовно посмотрелъ на
детей. Зиночке сделалось вдругъ такъ тепло: какое-то особенное благоговейное
спокойств1е наполнило ея душу: она нашла себе и помощь, и поддержку, и
новыя «илы. Богъ услышалъ ея молитву... А она, малодушная, еще такъ не­
давно стыдилась своей бедности и своего труда. Человеку замерзающий и
заблудившейся въ неоглядной снежной пустыне, вероятно, испытываете то же,
когда завидите призывный огонекъ какого-нибудь жилья. Зиночка молилась
усердно и горячо, и все лицо у нея разгорелось. Обедня показалась ей такой
короткой, а она еще хотЬла молиться. Все здЬсь^отвёчало ея душевному на­
строена, и слова неумирающей любви она повторяла шопотомъ про себя.
После обедни старичокъ-приставъ степенно подошелъ къ ней и ласково
Цачалъ разспрашивать, где они живуте, чемъ занимаются, здоровы ли. Онъ
приласкалъ мальчиковъ и на прощанье проговорилъ:

— 365
— А ваша гувернантка, бедняжка, въ больнице...
— Какъ въ больнице?—воскликнула Зиночка.
— Расхворалась что-то... Конечно, въ новомъ доме она постЬснилась
безпокоить людей, а въ больнице-то удобнее. До свиданья, сударыня...
М-11е Бюшъ въ больнице—это было такъ (Неожиданно и поразило Зи­
ночку, какъ ударъ грома. Отчего же она ей ничего не написала до сихъ
поръ? Накоиецъ, для нея нашлось бы место и у нихъ въ квартире. Верну­
вшись домой, Зиночка поскорее устроила завтракъ и затЬмъ отправилась въ
больницу. Милочка поймала ее въ передней и, спрятавъ лицо въ платокъ,
глухо зарыдала.
— О чемъ ты, Милочка?
— Мадмуазель умретъ... — всхлипывала она, сдерживая душивппя ее
рыдашя.
"
— Съ чего ты это взяла, глупенькая?.. Перестань.
— Н4тъ, умретъ... Непременно умретъ. Воаьми меня съ собой...
Зиночка ничего не говорила дЪтямъ, куда идетъ, и удивилась догадли­
вости сестры: доброй девочкё подсказало ея детское сердце. Взять ее она
не могла, потому что до больницы было около двухъ верстъ, да еще и не­
известно, что она тамъ сама найдетъ. Успокоивъ Милочку, она торопливо
отправилась въ далеюй путь—нужно было пройти весь городъ изъ конца въ
конецъ. Стоялъ последшй день масленицы, и все улицы кишели народомъ.
Занятая своей мисшей, Зиночка не боялась теперь ни пьяныхъ, ни молодыхъ людей, оглядывавшихъ ее съ ногъ до головы, ни лошадей, когда пере­
ходила черезъ улицу. На одномъ такомъ переходе ее чуть не смяли нале­
тевшая вихремъ беговыя санки,—Зиночка даже вскрикнула, когда надъ самымъ ея ухомъ раздалось: „берегись!“... Она видела только большую серую
лошадь, которая пронеслась мимо нея стрелой. Когда Зиночка оглянулась,
ее точно что кольнуло въ сердце: ведь это была ея „Рогнеда“...
Городская больница стояла за городомъ, образуя своими бревенчатыми
низенькими здашями особый городокъ. У воротъ стояло несколько извозчиковъ и сидели каше-то мужики въ дубленыхъ полушубкахъ. Зиночка прошла
прямо въ пр1емный покой, где дожидались доктора целыя толпы больныхъ.
Заспанный фельдшеръ съ измятой физюшшей назвалъ ей палату, где ле­
жала т-11е Бюшъ. Нужно было перейти дворъ, обойти какое-то каменное
эдаше и подняться на деревянное крылечко, на котЬромъ висела вывеска:
„Женская палата“. Въ сёняхъ ее уже охватила чисто-больничная атмосфера:
пахло „карболкой“, лекарствами и чЬыъ-то такимъ нездоровымъ. Старушкасиделка въ беломъ платке повела ее по длинному коридору къ отдельному
номеру, который занимала т-11е Бюшъ.
— Пожалуйте...
\
Зиночка плохо помнила, какъ вбежала въ узкую и высокую комнату
съ однимъ окномъ и какъ бросилась на шею т-11е Бюшъ, сидевшей на боль­
ничной кровати съ книгой въ руке.
— Какъ вамъ не стыдно...—повторяла Зиночка, целуя гувернантку.—
Что стоило послать записочку... наконецъ, отчего вы не хотели переехать къ
намъ? Эта ужасная больничная обстановка...
— Напротивъ, здфсь мне очень удобно,—спокойно заявила т-11е Бюшъ,
ласково пожимая руку Зиночки.—А не писала я вамъ потому, что не хотела
васъ безпокоить, и притомъ скоро все пройдетъ.
По внешнему виду трудно было принять m-Ие Бюшъ за больную;
только лицо у нея осунулось и побледнело, да глаза сделались больше. Зи­

— 366 —
ночка несколько разъ принималась ее цЬловать, смеялась сквозь слезы и по­
рывисто разсказывала о своихъ новыхъ горестяхъ, о сегодняшней службе въ
соборе, о старичке - приставе, о догадливости Милочки, о болезни мамы.
М-11е Бюшъ слушала ее съ печальной улыбкой и какъ-то вся выпрямилась^
когда услышала слова Милочки.
— Ахъ, вы, моя хорошая... дорогая...—прошептала она, прижимая го­
лову Зиночки къ своей груди и ц'Ълуя ее въ лобъ.—Вы не знаете, какъ мне
прхятно видеть васъ и слышать все это... Милая моя, дорогая, хорошая!.. Я
тоже .сегодня молилась за васъ всЬхъ... Я почти здорова, только вотъ кашель
да иногда кровь горломъ, а по вечерамъ лихорадка. Но я скоро поправлюсь...
Оставаться у Черняковыхъ было неудобно: больной челов^къ въ богатомъ
доме всегда лишшй, а кому же прхятно слышать, какъ гувернантка кашляетъ,
точно овца. У васъ совсЬмъ негде поместиться, а здесь мнЬ такъ хорошо,
и потомъ уходъ... Докторъ каждый день два раза бываетъ, сиделка—однимъ
словомъ, все... Но это пустяки; поговоримте лучше о васъ.
Истор1я съ платками занимала ее мало: когда она выпишется изъ
больницы, то устроить это дЬло; болезнь мамы гораздо серьезнее... Зимнш
день такъ коротокъ, и Зиночке нужно было подумать о возвращеши. На
прощанье m-Пе Бюшъ нерешительно проговорила:
— У меня есть къ вамъ просьба, Зиночка... Это немножко неудобно,
но что дЬлать. Меня задержитъ болезнь еще педели две... Навестите Дарьицу,
которая мучится и страдаетъ больше насъ всехъ.
Зиночка, конечно, согласилась и взяла адресъ горничной, хотя это поручеше и кольнуло ее. М-Пе Бюшъ еще разъ поцеловала ее въ лобъ и пере­
крестила, какъ свою дочь. Это успокоило Зиночку, какъ и вообще свиданье
съ гувернанткой—она ужъ совсемъ не такъ больна, какъ ей представлялось
давеча. Изъ больницы ' Зиночка выходила съ облегченнымъ сердцемъ и въ
первый разъ подумала: какъ могла она забыть о Дарье?

х;
Чтобы отыскать Дарью, нужно было опять потерять целый день, т.-е.
разстроить установившийся уже порядокъ ежедневныхъ занятой. Потомъ Зи­
ночке начало казаться, что она очень ужъ скоро согласилась на предложеше
т-Пе Бюшъ—следовало сначала подумать. Въ ея положении какъ-то неловко
было разыскивать Дарью, но, съ одной стороны, сказался авторитетъ гувер­
нантки, а съ другой—почти детское повиновение. Раздумывать, впрочемъ,
было некогда.
Дарья жила на окраине, где начинались гнилыя покосившаяся избушки.
Зиночка отправилась туда рано утромъ, прямо съ рынка, куда пошла съ ку­
харкой за разной провизхей. Отославъ кухарку домой, она могла располагать
двумя свободными часами; мама еще спить, а съ детьми осталась Милочка.
Въ городскомъ предместье Зиночка была только разъ, да и то мелькомъ,
когда катались на тройкахъ. Теперь и домишки ей казались ниже и вообще
все беднее. Какъ только живутъ въ такихъ отвратительпыхъ гнилушкахъ, у
которыхъ окна заклеены сахарной бумагой, крыши решетомъ, ворота покоси­
лись, и въ каждую дыру глядитъ непокрытая бедность! Домъ мещанина Перетыкина стоялъ въ ряду этихъ дворцовъ своимъ человекомъ—ни хуже ни
лучше другихъ. Ворота распахнуты пастежъ, хозяйственныхъ пристроекъ ннкакихъ. По шатавшемуся крылечку Зиночка вошла въ темныя сени и уже
ощупью нашла железную скобку тяжелой двери. Небольшая комната, скупо
освещенная двумя подслеповатыми и точно слезившимися оконцами, дели­

— 367 —
лась перегородкой на двЪ половины. У стола сидЬлъ какой-то мужикъ и со­
средоточенно курилъ'свернутую изъ бумаги „цыгарку“. На полу ползала де­
вочка летъ двухъ съ подобранной за поясъ рубашонкой.
— Mni нужно видеть Дарьицу...—заговорила Зиночка и сама но
узнала своего изменившагося голоса.
— Никакой Дарьицы нету...—хрипло otbť-тилъ мужикъ, оглядывая гостью
съ ногъ до головы.
За перегородкой послышались возня и шушуканье, а потомъ изъ-за сит­
цевой занавески показалось лицо и самой Дарьи.
— Сюда, барышня...—позвала она, распахивая занавеску.
Въ первую минуту Зиночка не узнала бывшей горничной,—такъ она
сильно изменилась: побледнела, осунулась, исхудала. Лицо сделалось длин­
нее, и только глаза прюбрёли какой-то необыкновенный блескъ. У громадной
русской печи, занимавшей четвертую часть всей избы, стояла съ ухватомъ
въ рукахъ пожилая женщина съ такимъ непр!ятнымъ лицомъ; она едва по­
сторонилась, чтобы пропустить гостью.
— Меня просила проведать тебя m-lle Бюшъ,—заговорила Зиночка.—
Сама она нездорова и сейчасъ лежитъ въ городской больнице.
.рья
*
^
вся какъ-το охнула, и слезы покатились градомъ по ея лицу. Отъ
захватившаго духъ волнешя она едва могла проговорить.,
— Ангельская душенька... я къ ней побегу, барышня... проведать...
•— Куда ты побежишь-то?—оборвала ее стоявшая съ ухватомъ баба.—
Давно ли сама съ постели встала?.. Туда же „побегу“. А съ ребенкомъ кто
возиться будетъ?..
— Разве ты была тоже больна?—удивилась Зиночка.
— Ахъ, барышня...—простонала Дарья и закрыла лицо руками.
— Въ непривычку ей, вотъ и застыдилась, глупая,—уже ласковее про­
говорила баба.—А чего стыдиться: все одно, не скроешь... ДЬвич1й-то трехъ
всегда на виду.
— Ты выйди па минутку куда-нибудь, а мне нужно поговорить съ
пой,—попросила ео Зиночка, испытывая приливъ энергш.
— И то уйти...—согласилась баба, почесывая ухватомъ бокъ.
Когда она вышла, Зиночка быстро обняла Дарью и горячо поцеловала
се въ мокрую отъ слезъ щеку.
— Ахъ, барышня... чтб вы, Богъ съ вами...—шептала Дарья, еще бо­
лее смущенная этой лаской.—Разве вамъ можно понимать татя слова?.. Да
и быть-то вамъ здесь нехорошо.
— Где же ребенокъ?—спрашивала Зиночка, оглядывая каморку, загр(Јможденную разнымъ бабьимъ хламомъ.
Вместо ответа, Дарья повела ее за печку, где изъ досокъ была устроена
кровать, и на ней въ большой решетке спалъ двухнедельный ребенокъ. Изъиодъ разнаго тряпья выделялось только красное, сморщившееся детское ли­
чико. Дарья все время не спускала глазъ съ гостьи, какъ насторожившаяся
птица.
— Да онъ здесь задохнется...—прошептала Зиночка въ ужасе.
— Нетъ, за печкой тепло, барышня.
Ребенокъ проснулся и жалко пискнулъ,—онъ былъ спеленать, какъ муmííi. Красное личико повернулось къ свету, и раскрылись еще лишенные
мысли, серые глаза. Зиночка наклонилась надъ нимъ и долго всматривалась
въ это личико, отыскивая въ немъ что-то знакомое и родное. Вотъ здесь, за
печкой, ее охватило то теплое материнское чувство, которое изъ девушки де-

— 368 —
лаетъ женщину. О, она теперь понимала все и не боялась ничего... Безпомощный маленьшй челоЬекъ требовалъ ея помощи,—ведь онъ ни въ чемъ не
виновата, этотъ несчастный ребенокъ. Въ головЬ Зиночки быстро сложилась
картина того позора, который пережила и переживаета Дарья, и только те­
перь она поняла, зачемъ т-11е Бюшъ послала ее въ эту трущобу, не предупредивъ ни о чемъ. Да, вотъ где действительное несчастье, а бедность еще
можно переносить. У кошки, когда она мечеть детенышей, где-нибудь вотъ
такъ же за печкою, вЉта, по крайней мере, мукъ совести, петь того горя, ко­
торое будета расти вмёсте съ этимъ ребенкомъ. А онъ, этотъ маленьшй человечекъ, когда вырастета болыпимъ, можетъ попрекать за свое нелегальное
происхождение, и несчастная мать будетъ всегда жить подъ страхомъ этого
последняго и самаго страшнаго оскорбления. Такихъ детей душатъ и топать
обезумевппя отъ ужаса матери... Можетъ-быть, и Дарья не разъ подумала о
томъ же. Зиночку охватилъ паничесшй страхъ передъ безпощаднымъ зломъ
человеческаго существования. Она опомнилась только тогда, когда Дарья увела
ее отъ своего логовища и принялась отпаивать холодной водой изъ тяжелаго
железнаго ковша.
— Барышня, барышня...—стонала Дарья, целуя руки у Зиночки.—Про­
стите меня, барышпя... Вы и понимать-то этого ничего не должны... Уходите
домой поскорее...
— Домой?., Оставить тебя съ ребенкомъ въ этой трущобе?.. Ведь онъ
мне брать, Дарьица.
— Девочка, барышня...
— Ну, сестра—это все равно. Это наше общее несчастье, и мы должны
его разделить... Если отецъ тебя бросилъ, то я не могу оставить.
Прощаясь, Зиночка поцеловала еще разъ Дарью и маленькую сестру п
бодро отправилась домой, полная пеизвёданныхъ мыслей и чувствъ. Въ ней
шевельнулся нетронутый еще М1ръ, и она чувствовала себя жутко, по хорошо,
какъ человекъ, твердо решивппйся довести смелое дЬло до конца. Чего ей
бояться и кого стыдиться? О, она, кисейная барышня, знаетъ отлично, что
ей делать; т-11е Бюшъ поняла ее... Только на полдороге Зиночка вспомнила,
что не спросила, какъ зовутъ маленькую сестренку, и даже хотела вернуться,
но было уже поздно, и дома ждали ее свои хлопоты. Домой девушка верну­
лась съ веселымъ лицомъ, розовая отъ мороза и полная своей собственной
честной радостью.
Какимъ дворцомъ показались Зиночке свои три комнатки, когда опа
сравнила ихъ съ запечнымъ угломъ Дарьи! Да, въ такой квартире можно еще
жить, особенно когда впереди есть определенная цель, есть смыслъ, и когда
каждое усилхе будетъ окупаться сознашемъ исполненнаго долга. Не отклады­
вая дела въ долг1й ящикъ, Зиночка после завтрака отправилась прямо въ
кухню и заявила кухаркЬ, чтобы она искала себе место.
— Это еще что за мода?—грубила кухарка.—Куды это я пойду, на
зиму глядя?.. Тоже придумала!..
— Сегодня же убирайся... Я не желаю съ тобой разговаривать.
Решительный тонъ произвелъ свое действ!е. Кухарка сначала распла­
калась, а когда Зиночка выдала ей за полмесяца жалованье впередъ, согла­
силась отойти хоть сейчасъ.
— Подай обедъ, и тогда можешь уходить,—решила Зиночка.
После обеда, проводивъ кухарку, Зиночка имела длинный и непр1ятный
разговоръ съ матерью. Елизавета Петровна даже расплакалась, отстаивая про­
гнанную кухарку.

— 369 —
■— Я сама буду покупать вамъ водку, мама...—заявила Зиночка.—По
крайней nipt, объ этомъ не будетъ никто знать. У меня есть другая ку­
харка...
— Какъ знаешь...—вдругъ согласилась Елизавета Петровна, нужда­
вшаяся въ чьемъ-нибудь покровительстве.—Ты большая, Зина, и можешь по­
нимать сама наше безвыходное положеше...
— Предоставьте все мне, мама, и ни о чемъ не безпокойтесь.
Поручивъ Милочкћ наблюдете за братьями, Зиночка въ сумерки отпра­
вилась опять въ путь. Теперь ее не пугало уже темнота и одиночество: такъ
было нужно... Она прЉхала къ ДарьЬ на извозчикЬ и заявила, что увезетъ
ее съ собой. Это смутило девушку, и она долго не хотЬла согласиться на та­
кой решительный шагъ, потому что боялась барыни и вообще семейной об­
становки.
— Пустяки... Ты будешь жить съ ребенкомъ въ нижнемъ этажЬ, въ
кухне,—успокоивала ее Зиночка.—У тебя будетъ целая комната«, пони­
маешь? А пока ты будешь стряпать, за ребенкомъ буду ходить я... До насъ
никому дела неть, и мы сами должны позаботиться о себе...
Дарья несколько разъ начинала соглашаться, а потомъ ’ раздумывала и
принималась причитать. Сердитая баба приняла деятельное участие -въ этой
исторш и по-своему уговаривала глупую девку.
— Ты въ ножки барышне поклонись, дура... Ну, чего уперлась, точно
па пень наехала. Оболикайся да и ребенчишка обряжай...
— Охъ, стыдно мне... страшно глаза показать...—причитала Дарья, закрывъ лицо руками и раскачиваясь изъ стороны въ сторону.—Барыня-то
убьетъ меня, когда узнйетъ...
— Никто и ничего пока не узнйетъ,—уговаривала её Зиночка.—Ты но
будешь показываться изъ кухни, а ребенка назовемъ чужимъ... Да мама и не
спросить, чей онъ: ей все равно.
Потерявшую голову Дарью пришлось увезти почти насильно, и серди­
тая баба прослезилась на прощанье.
— Ну, какъ быть-то, девушка,—всхлипывала она.—Охъ, горюшко" ты
мое, спобедная головушка!
У
Немымъ свидетелемъ этой сцены былъ извозчикъ, который несколько
разъ встряхивалъ головой и, когда поехалъ, все оглядывался назадъ.
— Ай да барышня,., молодецъ!—похвалилъ онъ, когда Зиночка стала
съ нпмъ разсчитываться.
— Разве ты меня знаешь?
— Какъ не знать, помилуйте... На своихъ рысакахъ катались, а теперь
пешечкомъ на рынокъ ходите. Вся биржа знаетъ... „Вонъ,—говорить,—ромодинская барышня за пропиталомъ пошла!..*

XI.
У т-Пе Бюшъ оказалась скоротечная чахотка, и она сама знала, что
„дни ея сочтены". Мысль о смерти не пугала безродную девушку: ей нечего
было терять въ этомъ лучшемъ изъ м!ровъ. Да и случилось все это какъ-то
вдругъ, безъ всякой видимой причины, и т-Пе Бюшъ удивлялась, что должна
скоро кончить всяше расчеты со своей трудовой и скитальческой жизнью. Ко­
нечно, было немножко обидно, что останется на свете такъ много негодяевъ
и вообще пустыхъ людей, а она, т-Пе Бюшъ, трудолюбивая, любящая, глу­
боко честная, должна будетъ гнить въ холодной могиле... Зачемъ? Видно,
такъ нужно, и у судьбы есть своя ариеметика. Каждый день поочередно ее
Сочинен1я Д. Н. Мамина-Сибиряка. Т. ΥΠ.

24

— 370 —
посещали или Зиночка, или Дарья. М-11е Бюшъ уже не могла подняться съ
постели, но всегда умела знаками или улыбкой выразить свою признатель­
ность. Да, она любила обЪихъ дЪвушекъ и затруднялась бы сказать, которую
любить больше.
— Я насъ, Зиночка, оценила только теперь,—откровенно заявляла m-lle
Бюшъ, задыхаясь отъ душившаго ее кашля.—У васъ золотое сердце... Да. Но
отчего вы никогда... да, никогда даже не спросили о своемъ отце? Онъ васъ
всегда такъ любилъ... это несчастный человЪкъ, и не намъ его судить.
— Онъ забылъ, насъ...—коротко отвечала Зиночка.
— Шугъ, не забылъ... могу васъ уверить...
— Онъ сдЬлалъ хуже... Бросить жертву своего увлечен1я на произволъ
судьбы, бросить съ ребенкомъ на рукахъ—нЪтъ, это ужъ слишкомъ! Я пе
желаю обвинять отца, быть вообще судьей, но всякш им^етъ право думать
по-своему. Намъ лучше оставить этогь разговоръ.
— У меня это на совести, Зиночка... Кто ум^етъ такъ много перенести,
какъ вы, тотъ не долженъ останавливаться па полдороге: любить—значить...
безконечно прощать. Последнее верно не только вообще, но и въ частности.«
УмЬтЬ прощать даже враговъ—въ этомъ великая тайна жизни.
— Это философы великихъ людей и подвижниковъ, а я самая простая
кисейная барышня...
М-Пе Бюшъ тяжело закрывала глаза и ничего не отвечала: она пе могла
сказать всего даже Зиночке.
Накануне рокового дня больная пожелала непременно видЬть Милочку.
Раньше она забывала какъ-το о вей, а теперь требовала съ особенной на­
стойчивостью. Съ этимъ поручешемъ командирована была Дарья. Когда Ми­
лочка вошла въ компоту, m-lle Бюшъ не могла отъ волиешя сказать ни од­
ного слова, а только протянула съ умоляющимъ видомъ руку впередъ. Когда
же Милочка наклонила надъ ней свою белокурую головку, гувернантка торо­
пливо ее перекрестила и сказала только одну фразу;
— Слушайте во всемъ сестру...
Дарьица и Милочка съ перваго извЪст1я о болезни гувернантки были
убеждены, что она умретъ, оплакали ее заранее и теперь относились къ ней
съ тупымъ горемъ выплакавшихся людей. Утромъ, на другой день, началась
агошя. Присутствовала одна Зиночка. Больная часто забывалась и бредила.
— Upiěxaxb?—спрашивала она въ бреду.—О, я была уверена, что онъ
пр1едетъ... зовите его сюда...
Зиночка понимала, о комъ шла рЬчь, и молча выносила эту пытку. Но
Сйш больной быстро падали, точно она сгорала. Иередъ самой смертью наступилъ короттй промежутокъ. М-11е Бюшъ вытянулась, оглядела съ удивлешемъ всю комнату, точно въ первый разъ ее видела, и вытащила изъ-подъ
подушки свою дорожную сумочку.
— Вотъ здёсь вы найдете все... да, все...—слабо проговорила она.—Я
умираю съ надеждой на васъ, Зиночка... Помните: прощать—это жить.
За этимъ последовала тоска и опять бредъ,—m-lle Бюшъ опять звала
Милочку и начинала собираться въ какое-то неизвестное путешеств1е.
— Мне такъ легко... я здорова...—шептали побелевппя губы.—Только
бы уйти отсюда... Милочка, мы идемъ вместе... о, я не хочу умирать—нетъ!
Хоронили m-lle Бюшъ черезъ три дня. Похоронный обрядъ совершался
въ маленькомъ костеле, куда набралось очень много публики. Все это были
ученицы или очень хороппе знакомые покойной. Дамы плакали, особенно когда
патеръ своимъ разбитымъ тенорикомъ уныло затянулъ „De profundis“... Ми-

— 371 —
лочка горько рыдала и въ то же время удивлялась, какъ много хорошихъ,
тоже плакавшихъ знакомыхъ у m-lle Бюпгь. Въ плерезахъ особенно эффектно
выделялась развертывавшаяся красота девочки-подростка, и Милочкё ме­
шала молиться суетная мысль, что она сегодня „очень интересна“ и все на
нее смотрятъ. Стоявшая съ ней рядомъ Зиночка ничего не замечала, пода­
вленная потерей единственна™ друга. Еругомъ оставалась пустота».« Являлась
мысль, что и вообще жизнь—глупая шутка, и что нетъ въ ней смысла. Когда
выносили гробъ изъ костела, Зиночка на паперти лицомъ къ лицу встрети­
лась съ Сенечкой Татауровымъ, который поклонился ей и неизвестно чему
улыбнулся. Она не протянула руки и прошла мимо. У католиковъ было свое
кладбище, до котораго нужно было пройти съ версту. Погода стояла уже ве­
сенняя, хотя и сыпались хлопья мягкаго снега. Этотъ снегъ напоминать Зи­
ночке одинъ разговоръ съ гувернанткой, когда она выражала свое единствен­
ное желаше—умереть летомъ. Но и это единственное желаше осталось ненсполненнымъ, и m-lle Бюпгь ждала холодная могила. Зиночке сделалось
вдругъ такъ обидно и больно за безродную девушку, которой, можеть-быть,
всю жизнь было холодно.
Милочка была недовольна этимъ путешеств1емъ нЬшконъ,—друп'ядамы
ехали въ экипажахъ, а три сестры Черняковы даже въ каретЬ. Впрочемъ,
оне приглашали ее, но Милочка отказалась, потому что не желала оставлять
Зиночку одну. Све»1й воздухъ и движете ободрили девушку, и она, ухвати­
вшись за руку сестры, шептала ей:
— Тебя принимаютъ за даму, Зина... Какой-то господинъ въ костеле
такъ и спрашивалъ: „Кто эта молодая дама?“ У него великолепная шинель
съ бобромъ... Татауровъ уже рбъяснилъ ему.
— Перестань болтать пустяки...
Милочка надулась и даже отняла свою руку. На кладбище, когда гробъ
поставили надъ открытой могилой, она опять горько рыдала, не замечая уже
публики, толпившейся на свежей насыпи. И Зиночка тоже плакала.» Когда
начали бросать мерзлую землю на гробъ, она оглянулась. Это было инстинк­
тивное движете, въ которомъ она не могла бы дать себе отчета. И стран­
ная вещь!—въ толпе мелькнуло знакомое лицо, которое она боялась узнать...
Неужели это былъ отецъ, котораго такъ ждала m-lle Бюпгь? Ей показалось,
что онъ тоже смотрелъ на нее и старался спрятаться за толпившейся на на­
сыпи публикой. Не дождавшись конца церемоти, когда надъ покойницей вырастетъ свежая могила, Зиночка схватила Милочку за руку и повела ее черезъ толпу къ выходу. Домой она предполагала вернуться пешкомъ, чтобы
сберечь двугривенный, но теперь взяла извозчика и все время старалась за­
нимать сестру, чтобы отвлечь ея внимаше отъ расходившейся кучками публики.
„Что-то дома делается?..“—думала Зиночка, и въ ея душе поднималась
смутная тревога за неприкосновенность своего угла: теперь она была уверена,
что отецъ здесь и что онъ, наверно, виделъ уже Дарью.
Вернувшись домой, Зиночка успокоилась: по лицу Дарьи она убедилась,
что все обстоите благополучно.
Болезнь т-Пе Бюпгь и хлопоты съ похоронами на время разстроили
установивппйся порядокъ жизни. Мальчики не готовили своихъ уроковъ, ра­
бота и у Зиночки прюстановилась, и приходилось начинать снова. Елиза­
вета Петровна попревшему отсиживалась въ своей комнате и совсемъ не
удивилась, когда въ первый разъ увидела Дарью, точно такъ и должно было быть.
Раза два она, впрочемъ, спрашивала, откуда слышится по вочамъ дћтскШ
плачь, и сейчасъ же успокаивалась, когда ей говорили, что это визжать
*
Μ

— 372 —
кошки на крыпгЬ. Мальчиковъ въ кухню не пускали совсЬыъ, а Милочка
догадалась сама о существованш таинственного маленького незнакомца и
сгорала отъ любопытства посмотреть на него хоть издали. Дарья умело по­
вела все хозяйство, а по вечерамъ помогала Зиночке починивать белье. Ея
присутств1е сделалось необходимым^ и это значительно ее успокоило. Зи­
ночка могла теперь всецЬло отдаться своей собственной работе—днемъ зани­
малась съ детьми, а вечерами далеко за полночь сидела за разными вышив­
ками. Свои платки она кое-какъ продала той же m-me Жанетъ, которая сде­
лала ей небольшой
*
заказъ на вышиванье гладью. Положимъ, это была адская
работа, но все-таки она могла дать рублей 5—6 въ месяцъ. Теперь Зиночка
отлично знала цену деньгамъ и высчитывала каждый грошъ. Въ постоянной
работе время бежало незаметно, и Зиночка жалела, что приходилось спать
и есть—удовольств1я ужъ совсемъ не по средствамъ. Ихъ дела были изъ
рукъ вонъ плохи: все, что можно было заложить въ ссудную кассу, было за­
ложено, а впереди надвигалась грозовая туча безпомощной нищеты. Впрочемъ, приближалось лёто, когда не нужно покупать дровъ и-когда можно будетъ пустить въ оборотъ зимнее платье. Дорогу въ ссудныя кассы Зиночка
теперь знала отлично. Сначала она стеснялась ходить туда, но потомъ при­
выкла—тысячи людей прибегали къ братской помощи ростовщиковъ, и у Зи­
ночки завязалось даже несколько знакомствъ съ какими-то безродными ста­
рушками и подозрительными вдовами.
Въ сумочке, которую передала умирающая т-11е Бюшъ, Зиночка нашла
связку старыхъ писемъ, медальонъ съ портретомъ Милочки и небольшой пакетъ съ деньгами. На пакете стояла лаконическая надпись, сделанная уже
дрожавшей рукой: „На крайшй случай“. Всехъ денегъ было около полуто­
раста рублей, и Зиночка смотрела на нихъ, какъ на помощь т-11о Бюшъ
уже изъ того nipa. Она дала себе слово, что не прикоснется къ нимъ для
своихъ нуждъ, потому что есть еще кандидатъ на эти деньги—та маленькая
сестренка, которая скрывалась въ кухне. Въ сумочке еще былъ розовый пакетикъ и въ немъ шелковый fleur d'oranger; на пакетикё стояло: „Мой подарокъ на свадьбу Зиночке". Этотъ последней подарокъ Зиночка сочла бы
оскорблешемъ, если бы его сделалъ кто-нибудь другой, а не щ-Пе Бюшъ.
Разве ташя бфдныя девушки выходить замужъ?.. Письма Зиночка узнала по
почерку—все были отъ отца. Но читать ихъ она не решилась, а только про­
верила числа—все были написаны уже после катастрофы. Зиночка не хо­
тела тревожить тень дорогой покойницы и бросила письма въ огонь. Она
отлично понимала, почему ш-lie Бюшъ передала ей свою интимную переписку,—
втнмъ гувернантка хотела снять съ своей памяти всякое подозрение, но Зи­
ночка и безъ того слишкомъ сильно уважала ее, чтобы искать еще письменныхъ доказательствъ.
XII.
Прошелъ месяцъ. Наступила пасха. Скрывать ребенка долее оказыва­
лось неудобнымъ, темь более, что онъ отнималъ много времени какъ у ма­
тери, такъ и у Зиночки. За нимъ могла ходить Милочка, а это ужъ сохра­
нило бы несколько часовъ въ день. Зиночка очень привязалась къ маленькой
девочке и съ головой погрузилась
*
въ широшй М1ръ беззащитнаго детства
съ его маленькими радостями, болезнями и заботами. Ребенокъ сделался душой
всего дома, и для Зиночки въ немъ заключалась нравственная поддержка.
— Мы хотимъ взять съ Дарыщей ребенка на воспиташе,—предупреждала Зиночка свою мать.

— 373 —
— Это еще чтб за глупости?—удивилась Елизавета Петровна.—Вы съ
Дарьицей съ ума, кажется, сошли.
— А если у него ни отца ни матери? Босяитательнаго дома здесь
нЪтъ, и ребенокъ долженъ погибнуть...
— Надеюсь, по крайней мере, что ребенокъ мальчикъ?
— Къ сожалЪшю, девочка, мама...
— Еще разъ глупо!
— Что же делать?.. Несчастный ребенокъ не виновата, а потомъ ты сама
была девочкой, и я тоже...
— Ахъ, отстань, пожалуйста, съ своими глупостями: бери хоть Ц'Ьлыхъ
десять.
Къ своему удивлешю, по тону этого ответа Зиночка убедилась, что
мать догадывается, о какомъ ребенке идетъ речь, и если соглашается, то
только потому, что согласилась бы теперь на все, только бы ее оставили въ
покое. Такимъ образомъ маленькая Нюта изъ кухни перебралась наверхъ,
и Зиночка поставила маленькую детскую кроватку рядомъ со своей. Милочка
была въ восторгЬ и дня два не отходила оть живой куклы. Зато мальчики
отнеслись сразу враждебно къ новому члену семьи и устраивали свои ка­
верзы. Но все это были пустяки,—Зиночка, сидя у детской кроватки, могла
свободно работать, и въ маленькой комнатке зазвенела первая детская пе­
сенка. Иногда только Зиночка задумывалась, и работа вываливалась изъ
ея рукъ: она припомнила послЪдшй наказъ т-11е Бюшъ и думала объ отце.
Что съ нимъ, где онъЛ. Она думала о неиъ, какъ о постороннемъ человеке,
и удивлялась сама себе, какъ скоро могла разлюбить его. Влрочемъ, ведь и
она была другая, совсЪмъ другая Зиночка, хоть и кисейная барышня.
Маленькая Нюта скоро наполнила собой весь домъ. Появились дешевеньшя дЬтсшя игрушки, ванночка для купанья, принадлежности сложнаго
дЬтскаго гардероба и т. д. Милочка выучилась ухаживать за ребенкомъ и
болтала надъ его кроваткой целые часы, какъ щебечетъ лесная птичка надъ
своимъ гнездомъ. Явилась потребность отказывать себе во всемъ, чтобы
только доставить ребенку маленькое удобство.
— Когда Нюта будетъ ходить?—въ сотый разъ спрашивала Милочка.
— Черезъ годъ, не раньше...
— Я тогда буду гулять съ ней каждый день... А лЬтомъ буду катать
въ тележвЬ, въ садике.
Легко сказать—добыть датскую колясочку, но, все равно, этотъ вопросъ быль решенъ. Задумавшись, Милочка иногда говорила:
— Если бы жива была m-lle Бюшъ, какъ она была бы рада... Ведь она
всегда была такая добрая и подбирала съ улицы даже щенковъ.
Зиночка сильно изменилась: она вытянулась, похудела, вообще сфор­
мировалась окончательно. Бледное лицо приняло характерный отпечатокъ
внутренней работы мысли. Глаза смотрели просто и строго, губы сложились
съ определеннымъ выражешемъ, и только на беломъ лбу болтались прежшя
детсшя кудряжки. Простеньшя ситцевыя платья придавали ей видъ масте­
рицы изъ моднаго магазина. Оть одного не могла отделаться Зиночка—это
оть привычки къ тонкому белью. Положимъ, его достанетъ еще на годъ, а
дальше кисейная барышня боялась даже думать—неужели она, Зиночка, бу­
детъ носить „славянское полотно“ или коленкоръ? Сколько ей труда и заботь
доставляла эта привычка, а у бФдныхъ людей такъ скоро занашивается белье
и потомъ рвется въ стирке. Спустившись однажды вечеромъ въ кухню, Зи­
ночка застала Дарью въ слезахъ. Та попалась врасплохъ и даже сделала

— 374 —
попытку скрыть свои слезы, ио этимъ еще сильнее выдала себя. Взгланувъ
на нее, Зиночка поняла сразу, въ чемъ дело.
— Ты видела отца?'—спросила она строго.
— Да... и не узнала совсЬмъ... Они бороду отпустили и такъ бедненько
одеты. Помните, серый дорожный бешметъ...
— Надеюсь, что въ другой разъ ты постараешься его не встречать.
— Я на рынокъ пошла, а они и вывернулись изъ-за угла...
— Такъ... Значить, остается ходить мне на рынокъ самой.
Это извЬспе сильно взволновало Зиночку, какъ она ни старалась
скрыть свое душевное состояше отъ всЬхъ. Каждый шорохъ, каждый стукъ
заставлялъ ее вздрагивать, и она торопливо бежала къ окну. Зиночка боя­
лась за мать, а главнымъ образомъ за детей—появлеше отца могло повести
Богъ знаетъ къ чему.
— Ты кого-то ждешь, Зина?..—пытливо спрашивала Милочка.
— Нужно всегда ждать чего-нибудь дурного,—ответила Зиночка, под­
нимая брови.—Вотъ мы были богаты, а сделались бедными... Бываетъ и еще
хуже.
— А чгб еще можетъ быть?
— Мало ли чт0? Болезнь, наприм&ръ.
Милочка покорно умолкла, a Зиночкћ сделалось ея жаль. Трудовая и
замкнутая жизнь быстро накладывала на девушку печать преждевременной
серьезности.
Беда действительно пришла, только не съ той стороны, откуда ее ждала
Зиночка. Выдался такой хороппй весеншй денекъ. Деревья стояли еще голыя,
но вездЬ уже пробивалась первая весенняя травка. По общему совету было
решено, что сегодня Нюта сдЪлаетъ свою первую прогулку на свйжемъ воз­
духе. Зиночка торжественно вынесла ребенка въ свой садикъ, и тамъ со­
стоялся настояпцй праздникъ. Милочка прыгала, какъ коза. Даже Елизавета
Петровна показалась на минуту въ окне. Обедъ прошелъ очень шумно, и
дети едва успокоились только къ вечеру. Уложивъ мальчиковъ спать, Зиночка
по обыкновенно сидела за работой на своемъ месте у детской кроватки.
Милочка въ ночной кофте готовила свои уроки къ завтрашнему дню. Въ этотъ
моментъ къ воротамъ подъехалъ экипажъ и послышался стукъ. Зиночка
вздрогнула и бросилась внизъ. Дарья уже съ кЬмъ-то разговаривала у во­
рота и вернулась обратно крайне смущенная.
— Кто тамъ?
— Извозчикъ изъ „Аркадin“ прхехалъ... Да вы, ради истиннаго Христа,
не выходите, барышня!
Дарья пыталась-было загородить ей дорогу, но Зиночка, накинувъшаль
на голову, оттолкнула ее и сама пошла къ воротамъ. Ночь была светлая,
весенняя. Извозчикъ оставался попрежнему у ворота, а въ окно хозяйскаго флигеля выглядывала чья-то голова.
— Тебе кого нужно?—спросила Зиночка.
— А изъ „Аркадш“ прислалъ меня баринъ Татауровъ... Такъ и наказалъ: „привези, моль, мне въ номеръ ромодинскую барышню“. У нихъ тамъ
компашя собралась: англичанинъ Рей, анжинеръ Бржозовсшй, ну и Семенъ
Иванычъ съ ими третьи сутки путаются.
— Скажи Семену Иванычу, что онъ мерзавецъ...
Зиночка плохо помнила, какъ добралась до своей комнаты—ее точно
обухомъ ударили по голове. За что, за что же такое оскорбление?.. Слышала
Дарья, слышалъ хозяинъ дома, а завтра будеть объ зтомъ говорить вся

— 375 —
извозчичья биржа... У нея нётъ даже брата, который могъ бы разбить Се
*
нечкЁ дурацкую башку. Безсильныя слезы не давали ЗиночкЁ заметить, что
Милочка смотрите па нее во всё глаза и тоже готова разразиться рыданьями.
— За что же, о, Господи?!—стонала кисейная барышня, ломая руки.
— Папа прьЁхалъ?..—шопотомъ спрашивала Милочка»
— Нётъ, это такъ... Ты ложись спать, голубчикъ.
Зиночка съ особенной нежностью целовала сегодня сестру, укладывая
ее спать, и нисколько разъ благословила, точно поцЁлуями и молитвой хотЁла отогнать отъ дорогой бЁлокурой головки всякую тЬнь нанесеннаго оскор­
бленья. Да, ея честное дЁвичье имя волочить по грязи пьяная орда гдё-ни*
будь въ „Аркадьи“, и никто не защитить ее, никто не заступится за ея
честь!.. Каждый нахалъ можетъ оскорблять ее совершенно безнаказанно.
ЦЁлую ночь не спала Зиночка: она и плакала, и молилась, и опять
плакала. Что же дальше будетъ? Что будетъ съ Милочкой? Достанете ли у
нея силы бороться съ нуждой и еще больше—устоять противъ искушенья?..
Сколько бЁдныхъ дЁвушекъ погибаютъ подь гнетомъ нищеты и, очертя го
*
лову, бросаются въ омутъ. ЗачЁмъ наконецъ т-lie Бюшъ всегда отстаивала
Сенечку Татаурова и называла его добрымъ человЁкомъ? РаэвЁ добрый и
порядочный человЁкъ позволить себЁ подобную выходку? Нётъ, ш-11е Бюшъ
глубоко ошибалась въ людяхъ, начиная съ ея отца. Фнлософья всепрощенья
приложима только гдЁ-нибудь въ домё сумасшедшихъ, а живой человЁкъ
чувствуете оскорбленье, особенно когда онъ ничёмъ его не заслужилъ.
Нервное утомленье къ утру перешло въ настоящьй бредь. ЗиночкЁ ка­
залось, что она уже
Ёдетъ
*
на извозчикё, и освЁщенныя окна „Аркадьи“ гля­
дите на нее, какъ глаза чудовища. Вотъ и дверь подъЁзда растворяется, и
откуда-то вырывается струя пьянаго хохота, а тамъ вверху льется безшабапьная трактирная пёсня. А вотъ и самъ Сенечка Татауровъ встрЁчаетъ
ее на лёстницё и, протягивая руки впередъ, бормочете заплетающимся пьянымъ языкомъ: „А... барышня, пожалуйте!“. Она хочетъ крикнуть и не мо­
жете. „Оставьте меня, не смЁйте прикасаться ко мнё: я честная дЁвушка“...
Но вёдь это совсёмъ не она, а Милочка, большая Милочка, и Татауровъ
уже тащить ее за талью. Опять Зиночка хочетъ крикнуть и не можетъ: „Ми­
лочка, опомнись... Милочка, вернись!“. Но это и не Милочка, а т-Ие Бюшъ
съ приколотымъ fleur d’oranger на груди. Она улыбается и говорите: „Се­
нечка добрый“... Зиночка накопецъ крикнула и проснулась.
ХШ.
Кисейная барышня пролежала въ постели дня три. При малЁйшемъ
стукЁ она вскакивала и бросалась къ окну, а потомъ уже приходила въ
себя. Каждая такая тревога выкупалась пароксизмами ужасной слабости,
точно Зиночка умирала. Если бы не дёти, она умерла бы безъ особеннаго
сожалЁшя, умерла такой, какой сейчасъ была—чистой, красивой, молодой.
Нётъ, лучше не думать о будущемъ! Во время болЁзни Зиночка испытала
въ первый разъ, что и она необходима и что ее искренно любяте. Какъ
смёшно ухаживала за ней Милочка! ВскорЁ послё болЁзни ЗиночкЁ пришлось
усиленно работать, чтобы наверстать потерянные дни. Теперь она относилась
равнодушно къ самой себЁ, какъ къ постороннему человЁку, и думала только
о другихъ. Въ самомъ дёлё, развЁ могъ оскорбить ее пьяный нахалъ—не
стоило и безпокоиться. Дарья говорила то же самое. Даже, когда по город­
ской почтё Зиночка получила первое письмо отъ отца, оно ее не взволно­
вало. . Ромодинъ умолялъ дочь о свиданья, самъ онъ жилъ въ номерахъ для

— 376 —
пр^езжающихъ, содержатель которыхъ былъ его старый знакомый. Зиночка
сейчасъ же послала ответь, что придетъ въ воскресенье после обедни.
Ромодинъ съ утра стоялъ у окна, поджидая гостью. Какъ билось и за­
мирало теперь его грешное сердце! Она придетъ, она будетъ здесь,—разве
можетъ быть счастье больше этого? А Зиночка въ это время была въ соборе,
куда носили маленькую Нюту причащать въ первый разъ—отверженный
людьми ребенокъ предъ лицомъ Божьяго милосердая имЪлъ все человЪчесшя
права, и эта мысль окрыляла девушку въ добровольно взятомъ на себя по­
двиге. Съ чувствомъ глубокаго благоговЪшя Зиночка готовилась'къ этому
таинству, а въ церкви молилась такъ горячо и такъ искренно, чтобы самой
подняться на высоту непритворнаго хрисианскаго смирешя. Ей предстояло
еще свиданье съ отцомъ. Старичокъ судебный приставъ опять быль въ
церкви и опять подошелъ къ ней поздравить съ причастницей.
— Съ малюткой няньчитесь?—ласково проговорить онъ, и такъ хорошо
сказалось у него это слово: „малютка“.
— Да...—смущенно ответила Зиночка, вспыхивая румянцемъ.
— Богъ все видитъ, Зинаида Игнатьевна... Хорошаго дЬла не слЪдуетъ стыдиться. Редкая вы девушка. Извините ужъ старика на простомъ
слове.
Эта неожиданная похвала дополнила настроеше кисейной барышни, и
она молча кивнула старику головой: руки были заняты. На паперти ее ждала
Дарья, которая и унесла ребенка домой, а Зиночка пошла къ отцу. Уже
подготовленная словами Дарьи о большой перемене въ отце, Зиночка всетаки въ первую минуту не узнала его—это былъ совсЪаРь старикъ, чужой ей
человЪкъ. Ромодинъ и сгорбился, и посЪд&гь, и какъ-το весь осунулся. Его
HenpiflTHO поразило спокойств1е Зиночки, которая держала себя такъ, какъ
будто ничего особеннаго не случилось—прежней Зиночки не было, а предъ
нимъ стояла другая женщина.
— Извини, что я тебя потревожилъ...—бормоталъ Ромодинъ, стараясь
подбирать слова. Ему такъ много нужно было сказать дочери, а сейчасъ все
точно вылетело изъ головы.—Μ-me Сталь сказала: „все понимать—все про­
щать“... да!
Последнюю фразу онъ сказалъ по-французски, что выходило красивее
н какъ будто убедительнее: tont comprendre, c’est tout pardonner. Эта фран­
цузская фраза точно резнула по уху Зиночку, и она съ удивлешемъ посмот­
рела на отца. То, что было у пея на душе, не нуждалось въ формулахъ, а
темъ более—фразахъ.
— Я пришла не обвинять тебя, папа...— заговорила Зиночка и оста­
новилась...— лы, ты самъ понимаешь, почему. Мы слишкомъ, кажется, да­
леко ушли другъ отъ друга...
— Ахъ, это все не то.. — застоналъ Ромодинъ.— Неужели это говоришь
ты, моя Зиночка?
— Оставимте этотъ натянуто-сближаюпцй тонъ и поговоримте серьезно,
какъ болыше люди. Конечно, о прошломъ не можетъ быть и речи, но есть
будущее... т.-е. въ данномъ случае целая кучка маленькихъ людей, о кото­
рыхъ должны позаботиться именно мы.
— Послушай, ты говоришь, какъ нотартусъ или судебный приставъ, —
заметилъ весело Ромодинъ, довольный такимъ оборотомъ разговора. — Домой,
въ свой уголь, я сейчасъ не могу вернуться, потому что долженъ скрываться
отъ кредиторовъ, и если занимаю отдельный номеръ, то только изъ милости,
пока мне вёрятъ въ долгъ. А делй срои я быстро поправлю, и тогда...

— 377 —
Неестественно-дЬловымъ тономъ Ромодинъ принялся 'торопливо разви­
вать свои планы: онъ еще не окончательно разоренъ, и есть шансы на то,
что онъ опять станетъ на ноги: въ золотопромышленном^ дЪлЪ таше крахи
не рЬдкость, и въ КосогорьЪ кто не банкротился; наконецъ, онъ еще въ силахъ самъ; у него есть нисколько вл1ятельныхъ знакомствъ, известная репу
*
тащя въ кругу золотопромышленниковъ и т. д. Въ подтверждено своихъ
словъ, онъ досталъ изъ бокового кармана толстый бумажникъ, набитый ста­
рыми счетами, деловыми письмами и собственными заметками. На выдержку
онъ даже прочелъ два письма отъ самаго вл1ятельнаго человека — ото были
тЬ характерный литературныя произведены!, въ которыхъ отказъ затушевы­
вался ходячими фразами и дешевенькими обЪщатями. Не нужно было осо­
бенной проницательности, чтобы видЪть полную ихъ несостоятельность, но
Ромодинъ в^риль имъ, потому что нужно же было чему-нибудь верить.
— И ты веришь этимъ письмамъ?— невольно вырвалось у Зиночки. —
ВЪдь это одна писаная бумага, которую стбитъ только бросить въ печь.
— Да вйдь у Толоконникова сорокъ миллюновъ, Зина. Ну чтб ему
стоить сказать одпо слово. Мы съ нимъ въ свое время были на „ты“
и... гм...
Увлекшись, Ромодинъ чуть не прибавилъ, что вм^сй съ Толоконниковымъ онъ кутилъ некогда по разнымъ притонамъ, но вб-время спохватился.
ЗиночкЪ не понравился прежде всего самый тонъ этого разговора—съ такой
торопливой угодливостью говорить только безнадежные люди. Много ихъ
прежде перебывало въ ромодинскомъ домЬ, и всЬ они ужасно походили одинъ
па другого и точно такъ же читали, въ подтверждение своихъ несбыточныхъ
надеждъ, письма вл!ятельныхъ людей. Ромодинъ тогда только пожималъ пле­
чами, а сейчасъ, незаметно для самого себя, повторялъ избитые типы крупныхъ банкротовъ и вообще неудачниковъ. Это особаго рода сумасшествие, и
Зиночка слушала теперь слова отца, какъ лепетъ ребенка. ПослЬ дЬловыхъ
разговоровъ наступилъ пароксизмъ слезь. Ромодинъ подробно разспрашивалъ,
какъ живетъ семья, что д'Ьлаетъ мать, большая ли выросла Милочка, какъ
учатся дЬти. Онъ напрасно крепился, стараясь удержать бЪжавппя по лицу
слезы. Ахъ, какъ онъ тосковать все время, какъ рвался въ свой уголь, какъ
въ немъ изболела вся душа. Но нЬдь немного остается подождать, чтобы
онъ занялъ свое прежнее положеше въ обществ^, и тогда опять все пойдетъ
по-старому.
— Ты говоришь о деньгахъ, — заметила Зиночка, — но не всякое про­
шлое можно вернуть одними деньгами...
Ромодинъ посмотришь на дочь широко открытыми глазами и пробормоталъ что-то ужъ совсЬмъ безсвязное. Но Зиночкћ было некогда, она обещала
прШти въ другой разъ, и онъ на прощанье лроговорилъ:
— Ты все знаешь, та petite... знаешь больше того, что следовало бы
*Ь
теб
знать, какъ дЪвушкЁ. Что дЬлать!.. У меня есть одна просьба къ теб4:
нельзя ли mhè взглянуть на маленькую?.. Я, можетъ-быть, дрянной отець
вообще, но все-таки не звЪрь же...
— Это ужъ потомъ какъ-нибудь, папа.
По выражешю отцовскаго лица Зиночка заметила, что ему хотелось
добиться свидашя съ Милочкой, но онъ удержался. Желаше видфть „малень­
кую“ и то, что отецъ не стЬснился высказать ей это прямо, нисколько при­
мирило ее съ нимъ, и свиданье кончилось теплЬе, чЪмъ началось. Ни о m-lle
Бюшъ ни о ДарьЪ не было сказано ни одного слова. Когда Зиночка уже
вышла на подъЪздъ, ей вдругъ сделалось жаль отца до слезь. Явилось даже

— 378 —
желаше вернуться н расцеловать его, утешить, санов открыть всю душу:
вгбдь того отца, котораго она разлюбила за эти полгода, не было, а былъ
действительно несчастный и жалшй человекъ. Но въ следующую минуту у
Зиночки явилась такая мысль: стоить только отцу разбогатеть, какъ онъ забудеть про все свои несчастья, а ей, Зиночке, уже не разстаться со своимъ
новымъ душевнымъ м!ромъ, да она и не отдала бы его ни за кашя деньги.
— Какъ ты долго...— ворчала Милочка на сестру.— Где ты была?
— Я носила работу въ магазинъ.
— Въ воскресенье?
Девочка подозрительно оглядела сестру и надулась, — ведь она такъ
ждала ее, чтобы разделить радость по поводу причастницы, а теперь уже все
испорчено. Вообще, въ дЬтяхъ начинала проявляться большая требователь­
ность къ старшей сестре съ темъ безпощаднымъ эгоизмомъ, на какой спо­
собны только маленьше люди.
— Вы ихъ видели, барышня?..—смущенно спрашивала Дарья, улучивъ
минутку, когда оне остались вдвоеиъ.
— Да, видела... Отецъ очень постарелъ и вообще изменился, — уклон­
чиво ответила Зиночка, задетая этимъ вопросомъ: въ ней глухо прозвучала
ревнивая нота.
— Я> такъ...—извинялась Дарья, краснея. — Не подумайте чего-нибудь
дурного, барышня... Мне только показалось тогда, что они какъ будто не въ
себе... не Taxie, какъ прежде были.
— И мы съ тобой тоже не таюя...
Это замечаше Дарьи пришло на умъ Зиночкв уже после, когда у пея
въ первый разъ мелькнуло страшное подоврете, именно, что отецъ ненор­
мальный человекъ. Зиночка, несмотря на свою проницательность, не знала
только одного, что каждый вечеръ, когда въ доме зажигался огонь, на улице
боязливо кралась чья-то тень, и эта тень целые часы наблюдала въ окна,
что делается въ доме. Но, о чемъ не догадывалась девушка, то чутьемъ
знала женщина. Дарья каждый вечеръ выносила ужасную пытку: она знала,
что это онъ, Игнат1й Павловичъ, бродить около своего разореннаго гнезда.

XIV.
Въ дневнике Зиночки мы читаемъ:
„Давно я не писала, а сколько съ того времени воды утекло... Сейчасъ
стоить весна, т.-е. наша поздняя северная весна, которая, какъ бедная де­
вушка, надела къ празднику самое лучшее платье. Да, много цветовъ, осо­
бенно въ поле, тамъ за городомъ, куда я хожу гулять вместе съ папой.
Таше все бедненьше полевые цветочки, которымъ далеко до оранжерейныхъ,
но зато сколько родного и грустно-поэтическаго въ этихъ нашихъ цветахъ
съ ихъ бледными красками и слабымъ ароматомъ. Мне иногда кажется,
глядя на нихъ, что это—живые глаза и земля смотритъ ими на небо... Мы
жииемъ попрежнему, и мне стоить большого труда отвлекать папу отъ стремлешя увидеть мать или Милочку. Онъ тоскуетъ и утешается только своими
несбыточными иядеждями и проектами; я не желаю отнимать у него этой
последней надежды и часто лгу съ совершенно сдокойнымъ лицомъ. Что де­
лать? Приходится лгать даже самой себе... Ахъ, какъ это тяжело!.. Человекъ
созданъ изъ противореча, какъ матерю ткутъ изъ разноцветныхъ питокъ...
Раньше я думала о другихъ, а теперь приходится думать о себе, не изъ
вгоизма,—нетъ, а изъ более худшего чувства, котораго я не умею даже на­
звать. Зависть?—нетъ! Ревность?—нетъ... А между тЬмъ мне такъ иногда бы-

— 379 —
ваетъ тяжело, какъ только можете быть тяжело кисейной барышне—ведь это
ей полезно, а слезы—ея родная стих1я, какъ для рыбы вода. Дело въ томъ,
что съ нЬкотораго времени я просто не могу выносить Дарья... Именно не
могу. Проверяя себя, я нахожу, что это началось давно, съ того момента,
когда Дарья пришла съ рынка и заявила, что видела „ихъ" и что „они
сильно изменились". Потомъ, когда я вернулась после перваго свиданья съ
отцомъ, Дарья смотрела на меня такими глазами, точно вся превратилась въ
одинъ немой вопросъ... Она же тогда первая заметила, что отецъ „не въ
себе". Меня нещпятно кольнуло это вмешательство въ мои личныя отношешя,
но ведь Дарья не чужая, и это счастье en trois возмущаетъ меня... Нужно
сознаться, что я ревную ее къ Нюте... Я люблю въ ребенке сестру, но ведь
она по всемъ правамъ принадлежите матери. Получается какой-то лабиринтъ,
изъ котораго нетъ выхода... Дарья, съ своей стороны, догадывается о моемъ
настроеши и принимаете такой несчастный приниженный видь, что еще больше
мена возмущаетъ. Разъ я даже обошлась съ ней очень сурово, когда она сто­
роной завела речь о „нихъ"... Ей-то какое дело!.. Но, съ другой стороны,
она, кажется, любить отца, любить по-своему, какъ отца своего ребенка...
Иногда утромъ Дарья встаете съ опухшими оте слезь глазами. Одна мать
ничего Hę видите и не желаете видеть. О, какъ мне тяжело писать эти
строки, но нужно же кисейной барышне высказаться такъ или иначе; эта по­
требность— родная сестра кисейныхъ слезъ. Когда я ухожу изъ дому съ
Нютой, Дарья каждый разъ провожаете меня такими ревнивыми глазами,
точно я ворую частичку ея собственнаго счастья..."
Въ хорошую погоду, почти каждый день после обеда, Зиночка брала
маленькую Нюту на руки и отправлялась съ ней за городъ—городской бульваръ былъ въ двухъ шагахъ, и тамъ ее неизменно дожидался отецъ. Съ
бульвара они вдвоемъ отправлялись по узкой дорожке въ лесъ и черезъ пол­
часа приходили на пасеку. Это былъ красивый уголокъ, какимъ-то чудомъ
сохранившейся въ окрестностяхъ Косогорья. Ио глубокому логу каталась ма­
ленькая речка: въ нижней части она была запружена и образовала не­
большой прудокъ. Избушка старика-пасечника стояла на самомъ берегу, въ
садике изъ молодыхъ липокъ. Туте же прямо на траве стояли ульи для
пчелъ. Глухой старикъ-пасечяикъ встречалъ Зиночку съ особеннымъ удовольствёемъ и сейчасъ же приготовлялъ самоваръ. Въ прудкћ водились караси, и
Зиночка иногда удила ихъ. Отецъ въ это время возился съ Нютой и, неви­
димому, былъ совершенно счастливь.
— Никакъ я не разберу, баринъ, кто она тебе приходится: жена или
дочь,—заметилъ однажды старикъ, кивая въ сторону Зиночки, сидевшей
на плотине съ удочкой въ рукахъ.—По обличью-то будто какъ и дочь...
— Дочь будете, старина...
— Такъ, такъ... Значите, энта махонькая внучкой придется?..
— Нетъ, тоже дочь...
— Ишь ты, какъ оно пришлось... Матери-то, видно, нету?
— Да, нетъ, то-есть она умерла...—вралъ Ромодинъ, чувствуя, что на­
чинаете краснеть.—То старшая дочь, а эта младшая.
— Такъ, такъ... Много въ городе всякаго народу болтается, и не разбе­
решь въ другой разъ, какъ кто кому приходится. Наезжаюте тоже сюда, осо­
бливо по мраздникамъ...
Маленькая Нюта уже сидела и весело взмахивала пухлыми ручками,
когда къ ней подходилъ Ромодинъ. Когда Зиночка выходила съ ней изъ дому,
ребенокъ, видимо, понималъ, куда его песутъ, и самъ сказалъ свое первое

— 380 —
детское слово: па-па... Зиночка подозревала, что этому слову научила де­
вочку Дарья—ей было тяжело его слышать, какъ и самому Ромодину. Ребенокъ своимъ невиннымъ лепетомъ увеличивалъ неловкость ихъ положенёя. Но»
на исключетемъ этого маленькаго неудобства, оба чувствовали себя такъ хо­
рошо и отдыхали душой. Зиночка опять узнавала прежняго отца, который
говорилъ такъ умно и держалъ себя настоящимъ джентльменомъ до послЬднихъ мелочей. Впрочемъ, все это исчезало моментально,—стоило только за­
вести р^чь о разоренш и вообще о дЬлахъ. Между отцомъ и дочерью уста­
новились простыл дружескёя отношешя, и они говорили откровенно обо всемъ.
— Я решительно не понимаю этого превращешя...—задумчиво повторялъ Ромодинъ, съ лаской глядя на свою любимицу.—Где ты взяла силы для
такого подвига? Выдержать характеръ въ болыпихъ дЬлахъ, въ целомъ со­
бытии—это совсемъ другой вопросъ, и такихъ героевъ всегда найдется до­
статочно; но тянуть лямку изо дня въ день, проходить черезъ тысячи ежедневныхъ мелочей—нетъ, это требуетъ всего человека.
— А по-моему, такъ нетъ ничего проще,—отвечала Зиночка:—только
не нужно самому делать оценку того, что делаешь, то-есть оценку со стороны
трудностей. Это все равно, чтб смотреть внизъ, проходя надъ пропастью по
тонкой дощечке. А потомъ, многое, чего не сделаешь для себя, сделаешь для
другихъ... Наконецъ ты забываешь, что у меня предъ глазами быль живой
примерь—т-Ие Бюшъ.
Taxie разговоры велись обыкновенно за работой; Зиночка что-нибудь
вышивала для магазина m-me Жанетъ. Иногда Ромодинъ читалъ вслухъ
какую-нибудь французскую книгу.
— А вотъ когда у меня липки расцветуть —рай...—говорилъ старикъпасечникъ, провожая гостей.—Духъ такой пойдетъ, какъ въ церкви.
Действительно, когда зацвёли липки, пасека превратилась въ чудный
уголокъ. Это было уже въ ёюнё. Особенно хорошъ быль одинъ вечерь
*,
нака­
нуне пронеслась гроза, и умывшаяся, потрясенная земля ликовала всеми
своими красками и точно курилась благоухавшимъ воздухомъ. У Ромодиныхъ
въ садикё быль облюбованъ свой уголокъ. Прямо на траве стоялъ потухппй
самоваръ. Зиночка сидела рядомъ съ заснувшимъ ребенкомъ и торопливо до­
канчивала какую-то срочную работу. Ромодинъ лежалъ на траве и, облоко­
тившись на одну руку, смотреть на маленьшй прудикъ, совсемъ заросшш
осокой и зеленью прибрежнаго тальника, вербы и черемухи. Вода точно за­
стыла, какъ глубокое окно куда-то въ подземный глубины. ГдЬ-то печально
чиликала невидимая птичка, а падъ осокой цветными точками кружились мо­
тыльки. Старикъ-пасечникъ ходилъ около своихъ ульевъ и разговаривалъ
вслухъ. Эта тишина вдругъ нарушилась далекимъ лошадинымъ топотомъ.
— Кто-то сюда едетъ...—заметилъ Ромодинъ.
Звуки на время замерли, по потомъ топотъ возобновился—онъ быстро
приближался, и можно было различить, что скакала ne одна лошадь, а две.
Действительно, изъ-за мелкаго леска показался скоро одинъ всадникъ на
красивой заводской лошади, а за нимъ другой. Это были Рей и Татауровъ,
оба нетвердо державшееся въ седле.
— Ай-да, заворачивай на мельницу!—кричалъ Татауровъ, спускаясь къ
плотине.—У мельника закуску найдемъ, а водка есть...
Зиночка узнала ихъ съ перваго раза, но промолчала. Ромодинъ ста­
рался не смотреть на нее и даже отвернулся. Когда наездники поровнялись
съ садикомъ, пьяный Татауровъ, наклонившись въ седле, проговорилъ запле­
тавшимся языкомъ:

— 381 —
— А вотъ она где... мельничиха...
Рей узналъ Зиночку и хлыстомъ ударилъ лошадь Татаурова. Они отъ-?
ехали къ избушке и спешились, переговариваясь о чемъ-то вполголоса. Зи­
ночка вдругъ испугалась, припомнивъ выходку Татаурова съ извозчикомъ—
она ничего не говорила объ этомъ отцу. Теперь онъ опять былъ пьянъ и могъ
выкинуть какую-нибудь дерзкую шутку.
— Пойдемъ, папа... — торопила она отца, собирая свою работу въ
корзинку.
— ЗатгЬмъ же такъ быстро? Они могутъ подумать, что мы бЪжимъ
отъ нихъ.
— МнЪ все равно, что они подумаютъ, но я не выношу пьяныхъ.
„Она стыдится за ребенка, а можетъ-быть, и за меня..."—съ горечью
подумалъ Ромодинъ, тяжело поднимаясь съ земли.
Татауровъ вид^лъ эти сборы и все порывался подойти къ Зиночке, но
Рей крепко держалъ его за руку и не отпускалъ.
— НЪтъ, я пойду... и скажу все... — бормоталъ Сенечка. — Это ея
ребенокъ?..
— А намъ какое дело, чей онъ... Послушай, если ты будешь еще арта­
читься, я тебя завяжу узломъ и брошу въ воду.
Эта угроза подействовала. Сенечка с^лъ на землю, махнулъ рукой и
окончательно осовелъ. Онъ пришелъ въ себя, когда Ромодины успёлиперейти плотину и начали подниматься въ гору; впереди шла Зиночка съ ребенкомъ на рукахъ, а за ней, опустивъ голову, медленно шелъ Ромодинъ.
— А тамъ кто?.. — спрашивалъ Сенечка, провожая глазами медленна
двигавшуюся группу.
— Все она же, Зиночка... Ребенка несетъ на рукахъ.
— Разве у нея двое ребятъ?! Одинъ на траве лежалъ, а другого на
рукахъ тащитъ!.. отлично!..
Рей захохоталъ, а Татауровъ сиделъ на земле и раскачивался, какъ
человекъ, который плыветъ въ лодке по бурнымъ волнамъ.
— Рей, дай воды...—попросить онъ, притворяясь совсемъ пьянымъ.
Когда Рей ушелъ въ избушку, Татауровъ вскочилъ на лошадь и бешенымъ галопомъ помчался къ плотинке. Онъ быстро догнать Ромодиныхъ.
Зиночка съ ребенкомъ на рукахъ шла по стороне дороги. Поровнявшись съ
ней, Татауровъ хотЬлъ что-то сказать и раскрылъ ротъ, но громюй топотъ
догонявшая Рея заставилъ ея ударить лошадей нагайкой, и онъ только крикнулъ что-то безсвязное, сильно мотаясь въ сёдле.

XV.
Прогулки на пасеку скоро прекратились, отчасти во избежаше встречъ
съ Татауровымъ, отчасти за скверной погодой, а главнымъ образомъ потому,
что Зиночке не хотелось одной пользоваться летомъ. Каждая такая прогулка
мучила ее, точно она отнимала что-то отъ другихъ детей: ведь и Милочка
и мальчики тоже хотели подышать свежимъ воздухомъ. Жертвовать ихъ удо­
вольствиями она чувствовала себя не въ праве,—Зиночка и безъ тоя мноя де­
лала для отца, больше, можетъ-быть, чемъ онъ заслуживать. По временамъ
въ ней поднималось такое тяжелое и нехорошее чувство... Вообще, причинъ
быть недовольной накоплялось все больше: отецъ скрывается, мать пьетъ,
Дарья ходить, какъ въ воду опущенная, мальчики избегались, а тутъ еще
нужно работать, не покладая рукъ. Работа спасала Зиночку отъ всея, и,
если бы еще рояль, она была бы счастлива. Она даже иногда плакала о своемъ

— 382 —
инструменте, который не умела раньше ценить, и у нея являлось желаше
хоть взглянуть на него, какъ на хорошаго стараго друга.
Л'Ьто въ Косогорье, какъ во всЪхъ провинщальныхъ глухихъ городишкахъ, было само по себе отвратительно, т.-е. лЪта въ собственномъ смысле
не было, а его заменяли пыль и грязь. Ахъ, какъ хорошо знала теперь Зи­
ночка, что значить погода для беднаго человека и какъ быстро изнашивается
обувь, когда приходится дЬлать п^шкомь таше болыше концы. Изъ дому Зи­
ночка выходила только по делу, главнымъ образомъ, когда нужно было отнести
работу къ m-me Жанетъ. Лётпяя пора—глухая, но магазинщица давала одинъ
заказъ за другимъ и даже предлагала Зиночке немного денегъ впередъ.
M-me Жанетъ теперь знала, съ кёмъ им^етъ дЬло, и по-своему покрови­
тельствовала девушке, вступившей въ отчаянную борьбу со своими не­
счастьями. Это много ободряло Зиночку: св-Ьть не безъ добрыхъ людей! А
дЬла шли все хуже и хуже, и роковой кругъ суживался все тЪсн'Ье; бед­
ность обходила со вс
хъ
*
сторонъ и предъявляла въ тысяче мелочей свои
неотстунныя требовашя. Сколько разъ Зиночка думала о деньгахъ т-Пе Бюшъ,
но не решалась ихъ трогать, потому что могла случиться еще большая край­
ность. Быстро проходившее лето говорило о новыхъ заботахъ и напастяхъ—
нужно будетъ и о дровахъ позаботиться и о теплой одежде. Одна мысль о
темной осени наводила на Зиночку уныше, а думать приходилось все чаще
и чаще—лето катилось незаметно.
Къ отцу Зиночка заходила но пути, когда носила работу m-me Жанетъ.
Однажды вечеромъ она запоздала и возвращалась изъ магазина уже въ су­
мерки. Зиночкё не хотелось заходить къ отцу, но она такъ привыкла теперь
делать все пунктуально, безъ всякихъ откладываний и колебашй. „Нужно“—
вотъ великое слово, которое делаетъ все на свете. И теперь Зиночка прого­
лодалась, устала и вообще была „рада месту“, но нужно было проведать еще
отца. Дождь шелъ съ утра, и на улицахъ везде стояли лужи. Зиночка про­
мокла я въ заключение всего начерпала грязи въ калоши. Въ номера она
поднималась въ очень скверномъ настроенш духа и даже хотела вернуться
домой. Мокрый юбки такъ и шлепали по ногамъ, осеннее пальто было за­
брызгано грязью.
Отворивъ дверь въ знакомый померь, Зиночка даже попятилась назадъ—
у стола на диване, вместе съ отцомъ, сидЪлъ Сенечка Татауровъ.
— А вотъ и ты...—заговорилъ Ромодинъ, съ необычайной живостью вы­
скакивая навстречу гостье.—Вотъ и отлично...
— Я какъ-нибудь въ другой разъ зайду...—заметила Зиночка, остана­
вливаясь въ нерешимости.
. .
— Нетъ, мы тебя не отпустимъ!—заявилъ Ромодинъ, снимая пальто съ
Зиночки.—Семенъ Иванычъ уже третай вечерь поджидаетъ тебя здесь... Ему
нужно переговорить съ тобой о какомъ-то деле.
Это нахальство возмутило Зиночку, и она смело посмотрела на своего
врага, который нерешительно поднялся съ места и видимо не смелъ про­
тянуть руки. Онъ быль трезвъ и имелъ приниженно-скромный видъ.
— Я даже могу на время выйти, чтобы не мешать вамъ...—предлагалъ
Ромодинъ, видя замешательство молодыхъ людей.
— Нетъ, пожалуйста, не уходите...—просилъ Татауровъ.
Зиночка хотела сказать то же самое и еще сильнее взволновалась отъ
того, что Татауровъ предупредилъ ее. Она плохо различала теперь окру­
жающую ее обстановку и только чувствовала, что тамъ, въ глубине души,
все у нея похолодЬло, а губы дрожать отъ волнешя. На лице оставались

— 383 —
капли дождя, прядки белокурыхъ волосъ прилипли ко лбу, а на щекахъ за­
играли нехороипя лихорадочныя пятна.
— Я йогу только удивляться...—заговорила Зиночка, задыхаясь:—да,
удивляться, что встречаю здесь господина Татаурова, именно здесь, въ квар­
тире моего отла, и... и еще больше могу удивляться его смелости,— чтобы
не сказать больше,—видЪть меня...
Ромодинъ стоялъ въ дверяхъ и удивленно смотрЁлъ то на дочь, то па
смущенно переминавшегося у стола Сенечку. Зиночка ни слова не сказала ему
до сихъ поръ о выходке Татаурова.
— Я... я хотЪлъ видеть васъ, Зинаида Игнатьевна, только для того,
чтобы сказать вотъ при Игнатье Павловиче, что я мерзавецъ и свинья...—
ответилъ Татауровъ заранее приготовленной фразой.·—Я настолько понимаю,
что не заведу даже речи о прощеши... Такихъ подлецовъ и не (УгЬдуетъ про­
щать. Да... Вотъ я именно это и хотЬлъ сказать...
— Господи, чт0 же это такое?..—взмолился Ромодинъ.—Зиночка, я ни­
чего не зналъ... что-то такое случилось... Зиночка, да ты присядь, а то едва
па ногахъ держишься.
Она машинально повиновалась ему и присела къ столу. Теперь она не
решалась взглянуть на Татаурова, который оставался на ногахъ и только
дЪлалъ лЪвой рукой такой жесть, точно кого-то отталкивалъ отъ себя.
— Вы были пьяны...—тихо проговорила Зиночка, съ трудомъ переводя
духъ.—А разве пьяный человекъ можетъ отвечать за свои поступки?.. Но и
Apyrie не виноваты... Есть так1я положешя... когда потерпевшему остается
только молчать.
— Да, я постоянно былъ пьянь, Зинаида Игнатьевна...—продолжалъ
Татауровъ.—Предъ вами погибппй человекъ... Но и у погибшего человека
можетъ проснуться совесть. Когда я увидалъ васъ тогда на пасеке... ахъ,
какъ мне сделалось совестно, гадко!.. И такой человекъ поднялъ свою гряз­
ную руку на честную девушку... /Игнаий Павловичъ, ищите меня, подлеца,
въ шею—вотъ и весь разговоръ.
— Да въ чемъ дћло?—снрашивалъ Ромодинъ.
Татауровъ, сбиваясь и делая остановки, разсказалъ откровенно всЬ
обстоятельства. Ромодинъ слушаль его, бледный, какъ полотно, и отъ охватившаго его волнешя у него затряслась нижняя челюсть. Зиночка сидела попрежнему у стола и не замечала, какъ по лицу ея катились слезы. Стоявшая
на столё лампа освещала эту живую картину, оставляя углы комнаты въ
полутьме. Жажда покаяшя у Татаурова разразилась именно въ той острой
форме, когда человекъ говорить: „смотрите, все смотрите, какой я дурной и
скверный человекъ—я самъ презираю себя“. Это—свойство русскаго простого
человека, который кланялся съ высокаго лобнаго места на всё четыре стороны
и прощался съ м>ромъ православнымъ. Накипевшему злу нуженъ выходъ.
— НЬ-гъ... всего я не могу и разсказать...—безсильно закончить Тата­
уровъ, опускаясь на диванъ.—Ведь я все-таки получилъ кой-какое образова­
ние, а жиль до сихъ поръ по-свински. Такимъ людямъ даже петь имени.
Наступила тяжелая пауза. Ромодинъ шагалъ изъ угла въ уголь, заложивъ руку за спину. Какъ, къ его дочери посылать извозчика изъ гости­
ницы!.. Господи, чтб же это такое?.. И она, она молчала все время... Нетъ,
всему есть пределы, и онъ, Ромодинъ, покажеть, что нельзя безнаказанно
оскорблять порядочныхъ людей. Только пусть уйдетъ Зиночка; у него съ
Татауровымъ будетъ свой разговоръ: старый и больной отецъ покажеть купе­
ческому саврасу, что называется порядочностью въ человеческомъ общежитш.

— 384 —
Но въ этотъ моментъ Тата}ровъ поднялся и, не прощаясь, пошелъ
пряно къ двери.
— Послушайте,—остановила его Зиночка.—О своей пьяной выходкЬвы
сказали больше, чЬмъ я сама знала... Я даже понимаю такой поступокъ, какъ
проявлеше ничЬмъ не сдерживаемой разнузданности. Но. для меня непонятно
вотъ чтд: вачЬмъ вы тогда купили съ аукщона мой рояль? Это былъ един­
ственный верный другъ, и вы отняли его у меня... Если бы купилъ его
какой-нибудь незнакомый человЪкъ, то это еще можно объяснить жаждой на­
живы, наконецъ привычкой къ дешевымъ покупкамъ; но вы бывали у насъ
такъ часто въ домЬ... вообще были приняты какъ свой челов-Ькъ...
— Вотъ ужъ этого не могу вамъ сказать,—бормоталъ Татауровъ, пере­
бирая въ рукахъ шапку.
— Почему?..
— Такъ... А впрочемъ, все равно: меня подговорилъ Бржозовсшй,
чтобы сдЪлать вамъ непр1ятность. Это еще хуже того, что я дЬлалъ дурного
лично отъ себя...
— Неправда! — рЬзко прервала его Зиночка.—Да, неправда...
— Я лучше уйду,—повторялъ Татауровъ.—Ей-Богу, уйду... что же тутъ
говорить: мерзавецъ, и только. На такихъ людей даже не сердятся, а только
презираютъ...
Зиночка не помнила, когда и какъ вышелъ изъ номера Татауровъ.
Отцу стоило болыпихъ хлопотъ, чтобы привести ее въ себя. Она не плакала,
не жаловалась, не стонала, а точно вся застыла·. Ромодинъ хорошо зналъ
нервные женсше припадки и поэтому молчалъ тоже; лучшее лекарство въ
такихъ случаяхъ—тишина. Испытанный человЬкъ лонималъ многое такое, о
чемъ не догадывалась и не могла бы догадаться сама Зиночка, и о чемъ
онъ не могъ ей сказать. Желаше посчитаться съ купеческимъ саврасомъ
уступило mícto другому чувству... Да и ему ли, изъ-за когораго плакало
столько женщинъ, судить другихъ!
— Папа... я всЬхъ ненавижу... да, всЬхъ!—заговорила наконецъ Зи­
ночка, просыпаясь отъ своего забытья.—И тебя ненавижу, папа... и себя...
вотъ за то, что сидЬла здЬсь и слушала васъ обоихъ. Нужно бежать.
.Она такъ и ушла, не простившись съ отцомъ.
XVI.
Прошелъ годъ. Опять наступала весна. Ромодины жили все въ томъ же
флигелысЪ, а Игнайй Павловичъ перебивался попрежнему въ своихъ номерахъ. Милочка поступила въ гимназ1ю, маленькая Аня ходила уже около
стульевъ.
Въ дневникЪ Зиночки мы читаемъ
*.
„Какъ я люблю, когда расцвЬтаютъ
въ февраль пацинты и тюльпаны... Они, эти восточные гости, говорятъ намъ,
что тамъ, далеко-далеко, подъ горячимъ южнымъ небомъ, уже наступила
весна,—благоухающая, пышная, цветущая, одуряющая богатствомъ красокъ
и ароматовъ весна. Тамъ плачутъ соловьи надъ распускающимися розами, а у
насъ все еще покрыто снЬжнымъ саваномъ и завываютъ зимшя мятели... А
я такъ люблю цвЬты—вЬдь они говорятъ намъ о вЬчной веснЬ, солнцЬ и
жизни вообще. НапримЬръ, какая прелесть левкой—мой любимый цвЬтокъ.
Одинъ его запахъ уже напоминаетъ лЬто, жизнь гдЬ-нибудь на дачЬ, про­
гулки и тЬ маленьшя дешевыя удовольствия, который хороши уже однимъ
тЬмъ, что доступны самымъ маленькимъ людямъ. Я всегда мечтала о томъ,
чтобы пожить хоть одно лЬто на такой дач-Ь и отдохнуть. Да, отдохнуть...

— 385 —
Однако каша странныя мысли у меня сегодня выливаются изъ головы. Чуть
не забыла очень удачное сравнение нашей весны съ настоящей южной весной:
наша походить на бедную родственницу, которая старается войти и выйти
незаметно, чтобы кого-нибудь не обезпокоить—и платье на ней перекрашен­
ное, и цвёты на шляпе выцвели, и надушилась она дешевенькими духами.
Но мне нравится это бледное, хорошее лицо, эти честные глаза, эта скром­
ная молчаливость, точно это я сама.
„Сегодня мпЬ приходится писать о глупостяхъ: цветы, весна, лень...
Я делаюсь положительно эгоисткой, потому что начинаю думать, кажется,
только о себе и о томъ, что мне нравится. Что можеть быть отвратительнее
такого разыгравшагося эгоизма кисейной барышни? Хочу думать о другихъ
и не могу... Если бы у меня было свободное время, я стала бы капризни­
чать и скучать. А мысли такъ и разбегаются сами собой, чтобы помечтать.
Для чего я пишу все это? Кому это нужно? А вотъ для чего: нужно прове­
рять себя, каждый свой шагъ, и подводить итогъ каждому дню, какъ ведутся
приходо-расходный книги... Есть наконецъ потребность высказаться и. при­
слушаться къ самому себе. Итакъ, весна, цветы и... ну, конечно, у всякой
кисейной барышни долженъ быть свой онъ. Нельзя! Природа безжалостна и
лезетъ въ окно, когда ее не пускаютЪ въ дверь. У меня тоже есть свой онъ.
Да, настоящей онъ... Онъ появился совершенно неожиданно и страшно меня
напугалъ. Это было еще зимой. Кажется, на Святкахъ—да, да, на Святкахъ.
Дешевенькте часы пробили ровно часъ, когда дверь въ передней растворилась,
и показался Сенечка Татауровъ... Помню, какъ вся. кровь хлынула мне въ
голову и какое бешенство охватило меня: какъ онъ смелъ явиться въ домъ,
опозоренный его же рукой?.. Потомъ мне вдругъ сделалось совестно за свое
ситцевое платье, за оборвавшуюся рюшку на рукаве, наконецъ за то, что
памъ решительно негде было принимать гостей. Я вышла сама къ нему въ
переднюю (въ скобкахъ: мною овладела отчаянная решимость выгнать этого
нахала вонъ!) и самымъ сухимъ тономъ, какъ не умеетъ говорить ни одна
кисейная дама въ свете,—спросила:
„— Что вамъ угодно?
„Этотъ нахальный человекъ пробормоталъ что-то себе подъ носъ и
затоптался на месте, какъ козелъ, ударивппйся лбомъ въ стену. Я уже под­
няла руку, чтобы указать ему на дверь, какъ взглянула нечаянно на его лицо
и остановилась: это лицо было такое жалкое, умоляющее...
„— Не гоните меня...—какъ нищш, просилъ этотъ нахальный человекъ.
„Что было мне делать? Говоря правду, я немножко растерялась: какое
нахальство нужно для того, чтобы явиться ко мне на глаза... И лритомъ, чтд
нужно этому человеку? Что общаго могло быть между нами? Когда я опо­
мнилась, онъ уже сиделъ въ моей комнате... Конечно, это было глупо, мне не
следовало ни въ какомъ случае пускать его черезъ порогъ своей комнаты, но
тутъ сидела Милочка, и мне не хотелось выдавать передъ ней свою оплош­
ность. Хитрая девчонка сделала такое лицо, точно все это такъ и должно
быть, а онъ растерянно смотрелъ куда-то въ уголъ, какъ пойманный за ухо
школьникъ. Оставалось разыграть комеддо до конца, и я даже предложила
ему стаканъ кофе... Представьте себе, онъ и не подумалъ отказаться, а точно
обрадовался. Я еще разъ разсердилась и на себя, и на него, и на Милочку—
на всехъ. Если такъ/ то пусть полюбуется нашей семейной обстановкой, ситце­
выми платьями, вообще убожествомъ всего окружающаго. Дарья подала жидкгй
кофе и — вместо сливокъ — простого молока. Онъ молча выпилъ стаканъ и
посмотрелъ на меня, какъ будто просилъ еще второй,—нетъ, это уже изъ рукъ
Сочннетя Д. Н. МаминагСвбиряка. T. VII.

25

•
— 386 —
вонъ. Онъ гопорилъ что-то такое о погоде, о театре, о какихъ-то знакомыхъ,
вообще держался ужасно глупо, и я едва дождалась, когда онъ наконецъ
уйдетъ. Главнымъ образомъ, мне было совЬстно Милочки, но ловкая девчонка
даже глазомъ не повела и не проронила ни одного слова, когда онъ ушелъ.
Ночью, когда всЬ спали, я горько плакала... Да, я поступила, какъ настоящая
кисейная барышня, и всякая другая порядочная девушка сделала бы на моемъ
мЬсгЬ совсЬмъ не такъ. Я про себя повторяла тЬ велнколЁпныя фразы, ко­
торый должна была ему сказать и не сказала: „милостивый государь, вы,
вероятно, ошиблись адрвсомъ“... О, я испытывала такой приливъ настоящей
благородной гордости, у которой былъ всего одинъ недостатокъ—действитель­
ность совсЪмъ не отвечала ей, и я себя называла опять кисейной барышней.
Но страшное было впереди: черезъ три дня онъ явился опять... Что ему
нужно, въ самомъ деле?.. Я могла только удивляться его глупости... Въ довершеше всего, Милочка незаметно ускользнула въ комнату къ матери и оста­
вила насъ однихъ съ глазу на глазъ.
Я вамъ не буду мешать, Зинаида Игнатьевна?
Послушайте, Соденъ Ивановичъ... Бели вы не хотели понять изъ
того, какъ я васъ приняла въ первый разъ, что делать второй визитъ—
совершенно напрасный трудъ, то я должна сказать вамъ это пряно, словами.
Надеюсь, между нами не можетъ быть недоразумЪшй.
„Кажется, я высказалась прямо и определенно, и каждый умный чело­
векъ убЪжалъ бы сейчасъ же, а онъ только посмотр^лъ на меня недоум'Ьвающимъ взглядомъ и какъ-το разсЪянно проговорилъ:
„— А вы сегодня дадите мне кофе?..
„Ясно, что это была глупая уловка, чтобы, съ одной стороны, выиграть
время, а съ другой—прикинуться дурачкомъ, что бываетъ иногда выгодно. Я
велела Дарье подать ему кофе, а сама ушла въ комнату въ maman...
Кажется, достаточно? Онъ остался одинъ дожидаться своего кофе и просидккъ
съ полчаса, цока Милочка не сжалилась и не вышла къ нему... Неужели еще
и после того кто-нибудь можетъ упрекнуть меня въ слабости?
„Противъ меня составилось что-то въ роде заговора. Разъ возвращаюсь
отъ m-me Жанетъ. Милочка встречаете меня въ передней и таинственно
сообщаете: „Онъ сидите у maman". Это уже наглость: ворваться въ чужой
домъ, когда нЬтъ хозяйки... Виновата, я привыкла теперь считать хозяйкой
себя и забываю совсЪмъ о maman. Съ этой точки зрЬн>я онъ, пожалуй, и
правь... Итакъ, онъ сидФлъ у maman. Я сначала ужасно разсердилась и при­
готовила ему приличную встречу, но онъ сид-Ьлъ такъ долго, что мне вдругъ
надоело сердиться: разве на дураковъ можно сердиться? Милочка все время
сидћла за своими книжками и лукаво поглядывала па меня... Когда онъ
пошелъ, я не вышла къ мему.
„Должна сознаться, что онъ ужасный человекъ, и я решительно не
понимаю, что ему нужно отъ меня... Съ т&хъ поръ онъ часто бываетъ у насъ.
Какъ это случилось, сама не знаю, точно все вышло само собой или „такъ“,
какъ говорите дети. Для него я ни на волосъ не изменяю установившегося
порядка жизни и работаю туте же за столомъ, когда онъ сидите и глупо
смотрите на меня. Maman за него... Хуже всего то, что я начинаю мириться
съ его присутств1емъ. Даже больше: я точно оправдываю его передъ кемъ-то.
На-дняхъ,—не знаю для чего,—разспрашивала его, где онъ учился, каше у
него родные, чтб онъ делаете и что думаетъ делать. Крайне непоследова­
тельно и глупо, потому что мне решительно нетъ до него никакого дела.
Мое внимаше видимо его обрадовало (о, глупый человекъ!), и онъ разсказалъ

— 387 —
почти всю свою бюграф1ю, за исключешемъ той части, о которой неприлично
разсказывать. Говорить онъ складно и какъ-то особенно искренно, что невольно
подкупаетъ въ его пользу—я заметила это на МилочкЬ, которая иногда ску»
чаетъ, если онъ пе показывается дня три. Чтобы отвадить его, я иногда читаю
длинныя нравоучешя по его адресу. Это выходить очень забавно, и онъ начипаетъ ежиться. Въ сущности, онъ, кажется, не злой челов'Ьвъ... Позвольте,
что же это я такъ далеко уЬхала въ сторону отъ своихъ гхацинтовъ, тюльпановъ и левкоевъ? Второй часъ ночи, а я теряю время за глупымъ дневникомъ“.
Весна стояла во всемъ разгарЬ- Живая зелень покрывала и лЬсъ, и
поля, и нивы, и даже то кладбище, гдЪ покоилась m-Пе Бюпгь. Ея дерновая
могилка была обсажена бЪлыми левкоями, которые уже цв-Ьли. Чья-то любящая
рука черезъ каждые три дня приносила свЪжШ букетъ и клала его къ иодпож1Ю простого деревянного креста.
Было раннее утро, когда къ кладбищу подкатилъ щегольской экипажъ,
и изъ него вышли двое молодыхъ людей. Дама торопливо пошла къ знакомой
могилгЬ, а мужчина несъ за ней вЬнокъ изъ живыхъ цв^товъ. Они остано­
вились вадъ могилой щ-Ио Бюшъ, и деревянный крестъ быль украшенъ цве­
тами. Дама долго молилась, а потомъ отколола отъ своей груди букт fleura
d’orange и прикрепила его къ в’Ьнку.
— Есть вещи, которыхъ не вернешь никакими слезами... —· задумчиво
говорила дама, подавая руку мужу.
И гбмъ обиднее свое собственное
счастье.
Читатель, конечно, ужъ догадывается, что молодая дама была Вимачка,
теперь m-me Татаурова, а ея кавалеръ--Сенечка Татауровъ.

1889.

2б*

ПАУЧКИ.
Разсказь.
I.

На городской каланч^ пробило десять часовъ. ЛЪтнее утро свЬжо, хотя
уже начинаете чувствоваться наливающейся зной, особенно на солнечной сторонЬ улицы; пешеходы пробираются по дряннымъ деревяннымъ тротуарамъ,
каше сохранились только въ глухихъ провинщальныхъ городахъ. Каждый
прокатившейся по улиц'Ь экипажъ оставляете за собою длинную полосу пыли,
которая садится на все кругомъ толстымъ слоемъ.
— Кажется, пора...—говорю я, вынимая часы.
Предстоите довольно непреятный визите; поэтому я стараюсь не думать
о немъ, а беру шляпу и торопливо выхожу изъ своей квартиры. Всего ни­
сколько улицъ. Навстречу попадается нисколько чиновниковъ, дьяконъ, отслу­
жившей раннюю обедню, нисколько разбитныхъ мЪщанокъ съ коромыслами;
вихремъ пронеслась пара на-отлете мЪстнаго свЪтила медицины; шарахнулся
одурявшей съ жиру стоялый купеческей жеребецъ, заложенный въ лакирован­
ную пролетку; гдЬ-то на крыпгЬ неистово кричать галки. Вотъ и старинная
церковь, видавшая ееце татарскее „заезды“. Беру налево по каменному тро­
туару; вотъ и черная, точно крытая бархатомъ, вывеска съ золотой надписью:
„Банкирская контора Подбрюшникова и К°“. Трехъэтажный каменный домъ,
великолепный подъ^здъ—однимъ словомъ, помЪецеше приличное для финансовыхъ операцтй.
— Заперто-съ... — предупреждаете какой-то сомнительный господинъ,
когда я направляюсь въ подъйздъ.
Очевидно, мы явились сюда по одному и тому же Д'Ьлу, придется подо­
ждать. Сомнительный господинъ продолжаете совершать неторопливый „проМинажъ“ по тротуару и заглядываете въ окна банкирской конторы. Я тоже
дЬлаю нисколько туровъ по его сл±дамъ, но это скучно—ухожу на бульваръ
и сажусь на зеленую скамейку, покрытую пылью и разными иероглифиче­
скими надписями. Солнце начинаете припекать. Отъ-нечего-д'Ьлать черчу
палкой на пескЬ разныя геометричесшя фигуры. Незадолго до меня кто-то
сид’Ьлъ на этой же скамыЬ и тоже чертилъ палкой по песку; видны сл^ды
широкихъ каблуковъ, нисколько св£жихъ окурковъ валяются туте же. Начинаю
думать на тему: кто быль мой предшественникъ и чего онъ ждалъ? Можетебыть, это тоте самый господинъ, который ходить подъ окнами банкирской
конторы; наверно, онъ сид'Ьлъ, сидЪлъ, а теперь и разминаете ноги. Еще разъ
вынимаю часы—половина десятаго безъ семи минуте.
Часы у меня дешевые и очень плохие; прюбр^тены они въ минуту

— 389 —
жизни трудную и ходятъ чрезвычайно капризно—то отстанутъ на полчаса, то
забегутъ впередъ на целый часъ, а то и совсЬмъ остановятся. Но я все-таки
люблю ихъ, какъ любятъ стараго испытаннаго друга; ведь они были живымъ
свидЪтелемъ работы, неудачъ, радости и горя, именно живымъ, потому что
размаривали какъ бы сознательно время по всемъ этимъ житейскимъ рубри­
ками А сколько было передумано и перечувствовано съ ними въ безсонныя
ночи, у постели больного любимаго человека, въ минуты тяжелаго унышя,
когда не клеилась работа и нападало страшное чувство сомнЪшя и неуве­
ренности въ собственныхъ силахъ. По нимъ же считался пульсъ, когда жизнь
уходила изъ тЬла капля за каплей, и неотступная мысль о смерти заслоняла
софой все другхя представления, чувства и желашя. Нетъ, я положительно
люблю вотъ эти самые дрянные часы, это механическое сердце нашего торо­
пливо работающаго времени: чувство довольно смешное, но, вероятно, хорошо
знакомое очень многимъ пебогатымъ людямъ. Кроме своихъ законныхъ функщй, моимъ часамъ приходится выполнять одну двусмысленную и обидную
роль, потому что они въ отделе моей движимой собственности являются единственнымъ представителемъ благороднаго металла и поэтому время отъ вре­
мени выступаютъ на сцену въ качестве замаскированнаго денежнаго знака,
говоря проще—закладываются въ кассу ссудъ. Мне всегда было тяжело разставаться съ ними именно такимъ образомъ, но делать нечего: есть обстоя­
тельства сильнее людей, и между ними первое место занимаетъ „нашъ обпцй
другъ“—голодъ. Увы, я долженъ сознаться, что и теперь шелъ въ банкирскую
контору съ коварною целью устроить некоторое перемещеше ценностей,
именно при посредстве этого стараго испытаннаго друга. Впрочемъ, это слишкомъ старая исторјл...
— Подлецы...—сердито проворчалъ надо мною тотъ же голосъ, который
давеча предупредилъ о запертыхъ дверяхъ.
Сомнительный господинъ видимо взволнованъ и садится на лавочку
рядомъ со мной; онъ сердито сплевываетъ на сторону и раскуриваетъ дешевую
измятую папироску. Следуетъ довольно длинная пауза, и я опять начинаю
думать на тему о разныхъ неодушевленныхъ предметахъ, которые имеютъ
счастье делаться нашими друзьями—фактъ, безъ сомнешя, интересный въ
психологическомъ отношеши, потому что расширяетъ область нашихъ альтруистическихъ чувствъ за пределы даже оргапическаго MÎpa.
— Нетъ, каковы подлецы-то?..—уже шипитъ сомнительный господинъ,
запахивая расходящаяся полы своего верхняго пальто съ явной целью скрыть
заплатанныя коленки:—дрыхнутъ до десяти часовъ... а?..
— Кажется, контора обыкновенно открывается въ девять?—спрашиваю
я, чтобы поддержать разговоръ.
— Всегда въ девять... Я и пришелъ сюда въ восемь, целый часъ продежурилъ, а они не изволятъ и шевелиться. Знаете, я таки-добился—поймалъ
швейцара и спрашиваю, отчего контору не отворяютъ: „Юбилей, говорить,
справляли вечоръ...“—„Какой такой юбилей?..“ — „А, говорить, трехлетий
юбилей, потому какъ наше занятте весьма себя оправдало“. По случаю этого
юбилея теперь все и дрыхнутъ... Ну, скажите, ради Бога, не подлецы они
после этого... а? Тьфу!.. Конечно, есть изъ чего юбилеи-το справлять, когда
съ нашего брата по три шкуры дерутъ... Двенадцать процентовъ годовыхъ да
за хранеше двадцать четыре, итого тридцать шесть процентовъ въ годъ...
Очень недурно!..
Сомнительный господинъ фукнулъ носомъ и съ ожесточетемъ задымилъ
папиросой. Опухшее красное лицо съ щетинистыми усами, заношенная бли-

—, 390 —
номъ фуражка, отсутств!е белья—все обличало разночинца безъ опредЬлепныхъ занятой, какъ к оказалось на деле, когда ми познакомились.
— Трудно нынче на cbííTé жить,—разсказыволъ мой разночинецъ.·—хоть
и умирать, такъ въ ту ясе пору... Ужъ гдЬ только л ни служилъ, Господи, а
вое вогь со дни на день бьюсь. Плохо нашему брату... Было мёсто на желЬзной Дороге, на двадцать рублей жалованья, подаю прошеше, а тамъ ихъ
больше трехсотъ лежать. Эго какъ?.. Смерть, а не житье нашему брату, раз­
ночинцу. Да-съ... Нынче все мужика жолЬють, а что мужикъ?—мужикъ наСтояпЦй богаЧъ оупротивъ нашего брата. Послушайте, что же это мы тугь
сндикъ? Можетъ, юбплейники-то и встали... Эхъ, вотъ кому масленица, а пе
ЖИТЬО—йто закладчнкамъ. Да-съ, прежде этого и звашя не было, а Нынче
везде ПОШЛИ эти самый банкиршпи конторы. Взять того же Подбрюшникова.
Да, дело зернив: положилъ сто цЪлковыхъ—черевъ годъ вынулъ триста. И
все йрианмають, хоть кожу съ себя сними да принеси имъ...
Котора однако оказалась еще закрытой, хотя швеицаръ, изъ отставныхъ
солдатъ, к пропустялъ насъ подождать въ прсемную залу.
— Ну, такъ выправили юбилей, служба?—спрашивать разночинецъ.
— Известно, выправили... шенпанскаго одного сколько выпили—страсть!
Потону ваше дћло верное, вполне оправдалось...

П.
Банкирская контора Подбрюшникова и К0 ничЪмъ но отличалась отъ
другнхъ кассъ. Примо изъ передней посетители входятъ въ длинную прием­
ную, перегороженную деревянной решеткой на две половины: въ первой—
клиенты, во второй—служащее. Кассиръ помещался, какъ обезьяна, въ про­
волочной кЈГћт&ћ. Двери налево вели въ собственные апартаменты Подбрюш­
никова, человека новой геологической формацш. Въ маленький городокъ, на
оддомъ изъ притоковъ Оби, онъ явился неизвестно откуда, открылъ свою
банкирскую контору к черезъ три года „выправилъ юбилей“.
— Зд&сь попрохладней будетъ...—говорилъ разночинецъ, усаживаясь
на вылощенную посетителями дубовую лавочку:—можетъ, и проснутся, стервы-то
юбилейный! Охъ-хо-хо,..
Действительно, въ пр(емяой было гораздо прохладнее, ч£мъ на улице,
особенно около крашенпй подъ дубъ кирпичной сгЬны. Пока я разематрнвалъ
обстановку банкирской конторы, разночинецъ погрузился въ сладкую дремоту.
Где-то жужжала и билась головой о стекло большая зеленая муха; на стене
съ медленной важностью тикали болыше часы; на столахъ и конторкахъ правиль­
ными кучками, какъ кирпичи, лежали тяжелыя книги въ массивиыхъ переплетахъ. Къ юбилею контора, очевидно, была подновлена, и сильно пахло непросох­
шей краской.
Сердобольный швейцаръ оказалъ гостеприимство не намъ однимъ,—скоро
вошла молодая девушка съ поблекшимъ лицомъ, потомъ старикъ-чиновникъ,
две бойкихъ гороДскяхъ мещанки, какой-то мастеровой въ кожаной фуражке.
У кого былъ Въ рукахъ увелъ. у кого просто бумажный свертокъ; фабричный
досталъ изъ фуражки двЬ розовыхъ квитанцш. Словомъ, набиралась спещальная публика, которую можно встретить въ любой кассе ссудъ, какъ въ стодицахъ, такъ н въ далекой провинцш. Собственно, настоящей голой нужды,
которая нротягиваетъ руку на улице, здесь не бываетъ,—ей нечего закла­
дывать,—но зато все переходный ступени къ этой отрицательной величине
налицо. Большинство закладывающихъ всегда принадлежите къ разночинцамъ,
а въ фабричныхъ местностихъ—къ мастеровымъ; средшя ступени заняты

— 391 —
мелкимъ чиновничеством!., якобы цивилизованнымъ новымъ купечествомъ,
людомъ случайной наживы, прогорелымъ барствомъ, мыслящимъ пролетархатомъ и т. д. Мужика, духовное лицо, представителя старинного, крепкаго
купечества вы никогда не встретите въ этой финансовой ловушкё, которая
затягиваете и разоряете въ конецъ. Замечательно то, что и въ далекой про­
винции составь закладывающей публики тотъ же, чтб и въ столицахъ.
Мий слишкомъ часто приходилось обращаться за братской помощью къ
ссуднымъ кассамъ, такъ что специфическое впечатлеше, производимое этими
паучьими гнездами на свЬжаго человека, съ течешемъ времени притупи­
лось, какъ стирается монета изъ самаго чистаго, благороднаго металла отъ
слишкомъ долгаго употреблешя. Но я нахожу, что время отъ времени очень
полезно заглядывать въ эти печальный места. Эта открытая всёмъ четыремъ
в-Ьтрамъ нужда оставляете сильное впечатлеше, тЬмъ более, что. здЬсь, въ
этихъ финапсовыхъ притонахъ, идете самая безжалостная спекулящя человЬческаго горя и несчастья во всевозможныхъ видахъ, разновидностях!. и
подразделешяхъ.
— Э, съ богатаго немного возьмешь,—говорилъ мне одинъ старикъеврей:—богатый купить все во-время, оптомъ, а капиталы наживаюте по
крошечкамъ, съ небогатыхъ людей.
>
Это уже целая теория о великомъ значеши неизмеримо-малыхъ величинъ, когда капля долбить камень или изъ микроскопическихъ ракушекъ
вырастаютъ горные кряжи. Поэтому спекулящя бедности и несчастья доста­
вляете самые баснословные барыши, какъ это известно всемъ политико-экономамъ. Сидя въ банкирской конторе Подбрюпшикова, я думать о томъ,
отчего наши благотворительные общества не пустятъ въ ходъ такихъ же
точно ссудныхъ кассъ, где, по крайней мере, брали бы законные проценты
на капиталь—и только. Ведь существуете же за границей ташя кассы, где
съ бедныхъ людей не беруте за заклады пикакихъ процентовъ... Заклады­
вающая бЬднота еще можете вывернуться при маленькой поддержке, и
важно то, что она не будете переплачивать за свое безвыходное положение
300—4ОО°/о разнымъ благодетелямъ, въ роде Подбрюпшикова и К0.
Однимъ словомъ, читатель, я немного замечтался и залетелъ въ область
совсемъ несбыточныхъ фантазий. Изъ этого состояшя вывелъ меня уже знако­
мый вамъ разночинецъ, который толкнулъ меня локтемъ и прошепталъ:
— Смотрите налево... въ дверь.
Въ полуотворенную дверь можно было разсмотреть отлично меблиро­
ванную комнату съ ореховой мебелью и настоящими шелковыми драпировками.
На пороге стояла девочка лете восьми и какъ-το не по-детски проницательно
осматривала собравшуюся публику, т.-е. насъ; она была одета въ розовое
барежевое платьице, открывавшее до самаго плеча полный детской полнотой
руки, съ ямочками на круглыхъ локтяхъ. Девочка была очень красива, какъ
бываете красивы дЬти последней детской красотой, на границе неблагодар­
на™ переходнаго возраста; особенно хороши были задумчивые темные глаза
съ длинными загнутыми ресницами и великолепные белокурые волосы, па­
давшее бахромой на белый маленьшй лобъ. Легкое кружево, охватывавшее
шею, точно пеной, ажурные шелковые чулки и прюнелевыя туфельки на ногахъ свидетельствовали о желаши нравиться.
— Настоящая грёзовская головка...—проговорилъ мой разночинецъ.—
Не правда ли, какая красивая девочка? И сейчасъ видно, что въ этой малень­
кой фее уже просыпается женщина: посмотрите, какъ она держите ноги,
точно позищю учите... Да. А какъ опа смело смотрите... а?...

—, 392 —
Этотъ отзывъ разночинца меня удивилъ, потому что откуда бы знать
этому сомнительному господину о грбзовскихъ головкахъ и позищяхъ, а между
тЬмъ онъ заговорилъ языкомъ настоящаго аматера и принялся разсматривать
девочку HenpiflTHO прищуренными глазами. Отъ девочки не ускользнуло это
внимаше; она нахмурила брови, сжала пухлыя губки и, не торопясь, скры­
лась, чтд заставило разночинца улыбнуться самодовольной, странной улыбкой.
— Какова... а?—заговорилъ онъ после короткой паузы.—Это дочь самого
Подбрюшникова и будетъ красавица, увЬряю васъ. Заметили, какъ у нея
доставлена голова—роскошь...
— Знаете, какъ-το нейдетъ именно такъ говорить о дЪтяхъ,—замЪтилъ
я, чтобы оборвать разлакомившагося разночинца.—ДЬтсшй возрастъ им-Ьетъ
некоторый счастливыя преимущества...
— Совершенно верно... Но я ужасно люблю женщинъ. Да... видите, въ
какомъ я звериномъ виде, а все изъ-за женщинъ!..
МнЬ показалось, что мой собесЬдникъ начинаетъ заговариваться, и я
съ недов^р!емъ посмотр'Ьлъ на его опухшее некрасивое лицо: съ такой не­
благодарной физ1оном1ей трудно было нравиться кому-нибудь.
— Однако вы за кого меня принимаете?—заговорилъ разночинецъ, поймавъ мой вопросительный взглядъ. — Ахъ, если бы вы были на ВостокЪ, где
женщина въ двенадцать л^тъ бываетъ матерью,—о катя тамъ женщины,
кашя женщины...
— А вы какъ это па Востокъ попали?
— Помилуйте, три года въ Тегеране жилъ... Какъ же-съ!.. Да... При
русскомъ посольстве состоялъ. Я ведь на факультете восточныхъ языковъ
кончилъ, служилъ при министерстве, а потомъ получилъ командировку въ
Першю. Память у меня хорошая была—восемь языковъ зналъ, да и теперь
кое-что помню. Саади читалъ въ оригинале... Вотъ авторъ... а?.. Его нужно
читать именно подъ персидскимъ небомъ,· въ этой восточной обстановке.
— Какъ же вы изъ Персш къ намъ въ Сибирь попали?
— Изъ-за женщины... ха-ха!.. Вамъ это смешно слышать отъ такого сан­
кюлота, а между темъ это такъ. Я и восточными языками съ этою целью зани­
мался, чтобы пожить на Востоке въ свое удовольств1е. Действительно, скажу
я вамъ, вотъ сторонка... и кашя женщины!.. Разъ, ночью, иду я по Тегерану:
уличка этакая грязная, узкая, какъ самая скверная канава. Хорошо-съ...
Мазанки, сады... Только поровнялся я съ одной стеной—тамъ ведь стены
не ташя, какъ у насъ: во-первыхъ, изъ кирпича-сырца ихъ лепятъ, а потомъ
никакой архитектуры, просто какая-то детская работа,—тутъ выступъ, тамъ
яма, однимъ словомъ, ни на что не похоже!—только иду я по уличке, заду­
мался, и вдругъ надъ самой моей головой этаюй смехъ раздался... Такъ меня
и обожгло! Поднялъ голову, а тамъ, надъ стеной изъ виноградной зелени,
два такихъ глаза, какъ черные брильянты... Конечно, молодъ былъ, искалъ
приключешй. Да... Началъ я каждую ночь бродить мимо этой стены и позна­
комился... Оказалось, что это какой-то загородный дворецъ одного князька;
ну, жены тутъ у него жили. Я познакомился съ одной изъ нихъ, влюбился
безъ ума, а потомъ въ одну такую прекрасную ночь и увезъ ее... Ей-Богу!..
Конечно, вышелъ громадный скандалъ, и, вдобавокъ, меня поймали почти на
самой границе... Ну, понятно, меня со службы въ шею, потому что я скомпрометировалъ все посольство. Мыкался-мыкался я, объехалъ всю Россхю,
теперь вотъ въ Сибирь отправился искать счастья. Я, собственно, въ Бухару
хотЬлъ пробраться, да вотъ на полдорогЬ заселъ и теперь трстш годъ въ
вашемъ Пропадинскё переколачиваюсь.

— 393 —
— Странная история... Ч4мъ же вы занимаетесь?
— Да какъ случится... Прошешя пишу по кабачкамъ, занимаюсь бухарскимъ языяомъ, суфлеромъ былъ. А теперь вотъ притащилъ въ кассу згу
штучку...
Мой собесЪдникъ вытащилъ откуда-то изъ-подъ подкладки складную
зрительную трубку и торжественно раздвинулъ ее.
— Настоящая офицерская, тридцать пять рублей стоила,—объяснить
онъ, снимая съ объектива медную накладку.—Очень хорошая штучка, и
такъ жаль разставаться съ нею... Пригодилась бы въ Бухаре. Крепился до
посгЬдняго, а теперь вотъ приходится ее закладывать, да еще, пожалуй, и
выкупить не удастся.
Мы разговорились, т.-е. я собственно хотЪлъ проверить моего собесед­
ника и началъ его разспрашивать объ университете, о профессорахъ, о Пер­
сы, о персидской литературе. Оказалось, что мой разночинецъ не лгалъ и
действительно былъ темъ, чемъ выдавалъ себя.
— Странно, какъ вы въ самомъ Д'Ьле дошли до своего настоящаго положешя,—удивился я въ заключеше.
— Бываетъ,—фи ософски ответилъ любитель восточныхъ красавицъ. —
Знаете, у меня въ Персы была даже какая-то проказа... ей-Богу!.. Ноги
раздуло, какъ бревна, язвы; однимъ словомъ, по всей форме.
*
На беду выле­
чился...
— Т.-θ; какъ это на беду?
— Да такъ... Иногда недурно вб-время покончить лишше расчеты съ
этимъ лучшимъ изъ м1ровъ и выйти въ тиражъ. Да вонь, кажется, и юби­
ляры начинаютъ показываться... Однако двенадцатый часъ! Ахъ, злодеи!..
Упраздненный представитель восточной дипломаты засмеялся какимъ-то
пеопределеннымъ смехомъ и потянулся рукой за подкладку, где лежала зри­
тельная труба. Въ публике произошло легкое движете, точно дунуло ветромљ
по траве.

III.

Первымъ явился кассиръ, розовый, опрятный старичокъ въ безукориз­
ненной летней „паре“ изъ китайского шелка; онъ, не торопясь, забрался въ
свою проволочную клетку и съ медленной важностью принялся выполнять
некоторыя предварительный манипуляцы—надЬлъ золотыя очки, высморкался,
причесался, даже поковырялъ въ зубахъ. Лицо у него носило явные следы
безсонной ночи, а красивые глаза такъ и слипались, какъ у кота. За нимъ
появились канцеляристы, одетые въ сборные костюмы; глаза у всехъ были
заспаны, лица помяты. Они переглядывались между собою, улыбались, зевали
и потягивались, передавая шопотомъ подробности юбилея, законченнаго гденибудь въ портерной или въ дрянномъ трактире. Последнимъ явился щегольбухгалтеръ; онъ небрежно кивнулъ головой кланявшимся канцеляристамъ и
прошелъ прямо въ кассирскую клетку. Началась какая-то очень заниматель­
ная беседа, которая ведется после веселыхъ ночей обрывками фразъ, полу­
словами и заспанными улыбками; дожидавшаяся публика могла любоваться
открытой белой шеей бухгалтера и его выхоленными руками.
— Когда же это начнутъ-то?—спрашивала съ тоской девушка съ бледнымъ лицомъ.—Ужъ обедъ на дворе... Ахъ, ты, Господи!..
— Сказано: юбилей выправляли,—громко ответилъ фабричный.
— Это наконецъ чортъ знаетъ что такое!—возмущался мой дипломатъ
и отправился за объяснетями къ кассирской клетке.

— 394 —
Онъ вернулся оттуда съ иахмуреннымъ лицомъ и сердито проворчалъ:
— Оценщика потерши... Нигде не иогутъ найти и въ полипдю за­
явлен» подали. Вотъ гдЬ подлецы-то...
Публика начала роптать. Въ комнате набралось человЪкъ двадцать; одни
уходили, не желая дожидаться, ихъ заменяли новые посетители. Кто-то впол­
голоса ругалъ пропавшего безъ вести оценщика; одна старушка спала, при­
корнувши въ уголке. Солнце врывалось въ окна целыми снопами яркаго
света и заставляло жмуриться и зевать; въ комнате делалось жарко и душно.
Швейцаръ спустилъ парусинную занавеску на одномъ окне, но солнце упрямо
лезло въ комнату золотыми пятнами и полосками, который раз сыпались но
мебели, конторскимъ книгамъ и публике. А кассиръ и бухгалтеръ продол­
жали беседовать самымъ беззаботнымъ образомъ, прихлебывая чай изъ стакановъ въ мельхюровыхъ подстаканникахъ.
— Это безсовестно такъ обращаться съ публикой,—ропталъ дипломатъ,
начиная шагать по комнате.
Появлеше самого Подбрюшникова на мгновеше заставило роптавшую
публику притихнуть. Онъ вышелъ изъ той двери, въ которой недавно стояла
девочка, поздоровался со служащими и прошелъ прямо въ кассирскую клетку,
куда ему сейчасъ же быль поданъ свежШ стаканъ чаю. Его приветствовали
горячими рукойожагнями и какими-то комплиментами по поводу вчерашняго
торжества, на что онъ отвечалъ легкими кивками головы. Это былъ видный
и красивый господинъ неопределенныхъ лЬтъ, съ легкой лысиной въ б’Ьлокурыхъ волнистыхъ волосахъ; одеть онъ былъ безукоризненно; на жилете
болталась двойная массивная золотая цепь, на толстыхъ и короткихъ пальцахъ блестёли^крупные брильянты,—вообще, это былъ настояний „банкиръ“,
какъ ихъ описываютъ въ бульварныхъ парижскихъ романахъ.
— Чтб же мы будемъ делать?—спрашивалъ кассиръ.—Оценщика нигдЬ
не могутъ найти.
— Подождемъ еще немного...—лениво протянулъ Подбрюшпиковъ, по­
глядывая на публику.
Въ самый критичесшй момента, когда публика готова была поднять
открытый бунта, въ двёряхъ показался наконецъ оценщикъ—заспанный
угрюмый человека съ какимъ-то желтымъ лицомъ. Онъ, раскланявшись съ
хозяиномъ и получивъ приличный выговоръ, занялъ свое место за длипнымъ
столомъ, придвинутымъ къ самому барьеру. Публика хлынула къ нему и то­
ропливо принялась развертывать принесенные узелки съ вещами; впереди
всехъ протолкался дипломатъ и торжественно предложилъ вниманию оцен­
щика свою зрительную трубу. Раздвинувъ и сдвинувъ несколько разъ трубу,
оценщикъ ответилъ совершенно особеннымъ, равнодушнымъ тономъ, какимъ
говорить, кажется, только одни оценщики:
— Два рубля...
— Помилуйте, да она заплачена тридцать пять рублей!—взмолился
дипломатъ:—я съ ней хотЪлъ ехать въ Бухару...
— Извините, пожалуйста, мне решительно некогда.
— Да ведь я съ ней объехалъ всю llepciro!—пе унимался дипломатъ
и, схвативъ трубу, побежалъ съ ней къ кассиру.
Публика сильно наперла на оценщика, и я очутился въ хвосте. Отънечего-делать я разсматривалъ фнзюномш служащихъ, оценщика, который
съ особенной ловкостью встряхивалъ и развертывать на столе кашя-то шали,
старую шубу и военные штаны съ красной прошвой. Дверь налево, где по­
мещалась хозяйская квартира, была прютворена наполовину, и мне отлично

— 396 —
было видно почти всю комнату. Около окна стоялъ изящный дамошй работай
столикъ, а за ннмъ сидЬлъ мальчикъ л*Ьгь сами, лицомъ so мн£; изъ-подъ
стола выставлялись только его коротшя ножки въ ботинкахъ и шелковыхъ
сийихъ чулкахъ. Отложной широшй воротъ бЬлой рубашки придавать кра­
сивому и серьезному личику ребенка необыкновенно поэтяческШ колорита;
русые волосы вились изъ кольца въ кольцо, сЬрые бодьппе глаза смотрЬли
бархатнымъ влажнымъ взглядомъ, но припухлым дЬтсшя губы были сложены
серьезно, совсЬмъ не по-датски. Около неслышными шагами двигалась уже
показывавшаяся иамъ дЬвочка въ розовомъ барежевомъ длатьЬ; она выгля­
дывала въ полуотворенную дверь и кокетливо потупляла глаза. ДЬти были одни
въ комнатЬ и старались говорить вполголоса, такъ что трудно было разслышать ихъ дЬтскую болтовню.
Я сначала не ионмлъ, чтд дЪлали эти двъ грбзовскихъ головки, но потомъ
сделалось все ясно.
— Таня, ты что же это?—сердито спрашнвалъ малоныой Боря, сдвигая
свои брови.—ПослЬ этого я играть не буду съ тобой.
— Что же ты сердишься...—проговорила дЬвочка.—Въ прошлый разъ
ты гораздо меньше закладывала вещей.
— Хорошо, хорошо...—строго оборвала мальчика.—Ну, теперь ты чтб
принесла?
ДЬвочка достала изъ кармана какой-то свертокъ^умаги, осторожно его
развязала и подала брату б'Ьлую коробку изъ-подъ кбнфетъ. Мальчикъ взялъ
коробку, не торопясь, раскрылъ ее, развернулъ розовую вату и добыта оттуда
маленькое золотое колечко; онъ внимательно осмотрЬлъ его, взвЬсилъ на рукЬ
и серьезнымъ тономъ проговорилъ:
— А гдЬ проба?
— Ахъ, какой ты, Боря...—возмутилась дЬвочка и, вухвативъ кольцо,
указала розовымъ пальчикомъ па пробу.—Ну, какой еще тебЬ нужно пробы?
Мальчикъ опять внимательно разсмотр'Ьлъ все кольцо, прикинулъ даже
его па свЬтъ, и, съ прежней серьезной миной, проговорилъ:
— Камень поддЬльный...
— ПоддЬльный рубинъ?—всплеснула обЬими ручками дЬвочка.—Боря,
ты, кажется, совсЬмъ съ ума сошелъ... Это мнЬ мама на рожденье подарила,
а ты: „камень поддЬльный“...
ДЬвочка очень удачно скопировала недовольную мину братца и даже
отвернулась. Изъ-за шелковой оконной драпировки на дЬтей упалъ золотой
лучъ, и эти милыя головки сдЬлались еще лучше, какъ выставленные въ
окно цвЬты.
*— Послушай, съ тобой играть невозможно...—заворчалъ мальчикъ и
загог.оуплъ прежнимъ серьезнымъ тономъ, копируя большихъ:—хорошо, я
вамъ дамъ за него двадцать копеекъ...
— Нельзя ли Рубль?—упрашивала дЬвочка, тоже стараясь лоддЬлаться
подъ тонъ большихъ.
— НЬтъ, не могу... У насъ и безъ того много всякой дряни. Если хотите—
двадцать пять копеекъ... Больше, ей-Богу, не могу...
Боря еще разъ взвЬсилъ на рукЬ кольцо и положилъ его въ деревян­
ную копилку, стоявшую на столЬ, а потомъ написалъ квитанцию и выдалъ
ее сестрЬ.
— Ты, Таня, совсЬмъ просить не умЬешь...—заговорилъ онъ уже дЬтскимъ тономъ.—Нужно плакать... Знаешь, какъ просятъ женщины у папы
въ конторЬ?

—, 396 —
— Да я не умею, Боря...—шептала девочка со слезами въ голосе.
•— Пожалуйста, безъ капризовъ!.. Не разориться же мне для васъ... Чт0
у васъ еще принесено?..
Девочка сделала нерешительное движете, но маленькш закладчикъ быль
неумолимъ: онъ поймалъ ее за платье, притянулъ къ себе и досталъ изъ кар­
мана шагреневый футляръ съ какой-то блестящей безделушкой.
— Я не хочу больше играть...—говорила девочка, закрывая лицо руками.
Эта интересная игра грёзовскихъ головокъ кончилась тЪмъ, что малень­
кая Таня окончательно расплакалась, хотя и не разжалобила семилетняго за­
кладчика, который аккуратно сложилъ полученный въ закладъ вещи въ свою ко­
пилку, выдалъ плаксе деньги и не моргнулъ глазомъ во все время операцш.
Это уже была не детская игра, и, по всей вероятности, Боря Подбрюшниковъ пойдетъ далеко,—можетъ-быть, гораздо дальше своего родителя...
Что же сказать на это? Я видалъ сотни детей нищихъ, маленькихъ
воровокъ и воришекъ, детей несчастныхъ и забитыхъ, которыхъ впереди
ждала, можетъ-быть, тюрьма; но и эти отверженцы общества, исчадјл нищеты,
подваловъ и всевозможныхъ трущобъ никогда не производили на меня такого
гнетущаго впечатлешя, какъ эти поистине несчастные Боря и Таня въ
пестрой рамке окружающей ихъ роскошной обстановки... Кстати, вотъ вамъ,
господа pyccKÎe художники-жанристы, самый благодарный сюжетецъ для кар­
тины на самую большую золотую медаль.

1886.

ОСИЛЬ ИВАНЫЧЪ.
Разсклзъ,

I.
— Ля пойду мальчикомъ,—говорилъ лысый Осипъ Иванычъ, делая
выходъ съ валета.
_
— А мы его барышней прикроемъ,—съ улыбкой отзывался старикъ
Балуевъ.
— Малй,—хрипло провозглашалъ майоръ Муштуковъ и непременно
покрыв алъ или тузомъ, или козыремъ.
Это было вообще чрезвычайно странно, что у майора всегда карты были
лучше, ч4мъ у другихъ: возьметъ взятку изъ-подъ носа да еще захохочетъ
прямо въ лицо Осипу Иванычу. Какъ хотите, это хоть для кого будетъ обидно!
Осипъ Иванычъ ворчалъ и морщился, Балуевъ сладко улыбался и только
ежилъ плечами, а майоръ продолжалъ хохотать, да еще возьметъ и похлолаетъ Осипа Иваныча по плечу своей волосатой, красной рукой. Четвертымъ
партнеромъ неизменно состоялъ Иванъ Петровичъ Чинетти, молчаливый и
безотвЪтный человекъ, у котораго всегда были дрянныя карты.
Обыкновенно „винтили“ или у майора, на пршске Саранке, или у
Осипа Иваныча, на Ягодномъ, потому что тамъ и здесь были довольно сносныя пршсковыя конторы: нё мочило дождемъ и не очень ужъ продувало
ветромъ. Майоръ былъ чрезвычайно гостепршменъ и всегда принималъ своихъ
друзей съ распростертыми объяпями. Осипъ Иванычъ морщился, но тоже
д'Ьлалъ такой видъ, что и онъ радъ гостямъ. Иногда послё винта, особенно
когда проигрывалъ Осипъ Иванычъ, поднимались горячте споры, доходили до
очень горысихъ истинъ, но потомъ дело улаживалось, благодаря вмешательству
старика Балуева, который умелъ примирить враждуюшдя стороны. Чинетти
равнодушно молчалъ или насвистывалъ какую-то неизменную мандолинату.
— Этакая эта консистория жадная до взятокъ! — каламбурилъ майоръ
относительно Осипа Иваныча.—Ведь денегь и безъ того куры не клюютъ,
Осипъ Иванычъ, а еще жадничаешь.
— Чуж1я-то деньги легко считать, а вы свои сосчитайте, — огрызался
Осипъ Иванычъ, насупивъ свои густыя брови.—Что вы меня, майоръ, взят­
ками тычете? Ну, бралъ, со всехъ бралъ, потому что такая была моя долж­
ность; все консисторсше секретари берутъ.
— И съ просвиренъ бралъ?
— И съ просвиренъ... со всехъ.
— Натурой, можетъ-быть?
— Тьфу!.. А вы, майоръ, солдатсюе пайки благороднымъ образомъ при-

'
— 398 —
Еарманивали, сЬнцо у лошадокъ, отъ солдатскихъ сапожекъ да разныхъ ремешковъ малую толику присовокупляли... хе-хе!
— Будетъ вамъ, господа, ей-Богу, будетъ-съ,—умолялъ Балуевъ, опра­
вляя свою благородную сЬдину.—Кто Богу не грЪшенъ, царю пе виноватъ!..
А чей у насъ ходъ, господа?
Когда майоръ хотЬлъ окончательно взбЬсить Осипа Иваныча, то выхо­
дил^ съ короля бубенъ и приговаривалъ: „бЪглый австрШсюй apxiepefi Галактюнъ“. Осипъ Иванычъ бл'Ьдн'Ьлъ, бросалъ карты и пачиналъ б'Ьгать по
комнатЬ пЬтушкомъ: онъ былъ выгнанъ со службы по третьему пункту за
взятку съ какого-то раскольпичьяго архтерея. Впрочемъ, майоръ обращался
къ этой выходк-Ь только въ посл’Ьддей крайности, когда начиналъ проигры­
вать, что съ пимъ случалось очень р^дко.
Въ записной книжк’Ь Осипа Иваныча, куда онъ, съ аккуратностью
настоящаго консисторскаго секретаря, запосилъ всЬ свои расходы, значилось,
между прочимъ: „Майору въ отставка ЛукЬ Лукичу Муштукову проиграно
мною въ разное время бытности на пртск'Ь Ягодномъ 784 р. 72 к. серебромъ“.
За этой заметкой следовала нравственная сентенщя: „Игра въ картежъ есть
пагубнейшая страсть, которой подвержены очень мнопе неглупые умомъ люди...
Господи, не введи мя, многогрЪшнаго, въ искушеше“. Изъ послёдняго видно,
что Осипъ Иванычъ сознавалъ некоторую опасность своего положения, хотя
противостоять искушонгю былъ не въ силахъ. Да и какъ уберечься, когда
навалится ненастье или начнутся безпроспЬтиыя осеншя ночи? День на npiискЪ, а вечеромъ или майоръ завернетъ, или Осипъ Иванычъ отправится
къ майору.
Въ сущности, майоръ былъ добродуютЪйппй малый, правда, немножко
фатъ, немножко хвастунъ и мотъ, но гдё люди безъ нодостатковъ, какъ спра­
ведливо разсуждаетъ Осипъ Иванычъ, умудренный жизнью? Общего между
майорохъ и Оснпомъ Иванычемъ была только лысина, хотя первый не ста­
рался скрывать этотъ чувствнтельЬый недостатскъ своей наружности и не
зализывалъ на макушку жиденькихъ внсочковъ, какъ вто д-Ьлалъ по праздникамъ Осипъ Иванычъ.
— Чтб же, братику, пожили въ свою долю; надо и честь знать,—
говаривать майоръ въ минуту откровенности, хлопая Осипа Иваныча своей
пятерней,—это была скверная майорская привычка, которая приводила конснеторскаго секретаря даже въ отчаяше.—И у тебя, Осипъ Иванычъ, лысина-то, поди не отъ благочестивыхъ мыслей завелась.
— НЪтъ, ужъ извините, г. майоръ!—протестовалъ Осипъ Иванычъ и
обиженно складывать свои сморщенный, cyxia губы ижицей.—У васъ лысина
отъ любострастхя, а у меня отъ службы.
— Это когда съ просвирней натурой получалъ?
Осипъ Иванычъ только отплевывался, потому что въ веселомъ на­
строены! духа майоръ впадалъ въ явное вольнодумство и даже позволялъ
себй отзываться о нйкоторыхъ священныхъ предметахъ *въ легкомъ шутливомъ тонЬ.
По наружности друзья представляли резкую разницу: майоръ былъ толстъ,
румянь, подвиженъ, любилъ ходить въ высокихъ охотпичьихъ сапогахъ и въ
cipoft курткЬ съ зелеными отворотами, носилъ длинные усы, любилъ крепко
поесть и еще крепче вцпить и не пропускалъ ни одной смазливой бабенки,
появляющейся на пршскахъ. Осипъ Иванычъ былъ тонокъ и худъ, малор^чивъ, всегда чисто брился, ходилъ въ манишкахъ, длинномъ суконномъ сюртукА, въ резиновыхъ калошахъ и обязательно, несмотря ни на какую погоду,

— 399 —
съ зонтикомъ въ рукахъ. У майора быль полонъ ротъ бЪлыхъ, какъ репа, зубовъ,
хотя онъ не выпускаль изо рта сигары, глаза на выкате и, когда смеялся,
глаза сначала покрывались масломъ, а потомъ какъ-το начинали прыгать, такъ
что Осиль Иванычъ обыкновенно старался въ ото время не смотреть на
майора и отплевывался; у Осипа Иваныча зубы оставались только напереди,—
„жениховсюе“, какъ говорилъ майоръ, да и тЬ гнилые, серые; полинявппе
глазки слезились, хотя смотрели очень проницательно.
Старикъ Балуевъ выделялся изъ всей компанш своей благообразной
апостольской наружностью, хотя быль плуть первейшей руки и существовать
главнымъ образомъ тЬмь, что скупалъ краденое золото съ пршсювъ своихъ
пр1ятелей. Одевался онъ по-купечески: въ рубахи-косоворотки, въ глухие
жилеты, и носилъ сапоги бутылкой.
— Знаю, знаю, ангелъ мой, какъ ты мое-то золото скупаешь,—говорилъ
Балуеву майоръ.—Ну, признайся... а?..
— Помилуйте, г. майоръ, какъ же я смею таюе поступки поступать?—
отшучивался Балуевъ, разглаживая свою седую окладистую бороду. '
Майоръ говорилъ ото такъ, шутки ради, совсёмъ не желая обижать ciдовласаго старца, потому что и самъ скупалъ чужое золото, какъ его скупалъ
и Осиль Иванычъ и всЬ вообще мелше золотопромышленники на УратЬ. „Не
я куплю,—все равно другой купить
,
*
—говорить опытные люди въ этомъ
случае.
Четвертый партнеръ по висту, Иванъ Петровичъ, смуглый, чахоточный
господине неопредЬленныхъ л-Ьть, былъ совсЗшъ неизвестный человекъ. На
пршски его затащилъ Осиль Иванычъ, и, какъ ув£рялъ майоръ, пршскъ
Журавлевсшй лринадлежалъ тоже секретарю, а Чннетти былъ только подставнымъ лицомъ. Самъ о себе этотъ пршсковый иксъ разсказывалъ очень
длинную и совсЬмъ неправдоподобную историки онъ былъ найздникомъ въ
цирке, объЪздилъ всю Росс1Ю, вывихнулъ гд^-то ногу и долженъ былъ избрать
себе другой родъ жизни. Единственной слабостью Чннетти было самое невин­
ное франтовство: наденетъ лакированные ботфорты, кургузую курточку, закру­
тить черные усышильцомъ и выступаете по дршску, какъ журавль. Майоръ
божился, что Чинетти какой-нибудь проворовавшейся марзеръ съ чисто-лакей­
ской фамилией: Егоровъ, Куликовъ, Норкинъ.
На прёискахъ толчется слишкомъ много самаго страннаго люда, такъ
что разбирать генеалогию каждаго проходимца положительно не стоить. Да и
что значить пропитое? У кого нетъ ошибокъ, увлечешй, слабостей, маленькихъ и болыпихъ прегрешешй? Майоръ любилъ распространяться на эту тему
и даже приходилъ къ некоторымъ философскимъ обобщенёямъ.
— Нужно жить настоящимъ, господа,—проповедывалъ онъ, бойко делая
мЪлкомъ выкладки на эеленомъ поле.—И, главное, не надо привыкать ни къ
чему: ни къ квартире, ни къ мебели, ни къ женщине, ни къ друзьимъ, ни
къ делу... Все мы только гости въ здешнемъ бренномъ мере, и вся наша
жизнь—одно сладкое мгновенье. Да-съ!
Осипа Иваныча, считавшего себя очень умнымъ и начитаннымъ человекомъ, всегда поражали подобныя выходки майора: ведь совсемъ глупый
человекъ и легкомысленный, а иногда какую умную вещь скажетъ, Старикъ
Балуевъ былъ того же мнетя, потому что очень интересовался некоторыми
отвлеченными вопросами: о душе, о первородномъ грехе, о загробной жизни,
о покаянш. Но душеспасительное направление не мешало Балуеву держать
у себя на npincxé двухъ любовницъ, хотя онъ былъ женатый человекъ и
отецъ семейства.

—, 40Q —
Π.
Пршски Ягодный, Саранка, Журавлевсюй и Кочетъ были заброшены
вглубь Уральскихъ горъ, за (Богословскге заводы. Это настоящей угрюмый
сЬверъ: высошя горы, глубокш долины и болота безъ конца. Болыпихъ селе­
ний здесь почти не встречается, потому что шЬть проезжихъ дорогъ; маленьκΐβ поселки жмутся по берегамъ быстрыхъ горныхъ р^къ, где населеше промышляетъ охотой и рыбной ловлей. Ближайшимъ къ пршскамъ жильемъ была
глухая лесная деревушка Розвальни; до нея считали всего двенадцать верстъ,
но проехать можно было только верхомъ, да и то не всегда: въ ненастную
погоду вода заливала все стлани, речонки выступали изъ береговъ, и только
одни записные охотники могли пробраться на пршски по глухимъ зверинымъ тропамъ.
Лучшимъ пршскомъ быль Ягодный, купленный Осипомъ Иванычемъ „по
случаю“, какъ любилъ онъ покупать. Прежшй хозяинъ, открывппй Ягодный,
разорился и умеръ, а пршскъ пошелъ съ аукцюна. Место было верное, разсыпное золото налицо, но, чтобы взять его, нужно было произвести болышя
затраты: поставить паровыя машины, бутары, водокачки, водоотводныя канавы
и т. д. У Осипа Иваныча были деньжонки, и довольно кругленькая сумма.
Потерпевъ крушеше на консисторской службе, онъ решился пустить ихъ въ
оборотъ, благо предпр1ят1е представлялось верное, какъ уверяли люди самые
надежные, прошедпве въ золотомъ деле сквозь огонь и воду. Вся беда заклю­
чалась въ томъ, что у такихъ опытныхъ верныхъ людей какъ-το никогда не
•бываетъ денегъ, а у Осипа Иваныча деньги были: всего-то нужно было
заплатить за верный пршскъ 8—10 тысячъ рублей. И Осипъ Иванычъ
заплатилъ.
Когда онъ прйхалъ ве^комъ на вновь пр1обрЬтенное по случаю сокро­
вище, его разобрала такая тоска, что онъ чуть не бросилъ всего дёла. Майоръ
уверялъ, что это происходило отъ непривычки ездить верхомъ по болотамъ,
а самъ Осипъ Иванычъ жаловался па комаровъ и болотную мошку, которые
буквально не давали покоя ни днемъ ни ночью. Рабоч1е должны были рабо­
тать въ дегтярныхъ сеткахъ и съ дымокурками на' поясе. Так1я же дымокурки ставились въ балаганахъ и всякомъ другомъ жилье, чтобы отгонять
страшнаго врага; даже когда играли въ вистъ, и то ставили подъ столъ дымокурку. Непривычный человекъ, конечно, убежалъ бы, куда глаза глядятъ, но
привычка великое дело.
— Я сначала даже плакалъ, ей-Богу, — уверялъ майоръ. — Отъ кома­
ровъ плакалъ! Какъ это вамъ понравится?
Ягодный пршскъ занималъ глубокш лесистый логъ, сдавленный каме­
нистыми кручами; по дну лога бежала холодная и бурливая речушка Безы­
мянна, выступавшая изъ береговъ при первомъ ливне. Приисковая контора,
срубленная въ пять стЬнъ изъ кондоваго леса, стояла на каменистомъ мыске,
выступившемъ въ середину пршска, такъ что Осипъ Иванычъ могъ видеть
изъ окна, что делается въ обоихъ концахъ его владешй. Налево изъ глубокаго
разреза добывались золотоносные пески, направо желтелъ небольшой прудокъ, изъ котораго вода проводилась къ бутаре, где производились промывки.
Осипъ Иванычъ любилъ по целымъ часамъ наблюдать, какъ рабоч1е изъ
разреза отвозили пустую верхнюю породу въ громадные отвалы и какъ мимо
его конторы катились пршсковыя таратайки съ золотоноснымъ пескомъ къ
бутаре. Въ нижнемъ конце разреза попыхивала паровая машина, откачи­
вавшая воду. Вообще пршскъ былъ устроенъ на широкую ногу, и вся роз-

— 401 —
сыпь разведана съ самого начала ширфами, какъ шахматная доска. Золото
было верное, и Осипъ Иванычъ съ спокойной душой ждалъ большихъ при­
былей.
— Надо бы хорошенькую пзяточку взять, — шутилъ онъ, когда выигрывалъ съ майора двугривенный. — Съ людей грешно взятки брать, а изъ земли
не возбранено, дабы втуне не пропадало благословение Boæie.
Пршскъ Журавлевсшй былъ въ двухъ верстахъ отъ Ягоднаго по той же
речке Безымянкё, а майорская Саранка — верстахъ въ четырехъ, сейчасъ за
Пихтовой горой, которую видно было изъ конторы Осипа Иваныча всю, какъ
на ладони. Балуевсшй пршскъ Кочетъ занималъ центръ этого треугольника,
такъ что ему одинаково близко было скупать золото со всЬхъ трехъ пршсковъ.
Внутренность конторы на Ягодномъ капитальной стеной делилась на
две половины: въ одной жилъ главный штейгеръ, а въ другой самъ Осипъ
Иванычъ. Эта хозяйская половина представляла собою высокую, светлую
комнату въ три окна. На полу лежала серая кошма, у внутренней стЪны
помещалась складная железная кровать, превращавшаяся, по желашю хозяина,
въ диванъ, у одного окна простой деревянный столъ, въ углу железная касса;
на стЬне висели железное копье и револьверъ, плохая гравюра изъ священ­
ной исторш и небольшой деревянный шкапикъ съ целебными настойками на
разныхъ мудреныхъ травахъ. Несколько деревянных^, сундуковъ и три стула
дополняли эту скромную обстановку. Хотя Осипъ Иванычъ могъ бы устроиться
гораздо комфортабельнее, но, какъ все старые холостяки, онъ былъ немного
скупенекъ.
— Знаешь, чего у тебя недостаетъ?— говорилъ несколько разъ откро­
венный майоръ, когда лр1езжалъ на Ягодный. — Жены, голубчикъ мой... Ну,
что ты теперь живешь? Пусто, неприютно, консистор1я какая-то... А то
npiexaxn бы мы къ тебе въ гости, вдругъ жена выходить, самоварчикъ,
варенье...
— Жена — дЬло серьезное, г. майоръ, — отвечать Осипъ Иванычъ
самымъ серьезнымъ топомъ: — этимъ шутить нельзя-съ... Когда я еще былъ
на службе, протопопица Секундова довольно прозрачно намекала мне на воз­
можность брака съ одной изъ ея семи дочерей, но я противустоялъ женскому
искушешю. Вотъ устроюсь немножко, тогда можно будетъ уже серьезно раз­
мыслить о семъ тонкомъ предмете.
— Это когда съешь последше зубы? Дудки, брать! Надо, чтобы чело1Лкъ былъ въ полномъ соку, чтобы у него играла каждая жилка. Я такъ
понимаю это дело, голубчикъ.
— А вы сами?..
— Ну, это ужъ совсемъ особенная штука, А все-таки я исполнилъ
долгъ гражданина, женатъ. Положимъ, жена не живетъ со мной... гм... но
ведь я военный человекъ, крови во мне на десять женъ хватить, ну, и не
тово... не сошлись характерами. Доводись до меня самого, то я никогда не
согласился бы быть своей женой... ха-ха!.. Губительный страсти, государь
мой, завлекли меня въ эту трущобу.
— Страсти свойственны каждому человеку, г. майоръ, но все произошло
отъ вашего легкомыслия... да. Это предмета серьезный...
На особой полочке у Осипа Иваныча помещалась целая библиотека
душеспасительныхъ книгъ, и онъ любилъ почитать что-нибудь божественное,
особенно на сонъ грядущтй. Иногда онъ читалъ вслухъ, и единственнымъ его
елушателемъ являлся безответный Чинетти, котораго онъ непременно желалъ
обратить въ православ1е. Особенно Осипъ Иванычъ любилъ читать житте преСочивешя Д. Н. Мамина-Сибиряка. T. V1L

26

— 402 —
подобного Ефрема Сирина и даже проливалъ слезы непольнаго умилонЬ,
сравнивая свое окаянство съ подвигами пустынножителей и великихъ угоднивовъ. Если бы не проклятый майоръ, Осипъ Иванычъ велъ бы, наверное,
жизнь вполне богоугоднув.
Нужно сказать, что Осипъ Иванычъ былъ челонЬкъ необыкновенно сте­
пенный и недаромъ суиЬлъ выбиться въ люди изъ состояв!« полпаго ничтоже­
ства. Онъ съ дней зеленой юности мечталъ о своемъ семейномъ очаге, о
кругленькой бабенке, о ребятишкахъ. Конечно, ему представлялось много случаевъ жениться, но онъ всегда уклонялся, выжидая вполне обезпеченпаго
положены, чтобы дтћти после могли помянуть его хорошимъ словомъ. Въ
последив дни своей консисторской службы онъ чуть-чуть не женился па одной
изъ протопопицыныхъ дочерей, не разразившаяся надъ его головой ката­
строфа раэстроила все его планы: во-первыхъ, ему невозможно было оста­
ваться въ томъ городе, гдЬ его репутация была опорочена бсзиоворотпо, а
во-вторыхъ, приходилось проживать уже нажитое. Женитьба въ таиомъ положен!и привела бы къ неизб-Ьжпой погибели. Осипъ Иванычъ предпочелъ уда­
литься въ глубину Уральскихъ горъ, чтобы тамъ взять у судьбы последнюю
свою взяточку.
Часто, ложась спать, Осипъ Иванычь впадалъ въ очень грустное пастроение: ему мерещилась молодая жена, дЬтсшя роэовыя личики, свой теплый
уголокъ, и онъ тяжело вздыхалъ и завертывался въ свое одеяло съ головой.
Легкомысленный речи и глупые намеки майора всегда коробили Осипа Ива­
ныча, потому что разве можно такъ говорить о женщинахъ? Юсобенно воэйутилъ м&Йоръ въ последней раэъ: ввалился въ комнату Осипа Иваныча въ
своихъ Ьрязнихъ сапожмщахъ, задымилъ сигару и, подмигиувъ круглымъ
глаэомъ, заявилъ·.
— Ну, братику, и бабецъ!
Майоръ взмахнулъ въ воздухе волосатой рукой, зажмурить, какъ котъ,
свои круглые глаза и пшгЬловалъ кончики пальцевъ, — жесть, какъ хотите,
самый легкомысленный, что и замЪтилъ Осипъ Иванычъ.
— НЬтъ, ты представь себе, — продолжалъ майоръ, не слушая его: —
третьяго-дня пр^зжаю въ Розвальни... знаешь, какая яма: всю въ кармапъ
положишь... и вдругъ... нЬтъ, ты только представь себе: вывеска, а на вы­
веске: „мелочная торговля“. Ха-ха! Натурально, я туда. Отворяю дверь, а
она тутъ какъ тутъ, это хозяйка, значить, лавчонки. И бабепка!.. Н озна­
комился, конечно, то, се, ничего, за словомъ въ карманъ ве лезетъ, а чтб
касается дальнЬйшаго — ни-ни, даже разсердилась ла меня... Главное, странно
то, что эта Марья — Марьей ее звать — девушка совсЪмъ одинокая и за­
бралась въ такую трущобу. To-есть решительно ничего не понимаю... Но я
тебе скажу по секрету: не будь я майоромъ, если эта Марья не будетъ у
меня на Саранке. Да-съ... Чортъ возьми, майоръ еще постоитъ за себя!
— Что вы хотите сказать этимъ?
.— А то, что я буду дуракомъ, если пропущу такую лакомую штучку!
Балуевъ ужъ пролюхалъ про нее, и вотъ посмотри, какъ начнетъ подъез­
жать. Ха-ха! Но майора трудно провести, чортъ мою душу возьми!
Эта откровенность возмутила Осипа Иваныча до глубины души: наме­
рения майора слишкомъ очевидны, и онъ серьезно замЪтилъ этому погряз­
шему въ грЬхе человеку, что даже думать въ такомъ роде неприлично, а
тёмъ болЬе высказывать ташя мысли открыто, даже оъ некоторой хвастли­
востью.
— Ну, братику, я счнталъ тебя гораздо умнее, — отпетилъ изумленный

— 4Ö8 —
майор! tí йрйбаййЛъ^ —tío наётбяЩеМу сйовйу pMóriídtteéritó ft*fe TöÖfy ОсиШв
ЙвайЫМЪ, a ДЙЖв хотЬЛъ йредЛожиТь Свой yèAÿfô, ёсЛй fá y №б£ ДОНЙб
некоторое йОЖДёя-Ьше...
— ДовОйьйо, h Mafîopi, — рЁшйтвЛьяо Шййй! O&fità Йвййййн ЙДМШ
по0Я$дйФЯ! ОТъ ОХЭКТивЯтеЙ erö ярости. — ДовОЛЬн0-#Ь... л rie ШИДОШ-вЬ»
да-бъ, 60 йозйолю-бъ!.. Btí Оскорбляете меня!
МаЙОрЪ Страшно выТарШиЛ! Слава, СОДНйЛъ hxHM, ttâfttiÿât
плгойулъ й, не ПросяивШйсЬ с! суМасшёДШиМЪ стариком!, уЗДш№ ДбНШЪ
’
1П.
Дружба между майорОйъ и Осйпомъ ИванИЧем! ЙОрваЯШ, йвМг ТуТЙ
натянутая пйткя. Мййоръ, полуТИЫ йеожидйнйый ЯфройТ! fco СЗДЙОД -Секре­
таря, золотил! его па fičí коркй.
— А я рад!... весьма радъ,—заявлял!, съ âôôèft сТОрОНЫ, Ötftta! Wôâнычъ, когда ей/ йередавалн разйыя выходки майора. — ПоМЙЛуЙТО, fcÄöALfto
я одп!хъ денегъ проигралъ этому майору, а кроагЬ того каждой рай, fcatífc
продеть нъ гости, непременно вйтребуетъ графййчйЁ! койВЯйу. A pttófií у
меня гостиница въ КойторЬ? Чай тоже Примется пйТЬ — ripfettâli Qtif наййййи,
всегда еахаръ в! нйкЛадау, Да еЩе рому набухаешь. НнМ, ň Tftirt Йй Шу
и очень радъ, что развязался ci втимъ iťfríyioM!.
Даже равнодушный, кажется, ко всему Чйнейй, ri ТбТЬ йриНЙЛ! ťřfetíiторов ynacTie #ь этой распре, па крайней srfepb, нее, йто âiiÂJîl ÜerflfÉf ИвайЫ^Ъ
про ругательства я насмешки манора, НрнНосилось ria ЙСОДЙ^Й ЧйЙётТй.
— Ну, а какъ ойъ (Осипъ Йванычг вТ. йЪкоТорыл! д0ЯйЙй#Ййх1 ёЛучаяхъ называл! майора просто „ойъ“) foXrirl въ Розйаяьйи^—ěripáiririiHáí
секретарь своего благопрјктелл. — Тамъ эта Д1вкй какйЛ-То fisWäCb...
звать...
— И rie Д'Ьйка и rie какая-то, Осяйъ ЙбанЫть, в rie Mä^brij ft Иёйь
почтенная Д’Ъвйца Марья Ивановна... да-съ.
— Ойъ все-таки ’ЬздиТъ туда?
— 'Ьзднтъ.
— И Балуевъ Ездить?
— БалуеВъ-то, пожалуй, чаще Ездить. ТаКъ й Hbriyířb Йъ MàjMi ЙйаhobhIj.
— Ну, а что же она?
— Что же Им! делать, Оснпъ Инанйчъ? ДЬВйЧьС д!ло, вев-Тайй совЬстйо... А мЯйоръ, сами знаете, развеселятся да тККое СЛОвёЧкб
что чертяйъ тошно.
— Такъ, таКъ... Значить, эта Марья Ивановна rie Кдкая-йийудН этйЁЯятакаЯ?
— Н'Ьтъ, ошЪ даже весьма соблйдайть себя...
Бъ голов'Ь Осипа Иваныча неожиданно сложился велиЯолЭДйыЙ НЛМйъ,
о которОмъ опъ не говорилъ даже Чийеттй.
Въ одно прекрасное утро Осипъ Иванычъ вел^лъ ПОрЯимНё не^ЛЯт!·
себ'Ъ лошадь й отправился въ Розвальни совершенно рДиН1. ЙЯ npfacKb онъ
сказал!, что 4дётъ по хозяйственным! Д'Ьламъ, кай! разеказмВаДъ rióéjřb
штейгеръ.
Д1ло было въ 1ЮнЬ, т.-е. сейчасъ йос.тЬ спада ввШПбй поДой ЙОДы,
когда можно было проЬхать въ Розвальни Л'Ьтникомъ. Иовднйя северная весна
была еще въ полпомъ разгар!, и везд
*Ь
весело топорщилась св!жая зеленая
травка, распускалась липа, набирала свой душистый ДиЬть меремуяй. Даже
*
26

— 404 —
в'Ьчно угрюмыя ели и пихты, и тЬ пустили бархатную почку, точно каждая
веточка была увешана светло »зелеными сережками. Хорошо было теперь въ
лесу, да и настоящей оводъ еще не успЪлъ народиться, хотя въ низкихъ
мЬстахъ, надъ ржавыми болотинами уже стонъ стоялъ отъ толпившейся здесь
болотной мошкары. Осипъ Иванычъ былъ въ самомъ хорошемъ настроеши
духа, весело поглядывалъ на зеленыя горы, на болото, на голубое бирюзовое
небо и даже замурлыкалъ какую-то мудреную стихиру изъ партесныхъ, ко­
торую пёвалъ прежде вместе съ дочерями протопопицы Секундовой. Было,
правда, одно сомнительное место— ото какъ разъ только отъедешь версты
полторы отъ Ягоднаго, будетъ ложокъ, а сбоку, въ полутора и выпадетъ из­
вилистая лесная дорожка, которая ведетъ на майорскую Саранку. Осипъ Ива­
нычъ почему-то боялся встречи съ майоромъ, который точно долженъ былъ
дожидаться его на розстани *
), но дело обошлось благополучно: дорожка была
пуста и даже слЪдовъ св&жихъ не было заметно. А солнце такъ светило
любовно и горячо, въ лесу заливались птицы, въ воздухе стояла ароматная
смолистая струя.
Дорогу до Розвальней въ три года пршсковой жизни Осипъ Иванычъ
изучилъ какъ свои пять пальцевъ. Отъ Ягоднаго она идетъ все ложкйми, по
гатямъ и стланямъ, потомъ повертка на Саранку, дальше пойдутъ вставать
крутыя горки съ каменистыми шиханами, на половине бродъ черезъ речку
Черную, которая разливается въ топкихъ, болотистыхъ берегахъ; отъ Черной
до Розвальней дорога идетъ все горой, по крутому увалу, заросшему ельникомъ и лиственью. Въ хорошую погоду до Розвальней два часа езды верхомъ, и Осипъ Иванычъ много успелъ передумать за это время, какъ вообще
случается думать всякому въ дороге. Вспомнилось ему и детство, и мудреное
ученье, и служба. Чего-чего онъ ни претерпЪлъ на своемъ веку! Росъ опъ
сиротой, отецъ былъ дьячкомъ и после себя оставилъ семерыхъ детей; по­
томъ следовала бурса, которой преодолеть до конца Осипъ Иванычъ не могъ.
Онъ вышелъ изъ философш и поступилъ на службу въ консисторгю на пол­
тора рубля жалованья и тянулъ лямку цЪлыхъ тридцать л±тъ, пока не до­
служился до 12 р. жалованья. Да, это было самое большое жалованье, а еще
корятъ взятками, хотя, конечно... Кажется, вотъ за этимъ угоромъ сейчасъ
и Розвальни? Да, точно, вонъ и „перемЬпы“ ♦
*)
розваленскихъ нужиковъ, и
первыя избушки, и деревянная церковка съ почернЪвшимъ крестомъ.
Розвальни была самая глухая деревушка, какую только можно себе пред­
ставить; она точно заблудилась въ глуши уральскаго леса и раскидала свои
почерневшая избушки по краю ржавой болотины. У первыхъ поселенцевъ не
было толку поставить избы куда-нибудь къ реке: петь, сели прямо на болото,
и дЬлу конецъ. ВсЬхъ избъ было десятка три, и он-Ь разсажались, какъ
растутъ грибы въ лесу: гдЬ торчитъ одна, где три, где пять. Строился
всяшй, какъ хотелъ, и Осипъ Иванычъ называлъ эту деревню чортовой
городьбой. Розвальни пользовались плохой репутацией благодаря соседству
золотыхъ промысловъ: мужики пьянствовали, бабы и девки баловались съ
пршсковыми рабочими.
Осипъ Иванычъ отыскалъ глазами вывеску Марьи Ивановны и прямо
подъехалъ къ. новой лавочке. Это была простая деревенская изба, стоявшая
противъ церкви; на крыше была поставлена голубая вывеска съ золотыми
словами, а въ воротахъ проделанъ изъ свежаго теса ходъ въ лавочку.
*) Розстанью на Урале называются перекрестки дорогъ, отъ слова раз ставать с я.
*♦) Переменами называются обнесенные изгородью покосы.

405 -— Ишь ты, какая машина! — улыбнулся Осипъ Иванычъ.
Онъ привязалъ лошадь къ вереЬ и, не торопясь, вошелъ въ лавочку.
Марья Ивановна сидела за прилавкомъ съ какимъ-то шитьемъ въ рукахъ и
приветливо поклонилась покупателю. Осипъ Иванычъ немного смутился, когда
увидЬлъ эту высокую, красивую девушку съ большими темными глазами и
тяжелой русой косой. Да, это была писаная красавица: высокая, стройная,
съ могучей грудью, только лицо у нея было какое-то блЬдное, а красивым
губы сложены совсЬмъ строго, по-монашески.
— На перепутье заехалъ къ вамъ, Марья Ивановна, — заявилъ Осипъ
Иванычъ, съ развязностью разглядывая разложенный на полкахъ разный
товаръ: папиросы, спички, ситецъ, чай, конфеты и т. д.
— Очень рада. Садитесь,—просто ответила Марья Ивановна и сейчасъ же уткнула посъ въ работу. — Вы не отъ майора ли?
— Ахъ, нЬтъ, сударыня, г. майоръ сами по себе, а я самъ по себе.
Они на Саранке, а я на Ягодномъ-съ... Да-съ! Меня зовутъ Осипомъ Ивановичемъ Померанцевымъ.
— Тосифомъ? — переспросила Марья Ивановна, оставляя работу.
•— Точно такъ, а сокращенно: Осипъ. Такъ-съ... такъ-съ... Вотъ въ
какую глушь вы забрались, Марья Ивановна. Далеконько-съ... хе-хе!«
— Ничего, везде люди живутъ, Осипъ Иванычъ.
— Совершенно верно-съ. А мне, знаете, нужно было въ Розвальняхъ
одно дельце оборудовать, увидалъ вашу лавочку, дай, думаю, заверну. Извините
за нескромный вопросъ: вы откуда въ нашихъ-то палестинахъ проявились?
г— Я дальняя... изъ Нижегородской губернш,—съ улыбкой ответила
Марья Ивановна и посмотрела въ глаза Осипу Иванычу.
Говорила опа нараспевъ и какъ-то особенно мило, по-детски растягивала
последняя слова фразы, да и голосъ у ней быль такой грудной, полный, съ
ласковыми контральтовыми лотками.
— Вотъ какъ-съ...—глубокомысленно замтЬтилъ Осипъ Иванычъ и еще
разъ внимательно осмотрелъ всю лавочку.—Далеконько-таки... Родственниковъ,
можетъ-быть, имеете где-нибудь поблизости?
— НЬтъ, я одна...
„Вретъ; павЬрное, хоть брать двоюродный есть,—усомнился про себя
опытный Осипъ Иванычъ.—Наверное, брать есть... Знаемъ мы ваПЁВго брата,
смиренницъ!“
— Что вы такъ на меня смотрите?—спросила Марья Ивановна, замЬтивъ па себе испытуюпцй взглядъ Осипа Иваныча, и засмеялась; очень ужъ
хорошо она смеялась: на подбородке ямочки, на щекахъ ямочки, а лукавый
глазъ такъ въ душу и смотритъ.
— Одной девицЬ это весьма опасно, т.-е. одной-съ...—довольно строго
замЬтилъ Осипъ Иванычъ.
— А почему вы знаете, что я девица?
— Слухомъ земля полнится, — смущенно замЬтиль Осипъ Иванычъ,
сболтнувшей некстати, и, чтобы поправиться, прибавилъ еще съ большею
строгостью:—трудно, сударыня, по молодости летъ себя соблюсти, и
сотЬ лица бываетъ большой соблазнъ. Извините меня, стлр,Ј^,>
говорю от­
кровенно, что думаю.«
— Спасибо... Друпе ко мне не 7-ńgb относятся, какъ вы.
Осипу Иванычу показях^сь, что у дЬвушки блеснули слезы па глазахъ.
— Да-съ, друг& будутъ вамъ расточать словеса лукавствёя, сплетать
лесть, а я прямо правду,—прибавилъ онъ.—Бываютъ даже люди воениаго

406
звашя, которца ретоды погубить человека из
-за
*

еврей цриэдтн, ą я только

— 3w W да мМш памфлете?- засмШато Марн Ивановна,
КОМ (ÍM Я да Л М4Й9РИ,.. ну, н старец
*
адШ есть,

?и№б№’ шрда
*
деш:·.

ыо-

— *
#&,(№ надое ааШ&ает
*
яр Mni и падрйде·
,
*
ђрТ
,..
*
вот
ян « бадце про г, Maflopą... Переде нами некоторые
*
будут
расточать лесть, а за глада будут
*
клеветать, что ны якобы дрй^али
ТО PWMWH вдад чаще ШАТО- 4 де Йрю, HQ УЖ® говорят
.
*
Вы извиднте меня, доарад, что д прямо говорю, безъ лести.
Знакомство завралось очень быстро. Мзрьд Ивановна отнеслась к
*
Оснпу Ияаныпу С
* особенной трогательной доверчивостью и даже пригласила
его напиться чаю к
* ребф в
* комнату, куда ди майор
*
ни Палуевъ, неТООТРД НВ РЖ даскатадь.сгад, де бьцн ни раду допущены. Комнатка была
Крощячнаа, едва ДВОИМ
*
повернуться. У станы кровать то б-йыми подуш­
ками и долым
*
,
*
покрывалом
у окна столик
,
*
покрытый вдэаноД салфеткой
(ата сздфдодо немного кольнула Осипа Иваныча: точно гащц же салфетки
бьцй ý нротодоцццы Оенундрвой), железный сундук
,
*
зердадьдо ца сгЬнЪ и
каюя-тр квдгн на цддечк
*·
— Это у вас
*
чтб ца книжки? Можно полюбопытствовать?—спросил
*
*
Оецц
Ивадчто» кажетсд, еще в
* первый раз
*
* жизни нонавнпй в
в
* дЪWW Ш>МИа»у,
— Бфдодоадицыд, Оддл
*
Ивадычъ... бнблјд, евангедје, ждия святых
.
*
-Tn дёТО МВ₽ь-с
*1..
Кто, ж® cia книги читает
*
у вас
?
*
— Да я сана читаю.,. Теперь на црородЪ Исащ остацодшщсь; я дюбдю
его, бодщце ççi$
*
*.
пророков
—, Очен
*
похвально, Марьи Ивановна, очень похвально.,, едобрдю.
*
Самовар
Марья Ивановна ставила сама, а принес
*
его в
* щэднату
кдай-ад сфдрй, суродцй старркъ, глдд^вцпА ца гостя исподлобья.
— Йдо кто такай будет
?
*
—полюбопытствовал
*
*
Осип
.
*
Иваныч
— Это так
...
*
*
старичок
.
*
один
Иедовцо одной еовТОмъ, все же тор­
говля, всяшй народ
*
,
*
бывает
*
Осип
.
*
Иваныч
— Весьма одобряю... весьма. Какая у вас
*
славная комнатка, Марья
Цдацоцна!
Эта похвала заставила Марью Ивановну немного покраснЬтк и она
даже еррдтада раскрасн'Ьвщеесн лицо за самоваром
,
*
что еще бодЬе пояравцдрсь Qçnny Иванычу; настоящая благонравная девица должна краснеть
*
от
щцвадц; это закон
*
природы.
— Занавесочки... хе-хе!., кроватка... сундучок
...
*
—продолжал
*
,
*
старик
ухмыляясь.—Чистота вездК·· cie подобает
*
благонравной дћвццћ, ибо чистота
внешняя знаменует
*
чистоту тЬлесную, а чистота телесная — чистоту ду­
шевную. Въ д’Ьвиц'Ь дороже всего нецорочцость, сберегающая неоцфнимое
сокровище...
Марья Ивановна, чтобы удобнее разливать чай, подранила вщеейныд
ИУДйДа с*
оей
рубащкц Ш.ВЦ0 локтя, и Осип
*
,
*
Иваныч
говоря а неоц’Ьццмояъ еояро^
*
1^ Йшйчьей непорочности, заметил
,
*
что руки у Марьд Иваповны 6&шя, HfeHiM, й «äMWl« «о«««« на локтдхъ. Ола «ад» адЪга
к CHHifi еарафавъ ■ кч<-ейную
Расшн™“ нологаадим «Ьый передWUÖ. нфломудеенно быль подаязаиъ подъ
— Я ч«и> пью въ прикуску,-—предупредить
Ываиоава хотФла- изложить сахаръ въ стакинъ.

Иваиычъ xoria
ВДЦН , .
А

'407 —
— Ия vose въ прикуску. Это гораздо экономнее, ле правда ля?
— О, совершенно вФрно, совершенно вйрно.., Таш молодая дЬвица п
такъ благоразумно разсужлаетъ, одобряю!—восторгался Осипъ Иванычъ.—
Вотъ если бы вамъ еще, Меряя Ивановна, надлежащую подпору обрасти въ
лип# солиднаго мужа, который могъ бы и руководить вами, и защитить, я
наставить васъ, и поберечь,,, хо-хе-хе!
Марья Ивановне опять такъ глянула на своего гостя, что Осиль Ива­
нычъ чуть не выронилъ блюдечка съ чаемъ, отрицательно покачала головой
и совершенно серьезно проговорила:
— Нйтъ, я но думаю итта замужъ... Kaxie нынче мужья, Осипъ Ивалычъ? Или пьяница, или дуракъ, или еще того хуже,
— Какъ, напримЪръ, г. майоръ?. О, совершенно жЬрно... хе-хе! Да вы,
барышня, себЬ на умФ, съ яоготномъ. Λ если бы нашелся''челов’Ьгь серьез­
ный, » хе-хе... а? Извините меня, старика, за болтовню.
— Какой же вы старикъ, Осипъ Иванычъ?
— Λ вы какъ полагаете?
— Л? Просто степенный и солидный челоэйкь,., сразу видно. Pawi я
поведу къ ссбЬ въ комнату майора иди Валуева?

IV.
Можно свбй представить глубокое изумление майора Муштукова и чувство
справодливаго иегодовашя, когда онъ увналъ о похождошяхъ Осина Иваныча,
и мало того, что Марья Ивановна оказываешь ему явное предпочтение срав­
нительно съ другими претендентами и прежде всего сравяитадьносъ димъ,
самимъ майоромъ Муштуковымъ. Какая-нибудь коасноторская затычка, старая
трлпка, церковная крыса, и онъ, майоръ,,, НШ, майоръ никогда ие чувство
*
ведь себя настолько уинженнымъ со стороны женщинъ.
— ПовЬрьте мнФ, Тихонь Матвйичъ, я отлично знаю, что такое жен­
щина,—увЬрялъ онъ старика Балуева, схватинъ его за плечо,—Чортъ возьми!
Могу сказать только одно, что всФ женщины походить другъ на друга, какъ
капли воды, даже хитрость, кокетство, капризы и глупости у нихъ одни и
Th же, Да
съ.„
*
— Однако вотъ пасчетъ Марьи-то Ивановны вы большого маху дали:
Осипъ Иванычъ дорожку перебфжалъ.
— Осипъ Идадычъ? Ну, и пусть Машка целуется съ этимъ уродомъ:
все βιΐ... Л знаю, она хочешь его козой обдфдать: наслышалась, что у стараго
деньги, и подманиваешь его: цыпъ, цыпъ!„ Известная политика-то, а погонь
оберешь, какъ липку, и слйдъ простылъ,
Майоръ былъ горячШ чедов'Ькъ и первымъ дЬлонъ полетЬлъ въ Роз­
вальни, чтобы произвести слйдств^е на míctí. Марья Ивановна встретила его
какъ ни въ чемъ не бывало: вЬжливо, ио съ холоднымъ досгоннотвомъ.
— Марья, ты это что же, голубушка, придумала?., а?—загремйлъ майоръ,
не здороваясь и не снимая своей фуражки съ краснымъ окодышемъ.
— Что вамъ угодно, г. майоръ?—сухо спросила, въ свою очередь,
Марья Ивановна, не шевельнувъ бровью,
— Что угодно!—передразнидъ майоръ, бросая фуражку на прилавокъ.—
А здч'Ьмъ тц старичонку этого околпачиваешь? Я, матушка, все знаю, все...
меня не проведешь!
— Я и не думала никого проводить, г. майоръ, и только прошу васъ
«ставить меня въ покой- До свиданья!
Марья Ивановна повернулась, хлопнула дверью подъ самымъ иосомъ у

— 408 —
майора да и не показалась больше, какъ онъ ее ни упрашивалъ. Майоръ
вернулся къ себе на Саранку ни съ чЪмъ и только сердито проговорилъ:
— Это чортъ, а не дЬвка... Я ей же добра желалъ.
Нужно сказать, что майоръ противъ желашя сослужилъ большую службу
Марье Ивановне: у ней въ каморочке сидЬлъ Осипъ Иванычъ, когда майоръ
гремЬлъ въ лавочке. Она вернулась къ себе въ комнату блЪдная и такая
огорченная, со слезами на глазахъ, такъ что Осипу Иванычу сделалось ее
жаль, какъ родную дочь.
— Все изъ-за васъ,—проговорила Марья Ивановна, глотая слезы.
— Слышалъ-съ,—смиренно отозвался Осипъ Иванычъ, приглаживая височки.—Неистовый человЪкъ и больше ничего. Вы не обращайте па него
никакого внимашя, Марья Ивановна.
— Да, хорошо вамъ говорить!—совсЬмъ ужъ расплакалась Марья Ива­
новна.—Разве я что-нибудь сделала ему или вамъ? Конечно, я одинокая де­
вушка, и менявсяшй можетъ обидеть, а только я не дурная девушка.
— Марья Ивановна, что вы это говорите? Кто же считаетъ васъ за
дурную девушку? Напротивъ, г. майоръ дЬлаетъ вамъ непр1ятности просто
изъ зависти... да-съ. Это ужасный человЪкъ, Марья Ивановна...
Положение Осипа Иваныча вышло чертовски-критическое, какъ говорить
майоръ: чуть не на груди у него плакала прехорошенькая девушка, а слабая
женская рука искала опоры въ своей женской немощи. Нужно заметить, что
Осипъ Иванычъ вообще не переносилъ женскихъ слезь. Можетъ-быть, это
происходило оттого, что ему приходилось видеть слишкомъ много такихъ
слезъ въ KOHCHCTopin, когда онъ бралъ жаренымъ и варенымъ съ просвиренъ
и разныхъ вдовицъ духовнаго звашя. Но какое сравнение: тамъ были слезы
тщетно вотявшей нищеты, а здесь плакалась прелестная девственница, не­
порочная горлинка... И кто же былъ виной этихъ слезъ? Конечно, онъ, Осипъ
Иванычъ, который получилъ преферансъ передъ другими искателями. Бедная
девушка не стыдилась плакать передъ нимъ же, орошая росой довер1я его
старое консисторское сердце. Да, нужно было быть чудовищемъ, чтобы не
почувствовать некоторой ответственности за свое исключительное положение,
хотя Осипъ Иванычъ все-таки не выдалъ себя сразу, а ограничился не­
сколькими нравственными сентешцями, высказанными отеческимъ тономъ.
Однимъ словомъ, Осипъ Иванычъ крепко задумался, и ему все мере­
щилось заплаканное девичье лицо, которое отъ слезъ сделалось еще красивее.
Искушеше было сильное, хотя Осипъ Иванычъ понималъ, что бёгать искушешя—самое постыдное проявлеше гнуснаго малодуппя. Напротивъ, съ искушешемъ нужно бороться его же оруж1емъ, и Осипъ Иванычъ сталъ посещать
Розвальни чаще прежняго, читалъ съ Марьей Ивановной душеполезный книги
и по возможности укреплялъ эту молодую душу, колебавшуюся, какъ трость
въ пустыне. Въ этомъ христганскомъ подвиге Осипъ Иванычъ дошелъ до
полнаго самоотречешя, потому что совсемъ началъ забывать о себе, а думалъ только о ней, о Марье Ивановне, желая спасти ее отъ дьявольскихъ
происковъ.
Но и майоръ не дремалъ. Опъ, съ своей стороны, тоже принялъ меры
и распустиль про Осипа Иваныча сплетни.
Все, чтб говорилъ майоръ, доносилось до Осипа Иваныча и, конечно, до­
носилось въ пр1украшенномъ виде, чтб еще сильнее возбуждало его хриCTÎaHCKoe смиреше.
— Злоба и коварство людей есть уделъ человека,—наставительно говорилъ онъ Чинетти.

v- 409 —
— Все-таки, Осиль Иванычъ, какъ ясе это г. майоръ позволяете себе
подобный выходки?
— Я лично за себя не жалуюсь... нЪтъ, и даже не ропщу, но больно
то, что изъ-за меня топчется въ грязь девичья честь. Да-съ...
Марья Ивановна никогда не намекала ни единымъ словомъ, что она
что-нибудь знаетъ о майорскомъ злословш, хотя Осиль Иванычъ по сосре­
доточенно-покорному выражешю ея лица чувствовалъ, что она все знаетъ,
и невольно смущался. Эта кротость и величте женской души приводили
Осипа Иваныча въ невольное умилеше, и онъ не безъ основашя приходилъ
къ тому заключению, что въ этой красоте женской души есть капля и его
меду.
Это мирное течете дЪлъ чуть· было не нарушилось совершенно неожи­
данной катастрофой: разъ въ 1ЮлЪ Осипъ Иванычъ подъЪзжаетъ верхомъ къ
знакомой избушке, входить въ лавочку и видите, что товары убраны и завя­
заны. На полу стояло нисколько деревянныхъ ящиковъ, перевязанныхъ ве­
ревками по-дорожному. Старикъ обомл1>лъ.
— Уезжаю...—заявила Марья Ивановна и съ кроткой покорностью опу­
стила заплаканные глаза.—Я больше не могу, Осипъ Иванычъ, г. майоръ и
про васъ и про меня говорить Богъ знаетъ что.
— To-есть позвольте, какъ же это уЬзжаете?—разеЪянно лепеталъ Осипъ
Иванычъ, удерживая въ своихъ рукахъ теплую, белую руку Марьи Ива­
новны.—ПЬте-съ, это дело необходимо обсудить...
— Что же тутъ обсуждать?—настойчиво возражала Марья Ивановна.—
Я думала торговать въ Розвальняхъ, разсчитывала на пршски, а между тфмъ
г. майоръ и Балуевъ запретили рабочимъ. покупать у меня. Мне просто дфлать здёсь нечего.
— Такъ, такъ... Да, это гнусно со стороны г. майора, и онъ поступилъ
съ вами, сударыня, вполне зверски.
— Я никого не обвиняю.
Осипъ Иванычъ пиль чай въ комнатке Марьи Ивановны въ послЪдшй
разъ и чувствовалъ, какъ все у него вертится въ глазахъ: и самоваръ,
и Марья Ивановна, и кашя-то бЪлыя подушки, и красная рожа майора, и
собственное одиночество, и опять это заплаканное дЬвнчье лицо. Ему
вдругъ сделалось страшно, точно впереди разверзалась темная и мрачная
пучина, готовившаяся поглотить его безвозвратно. Отъ его согревшегося
старческаго сердца отлеталъ последней лучъ надежды, и. чайное блюдечко
дрожало въ его рукахъ, точно онъ шелъ съ нимъ по канату надъ страшной
бездной.
— Марья Ивановна... да-съ... а что бы вы сказали...—заговорилъ онъ
пакопецъ, съ трудомъ подбирая слова.—Конечно, я не юноша... но есть до­
стоинства и въ человеке, умудренномъ опытомъ... да-съ. Постыдно отступать
передъ препятств1ями и искушешями... нужно бороться со зломъ... Марья
Ивановна, будьте моей женой, и тогда... злоба г. майора обрушится на его жо
собственную голову.
Марья Ивановна точно испугалась и даже отодвинулась отъ Осипа Ива­
ныча, а по лицу у нея разлился яркхй румянецъ. Осипъ Иванычъ плохо помнилъ, какъ онъ схватилъ девушку въ свои руки и запечатлелъ на ея лице
первый поцелуй; она не сопротивлялась, ея голова съ закрытыми глазами
скатилась къ нему на плечо, какъ подкошенная, а тяжелая русая коса, какъ
змея, поползла по его коленамъ.
Осипъ Иванычъ плакалъ.

—·» 410 ·—·
V.
ст!е
*
Иы
о женитьб^ Осипа Иваныча поразило «адара Муштукова, какъ
ударь грома: именно этого-то он
*
я не ожидмъ. Бедное душевное волпедје
у майора переходило »
* дввдоод поэтому онъ немедленно подегЬлъ на
пр!иенъ къ Балуаду, паи
*
па пожар
.
*
-- Слышал
*
новость?!—’гремФл
*
майоръ, вваливаясь въ контору Ва­
луева.—Недгь старик
*
о» ума сошел
..·
*
Ота Марья, наиЬрное, одоида его
чФмЪ’Нмбудь.
—* ОКвдца въ бороду, а б$е
*
въ ребро.,.
— Штъ, шутки въ еторону: йдемъ сейчасъ на Ягодный и разговоримъ
трико... Хотя онъ и внноватъ передо мной, но я аод не помню·., ВЪдь я
первый отарылъ Марью и первый сталь ему о ней; выходить, чортъ возьми,
что онъ йиоторым
*
*
образом
*
обокрал
меня.
— И меня тоже, Лука Лукич
...
*
ВЬдь канал бабенад-то, inib ее мухи
съ комарами!..
г-т Разбойинкъ д$вна» одвдмъ словом
:
*
но а не могу позволить, чтобы
еиж обманывала моего друга... Чортъ ее знаетъ, кто она такая: прилетала
неизвестно зач-Ьмъ и, здорово живешь» околпачила этого лысаго дуралея.
*
Майор
*
курил
сигару за сигарой, ругался, дергал
*
себя за усы и навонецъ вытащил
*
Валуева, чтобы $хать нмЬстй да Ягодный и разговорить
Осипа Иваныча.
*
План
былъ ваодкед^пмый, и через
*
*
час
майоръ и Балуевъ уже подъ$ажои къ шштерй яа Ягодном
,
*
я первое, что увидали там
.
*
былъ оамъ
секретарь, собственноручно прябивашй вдеейпыя аававЬски къ окну той во­
ловины, гд'Ь раньше жиль штейгер
.
*
Теперь обЪ половины были соединены тольхо-что прорубленной въ стЪпЬ
дверью, и, очевидно, спятивппй съ ума старикъ приготовлял
*
гнЬздышко для
будущей жены. Контора совсем
*
изменила свой видъ: откуда-то появились
ковры, ааиаиЬски на окнах
,
*
жед'Ьивая двухспальная кровать, обои на стЬиахъ, зеркало н т. д.
—- Мы къ теб$, Осип
*
Ипанычъ, пргЬхали,— начал
*
майоръ варанЬе
составленную рЬчь. — Ты хоть я не правь предо мной, но а зла не помню.
Буду говорить откровенно, какъ всегда: Осипъ Иванычъ, ты съ ума сошел
,
*
иди у тебя его не было никогда... да! Говорю это не въ укоризну, а вотъ
*
Балуев
свидетель, что отъ чиетаго сердца. Мы пргЬхали отговорить тебя
жениться на этой Марь'Ь, которая, чортъ ее знаетъ, чтд за штука...
— И не штука и не чортъ знаетъ, что такое, а моя невЬста,—съ сповойнымъ достоинством
*
*
ответил
*
Осип
Иванычъ, нимало не смутившись.—
Мн! вообще, г, майор
,
*
кажется очень странным
*
ваше поведете, какъ я уже
hmíx* честь заметить вам
*
* послКдшй раз
в
...
*
— Да ты перестань ерщитьоя-то,—- вспылил
*
майоръ. — Мы къ тебЬ съ
хорощимъ словом
*
пргЬхали» а онъ выкомуры выкомуриваетъ... Разий так
*
порядочные люди дЪлаютъ?.. Ну, разеуди: ты—лысый старичишка, Марья—дйвка
мроиь е
* моховом
,
*
ну, какой толк
*
?
*
выйдет
Ей нужно здорогеннаго мужа,
чтобы ОНА ему В
* глаза глядйла, а ты посмотри на себя в
* зеркало... Извини,
ЧТО Я говорю, может
<ыть',
*
очень откровенно, но вйдь я от
*
чиетаго сердца.
-г- Действительно, оумднтельная девица,—вставил
*
свое слово Балуевъ,
цожимам адечами,так
*
понимаю сдоим
*
,
*
умом
что она къ вашим
*
деньгамъ подбирается, Осипъ Иванычъ, и больше ничего, Дескать, как
*
осла­
*
беет
да раскисдетъ со мной етаричокъ-то, я и приберу депежки...

— 411 —
— ВЪрно!..—подтвердили майоръ, точно гвоздь зааддотилъ«--Не иначе...
В!дь ты донимаешь ад, что значить женщина молодая, адгда оад нъ полноадъ црыску? Тутъ нудно, прежде всего, дм!ть «иду, да-съ!
— Господа, я уже решился твердо и исполню свой долгь, — адвоамутдмо-спокойно отвечали Осипъ Иванычъ, ад поддаваясь адкусителдмъ.
Кадъ друзья ни уговаривали Осипа Иваныча, мал» ад уб^чцалк ого,
вадјд неопровержимый доказательства ни приводили, онъ остался аддрададненъ, и даже больше: отнесся въ димъ какъ будто свыоада, съ самой обид­
ной снисходительностью, адвъ держать себя съ маададкими Детьми. θΤΟ Нйконецъ взорвало майора, и онъ отрЬзалъ Осину Иванычу;
— Если ужъ тебЬ тдо загоралось ид-Ьть эту Марью, так» отчего же
ты ад скадалъ этого мн!, твоему другу? Л, ад будь g майоръ, доставить бы
тебф ее живую, съ руками и съ ногами, за красный брадтъ... Я, брать, знаю
женщинъ!..
Осипъ Иванычъ побШдъ, затрясся ас!мъ тЬдпмъ И зддьно молча ука­
зали друзьями на дверь,
Странное состоите души переживали Осипъ Иванычъ. Таше ДНИ MHOPÄft
случаются осенью: трава давно высохла и пожедтШ, днадъ съ даровъевъ облегЬдъ. кругом
*
все голо, и вдруг
*
*
выглянет
ласковое, теплое содиыщад в
обольетъ все своим
*
аолотцстымъ свЬтомъ. Тихо-тихо вое стоить вругомъ,ад
одна былинка не шедохадтся, точно въ природ! совершается какое-то яздикоо таинство, торжественное, таинственное и неизъяснимое; потухадощая
жизнь улыбается последней своей улыбкой, как
*
зарыцаюн^й ребенок
,
*
Имеийо
такое торжественное спокойствие испцтывадъ теперь адцснсторсшй секретарь,
согрЪтЫй молодыми, горячим
*
егнемъ. Онъ чувствовал
*
въ себ! ту блажен­
ную полноту, которая д'Ьлаетъ людей истинно-счастливымн, Μ удивлялся, какъ
онъ раньще могъ жить, не понимая смысла всей жизни. Да рази! онъ жвдъ?
Опь ползъ, какъ червь, и, какъ червь, не могъ поднять головы
*
Правда, оиъ
думали всегда о томи, чтобы устроить свой уголь, завестись семьей» но все
это было таки смутно, неясно и постоянно затемнялось тысячью совершенно
постороннихъ соображений. Точно какой внутренней св!тъ разом
*
оснЬтилъ
Осипа Иваныча ц даже на мгадвеше осд^пилъ его: жизнь гораздо проще, а
онъ теперь именно жид
.
*
Не нужно было ни искать ее, ни ждать, ни выби­
рать, н'Ьтъ, она пришла къ нему сама и сама протянула иъ нему сваи руки,
прекрасная и слабая, полная жизни и не знающая жизни.
Когда майоръ выскочили изъ конторы и даже хлопнул
*
дверью, Осипъ
Иванычъ только улыбнулся: ослепленный злобой человЬкъ хотЪлъ разстроить
его счастье и теперь неистовствуетъ отъ собственного посрамления. Н4тъ, во
*
всем
случившееся есть какая-то невидимая рука, которая все устроила, и
слабому человеку только оставалось покориться.
Приготовлении къ свадьб! занимали теперь все свободное время у Осина
Иваныча, и онъ съ наслцждещемъ устраивали гнездышко для своего буду­
щего счастья. Изъ сундуковъ были вытащены всевозможным вещи, загото­
вленный Осипомъ Ивапычемъ раньще именно для такого торжественного слу­
чая: ковры, занавЬски, зеркало, шкатулочки, салфеточки, досуда, даже кар­
тины. Все это по случаю скупалось консисторскими секретарями на душонадъ ц расдродажадъ, вообще до случаю, когда вещи продавались за нодцЬпы.
— А какъ ты теперь находишь, Иванъ Петровичи?
сирашивалъ старикъ своего клеврета Чиадттм, развЕсадъ нодъ двухзальной иролатью бар­
хатный крверъ съ двумя годымц нимфами.,

— 412

— Ничего, хорошо,.,
— Хе-хе... Все было припасено, давно припасено, а теперь дЬло за
птичкой: прилетать, расправить перышки, и Осипъ Иванычъ помолодЬетъ съ
птичкой.
Чинетти долженъ быль принимать довольно деятельное участие въ при­
готовлены готовившегося торжества, т.-е. чистилъ самоваръ, подсвечники,
амунищю Осипа Иваныча, зеркало и т. д. Время бежало быстро, необходимо
было торопиться, чтобы предотвратить злоухищрешя со стороны майора, о
которыхъ Осипъ Иванычъ говорилъ довольно часто.
Свадьба должна была произойти въ Розвальняхъ, куда, специально на
этотъ случай, былъ выписанъ священникъ, пргЬхавппй откуда-то верхомъ, ка­
жется, верстъ за сто; посл’Ь вЪнца молодые должны были сейчасъ же отпра­
виться на Ягодный: Осипъ Иванычъ верхомъ, а молодая въ сибирской качалкЬ, привязанной между двумя лошадьми на тонкихъ жердяхъ.
— МнЬ бы хотелось первые дни остаться въ Розвальняхъ,—заявилабыло Марья Ивановна, по Осипъ Иванычъ ничего и слышать не хотЬлъ о
такомъ рЪшеши.
Наконецъ наступилъ и торжественный день свадьбы. Изъ знакомыхъ
Осипа Иваныча въ церкви, при совершены обряда, присутствовалъ одинъ
Чинетти, который держалъ надъ невестой вЪнецъ. Осипъ Иванычъ былъ въ
какомъ-то вицмундир^ и при орден'Ь, невЪста въ бЬломъ кисейномъ плать-Ь,
однимъ словомъ, молодые были хоть куда. Посл’Ь вЬнца сейчасъ же всЬ отпра­
вились на Ягодный. Марья Ивановна ехала торжественно въ качалкЬ, а за
ней верхомъ гуськомъ Осипъ Иванычъ, Чинетти и молчаливый, угрюмый
старикъ, который жиль при мелочной лавочкЪ Марьи Ивановны.
Путешествие совершилось благополучно, и только когда показался Ягод­
ный, Осипъ Иванычъ молодцомъ заскакалъ впередъ и, встрЬтивъ жену на
крыльце своей конторы, облобызалъ ее и проговорилъ:
— Вотъ, Маша, и наше гнёздышко!
Было уже поздно. ЛЬтшй 1юльск1й день быстро склонился къ вечеру; со
всЪхъ сторонъ на пргискъ ползла ночная мгла, и только ярше огни около ка­
зармы рабочихъ нарушали обпцй порядокъ пршсковаго рабочаго дня. Это рабочте пили за здоровье молодыхъ. Марья Ивановна была необыкновенно ве­
села, шутила, смеялась и ласково заглядывала прямо въ глаза Осипу Ива­
нычу, котораго все время называла 1осифомъ.
— Ахъ, ты, моя птичка!—задыхаясь, шепталъ Осипъ Иванычъ.

Пожелавъ молодымъ спокойной ночи и выпивъ два бокала кисленькаго
вина, купленнаго Осипомъ Иванычемъ гдЬ-то по случаю, Чинетти ушелъ изъ
конторы послЬднимъ. Утромъ онъ проснулся рано; но окна въ конторЪ были
зав-Ьшаны, а дверь заперта. Чинетти подождалъ одиннадцати часовъ и piшился наконецъ взойти на крыльцо, причемъ осторожно кашлянулъ. Изъ
конторы ему послышался какой-то странный стонъ. Чинетти еще разъ кашля­
нулъ, стонъ повторился. Это озадачило бывшаго наЬздника, и онъ попробовалъ отворить дверь; она была, какъ оказалось, не заперта. Когда Чинетти
вошелъ въ контору, его взорамъ представилось нечто ужасное: Осипъ Ива­
нычъ, какъ былъ, въ вЪнчальномъ наряде, сидЬлъ у стола, бледный, съ искаженнымъ лицомъ и блуждавшими глазами.
— Это ты, Чинетти?—окликнулъ онъ и грустно поникъ головой.
— Я-съ^ Чтб это съ вами, Осипъ Иванычъ?
— Со мной?.. Ничего... несчастный человЬкъ и больше ничего.

— 413 —
Движешемъ головы Осипъ Иванычъ показалъ на спальню, гдЬ стояла
нетронутая нарадная кровать; Марьи Ивановны не было.
— Никого нЬть... одинъ, одинъ, одинъ!—шепталъ Осипъ Иванычъ, съ
глухими рыдашями роняя свою лысую голову иа столь.
VI.

Стояла глубокая осень, когда на сЬверЪ небо по цЬлымъ недЬлямъ обло­
жено низкими серыми туманами и безъ конца льется безпощадный дождь.
Особенно тяжела такая осень где-нибудь на глухомъ прјискћ, съ котораго
нельзя ни выйти ни выслать, а приходится отсиживаться въ четырехъ стЬнахъ, точно въ осаждеиномъ городе. Майоръ Муштуковъ оть души ненавид'Ёлъ это время года, хотя человЪкъ быль испытанный и видавппй на своемъ
веку виды.
— Это тюрьма, а не осень,—говорилъ онъ, поглядывая въ окно своей
конторы на мутную полосу струившагося дождя.—Если бы я былъ англича­
нину то давно бы повысился десять разъ.
Къ счастью майора, онъ не былъ англичанину а поэтому ограничивался
крупной руганью, курилъ безъ конца копеечныя сигары, плевалъ въ потолокъ,
иногда игралъ на гитаре, на которой вотъ уже второй годъ не хватало двухъ
басковъ, и все поджидалъ, не навернется ли кто-нибудь. Прежде хоть Осипъ
Иванычъ съ Чинетти завернуть повинтить грЪшнымъ дЪломъ, а нынче... о,
чортъ возьми! какое иногда можетъ быть скверное положеше! Майоръ сравни­
валъ себя съ медвЪдемъ, который посаженъ въ яму, но медведь хоть можетъ
спать, а майоръ известную часть сутокъ долженъ бодрствовать. Даже на охоту
нельзя было носъ показать: пистоны отсыревали, ружье давало осечку, да и
бродить мокрому по уши не особенно приятно. Правда, дичи было много, но
она теряла цену именно благодаря этому обстоятельству, и майоръ сидЬлъ
въ своей берлогЬ, смотрелъ въ окно на пршскъ, ругался и опять смотрелъ,
поджидая, не навернется ли какой-нибудь дьяволъ, хотя отлично зналъ, что
подвертываться решительно некому, кроме старика Балуева. Да и Балуевъ
прхезжалъ редко, все жаловался на кашя-то болезни и сиделъ дома.
— Хоть бы тебя черти задавили для разнообразия,—говорилъ майоръ,
встречая гостя.
— Этагая слова у васъ, Лука Лукичъ, неспособный!—ежился Балуевъ.—
Сейчасъ и черти! И безъ нихъ вонъ какая на дворе страсть Господня стоить.
Обыкновенно, перекинувшись последними пршсковыми новостями, друзья
усаживались играть въ висть съ двумя болванами и каждый разъ непременно
ругали Осипа Иваныча и Чинетти.
— Подлецы, всю музыку испортили!—говорилъ майоръ, сдавая карты.—
Λ где~же Миликтриса-то Кирбитьевна?
— Какъ въ воду канула, ни слуху ни духу. Чудное это дћло, Лука
Лукичъ!.. А старикъ-то ведь совсемъ съ ума спятилъ: горькую пьетъ...
— Фельдфебельскимъ запоемъ?
— Точно такъ-съ... Утромъ пршскъ обойдетъ, а потомъ затворится въ
конторе самъ-другъ съ четвертью да до утра и чертить. У него въ каждомъ
углу по четверти поставлено. Подойдетъ сначала къ одной и начнетъ себя
упрашивать: „Осиль Иванычъ, пожалуйте, рюмочку выкушайте“.—„Нету
благодарю васъ, что-то не хочется“.—„Да сделайте такую милость, уважьте“.—
„Развё ужъ для васъ колупнуть единую"; Ну, и разводить эту же музыку
передъ каждою четвертью. Охъ, страсть одна... Испортила его, надо полагать,
Марья-то Ивановна, въ первую же ночь испортила, а сама тягу.

χ- 414 —
Да tótft ОНА Ш испортить могла, когда im й йё раздЪтшлел со
*
всЬмь и кровать была не тронута? Убывала< и все тутъ. Наверное, Денвяононъ прихватила... ведь я говорилъ этому старому чорту, такъ петь: всЬхъ
умнее хочу быть... вотъ й Достукался. Но фОрдыбаЧь Впередъ.
— Темное дело, Лука Лукичъ.
— Да, ведь я Же говорилъ?
Говорить-то, точно что говорили, только вышло маненьно въ ройницу
супротмвъ вашего
.
*
то
*
Старйаъ
говорить, что ни смпв-пороХа не взяла Марья
Ивашшна.
Bpm... не можт быть!
Друзья долго спорили на эту благодарную тему, а темное дело тавЪ Н
осталось темпымъ
*
Было НЗвестПо только то, Что Марья Ивановна скрылась
въ первую ночь после свадьбы, а почему и какъ—оставалось тайной, нядъ
которой Все напрасно ломали голову, Несколько разъ майоръ разными прав­
дами я неЙрайдамй зайЛейалъ въ себЬ Чийеттй и старался хоть нзъ него
выпытать что-нибудь, но Чинетти саМъ ничего не ЗНАлЪ.
— Ну, если бы вта колдунья Машка попалась мне въ руки, я ее лихо
омупцойалъ бы,—-ругался майоръ и даже Ваеучивалъ рукава.—Теперь вотъ
нграйсъ двумя бошнамн
.
**
Особенно страшны были майору бевконечныя осетВя ночи, который
наводним на Него тоску. Чего-чего онъ ни передумаетъ за такую ночь,
а не спится, ХОТЬ зарежь. Вся безпутйая майорская жизнь выплывала: какъ
онъ барахтался среди коньяку, сомпнтельяыхъ женшииъ, долговъ, картъ, зуботычинъ я мЬчной НеИЗНћогности, чЪмъ будетъ сыть завтра. И какъ будто
въявь нее ото было и какъ будто во cne. Некуда было Даваться Майору со
Своей майорской силой; онъ колобрбдйлъ, Пока не выгнали нзъ полка, и
хорошо ente, что нашелся добрый ЧеловЪкъ, который Дйлъ место смотрителя
на flpÎHCKÎ. Да, тяжело иногда бывало майору, очень тяжёло, особенно, когда
ойъ раздумывался о ТожЪ, что нЬдь, пожалуй, Можно бы прожНтЬ несколько
иначе.
Въ одну йЗЪ ТаНйХЪ страшйЫХЪ ночей, когда майоръ мучился у себя
въ КОнТор! безсоннйЦей, ВЪ Окно кТо-то осторожно постучалъ. Майоръ вскочилъ, зажегъ свечу и впустилъ Чинетти, который былъ блЬдепь и еле Шёвё*
лилъ языкомъотъ усталости.
А я за вами, Г. майоръ,—объявилъ Чинетти, не раздаваясь.—ОснпЪ
Ийайычъ умиряютъ я Просили васъ Христомъ Богом'ъ пргЪхать къ нимъ про­
ститься. СЙень ПЛохй-съ.
— Да куда же я въ этакую ночь отправлюсь? Ты съ ума сошелЪ, бра*.
Тецъ.
Нетъ, йе поеду. Такъ и скажи своему Осипу ИвапЫчу, что майоръ
его прощаетъ заочно. ВсЬ мы грЬшные люди, да девать только йасъ некуда.
Никакъ нельвя-съ; на кояЪнаХъ приказали просить васъ, руки цело­
вать. Очень тяжело Осипу-то Иванычу, смертный часъ приходить.
Майоръ былъ добръ, какъ мы уже говорили. Онъ обругалъ по порядку
все й вс4хъ, Но ВЪ конце концовъ Вел-Кль оседлать лошадь и поЬхалъ съ
Чййеттй на Ягодный. Ночь была, на счастье, светлая. Въ воздухе тихо Кру­
жились медленно падаввпя пушистая снежинки, замерзшая земля звенела
поДЪ копытами лошадей, какъ стекло, молодой месяцъ разЛйвалъ радужное
ciHHie колыхавшимися столбами. Торжественно и тихо было въ лЬсу, точйо
все Живое умерло навсегда, и только где-то Далеко выла волчья голодмая
стая, заставлявшая лошадей фыркать и пятиться.
— Ну, н задачу зядалъ Осипъ Иванычъ,—ворчалъ майоръ, напрасно

— 415 —
закрывая мерзнувшая колЪна полой нагольмаго полушубка—полы разъезжа­
лись, и морозъ начиналъ щипать грЪшное майорское тЬло.—Нашелъ время
умирать... чудакъ, прано!
Наши путники еще издали увидЪли слабый огонекъ, мерцавппй въ конторЪ Осипа Иваныча. Майоръ не безъ удовольствия соскочилъ съ лошади,
стряхнулъ съ себя снЬгъ, потянулся всёмъ корпусомъ, такъ что хрустнуло
въ нЬсколькихъ мЪстахъ, и бодро взбЪжалъ на крылечко. Отворивъ дверь, онъ
чуть не попятился
*,
умиравппй Осипъ Иванычъ лежалъ на своемъ старомъ
диванчик^, а противъ пего на стулЬ сидела Марья Ивановна и вполголоса
читала какую-то большую книгу въ кожаномъ почернЪвшемъ переплете. Осипъ
Иванычъ открылъ глаза и сдЪлалъ попытку улыбнуться: онъ узналъ майора.
— Вы, пожалуйста, не растревожьте его,
*
—шопотомъ проговорила Марья
Ивановна, показывая головой на больного.—Очень онъ плохъ.
У майора вертелась на кончике Языка какая-то дерзость, но Марья
Ивановна въ это время успела выйти.
— Ну что, Осипъ Иванычъ, как! себя чувствуешь?—наклонился майоръ
къ борному, который опять закршъ отлжояешй!я веки.
— Плохо«., умираю...—хрипелъ Осийъ Иванычъ и глухо мкашшшп
въ груди У него точно что переливалось.—Ушла та... вмея^то?
— Ушла.«. Пр1ехалъ проститься съ тобой, Осипе Иванычь... Мало ля
4TÖ бываетъ, голубчикъ, А ТОЛЬКО Я ЗЛК ИС ПОМНЮ...
Майоръ и© кончилъ, потому что по ©го красному лицу катились вруниыя слезы, а въ горле сперлись рыдям1я.
— Меня... прости... мойя»..—хрипелъ Осипе Иваныче, опять закрывай
глаза.—Совесть... замучила... напрасно я тогда».. тебя-то обидедъ..»
— Богь простить!—шептале задыхавшимся голосомъ майоръ, отверты­
ваясь, чтобы скрыть заплаканное лицо«
Осипе Иванычъ былъ страйюпъ, яайъ бываете страшны умирающие отъ
водянки: лицо опухло какой-то серой полнотой, поде глазами просвечивали
темные круги, носе обострился, посипЬяпйя губы заисклись. Каждое слово
стоило ему страшныхъ усил!й, но онъ непременно хотЪлъ говорить.
— БидЪлъ... змею-«)?—повторила Осипе Иванычъ свой вопросе.—Сама
пришла«» сегодня ночью... узнала... л при смерти.», и пришла»», а ли ничего
не знаете про нее-то» ». про Марью?
— Ничего, Осипъ Иваиычъ... такъ, болтаютъ разное,
•—Охъ!.. никто не зпаетъ... я одинъ.ч Знаете, г. майоръ, ЧТб... Меня-то
погубило?
Майоръ вопросительно пож&лъ плечами.
— А Какъ меня эовутъ-то?
— Осипомъ.
— Вотъ, вотъ... 1осифъ... иго и нужно было йжее-то моей. Она»., Марья...
хлыстовка... захотела сделаться«, хлыстовской боГорОДИцВЙ... ну, ей и пумно
было... обручиться... съ 1оснфомъ, который ДраНиЛЪ бы ей девогво.». Вотъ
она тогда и нашла меня... а сама убежала».. СО старикомъ бВоийъ... Охъ,
смерть моя... душно.
Къ утру хранителя девства хлыстовской богородицы Не стало4, опъ умерь
па рукахъ майора, который рыдалъ наДъ йййъ, какъ ребеновЪ. Марьи Ива­
новны не было; опа опять пропала бе®ъ иШи, а Съ НОЙ мочебЪ й Чмшмтн.
1885.

БОГОДАНКА.
Очеркъ«
I.

Фельдшеръ Криспъ Мухояровъ по привычке завернулъ перевести духъ
къ своей старой баушкЪ *) Варламихе, которая торговала на заводскоыъ базарЬ въ маленькой деревянной лавчонке. Какъ себя помнилъ фельдшеръ, ста­
руха всегда сидела около своей лавчонки и почти нисколько не изменилась, а
онъ изъ мальчишки, бегавшаго босикомъ, превратился почти въ старика.
Время точно остановилось для баушки Варламихи, какъ и для ея лавчонки,
кое-какъ сколоченной изъ тонкихъ досокъ и имевшей такой видъ, точно вотъвотъ она сейчасъ развалится на все четыре угла. Торговала старуха разной
дрянью, которая на базарномъ языке называется мелочью—тесемками, пуго­
вицами, листовымъ табакомъ, спичками и т. д. Но у нея была и своя спсщальность, которая составляла душу ея коммерческихъ операции: въ плетеныхъ коробушкахъ, въ ящикахъ и просто въ холщевыхъ мешочкахъ храни­
лось всевозможное лечебное зелье—травы, коренья и разный таинственный
снадобья, составь и назначеше которыхъ знала только одна баушка Варламиха. Ея клиентами были главнымъ образомъ бабы, наезжавппя изъ деревень
и запасавппяся всемъ необходимымъ—кому колгану, кому богородицкои
травки, кому зверобою. Были и ташя клЈентки, который предварительно долго
шептались съ торговкой, въ чемъ-то ее убеждали и божились.
— Охъ, согрешила я съ вами!—роптала баушка Варламиха.—Снимете
вы съ меня голову...
Просимое выдавалось подъ страшнымъ секретомъ. Это были или сулема,
или мышьякъ, или царская водка. По деревнямъ старуха знала всехъ настоящихъ лекарокъ и отпускала яды съ большой осторожностью. Конечно, это
была опасная торговля, но баушка Варламиха торговала пятьдесятъ летъ и
привыкла къ опасности. 4τύ же делать, надо где-нибудь раздобыться средств1емъ, котораго въ аптеке не купишь. Фельдшеръ Криспъ слышалъ объ
этихъ статьяхъ баушкиной торговли и не разъ говорилъ:
— Смотри, старуха, доиграешься... не похвалятъ, пожалуй.
— Ничего я не знаю...—отпиралась старуха.—Такъ, зря болтаютъ.
Твердое поведете баушки всегда производило на фельдшера известное
дЬйств1е, и онъ былъ готовъ поверить, что про старуху, действительно, болуають лишнее. Говорили же и про него, что онъ доставляетъ ей всякое ядо­
витое снадобье изъ своей заводской аптеки, и что барыши отъ этой торговли
·) На УралЪ часто говорить „баушка“ вместо бабушка.

— 417 —
опи дЪлятъ пополамъ. Деревенская бабы обращались даже прямо къ фельд­
шеру за .разной отравой, причемъ навеличивали его Крысомъ Иванычемъ.
— Да вы сбесились?—накидывался на нихъ фельдшеръ.—Изъ-за васъ
мн'Ь въ каторгу итти, что ли?
Бабы пугались и ничего не понимали, а которыя были побойчее, тЬ
объясняли, что зелье нужно для отравы таракановъ.
— Знаю я, какихъ вы таракановъ травите...
Другимъ ремесломъ баушки Варламихи было то, что она одна въ Ц'Ъломъ
заводЬ умела заговаривать кровь и при случае, когда было нужно, могла и
погадать, хотя последнее считала великимъ грЪхомъ. Фельдшеръ въ качестве
интеллигентнаго чоловека, конечно, не вФрилъ ни заговорамъ ни гаданьямъ
я любилъ пошутить надъ старухой, когда приходилъ въвеселомъ настроены.
— Ну-ка, погадай мне, старая кочерга...—приставалъ онъ, набивая носъ
табакомъ.—У меня телушка потерялась, такъ где ее найти?
Въ этихъ случаяхъ старуха отделывалась разными общими фразами,
въ род
*
того, что „не положилъ—не ищи“, или „не радуйся—пашелъ, не
тужи—потерялъ“. Фельдшеръ хихикалъ и говорилъ:
— Хлебъ ты у меня отбиваешь, Варламиха... А того не знаешь, что я
завсегда отъ науки действую.
Въ свою очередь, баушка Варламиха ни на волосъ не верила фельдшер­
ской науке и хохотала до слезъ, когда онъ сообщалъ ей разныя последняя
слова знашя. Особенно смешили ее бактерш.
— Как1я же оне, ну, зти... какъ ихъ...
— Бактерш-то?
— Охъ, и слова-то ташя грешно выговаривать... Въ роде собачекъ,
что ли?
_
— Всякая бываютъ, глядя по болезни... Палочки, запятыя, звездочки...
•— Охъ, перестань! Можетъ, и слушать-то грешно таюя слова... —
— Это въ тебе, Варламиха, темнота твоя говорить. Вотъ тебе и смЬшно...
Тутъ каше ученые люди придумывали, чтобы все въ аккуратъ выходимо.
Въ сущности, фельдшеръ и самъ сильно сомневался относительно-бактерюлогш. Конечно, наука, и даже въ микроскопъ можно все разсмотрёть, а
какъ будто и не такъ. Ежели, действительно, такая тьма тьмущая этой самой
бактерш, такъ тогда и дохнуть нельзя. Потомъ у человека науки являлось
даже такое соображете, что только богатые люди, действительно, развбдятъ
въ себе разную дрянь, главнымъ образомъ благодаря всевозможнымъ дорогимъ
закускамъ, а где же бедному человеку набрать кокковъ и микрококковъ?
Одинъ земскш врачъ говорилъ Мухоярову, что въ каждой бактерш живутъ
свои бактерш, а въ этихъ опять свои, и такъ безъ конца-краю.
— Нетъ, ужъ это того...—решилъ Криспъ Иванычъ.—Умъ за ркэумъ,
пожалуй, зайдетъ, если до конца захочешь узнать, где сидитъ главная-то
бактер1я.
Сейчасъ фельдшеръ очень торопился къ одному больному и на этомъ
основанш завернулъ къ баушке Варламихе. Лавчонка была открыта, а самой
старухи не было, что случалось не редко.
— Этакая крымза старая,—проворчалъ вслухъ фельдшеръ.—Весь магазинъ бросила; на, получай, что тебе нравится.
День былъ жаркШ, солнце такъ и палило, а подъ деревяннымъ навесомъ лавочки царила благодетельная тень. Фельдшеръ снялъ фуражку, зытеръ
лысину носовымъ платкомъ и посмотреть на линдо базарныхъ лавчонокъ,
где торговали тоже мелочью и краснымъ товаромъ конкуренты Варламихи,
Сочивев1я Д. Н. Мамииа-Сибирака. T. ΥΠ.
27

— 418 —
захватившей лучшее место—на углу, какъ говорится, прямо въ горле, такъ
что ни одинъ покупатель не могь пройти мимо Варламихи. Этотъ заводсшй
базарь, состоявппй изъ деревянныхъ лавчонокъ, оживлялся только повоскресеньямъ, а въ будни торговли почти не было, и торгаши сидели по своимъ
лавчонкамъ просто по привычке. Фельдшеръ зналъ всЪхъ, конечно, наперечетъ, зналъ подноготную каждаго, достатокъ, семейное положеше, до болезней
включительно. Сейчасъ, наприм^ръ, Пимка Мятелевъ, очевидно, былъ съ по­
хмелья, потому что оралъ на весь базарь, когда хромой Гаврила Матв^ичъ
„фукать“ у него шашку за шашкой. Пимка былъ краснорожий кудрявый
мужчина, считавппйся на заводЬ первыми борцомъ, а хромой Гаврила МатвЬичъ отличался необыкновенно мрачнымъ характеромъ, показывали свой
товаръ вокупателямъ молча и, случалось, выгоняли изъ лавки, если покупа­
тель слишкомъ долго рылся въ его товаре.
— Куда это запропастилась старая кочерга? — ворчалъ фельдшеръ,
начиная терять терпенье.
Онъ уже хотЬлъ уходить, когда изъ-за угла вывернулась какая-то баба
съ плетенкой, увидала его и скрылась.
— Ага, видно, за ядомъ приходила къ Варламихе,—сообразили фельд­
шеръ.—Ахъ, бабы, бабы... То-то отчаянный!
Фельдшеру даже понравилось, что баба испугалась его и спряталась за
уголь. Знаетъ, видно, кошка, чье мясо съела...
Но баба показалась во второй разъ и подошла съ видимой нереши­
тельностью.
— Баушки-то н^ту?—спросила опа, перемипаясь съ поги на ногу, какъ
испуганная овца.
—.. Была да вся вышла... Чего тебе нужно?
— А вотъ плетушку пока поставить...
— Ставь. Вонь сунь ее подъ лавку...
— И то суну, Крысъ Иванычъ...
—‘ Ты меня знаешь?
— Кто тебя не знаегь, Крысъ Иванычъ...
— Дура ты полосатая: не Крысъ, а Криспъ Иванычъ...
Баба засунула плетушку подъ лавку п, не глядя на фельдшера,
проговорила:
— Ужо, заверну къ бабушке...
— Ладно, ладно, проваливай въ палевомъ, приходи въ голубомъ,—пошутили фельдшеръ, делая здоровую понюшку.

II.
Варламиха скоро вернулась. Это была сгорбленная, худая старуха съ
сморщеннымъ, темнымъ лицомъ, на которомъ оставались живыми одни глаза.
Она и зиму и лето кутала голову толстой бумажной шалью, почему голова
казалась несоразмерно большой. У Варламихи больше тридцати летъ не про­
ходила головная боль, ломило поясницу—вообще, старуха „скудалась здоровьемъ“ и постоянно лечилась своими домашними средстшями.
— Ну, старая кочерга, прокараулила покупательницу,—шутили фельд­
шеръ, здороваясь.—Туть бабенка одна навертывалась... »Яду, гритъ, мне
надобно у баушки купить!..“
— Отстань, смола!
— Мне-то какая печаль? Вотъ сижу туть и караулю твой магазинъ...
Бабенка сунула тебе подъ лавку плетушку. Вонъ стоить...

— 419 —
Варламиха сегодня была не въ духА и не обратила винжаша на слова
фельдшера, а только сердито двинула ногой плетушку въ самый уголь. Точно
въ ответь на это движете изъ плетушки послышался жалобный дЪтсшЙ пнскъ.
— Вотъ такъ фунтъ!—ахнулъ фельдшеръ, вскакивая. — Это чтб таиъ
пнщитъ?
Старуха достала плетенку, завязанную сверху синей пестрядиной, раз­
вязала ее и только развела р)«ами. Въ пдетушкЬ, на куделкЪ, лежала худень­
кая дЬвочка мЬсяцевъ трехъ. Она сосала кулачокъ и искала ножками... Фельд­
шеръ въ одинъ мигъ сообразилъ, что хитрая бабенка подкинула кладенца.
— Что же это такое?—растерянно бормоталъ енъ.—Ахъ, шельма ба­
бенка... Ну, и шельма!
Ребенокъ принялся кричать. Баушка Варламиха вынула его изъ пле­
тушки, завернула въ фартукъ и принялась качать.
— Твое, видно, счастье, Крысъ Иванычъ,—говорила она.
— Какъ мое? Это тебЪ баба подкинула.
— А вотъ и не мнЪ... Ты принялъ—твой и отвЪтъ.
— Ну, ужъ это дудки!.. Я-то при чемъ тутъ? Баба прямо принесла теб^.м
Такъ и сказала: „баушкЬ Варламих^“.
— Врешь ты все, Крысъ... Кабы мнЬ, такъ я бы поглядЪла, что въ
плетушкЬ. А ты бралъ—твой и подкидышъ...
— И не думалъ брать!.. Она сунула подъ лавку—только и всего. Я
ужъ совсЪмъ думалъ уходить, а ее чортъ и принесъ.
— То-то вотъ, все у тебя чортъ да чортъ... Теперь и расхлебывай кашу.
— Я?! Да я бы ее, шельму...
Ребенокъ не унимался, баушка Варламиха положила его обратно въ
плетушку и спокойно проговорила:
— Hà, получай богоданку.
Фельдшеръ отталкивалъ отъ себя плетушку, а Варламиха все наступала.
Поднялся крикъ, причемъ оба говорили разомъ и толкали плетушку. На крикъ
приб^жалъ первымъ Пимка Мятелевъ, заглянулъ въ плетушку и залился
хохотомъ.
— Вотъ такъ Крысъ Иванычъ, ловко прнспособилъ младенца... Ха-ха!..
Баушка, не поддавайся—это его работа. Я и бабенку видЬлъ, какъ она
приходила...
На шумЪ приковылялъ хромой Гаврила МатвЪнчъ, заглянулъ въ пле­
тушку, мрачно посмотр'Ёлъ на фельдшера и только покачалъ головой. Бедный
Криспъ Иванычъ началъ чувствовать, что онъ краснЬетъ. Изъ другихъ лавчонокъ сбежались торговки и тоже качали головами. „Да не Крысъ ли Ива­
нычъ какую штуку откололъ“,—слышался 6a6iä шопотъ. Бабы въ качеств^
спецталистокъ осмотрели богоданку во всЪхъ подробностяхъ и въ голосъ ре­
шили, что она заморышекъ и, того гляди, помретъ.
— Приданое надо, видно, готовить, Крысъ Иванычъ,—смеялся Пимка
Мятелевъ.—ВЪдь это къ счастью, ежели младенца подкинуть...
Фельдшеръ только плюнулъ и, воспользовавшись суматохой, незаметно
юркнулъ изъ толпы.
— Крысъ Иванычъ, куда ты? Крысъ Иванычъ, постой!..—Послышались
голоса вслЪдъ.
— Держи его!—закричалъ Пимка Мятелевъ.
Баушка Варламиха схватила плетушку съ ребенкомъ и поб&кала за
удиравшимъ фельдшеромъ. Онъ оглянулся и тоже поб^жалъ. Старуха долго
не могла бежать, остановилась, поставила плетушку на землю и погрозила ему
*
27

— 420 —
кулакомъ. Фельдшеръ остановился только на заводской плотине, чтобы пере»
вести духъ, и отсюда могъ отлично видеть, какъ высыпали изъ лавчонокъ
все торговки и торговцы и что-то страшно галдели, указывая на него руками.
Впереди другихъ виднелась красная рубаха Пимки Мятелева. А баушка Вар»
ламиха стояла на прежнемъ м’ЬстЬ и продолжала грозить ему кулакомъ. Не»
реведя духъ, фелъдшеръ быстро пошелъ по плотине—его спасеньемъ было
то, что заводская больница стояла сейчасъ за плотиной, где онъ благополучно
и скрылся.
На выручку къ бауппсЬ ВарламихЬ сбежались почти все торговки и
составили военный совЬть, въ которомъ принялъ участие изъ мужчинъ одипъ
Нимка Мятелевъ.
— Давайте, а снесу богоданку Крысу прямо въ лазаретъ,—предлагать
онъ.—Вонь какъ стреканулъ, песъ... Кабы не его дЬло, такъ зачймъ бы
человеку бежать? Кругомъ, значить, виноватъ...
Бабы сбились въ кучу и долго галдели. Конечно, можно стапщть дЬвчонку въ лазаретъ, только изъ этого ничего не выйдетъ, потому что безсов'Ъстный Крысъ отопрется у всехъ на глазахъ. Съ другой стороны, все равно,
онъ не уйдетъ, а главное—девчонка совсЬмъ голодная и надо се накормить.
Плетушку торжественно перетащили въ лавчонку къ баушкЬ Варламихё, где
сейчасъ же сделали соску изъ калача и заткнули ей ротъ. Потомъ явилось
молоко, и бабы хлопотали и суетились, какъ пчелы, ругая хитраго Крыса
самыми обидными словами. Мужчины больше пе подходили, и только Гаврила
МатвЪичъ послалъ мальчика сказать, что это Д’Ьло совсЬмъ не подходящее и
что Варламиха пусть убирается со своей богоданной, куда знаетъ.
— Куда съ ней дЬваться-то?—заметила старуха.—Не собачонка, на
улицу не выкинешь...
— Въ волость ее отправить,—советов алъ кто-то.—Тамъ разберутъ... Да
и Крысу достанется.
Но баушка Варламиха пе согласилась. Какое же Д'Ъло, чтобы тащить
ребенка въ волость, точно вора. ЧЬмъ онъ виноватъ? Баба, которая совето­
вала это сделать, согласилась первая, что, действительно, дело не подходящее.
Надо подумать. Друпя бабы думали то же самое, причемъ ругали обманщика
фершала, который вотъ какъ подвелъ баушку Варламиху. Тоже ведь это дЪло
обидное, кагдаребятъ будутъ подбрасывать. Да и бабенка смелая выискалась,—
на глазахъ у всехъ подкинула. Ежели бы да она попалась, такъ растерзать
ее мало... Какая же это мать, ежели свое рожоное дитё не пожалела?
— Какъ же, поди, не пожалела, бабочки? — спорила толстая тор­
говка.—Хоть до кого довелись... Значить, уже устигла ее бЪда неминучая.
Тоже бабьимъ деломъ всяко бываетъ...
— Можетъ, вся душенька у ней разрывалась...
— Легкое место сказать!
У всехъ прикинулась бабья жалость. Какая бы мать ни была, а всетаки мать. Надо подумать, чтобы дитё выносить, да родить, да три месяца
няньчить, а потомъ подбросить. Можетъ, мать-то вотъ где-нибудь за уголкомъ
вся „слезами изошла". Вообще, жалкихъ бабьихъ раэговоровъ было достаточно,
п молчала одна баушка Варламиха.
— Ну, а ты-то, баушка, чтб думаешь?—приставали къ ней.
— Я-то? Дума короткая: посмеялись, надъ старухой добрые люди. Вонъ
даве Пимка чтб сказалъ: богоданка. А куды я съ ней на старости летъ?
— Это ужъ верно, баушка,—тараторили бабы.—Известно, старое твое
дело... А тутъ, первое, ночи не спп. ГдЬ ужъ тебе...

421'—
— Отдамъ ее Крысу,—рЪшила баушка Варламиха.—Онъ принялъ, пу,
и расхлебывай кашу.
— Ужъ это вЪрно, баушка. Недаромъ уб'Ьжалъ-то.
Въ душЪ баушка Варламиха решила такъ или иначе отделаться отъ
богоданки. Ежели бы она была помоложе лЪть на сорокъ, ну, тогда другое
дело: свои дети были, и богоданка выросла бы около нихъ. А теперь куда
она денется съ ней? Небось, завтра весь заводъ узнйете, какъ ее, старуху,
осрамили... У баушки Варламихи явилось даже озлоблеше къ богоданкё,
которая не хотела больше брать соски.
— Ишь, скверная, мать ищете,—ворчала она.—А вырастете, такая же
будете, какъ мать. У, дармоедка!
Старуха знала, что друпя бабы наговорятъ всякихъ жалостливыхъ
словъ и уйдуть, а она останется съ богоданной. Такъ и вышло, конечно.
Помаленьку бабы начали незаметно исчезать, а остававшаяся принялись ее же
жалеть.
— Какъ же ты, баушка, управишься-το? Не молодое твое дело, а туте
ребенчишко будете пищать день и ночь...
Баушка Варламиха сердито молчала, пока не ушла последняя баба.
Она вытащила погонь кричавшаго ребенка и больно его отшлепала.
— Воте тебе, вотъ тебе, скверная!
Ребенокъ, какъ говорится, зашелся, т.-е. захлебнулся отъ истерическаго
плача, а старуха продолжала его шлепать, повторяя:’
— Вотъ тебе, вотъ тебе, дрянь ты этакая!
III.

Положеше фельдшера Мухоярова получилось самое каверзное. Приб-Ьжавъ въ свою больничку, онъ даже заперся на ключъ и долго выглядывалъ
изъ-за косяка, точно ожидая погони. Ему мерещились угрожающее жесты
баушки Варламихи и ревъ толпы—да, именно толпы, какъ былъ убйждеяъ
фельдшеръ. Это разъ. Съ другой стороны, къ вечеру, конечно, узнйете о происшеспии весь Курмышсый заводъ, управляющей, заводсше служащее, наконецъ его непосредственное начальство, докторъ Павелъ АлексЪичъ, и тогда
ничего не останется, какъ подавать въ отставку. Но самое большое зло на­
ходилось у него подъ бокомъ и называлось Настасьей Егоровной—казенная
фельдшерская квартира находилась въ одномъ флигелЪ съ аптекой, гдЬ спря­
тался Мухояровъ.
— Ахъ, скверная! Ахъ, негодная!—ругался онъ, повторяя про себя,
какъ урокъ, всЬ подробности событёя.—И вЬдь дернула же меня нелегкая
зайти къ Варламихё... Ну, это еще ничего,—отчего и не зайти? Не въ пер­
вый разъ зашелъ... А вотъ затЬмъ ее чорте унесъ изъ лавчонки ни позже
ни раньше?!.. Не следовало ждать, а повернуться и уйти. НЪте, тогда было бы
хуже: Иимка вид'Ьлъ, что я заходилъ, а бабу могъ и не видЬть—ну, тогда и
вышло би ужъ прямо, что я подбросилъ ребенка.
Вообще фельдшеръ очень мучился и нарочно оттягивалъ время об^да,
чтобы замедлить роковое объяснеше съ женой. Въ сущности онъ даже не
боялся жены, и Настасья Егоровна ничего страшнаго собою не предста­
вляла, а просто съ течешемъ времени сложилось самое обыкновенное семейное
рабство, нарастающее изъ ничтожнЪйшихъ причинъ. В£дь фельдшера не обя­
заны быть совершенствомъ и имЪюте свои маленыпе недостатки: Криснъ
Иванычъ засиживался иногда въ гостяхъ, иногда возвращался домой съ му­
хой, были наконецъ случаи, когда онъ подозревался въ изм4нЬ своимъ се-

— 422 —
мейнымъ ирямымъ обяванностямъ. Все эти мелочи складывались въ одну
кучку, и въ результате пятнаддатилЬтняго супружескаго опыта получилось
то, что Мухонровъ приходить домой всегда съ какимъ-то виноватымъ видомъ
в въ разговорахъ съ женой торопливо соглашался съ ней во всемъ.
А время обеда близилось. Балбесъ Колька, второй сыпь, прибегалъ уже
два раза.
— Сейчасъ, сейчасъ,—повторять фельдшеръ, выигрывая каждую минуту.
Воть зимой такъ и совсемъ не пошелъ бы обедать, потому что прием­
ная всегда биткомъ набита больными, а лЪтомъ никто не желаетъ лечиться.
Ничего не оставалось, какъ итги домой. „Наверно, Настенька все уже
знаетъ“,—думалъ фельдшеръ, переступая порогь своего пепелища. Но На­
стасья Егоровна, видимо, еще ничего не знала и притомъ была въ хорошемъ
настроееши. Эго сразу ободрило упавшаго духомъ Криспа Иваныча. Ведь
эго совсемъ другое дело, когда онъ самъ первый разскажетъ, причемъ, ко­
нечно, осветить все настоящимъ образомъ. Сегодня была его любимая бот­
винья съ пирогомъ изъ соленой рыбы, что тоже действовало ободряюще на
душу. Кончая ботвинью, Криспъ Ивановичъ проговорилъ такимъ тономъ, какъ
разсказываютъ о разныхъ постороннихъ пустякахъ:
— Какой сегодня смешной случай вышелъ, т.-е. не смешной, а скорее
глупый... Совсемъ глупый случай. Ты ведь знаешь, Настенька, баушку
Варламиху? Да.. Я ходилъ делать перевязку нашему бухгалтеру... да... ну,
завернулъ къ старухе перевести духъ... да..
Брови Настеньки сразу приняли угрожающее положение, и дальнейппй
разсказъ Криспа Иваныча носилъ довольно сбивчивый характеръ, такъ что
Настенька никакъ не могла понять, откуда же наконецъ взялся ребенокъ.
— Фу, Боже мой! Какъ это ты не можешь понять?!—вслылилъ Криспъ
Ивановичъ решительно безъ всякаго основанья, какъ дЬлають всЬ безхарактерные люди въ виду грозящей опасности.—Ну, сижу въ лавочке.» Иимка
Мятелевъ, очевидно, съ жестокаго похмелья: рожа красная, а Гаврила МатвФичъ фукъ да фукъ у него шашку... Ну, хорошо. Я ужъ совсемъ собрался...
Однимъ словомъ, не я же родилъ этого ребенка, чортъ возьми!.. Да это, на­
конецъ, и не ребенокъ, а Богъ знаеть что.» Все равно, не сегодня—завтра
помретъ. Такъ, едва дышитъ девчонка...
Настенька дослушала до конца и зловеще-спокойнымъ тономъ про­
говорила:
— Что ты путаешь тутъ, Криспъ Иванычъ?.. Бабепке-то вернее всего
было бы подождать Варламиху, а го она сунула свою плетушку тебе.
— И совсемъ не мнЬ, а поставила подъ лавку. Я-то при чемъ тутъ?»
Все вы, бабы, на одну колодку... Варламиха гналась за мной чуть пе до
плотины и все совала мне въ руки плетушку съ ребенкомъ.
Это уже была совсемъ, совсемъ лишняя подробность, и Криспъ Ива­
нычъ мгновенно смолкь. Брови Настеньки показывали приближение настоящаго
шторма. Все пропало, Криспъ Иванычъ погибалъ...
Дальвейппя события совершались съ замечательной быстротой, т.-е. мужъ
и жена жестоко поссорились и наговорили другъ другу тысячи самыхъ обидныхъ вещей. Кончилось тбмъ, что Криспъ Иванычъ убежалъ изъ дому, хлопнувъ дверью... Онъ весь вечерь просидеть у одного зиакомаго служащаго,
пиль водку свыше обычной нормы и вернулся домой совсемъ пьяный, когда
начала заниматься утренняя варя.
— А я му проклятую девчонку прикончу». ГЯ же и сталь кругомъ
виноватъ?! Благодарррю».

— 423 —
Утромъ онъ проснулся съ жестокой головной болью и даже не сталь
пить чаю, а потихоньку скрылся въ свою аптеку. Настасья Егоровна, въ
свою очередь, скрылась въ кухню, где гремела ухватами и съ ожесточешемъ
совала горшки въ печь, точно это были преступники, приговоренные къ сожжешю.
Криспъ Иванычъ, конечно, не былъ виноватъ ни тЬломъ ни душой, но
противъ него была тяжелая улика, именно, аач^мъ онъ побЪжалъ отъ Вар­
ламихи? Не побеги онъ—и всему дЬлу конецъ. Мало ли ребятъ кому "подкидываютъ,—не велика беда, хотя, конечно, и удовольств1я никакого. Вообще,
Криспъ Иванычъ оказалъ себя совсЬмъ глупымъ человйкомъ, и теперь ему
не дадутъ прохода шуточками да насмешками.
— И всего-то было прейти и сказать мне,—съ горечью думала она,
припоминая коварство мужа:—а то: „какой смешной случай“—вотъ тебе и
будетъ смешной.
Женсвдя мысли отличаются темь, что съ необыкновенной быстротой
переходятъ въ действ1в. Такъ было и здесь. Настасья Егоровна во мгновенье
ока решила, какъ ей нужно поступать, чтобы возстановить фамильную честь.
Достаточно сказать, что она бросила свои ухваты, горшки и топившуюся
печь, накинула на себя платокъ и съ решительнымъ видомъ отправилась на
базаръ,. захвативъ на всявдй случай корзинку, съ которой обыкновенно хо­
дила за npoBHsiefi. Криспъ Иванычъ виделъ въ окно, какъ жена прошла мимо,
и пришелъ въ ужасъ отъ одной мысли о томъ, что могло случиться. Да, На­
стенька полетела прямо на базаръ и, конечно, прямо къ Варламихе, и, ко­
нечно, ни одинъ мудрецъ не могъ поручиться за последств1я дальнейшей
исторш Курмышскаго завода.
Со своей стороны, Варламиха, очевидно, ждала жену фельдшера и встре­
тила ее довольно неприветливо.
— Куды наклалась, мать, экую рань?
Это была ясная ирошя по адресу корзинки для провизш, потому что
настоящая хозяйки выходили на базаръ за разнымъ харчемъ раннимъ утромъ,
когда изъ деревень привозили и овощи, и домашнюю убоину, и рыбу, и яйца,
и прочую снедь.
Настасья Егоровна нимало не смутилась такимъ щнемомъ и ответила:
— Кому рань, а кому и поздно... Торопятся только блохъ ловить да
чужихъ ребятъ собирать.
Роли сразу переменились. Баушка Варламиха только замычала и отвер­
нулась, а фельдшерова жена спокойно села на деревянную скамеечку и про­
говорила:
— Ну-ка, старушка Бож1я, показывай свою богоданку...
Баушка Варламиха только отвернулась и плюнула.
— Нечего, нечего притворяться,—продолжала Настасья Егоровна:—ужъ
что Богъ далъ... Мово-то Криспа Иваныча вотъ какъ умела срамить. Побежалъ онъ отъ васъ, какъ вы его устыдили. Ну, говори, какъ д&ло было.
Криспъ-το Иванычъ простъ, а ты со мной поговори...
Баушка Варламиха только тяжело вздохнула и опять отвернулась. На­
стасья Егоровна осмотрела однимъ взглядомъ всю лавчонку и не нашла того,
чего искала.
— Куда девчонку дела, баушка?
Старуха вся выпрямилась, подошла совсемъ близко къ фельдшеровой
жене и шопотомъ проговорила:
— Ступай домой, Настасья Егоровна... Это не наше дело, а Божье.
Слышала?

— 424 —
IV.

Съ баушкой Варламихой случилось нечто совершенно особенное и до
того необыкновенное, что она сама испугалась.
Когда коварный фельдшеръ б'Ьжалъ и она осталась съ ребенкомъ на
-рукахъ, ее охватило мучительно-злобное чувство, сосредоточившееся именно
на этомъ ребенке. Девчонка точно понимала все это и отчаяннымъ крикомъ
заявляла свой протесть. Старуха и укачивала ее, и совала ей въ ротъ соску,
и давала пить молока, но ребенокъ не унимался, пока не заснулъ отъ утомлешя. -Этимъ моментомъ и воспользовалась Варламиха, чтобы безъ огласки
перенести его къ себе въ избушку, стоявшую на берегу заводскаго пруда.
ДЬло было подъ вечерь, и на счастье Варламиха не встретила никого изъ
знакомыхъ.
Изба у Варламихи нитЬмъ не отличалась отъ другихъ такихъ же бревенчатыхъ заводскихъ построекъ. Она давно покосилась, на крышЬ уже росла
трава, труба давно уже требовала починкп,—однимъ словомъ, во всемъ чув­
ствовалось отсутствхе хозяйской мужской руки. Старуха жила вдвоемъ съ
глухонемой племянницей Аннушкой, которая управляла всЪмъ хозяйствомъ.
Это быМа девушка лЪтъ подъ тридцать, начавшая заметно увядать. Черты
лица у Аннушки, какъ у большинства немушекъ, были грубоваты, причемъ
на немъ съ поразительной быстротой сменялись разныя впечатления. Аннушка
удивилась, что баушка вернулась раньше обычнаго времени, а больше всего
тому, что старуха затворила за собой ворота на запоръ.
— Гостинецъ тебе принесла,—объяснила она, передавая плетушку Ан­
нушке.
Когда немая заглянула въ корзинку и увидала ребенка, она отскочила,
какъ ужаленная, и со страхомъ начала отмахиваться обеими руками. Варла­
миха объяснила ей, что ребенка принесла неизвестная баба и подбросила въ
лавку, а сама скрылась. Потомъ Аннушка узнала о коварномъ поведен!и
фельдшера и сердито замычала.
— Вотъ какъ побежалъ, сквернавецъ!—объяснила Варламиха, изобра­
жая бежавшаго отъ нея Криопа Иваныча.—Ну, я до пего еще доберусь...
Немая долго не решалась подойти къ ребенку и смотрела на пего из­
дали, качая головой.
— Да не бойся, глупая,—смеялась надъ ней Варламиха.—Не укусить,
у нея и зубовъ-то еще нетъ...
Когда ребенокъ проснулся и взгляпулъ па Аннушку своими белыми
глязенками, немая въ ужасё закрыла лицо руками.
— Ишь, скверная, какъ таращитъ глазенки!—повторяла Варламиха,
сердито поглядывая на ребенка.—Въ прудъ тебя бросить надо, скверную...
Гдё мать-то потеряла?.. У, скверная!
Аннушка поняла, что старуха сердится, и сделала умоляющее лицо, по­
казывая руками, что ведь девочка такая маленькая-маленькая, что она хочетъ навёрно есть, что ей нужно сделать колыбельку, и что она, Аннушка,
будетъ ходить за ней и день и ночь.
— Вотъ-вотъ, въ самый разъ,—ворчала старуха.—Ахъ, ты, глупая,
глупая!
Ребенокъ со страхомъ смотрелъ на морщинистое лицо Варламихи и
улыбнулся въ первый разъ, когда Аннушка нагнулась его поцеловать. Ахъ,
какъ ей, нЬмушке, было и стыдно, и хорошо, и тепло, и страшно!.. На глазахъ у нея выступили слезы неизведаннаго счастья.

— 425 —
Все, чтб происходило дальше, походило на какой-то сонь. Аннушка
точно впилась въ ребенка, цћловала его, плакала и говорила, что ни за что
и никому его не оздастъ.
— Да не глупая ли!—удивлялась В арламих а.—А если мать придетъ?
— Не отдамъ... не отдамъ... не отдамъ!—повторяла Аннушка, дЪлая
энергичные жесты, вам'Ънявппе ей слова.
— А какъ ты будешь возиться ночью съ ней?—спрашивала Варламиха.—
Опа будетъ плакать, а ты не услышишь.
— Услышу... услышу... Баушка, миленькая, я все услышу. Меня Богъ
разбудить...
Дальше Аннушка объяснила, что у маленькой дЬвочки есть свой ангелъ,
который будетъ ее беречь.
— Какой ангелъ, когда опа, можетъ, и некрещеная? Поняла: надо еще
къ попу нести и крестить...
Лицо Аннушки приняло испуганное выражение. А вдругъ маленькая
у мреть?.. Надо ее сейчасъ же тащить къ попу, чтобы былъ ангелъ. Да, та­
кой светлый ангелъ, добрый и весь бЪлый...
— Ладно, Д'Ьло не къ cnixy. Успеется,—успокаивала ее старуха, рас­
троганная этимъ святымъ страхомъ Аннушки.— Въ воскресенье, дастъ Богъ,
и окрестимъ.
Вечеромъ, когда ложились спать, Аннушка разсм^шила старуху до слезь.
Она поставила плетушку съ ребенкомъ на лавку, а себЪ устроила постель на
полу рядомъ. Чтобы не проспать, когда ребенокъ проснется, Аннушка обер­
нула одну датскую ручку тряпочкой, а отъ этой тряпочки провела нитку и
замотала ce6i за ухо.
— Маленькая проснется, дернеть ручкой, я и услышу,—объяснила Ан­
нушка съ радостнымъ мычашемъ, счастливая своей выдумкой.
— Ахъ, глупая... да не глупая ли?!
— Все услышу, баушка миленькая...
Баушка Варламиха зиму и лЪто спала па печи. Своя старая кровь
уже не грЬла. Ночью она проснулась отъ дЬтскаго плача и въ первое мгно­
венье испугалась. Можетъ и поблазнить грЬшнымъ дЬломъ. Занималась уже
Л'Ьтняя ранняя заря, и при слабомъ сЬромъ освЪщенш старуха увидала уди­
вительную картину. Аннушка сидћла па лавкЬ и усердно укачивала плакавшаго ребенка, прижимая его къ груди. Ребенокъ инстинктивно искалъ мать,
и маленьшя худеныия ручонки искали материнскую грудь. Аннушка поняла
это движете и дала ребенку то, чего онъ искалъ. Но пустая девичья грудь
только разсердила его, и онъ принялся уже блажить. Бедная Аннушка была
въ отчаянш. Старуха долго потихоньку наблюдала эту картину и только ка­
чала головой.
„Господь-то какъ умудряетъ младенца,—думала она, продолжая наблю­
дать.—Обмани-ка вотъ ее, скверную. Все мать ищетъ“.
Обыкновенно баушка Варламиха поднималась чуть свЪтъ, а сегодня про­
спала. Ни Аннушки ни ребенка въ избЪ не было.
„Она и не знаю чтб сдЬлаетъ съ вдмъ съ болыпого-то ума",—всполо­
шилась старуха, слЪзая съ печи.
Аннушки не было и на дворЪ. Старуха нашла ее въ огородЪ. Нймушка
устроила между грядъ что-то въ родЬ маленькой беседочки, куда и поставила
плетушку съ ребенкомъ. Увидавъ баушку, Аннушка съ проворствошь обе­
зьяны схватила ребенка и крепко прижала его къ своей груди.
— Да никто у тебя не возьметъ, глупая,—уговаривала, ее Варламиха.

— 426 —
Да и кому надобна такая скверна дЬвчонкая? Аннушка, да ты лотише, а то
еще задушишь гр&пнымъ дежомъ ребенчишка. Охъ, и грЁхъ и смехъ!
Аннушка больше не хотела понимать и смотрела на баушку злыми
глазами.
— Да ты въ уме ли, дЬвка?—обиделась старуха, когда Аннушка наотрЬзъ отказалась дать ей ребенка на руки.—Печку надо топить, курицъ
кормить... Ишь, нашла себе игрушку!
— Не дамъ... мой...—знаками объяснила Аннушка, отступая съребенкомъ.
У баушки Варламихи опустились руки.
— Ну, что я буду дЬлать съ этой полоумной?.. Ступай въ избу, глу­
пая, а то еще увидать соседи и не знаю что про тебя же наговорить. По­
вяла? Ну, ступай съ Богомъ...
— Мне все равно,—объяснила Аннушка и погрозила кулакомъ неви­
димому врагу.
Поведете Аннушки до того было необычно, что баушка Варламиха
решительно не знала, что ей дЬлать съ ней. Совсемъ дгЪвка рехнулась. Бу­
дете гр^ха, когда придется отнимать у нея скверную девчонку. Вонъ какъ
уцепилась, а глаза у самой алюнце-презлюпце. Много всякой всячины виды­
вала на своемъ веку баушка Варламиха, а такого домашнято чуда не
видывала.
Подь втимъ впечатлешемъ старуха ушла и на базаръ. Когда Пимка
Мятелевъ спросилъ ее о богоданкЬ, старуха ответила:
— Приказала долго жить...
-г- Куды ты ее дела, баушка?
— А въ прудъ бросила... Кто посмеялся надъ старухой, на томъ и ответь.
Когда прикатила фельдшерова жена, баушка Варламиха знала, какъ
говорить съ ней, и сразу осадила разлетевшуюся съ претензиями мужнюю жену.
— Туда же, форцъ на себя напустила,—ворчала старуха, когда Настасья
Егоровна ушла.— А всему виной скверная девчонка...
V.

Въ воскресенье богоданку окрестили, причемъ воспр1емникомъ быль
суровый старикъ Гаврила Матвеичъ. Онъ самъ пришелъ въ лавчонку Варла­
михи и предложите себя въ кумовья.
— Тоже живая душа...—сурово объяснилъ онъ, глядя въ уголь.—На
улицу не выкинешь, какъ слепого котенка.
Кумой была толстая торговка Василиса, которая больше всехъ ругала
безстыжаго фельдшера. Поступокъ Гаврилы Матвеича сразу повернулъ симпат1и всего базара въ сторону богоданки, которая сделалась съ этого момента
предметомъ общихъ заботь. Пимка Мятелевъ пожертвовалъ фунте мятныхъ
пряниковъ, торговки натащили пеленокъ и разной мелочи дЬтскаго гардероба.
Однимъ словомъ, богоданка Аксинья сделалась въ своемъ роде дочерью рынка,
и, когда баушка Варламиха приходила утромъ на базаръ, ее все встречали
вопросами о здоровье маленькой Аксютки. Особенно одолевали бабы-торговки,
какъ спещадистки по ребячьимъ деламъ. Главный вопросъ, конечно, сводился
на питаше богоданки.
— Надо бы ее грудью кормить, — советовали все. — Чахлая она, не
выживете на соске.
— Где мне ее взять, грудь?—сердилась Варламиха.
— Отдать кому-нибудь изъ бабенокъ, у которыхъ свои дети. Много ди
.ой надо, чахлой.

— '427-—·
— Ступайте-ка, возьмите у моей Аннушки ее,—смеялась баушка Варлампха.—Да она и глава выцарапаете... СовсЬмъ ума решилась дћвка.
О богоданкђ толковалъ некоторое время весь заводъ, причемъ д&лоь
конечно, не обходилось безъ прикрась и остроумныхъ добавлетй. Гланнымъ
образомъ доставалось хитрому фельдшеру, подкинувшему ребенка баушкЬ
Варламихе. Въ посгЬднемъ уже никто больше не сомневался, и даже докторъ
Павелъ АлексЬить подшучивалъ надъ Криспомъ Иванычемъ.
— Нехорошо, Криснъ Иванычъ, подкидывать детей... Знаете, если дЬло
разобрать по закону... да, по закону...
— Ахъ, Боже мой!—умоляюще взывалъ несчастный фельдшеръ, приходя
въ ожесточеше.—Да я... Проходу мне не даютъ, а еще вы, Павелъ Алексеичъ!..
— Да, да... Безъ огня дыму не бываете, Криснъ Иванычъ. Я это такъ,
а все-таки... да, того...
— А разыщу эту бабенку, которая подкинула!—уверялъ Криснъ Ивапычъ.—ВсЬ деревни обойду и разыщу... Нетъ, шалишь! Тоже и на нее вакопъ найдемъ.
Криспа Иваныча утешало только одно, именно, что жена была на его
сторонЪ, чего онъ ужъ никакъ не ожидалъ. Правда, что она его корила
иногда за бегство, но и то такъ, чтобы сказать что-нибудь.
— Подкинь бы тебе чужого ребенка, такъ побежала бы лучше меня,—
спорилъ Криспъ Иванычъ.
— А вотъ бы и не побежала... Принесла бы домой—и все тутъ. Конечно,
я не молода, а еще могу выняньчить. Можете, Богь тебф счастье послалъ, а
ты бежишь... Много ли ребенку нужно? Небось, Варламиха вотъ какъ уцепи­
лась за богоданку.
— Ну, а ей какое счастье, старухе?
— И у старухъ свое счастье бываете...
Мысль о счастье раньше какъ-το не приходила въ голову Криспа Ива­
ныча, а сейчасъ онъ началъ думать на эту тему и постепенно пришелъ къ
убеждению, что счастье—вещь недурная, особенно, когда его пошлете Богъ за
доброе дело. Къ чему счастье какой-нибудь Варламихё, когда ей ужъ поми­
рать давно пора? Другое дело, ежели бы оно пришло къ нему, къ Криспу
Иванычу. Пожалуй, Настасья-то Егоровна и правду сказала, что онъ на­
прасно тогда побёжалъ. Она ужъ знаете, что говорите. Свои дети под­
росли, и въ лучшемъ бы виде она богоданку выняньчила. Хорошая курица
въ одно лето два гнезда цыпляте выводите. Однимъ словомъ, у Криспа Ива­
ныча явилось много новыхъ мыслей, которыя безпокоили его и заставляли
вздыхать. Счастье счастьемъ, а тоже и совесть не следуете забывать. О душе
пора подумать.
Чемъ дальше фольдшеръ думалъ на эту тему, темь сильнее въ немъ
росло.желаше увидать богоданку. Онъ смутно помнилъ заплаканное детское
личико, тоненьшя ручки и ножки—и только. Какая она, въ самомъ деле, эта
богоданка? Криспу Иванычу начало казаться, что въ ней должно быть чтонибудь особенное, чемъ она отличается отъ остальныхъ ребяте... Объезжая
заводъ по дЬламъ своей службы, Криспъ Иванычъ несколько разъ бывать въ
той улице, где стояла избушка Варламихи, и его такъ и тянуло заглянуть въ
нее. И самая избушка начала ему казаться какой-то таинственной.
Въ заводе поговорили о богоданке недели две и, какъ это бываете,
забыли о ней. Къ Криспу Иванычу тоже не приставали, за исключешемъ
Иимки Мятелева, который называлъ его „богоданомъ“ и кричать еще издали:
— Богодану съ огурцомъ девять!..

----- 428----Тянуло Криспа Иваныча завернуть въ лавчонку къ баушкЪ ВарламихЬ,
по какъ-το не хватало смелости. А вдругъ старуха возьметъ да и прогонять
его... Съ пея взять нечего. Когда фельдшеру нужно было проходить черезъ
базарную плошадь, онъ нарочно дЬлалъ крюкъ, чтобы обойти лавчонку
Варламихи.
Разъ лЪтнинъ утромъ Криспа Иваныча вызвали въ ту улицу, где жила
Варламиха, да еще какъ разъ напротивъ ея избушки. Умирала женщина отъ
родильной горячки, и ничего поделать было нельзя. Оставалась семья „малъ
мала меньше“, что подействовало на фельдшера самымъ удручающимъ образомъ. Мало ли видЪлъ онъ на своемъ вЪку умирающихъ, а тутъ схватила его
жалость къ ребятишкамъ. Охъ, тяжело будетъ сиротамъ... Медицина была
безсильна, и Криснъ Иванычъ чувствовалъ себя точно виноватымъ въ этомъ
безсилш науки.
Онъ виновато вышелъ изъ избы умиравшей женщины и остановился у
воротъ, чтобы перевести духъ. Солнце такъ и пекло. Улица7 была пуста,
потому что все были на покосе—началась горячая заводская страда.
— Нехорошо,—бормоталъ про себя Криснъ Иванычъ, поправляя фуражку
на голове.—Да, нехорошо... Добрые люди страдуютъ, а тутъ смерть...
Потомъ Криспа Иваныча охватила вдругъ страстная жалость къ богодавке, которая была хуже круглой сироты—сирота при живой матери. Онъ
почувствовалъ себя глубоко виновнымъ, припомнивъ, какъ къ нему тянулись
худеньшя детсюя ручки,—сейчасъ онъ былъ уверенъ, что онЬ тянулись
именно къ нему.
— А вотъ возьму и пойду...—храбрился онъ про себя.—Да, пойду..
Пусть говорятъ, чтд хотятъ, а я все-таки пойду. Можетъ, она лежитъ боль­
ная, и Варламиха лечить своими травами, пока не заморить.
Расхрабрившись окончательно, Криспъ Иванычъ перешелъ улицу. Ворота
были заперты, и онъ постучалъ въ окно.
„Денегъ, видно, старуха накопила, что днемъ запирается",—подумалъ онъ.
Въ окне мелькнуло встревоженное лицо Аннушки, но ворота не отворя­
лись. Фельдшеръ постучалъ еше разъ. Аннушка претворила ворота и зна
*
ками показала, что баушки нЬть дома.
— Да мне и не нужно твою баушку,—ответить Криспъ Иванычъ и,
отмеривъ руками величину ребенка, объяснилъ, что пришелъ проведать
богоданку.
Лицо Аннушки приняло суровое выражеше, и она отрицательно пока­
чала' головой.
— Какъ нетъ?—удивился фельдшеръ.—Эге, да ты меня хочешь про­
вести, красавица!
Онъ сделалъ попытку пролезть въ ворота, но Аннушка такъ его при­
давила полотнищемъ, что онъ даже закряхтЬлъ. Произошла настоящая борьба,
прежде чемъ Аннушка потерпела поражеше.
— Да ты съ ума сошла?!—ругался Криспъ Иванычъ, только теперь по­
чувствовавши боль въ придавленномъ пальце.—Куда бы я безъ пальца-то
делся? Фельдшеръ и безъ пальца—крышка... Сбесилась дЬвка!..
Но Аннушка не желала ничего понимать и только мычала, показывая
руками, что она не только оторветъ ему палецъ, но и голову.
— Да не дура ли девка!—продолжалъ ругаться фельдшеръ, стараясь
пробраться въ избу.—Ужо воть я тебе покажу!..
Произошло новое единоборство, причемъ Криспу Иванычу пришлось со
стыдомъ отступить, особенно, когда Аннушка схватил# палку.

— 429—.
— Да я только посмотрю на богоданку,—ув&рялъ онъ, ретируясь къ
воротамъ.—Тише ты, чучело... Еще глазъ выткнешь. Куда я безъ глаза-то
буду годенъ?
Одержавъ полную поб'Ьду надъ врагоиъ, Аннушка представила ему въ
лицахъ всю картину появлешя богоданки въ лавочкЪ баушки Варламихи и
затёмъ изобразила его постыдное бегство.
— Тьфу!.. — отплевывался Криспъ Иванычъ, выходя на улицу. — Это
какой-то немой чортъ, а не девка... Ну, какой бы я человЬкъ былъ безъ
пальца? Ахъ, окаянная душа!..

VI.
Съ баушкой Варламихой окончательно было не ладно,-что замечали на
базарЪ все. Общественное мнЪше решило, что старуха какъ будто рехнулась,
и что въ голове у нея „не все дома“. Толстая Василиса нарочно заходила
къ ней въ лавочку для экспертизы и заявляла на весь базаръ, что баушка
Варламиха даже на рЪчахъ заговаривается.
— Старо м^сто, тронулась наша баушка,—жалЬди друпя торговки.—
И на чемъ, подумаешь, свихнулась...
Единственнымъ основатемъ для такого приговора было то, что суровая
старуха совершенно изменилась характеромъ и сделалась такой ласковой,
добродушной и даже веселой, какими делаются „дЬтныя“ бабы, у которыхъ
долго не было детей.
— И диви бы свое дитё принесла да радовалась,—судачили базарный
бабы,—а то радуется чужому младенцу...
— Былъ чужой, а теперь, видно, сталъ мой, — невозмутимо отвечала
баушка Варламиха.—Богь послалъ...
Старуха точно оттаяла после долгой зимы, и въ ней съ мучительной
радостью проснулась женщина. Счастливыя бабушки переживаютъ нечто
подобное и часто любятъ внучатъ больше, чемъ любили родныхъ детей.
И на базаръ баушка выходила нынче позже обыкновенна™ и уходила
домой раньше. Идетъ по улице и улыбается, какъ не улыбалась много-много
лЬть. Встречные только дивились и качали головами. Охъ, повихнулась
баушка Варламиха, не къ добру развеселилась на старости летъ...
Но всего интереснее разыгрывались сцены въ избушке баушки Варла­
михи, где происходило тяжелое соперничество между старухой и Аннушкой.
Oni ревновали другь друга къ ребенку, какъ умЬютъ ревновать только влю­
бленный женщины. Аннушка вела дЬло открыто и всеми силами старалась но
допускать баушки къ своей воспитаннице.
— Не возьму, не возьму, — повторяла баушка Варламиха. — Кому
нужна такая дрянь... Тоже нашла игрушку. Охъ, глупая ты, глупая, совсемъ
глупая.
Аннушка недоверчиво качала головой и только радостно мычала. О, она
никому не отдасть маленькую, у которой есть свой ангелъ,—вотъ какъ въ
церкви нарисованъ—белый, съ белыми крыльями и золотымъ шяшемъ кругомъ головы. Аннушка разъ видела во сне точно такого ангела: онъ слетЬлъ
къ нимъ въ избушку и сЬлъ у самой колыбели маленькой. И белый, и весь
светлый, и съ неземной радостью въ чудныхъ глазахъ... Аннушка плакала
отъ радости, объясняя знаками баушкЬ свой чудный сонъ. Старуха сильно
задумалась и покачала головой.
— И какъ будто хорошо и какъ будто не совсемъ,—соображала она.—
Всяше ангелы бываютъ... Другого Господь ангела и по душу пошлеть.

— 430 —
— Шить, баушка, это былъ хороппй ангелъ...—уверяла Аннушка.—Я
сама видела... СвЬтлый весь...
— Охъ, горе ты мое лукавое... Именно, что пошлеть Богъ нЬмому
говорье. Тохе и придумаетъ: ангелъ. Охъ, невитое ты сЬно, Аннушка...
Въ сущности, старуха нисколько не сердилась на Аннушку и вполне ее
понимала, потому что сама переживала такой же приливъ силъ, и ее тревожила
только мысль о неизвестной матери, которая въ одно прекрасное утро могла
явиться. Даже очень просто: возьметъ и объявится. Чтб тогда дЪлать? Аннушка,
конечно, глупа и ничего не понимаетъ, а все можетъ быть. Одумается бабенка
и придетъ за ребенкомъ... Аннушка не хотЪла верить, что у „маленькой“
есть мать, и только сердито мычала.
— Говорить тебё, глупая, что есть,—объясняла баушка Варламиха.—
Вотъ ужо придетъ и возьметъ маленькую. Только и видели.
Аннушка схватывала ребенка и тащила его куда-нибудь въ уголь, какъ
прячутся нашаливппя дети.
Броме страха предъ появлешемъ неизвестной матери, было достаточно
и другихъ страховъ. А вдругь богоданка захвораетъ? Мало ли ребячьихъ
болёстей... Сегодня младенецъ живъ, а завтра и поминай какъ звали. У самой
баушки Варламихи перемерло такимъ манеромъ своихъ пятеро ребятишекъ,—
который горлышкомъ, который отъ живота, одинъ отъ оспы, а еще одинъ
кончился родимчикомъ. Охъ, какъ трудно выхаживать детей... Только за своегото и ответа нетъ, а за чужого еще наотв'Ьчаешься. Скажутъ, заморили богоданку. Часто баушка Варламиха подходила къ ребенку и подолгу прислуши­
валась къ его дыхашю. Слабенькая такая богоданка, много ли ей нужно.
Захватить горлышко—вотъ и вся тутъ. На Курмышскомъ заводе половина
ребять умирала до году, и баушка Варламиха знала это лучше другихъ,
потому что ей же приходилось ихъ лечить.
Неожиданный визитъ фельдшера Мухоярова и его странное поведение,
когда онъ старался прорваться въ избу, тоже безпокоили баушку Варламиху.
Чтб ему, въ самомъ-то деле, было нужно? Аннушка передавала, что фельдшеръ
хотЬлъ ее убить и наверно убилъ бы, если бы опа не прогнала его палкой...
— Тоже надумалъ, песъ,—ворчала старуха.—Выбралъ время, когда
меня дома нетъ, и хотЬдъ ч'Ьмъ-нибудь обмануть Аннушку. Дёвка глупая
совсЬмъ...
Разъ, лежа ночью и прислушиваясь къ каждому шороху, баушка Вар­
ламиха поняла, зачемъ приходилъ фельдшеръ, и даже удивилась, какъ это
она сразу не догадалась. Конечно, онъ приходилъ выкрасть богоданку,—дЬло
ясное. Отъ него все станется. Тогда бегомъ побйжалъ, а теперь выкрасть
хотеть. Вотъ человечекъ, подумаешь, навяжется... Прежде-то чуть не каждый
день въ лавку заходилъ, а теперь и глазъ не кажетъ. Тоже стыдно добрыхъто людей, вотъ и прячется.
— А надо его будетъ попытать,—рЬшила баушка Варламиха, прикидывая
въ ум^ фельдшерскую хитрость.—НЪтъ, ты у меня не уйдешь, голубчикъ...
А зачемъ рвался къ АннушкЪ? Ну-ка, скажи... Воровать тоже не полагается.
Найдемъ и на тебя управу. И сколь хитеръ, песъ... Н-Ьтъ, постой. Вотъ
пойду къ самому дохтуру Павлу Алексеичу и все обскажу. У меня не отвер­
тишься...
Ч^мъ дальше старуха думала на эту тему, гЬмъ сильнее убеждалась,
что фершалъ Крысъ недаромъ хитрить. Потомъ у нея мелькнула мысль:
ежели онъ да съ той бабенкой снюхался, которая богоданку под­
кинула?“

„к

— 431 —
Баушка Варламиха вся похолодела. Чт0 же это такое? Ахъ, лукавецъ.^
Вотъ онъ что удумалъ. Ни стыда ни совести у человека.
Баушка Варламиха ходила дня три, какъ въ воду опущенная. Бе да­
вила мысль о фельдшеровомъ коварстве, и она напрасно придумывала сред­
ства и меры предупредить его. Разъ пришелъ, такъ придетъ и въ другой
разъ. Известно—волчья повадка. Нечего делать, придется, видно, итти къ
дохтуру. Конечно, можно было бы переговорить съ Настасьей Егоровной, да
только изъ этого ничего не выйдетъ: она же и стоить за мужа. Вотъ какъ
разлеталась тогда, точно хорошая наседка. А докторъ—все-таки начальство н
долженъ все разобрать по правде.
Но фельдшеръ Крысъ перехитрилъ и на этотъ разъ. Въ одно прекрасное
утро онъ заявился въ лавочку баушки Варламихи самъ, какъ ни въ чемъ
не бывало, и, вытирая лицо платкомъ, проговорилъ:
— Ну, каково прыгаешь, старая кочерга?
Баушка Варламиха просто онемела отъ удивлешя.
— Да ты, змей, откуда взялся-то?— спросила, она наконецъ, приходя
въ себя.
— Где быль, тамъ ничего не осталось.
— Да совЪсть-то у тебя есть, а?..
— Даже сколько угодно... Вполне можемъ себя оправдать, ежели касаемо
что совести. Сделай милость, и мы не въ уголъ рожей...
— Такъ, такъ... А зач^мъ тогда къ Аннушке ломился середь бела дня?
— Дура она, твоя Аннушка... Просто хот&лъ посмотреть на богоданку,
чтобы вы ее не заморили отъ болыпого-то ума.
— Ты-то вотъ въ ум^ли? Аннушке-то тогда надо было ударить тебя
палкой по твоему самому умному месту, чтобы ты чувствовалъ, какая есть
на беломъ свете совесть...
Криспъ Иванычъ выслушалъ эти обидныя слова съ ангельскимъ терпешемъ, точно рЬчь шла не о немъ. Это, конечно, возмутило баушку Варламиху, и она накинулась на него съ еще ббльшимъ азартомъ:
— Ну, сейчасъ-то за чемъ сюда притащился, лукавецъ? Охъ, вижу я
тебя, насквозь всего вижу... Ты еще не подумалъ, а я ужъ все вижу.
— И видеть нечего... Просто зашелъ проведать. Думаю, жива ли старая
кочерга...
— Безъ смерти никто не помираетъ... А я ужъ хотела на тебя итти
жаловаться дохтуру Павлу Алексеичу, чтобы онъ унялъ разбойника. Богъ
тебя знаеть, что у тебя на уме. Пожалуй, и убьешь...
Фельдшеръ только улыбался. Очень ужъ смешно старуха сердилась.

VII.

А богоданка жила себе и помаленьку росла. Аннушка уверяла, что
„маленькая“ уже все понимаете, решительно все, и даже ненавидите проклятаго фельдшера Крыса. Тогда всю ночь не спала, когда онъ ломился въ во­
рота, какъ чумной быкъ.
— Совсемъ она у тебя грамотная стала, — шутила надъ ней баушка
Варламиха.—Вдвоемъ-то наговориться, поди, не можете... Охъ, ты, невитое
сено, Аннушка!
АннушкЬ все казалось, что „маленькая“ голодна. Чуть ребенокъ начиналъ плакать, она сейчасъ же затыкала ей роте соской или давала базар­
ный пряникъ, твердый, какъ камень.
Заходплъ проведать богоданку и крестный Гаврила Матвеичъ. Старикъ

— 432 —
принесъ целыхъ полфунта изюму. Девочка ему понравилась, п онъ нисколько
разъ задумчиво проговорилъ:
— Ишь, в-Ьдь растетъ... дда-а.
— Ребячьимъ дЬломъ подрастаеть,—точно оправдывалась баушка Варла­
миха.—Смешная такая... Прежде-το худенькая такая была, ручки и ножки
точно лутошки. Тьфу, тьфу... Чт0 это я говорю. Еще сглазишь какъ разъ...
Старуха даже отплюнула въ левую сторону, откуда, какъ известно, бы­
ваете всякое навождеше. Она верила п въ дурной глазъ и во всяюя при­
маты. Дело самое верное, какъ бЬсъ добрыми людьми мутить. Даже очень
просто... Кажется, дохтуръ Павелъ АлексЪичъ всЪмъ взялъ—и уменъ, и ученъ,
и всякое Д'Ьло можетъ разсудить, а вотъ постовъ и не умеете соблюдать. Къ
умпому-то человеку бЬсъ еще сильн1о льнеть.
Время шло. Лето сменилось осенью. На базаре лавки закрывались
раньше, и баушка Варламиха съ особеппымъ удовольств1емъ шла домой, въ
свою избушку, гдЬ было точно и свЪтлЪе, и теплее, и уютнЬе. чЪмъ раньше.
„Маленькая“ своимъ присутст1яемъ оживляла все. Въ хорошее дни Аннушка
уже выносила ее на улицу. ДЬвочка уже могла сидеть на рукахъ и такъ
смешно таращила свои crnie глазенки на все, что попадалось. Разъ съ такой
прогулки Аннушка прибежала бЬгомъ, какъ сумасшедшая, и долго не могла
объяснить, въ чемъ дело. Потомъ ужъ опа разсказала старухЬ, что встре­
тила какую-то незнакомую бабу, которая остановила ее на улице и говорила
что-то непонятное.
— Мало ли бабъ па свЪтЪ,—успокаивала ее баушка Варламиха.
— Она плакала...—объяснила Аннушка.
Баушка Варламиха, хотя и старалась не выдать себя, но тоже сильно
встревожилась. Очевидно, это была мать богоданки. Вотъ и бродить по улице,
какъ оглашенная. Ахъ, скверная!.. Потомъ у старухи явилась новая мысль,—
не иначе тому делу быть, что подослалъ эту бабу фершалъ Крысъ. Его работа.
Однако баба показалась всего одинъ разь и точно въ воду канула. И
баушка Варламиха и Аннушка успокоились, хотя прогулки по улице и были
прекращены, а ворота держались на запорЬ. Можетъ-быть, и пе та баба, а
все-таки страшно.
Аннушка уверяла, что „маленькая“ испугалась бабы и расплакалась
такъ горько, какъ никогда не плакала.
— Тоже чувствуете младенецъ, — согласилась старуха.—Какая же это
мать, которая родное дитё не жалЬетъ?
Обе женщины испытывали ревнивую жгучую ненависть къ неизвестной
матери, доводившую ихъ до галлюцинацш. Каждый баб!й платокъ заставлялъ
ихъ настораживаться и ждать неминучей беды. Это было мучительное состояnie, причемъ и баушка Варламиха и Аннушка старались невольно обмануть
другъ друга кажущимся спокойстмемъ.
„Найдется и на нее, скверную, управа,—думала старуха.—Пусть только
носъ покажете... Прямо въ волостное правлеше потащу, а тамъ ей же бока
и налупятъ, какъ Сидоровой козе“.
Аннушка решила защищаться собственными средствами и припрятала
палку, которой отражала нападете фельдшера 'Крыса. Пусть только подой­
дете... Хромой Гаврила Матвеичъ тоже опасался неизвестной матери и не­
сколько разъ къ слову говорилъ баушке ВарламихЬ:
•— Въ случае чего, такъ ты прямо ко мне, старуха... Ваше дело бабье,
а я поговорю съ ней. Ужъ сделай милость...
Волновался и Криспъ Иванычъ, хотя прямо п не высказывался. У пего

— 433
явилась теперь такая комбинация: очень ужъ стара баушка Варламиха, того
гляди, и померла, а тогда куда денется Аннушка съ ребенкомъ? А подрастать
побольше—еще лучше такую-то взять въ домъ., Онъ даже повеселЬлъ отъ
этой мысли, тЪмъ бол!е, что и его жена Настасья Егоровна вполн! ее равд'Ьляла.
— Некуда АннушкЬ дЬтьсл съ ребенкомъ,—говорила она. — Сама придетъ къ наыъ и въ правую ногу поклонится...
Наступила зима. Курмышсшй заводъ засыпало глубокимъ снЪгомъ, а въ
глухихъ улицахъ изъ сн!жныхъ сугробовъ выставлялись одн! крыши. Такъ
было и съ избушкой баушки Варламихи, которая точно вросла въ землю.
Зимше дни κοροτκίο, п старуха возвращалась съ базара совс!мъ радо. По,
вечерамъ частенько начали завертывать сосЬдки, которыхъ влекло въ избушку
баушки Варламихи неудержимое бабье любопытство. Раньше он! какъ-то
стеснялись, а зимними вечерами время свободное.
— И чего нужно только этимъ бабенкамъ? — удивлялась суровая ста­
руха.—Дома-то, видно, угарно, вотъ и бЬгаютъ по чужимъ дворамъ, какъ
коты дик1е.
Чаще другихъ завертывала вдова Степаниха, которая „бабилась“ на
весь Курмышсшй заводъ, т.-с. была своей заводской повитухой. Э1о была ху­
денькая, сгорбленная старушка, ходившая въ темныхъ платочкахъ » в!чно
жаловавшаяся на свою горе-горькую судьбу. Сначала всю жизнь опа терпЬла
отъ своего пьяницы-мужа, работавшаго на фабрик!,, а сейчасъ у нея были
цЬлыхъ двое пьяницъ — сынъ и зять. Каждый разъ Степаниха являлась съ
какой-нибудь новой бЬдой, и когда разсказывала, то заодпо и плакала и
см’Ьялась.
— Ну, а какъ у тебя дочь-то? — строго спрашивала бабушка Варла­
миха.—ДЬвка на возраст!, пора и замужъ...
— Вотъ какъ пора, только женпховъ-то про насъ, видно, не припа­
сено... Гд! ихъ взять-то?
•— Смотри, зачичеревЬетъ въ дЬвкахъ твоя Марья...
— Въ самый разъ зачичеревЬетъ,—уныло соглашалась Степаниха.
Про Степанихипу Марью въ завод! поговаривали не совсЬмъ ладно,
какъ и про другихъ избаловавшихся д!вокъ. Заводскш народъ вольный,
особенно кто, какъ Марья, побывалъ на фабричной работ!. Когда заходила
р!чь о дочери, Степаниха вся съеживалась и точно д!лалась еще меньше.
Съ мужиками заводскими горе, а съ д!вками—вдвое. Въ качеств! заводской
повитухи Степаниха, конечно, знала всю подноготную и, гр’Ьшнымъ дЬломъ,
любила поточить языкъ о чужихъ бабьихъ дЬлахъ, за что баушка Варла­
миха очень ее недолюбливала. И сейчасъ бы старуха ее выпроводила живой
рукой, если бы у нея не явилась счастливая мысль вызнать черезъ Степаниху, кто подкинулъ ей богоданку. Ужъ Стецдниха да не узнйетъ, ежели за­
хотеть.
— На сарафанъ ситцу подарю,—об!щала баушка Варламиха.—Чтобы
не даромъ башмаки носила...
Степаниха старалась изо всЬхъ силъ, но совершенно безплодпо. Подки­
нувшая ребенка баба исчезла, какъ т!нь.
— Пе иначе, что изъ дальнихъ деревень привезли младенца,—догады­
валась Степаниха, разводя руками.—Изъ своихъ-то заводскихъ некому... Вс!
бабы, который въ тяжести, наперечетъ. Ужо поспрошу я чужестранныхъ бабъ...
И см!ла только эта самая баба: осередь бЬла дня подкинула, да еще на
базар!...
Сочннеп]я Д. Н. Мампна-Спбиряка. T. VH.

28

— 434 —<
— ДурякьЕрысъ своими руками взялъ...
—- А она выждала, когда ты ушла изъ лавки... Ну, не хитрая ли ба­
бенка? Только и иародъ нонЬ пошелъ... Осередь бЪла дня подкинуть мла­
денца...
Относительно богоданки Степаниха держала себя противъ обыкновенгя
очень скромно и не звонила по всому заводу, какъ им'Ьла привычку дЬлать
въ такихъ случаяхъ. Положимъ, все знали, но не всЬ говорили разные пу­
стяки. И то ужъ очень хорошо.
— Ты мне разыщи эту бабенку со дна моря,—наказывала ей баушка
Варламиха,—Кабы я была помоложе, такъ сама бы ее нашла... Живой человйкъ—не иголка.
— Обыщу всЬ деревнюшки, дай срокъ...—обещалась Степаниха.
Теперь вообще баушка Варламиха „жила на людяхъ“ и чувствовала
себя какъ-το бодрее и лучше, точно помолодела на десять Д&тъ...
Все, что делалось въ избушке Варламихи, Степаниха мигомъ пере­
носила, въ квартиру фельдшера, куда любила завернуть вечеркомъ, чтобы
попить чайку. Повитуха заменяла местную газету и разносила все новости.
Настасья Егоровна была ей рада и любила послушать, что делается па бе­
лою свете:
— Одинъ смехъ и глядеть-то на нихъ,—сообщала Степаниха объ
Аннушке.—Полоумным кашя-то... Ну, Апнушка-то всегда полудурьемъ была,
а то и сама старуха тронулась. И ребенчишко-то гниленьтйм
— Живучее таше-то,—замечала Настасья Егоровна.
— Всяко бываеть... Какой кому Богъ векъ пошлеть.

VIH.

Наступила весна. Растаялъ снегъ, разбитый ледъ унесиа река, высы­
пала первая весенняя травка, начали въ горахъ распускаться березы, ря­
бины, черемухи. Оттаявшая земля точно сама требовала рабочихъ рукъ. И
работа кипела. На всехъ огородахъ заводсшя бабы вперегонку копали гряды
и сажали разный овощъ. На огородахъ у баушки Варламихи управлялась
обыкновенно одна Аннушка, а нынче ей пришлось разрываться за двоихъ.
На ея счастье подвернулась Степанихина Марья, здоровая и сильная девушка,
которая сама вызвалась помочь.
— Где тебе одной-то, тоже не четыре руки,—говорила Марья.—А мне
отъ свободности. Раныпе-то я на фабрику ходила работать на поденщину, а
ноне мамынька не пущаетъ.
Марья была „изъ вольныхъ“, и Аннушка ее недолюбливала, а тутъ
пришлось помириться. Сама пришла, такъ не гнать же ее.
— Только ты ничего баушкћ Варламихе не гоьори,—наказывала Марья
впередъ.—Не любить она меня..Ну, да Богъ съ ней. Надоело мне дома
одной сидеть.
Аннушке это тоже было на руку. Взъестся баушка, ежели узнйетъ про
Марью. Девушки принялись работать вместе, и дёло пошло быстро, такъ
что старуха только дивилась, откуда у Аннушки такая прыть берется—и съ
ребенкомъ управляется в грады копаетъ.
„Это она хочетъ показать, что ей богоданка совсемъ не въ тягость, —
соображала старуха.—Тоже хитрость на себя напустила-.
Богоданка понемногу росла. Она уже умела улыбаться и выговорила
первое детское слово; ба-ба. Аннушка горько плакала, что не могла слышать
этого перваго детскаго лепета, и ревновала „маленькую4* къ бабушке, точно

— 435 —
она отнимала ее у нея. Свое горе нЬмая доверяла Марье, которая приходила
тайкомъ проведать ее, когда старухи не было дома. Аннушку удивляло одно,
■что другая женщины такъ и рвались посмотреть на богоданку, а Марьи даже
ни разу не взглянула.
— Не люблю я ребятъ,—сурово объясняла Марья.—Только одна маята
съ ними...
— Да в4дь у каждаго малепькаго свой ангелъ!—удивлялась Аннушка.—·
Белый ангелъ съ крыльями.
Марья только горько усмехнулась. Какой тамъ ангелъ,.. Это старуха
придумала.
— Нетъ, ангелъ,—сказала Аннушка.—Я сама видела... совсемъ белый
п совсемъ светлый... А когда маленькая вырастетъ, онъ можетъ и улетЬть,
если она будетъ не хороша...
— Кайе туть ангелы по нашему заводскому делу...—съ полнымъ озлоблешемъ ответила Марья и даже вздохнула.—Вонь на фабрикЬ-то чтб де­
лается. Какая девушка попала туда, та и пропала...
— Нетъ, петь!.. Есть ангелъ!..
Изъ этихъ споровъ Аннушка поняла только одно, что Марья злая.
Разве можно не любить „маленькую", а она даже не взглянетъ на нее. Это
обижало Аннушку, и, когда Марья предложила ей помочь полоть гряды, она
наотрезъ отказалась.
— Нетъ, не надо,—повторяла она.—Ты злая...
Началось самое хорошее время для Аннушки. Опа целые дни теперь
проводила съ богоданной въ своемъ огороде. Кругомъ уже все давно было
зелено. Распустились первые цветочки—одуванчики, белая ромашка, желтыя
купавки. Аннушка набирала цветовъ и плела изъ нихъ венки для своей „ма­
ленькой“, которая все тащила въ ротъ. Да, было хорошо, и Аннушка была
счастлива. Весной даже Марья точно оттаяла и разъ принесла изъ лесу це­
лый букетъ красныхъ большихъ цветовъ Марьина-корня и пестрыхъ лесныхъ
саранокъ. Эти цветы росли только въ горахъ. Аннушка не знала, какъ ей
благодарить Марью, а „маленькая" такъ смешно таращила свои сите гла­
зенки на красные цветы и улыбалась беззубымъ ротивомъ.
У баушки Варламихи весной работы быль полонъ ротъ, потому что
именно въ это время производился сборъ разныхъ травъ и корешковъ.
Раньше, когда была молодой, она сама уходила въ горы за сборомъ, а нынче
приходилось покупать у разныхъ старушекъ, понимавшихъ толкъ въ травахъ.
Теперь въ лавочке баушки Варламихи на протянутыхъ веревкахъ сушились
разные коренья и пучки травъ. За зиму все это уйдетъ. Самая лучшая и
полезная травка }юсла только весной, когда набирала изъ земли весентй
сокъ. Летомъ уже было не то, и мнопя травы теряли свою целебную силу.
Запахъ отъ травъ въ лавчонке у непривычнаго человека заставлялъ кру­
житься голову.
Фельдшеръ Криспъ Иванычъ заходилъ въ лавчонку баушки Варламихи
лопрежнему и подтрунивалъ надъ ея старушечьей работой.
— Вотъ такъ аптека!.. Х-хе!.. Можно хорошую корову накормить... Духъ
одинъ чего стоить. И все на пользу?
— Другимъ помогаешь.
— Ну, а ежели бы я съелъ заразъ весь твой магазинъ?
— Подавился бы, только и всего.
Разъ, когда въ конце мая фельдшеръ сиделъ и спорилъ, въ лавчонку
вбежала Аннушка» На бедной девушке, какъ говорится, лица не было. Она
*
28

— 436 —
такъ п грохнулась на лавку съ отчаянными рыдашями. Баушка Варламиха
едва добилась отъ нея ^олку. Оказалось, что „маленькая“ исчезла... Аннушка
вынесла ее въ огородъ, „маленькая“ заснула въ своей корзинке, а когда Ан­
нушка ушла за чЬмъ-то въ избу—она исчезла. Осталась одна корзинка. Баушка
Варламиха, оставивъ открытой свою лавчонку, понеслась домой, чтобы на
irbcTÈ проверить все случившееся. Криспъ Иванычъ тоже отправился съ ней.
— Можетъ, собака стащила,—догадывался фельдшеръ, едва поспевая
за старухой.—Долго ли до греха. Бывали случаи... Тоже вотъ свиньи...
Баушка Варламиха ничего, не отвечала, точно оглушенная неожиданпымъ извЪсиемъ. У ея избушки ихъ встретила Степаниха, уже успевшая
узнать новость.
— Ахъ, какой грЪхъ-то случился!—причитала она, вытирая кончикомъ
платка cyxie глаза.
На м^стЬ совершившейся трагедш стояла одна пустая корзинка. Са­
мый тщательный осмотръ не далъ никакихъ результатовъ. Баушка Варла­
миха точно вся застыла и не проронила пи одного слова. Бурное горе
Аннушки кончилось гЬмъ, что она убежала въ избу, спряталась въ уголъ и,
схватившись за голову и раскачиваясь изъ стороны въ сторону, какъ пой­
манный въ клетку звёрь, тянула какую-то одну ноту.
— Да, дЬльце, можно сказать!—задумчиво говорилъ Криспъ Иванычъ,
набивая носъ табакомъ.—А впрочемъ, нужно заявить въ волостное правлеше,
чтобы, значить, все по порядку.
Баушка Варламиха и тутъ промолчала.

Прошло три года.
Баушка Варламиха попрежпему спдЬла въ своей лавчонкЪ и попрежпему торговала мелочью и разнымъ лЪкарственнымъ снадобьемъ. Старуха по
наружному виду нич^мъ не изменилась, только глаза смотрели безучастнымъ
тусклымъ взглядомъ, точно въ нихъ погасъ света. И раньше баушка Вар­
ламиха не отличалась особенной общительностью характера, а теперь совсемъ
сделалась неприступной, точно после богоданки для нея уже ничего не
оставалось на свете. Не заходилъ къ пей въ лавочку и фельдшеръ Криспъ
Иванычъ. Бедняга заразился на эпидеши сыпного гифа и умеръ. Дома у
баушки Варламихи тоже все точно омертвело. Н'Ьмая Аннушка не перенесла
потери „маленькой“ и тронулась. Она целыми днями сид'Ьла где-нибудь въ
уголке и качала на рукахъ пустую корзинку, въ которой когда-то няньчила
свою „маленькую“. Завертывала иногда проведать баушку Варламиху одна
Степапиха, да и та едва таскала ноги.
— Охъ, смертынька приходить!—жаловалась Степанпха.
— И то пора помирать,—мрачно соглашалась съ ней баушка Варламиха.
Разъ весной баушка Варламиха только растворила свою лавчонку, какъ
явилась Марья. Ота пел пахло водкой, и одинъ глазъ былъ подбита.
-— Мамыпька за тобой прислала,—объяснила Марья.—Значить, у смерти,
конець... Нцказала непременно тебя привести.
Ваушке Варламихе не хотелось итти, по отказать гоже было нельзя.'
Степаниха жила на другомъ конце завода въ маленькой избушке и страшно
обрадовалась, когда пришла баушка Варлампха. Больная лежала на-лавке,
маленькая и худенькая, какъ цыпленокъ. Около нея стояла девочка л'Ётъ
четырехъ, которая посмотрела на гостью испуганными глазами.
— Ты, Марья, выйди,—проговорила больная.—И Двойку уведи.

— Í37 —
Когда Марья вышла, Степаниха горько заплакала и долго но могла
успокоиться.
— Помираю, Варламиха... смертынька!—шептала она.—^отъ и по­
слала за тобой... Хочу покаяться, какъ попу на духу... Тяжело уносить съ
собой велишй гр^хъ... Не знаю, простишь ли ты меня.
Баушка Варламиха не двинула бровью. Больная начала свою исповЪдц
прерывая ее слезами.
— Ведь богоданка-то, выходить, Марьина незаконная дочь. Охъ, ropo
съ девками, которыя потеряютъ себя! Ну, пожалела ее, глупую, свезла въ
деревню, а тамъ Марья и разродилась дЬвочкой. Опять беда: куда деться съ
ней, съ девчонкой? Еще мальчика взяли бы на воспиташе, а дЬвчонку кому
нужно? Тогда и придумали подкинуть дЬвчонку тебе. Наняла за рубль дере­
венскую отчаянную бабенку, а сама стояла на плотине и караулила. Мимо
тогда пробЬжалъ фершалъ Крысъ и ничего не заметить. Да, взяла велишй
трехъ на душу и свою бЬду въ чуж’ю люди подсунула. Богъ-то за сиротъ,
ну, богоданка и призр'Ьлась у тебя, какъ своя. Лучше бы и не надо, кабы
черезъ годъ Марья не сбесилась. Это она выкрала богоданку у Аннушки...
Все теперь...—устало шептала Степаниха.—Мой грЪхъ...
— Богъ тебя простить на твоемъ бабьемъ rpixb,—глухо ответила
баушка Варламиха, продолжавшая сохранять спокойствхе.
— Охъ, тяжко, Варламиха..» Ты видЬла богоданку-то?
Какую?
•— Ну, вотъ около меня стояла даве?
Баушка Варламиха пожевала сухими губами и улыбнулась.
<— Это не она... Та была маленькая.
— Да вЬдь три года прошло. Сосчитай годы-то...
•— Все-таки та была маленькая...
Больная закрыла глаза и заговорила:
— Помру я скоро, Варламиха... Марья-то совсЬмъ съ кругу сбилась.
При мне-то еще девчонка держалась, а безъ меня пропадетъ... Возьми ты
ее опять къ себе... Богъ тебё заплатить.
Баушка Варламиха вся выпрямилась, точно ее ударили, и проговорила
решительно:
— Нетъ, не могу... У меня въ другой разъ сердце не перевернется.
Чужая она мне сейчасъ вдвое.
Больная долго молчала, не имея силъ открыть глаза. Баушка Варла­
миха тоже молчала, а потомъ поднялась и проговорила:
— Ужо пошлю къ тебе Настасью Егоровну... Сильно тогда Крыеъ*го
у меня отбивалъ девчонку. Можетъ, она и возвметъ... Сама пойду къ ней и
уговорю.
Уходя, баушка Варламиха встретила въ сЪняхъ богоданку, но даже
не взглянула на нее.
Настасья Егоровна явилась къ Степанихе въ тотъ же день. Она долго
н внимательно всматривалась въ богоданку, а потомъ со слезами проговорила:
— Покойникъ Криспъ Иванычъ еще передъ смертью вспоминалъ ее...
Ну, значить, такая ужъ ей судьба.
Она сейчасъ же и увала.çb собой девочку, счастливая, что исполняетъ
последнее желаие поы^аго мужа. Все-таки онъ тогда былъ виноватъ, что
побЬжалъ отъ богодацки.
189Э.

ДВА ЗАВЕЩАНИЯ.
Разсказъ.

I.
Павелъ Васильевичъ проснулся очень рано, какъ всегда. Онъ нисколько
времени лежалъ на своемъ лоясЬ съ закрытыми глазами, что-то соображая.
Это было его привычкой. Во-первыхъ, что было вчера—купилъ живого налима
на базаре, котораго по ошибке съели сибирсшя монашины (Павелъ Васильевичъ по этому поводу немного посердился, но изъ принципа подавилъ наки­
павшее негодоваше—разве стоить сердиться на бабъ?), потомъ встрЬтилъ
новаго урядника (назначили какого-то мальчишку!), потомъ заходилъ къ попу
за газетами поспорить о политике, но попа увезли куда-то съ требой, и
пришлось уйти въ клубъ раньше обыкновеннаго. Позвольте, чтб было въ
клубе? Да, да... Иванъ Митричъ остался въ пяти безъ четырехъ и чуть
не подрался съ партнеромъ, хотя самъ кругомъ виноватъ, потому что козырпулъ лишн1й разъ, а потомъ просчиталъ отыгранную девятку трефъ у Ни­
колая Парфеныча. Съ Иваномъ Митричемъ это случается—все играетъ ни­
чего, а тутъ вдругъ точно на пень на^детъ. Много смеялись. Потомъ въ
конце чуть-чуть не вышелъ скандаль изъ-ва соборнаго дьякона, который по­
вадился ходить въ клубъ играть на бильярде. Удивительно, что смотритъ
Иванъ Митричъ, а еще исправникъ. Павелъ Васильевичъ, какъ сквозь сонъ,
нрипомнилъ, что онъ громогласно началъ обличать дьякона—не подобаетъ
такое упражнете духовному сану, а дьяконъ замахнулся на него шемъ.
Всего обиднее въ этомъ посл^днемъ было то, что дьяконъ непьюпцй и былъ
трезвый, какъ всегда,—значить, онъ совершенно не уважаеть Павла Ва­
сильича Размахнина. Онъ, т.-е. Павелъ Васильичъ, страшно разсердился и
безъ шапки бЪгалъ жаловаться соборному протопопу о. Арсешю, но протопопъ уже спалъ, и Павелъ Васильичъ такъ и вернулся безъ шапки домой.
„Все-таки надо проклятаго дьякона ущемить,—соображалъ Павелъ
Васильичъ дальше.—Опъ не знаетъ, кто я... Ххе-е! Побывалъ бы раньше у
меня въ лапахъ, когда я былъ исправникомъ. Разве таше прежде были
исправники, какъ Иванъ Митричъ? Фдешь—землетрясение, вопль... Не сталъ
бы дьяконъ ктемъ замахиваться“.
Месть дьякону входила уже въ планъ наступавшаго дня. Нужно будетъ
дело обмозговать основательно, чтобы ни сучка ни задоринки. Раздумавшись
о духовномъ сане, Павелъ Васильичъ опять вспомнилъ сибирскихъ монашинъ.
„Чтб онЪ, въ самомъ-то дЬл'Ь, живутъ у меня? ПргЬдутъ неизвестно
откуда и живутъ, какъ дома. Что у меня, дЬвич^й монастырь? богадельня?
И то Николай Парфенычъ какъ-το игуменомъ назвалъ... Сегодня же прогоню

— 439 —
вс&хъ монашинъ. Довольно, пожили... Пусть вдуть кь протопопу Арсетю и
живуть у него, сколько хотятъ“.
Когда Павелъ Васильичъ что-нибудь думалъ, tq всегда сердился. У него
такъ ужъ была устроена голова. Да и какъ было не сердиться, когда все
кругомъ было устроено точно на ело Павлу Васильичу, и <гЬмъ дальше, тЬмъ
хуже разрасталось это зло. Павелъ Васильичъ сЬлъ на своей кровати, кого-то
обругалъ въ пространство и закашлялся. Онъ страшно кашлялъ по утрамъ.
Сегодня кашель особенно донялъ Павла Васильича, и онъ со злобой припомнилъ слова пропадинскаго доктора Онтолова:
— У васъ, Павелъ Васильичъ, два кашля—утромъ кашель застарЬлаго
алкоголика, а ночью—чахоточнаго. Вы непременно умрете, если не бросите пять...
Удивительно глупый человЪкъ этотъ докторъ. Какой же человЬкъ не
умретъ? И кто этого не знаетъ? Все умрутъ въ свое время, вместе съ дру­
гими и самъ докторъ, со всей своей медициной. Сегодня у Павла Васильича
показалась, кровь горломъ, на что онъ не обратилъ особецнаго внимашя. Слу­
чалось это съ нимъ и раньше, когда онъ еще фельдъегеремъ скакалъ по
всей Сибири, какъ хороппй волкъ. Надо напиться горячего чаю, и все пройдетъ. Монашины ужъ, наверно, сидять за самоваромъ.
Павелъ Васильичъ накинулъ старый бухарсшй халатъ, на босую ногу
надЁль стоптанный туфли и подошелъ къ зеркалу, что дЪлалъ очень редко.
— Да, хоропгь...— бормоталъ онъ, разглядывая свою особу.
На него смотрело изъ зеркала испитое, сморщенное, покрытое синева­
тыми жилками лицо. Глаза были красные и слезились, рыж1е щетинистые усы
и совсЬмъ сЬдыя баки, по-николаевски проведенный отъ уха къ усамь, при­
давали этому лицу суровое выражеше. Седые волосы на голове подстрижены
были щеткой, а длинная жилистая шея походила на гусиную. Вообще, хорошаго было немного, и Паведъ Васильичъ самому себе укоризненно покачалъ
головой. Эхъ, куда чтб дЬвалось, подумаешь, а еще и щесгидесяти ле-гь н4тъ.
Вонъ купецъ Митюхляевъ, такъ ни одного седого волоса, только толстЬетъ
да краснЪетъ. Павелъ Васильичъ опять разсердился — купецъ Митюхляевъ
былъ его единственный врагъ во всемъ ПропадинскЬ. А отчего? Очень про­
сто—разбогатЪлъ, раздулся, какъ клопъ, вотъ и злится.
Домикъ у Павла Васильича былъ небольшой, деревянный, выходивпий на улицу пятью окнами и зеленымъ палисадникомъ. Онъ вообще
былъ устроенъ уютно, какъ снаружи, такъ и внутри, напоминая то время,
когда Павелъ Васильичъ былъ женатъ. Онъ и сейчасъ жеяатъ, но только жена
•убежала отъ него ужо летъ пятнадцать, когда онъ состоялъ еще подъ судомъ.
-Между тЬмъ Павелъ Васильичъ былъ склоненъ къ семейной жизни н рев­
ниво сохранялъ свое гнездо. Жилъ онъ въ трехъ комнатахъ — спальня, ка­
бинете и гостиная, а две пустовали. Все хозяйство вела старая кухарка
Аидися, которая, какъ хозяннъ, тоже была вечно ч^мъ-то недовольна и от­
носилась къ хозяину, какъ къ своему злейшему врагу. Не проходило дня
безъ горячихъ сденъ, причемъ въ выражешяхъ не стеснялись. Кроме своей
сварливости, Анонса отличалась набожностью и поэтому прикармливала разныхъ подозрительныхъ странниковъ, а въ последнее время напустила въ сво­
бодный две комнаты монахинь. Павелъ Васильичъ не отличался релштознымъ
рвешемъ и всЬхъ монашествующихъ называлъ дармоедами. А туте они раз­
велись въ его собственномъ доме, какъ черные тараканы.
— Анонса! — крикнулъ къ гостиной Павелъ Васильичъ, не разсчитывая на ответь.— Анонса!.. Эй, ты, старая корга!.. Анонса!.. Да ты умерла
недавно, что дм?.. Анеиса!« анаеема!..

4'40 —.
Голосъу Павла Васильича не отличался свежестью, особенно, когда ont
кричалъ и доходилъ до высокихъ нотъ. Въ общемъ этотъ голосъ напоминалъ
бой старинпыхъ часовъ.
— Ведь слышите, анаесма,—обозлился окончательно Павелъ Васильичъ,
набивая трубку съ длиннымъ чубукомъ.— Вотъ я тебе покажу...
Запахнувъ полы халата и размахивая грозно трубкой, Павелъ Василь­
ичъ по коридору отправился въ кухню, но на полдорогЬ остановился—дверь
въ комнату монахинь была открыта, и онъ увид1угь ихъ чинно сидевшими
около самовара. Одна была старуха, сестра Маргарита, а две помоложе —
сестра Тайсёя и послушница Антонида. Последнюю можно было назвать даже
-хорошенькой. Монахини встали и низко поклонились грозному домовладыкЬ.
— Что за люди?! — грянулъ Павелъ Васильичъ.— Паспорта есть?
— Чтой-то, Павелъ Васильичъ...—ласково заговорила Маргарита, дЬлая
смиренное лицо. — Второй годъ живемъ вместЬ, слава Богу, а ты выдумалъ
паспорта требовать. Вотъ садись съ нами чайку попить...
— Дармоедки вы! — ворчалъ Павелъ Васильичъ, присаживаясь къ
столу.— Я бы васъ въ военную службу отдалъ...
— Ужъ тоже и скажешь: какая же военная служба бабамъ.
' —■. А такая... Тамъ бы научили, какъ чужой хлебъ 'Ьсть.
Послушницы смотрели на хозяина равнодушными глазами, потому что
τοκΐβ разговоры повторялись каждый день.
— Ты со мной разговаривать?!— грянулъ Павелъ Васильичъ, замахи­
ваясь на Маргариту трубкой.— Сейчасъ вонъ! Слышали: вонь! вонь! Уби­
райтесь къ Митюхляеву или къ о. Арсенно и живите у нихъ... Сейчасъ же!..
— Куда мы пойдемъ, сироты?—плаксиво заговорила Маргарита.
— А мнЪ какое дЬло? Вонъ!.. Чтобы и духу вашего пе было...
— Да ты не сердись, Павелъ Васильичъ.» Вредно это бываетъ чело­
веку, который ежели.»
— Что ежели?
— Побойся хоть смертнаго часа...
Павелъ Васильичъ плюнулъ и убежалъ къ себе. Вотъ проклятый баб1й
языкъ... Тоже и скажутъ: смертный часъ. Павелъ Васильичъ забылъ только
одно, что уже въ теченте пяти лЬтъ продолжается эта комедгя съ разными
вартацшми. Сколько разъ онъ покушался выдворить изъ своего дома „черную
команду“, какъ онъ называлъ монахинь, и каждый разъ наскакивалъ на этотъ
„смертный часъ“. Собственно говоря, онъ и смерти не боялся, а все-таки
оно непр1ятно. Теперь онъ вторично подошелъ къ зеркалу и продЬлалъ раз­
ный манипуляции, которымъ научился у доктора: стоялъ на одной ногЬ, закрывалъ одинъ глазъ, вытягивалъ руку впередъ, растопыривъ пальцы, высовывалъ языкъ— все эти опыты были не въ его пользу.
— А что, ежели я и въ самомъ деле умру?—подумалъ невольно Па­
велъ Васильичъ, и его охватила какая-то холодная дрожь... Смерть... Чтд
такое смерть? Докторъ, конечно, вретъ, и монахини тоже врутъ, а все-таки
оно того...
Павелъ Васильичъ даже закрылъ глаза, представляя себя уже лежащимъ въ гробу
*

П.

'Павелъ Васильичъ долго ходилъ по комнате, неистово посасывая трубку
п продолжая кашлять. У него что-то кружилось въ голове, точно онъ опять
куда-то ехалъ, какъ въ молодые годы, когда служилъ сибирским
*
.
*
фельдъегерем

441·—*
— Ахъ, чорть возьми! Этап и въ самомъ дШ подохнешь,—вслухъ
думалъ онъ, размахивая чубукомъ.—Рразъ—и готово дело.
Нужно было что-то такое предпринять, что-то такое устрстггьис^лать
совсемъ особенное. Въ голове Павла Васильича, какъ осеннш тучи, быстро
понеслись невеселыя мысли. Ну, умреть—продеть жена и заберетъ своюзадонную седьмую часть, потомъ есть где-то два племянника—они разберусь
все остальное. Домъ, конечно, продадутъ, и въ немъ будетъ жить кто-то дру­
гой. Да, тотъ другой, который не строилъ этого дома, не хлопоталъ, не забо­
тился, а просто пришелъ и сЬлъ на готовое. На своемъ веку Павелъ Ва­
сильичъ достаточно насмотрелся на наслйдниковъ всякаго рода. МидлюннЫя
состояния разлетались прахомъ, какъ дымъ. Для чего же и для кого Павелъ
Васильичъ наживать? Ему вдругъ захотелось что-нибудь оставить после, себя,
чтобы его кто-то помнилъ.
— Неть, надо составить духовную,—решилъ Павелъ Васильичъ и обра­
довался, что такъ просто разрешается вопросъ.—Пусть все поминаютъ Павла
Размахнина. Да, я имъ покажу!.. Наследники-то, наследники какъ разлетятся
къ наследству... ха-ха’.. Â вотъ вамъ, получи и не потеряй. А ведь я но
умру, что заблаговременно составлю духовную. Какъ это я раньше объ этомъ
не подумалъ? Именно, векъ живи—векъ учись, а дуракомъ умрешь.
Прежде всего, конечно, нужно было привести въ порядокъ все свои
дела. Болыпихъ денегъ у Павла Васильича не было, но про черный день
было кое-что сбережено. Онъ приселъ къ своему письменному столу и дохло
рылся по всемъ ящикамъ, выбирая всевозможные документы. Правда, ихъ
•было не особенно много, и все велось въ строгомъ канцелярскомъ порядке.
Павелъ Васильичъ долго что-то высчитывал^ соображалъ, проверяла себя на
счетахъ и хмурился. Да, нужно развязаться со всемъ этимъ хламомъ.
— А наследники-το, вероятно, ждутъ не дождутся, когда любезный
дядюшка подохнетъ... Х-хаа!.. А вотъ вамъ...
х
Павелъ Васильичъ досталъ листъ чистой бумаги, осмотрелъ съ особепнымъ внимашемъ перо и вывелъ круглымъ канцелярскимъ почеркомъ:
„Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Находясь въ здравомъ уме и
твердой памяти, я, нижеподписавшейся, надворный советникъ Павелъ Васильевъ Размахнинъ, завещаю все свое движимое и недвижимое имущество.. Л
Туть перо остановилось. Кому, въ самомъ деле, завещать?] Павелъ Ва­
сильичъ задумался. Удивительно, какъ это ему раньше ничего подобнаго не
приходило въ голову. А ведь это самое главное. И чтобы никто-никто ни­
чего не зналъ, а какъ вскроютъ зав'Ьщаше, тогда... Нетъ, позвольте, нужно
серьезно подумать. Купцы жертвуютъ на поминъ души въ монастыри, на бо­
гоугодный заредешя, на нищую брапю—ну, и пусть жертвуютъ. Наследники
да опекуны все равно растащутъ—вотъ тебе и нищая браэтя. Павелъ Ва­
сильичъ разсердился...
■— Ахъ, чорть возьми!.. Не привыкъ я эти кляузы строчить..»
Онъ подошелъ къ окну и долго смотрелъ на улицу. Летшй день былъ
сЬреньк1й. Накрапывалъ мелкхй дождь. Нахохливппяся галки тяжело пере­
летали по горбившимся крышамъ деревянныхъ рядовъ. Дальше белела со­
борная колокольня и неуклюже поднималась желтая пожарная каланча. П·
улице медленно катились крестьянсшя телеги. Въ рядахъ уже начиналась
торговая суета. Пропадинсше прасолы отличались большой живостью харак­
тера. Въ хорошую погоду Павелъ Васильичъ иногда рано утромъ выходнлъ
на базаръ въ одномъ халате. Походить, посмотритъ, нетъ ли чего новаго,
покалякаетъ—глядишь, время н прошло незаметно. Его все знали, и онъ

------- 442 —
nefcra зшигь. Этотоже было прштно, хотя мальчишки и кричали иногда
вслЬдъ:
— ЗгЬй выполяъ... змей!..
Эта кличка осталась за Павломъ Васильичемъ еще отъ блаженнаго вре»
■они, когда онъ быль исправникомъ. Онъ не обижачся, а только останавли­
вался, грозно смотреть въ сторону прятавшаяся по заугольямъ шалуновъ и,
погрозивъ пальцемъ, говорить:
— Вогь я вамъ покажу змея!..
Теперь, благодаря ненастью, нельзя было итги въ одномъ холате, да и
дЪло выходило совгЬмъ особенное. Цапель Васильичъ од’Ьлъ съ особеннымъ
вняматемъ крахмальную манишку н досталъ изъ гардероба суконную черную
лару.
— Да, надо будетъ толкнуться къ нотариусу,—думалъ онъ вслухъ,
встряхивая сюртукъ.—Онъ, хотя и плуть, а свое дЬло знаетъ. Да... Значить,
п«»рвымъ дЪломъ къ нему. Тоже недурно посоветоваться съ протопопомъ...
Такъ, будто къ слову.
Онъ иадкль верхнее пальто, суконную фуражку съ бархатнымъ чернымъ околышемъ и вышелъ на крыльцо. Къ чему втотъ дурацшй дождь
идетъ? Но привычке Павелъ Васильичъ покрестился на соборъ и пошелъ
рядами.—ближняя дорога къ Horapiycy. Только перейти соборную площадь—
тутъ тебе и Horapiycb. По дороге Павелъ Васильичъ здоровался съ торга­
шами и по привычке спрат'сивалъ, какъ д‘ла.
— Ничего, Павелъ Васильичъ, прыгаемъ помаленьку.
У одной мучной лав!и Павелъ Васильичъ остановился. У двери на деревянномъ стулЬ сиделъ сгарикъ съ окладистой седой бородой и въ серебряныхъ болыпихъ круглыхъ очкахъ.
— Оедору Силантичу,—здоровался Размахнинъ, соображая, что старикъ,
наверно, уже няписалъ свою духовную и что съ нимъ недурно посоветоваться.
— Здравствуй, Павелъ Васильичъ. Куды наедался?
— А такъ... вообще... Ну, какъ торговля?
— Ничего, слава Богу. ЭКивемъ, нога за ногу не задеваемъ.
Павелъ Васильичъ приселъ на стулъ и закурилъ папиросу. Старикъ
поморщился,—онъ придерживался старой веры и не выносилъ табачниковъ.
— Вогь все что-то нездоровится,—началъ Павелъ Васильичъ.—Ста­
рость приходить.
— Kaxie еще твои года—такъ, середка на половине. А здоровье отъ
Бога... Кому ужъ какъ доведется.
— Служба была тяжелая, ведоръ Силантичъ. Вогь и сказывается. Когда
быль фельдъегеремъ, по неделе, не спавши, выгонялъ концы. Душу, бывало,
всю вытрясешь... Стоя спишь, какъ деревянный.
— На что тяжелее...
Пришелъ какой-то покупатель и отвлекъ старика. Павелъ Васильичъ
терпеливо дождался, когда они кончать. Когда ведоръ Силантичъ вышелъ и
сЬлъ на свой залощенный стулъ, Павелъ Васильичъ проговорить какъ-то
неожиданно для самого себя:
— А я иду, ведоръ Силантичъ, къ нотарјусу... да... Надо духовное за­
вещало составить иа всяшй случай...
—> Чтб же, доброе дело. Не липшее... И наследникамъ безъ сумлешя,
значить, кому и чтб.
Старикъ пожевалъ губами, посмотрелъ на Павла Васильича поверхъ
очковъ и прибавилъ уже другииъ тономъ.’

— Особенное это д&ло, Павелъ Васялыпъ.
—— Какъ особенное? Такое же, какъ и вешня друпя граждамекЈМ' дЪла.
— Такъ да не такъ, Павелъ Васильичъ... Ну-ка, какъ -начинается духовная-то: Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Такъ?
— Что же изъ этого? Это только форма...
— Ну, не совсЬмъ... Туть д-ћло душевное, прямо на совесть. Тутъужъ,
брать, нечего вилять. Живемъ-то мы такъ и этап, а духовнукню надо съ
чистой совестью писать. Ты воть къ Horapiycy собрался, ну, онъ возьметъ
съ тебя деньги, и чтб тебЪ угодно, то п напишетъ.
— За этимъ и иду.
»
— А вотъ и не за этимъ. Надо подумавши.« Живемъ же, такъ все
грЬшимъ, а туть надо по совести, по чистой. Пряменько сказать, можетъ, у
тебя врать какой есть...
—; Всего одинъ: Егоръ Антонычъ Митюхляевъ, то-есть онъ на меня
шестой годъ сердится.
— Вотъ, вотъ... Какъ-το ты съ нечистой совестью духовную-то будешь
писать?
— Что же я, по-твоему, долженъ сделать?
— Очень даже просто: итти и помириться съ Егоромъ Антонычемъ.
— Я? къ ЕгоркЬ?
Павелъ Васильичъ вскочилъ, какъ ужаленный.
— А ты не сердись,—спокойно продолжалъ Оедоръ Силантичъ, точно
опъ читалъ какую-то книгу.—Можетъ, и окромя Митюхляева найдутся люди.
— Вчера въ клубЪ чуть съ дьякономъ не подрался...
— Ну, это пустое. Ты старое-то, старое пообдумай... Служба-το у тебя,
Павелъ Васильичъ, была аховая. Немало, поди, на своемъ-то в^ку народу
изувЪчилъ.
— Я?! Да в-Ьдь это не я, а моя служба... Воть живу въ Пропадинскй
у васъ пятнадцатый годъ—разв4 тронулъ кого пальцемъ?
— Это ужъ известно, что не привязанъ и медведь не пляшетъ.
— Вотъ то-то... А назначь меня опять, да я вверхъ дномъ весь уЬздъ
переверну... Раздавлю, какъ лягушекъ.
— Ахъ, Павелъ Васильичъ, скоръ ты очень на руку, а время-το уже
не то. Пока вотъ ты отдыхалъ отъ своей службы, морду-то и отменили. На­
прочь нынЪ морда отменена. Значить, не моги...
Павелъ Васильичъ поникъ головой. Да, старикъ быль правь... Онъ посидЪлъ еще немного и какимъ-то упавшимъ голосомъ спросилъ, неестественно
улыбаясь:
— Такъ, значить, дЬдушка, къ Егору Антонычу на поклонъ итти?
— Не для себя пойдешь, а для своей души.
Раэмахнинъ покаэалъ жилистый, костистый кулакъ и вместо нотарјуса
побрелъ домой.
III.

Ц&лыхъ три дня Павелъ Васильевичъ не показывался изъ дому. Онъ
ходилъ изъ угла въ уголъ по комнатамъ, страшно курилъ и вбе что-то бормоталъ себЪ подъ носъ, точно съ кЬмъ спорилъ. Иногда онъ^назкиналъ хрипло
хохотать и швырялъ трубку.
. . 7
— Матушки, да никакъ нашъ-то змЬй совсЬмь рехну>б
?^иептала
*
ку­
харка Анонса/ прячась въ комнатћ монахинь.—Еще эаДушйФ, грЬшнымъ
дЪломъ.
·
’

—- 444' —·
— Ничего, отойдетъ,—успокаивала ее Маргарита.—Опъ только снаружи
себя отазываетъ нейстовымъ, а середка-το вся добрая. Кто-нибудь обидЪлъ,
надо полагать.'
— Да вЪдь гляд&ть-то на него одна страсть: какъ вытаращить глаза,,
какъ зыкнетъ... Тоже живъ человЪкъ смерти боится.
Въ течете этихъ трехъ дней Павелъ Васильевичъ д^лалъ себЬ самый
строгий экзаменъ, перебирая всю свою жизнь. Родился онъ далеко въ Сибири,
„нзъ кавачьихъ детей“, какъ значилось у него въ формуляре. Размахпины
всЪ числились въ „казачьихъ дЬтяхъ“,—иотецъ, и дедушка, и прадедушка.
Двенадцати летъ онъ уже былъ на службе при какой-то канцелярии, куда по
доброму старому времени являлся босымъ. Такъ онъ дотянулъ до двадцати
лЬть, когда определился въ фельдъегеря. Пашка Размахнинъ оказался лихимъ фельдъегеремъ, и по всему сибирскому тракту ямщики знали Пашкуголовореза. И здоровъ былъ, и удаль, и не жал^лъ ни своихъ боковъ пи
чужихъ. Еще посейчасъ по сибирскому тракту доживаютъ старики безъ зубовъ—все вто „Пашкина работа“. Вспоминая теперь свою каторжную службу,
Павелъ Васильичъ въ ужасе закрывалъ глаза. Â съ другой стороны, онъ
ч&мъ былъ виноватъ: такая ужъ была проклятая собачья служба.
. Именно въ этоть боевой перюдь и произошла встреча Павла Васильича
съ нын&пшимъ купцомъ первой гильдш Митюхляевымъ, который тогда „гонялъ ямщину“. Въ результат^ у ямщика Егора оказались выбитыми два переднихъ зуба. Прошло уже много лётъ. 8а необузданное рвете по службе
Павелъ Васильияъ началъ получать повышешя и въ значительно коротшй
Срокъ дослужился до исправника. Въ этомъ зваши онъ достигъ громкой
взвестаости, какъ человекъ, который умеетъ подтянуть, разнести, забрать въ
ежовый рукавицы. За свою ревность онъ былъ переведенъ на Уралъ, где и
прогремелъ на несколько губершй своимъ казачьимъ неистовствомъ. Одно
имя исправника Размахнина наводило панику. Закончилась эта боевая въ
полномъ смысле карьера совершенно неожиданно, когда наступила эпоха реформъ и „отменили морду“, какъ говорилъ Оедоръ Силантичъ. Павелъ Васильичъ не повЪрилъ реформамъ и попалъ подь судъ. Выплыла масса дель
спещально-сибирскаго характера, съ кулачной расправой, взяточгцчествомъ и
всякимъ насилхемъ. Павлу Васильичу грозила довольно сильная кара, но онъ
спасся благодаря тому, что въ его подвигахъ замешана была вся губершя.
Дело разсматривалось еще при старыхъ судахъ, и Павла Васильича, отставивъ отъ должности, по тогдашней судебной терминологии, „оставили въ подозрЬши“. Никуда на службу со своимъ подозръшемъ поступить онъ не могъ
и поселился въ Пропадинске. Самъ Павелъ Васильичъ былъ глубоко убЪжденъ въ собственной невинности, какъ и въ томъ, что его призовутъ.
— Да-съ, вспомнятъ и призовутъ,—уверенно говорилъ онъ.—Тогда я
имъ покажу ужъ не то... да-съ. Все равно, сколько ни поживутъ, а безъ меня
не обойдутся. Безпорядокъ везде, малодуште, а я ихъ и подтяну всехъ,
исЬхъ до одного. За что меня судили-το? Судятъ и сами rö зпаютъ за что...
А я все но закону... Такая моя служба. Да-съ... Пусть попробуютъ друпе
такъ-то послужить. Себя не жалелъ, никого не щадилъ...
Однако Павла Васильича не призвали, и онъ озлобился. Помилуйте,
такого чемв&ад ацбыть!.. Каждую новую реформу онъ встречалъ съ озлоблешемъ, каЩ ЛИЭДЭД рскорблеше. Безпорядокъ и неуважеше ыдчальстаа. На­
родное обрзжжймйО'фвдеть къ пьянству и усиленному приготзд^щпю фальши­
вой монеты. А всего лучше новые суды, когда судятъ просдо јдодои « го­
ворить простому мужику „вы“. Это ужъ прямой развратъ. Да, ^щзврадь-съ!..

— 445 —
— Увидимъ! Посмотримъ!—грозилъ Павелъ Васнльичъ неизвестно кому.
„Состояте подъ судомъ и слЪдстшемъ“ стоило Павлу Васильичуоченв
дорого, и въ это хе время отъ него сбежала жена. Сохранялись кое-какш
крохи, и онъ поселился въ дешевомъ провишральномъ городке, где еще не
остыла его недавняя громкая слава. По существу дела, мнопе могли бы при­
помнить Павлу Васильичу его прежше подвиги, но веЬ понимали, что онъ
тутъ быль пи при чемъ—такая ужъ была служба. Не онъ, такъ другой, да
другой-то еще могъ быть и похуже. Только одинъ челов^къ припомнюсь ему
старое, именно купецъ Митюхляевъ, имевший салотопенную заимку и виноку­
ренный заводъ. Онъ выбился въ люди иэъ простыхъ ямщиковъ и шелъ все
въ гору.
Встреча произошла въ м^стномъ клубе. И раньше, когда Павелъ Васильичъ быль исправникомъ, они встречались десятки разъ, но тогда Ми­
тюхляевъ не смЬть пикнуть, а тутъ заявилъ прямо на „ты“:
— А помнишь, Палъ Василичъ, какъ ты фельдъегеремъ гонялъ? Да?
А меня вотъ и забылъ...
— Где же всЪхъ упомнить. Мало ли народа встречалось...
Купецъ Митюхляевъ вынулъ вставные зубы и, показывая ихъ Павлу
Васильичу, проговорилъ:
— А это чья работа?.. Забылъ, какъ ЕгоркЬ ямщику выставку дЬлалъ
по тракту? Онъ самый и есть...
— Да вЪдь я по службе... — бормоталъ сконфуженный Павелъ Васильичъ.
Свидетелями этой сцены были все новые люди: следователь, докторъ^
потащусь, члены земской управы. Народъ былъ, въ сущности, хороппй, но
раэвУони могли понимать настоящую службу? Павелъ Васнльичъ даже расте­
рялся, точно очутился среди иностранцевъ, которые не поймутъ настоящей
русской речи. А Митюхляевъ такъ п наступаете, такъ и „тыкаете“, такъ и
задираете:
*
>
— Кого по всему тракту Пашкой-головорезомъ величали? И это, не»
бось, забылъ.» а? Отольется все! Изъ ямщичьихъ-то зубовъ версту можно
_ы мостить!
Расходившагося Митюхляева едва уняли; главнымъ образомъ, что такой
откровенный разговоръ происходить въ общественномъ mícté, а Павелъ Ва­
сильичъ былъ членомъ клуба. Инциденте кое-какъ замяли, но съ этого вре­
мени Размахнинъ и Митюхляевъ не кланялись и считали себя въ праве за
глаза поносить, друге друга.
— Когда вздумалъ обидеться человекъ!—удивлялся Павелъ Васильичъ
совершенно искренно.—Побольше пятнадцати лете прошло, а онъ въ амбицтю
лезете... Где же мне всЬхъ ямщиковъ упомнить. И, наверно, еще врете, по­
тому какъ и кроме меня фельдъегеря ездили... Да и не стоило о пустякахъ
разговаривать. Экая важность: зубы... А каково мне было ихъ учить, сиво
*
лапыхъ? Можете, отъ моей-то науки и купцомъ первой гильдш сделался.
Другой бы спасибо говорилъ, а не то что фордыбачить.»
Вражда продолжалась ц'Ьлыхъ пять лёте, и перевесъ какъ будто былъ
на стороне Митюхляева. Павлу Васильичу казалось, что новые люди какъ-то
не могуте его попять по-настоящему, какъ онъ ни объяснялъ имъ, что та­
кое настоящая служба. Слушаюте изъ вежливости, а по глазамъ видно, что
ничего не понимаюте. А Митюхляевъ все шелъ въ гору и не довольствовался
богатствомъ, а жаждалъ почестей. Онъ уже два трехлёля состоялъ земскимь
гласпымъ и метилъ въ председатели управы. .

446 —
»
— Тогда я покажу Пашке-головорезу, каше бываютъ ямщики,—вездЬ
хвастался оиъ.—Пусть на меня погладить, когда я въ цепи выйду на всю
почтенную публику и съ губернаторомъ буду чай пить. Первымъ дЬломъ
Пашку-головореза оштрафую за что ни на есть... Пусть чувствуета.
И къ такому человеку итти съ повинной, какъ сов'Ьтовалъ Эедоръ Силантичъ? У Павла Васильича даже духъ захватывало и голова начинала
кружиться при одной мысли о такомъ униженш. Помилуйте, что же это такое?
За что? Этакь Митюхляевъ-то окончательно зазнйется. Павелъ Васильичъ,
какъ ни перебиралъ всю свою жизнь, никакъ не могъ найти за собой вины.
— Нёта, не виновата!—оправдывался онъ вслухъ предъ самимъ собой.—
Начальство ослабело вконецъ—это вЬрно. Меня позабыли—тоже верно. А
когда помру, тогда вспомнить. Непременно вспомнить... „Эхъ, не стало
Павла Васильича,—вотъ какъ бы онъ разд!лалъ всЪхъ п везде бы. настоя
*
щдй порядокъ завелъ!“ У Павла Васильича, небось, комаръ nocy бы не
подточнлъ...
Ц1лыхъ три дни Павелъ Васильичъ пе заглядывать даже въ клубъ,
занятый мыслью о своемъ завфщаши. Какъ ни вертись, а завЪщаше надо
составлять... И Оедоръ Силантичъ правь,—надо на совесть. Но какъ итти
къ Митюхляеву, когда онъ, Павелъ Васильичъ, пи въ чемъ не виновата?
Можеть-быть, Митюхляевъ самъ себе вышибъ зубъ, а говорить на него.
Потомъ у Павла Васильича явилась мысль, что нужно посоветоваться
съ новыми людьми, какъ и что. Умъ хорошо, а два лучше того. Въ этихъ
видахъ на четвертый день онъ отправился въ клубъ. Въ Пропадинсае насчи­
тывалось всего пять тысячъ жителей, и клубъ помещался въ простомъ дере
*
вянномъ одноэтажномъ домике, выходиншемъ на площадь, которая передъ
нимъ была покрыта зеленой травкой. Погода поправилась, хотя ве^ръ и
быль темный. Где-то надвигалась гроза. Въ клубе было душно, а садика пе
полагалось, поэтому игроки располагались по-домашнему, прямо на площади.
Оно даже и прхятнее на свёжемъ воздухе. Павелъ Васильичъ еще черезъ
площадь видеть, какъ мигали огоньки на столикахъ игроковъ.
— Ого, сегодня на четыре стола винтята,—сообразилъ Павелъ Ва­
сильичъ, сосчитавъ пары свечъ.—Должно полагать, податной инспекторъ
приехать или акцизный. Митюхляевъ не въ ладахъ съ новымъ акцизнымъ...

IV.

— А, Павелъ Васильичъ!..—послышались голоса игроковъ, когда Размахпинъ подошелъ къ столикамъ.—Где это запропалъ? Цёлыхъ три дня глазъ
не показывалъ. А Иванъ Митричъ опять безъ трехъ остался. Заказалъ ма
*
леньшй шлемъ въ червяхъ и безъ трехъ.
— Умирать собираюсь,—хрипло ответить Павелъ Васильичъ, здороваясь,
v
Это заявление было встречено дружнымъ смехомъ. Разве можно ташя
вещи говорить, когда Иванъ Митричъ безъ трехъ? Игроки, какъ и вся
вообще провинщальная публика, делились на толстыхъ и тонкихъ. Къ пер­
вымъ принадлежали: <· исправникъ Клоповъ, добродушный хохолъ, не верившей,
что земля вертится, докторъ Онтоловъ, нотархусъ Текутьевъ, а къ тонкимъ
остальные—следователь Гусевъ и акцизный новый—Меридхановъ. Какъ видно
мзъ этого перечня, численный перевесъ быль на стороне толстыхъ. Этота
смехъ покоробить Павла Васильича, и онъ, обращаясь къ нотархусу Текутьеву, проговорить разсчитанно-громко:
— А я въ тебе все собираюсь, Варсонофхй Поликарпычъ. Надо какъ
*·
нибудь духовную написать. Да. <

—ш —
— Духовную?—машинально спрашивадъ. Текутьевъ, сдавая карты.—
Чтб же, можно и духовную. Доброе дЬло.
Остальные молчали, углубившись въ свои партш. Павелъ Васильичъ
отказался, когда ему предложили попробовать счастья по двухсотой, и молча
наблюдалъ за игрой. Клубные завсегдатаи приходили каждый вечера, въ
клубъ, какъ на службу, и убивали здесь время съ какимъ-то ожесточешемъ,
кань своего злейшего врага. Самыя ревнивыя жены были спокойны за свое
семейное счастье—и проиграютъ по двухсотой пустяки, и ничего такого не
будетъ. После каждаго роббера все поднимались и уходили въ буфете. Душой
общества былъ нотар^усъ Текутьевъ, который передъ каждой рюмкой говорить:
— И чтд скажете Европа?
Это повторялось уже трет1й годъ, но всЬ считали своимъ долгомъ см&»
яться, хлопали Текутьева по плечу и повторяли:
— Ужъ ВарсоиофШ Поликарпычъ тоже скажете!
Павелъ Васильичъ сначала наотрЪзъ отказался пить, а погонь, чтобы
вознаградить себя за твердость характера, сразу хлопнулъ две рюмки. Новый
акцизный немного дулся, потому что считалъ себя тоже остроумнымъ, а туте
ужъ свол остроумецъ.
— Ну, такъ какъ, милашка, зав^щан1е?—спрашивадъ Текутьевъ въ
третей разъ, обнимая Павла Васильича.—Можемъ... Воте и благородные
свидетели налицо. Такую духовную составимъ, что наследники пальчики
оближуте.
Почему-то все считали своимъ долгомъ вставить словечко относительно
духовнаго завещашя и давали разные советы. Такъ какъ робберы не совпа
*
дали, то Павлу Васильичу приходилось пить съ каждымъ столомъ отдельно,
и опъ скоро почувствовалъ заметное облегчеше. Последнее дни его что-то
давило, а туте онъ сделался обыкновеннымъ Павломъ Васильичемъ. Мысль
о смерти какъ-το не вязалась съ этой буфетной обстановкой и разговорами
клубныхъ завсегдатаевъ.
Обыкновенно игроки расходились по домамъ, закончивъ карточные рас­
четы, а сегодня остались ужинать.
— Мы твое дЪло разс^димъ сообща,—говорить Текутьевъ повеселе­
вшему Павлу Васильичу.
— Чтб же, я буду радъ. Оно того... И не сообразишь сразу, что и къ чему.
— Ужъ мы обсудимъ, ангель мой.
Ужинъ, благодаря все тому же Текутьеву, вышелъ очень веселый. На
*
чалось съ того, что Текутьевъ чуть пе выпилъ рюмку уксуса вместо водки,
дотомъ долго разбиралъ порцюнную карточку и кончилъ тЬмъ, что заявить
лакею:
— Дай мне что-нибудь посмешнее...
— Консоме... антрекоте... бефъ а-ля-модъ...—бормоталъ, какъ тетеревъ,
клубный лакей, улыбаясь. Известно, что Варсоноф1й Поликарпычъ принимали
только осетрину по-русски, а остальное говорили для разговору словъ.
Передъ ужиномъ, конечно, опять выпили, и докторъ Онтоловъ, проже­
вывая ломтикъ осетроваго балыка, первый ироговорилъ:
— Ну, теперь, господа, надо обсудить завещайте Павла Васильича...
Дело серьезное, во всякомъ случае.
Еще выпили по этому поводу.
— Видите ли, Павелъ Васильичъ,—продолжалъ докторъ:—какъ вы хотите составить свое завещайте: въ пользу родственвшковъ или въ пользу
общества? Выясните прежде всего этотъ вопросъ...

'448 —
— Родственникамъ вотъ...
Павелъ Васильичъ показалъ, что опъ оставляеть родственникам!,, и все
опять смеялись, даже акцизный Мериддановъ.
— Значить, въ пользу общества. Хорошо - съ... Завещания бываютъ
разный. Одинъ апгличанинъ, торговавшей пилюлями, оставилъ все свое со­
стоите на женскхй университетъ...
— Чтд же, это недурно: первый университетъ въ ПропадинскЬ,—под­
держать доктора Текутьевъ.
Павелъ Васильичъ протестовала Учить, да еще бабъ—благодарю покорно, Hśrb, не согласенъ.
— Одна француженка все свое наследство завещала кошкамъ,—замЬтилъ Павелъ Васильичъ.—Самъ читалъ въ газетахъ. Такъ ужъ я лучше
кошкамъ... v
— Одинъ американецъ зав-Ьщалъ свои деньги на постройку обеерваторји, съ гЪмъ, чтобы его похоронили тамъ,—сообщилъ следователь Гусевъ.
Туть вышло смешное недоразумЪше, потому что Павелъ Васильичъ
смЪшивалъ иностранный слова, нему долго объясняли разницу между обсер­
ваторией, лабораторхей и консерватор i ей. По его мпЬнхю, въ такихъ мудреныхъ мЬстахъ везде резали лягушекъ и производили человека отъ обезьяны,
чтд возмущало ею въ одинаковой мерЬ.
— Чтд же, тогда можно сделать завЬщазне въ пользу местной пожар­
ной команды,—предложить Текутьевъ среднюю меру.—Ты, Павелъ Васильичъ,
любилъ ходить на пожары,—ну вотъ, какъ случится пожарь, тебя и помя­
нуть добрымъ словомъ.
Опять пили, и опять Текутьевъ говорилъ кашя-то непонятныя иностран­
ный слова, надъ которыми всЬ смеялись. Павлу Васильичу начало казаться,
какъ будто смёются надъ нимъ, и онъ разсердился.
— Ангелочекъ, пренебреги,—уговаривалъ Текутьевъ. — Стоить изъ-за
пустяковъ волноваться.
— Каше пустяки! Я серьезно хогЬлъ посоветоваться, а вы на см^хъ
меня поднимаете... А еще образованные люди. Ничего вы не понимаете,
вотъ чтд... Я хотЬлъ на совесть...
— Не сердись, душечка. Ну/ такъ, къ слову пришлось.
Въ заключеше кто-то посоветовалъ сделать завещаше въ пользу „Капер­
наума“, какъ местные остряки называли свой клубъ. Это уже окончательно
взорвало Павла Васильича, онъ плюнулъ и убежалъ.
Весть о завещаши „змея“ разлетелась по всему Пропадинску. ТепеЯ
Павлу Васильичу просто нельзя было показаться па улицу. Вотъ вамъ Л
образованные люди... Павелъ Васильичъ пересталъ выходить на улицу и с™
. дёлъ дома. Всехъ интересовало, чтд могъ онъ делать. Молва уже давно при­
писывала ему несуществовавппя сокровища, которыя онъ скрывалъ. Говорили
О сотияхъ тысячъ, награбленныхъ „змеемъ“ во время его исправничества.
Больше всего этому верили проживавшая] у Павла Васильича сибирская
монахини, а сестра Маргарита видела во сне целыя груды кредитныхъ
бумажекъ.
— И все это останется, подумаешь!—вздыхала она благочестиво.—
Разве наследникамъ угодишь? Только одне ссоры изъ-за наследства пойдутъ.
А „змей“ быстро хирелъ. Онъ уже не обращался больше къ доктору.
Сестра Маргарита улучила минуту утромъ, когда, по ея мнешю, „змей“ дслженъ былъ быть добрее, и направилась къ нему, крестясь по дороге. Павелъ
Васильичъ сиделъ у своего письменнаго стола и что-то писалъ.

*— 449 —
— Тебе чего?—грубо спросилъ онъ, не оборачиваясь.
— А пришла поговорить, милостивецъ,—храбро заявила сестра Маргарита.
— О чемъ это?—удивился Павелъ Васнльичъ, оборачиваясь.—Ну, раз­
говаривай.
Набравшись смелости, сестра Маргарита присела на стулъ, вытерла
ротъ б'Ьлымъ платочкомъ и безъ предислов1й начала разговоръ.
— Д’Ьло къ тому идетъ, милостивецъ, что скоро ты помрешь...
— Весьма приятно слышать... Впрочемъ, и безъ тебя знаю. Ну?
— Ну, такъ пора и о душе подумать... Будетъ грЪшить-то. Сказываютъ,
духовную ты пишешь.
— Ахъ, ты, старая крымза... вонъ!
Сестра Маргарита едва уплела ноги и долго отплевывалась отъ тЬхъ
словъ, которыми выпроводилъ ее неистовый „змей“.
Ве^еромъ Павелъ Васнльичъ позвалъ къ себе въ кабинета сестру
Маргариту и въ упоръ спросилъ строго:
— Вотъ что... какъ ты, наприм^ръ, меня понимаешь? To-есть каковъ я
человекъ, по-твоему? Смотри, говори прямо.
— А ругаться не будешь?
— Смотря по даннымъ... ну?
— Какъ тебя понимать-то?—нерешительно начала сестра Маргарита,
подбирая слова.—Недаромъ изм4емъ“ тебя все величаютъ.
— Что-о?
у
— Зм’Ъемъ, говорю... Змей и есть. Кашя слов а-то говоришь женскому
полу да еще монашескому? А я не сержусь, потому какъ знаю, что ты это
только такъ, какъ прежде на службе привыкъ разговаривать... Въ середкето ты совсемъ добрый, самъ этого даже не знаешь.
Это признаше растрогало Павла Васильича. У него даже показались
слёзы на глазахъ. Вотъ баба, да еще монашина, а поняла его. Единствен­
ный человекъ, который его понялъ.
Непосредственнымъ результатомъ этой беседы съ сестрой Маргаритой
было то, что Павелъ Васнльичъ решилъ окончательно примириться съ Митюхляевымъ.
„Ему же будетъ хуже, если начнетъ артачиться,—соображалъ онъ.—
А я его припугну смертнымъ часомъ“.
|
Сестра Маргарита, ободренная ласковымъ поведешемъ „змея", решилась
[замолвить словечко о пожертвоваши на обитель, но „змей“ опять оказался
рмЈеМЂ и прогналъ ее, а сестра Маргарита опять плевалась, точно прогломуху.

V.

Долго не решался Павелъ Васнльичъ итти къ Митюхляеву. Оденется,
выйдетъ на улицу, постоять на крыльце и вернется. Разъ ужъ почти совсемъ
дошелъ, всего оставалось перейти улицу, и вернулся назадъ.
— Это тебя злой духъ не пущаетъ,—объяснялъ Оедоръ Силантичъ.—
Ему это вотъ какъ непрјлтно... Погляди, какъ люди ссорятся скоро—разъ и
вскипело, потому что ему одно удовольствие. А мириться-то и трудно. Ты
идешь, а тебя точно кто за ноги держитъ. Надо укрепиться, Павелъ Васильичъ, преодолеть себя.
Эта рЪчь о зломъ духе подействовала на Павла Васильича самымъ
убедительнымъ образомъ. А, злой духъ—хорошо. Онъ узнйета, каковъ есть
человекъ Павелъ Васнльичъ Размахнинъ. Вотъ тебе и злой духъ...
Сочишйя Д. Н. Мшиа-Свбирях
.
*

T. VIL

29

— 450 —
Утронь на другой день Павелъ Васильичъ подходилъ къ двухъэтажному каменному дому Митюхляева твердой деловой походкой. Одеть онъ быль
офшцально, какъ во времена оны, когда представлялся разному начальству.
Ворота были открыты настежь. Парадное крыльцо по-провинщальному выхо­
дило во дворъ, но Павелъ Васильичъ не вошелъ въ него, а отправился въ
пижтй этажъ черезъ заднее крылечко. Какъ у всЪхъ богатыхъ купцовъ,
верхъ назначался для парадныхъ случаевъ и въ обыкновенное время стоялъ
пустымъ, а вся семья жила въ нижнемъ этаже, въ низенькихъ комнатахъ,
где пахло жаренымъ лукомъ, геранью и вообще чЪмъ-то жирнымъ. Несмотря
на богатство, семья продолжала сохранять простые ямщичьи нравы и ела
изъ одной большой чашки, какъ 4>дятъ на постоялыхъ дворахъ.
Въ темной, крошечной передней, заставленной сундуками, точно после
пожара, Павелъ Васильичъ должепъ быль несколько разъ предупредительно
кашлянуть—это заменяло звонокъ. На кашель послышался голосъ самого
хозяина:
— Кто тамъ?
— Это я, Егоръ Антонычъ... Можно войти?
Митюхляеву показалось, что онъ ослышался. На всяшй случай онъ застегнулъ суконную ямщичью поддевку, въ какой щеголялъ дома, и вышелъ
въ переднюю. Враги несколько времени стояли молча, разсматривая другъ
друга, точно встретились въ первый разъ.
— Я къ вамъ по очень важному дЬлу, Егоръ Антонычъ,—заговорилъ
наконецъ первымъ Павелъ Васильичъ, испытывая жуткое чувство новичка.—
Очень нужно переговорить...
Митюхляевъ, не подавая руки, молча посторонился, давая дорогу.
Павелъ Васильичъ вошелъ въ низенькую комнату, заменявшую кабинетъ и
контору. У окна за конторкой стоялъ приказчикъ, сделавшей видъ, что не
ваметилъ, какая птица нрилетЬла.
— Ужо, ты бы вышелъ, моледецъ,—кинулъ ему Митюхляевъ, чувствуя,
что воротъ кумачной рубахи-косоворотки начинаетъ какъ будто давить ему шею.
Это быль обыкновенный щлемъ, когда къ Митюхляеву приходили по
д^лу—молодецъ выходилъ на дворъ и целые часы торчалъ где-нибудь у ка­
литки. Но Митюхляевъ спохватился и остановилъ его:
— Погоди, ужо мы пройдемъ наверхъ, а у тебя спешка,—объяснилъ
онъ молодцу.—Господинъ Размахнинъ, пожалуйте...
Они прошли въ темный коридорчикъ, а изъ него по темной лесенке
поднялись въ Bepxie покои, где совсемъ не пахло жилымъ, какъ въ доме,
который сдается постояльцамъ года два и не находитъ желающихъ его за·^
нить. Митюхляевъ, переваливаясь, провелъ гостя въ парадный кабинетъ,
обставленный на господскую руку, и проговорилъ:
■— Садитесь, господинъ Размахнинъ...
Павелъ Васильичъ приселъ на кончикъ стула, какъ проситель, маши­
нально огляделъ комнату и, подбирая слова, заговорилъ:
— Дело въ томъ, Егоръ Антонычъ... да... давно собираюсь къ вамъ... да...
Красное, широкое лицо Митюхляева выразило сосредоточенное внимаше.
Онъ тряхнулъ намасленными волосами, подстриженными по-ямщичьи на за­
тылке отъ одного уха къ другому, погладилъ тронутую проседью окладистую
бородку и крякнулъ, какъ Д'Ълалъ въ затруднительныхъ случаяхъ, когда при­
ходили къ нему просить денегъ въ дойгь. Павелъ Васильичъ точно поперх­
нулся какимъ-то мудренымъ словомъ, раскашлялся и сквозь слезы прого­
ворилъ:

— 451 —
•— Умирать собираюсь, Егоръ Антонычъ... да... Вотъ и пришел...
— Вамъ нужно къ господину дохтуру обратиться, господинъ Равмахнинъ...—довольно сухо отв^тилъ Митюхляевъ, делая жесть коротко! рукой
съ заплывшими пальцами.
— Какой ужъ тутъ докторъ... Не къ доктору д4ло идетъ. Да-съ... Ви­
дите ли, началъ я составлять духовное завещание...
— Слышали-съ. Все по клубамъ духовный пишусь... Самое подходящее '
место.
*
— Это пустяки. Такъ случилось... Просто посмеялись надо мной господа
образованные люди, а мне даже совсГмъ не до смеху. Писалъ-писалъ завещаше и ничего не выходить, ну, а тутъ меня Эедоръ Силантичъ и вра­
зумить.
Размахнинъ подробно разсказалъ свою беседу съ почтеннымъ старикомъ
и особенно подчеркнуть коварныя действ1я злого духа. Голова Митюхляева
сделала нетерпеливое движете.
— Такъ вотъ я и пришелъ проститься съ вами, Егоръ Антонычъ, потому,
какъ вы одинъ злобитесь на меня...
— А ежели бы вы, господинъ Размахнинъ, то-есть совершенно наобороть,
ежели бы я вамъ, къ примеру, вышибъ два зуба? Вы бы сказали мне: по­
корно васъ благодарю, Егоръ Аптонычъ?
— Ахъ, какой вы человекъ... — огорченно проговорилъ Павелъ Васильичъ.—Я о смертномъ часе говорю, а] вы о зубахъ. Ну чтб же, допу­
стима было действительно...
— Даже очень было-съ, господинъ Размахнинъ. Конечно, темнота тогда
стояла, звёрство, можно сказать, въ полной форме...
— Вотъ то-то и есть!—точно обрадовался Павелъ Васильичъ.—Я-то ·
чемъ говорю? Вы вотъ своихъ двухъ зубовъ не можете забыть, а у меня,
можетъ, живой косточки не осталось... Ежели бы васъ посадить фельдъегеремъ да заставить пять депъ и пять ночей скакать безъ.отдыху, чтб бы вы
тогда сделали? Ведь не по своей воле я волкомъ-то скакалъ, а притомъ
какой ответь начальству — каждая минута на счету, чуть чтб—и самого въ
зубы. Ежели бы вотъ васъ такъ-то погонять по Сибири деть пять...
— Храни, Господь! Да во сне это увидишь, да и то не обра­
дуешься...
Митюхляевъ запустилъ всю пятерню въ затылокъ, долго смотрелъ въ
уголь и проговорилъ уже другимъ тономъ:
— Да, оно конечно... Господи, какъ подумаешь, и для чего все это
зверство было? Ведь вотъ можемъ же жить и безъ него...
— А вы еще то подумайте: ежели бы не я, такъ другой бы фельдъ­
егерь, можетъ-быть, всю скулу вамъ на сторону сдЬлалъ...
— Бывало и такъ-съ, господинъ Размахнинъ. Только вы, значить,
первый мне починку сделали, а другимъ ужъ и нечего было вышибать. А
обидно мне то, какъ я состою при собственномъ своемъ капитале, и все
знаютъ, что у меня зубы вышиблены. Знакъ-съ... Разсудите сами по соб­
ственному человечеству.
— Опять на это долженъ я вамъ сказать то, Егоръ Антонычъ, что
разве вы одиЯь безъ зубовъ-то остались? У кого изъ ямщиковъ зубы целы?
Помните, какъ генералъ военный проезжалъ на Амуръ? Чтб было-то? Только
земля-матушка тряслась... А я бы на вашемъ месте такъ еще какъ Господа
Бога благодарилъ, что, напримеръ, у васъ спина целой осталась. Потому-то
времени, ухъ, какъ это было просто!..
39*

— 453 —

— На что проще. Видывали мы этую самую зеленую' улицу... А ведьвотъ теперь кЬтъ палокъ, и живы всЬ. Даже удивительно делается, когда
вдругъ раздумаешься о старине... Одна битва была, можно сказать, битва и
страхъ.
Разговорившись о старине, оба забыли главную тему. Павелъ Васильичъ
начиналъ припоминать разные мудреные случаи изъ собственной жизни, а
Митюхляевъ въ тактъ разсказа качалъ головой и повторялъ:
— Такъ-съ. Совершенно даже в^рно-съ...
Потомъ онъ прибавилъ уже другимъ тономъ:
— Ужо вы тутъ посидите малость, а я живой рукой соображу...
Павелъ Васильичъ облегченно вздохнулъ, когда Мцтюхляевъ вышелъ.
Дело пошло на ладь. Отъ-нечего-дЬлать онъ осматривалъ убранство митюхляевскаго кабинета и только покачалъ головой.
„Экъ, чего нагородилъ разбухппй отъ денегъ ямщикъ... И разной оре­
ховый письменный столъ, и мраморная чернильница, и портьеры на дверяхъ,
и мебель, крытая тисненой кожей, и даже этажерки съ какими-то книгами.
Вотъ ты и поди, а простой былъ ямщикъ, летъ двадцать на облучке трясся,
какъ грешная душа“.
Поговаривали, что Митюхляевъ пошелъ жить не совсемъ чисто, именно,
что онъ „прикончилъ“ какого-то богатаго иркутскаго купца, который ехалъ
съ большими деньгами на ирбитскую ярмарку. Но сейчасъ онъ объ этомъ не
желалъ думать. Мало ли о комъ болтаютъ...
Митюхляевъ, действительно, не заставить себя ждать и, вернувшись,
весело проговорить:
— Ну что же, Павелъ Васильичъ, поминать старое: кто старое помянетъ—тому глазъ вонь. Недаромъ пословица молвится... Ужо, пойдемъ-ка въ
столовую, можетъ, что и найдемъ.
А въ столовой уже призывно позванивала столовая посуда, и неви­
димый руки разставляли напитки и еду. Это напомнило Павлу Васильичу
доброе старое время, когда онъ везде былъ желаннымъ гостемъ, предъ нимъ
заискивали и радовались, что осчастливилъ посещешемъ самъ Павелъ Ва­
сильичъ.
— Ну, такъ кйкъ насчетъ духовной-то? — говорить Митюхляевъ, на­
ливая первую рюмку. — Одобряю вполне... А господа напрасно на смехъ
подняли.
— Мне-то теперь ужъ все равно,—уныло повторялъ Павелъ Васильичъ.—
Все равно, скоро умру.
— Раньше смерти никто не помираетъ...
— Нетъ, у меня ужъ болезнь такая... Ни одинъ докторъ понять не
можетъ, а только я понимаю. Да... Да и ты (съ третьей рюмки они неза­
метно перешли на ты) поймешь. Пыли во мне много, Егоръ Антонычъ. Мо­
жетъ, я этой самой пыли пуда три проглотилъ, когда служилъ фельдъегеремъ.
— А ведь ты верно, Паль Василичъ...
—■ Да ведь я чувствую ее на языке... Значить, все она лежала во мне
спокойно, значить, пыль, а теперь и начала подниматься. Ночью какъ начнетъ душить... И все какъ будто я мчусь фельдъегеромъ, и все какъ будто
колотить меня въ таратайке, какъ пробку въ бутылке. Даже во сне кричу
на ямщиковъ: „Па-ашолъ!“.
— И голосина у тебя былъ,— умилялся Митюхляевъ. — Какъ медведь
рявкнешь, бывало. Оторопь возьметъ.

— 453 —

VI.
Примиреше Размахнина и Митюхляева произвело въ „капернауме
*
из­
вестную сенсацгю. Текутьевъ, въ качестве присяжнаго остроума, покачивая
головой, повторялъ:
— Теперь имъ остается только подраться... Впрочемъ, что еще скажетъ
Европа...
— ВместЬ-то они вотъ какую духовную напишутъ.
Почему-то всемъ делалось весело, и все изощряли свое остроум1е по
адресу примирившихся враговъ.
А Павелъ Васильичъ, какъ говорили въ Пропадинске, „зачастилъ“ къ
Митюхляеву. Какъ вечеръ, такъ и плетется туда. Его начала одолевать
одышка, и по дороге онъ несколько разъ останавливался отдохнуть. Когда
Павелъ Васильичъ не могъ прШти, къ нему ехалъ Митюхляевъ. Дело въ
томъ, что у последняго было такое же сомнете относительно смертнаго часа,
и онъ тоже рЬшилъ составить духовную.
— Въ самый ты разъ пришелъ ко мне, Павелъ Васильичъ, — призна­
вался Митюхляевъ въ откровенную минуту.— Самъ даже хотЬлъ итти къ тебе
прощаться, когда узналъ, что ты составляешь духовную, потому какъ по че­
ловеческой слабости говорилъ о тебе разное неподобное. На самомъ грЬховъ,
какъ на черемухе цвету... Тоже на людяхъ жили. Охъ-хо-хо, горе душамъ
нашимъ!
Примиренные враги теперь подолгу беседовали между собой главнымъ
образомъ на отвлеченный темы: о безсмертш души, о правде, о воздаянш за
трёхи и т. д.
— Ты-то везде бывалъ, Палъ Васильичъ, такъ больше знаешь, —
говорилъ Митюхляевъ. — А мы только и знаемъ, что посты соблюдаемъ да
среду съ пятницей. Попамъ я не совсемъ какъ-το доверяю, потому какъ они
все норовятъ за деньги. Какая ужъ тутъ душа! У насъ воиъ и на базаре
говорить: весъ не попова душа.
Павлу Васильевичу приходилось разъяснять разпыя богословская тон­
кости, причемъ базисомъ всехъ этихъ объяснетй служило твердое убеждеiiie, что тамъ царитъ самый стропй порядокъ. Нетъ, брать, шалишь — не
уйдешь. ЗдЬсь-то еще и обманулъ и обидгЬлъ,'а тамъ все и видно, какъ муху
въ молокЬ.
— Ахъ, какъ это трудно, особливо по купечеству, чтобы соблюсти себя,—
вздыхалъ Митюхляевъ.— Такая ужъ наша часть... Отъ трудовъ праведныхъ
не наживешь падать каменныхъ, прямо сказано. Вотъ мужичку, я такъ по­
лагаю, тому куда легче попасть въ царство небесное...
— Пожалуй, и легче, ежели не воръ,— авторитетно соглашался ПавеЛъ
Васильичъ.— И мужики тоже разные бываютъ...
Митюхляевъ вообще сильно волновался при такихъ разговорахъ и па­
даль духомъ, а Размахнинъ спокойнее смотрелъ на будущее. Для него глав­
нымъ утешешемъ служило то, что „тамъ ужъ разберутъ“, и все начистоту
выйдетъ. Митюхляевъ завидовалъ ему и говорилъ:
— ТебЬ вотъ хорошо, Палъ Васильичъ, потому какъ ты не самъ жилъ,
а по приказатю высшаго начальства. Съ него, значить, и взыскъ, а ты ни
при чемъ... Даже очень это хорошо и удобно.
— Начальство-то начальствомъ, а тоже и свои грЬхи найдутся...
— Ну, тамъ насчетъ барашка въ бумажке?
— И это и другое разное...

— 454 —
— Женскъ полъ... Вотъ ужъ эта статья мне окончательно даже про­
тивна. Еще и тутъ отвечай. Да ведь какъ отвЪчай-то: аще воззрился еси
на жену... Такъ-το и дна адова не достанешь, а будешь лететь, лететь безъ
конца.
— Нельзя и летЬть безъ конца, потому какъ тамг на все свой поря­
докъ. Кому, значить, что достанется...
Когда Митюхляевъ пргЬзжаль къ Размахнину, въ качестве эксперта
вызывалась сестра Маргарита.
— Ты ужъ, пожалуйста, того, значить, правду истинную говори, —
упрашивать Митюхляевъ.— Тоже ваша сестра, монашина, въ другой разъ
такое наговорить, что ни въ как1я ворота не прол^зетъ. Ты уже не обма­
нывай...
Сестра Маргарита клялась, что скажетъ все на совесть, и начинала го­
ворить какимъ-то заученымъ пЁвучнмъ речитативомъ. Тяжело грешной ду­
шеный съ тЬломъ раздаваться—это разъ, а потомъ—сорокъ день летаеть
около своего дома и тоскуетъ, а потомъ ужъ на вышшй судъ. Какъ ее обсу­
дили—сейчасъ въ адъ, а тамъ и огнь, и смола кинитъ, и велишй неугасимый
смрадъ, и скрежетъ зубовный.
— Ну, ну, это мы и безъ тебя знаемъ, — начиналъ сердиться Митю­
хляевъ.—Вотъ относительно смолы я даже и сомневаюсь... Въ какомъ смысле
смола. Есть составы даже и очень похуже...
— Въ Писаши такъ сказано.
— Ну, ну, а дальше?
Дальше следовало еще более непонятное. Все сводилось на то, чтобы
грешную душеньку вызволить изъ ада молитвой, милостыней и жертвами.
Тутъ ужъ необходимо особенно постараться, чтобы грешной душеньке было
легче. Митюхляевъ опять сомневался.
— Хорошо, касательно молитвы... А, напримеръ, ежели у меня ихъ
нетъ, этихъ самыхъ сродственниковъ, или есть какте-нибудь заблудящее даль­
ше племянники, или опять малолетше? Я тутъ ужъ совсемъ не виноватъ...
А ежели теперь опять такъ, что, положимъ, я передъ самой смертью обан­
крочусь? Бедному человеку, значить, и ходу въ рай нетъ? Какъ будто ты и
не совсемъ ладно говоришь, сестра, хоша и монашина.
Павелъ Васильичъ относился къ этимъ разговорамъ крайне пренебре­
жительно. Что можетъ знать монашина? У ней только и ремесла, что клян­
чить на свою обитель да распускать розсказни про грешную душеньку.
— Все отъ темноты, Егоръ Антонычъ,— объяснилъ онъ Митюхляеву.—
Темнота насъ одолела. Ежели бы, напримеръ, насъ учить... Ежели теперь
человека поучать, онъ и корабль тебе выстроить, и машину всякую, и телеграфъ — значить, сила. Такъ для души-το онъ ужъ особливо постарается, а
\ главное, будетъ знать, что и къ чему. Одинъ раскольничШ apxiepefl мне
какъ-το попался, такъ онъ прямо говорилъ: незнаемый трехъ тяжелее знаемаго. А мы, кроме постовъ, ничего не знаемъ...
Павелъ Васильичъ много думалъ о своемъ завещаны и составлялъ его
несколько разъ на всевозможные лады, пока не остался доволенъ. Однажды
вечеромъ онъ пригласилъ къ себе Митюхляева, старика Оедора Силантьича,
протопопа Арсешя и нотарјуса Текутьева. Была устроена закуска и вы­
пивка— все какъ следуетъ. Все понимали, что приглашены подписывать ду­
ховную, и остались недовольны, когда Павелъ Васильичъ попросилъ подпи­
сать не читая.
·
— II® закону, завещателю предоставлено такое право,— объяснилъ Те-

— 455 —
кутьевъ, когда протопопъ Арсен!й выразилъ некоторое сомнете. — А я за­
свидетельствую ваши подписи и прочее.
Bei чувствовали себя немного не по себе и разошлись ран·. Павелъ
Васнльичъ былъ такой хмурый.
— Ну, теперь я совсёмъ готовъ,—подумалъ онъ вслухъ и улыбнулся
загадочной улыбкой.— Будутъ добромъ поминать, по крайней мере, Пашкуголовореза.
Онъ былъ доволенъ.
Все это происходило незадолго до Рождества. Вскоре после завещан ;я
Митюхляеву пришлось уехать въ уЬздъ по своимъ кабацкимъ деламъ. Когда
онъ вернулся, то еще на последней стапцш ^узналъ, что „змей приказалъ
долго жить". Это извест1е произвело на Митюхляева какое-то ошеломляющее
впечатлеше, и онъ долго крестился. Какъ же это такъ: былъ Павелъ Васильичъ—и вдругъ его не стало. Жилъ человекъ, хлопоталъ, старался, радо­
вался и печалился, и вдругъ ничего... И какой человекъ! Другого такого
Павла Васильича днемъ съ огнемъ не найдешь.
Въ Пропадинске тоже жалели Павла Васильича. Конечно, когда былъ
на службе, такъ былъ зверь, а такъ человекъ даже совсемъ не злой. Даже
съ соборнымъ дьякономъ простился. Всехъ почему-то интересовала больше
всего мысль о томъ, что ожидаетъ бывшаго сибирскаго исправника на томъ
свете.
— По деламъ его и вместится, — уклончиво отвечалъ протонопъ Арсешй, когда къ нему приставали съ разспросами. — Странникомъ убогимъ
является человекъ въ м!ръ и уходить странникомъ.
Пртехала къ похоронамъ жена, болезненная и забитая женщина, и какихъ-то двое подозрительныхъ племяпниковъ, о которыхъ никто раньше не
слыхалъ. Оказалось, что еще существуетъ у Павла Васильича родной брать
где-то въ Сибири. Все съ нетерпёшемъ ожидали вскрыпя духовнаго завещашя, которое хранилось у нотарјуса. Митюхляевъ боялся покойниковъ во­
обще, а Павла Васильича почему-то въ особенности, и даже не былъ на похоронахъ, a npiexaxb только къ вскрытою духовнаго завещашя. Собрались
родственники, свидетели, душеприказчики и полищя, которая должна была
сделать опись. Митюхляевъ прятался въ толпе, какъ виноватый.
— Приступимъ, господа, — заявилъ нотарусъ непривычнымъ для клубныхъ завсегдатаевъ, деловымъ тономъ.—Воля завещателя священна.
Онъ вскрылъ запечатанный сургучной печатью большого назеннаго раз­
мера конвертъ, не торопясь досталъ сложенный вчетверо листъ серой бумаги
и началъ читать:
— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа...
По завещашю все недвижимое имущество должно было быть продано,
выручепныя за него деньги прюбщены къ наличному капиталу, что въ общемъ
составляло сумму около десяти тысячъ. Изъ этихъ денегъ назначалось жене
за время ея прожиия съ нимъ въ супружестве по 1 р. въ сутки, чт· соста­
вляло сумму (за 5 ле-гь 2 месяца и 4!/з дня—она бежала подъ вечерь
17 1юня) въ 1841 руб. 50 к. Это было оригинально и заставило нёкоторыхъ
переглянуться. Остальныя деньги Размахнинъ, въ видахъ просвещешя, жертвовалъ городу Пропадинску па прюбретеше телескопа и микроскопа, причемъ возлагалось исполнеше воли завещателя на городскую управу.
Отъ завещашя Павла Васильича ожидали всего, но только не этого. Въ
комнате несколько секундъ царило молчаше. Все чувствовали себя немного
смущенными.

— '456 —
— Да, телескопъ и микроскопъ, — повторись Текутьевъ, перечитывая
про себя завЪщаше еще разъ,—съ чЬмъ и поздравляю.
VII.

ЗавЪщаше Размахнина произвело въ ПропадинскЬ громадную сенсащю,
а городская дума, состоявшая изъ купцовъ, решительно не знала, что ей де­
лать. Городской голова ВахрамЬевъ, имЬвппй пряничное заведете, даже оби­
делся.
— Это онъ на-смехъ сдЪлалъ, Павелъ Васильичъ,—уверялъ опъ всЬхъ.—
На кой намъ лядъ, прости, Господи, телескопъ и микроскопъ? Мы по печатному-то съ гр^хомь поноламъ разбираемъ...
— Да, вотъ такъ всучилъ всЬмъ щетинку!—ахали купцы.
— Это опъ хотЬлъ намъ наше невЬжество показать. Па-те, полюбуй­
тесь, какте вы есть супце обормоты!..
Когда въ заседайie думы былъ представлепъ докладъ по поводу завещашя, болыпинствомъ голосовъ было постановлено не принимать наследства
Размахнина. Изъ числа гласпыхъ только двое поддерживали волю нокойнаго:
нотар!усъ Текутьевъ, доказывавши, что дума но имёетъ права оказываться
отъ наследства, пожертвованнаго въ интересахъ просвещения города Пропадинска, и Митюхляевъ, который былъ въ восторге отъ выкинутой Павломъ
Васильичемъ шутки.
— Ужъ онъ зналъ, на что жертвовалъ, Павелъ-το Васильичъ, — уверялъ Митюхляевъ гласныхъ. — Онъ вотъ какъ эту самую темноту терпеть
ненавиделъ. Ну, и того, произвелъ всЪхъ въ лучшемъ виде...
Купцы съ особенной энерпей кинулись всЬ на Митюхляева.
— Ты-то чему обрадовался, борода? Ну, и ставь машины къ себе...
Второй-то этажъ все равно пустой стоить. Еще какъ разъ убьетъ или изу­
вечить...
— Къ себе вотъ въ думу поставите,—огрызался Митюхляевъ.—Экъ въ
васъ темпота-то эта самая расходилась! Видно, донялъ васъ Павелъ-το Ва­
сильичъ. Онъ зналъ, по которому месту какъ стегнуть...
Не меньшую сенсацтю завещаше Размахнина произвело въ „капернауме
,
**
где его обсуждали на тысячу ладовъ, безъ конца удивлялись и комментиро­
вали новыми вар1ащями.
—
— Это былъ самый остроумный человекъ, какого я только зналъ,—
заявлялъ нотар^усъ Текутьевъ.—Я съ удовольств1емъ пожаяъ бы ему руку.
Помилуйте, преподнести богоспасаемому городу Пропадинску такую задачу...
Да это небывалый примеръ. Вообще одобряю.
Следователь Гусевъ смотрелъ па дЬло съ другой точки зрешя. Откуда
могла у стараго сибирскаго исправника, выгнаннаго со службы по третьему
пункту, явиться такая фантаз1я!
— Самъ онъ былъ человекъ безграмотный, — разеуждалъ следователь,
напрасно стараясь проникнуть въ корень вещей. — И вдругъ такая идея...
Ведь онъ долго обдумывалъ завещание и, очевидно, хотелъ, чтобы его имя
дошло до ушей благодарнаго потомства. Можетъ-быть, основной мотивъ всего—
тщеславхе, попросту—самодурство.
— Намъ до этого петь никакого дела,— сказалъ докторъ, въ качестве
мыслящаго реалиста.—Что намъ до того, чемъ Павелъ Васильичъ руково­
дился? Важенъ самый фактъ, а фактъ самъ по себе можегъ быть отнесенъ
къ разряду отрадпыхъ явлешй. Мпкроскопомъ, напримеръ, буду пользоваться
я для бактерюлогическихъ наследованы...

— 467 —
— А телескопъ?
— Телескопъ? Что же, и телескопу место найдется. Пока его можно
будетъ передать въ уездное училище, а когда въ ПропадинскЬ откроется
гимназхя, что составляешь только вопросъ времени, то онъ явится лучшимъ
украшешемъ будущаго физическаго кабинета. Вообще недурно...
— Недурно?! — возмущался Текутьевъ. — А по-моему это гетальная
мысль. Да-съ, гениальная... Ничего остроумнее нельзя было придумать. Кто
знаетъ, при другихъ услов1яхъ изъ него, можетъ-быть, выработался бы зна­
менитый путешественникъ, который открилъ бы намъ северный полюсъ, или
гешальный изобретатель, который могъ бы осчастливить все человечество.
— Ну, ВарсонофШ Поликарпычъ, ты уже того, хватилъ, мамочка...
— Господа, что же туть особенпаго? — защищался Текутьевъ. — Ведь
придумалъ же человЪкъ гениальную штуку, следовательно могъ придумать и
что-нибудь другое.
Больше всЬхъ поражепъ былъ завещашемъ Митюхляевъ. У него не выходилъ изъ головы Павелъ Васильичъ. Теперь онъ все началъ мерить имъ,
какъ живымъ аршиномъ. А что бы сказалъ Павелъ Васильичъ? А какъ бы
сдЬлалъ Павелъ Васильичъ? И какъ онъ хорошо предусмотри лъ свой смерт­
ный часъ! Жилъ всяковато, конечно, служба ужъ такая, а умеръ вполне пра­
вильно. Даже протопопъ Арсешй говорилъ, что Павлу Васильичу зачтется
тамъ его доброе дёло,—именно доброе, потому что въ телескопъ все пропадинцы вооч1ю убедятся въ велич1и Бож^емъ.
— Даже весьма любопытно будетъ взглянуть въ трубу на светила не­
бесный,—объяснялъ онъ. — Микроскопъ—это земное, вящшее углублеше въ
строеше мельчайшей натуры, а телескопъ—это вещь душеспасительная.
По этому поводу протопопъ ирочиталъ даже пасхал1ю, которую когда-то
прохсцилъ въ семинары, и припомнилъ нечто о „золотомъ числе“ и „въ руце
лето“. Митюхляевъ слушалъ его съ умилешемъ.
— Да, умственно, ваше преподобхе,— повторялъ онъ. — Вотъ какъ Павелъ-то Васильичъ достигъ всю темноту... Теперь и другимъ городамъ, я такъ
полагаю, завидно будетъ.
Сибирсшя моиашины после смерти Размахнина переселились къ Митюхляеву. Сделалось это какъ-το само собой. Попросились просто перепочевать,
да и остались. Митюхляевъ неоднократно пробовалъ ихъ выдворять, но получалъ одинъ и тотъ же отвЬтъ, какой въ свое время получалъ Размахнинъ.
— Куда мы пойдемъ?—спрашивала сестра Маргарита, делая удивлен­
ное лицо.—Ты бы хоть подумалъ о своемъ смертномъ часе.
— Тьфу! Перестань каркать,—ругался Митюхляевъ.
Въ веселую минуту, впрочемъ, онъ зазывалъ монахинь напиться чаю и
любилъ надъ ними пошутить.
— Ну, какъ вы наследство-то после Павла Васильича разделили? Ха-ха...
На возу, поди, едва довезли въ обитель? Л такъ думаю, что ты, честная мать
Маргарита, запугала его своей смолой да неугасимымъ смрадомъ...
Сестра Маргарита благочестиво опустила глаза, собрала губы оборочкой
и съ женской скромностью отвечала:
— А мы не сетуемъ, милостивецъ. Его дело, значить, Павла Васильича.
Конечно, обиделъ опъ нашу честную обитель,—опять его же дело.
— Ну, ничего, кто-нибудь изъ грЬшныхъ сибирскихъ купцовъ на поминъ души пожертвуешь—вотъ обитель-то и выправится въ лучшемъ виде, а
вамъ ведь все равно, за кого молиться.
Митюхляевъ хотя и посмеивался надъ монахинями, но все сильнее за-

— 458 —
думыв алея надъ смертнымъ часомъ. Сколько ни живи, а помирать все равно
придется. Духовная все еще только составлялась, но окончательнаго пока ни­
чего не было. Главное, трудно было писать все самому, а чужому человеку
доверять трудно. Митюхляевъ по вечерамъ трудился до седьмого пота и впададъ въ тяжелое уныше.
„Кабы Павелъ Васильичъ былъ живъ, такъ мы бы вдвоемъ левой ногой
все оборудовали,—съ грустью думалъ Митюхляевъ.— Онъ бы ужъ все обмозговалъ... Ведь купеческое-то завещание еще труднее написать, чЪмъ парти­
кулярное, какъ у Павла Васильича, хотя онъ былъ въ томъ роде, какъ на
военномъ положены“.
Митюхляевъ по всЬмъ церквамъ заказалъ сорокоусты по боляринЬ
Павле и записалъ его въ свое поминанье. Вообще онъ постепенно преда­
вался благочестивымъ упражнешямъ все больше и больше. Посты соблюда­
лись въ доме еще строже, протопопъ Арсешй былъ дорогимъ гостемъ, въ
поЬздкахъ Митюхляевъ не пропускалъ ни одного монастыря и особенно любилъ подавать тайную милостыню, а по субботамъ у воротъ митюхляевскаго
дома собирались нишје со всего Пропадинска и даже приходили изъ соседнихъ деревень. Закончилось это благочестие тЪмъ, что въ кухне поселился
настояшдй юродивый, ходившей зимой безъ шапки и босой и ругавппй собираемыхъ монахинь нехорошими словами. Доставалось отъ юродиваго и самому
Митюхляеву, но онъ переносилъ все съ хриспанскимъ терп'Ьшемъ.
— Эй, ты, семая рота, на шапкЬ ворона сидитъ!—выкрикивалъ юро­
дивый, забегая впередъ и показывая языкъ. — Ну, ударь?.. У тебя кишки
красныя, такъ я тебе ихъ сделаю зелеными...
За юродиваго досталось Митюхляеву отъ протопопа Арсешя, но онъ
выслушалъ нравоучение по-христтански и только замЪтилъ:
— Самъ онъ пришелъ, юродивый. Куда мнЬ его деть?
— Юродивый—это сумасшедппй,—объяснялъ о. Арсешй.— Онъ, конечно,
не виноватъ, что боленъ, а вотъ вы виноваты, что слушаете его безсмысленную и весьма неприличную болтовню, отыскивая въ оной тайное значеше.
Очень даже это не подобаетъ истинному христианину...
— А можетъ, онъ лучше насъ предъ Господомъ, т.-е. юродивый?
— Во-первыхъ, cie никому неизвестно, а во-вторыхъ, даже грешно,
ибо разумъ данъ человеку не для того, чтобы отъ онаго отказываться и слу­
шать неистовое блекотанье бесноватаго.
Все это было не то, что было нужно сейчасъ Митюхляеву. Главная беда
заключалась въ томъ, что онъ даже объяснить не могъ своего душевнаго состоян1я. Ну, былъ ямщикъ, а сейчасъ купецъ первой гильдш,—а позвольте
узнать, къ чему? Конечно, уважеше въ обществе и прочее такое,—а позвольте
узнать, къ чему? Можетъ, другой, самый бедный ямщичокъ въ тысячу разъ
лучше, а его никто и не замёчаетъ, потому что денегъ нетъ. Что такое богат­
ство?—это въ томъ роде, какъ болезнь: нажилъ тысячу—надо наживать десять
тысячъ, нажилъ десять—подавай сто. А известно, какъ деньги наживаются...
По совету о. Арсешя, Митюхляевъ выписалъ духовный журналъ „Странникъ“,
избранныя жит1я святыхъ и некоторый друпя душеполезпыя книги, но плохо
понималъ прочитанное, особенно церковный слова. Для него ясно было одно, что
спастись можно только живя монахомъ. Но опять и монахи бываютъ разные.

VIII.
Дело съ завещашемъ Размахнина разыгралось не на шутку. Хлопотали
главнымъ образомъ попрежнему Текутьевъ и Митюхляевъ, а гласные думы

— 459 —
попрежнему упорствовали. Такъ шло цЪлыхъ два года, иотомъ были новые
выборы, но и новые гласные болыпинствомъ голосовъ отказались отъ размахнипскаго наследства. Вмешался губернатора и д&ло пошло куда-то въ высппя инстанцш. Благодаря зав&щашю Размахнина, Пропадинскъ распался на
две парии: старожиловъ, состоявшую изъ купцовъ, и навозную, какъ купцы
называютъ по сибирскимъ городамъ пришлый элементъ. Въ навозной партш
сплотилась немногочисленная пропадинская интеллигенщя, решившая дать
генеральное сражеше пропадинской косности и невежеству.
— Ну, не правъ ли я?—ораторствовать Текутьевъ въ „Капернауме“.—
Ведь это называется общественнымъ явлешемъ. Заметьте: общественное
явлеше въ Пропадинске. А создалъ его Павелъ Васильичъ своимъ завещашемъ... Вотъ вамъ и Европа заговорила.
Митюхляевъ теперь заходилъ въ „капернаумъ“ каждую неделю, чтобы
осведомиться, въ какомъ положенш дело.
— Скоро, скоро все решится, — неизменно повторялъ Текутьевъ. — Ну
что, все спасаешься, Егоръ Антонычъ?
— Такъ, пока Господь грехамъ нашимъ терпитъ, ВарсонофШ Поликарпычъ. Какое ужъ въ Mipy спасенье...
— Да, трудненько, другъ мой. Вотъ я о себе скажу: кажется, ужъ
стараюсь, а все не знаю, снасусь ли.
— Изволите шутить, Варсоноф1й Поликарпычъ, и весьма напрасно. У
всякаго свой пределъ. Поговорите съ отцомъ Арсешемъ...
— Я какъ-το съ нимъ очень серьезно говорилъ, когда мы вместе съ
нимъ винтили на именинахъ у Ивана Митрича и онъ посадилъ меня безъ
двухъ.
— Охъ, не нужно! Все-то вы шутите... Пора бы и того...
— Я третьяго-дня быль сильно „того“. На слЬдуюпцй день голова
вотъ какъ болела...
Съ каждымъ годомъ Митюхляевъ делался все серьезнее и за прилежаHÎe къ церкви быль избранъ церковнымъ старостой при соборе. Онъ уже не
мечталъ о земскомъ председательстве, которое связано было еще съ большей
М1рской суетой. Соборные прихожане видали часто, какъ Митюхляевъ мо­
лился со слезами на глазахъ, и умилялись сами. Духовное завещаше было
составлено Митюхляевымъ еще годъ назадъ и лежало дома въ несгораемомъ
сундуке.
Разъ, когда Митюхляевъ умиленно клалъ земные поклоны за всенощной,
къ нему прибежалъ собственный молодецъ и шепнулъ:
— Егоръ Антонычъ, Текутьевъ-то... Кондрашка его хлопнулъ... У васъ
дела съ нимъ, такъ вотъ я и прибежалъ сказать.
Текутьевъ умеръ внезапно, отъ разрыва сердца, не ост^вивъ духовнаго
завещашя, что поразило всехъ. Помилуйте, человекъ въ течете двадцати
лЬть составлялъ пропадинцамъ духовный завещашя и умЬлъ такъ красноре­
чиво убедить другихъ въ необходимости такого акта, а о своемъ завещаны
забылъ, откладывая день за днемъ, по русскому обычаю. Долго ли его напи­
сать, а туть все какъ-το некогда. Навозная партхя потеряла въ Текутьеве
самаго дЬятельнаго члена. Потомъ говорили, что это онъ въ течете два­
дцати лЬть посылалъ таинственныя корреспонденцш изъ Пропадинска, опо­
вещая М1ръ о пожарахъ, отрадныхъ явлешяхъ (учительнице прибавили жа­
лованья), разныхъ проявлешяхъ зверства и т. д. А кто говорилъ лучппе за­
стольные спичи? Кто такъ трогательно умелъ проливать слезу на похоронахъ клубнаго завсегдатая? Кто умелъ устроить пышные встречи и проводы

— 460 —
пропадинскихъ излюбленныхъ людей? Кто гнаконецъ такъ могъ быть веселъ
и остроуменъ? И вдругъ не стало Текутьева, и „капернаумъ“ осиротйлъ. Еще
за несколько дней до своей смерти онъ сострилъ въ послЬдшй разъ, именно,
что, въ случай его смерти, его жена должна получать пеною изъ „Капер­
наума“.
Митюхляевъ принялъ извЬст1е о смерти Текутьева молча и знакомъ
руки отпустилъ расторопнаго молодца. Для него теперь было все ясно: раньше
онъ думалъ, что его очередь после Павла Васильича, а теперь оказалось,
что после Текутьева... \!его же еще яснЬе? Каждый младенецъ пойметъ.
Предчувств1е Митюхляева сбылось. Текутьевъ умеръ въ Великомъ посту,
а после Святой захворалъ Митюхляевъ. Опъ какъ-το сразу слегъ. Когда ему
посоветовали домашше послать за докторомъ, Митюхляевъ только махнулъ
рукой. При чемъ тутъ доктора? Вояъ Текутьевъ десять л Ьтъ игралъ въ карты
съ докторомъ, а все-таки умеръ. Два раза его водили въ баню, потомъ отецъ
Арсешй лЬчилъ гомеопатией, потомъ онъ надйвалъ на себя рубаху городо­
вого — лучше не была
— ЗавЬщаше тамъ... — слабымъ голосомъ сказалъ онъ отцу Арсешю
поелй напутствхя, указывая на несгораемый шкапъ. — Тамъ все написано.
Опъ умеръ ночью. Утромъ весь домъ наполнился многочисленной род­
ней, которую Митюхляевъ не показывалъ чистой публике. Онъ стеснялся
даже показывать жену, простую бабу съ постоялаго двора, которая всю жизнь
пряталась где-то въ нижнемъ этаже, какъ прячутъ неприличныя вещи. Те­
перь все это оказалось налицо. КромЬ того, двЬ замужнихъ дочери, подростокъ-сынъ, три племянницы, старуха-тетка и т. д. Собравппеся для вскрыТ1я завЬщашя именитые пропадипскхе люди только удивлялись, сколько у
Митюхляева родпи.
— Целая портретная галлерея, какъ сказалъ бы покойный Текутьевъ,—
шепнулъ докторъ исправнику Клопову.
Какъ-το было принято, что все завйщашя вскрывать и читалъ Те­
кутьевъ, а поэтому иенравникъ, въ качестве новичка, немного конфузился.
Притомъ завйщаше было на трехъ листахъ—извольте-ка все вычитывать.
Сначала шло все хорошо: оставляю такое-то движимое и недвижимое имуще­
ство, столько-то паличнаго капитала „женЬ ея законный части — седьмую и
четырнадцатую, сыну столько-то (ежели будетъ почитать ’мать), замужпимъ
дочерямъ столько-то, тетке, племянпикамъ“ и т. д. Дальше следовали мелвдя
пожертвовашя на церкви, монастыри и богоугодныя заведешя. Самыя сильныя
статьи оказались въ конце завйщашя...
— „...На бедныхъ жертвую триста тысячъ рублей серсбромъ“, — чи­
талъ исправникъ съ особенной разстановкой.
Дальше опъ остановился, пробегая поелйдшй пунктъ про себя, потомъ
протеръ очки, еще разъ прочиталъ и передалъ завещание стоявшему рядомъ
отцу Арсенхю.
— Нетъ, ужъ это вы прочтите, батюшка. Это по вашей части...
Отецъ Арсешй не спеша досталъ очки, пе спЬша ихъ надйлъ и прочелъ, действительно, изумительный пунктъ:
— „...Завещаю городу Иропадинску пять тысячъ рублей на покупку
пушки, изъ которой должны стрелять ежегодно въ день моего ангела“.
Описать ошеломляющее впечатлеше этого последняго пункта трудно.
Даже никто ничего не говорилъ, всЬ стояли и молчали. Нервымъ нашелся
отецъ Арсешй и замйтплъ:
— Да, вообще... неудобь сказуемо..,

— 461 —
Представители „капернаума“ еще разъ пожалели, что пЪтъ Текутьева—
вотъ когда онъ былъ нуженъ. Даже слава завЪщатя Павла Васильича по­
меркла. Что значатъ его телескопъ и микроскопъ передъ пушкой ямщика
Митюхляева. ».

Изъ-за духовнаго завЪщашя Митюхляева возникло целое дело. На­
следники ничего не имели даже противъ пушки, по триста тысячъ въ пользу
какихъ-то неизвестныхъ бедныхъ — это было возмутительно свыше всякой
меры. Наследники бросились за родственной помощью къ адвокатамъ въ
Екатеринбурга—ближе не было. Те взяли за предварительные разговоры пять
тысячъ, а за ведете дела запросили еще тридцать.
— Ну, это ужъ дудки! — разсердился самый горячтй изъ наследниковъ.— За этакую сумму мы изъ Москвы добудемъ что ни есть злющаго ад­
воката. Такого сахара предоставимъ, что чернымъ молокомъ напоить...
Сказано — сделано. Пр1ехалъ въ Пропадинскъ и „самый первеюшдй
адвокатъ“, слава котораго гремитъ по всей Россш. Въ „капернауйе“ ему
былъ устроенъ обедъ. Опять — не было Текутьева, чтобы сказать приличный
такому рёдкому случаю спичъ. Ужъ онъ бы сказалъ, покойная головушка.
Все-таки говорили — говорилъ следователь Гусевъ отъ имени провинщальныхъ юристовъ, говорилъ докторъ Онтоловъ отъ имени местной интеллигенцш, даже что-то хотёлъ сказать исправникъ Клоповъ, но только махнулъ
рукой, сознавая свое великое ничтожество предъ великимъ столичнымъ светиломъ.
— Благодарю, господа,—лениво ответилъ адвокатъ. — Въ моей прак­
тике еще первое такое дело... Мы признаемъ духовное завещаше написаннымъ завещателемъ въ состояши невменяемости. Кажется, ясно само собой.
Дело пошло по инстанщямъ и доходило до Сената, который призналъ
завещаше законнымъ по всемъ пунктамъ, исключая, конечно, последняго.
Огорченный этой неудачей, адвокатъ удовольствовался теми пятью тысячами,
который были завещаны Митюхляевымъ на пушку. По пути адвокатъ-светило велъ дело и о духовномъ завещашп Размахнина, которое признано было
Сенатомъ правильнымъ, и адвокату ничего не оставалось, какъ предложить
свои услуги по прюбретешю телескопа и микроскопа, что онъ, конечно, и
сделалъ. „Навозная“ парня ждетъ съ нетерпешемъ вотъ уже пять летъ те­
лескопа и микроскопа, но ихъ д'Ьлаютъ где-то за границей специально для
Пропадинска и никакъ не могутъ сдЪлать...
1897.

Оглавление
VH тома.
OTP.

Герно· гнездо. Романъ.....................................................................................................................................
Ранни» всходы. Романъ.....................................................................................................................................

3
201

Милл1онъ. Разсказъ..........................................................................................................................................

319

Кисейная барышня. Повесть............................................................................................................................

339

Паучки. Разсказъ..............................................................................................................................................

383

Осипъ Иванычъ. Разсказъ................................................................................................................................

397

Богоданка. Очеркъ..............................................................................................................................................

416

Два зав1щан1'я. Разсказъ................................................................................................................................

438