Ю. Н. Говоруха-Отрок
ВО ЧТО ВЕРОВАЛИ
РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ?

ЮР1Й НИКОЛАЕВИЧЪ
ГОВОРУХА-ОТРОКЪ

ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ РАН
ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
(ПУШКИНСКИЙ ДОМ) РАН
Ю. Н. Говоруха-Отрок
ВО ЧТО ВЕРОВАЛИ
РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ?
Литературная критика
и религиозно-философская публицистика
Издание подготовили:
А. П. Дмитриев и Е. В. Иванова
и
JÇOCIOKJ
2012
Санкт-Петербург

ББК83.3Р1 j «Зелгс,;о,го!;ий гисудгфстионный
УДК821.161.1-4 ; , :) .п, ими
PuébibLafibbiilA
,-р фмюй нЦж ©. ф Жл^ЬВ а
Л.-Корр. РАН И. H .'Скатов**-"
Составление и подготовка текстов
Л. П. Дмитриева и Е. В. Ивановой
Преамбулы к разделам
Е. В. Ивановой
Комментарии и указатель имен
А. 77. Дмитриева
Издано при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
в рамках Федеральной целевой программы
«Культура России»
Говоруха-Отрок Ю. Н.
Г57 Во что веровали русские писатели? Литературная критика
и религиозно-философская публицистика: Том II / Под общ.
ред. Е. В. Ивановой. Сост., подг. текстов, коммент.,
библиография и указат. имен А. П. Дмитриева; сост., подг. текстов,
преамбулы к разделам Е. В. Ивановой / Институт мировой
литературы им. А. М. 1орького РАН; Институт русской
литературы (Пушкинский дом) РАН. СПб.: ООО «Издательство
"Росток"», 2012. - 1087 с.
Во второй том сочинений «лучшего критика 90-х годов» XIX века
(по оценке В. В. Розанова) вошли статьи, публиковавшиеся в газете
«Московские ведомости».
ISBN 978-5-94668-092-9
© А. П. Дмитриев, составление, подготовка
текстов, комментарии, библиография
и указатель имен, 2012
© Е. В. Иванова, составление, подготовка
текстов, преамбулы к разделам, 2012
© ООО «Издательство "Росток"», 2012

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ
«МОСКОВСКИЕ
ВЕДОМОСТИ)
»

Ф. M. ДОСТОЕВСКИЙ
(1818-1881)
ворчество
Достоевского, наряду с
литературно-критическим
наследием Аполлона Григорьева,
сыграло большую роль в том
нравственном перевороте, который произошел
с Говорухой-Отроком в тюремном
заключении. Но при этом о
Достоевском он писал сравнительно немного,
что объясняет заключительная фраза
в статье, приуроченной к 50-летию
литературной деятельности писателя:
«Значение Достоевского стало так
велико, что нам, современникам,
трудно видеть весь размер этого значения»
(наст, том, с. 41).
В статьях Говорухи-Отрока о
Достоевском обращает на себя внимание
автобиографический подтекст.
Полемизируя со статьей Мережковского
о «Преступлении и наказании»,
размышляя о веяниях 60-х годов и их роли
в судьбе целого поколения, Говоруха-
Отрок признавался: «...с чем
сталкивался тогдашний молодой человек,
еще не начавший жить, еще в стенах
гимназии и университета? <...> Он
слышал отовсюду, что все на свете
условно, в том числе и моральные по-
-7-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нятия, что нет и не может быть абсолютного критерия истины,
что религия — отживший предрассудок, что единственное
божество, которому нужно поклоняться, — это прогресс. Он невольно
пропитывался этими мыслями, отрава входила в кровь, и
религиозное чувство замирало, неустановившаяся мысль, не
воспитанная, еще не окрепшая воля не могли дать отпора, не могли
побороть все более входившую в нравственный организм
отраву. И отрава действовала. Наступало нравственное распадение,
как наступило оно у Раскольникова» (статья «Новый критик
Достоевского»; наст, том, с. 18).
Еще один мотив, присутствовавший и в автобиографической
прозе Говорухи-Отрока, герой которой отказывается
оправдывать свои заблуждения влиянием среды, находим мы в статье,
посвященной 50-летию литературной деятельности
Достоевского: «...отыскивая "человека в человеке", писатель никогда не
плакал над этим человеком сентиментальными слезами. Он
уважал человека и поэтому не мог считать его игрушкой
обстоятельств, жертвой "среды" (откуда и сентиментальность, столь
противная у иных авторов), он винил его, человека, а не
обстоятельства и "среду"» (наст, том, с. 34). Подобные пассажи как
нельзя лучше характеризуют отношение Говорухи-Отрока к
Достоевскому: его романы он читал не только как биографию
своего поколения, но прежде всего как собственную биографию.
В статьях Говорухи-Отрока о Достоевском есть мысли,
родственные известным суждениям К. Леонтьева, его
предостережениям от попыток придать произведениям Достоевского ве-
роучительный смысл. Напомним, что Леонтьев предостерегал
от «того одностороннего христианства, которое можно
позволить себе назвать христианством "сентиментальным" или
"розовым"», которое, с его точки зрения, являло собой «своего
рода "ересь", неформулированную, не совокупившуюся в
организованную еретическую церковь», получившую
распространение в образованном классе (Леонтьев К. Наши новые христиане:
Ф. М. Достоевский и гр. Лев Толстой: (По поводу речи
Достоевского на празднике Пушкина и повести гр. Толстого «Чем люди
живы?»). М., 1882. С. IV). Подобную «ересь» увидел Говоруха-От-
рок в статье о Достоевском Антония (Храповицкого), в тот
период архимандрита, опубликованной в «Богословском вестнике»:
«Общий смысл его статьи таков, что он как бы предлагает
пастырям учиться у Достоевского пастырскому служению, учиться
у него, как нужно проповедовать и что нужно проповедовать.
-8-

Новый критик Достоевского
Такова основная мысль статьи. Очевидно — это мысль ложная.
Сочинения Достоевского не могут быть учителъною книгой для
пастырей Церкви. Для научения пастыри имеют только один
источник — Церковь. Даже творения великих отцов Церкви могут
быть для них источником научения лишь в свете церковного учения»
(статья «Духовный журнал о Достоевском»; наст, том, с. 23—24).
Как бы много ни значил Достоевский для возрождения
интереса к религии, как бы много ни значил он в судьбе Говорухи-От-
рока, все-таки непреходящая ценность его творчества
заключалась в том, что оно открывало путь к свету: «Он был человек
истинно верующий, а по словам покойного старца Амвросия
Оптинского — по словам, которые многим известны от лиц,
слышавших их от отца Амвросия, — Достоевский был человеком,
искренно кающимся. Он всю жизнь стремился к тому, чтобы
воспринять вполне церковное учение, но никогда не стоял на
церковной почве. В каждом своем произведении, восходя из
силы в силу, он все более и более приближался к церковному
мировоззрению, но так и окончил свою деятельность, не
восприняв его вполне. Он стремился к свету и знал, где свет, но — "сын
больной больного века" — он в своих произведениях
пользовался лишь отдаленным отражением этого света» (наст, том, с. 24).
Как представляется, мнение о. Амвросия Говоруха-Отрок
передавал, скорее всего, со слов К. Леонтьева.
НОВЫЙ КРИТИК ДОСТОЕВСКОГО
По поводу статьи г. Мережковского
«О "Преступлении и наказании"
Достоевского»
I
Г. Мережковский — поэт и критик. Вероятно, еще юный
критик и юный поэт*. Он любит сильные выражения,
изумительные уподобления, он как бы еще не освоился в
литературной области, а потому как бы не совсем твердо
знает, кто же, собственно говоря, «великий» — Сервантес,
г. Чехов или оба вместе. Эпитеты «гениальный», «вели-
-9-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
кий» ему ничего не стоят. Он разбрасывает их направо
и налево щедрою рукой. Гёте, Шекспир, Пушкин,
например, гениальные и великие; Достоевский, Толстой,
Тургенев, Гончаров — тоже гениальные и великие, так что никак
не угадаешь, кого еще завтра вздумается г.
Мережковскому произвести в «гениальные» и «великие». Я не стою за
эпитеты. Конечно, это пустяки, конечно, от этого
большого вреда нет, но все же следовало бы помнить
шекспировское правило: «Среди бури, потопа и водоворота
страсти — сохраняй умеренность»2, а если сказать проще: не
махай без толку руками. Но г. Мережковский решительно
не хочет «сохранять умеренность» не только в эпитетах,
но и в образе выражения.
О графе Л. Н. Толстом он, например, пишет: «Лев
Толстой — это громадная стихийная сила, целый океан с его
мощью и безднами», а далее объясняет, что «разум» его,
г. Мережковского, «как бедный челнок, теряется в этой
беспредельности». Иному насмешнику такой «оборот
речи» может подать повод заметить, что какая уже и
критика с потерянным разумом...
О Достоевском наш критик пишет, что душа его
«любит бездны», а про «поэзию» его — что она «похожа не на
тихое озеро, отражающее небо, не на бурное море, а на
водопад, который падает с высоты, разбивается о камни
в брызги, стремится в темные бездны и вдруг оттудова
подбрасывает пену столь высоко, к самому небу, что в ней
сияет радуга».
И так на каждой странице, и так о ком бы ни заговорил
г. Мережковский. Словом, в манере выражаться,
усвоенной г. Мережковским, можно заметить возрождение
«стиля» Марлинского3, но уже в области критики. Немного все
это похоже и на речи Джингля из диккенсовского
«Пиквика» — того всем памятного нам Джингля, который говорил
простодушному Пиквику: «Сэр! Я живу только в бурю!»4
Очевидно, что и г. Мережковский «живет только в бурю»,
а потому «словечка в простоте не скажет, все с ужимкой»5.
Конечно, не в «стиле» главное дело; «стиль» этот,
может быть, просто дурная привычка, но если очистить ста-
-10-

Новый критик Достоевского
тью г. Мережковского от «пиитических» украшений, то
в ней ровно ничего не останется, кроме рассказанного
своими словами романа Достоевского. От себя же наш
критик, кажется, всего только и прибавил, что Раскольников
похож на Кальвина да что Достоевский именно со своим
«Преступлением и наказанием» в руках «явится на
"Страшный суд" потомства».
Впрочем, мне незачем много распространяться об этой
стороне статьи г. Мережковского. Об этом очень хорошо
сказано в «Современной летописи» той же мартовской
книжки «Русского обозрения».
Нет, не перевелись еще литераторы, — читаем мы
там, — вся сила которых заключается в значительном
запасе «страшных слов», хотя они и не всегда знают,
«которое куда поставить», и никогда не переведется публика,
которая будет пугаться этих слов или плакать от них, в
каком бы они ни следовали порядке6.
Если мы в этой цитате для полной точности вместо
«страшных слов» поставим «высокопарных слов», то
нельзя придумать более меткой характеристики для
статей, подобных статье г. Мережковского.
Но у г. Мережковского есть некоторые особенности;
у него есть и «свои мысли», довольно любопытные по
своему происхождению.
Г. Мережковский не первый раз выступает в роли
критика. Мне приходилось еще недавно встречать его
критические статьи на страницах «Северного вестника». Там
г. Мережковский с соблюдением все тех же бурных
оборотов речи «проводил параллель» между г. Чеховым и уже
не помню кем из «современных» беллетристов и решал
при помощи тщательного анализа, кто из них
«превосходствует» 7. Потом он прямо перешел к «Дон Кихоту» и на
многих страницах «анализировал» это произведение
Сервантеса, доказывая, что если Сервантес и не имел в виду,
по своей неразвитости, вероятно, «современного»
вопроса о «народе и интеллигенции», то все же в «Дон Кихоте»
трактуется именно этот вопрос и ничто более8.
-11-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Это очень любопытно, эта «новая» мысль г.
Мережковского.
«Они сердятся на солнце за то, что не могут закурить
об него свою сигару». Так выразился, кажется, Карлейль
о критиках Гёте9, порицавших «великого олимпийца» за
его равнодушие к современности, за нежелание обратить
свою поэзию в орудие современной борьбы.
У нас критика с самых шестидесятых годов только и
делала, что сердилась на солнце за то, что невозможно
закурить об него сигару. В этом смысле у нас была поднята
травля на всякую «изящную словесность», если она точно
была «изящная», с этой точки зрения у нас порицали
Пушкина, объявили его поэзию явлением отжившим,
составляющим достояние истории литературы и т. д.
Но не очень давно в самом обществе наступил поворот,
само общество вступилось, наконец, за поэтов и поэзию,
за художество и художников. Пришлось повернуться и
литературным флюгерам. Однако от старой манеры, от
старых шаблонов отстать было трудно. Но нашелся изворот,
очень наивный, но тем не менее любопытный. Если
критика шестидесятых годов бранила солнце за то, что об
него нельзя зажечь сигару, то современная критика именно
это и пыталась сделать, то есть зажечь сигару об солнце,
объяснить великие художественные произведения с точки
зрения современных дел и делишек, приурочить их к
каким-нибудь ничтожным явлениям современности, словом,
подогнать под направление, низвести великие
художественные создания до уровня понимания современной толпы.
В этом смысле и с этою целью г. Мережковский
«проанализировал» «Дон Кихота», в этом же смысле и с этою же
целью он теперь анализирует произведение гораздо
меньших размеров, но все же замечательное и значительное —
«Преступление и наказание».
Конечно, чтобы закурить сигару об солнце, надо это
солнце обратить в простую зажигательную спичку. Это
и делает наш критик. «Дон Кихота» и «Преступление и
наказание» он низводит до уровня понимания
«интеллигентной» толпы, извращая истинный смысл и значение этих
-12-

Новый критик Достоевского
произведений. Таковы приемы современной критики,
выродившейся из критики шестидесятых годов; прежде
просто отрицали великие художественные создания в
угоду «посредственности хладной, завистливой, к соблазну
жадной» 10, теперь их искажают в угоду той же
«посредственности хладной». Что лучше — не берусь судить.
//
Если оставить в стороне вычурную фразеологию,
пересказ своими словами романа Достоевского, школьные,
или, лучше сказать, школьнические, комментарии к этому
пересказу, которые находим в статье г. Мережковского, то
центральным пунктом этой статьи, разоблачающим ее
цель, окажется следующее место:
Вопрос этот (поставленный в романе) сводится к
другому, более глубокому и важному, — пишет г.
Мережковский, — что именно является критериями добра и зла:
наука ли, которая путем открытия неизменных законов
определяет общую пользу и посредством их дает оценку
наших поступков, или же внутренний голос совести,
чувство долга, вложенное в нас самим Творцом,
Божественный инстинкт, непогрешимый, не нуждающийся в
помощи разум?
Достоевский своим романом примыкает несомненно
ко второму решению вопроса, как бы указывает на Рас-
кольникова: смотрите, вот он руководствовался одним
логическим расчетом, принципом общей пользы, заглушал
в себе голос совести, долга, во имя блага человечества
нарушил частный закон нравственности — и вот до какой
муки, до какой лжи он дошел! — Смотрите: принцип пользы
довел его до преступления, до крови, до убийства,
оправданных его помраченным рассудком. Так ли это?
Действительно ли Раскольников руководствовался расчетом
логическим, а не фантастическим, не мечтательным?
«Убить старуху и на ее пять тысяч
облагодетельствовать человечество — какая наивная фантазия!» —
победоносно восклицает г. Мережковский, опровергая
приписанную им самим Достоевскому нелепость. «В преступление
-13-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
вовлекает его (Раскольникова) страстное, непобедимое
желание убедиться на деле — герой ли он, имеющий право
преступать закон, или обыкновенный сметный. Благо
человечества только убедительный для совести предлог,
а не главный нравственный мотив поступка», —
продолжает г. Мережковский с таким видом, как будто он все это
только что сам открыл и разъяснил, а не прочел всеми
буквами напечатанное в романе Достоевского.
Зачем же понадобилось г. Мережковскому наклеветать
на Достоевского, наговорить от имени покойного
романиста разных банальных глупостей, которые Достоевский
будто бы произносит, «как бы указывая на Раскольникова»,
потом опровергнуть все эти глупости как бы уже от себя?
Да единственно затем, чтоб иметь возможность
сделать следующий вывод:
Злоупотребление принципом общей пользы,
доводящее мечтателя до нелепости, до пролития крови, не
имеет ни малейшей доказательной силы против возможности
правильного применения утилитарного принципа,
против возможности верного нравственного расчета.
То есть против возможности верно рассчитать,
принесет ли безнравственный поступок достаточно пользы
человечеству...
Итак, — заключает г. Мережковский, — в сущности,
Достоевский все время находится вне арены спора метафизической
и позитивной нравственности. Вопрос остался нерешенным.
К этому все и подводилось, для этого писалась и вся
статья, ради этого взводился поклеп на Достоевского. Это
станет еще яснее, когда мы приведем дальнейшие
рассуждения г. Мережковского:
Но это далеко не бесплодный и не безразличный в
жизни вопрос. (Спасибо и за то!) Что выше — счастье людей
или выполнение законов, предписываемых нашею
совестью; можно ли в частных случаях нарушать нравственные
правила для достижения общего блага, как бороться со
злом и насилием, только идеями или идеями и насили-
- 14-

Новый критик Достоевского
ем, — в этих вопросах — боль и тоска нашего времени, то,
над чем мы страдаем и думаем.
Итак, вот те «не бесплодные» и не «безразличные»
к жизни вопросы, которыми, по свидетельству г.
Мережковского, к сожалению, занимаются все пустопорожние
«интеллигентные» головы и которыми им заниматься
вовсе не к лицу.
По пути к разрешению задачи, — продолжает наш
критик, — к не достигнутой, а может быть, и недостижимой
цели Достоевский делает многое: прежде всего он
обнаруживает опасность и даже преступность (неужели!?)
теоретического решения нравственных вопросов без
достаточного знания жизни. Наука об единстве еще не настолько
совершенна, чтобы в каждом далеком случае вполне
точно предвидеть возможные результаты частного
нарушения нравственных законов во имя общего блага.
Немногими строчками выше г. Мережковский
замечает, что «это гордиев узел, который разрубить суждено
только героям будущего времени».
Вот что значит сказать «новое слово»! Мы в простоте
души были уверены, что никакого «гордиева узла» нет,
что моральные требования всегда единые, вечные и
неизменные; что люди если и совершают безнравственные
поступки, то единственно по слабости человеческой, либо
по легкомыслию и глупости, либо от того, что «помутится
сердце человеческое» и, как помутилось оно у Раскольни-
кова; а пришел умный человек, г. Мережковский, и
объяснил, что все это еще проблема, что напрасно спорить
«против возможности верного нравственного расчета»,
что если и надо воздерживаться от совершения
безнравственных поступков ради блага человечества, то лишь до
тех пор, пока «паука об единстве» (должно быть, еще новая
«наука», ибо до сих пор о таковой что-то не было слышно;
но ведь теперь каждую минуту по новой «науке»
выдумывают) не дойдет до полного совершенства, когда
останется лишь обратиться к «специалисту», и он тотчас
вычислит, какие последствия «безнравственное действие» будет
иметь для блага человечества...
-15-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Во всем этом одно только утешительно, а именно: что
все это, написанное г. Мережковским, есть не более чем
набор «страшных слов», как удачно выразился автор
«Современной летописи» в 3-й книжке «Русского обозрения»,
причем г. Мережковский не всегда знает, «которое куда
поставить», — набор «страшных слов», которые всегда будут
иметь одно значение, «в каком бы они ни следовали
порядке», по еще более удачному выражению того же автора
«Современной летописи». И в самом деле, если уже
человек договорится до науки об единстве (?!), то какие бы он
«страшные слова» ни произносил, пугаться решительно
нечего, потому что все это представляется только
забавным...
Но все же посредством этих страшных слов,
посредством этой науки об единстве хотят затемнить и извратить
смысл замечательного и многознаменательного для
нашего времени произведения Достоевского, хотят низвести
это произведение до уровня понимания
«интеллигентной» толпы, и вот этого-то никак уже нельзя «оставить
без последствий»...
III
А между тем смысл романа Достоевского, смысл
глубокий и многознаменательный, чрезвычайно ясен.
Архиепископ Никанор в одной своей речи мельком
бросил удивительно меткое замечание о Достоевском. Он
сказал, между прочим, что главнейшие произведения этого
писателя являются прекрасными иллюстрациями к
притче о блудном сыне12. Трудно более сжато и верно
объяснить все значение Достоевского и весь смысл его
произведений. Прекрасною иллюстрацией к притче о блудном
сыне является и «Преступление и наказание»: в этом
глубочайший и последний смысл этого романа. Это само собою
ясно, ясно при одном лишь указании, но у нас до того уже
все перепуталось, что многим и самое ясное
представляется неясным, а потому надо подробнее развить эту мысль.
Г. Мережковский ошибается. Достоевский вовсе не
задавался, да и не мог задаваться целью разрубить несуще-
-16-

Новый критик Достоевского
ствующие «гордиевы узлы», ему не могло прийти в голову
написать роман для доказательства, что нельзя убивать
старушонок-процентщиц ради блага человечества, что
невозможно совершать безнравственные действия ради
хороших целей. Для него, как и для всякого находящегося
«в здравом уме и твердой памяти», не могло даже и быть
подобных вопросов, которые нужно еще разрешать, как не
может быть вопроса для медика, видящего человека в жару
и в бреду, имеет ли он дело с болезнию или с нормальным
состоянием. Точно так же и Достоевский, видя пред
собою наше «интеллигентное» общество в жару и в бреду, не
мог даже и задаваться вопросом: болезнь это или
нормальное состояние, а просто задался целью исследовать
эту болезнь, описать ее, поставить правильный диагноз.
Это он и сделал в своем романе.
Для обнаружения этой общественной болезни он
избрал прием художественный и мастерский. Он едва
коснулся поверхности жизни, взяв ее лишь как фон картины;
он понял, что обнаружить болезнь можно, лишь
проследив, как веяния эпохи отражаются не на поверхности
жизни, а в глубине ее. Он взял для своего романа не
уличного «молодого человека», не заурядную пошлость и
посредственность, в которой всякие «веяния» отражаются
лишь пошлыми своими сторонами, он взял Раскольникова,
натуру исключительную, благородную, с зачатками
великодушия, нравственной силы и энергии, натуру
уединенную и уединяющуюся, — и показал, как в такой натуре
отразились веяния эпохи уже трагическою своею стороной.
Все мы знаем, какие это «веяния» — веяния
шестидесятых годов, когда только что был сломлен вековой строй
жизни, когда наступила безурядица экономическая,
моральная и умственная, когда возникла у нас и
распространилась та идея, которая скорее неудачно, чем удачно была
обозначена словом нигилизм, собственно говоря, далеко
не выражавшим всего размера идеи и всего размера
движения. На поверхности эти «веяния» отразились
явлениями комичными и гнусными, которые были лишь отчасти
и не с достаточною художественною силой воспроизведе-
-17-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ны, например, в известных романах г. Лескова, — в
глубине же жизни они отразились такими трагическими
явлениями, как Раскольников.
«Веяния» были одни и те же — результаты разные.
И действительно, с чем сталкивался тогдашний
молодой человек, еще не начавший жить, еще в стенах
гимназии и университета? Он читал в книгах, которые ему
попадались под руку, он слышал с кафедр все одну и ту же
проповедь — проповедь материализма, позитивизма,
рационализма. Немногие голоса, возвышавшиеся против
этой проповеди, пропадали среди всеобщего шума,
заглушались всеобщим шиканьем и глумлением. Он слышал
отовсюду, что все на свете условно, в том числе и
моральные понятия, что нет и не может быть абсолютного
критерия истины, что религия — отживший предрассудок,
что единственное божество, которому нужно
поклоняться, — это прогресс. Он невольно пропитывался этими
мыслями, отрава входила в кровь, и религиозное чувство
замирало, неустановившаяся мысль, не воспитанная, еще
не окрепшая воля не могли дать отпора, не могли
побороть все более входившую в нравственный организм
отраву.
И отрава действовала. Наступало нравственное
распадение, как наступило оно у Раскольникова. Так бывало
с молодыми людьми выдающимися. Они невольно
подчинялись веяниям, висевшим в воздухе, но перерабатывали
их самостоятельно. Они с презрением смотрели на «ниги-
лизированную» толпу, на этих «лакеев чужой мысли» 13, по
выражению Достоевского, — как с презрением смотрел на
них Раскольников. Он чуждался этой толпы и был чужд
ей; он с презрением говорит и думает о разных
«социалистах» и «нигилистах», он не принимает участия в глупой
или гнусной комедии, которая разыгрывается на
авансцене. Он совершенно чужд разным уличным «идеям» и
«вопросам», он относится ко всему этому с пренебрежением,
у него есть своя идея. Но эта идея является результатом тех
же «веяний», вытравивших Бога из его души, которые в толпе
отразились глупыми, гнусными или комическими явлениями.
-18-

Новый критик Достоевского
«О, отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы
не идете далее?» — с горьким презрением говорит
Раскольников, как бы обращаясь ко всем этим глашатаям
разных «веяний», ко всем лакеям чужих мыслей, — тех чужих
мыслей, которые уже для Раскольникова стали своими,
как бы срослись с его душой, стали для него выстраданною
правдой. И он, конечно, дойдет до конца и остановится
лишь тогда, когда перестанет верить в правду своей
мысли, в правду своего чувства, когда разум, обожествленный
им разум обманет его, когда он перестанет видеть исход
из замкнутого круга протеста без основ, из которого видел
исход в преступлении.
Но вот преступление совершено, а замкнутый круг так
и остался замкнутым кругом...
Это хорошо понял следователь Порфирий Петрович,
который на вопрос Раскол ьникова: «А ну как я убегу?» —
отвечает: «Нет, не убежите. Мужик убежит, модный
сектант и убежит, — лакей чужой мысли, — потому, ему только
кончик пальчика показать, как мичману Дырке15, так он
на всю жизнь во что хотите поверит. А ведь вы вашей
теории уже больше не верите, — с чем же вы убежите?»
Преступление Раскольникова явилось результатом его
стремления выйти из замкнутого круга протеста без основ,
созданного въевшимися в его душу веяниями эпохи. Раз
став на почву отрицания всего, кроме существующего
здесь, на земле, он не мог найти исхода и примирения для
тех ужасающих контрастов жизни, которые его
поражали, он не мог найти исхода для благороднейших
побуждений своего сердца, для любви, таившейся в нем, — и эта
любовь обратилась в ненависть. Какой-нибудь дед Архип
(«Грех да беда» Островского) и ему, как убийце Краснову,
мог бы сказать: «А ты, гордый, самовольный человек,
своим судом судить задумал! Не захотел ты дождаться
милосердного суда Божьего, так иди же теперь сам в суд
человеческий» 16.
Но мужик Краснов, в порыве страсти, из ревности убив
жену, рассудил «своим судом» свое личное дело;
Раскольников же в «помутившемся» сердце своем решил, не дожи-
-19-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
даясь «милосердного суда Божьего», «своим судом»
рассудить все дело всего мира и с роковою последовательностью
пришел к преступлению...
Конечно, его история, так поразительно рассказанная
Достоевским, есть прекрасная иллюстрация к притче
о блудном сыне. Как евангельский блудный сын отделился
и удалился от отца своего, так и он отделился и удалился
от своего Отца Небесного; как блудный сын растратил на
перепутьях и перекрестках данное ему отцом имущество,
так и он растратил на перепутьях и перекрестках дары
Божий: свой ум, свое сердца, свое великодушие, свою
любовь; как блудный сын, обнищав, пас свиней и питался
желудями, так и он, оставшись с обнищавшею, удалившеюся
и от Бога, и от своего народа, и от веры своего народа
душой, питался желудями разных чуждых, навеянных
доктрин, до тех пор пока в этой обнищавшей душе его не
свило себе гнезда преступление; как блудный сын, дойдя до
последней крайности, возвратился в дом отца своего и
возопил: «Согрешил я на небо и пред тобой и уже недостоин
называться твоим сыном» 17, так и он, дойдя до последней
крайности, нашел в себе столько силы душевной, чтобы
возвратиться к своему Небесному Отцу, к своему народу
и к вере своего народа...
В этом и заключается весь глубочайший смысл романа
Достоевского. Здесь уловлено и то вечное и непременное,
которое отразилось во временном и случайном; здесь
с чрезвычайною силой изображено на фоне жгучей
современности, как в душу человеческую, удалившуюся от Бога,
внедряются грех, смерть и отчаяние; здесь показано, до
чего может дойти человек с душой глубокою, с умом
возвышенным, если поддастся искушению гордости и
самодовольства, если задумает «судить своим судом», не
дожидаясь «милосердного суда Божьего»...
А г. Мережковский пишет, что «вопрос» о «позитивной»
и «метафизической» нравственности будет разрешен,
когда «наука об единстве» достигнет совершенства...
Но тогда совершенно нельзя понять, к чему он говорит
в заключение своей статьи следующее:
-20-

===_ Новый критик Достоевского _==
Не «мера за меру», не справедливость — основы нашей
жизни, а любовь и милосердие. Достоевский, этот
величайший реалист, измеривший бездны человеческого
страдания, вместе с тем величайший поэт евангельской
любви. Любовью дышит вся его чудная книга, любовь — ее
огонь, ее душа и поэзия. Он понял, что наше оправдание
пред Высшим Существом не в делах, не в подвигах, а в
вере и в любви. Много ли таких, чья жизнь была бы не
преступлением, достойным наказания} Праведны не те, кто
гордится своею силой, умом, знаниями, подвигами,
чистотой, потому что все это может соединяться с
презрением и ненавистью к людям, а праведны те, кто больше всех
сознают свою человеческую слабость и потому больше
всех жалеют и любят людей.
Ну хорошо, пусть так, хотя, в сущности, вовсе не так,
особенно насчет веры и любви, потому что если дела без
веры мертвы, то ведь и вера без дел мертва. Но главное
дело вот в чем.
Теперь у нас как-то вошло в моду с легкой руки графа
Л. Н. Толстого, что тут же и Евангелие, и Высшее
Существо, и молитва, которая «оправдывает человечество пред
Богом», но тут же рядом и «наука об едином» 18, которая
уже наверное объяснит, что добро и что зло, тут же и
«герои будущего времени», которые разрубят «гордиев узел»
и уже наверное скажут, следует ли посредством
преступления устраивать будущее счастие человечества или не
следует, тут же утверждается, что «вопрос» о том, «можно ли
в частных случаях нарушить нравственные правила для
достижения общего блага», —что этот вопрос «остается
нерешенным»...
Все это совершенно затемняет дело, и ясным остается
лишь одно: что г. Мережковский, подобно многим
теперешним «интеллигентным» людям, решительно «хромает
на оба колена» — и даже в области мысли и чувства никак
не может решить, за кем же нужно идти: за Иеговой или
за Ваалом?..19
-21-

= СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ» =
ДУХОВНЫЙ ЖУРНАЛ
О ДОСТОЕВСКОМ
С. С. Б. «Пастырское изучение людей и жизни
по сочинениям Ф. М. Достоевского»
I
Статья о Достоевском, помещенная в «Богословском
вестнике», должна возбудить большой интерес. Она
возбуждает интерес самою своею темой. Духовные журналы
очень редко выступают с критикой светских писателей.
А напрасно. Светская литература, и в особенности так
называемая изящная словесность, имеет очень большое
распространение, производит глубокое, часто неотразимое
влияние на читателей — влияние благотворное и влияние
тлетворное. Нам кажется, что обнаруживать смысл
произведений изящной словесности с христианской точки
зрения есть одна из весьма существенных задач духовных
журналов. Я не говорю о произведениях, лишенных
художественных достоинств и чисто тенденциозных, — вред
их очевиден; но иногда и произведения
высокохудожественные, но неправильно понятые, могут произвести
вредное действие, и тем более вредное, что такие
произведения действуют неотразимо своею художественною
прелестью, силой пафоса и лиризма. Ярким примером
тому может служить поэзия Байрона. Истинный смысл ее
заключается в грандиозной и поучительной картине
борьбы великого, но омраченного духа1 с самим собою, —
но на тех, кому непонятен этот смысл, кто не имеет этой
ариадниной нити, поэзия Байрона может произвести
самое пагубное действие.
На земле нет ничего совершенного; и величайшие
художественные создания имеют свои несовершенства.
Часто именно эти несовершенства производят наибольшее
действие на людей, всегда склонных находить оправдание
игры своих страстей даже и в созданиях великих гениев.
Но когда обнаружен истинный смысл великого создания,
то его несовершенства сами собою отпадают, потому что
-22-

Духовный журнал о Достоевском
не в них заключается этот смысл, а, напротив, ими он
затемняется.
Итак, пастырям духовным пристально надо следить за
изящною словесностью и ее действием на людей. Часто
им приходится иметь дело с паствой, состоящею из людей,
воспринявших свои идеи из произведений изящной
словесности, воспитавших ими, этими произведениями, свое
чувство. Это время от времени и делают пастыри
духовные. Так, покойный архиепископ Никанор говорил в
своих поучениях о Пушкине2, о Достоевском3, а в последний
год своей жизни издал всем памятную беседу о «Крейце-
ровой сонате» графа Л. Н. Толстого4.
Таким образом, можно было бы только приветствовать
появление в духовном журнале статьи о Достоевском. Но,
к сожалению, уже самое заглавие статьи производит
некоторое недоумение.
Между богословскими науками существует наука,
называемая «пастырское богословие». Она принадлежит к
отделу прикладных богословских наук, «имеющих целью, —
по словам митрополита Макария, — наставить пастыря,
как проходить свое служение церкви и прилагать
христианскую веру к жизни других»5. Очевидно, статья г. С. С. Б.
представляет собой как бы одну главу из курса
пастырского богословия. Он учит уже не нас, мирян, — он учит
пастырей Церкви. Без сомнения, хорошо, если кто и для
пастырей раскроет смысл сочинений Достоевского, укажет,
как они, пастыри, могут изучать по сочинениям этого
глубокого психолога душу человеческую, как они могут
воздействовать на своих пасомых посредством этих
сочинений, неверующего просветить, сомневающегося вразумить
и т. д. Но автор разбираемой статьи имеет не совсем такую
цель. Общий смысл его статьи таков, что он как бы
предлагает пастырям учишься у Достоевского пастырскому
служению, учиться у него, как нужно проповедовать и что
нужно проповедовать. Такова основная мысль статьи.
Очевидно — это мысль ложная. Сочинения Достоевского не
могут быть учителъною книгой для пастырей Церкви. Для
научения пастыри имеют только один источник — Церковь.
-23-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Даже творения великих отцов Церкви могут быть для них
источником научения лишь в свете церковного учения. Что же
и говорить о сочинениях Достоевского?
Можно с уверенностью сказать, что Достоевский и сам
восстал бы, если бы при нем кто-нибудь приписал такое
значение его сочинениям. Он был человек истинно
верующий, а по словам покойного старца Амвросия (Оптин-
ского) — по словам, которые многим известны от лиц,
слышавших их от отца Амвросия, — Достоевский был
человеком, искренно кающимся6. Он всю жизнь стремился
к тому, чтобы воспринять вполне церковное учение, но
никогда не стоял на церковной почве. В каждом своем
произведении, восходя из силы в силу, он все более и
более приближался к церковному мировоззрению, но так
и окончил свою деятельность, не восприняв его вполне.
Он стремился к свету и знал, где свет, но — «сын больной
больного века»7 — он в своих произведениях пользовался
лишь отдаленным отражением этого света. Его
мировоззрение не было совершенно определенно и законченно,
но, высокое по тону, благотворно оплодотворяло его
почти гениальное дарование. Он, как сказано, знал, где свет,
и постоянно указывал его нам. Он знал, что свет — в
Церкви Православной. Он настойчиво говорил, что учишься
надо только у нее, у Церкви, так, как учится у нее наш народ.
//
Автор разбираемой статьи желает раскрыть общий
смысл произведений Достоевского, а также указать, как
можно их применить к пастырскому учительству. Но, хотя
он с увлечением говорит о Достоевском, однако,
очевидно, не совершенно знаком с его произведениями и иногда
неясно понимает их ясный смысл.
Достоевский, между прочим, пишет:
Хотя и развратен простолюдин, хотя и не может
отказать себе в смрадном грехе, но все же знает, что проклят
Богом его смрадный грех и что поступает он худо, греша.
Так что неустанно еще верует народ наш в правду... не то
-24-

Духовный журнал о Достоевском
у высших; те... уже провозгласили, что нет преступления,
нет греха8.
Приведя эти слова Достоевского, автор замечает:
В этой разности отношения к своему греху — скажем
кстати — полагает Достоевский и единственное
преимущество народа, о чем говорит часто в своих романах
и в своих статьях; причислял он в этом отношении к
народу и верующих из общества, полагая в этом сознании
надежду на спасение даже самого закоренелого злодея, как
это выражает пропойца Мармеладов в своем знаменитом
монологе, одном из лучших перлов нашего писателя.
Тут две ошибки.
Во-первых, как это всем известно, кто хотя раз прочел
сочинения Достоевского, он полагал единственное
преимущество народа в том, что народ наш — верующий, в
противоположность обществу, индифферентному или
неверующему. И именно из веры народа и из неверия общества
вытекает, по его мнению, разное отношение к греху. На
это и указывал Достоевский — на разное отношение к
жизни верующего народа и неверующей «интеллигенции».
Надо быть точнее. Когда говорится о вещах
чрезвычайной важности, нельзя вместо причины указывать на
следствие и утверждать, что в этом последствии
Достоевский видел «единственное преимущество народа».
Обратимся ко второй ошибке.
Достоевский действительно полагал, что даже самый
закоренелый злодей, но в глубине души сознающий свою
греховность, может спасшись — покаявшись; он часто
выражал эту мысль в своих сочинениях, но именно, как
нарочно, эта мысль не выражена, а выражена совсем иная,
в монологе Мармеладова, на который ссылается автор.
Чтобы не было никаких недоразумений, привожу этот
монолог.
Вот он:
Пожалеет нас Тот, — говорит Мармеладов, — Кто всех
пожалел и Кто всех и вся понимал, Он Единый, Он и Су-
-25-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
дия. Приидет в тот день и спросит: «А где дщерь, что
мачехе злой и чахоточной, что детям чужим и малолетним
себя предала? Где дщерь, что отца своего земного,
пьяницу непотребного, не ужасаясь зверства его, пожалела?»
И скажет: «Прииди! Я уже простил тебя раз... Простил
тебя раз... Прощаются же и теперь грехи твои мнози за
то, что возлюбила много»... И простит мою Соню,
простит, я уже знаю, что простит... Я это давеча, как у ней был,
в моем сердце почувствовал!.. И всех рассудит и простит,
и добрых, и злых, и премудрых, и смиренных. И когда уже
кончит надо всеми, тогда возглаголет и нам: «Выходите,
скажет, и вы! Выходите, пьяненькие, выходите,
слабенькие, выходите, соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь,
и станем. И скажет: «Свиньи вы! Образа звериного и
печати его; но приидите и вы!» И возгласят премудрые,
и возгласят разумные: «Господи! Почто сих приемлеши?»
И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому их
приемлю, разумные, что ни единый из сих сам себя не
считал достойным сего»... И прострет к нам руци, и мы
припадем... и заплачем, и все поймем! Тогда все поймем,
и все поймут... и Катерина Ивановна... и она поймет...
Господи, да приидет Царствие Твое!9
Очевидно для всякого, что в этом монологе выражены
следующие мысли: 1) что будут прощены те грешники,
которые «много возлюбили». Проявленная ими любовь
покроет их грехи; 2) что будут прощены люди, грешившие
по слабости, будут прощены «пьяненькие, слабенькие,
соромники» за то, что сами не почитали себя
достойными прощения; наконец, 3) что будут прощены «и добрые
и злые, и премудрые и смирные», —но за что они будут
прощены — об этом не говорится.
О «закоренелых злодеях» здесь вовсе не говорится.
О них, напротив, Достоевский не раз высказывал ту
мысль, что они могут искупить свое злодейство лишь
тяжким страданием и добровольным подвигом. В монологе
же высказано, что люди, впадающие в грех по слабости —
«слабенькие», — будут прощены за одно лишь сознание
своего греха, хотя бы они и не принесли деятельных плодов
покаяния.
-26-

Духовный журнал о Достоевском
Все это дело очевидное, не допускающее двух смыслов,
и мы уверены, что если автор статьи перечитает этот
монолог, столь известный даже в массе, так как его часто
читают со сцены, то и он не сделает иного вывода. Его
ошибка объясняется тем, что он, ссылаясь на один из «лучших
перлов нашего писателя», совершенно позабыл
содержание этого «перла». Но такая забывчивость
свидетельствует о весьма поверхностном знакомстве с сочинениями
Достоевского.
///
Посмотрим теперь, как автор объясняет пастырям,
к которым он обращается, смысл некоторых мыслей
Достоевского.
Как известно, одною из любимейших и основных
мыслей Достоевского была та, которую он выражал в словах:
«Все за всех виноваты» 10. Автор особенно
останавливается на этой мысли, потому что, по его мнению, именно эта
мысль «была грубо не понята и опошлена некоторыми из
многих неудачных толкователей» Достоевского.
Причина основательная. Дело и само по себе важное,
да еще и искаженное «неудачными толкователями». Тут-то
и необходимо истинное объяснение мысли. Оно ценно
и само по себе, но на этот раз оно еще и уничтожит
неудачные толкования. Посмотрим же, как автор объясняет эту
мысль. Чтоб объяснить ее, автор говорит не о всех людях,
а об «избранниках неба», как он выражается, о
проповедниках.
Избранник неба, — пишет автор, — настолько
проникается своим призванием, настолько тесно сливает свою
жизнь с делом проповеди и возрождения людей, что все
недостатки, все грехи их считает своими собственными,
как доказывающие его недостаточную ревность,
отсутствие в нем мудрости и святости, и вот почему он считает
себя виноватым за всех и во всем, готов даже и считать
именно себя первоначальным искусителем и
соблазнителем человечества, как герой «Сна смешного человека»
готов принять муки за всех, как объясняет старец Зосима.
-27-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Вот тут-то автор и прибавляет:
Таковы высокий смысл этой часто повторяемой мысли
Достоевского относительно общей виновности за всех
и во всем, мысли, увы, так грубо не понятой и
опошленной некоторыми из многих его неудачных толкователей.
Так объясняет автор мысль Достоевского. Напрасно
только он приписывает такое объяснение и такое
настроение старцу Зосиме: в беседах старца ничего подобного
нет. Что касается героя рассказа «Сон смешного
человека», то вряд ли в данном случае его мысли должны быть
приняты во внимание, совпадают ли они с мыслями
автора статьи «Пастырское изучение людей и жизни» или нет.
В «Сне смешного человека» изображен бред
психического больного, страдающего чем-то вроде мании величия,
и вряд ли, повторяю, во мнениях этого больного можно
искать разрешения каких бы то ни было вопросов.
Обращаясь к самому существу того объяснения,
которое дает автор мысли Достоевского, мы заметим, что по
этому объяснению сознавать себя за всех виноватыми
могут только «избранники неба», как он выражается. Но
и сознают они себя виноватыми весьма своеобразно.
Собственно, эти избранники тогда только начинают сознавать
себя греховными, когда их проповедь не действует на
людей; да и тогда они сознаются лишь «в недостатке
ревности, в отсутствии мудрости и святости». Когда же их
проповедь действует на людей или им кажется, будто действует,
тогда они уже не сомневаются в своей ревности, мудрости
и... святости. Что же касается прочих грехов, кроме
недостатка ревности, мудрости и святости, то о них и речи не
может быть. Очевидно, «избранники» в этом отношении
составляют исключение из рода человеческого. Они не
чувствуют себя греховными, но по великой своей
снисходительности «все грехи их (то есть людей) считают
собственными» — считают потому, что прониклись своим
призванием и тесно сливают свою жизнь с делом проповеди.
Таким образом, по толкованию автора, в мысли о том,
что «все за всех виновны», пет реального содержания. В ней
-28-

^=_ Духовный журнал о Достоевском _==
только иносказание, аллегория. Для того чтобы реально
сознавать себя за всех виноватым, нужно реально же
сознавать свою греховность, общую со всем человечеством;
если же я буду иносказательно считать все грехи людей
своими собственными, то тут, кроме проявления
высокомерия и тщеславия своим «альтруизмом», как теперь
выражаются, ничего нельзя усмотреть.
Нам кажется, что автор ошибается, и мысль
Достоевского, если ее растолковать с христианской точки
зрения, имеет иное значение. Нам кажется, что в этой мысли
указана та таинственная связь, которая существует между
всеми людьми. Грех —делом, словом, помыслом11 —
отражается пагубно не только на грешащем, но и на всем мире.
«Стонет весь умирающий состав мой, — пишет Гоголь, —
чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы
сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие
страшилища из них подымутся» 12. Но так как нет человека, который
бы не согрешил, то, следовательно, «все за всех
виноваты», виноваты совершенно реально, а не иносказательно,
виноваты пред Богом и дадут ответ Ему не только за себя,
но и за все зло мира, поскольку это зло было обусловлено
и их греховностью. Из такого сознания своей
греховности, своей виновности само собой вытекает и ревность
о спасении своего ближнего, ревность не высокомерная,
не происходящая из сознания своей мудрости и святости,
а ревность смиренная, происходящая из сознания своей
греховности, из сознания себя самого первым и винов-
нейшим из всех согрешивших.
Именно таким сознанием были проникнуты все
великие подвижники, аскеты и отцы, светившие миру своею
жизнью и покорявшие мир своим словом.
Таково, по нашему мнению, истинное содержание
мысли о том, что «все за всех виноваты». И чем выше человек
подымается по ступеням нравственного совершенства,
тем более он сознает себя виноватым за всех, но именно
потому, что тем более и яснее сознает он свою
греховность. Он не считает «все недостатки, все грехи своими»,
-29-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
а знает, что в нем есть все недостатки и грехи, гнетущие
человечество.
У Достоевского есть следующие слова, относящиеся
к душевному состоянию одного из действующих лиц
«Подростка» — Версилову:
Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтобы не пре-
клонять<ся> пред людьми, — разумеется, сами не ведая,
как это в них делается; преклониться пред Богом не так
обидно. Из них выходят чрезвычайно горячо верующие —
вернее сказать, горячо желающие верить; но желание они
принимают за самую веру13.
Мы не будем останавливаться на этой мысли
Достоевского, но автор разбираемой статьи, приведя эти строки
из «Подростка», от себя замечает следующее:
Буквально такие качества показал один публицист,
возомнивший поправить известный афоризм Достоевского:
«Смирись, гордый человек» и пр. прибавкой: «Смирись,
гордый человек, пред Богом»и. Находились невежды,
вменявшие эту прибавку в особенную похвалу критику,
но, конечно, единственно по незнанию отеческого
учения: «Послушание имей ко всем»15.
Это замечание автора поразительное. Очевидно, он
так запутался, что сам не знает, против чего восстает. Ведь
если буквально понять его слова, то окажется, что
смирение пред Богом — чувство нехорошее. Он ссылается на
отеческое учение — но все это учение и заключается в
проповеди смирения пред Богом, в утверждении, что не
смирившийся пред Богом, не подчинивший свою волю воле
Божией не может смириться и пред людьми, не может
иметь невынужденного, свободного послушания ни к кому.
Все это настолько всем известно, что странно даже об
этом говорить, и вразумляя «невежд» такими иноучения-
ми, автор лишь доказывает, что, замечая порошинку в глазу
ближнего, он не замечает бревна в своем собственном16.
Очень характерен для нашего времени подымаемый
автором вопрос: пред кем нужно смириться «гордому
человеку» — пред Богом или пред кем иным? И не только поды-
-30-

Ф. M. Достоевский
мается этот вопрос, но и разрешается в том смысле, что
только «невежды», не знающие отеческого учения, могут
не возмущаться, а, напротив, одобрять прибавку к словам
«смирись, гордый человек» — смирись пред Богом.
Но если не пред Богом, то пред кем же?
Этот вопрос автор разбираемой статьи оставляет
открытым...
Мы далеко не исчерпали всех странностей статьи
г. С. С. Б. в понимании и в истолковании Достоевского; но
пока с нас довольно и приведенных примеров,
совершенно ясно доказывающих, что автор и весьма поверхностно
знаком с сочинениями Достоевского, и весьма превратно
толкует его мысли — столь же превратно, как и толкует он
отеческое учение.
Неясностью и сбивчивостью мысли, превратным
пониманием автор напоминает того исцеленного слепого,
который на вопрос: видит ли что? — отвечал: «Вижу чело-
веки яко древня ходяща» п, — но с тою разницей, что
исцеленный слепой не брался поучать зрячих — пастырей
Церкви, — что делает автор.
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ
По поводу исполнившегося пятидесятилетия
от начала его литературной деятельности
I
Исполнилось пятидесятилетие со дня появления в свет
первого романа Достоевского — «Бедные люди». Но не об
этом романе будет говорить критика, коснувшись
Достоевского. В «Бедных людях», без сомнения, проявились уже
задатки дарования необыкновенного, но, в сущности, этим
романом Достоевский только отдал дань юношеской
сентиментальности. Вот и все значение, на наш взгляд, этого
романа в деятельности Достоевского.
Ап. Григорьев, критик чрезвычайно чуткий и
проницательный, но часто увлекавшийся, видел в «Бедных людях»
-31-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гораздо большее — видел в них поправку Гоголя, именно
поправку к его повести «Шинель» — поправку к
мировоззрению Гоголя, к его отношению к жизни, к его отношению
к человеку, слишком жесткому1. Но Гоголя незачем и не
в чем было поправлять.
В повести «Шинель» выведен мелкий чиновник,
забитый и обездоленный жизнью, ограниченный и
простоватый до глупости, смешной со всех сторон: в своих
действиях, движениях, в складе речи и манере говорить —
и вот этот-то чиновник возбуждает в нас величайшее
сочувствие, и мы проливаем невольные слезы умиления, читая
повесть об его жизни, приключениях и бедствиях.
Почему же это? Почему при чтении этой повести мы
действительно смеемся сквозь слезы2 — сквозь слезы умиления? Да
потому, что по всему тону своему, по манере изображения,
по глубине проникновения в душу бедного чиновника
повесть эта является великолепною иллюстрацией к
евангельским словам: «блаженны кроткие» \..
Говорят иногда, что гоголевский Акакий Акакиевич,
быть может, и кроток только потому, что ограничен и
простоват до глупости. Но неверность этого замечания
очевидна. Мы знаем и в жизни, находим и среди литературных
изображений людей, тоже ограниченных до глупости, но
в то же время мелочно-злобных, завистливых,
преисполненных хотя мелкими, но дурными страстями. Не
ограниченность делает Акакия Акакиевича кротким, а кроткая
душа его. И вот поразительное по глубине изображение
этой кроткой души делает повесть Гоголя бессмертным,
неувядающим созданием, которое мы читаем и
перечитываем, так же как станут читать и перечитывать будущие
поколения, получая одно и то же неослабевающее
впечатление...
Без сомнения, «Бедные люди» написаны под влиянием
Гоголя и в его манере. Но в эту манеру, в истинно
христианское отношение к жизни Гоголя Достоевский внес
юношескую сентиментальность и тем, конечно, не поправил
Гоголя, а испортил свое произведение. И вот «Шинель» мы
-32-

Ф. M. Достоевский
читаем и перечитываем, но кто теперь без особой
надобности станет перечитывать «Бедных людей»?
Огромное дарование Достоевского развивалось
медленно и трудно — среди тяжкого процесса нравственного
усовершенствования. Это и понятно. Мысли
Достоевского были слишком глубоки, слишком широко захватывали
жизнь, и нужен был медленный и тяжелый процесс,
чтобы довести эти мысли до полной ясности. Точно так же
чувство Достоевского было слишком отзывчиво, и
главным образом отзывчиво на скорбные явления жизни;
нужен был медленный и тяжелый процесс, чтоб это чувство
пришло в гармонию с его мыслью.
Начиная с «Бедных людей» он идет все вперед и
вперед. Белинский этого не признавал. Мне кажется, ошибка
его происходила от того, что, ожидая много от
Достоевского, он направил свои ожидания не в ту сторону, и
вследствие этого ему казалось, что дарование Достоевского не
развивается, а ослабевает. На самом же деле было не так.
Достоевский шел вперед, дарование его развивалось.
Сентиментальное отношение к жизни все более и более
оставляло его, а в этом и заключался главный признак его
развития. Но вполне обозначился и размер, и характер его
дарования только в «Записках из Мертвого дома». До
этого мы встречаем в его произведениях изумительные
страницы, изображающие тягостную, мрачную сторону жизни
(например, в «Униженных и оскорбленных» сцена в
кондитерской, смерть Азорки, старик Смит), встречаем и
глубину мысли, глубину проникновения необыкновенные
(например, в «Записках из подполья»), — но все это еще хаос,
в котором только чувствуется веяние великого
творческого духа. В «Записках из Мертвого дома» дарование
Достоевского как бы находит свою меру, надлежащий тон и
определенное отношение к жизни. Но «Записки из Мертвого
дома» — одно из лучших созданий Достоевского — стоят
как-то уединенно среди его произведений. В них
отразилось то просветление, которое вынес Достоевский,
соприкоснувшись на каторге с отверженцами общества; это
просветление дало мир душе его, создало в нем то спокой-
-33-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ное и грустное настроение, которое выразилось в
«Записках из Мертвого дома». Но его душе, «страдающей и
бурной» 4, было мало этого; ему нужна была осмысленная
вера, та вера, которая одна объясняет смысл мира и жизни,
объясняет и ужасающие жизненные контрасты,
поражавшие Достоевского. И все его дальнейшие произведения,
начиная с «Преступления и наказания», написаны уже
в ином тоне, чем «Записки из Мертвого дома».
Обыкновенно говорят о Достоевском, что он как
никто другой умеет «отыскать человека в человеке»5, как бы
глубоко ни пал человек. Обыкновенно же эту мысль
понимают в каком-то сентиментальном смысле. Но дело в том,
что в зрелых произведениях Достоевского нет уже и тени
сентиментальности, и, отыскивая «человека в человеке»,
он никогда не плакал над этим человеком
сентиментальными слезами. Он уважал человека и поэтому не мог
считать его игрушкой обстоятельств, жертвой «среды»
(откуда и сентиментальность, столь противная у иных авторов),
он винил его, человека, а не обстоятельства и «среду».
В зрелых его произведениях (кроме «Записок из
Мертвого дома», о тоне которых сказано выше) его тон — тон
аскета, тон строгого до беспощадности духовника; он как
бы анатомическим ножом вскрывает душу «падшего
человека», он не оставляет в ней ни одного уголка, куда бы не
проник его скальпель; он как бы говорит этому «падшему
человеку»: смотри, вот твоя душа, обнаженная до
последней глубины, вот правда этой души и вот ее ложь — и вот
перед тобою правда Божия, вот мера твоей греховности
и весы суда...
Покойный архиепископ Никанор в своей известной
речи о Достоевском заметил, что произведения
знаменитого писателя являются как бы прекрасною иллюстрацией
к евангельской притче о блудном сыне6. Замечание
глубокое и верное, ярко освещающее одну сторону
деятельности Достоевского. Его герои — как, например, герои
«Бесов», — действительно «блудные сыны», расточившие свое
нравственное и умственное достояние с блудницами и
ложными друзьями и потом, впав в духовную нищету, питав-
-34-

Ф. M. Достоевский
шиеся желудями — теми низменными или
фантастическими западноевропейскими учениями, которые породили
столько уродливых явлений в русской жизни. И немногие
из этих «блудных сынов» возвратились в «отчий дом», как
возвратился туда сам Достоевский.
Он не оставил нам таких признаний о процессе своего
творчества, какие оставил Гоголь; но, без сомнения, и он,
подобно Гоголю, находил материал для своих созданий не
столько в наблюдении, сколько в своем собственном
душевном опыте. Сам будучи «блудным сыном», он,
возвратясь в «отчий дом», возвратясь к вере народной, хорошо
знал все тайники души «блудного сына», знал, в чем
заключается, так сказать, узел всего дела. Отсюда и общая
задача всех его зрелых произведений. «Если нет Бога
бесконечного, то нет и добродетели, да и не нужно ее
вовсе», — говорит одно из действующих лиц его романов7, —
и вот та тема, которую, начиная с «Преступления и
наказания» и до конца своей литературной деятельности, он
развивал во всех своих произведениях, касаясь ее с
разных сторон, показывая отражение этой мысли в разных
лицах, в разнообразнейших драматических положениях,
со всем неслыханным своим проникновением, со всею
неслыханною глубиной психологического анализа...
Мы имеем об этом и показания самого Достоевского.
В одном письме к А. Н. Майкову он рассказывает сюжет
им задуманного, но не осуществленного романа,
которому он хотел дать заглавие «Атеизм». Сюжет этого романа
заключается в том, что русский человек из образованного
общества, уже в летах, вдруг теряет веру в Бога.
Потеря веры в Бога действует на него колоссально, —
пишет Достоевский. — Он шныряет по новым
поколениям, по атеистам, по славянам и европейцам, по русским
изуверам и пустынножителям, по священникам; сильно,
между прочим, попадает на крючок иезуиту-пропагатору,
поляку; спускается от него в глубину хлыстовщины — и под
конец обретает Христа и русскую землю... Для меня, —
прибавляет Достоевский, — написать этот последний
роман, да хоть и умереть: весь выскажусь8.
-35-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
В другом письме, коснувшись того же задуманного им
романа, который теперь он уже предполагает назвать не
«Атеизм», а «Житие великого грешника», он пишет:
Это будет мой последний роман. Главный вопрос,
который проведется во всех частях, — тот самый, которым я
мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, —
существование Божие. Герой в продолжение жизни то атеист,
то верующий, то фанатик, сектатор, то опять атеист9.
Как видим, план здесь несколько изменен, но в конце
концов герой все-таки приходит ко Христу.
О подобном же душевном состоянии, о каком
Достоевский упоминает в этом письме, мы находим свидетельство
и в его «Записной книжке». Вот что он здесь пишет для
себя по случаю нападений тогдашней критики на «Братьев
Карамазовых» :
(тут очень грубое слово)10 дразнили меня
необразованною (курсив подлинника) и ретроградною верой
в Бога. Этим олухам и не снилось такой силы отрицания
Бога, которое положено в Инквизиторе и в
предшествующей главе, которому ответом служит весь роман (курс<ив>
подл<инника>). Не как дурак же (фанатик) я верую в Бога.
И эти хотели меня учить и смеялись над моим
неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы
отрицания, которую пережил я. Им ли меня учить! п
Вот какой вопрос занимал Достоевского всю жизнь.
Этот вопрос и составляет главное содержание его
произведений, главную их художественную мысль. Для
осуществления этой художественной идеи взят прием очень
глубокий. Между героями его произведений редко происходят
споры о бытии Божием (есть в «Бесах», есть в
«Карамазовых»),—но в героях своих с глубиной необыкновенною
он постоянно показывает нам состояние души
человеческой, удалившейся от Бога, показывает с потрясающею
силой и правдой, и мы видим, что состояние этой души —
ужасно. Так, в «Преступлении и наказании» он
показывает, как человек сильный и великодушный, с душой глубо-
-36-

Ф. M. Достоевский
кою, с умом высоким, отдалившись от Бога, впадает в
мрачное отчаяние, разрешающееся преступлением; но тут же,
в картине душевного состояния Раскольникова, истинно
изумительной по своей правде и рельефности, показано,
как душа человеческая не выносит сознания своей
преступности, — и Раскольников кончает публичным покаянием,
жаждой страдания и кары. «Бог победил!», как говорит
Алеша Карамазов о своем брате Иване12. И в
«Преступлении и наказании» побеждает Бог.
В «Карамазовых» Достоевский выразил отрицание со
всею силой и глубиной, отрицание, которому
действительно ответом служит весь роман: и изображение судьбы
старика Карамазова, и его сына Дмитрия, и изображение
ужасающего состояния души Ивана Карамазова. Но и все
романы Достоевского служат как бы ответом на это
отрицание. Он показывает нам зло жизни в самых его основах,
он показывает нам неутолимые страдания человеческие,
более того — неутолимые страдания детей (Илюшечка);
он показывает нам слезы, пролитые без вины, —
неотмщенные, муки обессилевших в борьбе — неутоленные;
он показывает нам жизнь человеческую со всеми ее
ужасающими контрастами. И уж одна эта картина —ужасная,
трогательная и потрясающая — сама по себе является
неотразимым ответом отрицанию... Если эта картина
правдива и в то же время если нет «бесконечного Бога» L\
Всемогущего и бесконечно справедливого, Который сказал:
«Мне отмщение и Аз воздам» и, — если нет бесконечного
Бога, то этот мир есть «дьяволов водевиль», и только,
говоря словами одного из героев Достоевского15... Вот
неотразимая внутренняя логика этой картины...
Таков глубокий смысл деятельности Достоевского,
такова его художественная мысль, воплощенная им в его
произведениях... Но есть другая сторона в его
художественных произведениях, очень замечательная, но до сих
пор мало обращавшая на себя внимание. Об этом мы и
хотим сказать несколько слов...
-37-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
П
Высокий трагизм русской истории не подлежит
сомнению. Достаточно вспомнить одно лицо Грозного —
мрачное, зловещее и трагически-величавое. И если Грозный
и до сих пор проходит перед нами каким-то кровавым
пятном, то это потому, что к этому лицу не прикоснулся еще
мощный поэтический гений. Трагизм современной
русской жизни, русской жизни хотя бы только нашего века
тоже не подлежит сомнению — он чувствуется всеми,
чувствуется и в жизни народа, и в жизни образованного
общества, — но наша художественная литература мало касалась
этой стороны русской жизни. Оно и понятно. Тургенев,
например, вовсе отрицал русский трагизм. По поводу своих
небольших рассказов в одном письме своем он говорит
следующее:
Как-то неловко защищать свои вещи... но вообразите
вы себе, я никак не могу согласиться, что даже «Стук-стук»
нелепость. Что же оно такое?., спросите вы. А вот что:
повальная студия русского самоубийства, которое редко
представляет что-нибудь поэтическое и патетическое,
а, напротив, почти всегда совершается вследствие
самолюбия, ограниченности с примесью мистицизма и
фатализма 16.
Так смотрел Тургенев на всякое проявление сильных
страстей в русской жизни. Коснувшись этого его взгляда,
вот что я писал в своей книге о нем *:
Дело очень понятное. Проеденный насквозь
европейскою культурой, как болезнью, Тургенев искал в русской
жизни европейского трагизма, европейской поэзии,
европейской патетичности — и, конечно, не находил.
Русские же трагические характеры ему были недоступны, он
проходил мимо них, не замечая их, ибо их и нельзя было
заметить, прилагая ко всему европейскую мерку.
Отыскивая в русской жизни Гамлета, он нашел всего только
Гамлета Щигровского уезда, потому что искал этого русского
* Тургенев. Критический этюд. М., 1894, стр. 245. <Примеч. авт.>
-38-

Ф. M. Достоевский
Гамлета не там, где он мог явиться, искал этого русского
Гамлета на поверхности жизни, в ее поверхностном
брожении, а не в глубине ее. Но как европейский Гамлет
вышел из глубочайших недр европейского духа, так и
русский Гамлет должен выйти из глубочайших недр русского
духа.
Но лучшим возражением Тургеневу могут служить
произведения Достоевского. Он, посмотревший на русскую
жизнь с иной, неевропейской точки зрения, нашел в ней
трагические характеры и показал нам их. Он же сказал
о русской жизни жесткое слово: «У нас нет Гамлетов, у нас
только еще Карамазовы»17, — но ему же в его Раскольни-
кове мнился как бы уже русский Гамлет — скептик, не
верящий в свой скептицизм, скептик, ищущий Бога и
примирения... И этою стороной своего дарования Достоевский
уединенно стоит в русской литературе.
Если Толстой, поэт эпический, является эпиком даже
и в драме (например, во «Власти тьмы»), то Достоевский
является драматургом и в романе. Если в романах Толстого
чувствуется трагизм жизни, но нет ни трагизма
положений, ни трагических лиц или, по крайней мере, лиц,
поставленных в трагическое положение, то в романах
Достоевского вы видите целый ряд программ для драмы, самое
действие этих романов сильно и искусно
драматизировано, в них множество лиц, истинно драматических и всегда
поставленных в драматическое положение. Толстой,
например, драму Анны Карениной рассказывает как
эпический поэт; Достоевский часто находит драматическую
коллизию в тонком рассказе, где ее, по-видимому, нельзя
и подозревать. Он берет жизнь преимущественно в ее
трагическом выражении. Посмотрите, в «Преступлении и
наказании» заключено как бы несколько драм: драма самого
Раскольникова, драма семейства Мармеладовых и,
наконец, драма Свидригайлова — все это так и просится на
сцену. В эпизодических сценах своих романов он дает целые
драмы. Вот эпизод Шатова и его жены («Бесы»); это —
целая драма, уже готовая, законченная и потрясающая.
Точно такая же законченная драма в том же романе — отноше-
-39-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ния Николая Ставрогина и Лизы: и здесь дан весь очерк
драмы. А в «Карамазовых»? Уже один рассказ Дмитрия об
его знакомстве с Катериной Ивановной и об его
отношениях к ней представляет собою весь очерк драмы. А Смер-
дяков, от начала до конца оригинальное русское
трагическое лицо: Смердяков в своих трех свиданиях с Иваном
Федоровичем, Смердяков, убивающий себя в холодном
отчаянии, без раскаяния, почти без признака
человеческого чувства — ведь он мог бы стать центральным лицом
замечательной по своему глубокому смыслу драмы. Да,
в упомянутых трех свиданиях с Иваном Карамазовым мы
находим уже готовыми великолепно драматизированные
и великолепные по своей глубине и силе диалоги. И при
сильно драматизированном действии романов
Достоевского их общий колорит, тягостный, мрачный, зловещий, —
именно тот колорит, который необходим для трагедии
и без которого нет трагедии.
В русских трагических характерах Тургенев увидал
только «самолюбие, ограниченность с примесью
мистицизма и фатализма»; в его изображениях внутреннее
содержание самого выдающегося из его «трагических» лиц —
Клары Милич18 — действительно исчерпывается
самолюбием, ограниченностью с примесью мистицизма и
фатализма. Но не так у Достоевского. Основную черту русских
трагических характеров он действительно видит в
мистицизме и в некотором мистическом фатализме; но этот
мистицизм действует в его героях не на почве ограниченности
и самолюбия. Без сомнения, мистицизм составляет
основу настроений Раскольникова, но здесь мистицизм
проявляется в уме возвышенном, в характере великодушном.
Возьмем Смердякова. Какое страшное лицо, какое
страшное изображение нераскаянной, закоренелой совести,
которую и мистическое настроение приводит только
к самоубийству холодно-безнадежному, ужасающему. Но
и в Смердякове нет ограниченности. Он умен — и даже
очень, — и ум его, направляемый его злым сердцем,
омертвевшею душой, с восторгом воспринимает тонкие,
сложные и ужасающие теории Ивана Федоровича...
-40-

Ф. M. Достоевский
Таков характер дарования Достоевского. Но
постоянно поглощенный своею главною, всегда его
преследовавшею мыслью, он мало обращал внимания на эту сторону
своего дарования. Он пользовался ею как бы
бессознательно. В своих романах создавал он изумительные по
высокой правде драматические положения, целые драмы,
трагические лица, но тотчас же бросал все эти
сокровища, все эти алмазы, не отшлифовав их в окончательные,
незыблемые формы, — тотчас же бросал, как только
видел, что его главная художественная идея уже нашла себе
некоторое воплощение в этих драмах и образах, тотчас
же бросал, увлекаемый далее и далее тою же своею
главною, всю жизнь мучившею его идеей...
Увлекаемый этою идеей, он иногда уклонялся в
сторону от своего главного призвания: он брался за перо
публициста. И, конечно, его «Дневник писателя» долго не
забудется. Касаясь в своих статьях временного, текущей
минуты, он умел глубоко заглядывать в прошедшее и
далеко прозревать в будущее. Его публицистические
сочинения еще далеко не сделали всего своего дела, и не только
мы, но и грядущие поколения найдут в них пищу для
своих размышлений. Не говорю уже о таких пророческих
статьях, как статья о будущности Европы19, о будущем
значении папизма20. Мы видим, что иные из этих пророчеств
начинают уже сбываться...
Значение Достоевского стало так велико, что нам,
современникам, трудно видеть весь размер этого значения;
мы знаем только, что в его произведениях мы имеем
неисчерпаемое сокровище, всю цену которого теперь трудно
и определить...

An. A. ГРИГОРЬЕВ
(1822-1864)
наменитый критик
занимал в судьбе
и творчестве Говору-
хи-Отрока совершенно особое место:
под влиянием Ап. Григорьева в
Петропавловской крепости началось его
духовное перерождение, о чем
подробно рассказано в публикуемой далее
статье. Как литературный критик
Говоруха-Отрок был не только
последователем Ап. Григорьева, но и его
продолжателем, он буквально
подхватывал мысли своего учителя и давал
им новую жизнь в своих статьях.
Называя искусство «высшим из земных
дел», Говоруха-Отрок явно опирался
на статью Ап. Григорьева «О правде
и искренности в искусстве» (1856), где
утверждалось: «...на дне всего
рассуждения лежала вера в искусство как
в высшее из земных откровений
бесконечного <...>. Я приписывал и
приписываю искусству предугадывающие,
предусматривающие,
предопределяющие силы жизни, и притом не
инстинктивно только чуткие, — органическую
связь с жизнью и первенство между
органами ее выражения» (Григорьев Ап.
Литературная критика / Сост., вступ.
-42-

А. А. Григорьев
ст. и примеч. Б. Ф. Егорова. М.: Худож. лит., 1967. С. 407). Точно
так же и статья о Т. Карлейле, включенная в первый том
настоящего издания, появилась не случайно — последователем Кар-
лейля был Ап. Григорьев.
Многие статьи Говорухи-Отрока, помещенные в настоящем
издании, как бы продолжали статьи Ап. Григорьева о Тургеневе,
Гончарове, Гоголе, Лермонтове, творчески развивая
высказанные в них мысли. Отличало Говоруху-Отрока от учителя то, что
он никогда не выступал в роли теоретика, не касался
методологических основ «органической критики», соотношения искусства
и нравственности — тех фундаментальных философских проблем,
на которых базировалась критическая деятельность Ап.
Григорьева. IoBopyxa-Отрок в гораздо большей мере был привязан к
литературному процессу, к творчеству писателей и конкретным
произведениям, а кроме того, в отличие от Ап. Григорьева,
которого часто упрекали в том, что пишет он «темно», писал внятно
и отчетливо. Так, Говоруху-Отрока никак нельзя назвать
эпигоном, его критическая деятельность сообщала идеям Ап.
Григорьева как бы вторую жизнь, он именно продолжал идти в
намеченном им направлении, причем делал это творчески и весьма
талантливо. В этом тандеме как бы полностью реализовалась
мысль Ап. Григорьева: «У всякого великого писателя найдете вы
в прошедшем предшественников в том деле, которое составляет
его слово, найдете явления, которые смело можете назвать
формациями идеи» (Григорьев Ап. Развитие идеи народности в нашей
литературе со смерти Пушкина // Григорьев Ап. Собр. соч.: <В
14 вып.> / Под ред. В. Ф. Саводника. М., 1915. Вып. III. С. 63). Го-
воруха-Отрок с полным основанием мог сказать о себе словами
Ап. Григорьева: «Читайте Бога ради теперешние мои статьи:
в них кладется вся моя душа, жизнь и кровь» (Письмо Е. С.
Протопоповой от 5 февр. 1859 г. // Григорьев Ап. Письма / Изд. подгот.
Р. Виттакер, Б. Ф. Егоров. М.: Наука, 1999. С. 210. (Лит. памятники)).
А. А. ГРИГОРЬЕВ
По поводу исполнившегося тридцатилетия
со дня его смерти
I
Имя Аполлона Григорьева очень известно, — писал
H. H. Страхов в предисловии к изданному им в 1876 году
-43-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
первому тому сочинений Григорьева, — но значение его
для многих, даже для огромного большинства,
совершенно темно. Одна из прямых и простых причин этого
заключается в малой доступности для читающих самого рода
его писаний. Критика, по существу дела, есть некоторое
философское рассуждение и, следовательно, требует
особого упражнения и усилия мысли.
Мне кажется, H. H. Страхов несколько ошибается. Имя
А. Григорьева было известно разве только в литературных
кружках — да и то лишь его имя, а не его произведения, —
что касается читающей публики, то там даже имя
Григорьева мало знали или вовсе не знали. Теперь это имя
известно гораздо больше, но и опять-таки только имя, а не
произведения. Во время же деятельности Григорьева его знали
разве по насмешливым выходкам против него
Добролюбова.
Помню, как я узнал об А. Григорьеве. Это было в
половине семидесятых годов. Я был почти еще мальчиком,
зачитывался чуть не до заучивания наизусть Белинским
и Герценом, знал также Добролюбова и Писарева, хотя ни
тот, ни другой не производили на меня впечатления; но
об А. Григорьеве не слыхал ничего. Случилось это очень
просто: когда я обращался к «развитым» и даже «ученым»
людям (к профессорам, например), мне указывали
Белинского, Герцена, Добролюбова, Писарева, но никто не
говорил об А. Григорьеве. В тогдашней же популярной
журналистике о нем уже вовсе не упоминали, не было даже
насмешек над ним.
Об А. Григорьеве в первый раз я узнал совершенно
случайно. В половине семидесятых годов я попал в
Петропавловскую крепость, куда меня посадили как
подследственного арестанта по обвинению в политическом преступлении.
В первое время (в продолжение целого года, пока длилось
дознание) книг «с воли» получать было нельзя.
Единственная книга, которую я имел, было Евангелие: я нашел его
в камере на своем столике. Потом мне позволили купить
Библию. С полгода я только и имел Библию и Евангелие.
Но потом стали давать книги из крепостной библиотеки.
-44-

А. А. Григорьев
Откуда взялась и как образовалась эта библиотека — не
знаю. В ней было с полсотни разрозненных томов. Были
тут двенадцать томов истории Соловьева *, разрозненные
томы Костомарова2, старые журналы «Вестник Европы»,
«Современник», тоже большею частью разрозненные;
были и кое-какие книжки «Времени» и «Эпохи» \ Тут-то я
прочел некоторые статьи Григорьева, которые явились для
меня как бы новым откровением...
Через три года, когда меня освободили, я достал себе
первый том сочинений Григорьева, изданный H. H.
Страховым. В этом первом томе собрано все самое
существенное, что писал Григорьев. Я прочел этот первый том,
и впечатление было неотразимое. Впечатление это
обусловливалось не глубоким пониманием идей Григорьева:
тогда я еще мало был подготовлен к такому пониманию
их; впечатление это производила та искренность и та
безграничная любовь к литературе, которые светятся в
каждой строчке, написанной Григорьевым.
К нему применимы в высшей степени его же слова,
сказанные им о мысли человеческой вообще. В одном из его
писем, опубликованных после его смерти, мы читаем:
Наши мысли вообще (если они точно мысли, а не
баловство одно) суть плоть и кровь наша, суть наши чувства,
вымучившиеся до формул и определений. Немногие в этом
сознаются, ибо немногие имеют счастие или несчастие
рождать из себя собственные, а не чужие мысли4.
Вот этим-то свойством в высшей степени обладал
А. Григорьев. Мысли, выраженные им в критических
статьях его, суть действительно плоть и кровь его, его
чувства, вымучившиеся до формул и определений. И в этом его
главная сила. И в этом, быть может, главная причина
того, что среди так называемой «большой публики» он не
имел успеха. Ибо это большинство всегда инстинктивно
боится самостоятельной мысли — боится умственного
напряжения, которое необходимо для того, чтобы
пережить и усвоить такую мысль.
-45-

= СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ» =
В литературе, как и в жизни, всегда были, есть и будут
...везде встречаемые лица,
Необходимые глупцы...5
И вот эти-то «необходимые глупцы», если они
научились писать бойко и развязно, часто имеют успех, часто
заслоняют собою таких писателей, как А. Григорьев. Дело
понятное. «Необходимые глупцы», не имея своих мыслей,
вовсе неспособные мыслить и чувствовать, подбирают
свои мысли, или, вернее сказать, слова, на улице, и это
подобранное на улице нравится уличной толпе, той
неуловимой «читающей публике», которая создает внешний
успех, той толпе, которая пройдет равнодушно мимо
вдохновенного создания Корреджио и сделает давку у окна,
где выставлена кричащая олеография6.
Григорьев любил литературу — вот в чем дело, а у нас
в тот период, когда он писал, да и теперь, мало кто ее
любит: очень понятно, что Григорьев мог действовать
только на немногих. H. H. Страхов в упомянутом уже
предисловии очень глубоко и верно объясняет смысл этой любви
к литературе.
Книга эта (то есть сочинения Григорьева), говоря
любимым словом и автора, есть явление органическое, —
пишет H. H. Страхов. — В продолжение долгих лет, когда она
писалась, одни и те же мысли занимали писавшего, и
читатель увидит, как они раскрывались все яснее и
определеннее, не изменяясь в своей сущности. Но этого мало;
чтобы писать настоящие книги, которые не были бы
лишь более или менее удачным подобием, более или
менее грубым извращением других книг, нужно еще
выполнить большое условие: нужно, чтобы предмет наших мыслей
составлял часть нашей жизни, сокровище нашего сердца. Таким
предметом действительно была для Ап. Григорьева наша
литература (то есть художественная). Отсюда то
глубочайшее воодушевление, тот тон горячего убеждения,
которым поражает эта книга; отсюда и те истины, которые
она нам открывает.
Очень понятно, что такая любовь к литературе могла
находить сочувствие лишь в людях, любящих литературу
-46-

А. А. Григорьев
и ценящих ее саму по себе, — а таких людей у нас всегда
было мало, людей, для которых литература составляла бы
часть их жизни, сокровище их сердца.
//
Таковы общие причины малого влияния, которое
оказывал Григорьев на публику; но были и частные. Расцвет
деятельности Григорьева относится ко времени от 1859 до
1864 года; но именно это время и последующее было
особенно неблагоприятно для литературы. В это именно
время публикой завладели вовсе не литературные течения.
Они всегда существовали, эти течения, но начиная с
шестидесятых годов выразились с особою силой. К этому
времени образовалась особая, «уличная», литература с ее
особыми, своими, «уличными» романистами, критиками,
философами и учеными. В публике же постоянно
смешивали эту литературу с настоящею. Оно и понятно: все это,
и литература, и «уличная» литература, произрастало на
одной ниве, произведения и той, и другой литературы
печатались подчас в одних и тех же журналах — оба эти
течения, литературное и уличное, не разделялись внешнею,
видимою перегородкой, — и лишь внутренне между ними
лежала целая бездна.
Тургенев, «закоренелый западник», как он сам о себе
выражался7, и Достоевский — славянофил с сильною
наклонностью к церковному миросозерцанию, были
диаметрально противуположны между собою по
миросозерцанию, но тем не менее принадлежали к одной и той же
литературе, возделывали одну и ту же ниву; и в то же
время что общего Тургенев имел с Добролюбовым или
Антоновичем? Ровно ничего, хотя эти писатели называли себя
тоже «западниками». Но они принадлежали к «уличной»
литературе, в них преломились и были ими переделаны
на уличный лад весьма низменные течения европейской
мысли; они не знали и знать не хотели той самой Европы,
пред которой преклонялись: не знали и не хотели знать
ни ее настоящего, ни ее великого прошлого. Вся великая
борьба, среди которой выработались европейская наука,
-47-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
философия, искусство, прошла мимо них, точно так же как
прошло мимо них и умственное развитие России. А
Тургенев знал Европу, пережил в мысли и чувстве всю ее
великую борьбу и подчинился европейским идеям, не найдя
в себе сил бороться с ними во имя своих культурных начал,
еще скрытых, еще не развитых, еще не обработанных до
той утонченности и остроты, до какой обработаны
культурные начала европейские. И вот у Тургенева вечно был
«ум с сердцем не в ладу» 8, что и отразилось тою
поэтическою и изящною грустью, которою проникнуты лучшие
его произведения. Вот почему Тургенев сыграл свою роль
в общем развитии русской литературы, в развитии
болезненном и медленном, — и навсегда останется в ней, а
Добролюбовы и Антоновичи никакой роли в этом развитии
не играли, литература прошла мимо них, они, как и их
соратники, как и их эпигоны, являются лишь тою шелухой,
которую отбросила от себя литература.
Они не послужили делу русского просвещения, и к ним
совершенно можно применить известные стихи Тютчева:
Как вы ни гнитесь, господа,
Вам не стяжать признания Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы...9
Так оно и случилось. Мы видим, что Европа признала
Толстого, Достоевского именно потому, что они в высгией
степени национальны, оригинальны именно потому, что
они сказали свое, для Европы новое слово, а не повторяли
европейские зады; признала бы, без сомнения, Европа
и Ап. Григорьева как критика именно потому, что он в
высшей степени национален и сказал в той области, которая
составляла предмет его размышлений, свое, для Европы
новое слово.
///
Изо всего вышесказанного, надеюсь, достаточно ясно,
почему Григорьев не мог стать известен среди той
публики, которою руководила «уличная» литература. Григорьев
-48-

==^_ A. A. Григорьев _J==1
весь был поглощен литературными интересами, а
«уличная» литература именно отрицала литературу и ее
интересы, желала обратить и поэзию, и изящную словесность
в средство, в орудие пропаганды тех или иных тенденций.
Центр всей деятельности Григорьева и главнейшая его
заслуга заключаются в объяснении Пушкина, а в то время
кто же интересовался Пушкиным? Среди серьезных,
литературно настроенных людей Григорьев имел влияние
и авторитет, но среди читающей публики его вовсе не
знали. О Григорьеве говорили с кафедры (профессор Незе-
ленов10); когда вышел первый том его сочинений, в
«Журнале Министерства народного просвещения» появилась
очень серьезная рецензия, если не ошибаюсь, покойного
Галахова11, — но в печати известного направления выход
этого первого тома вызвал лишь небрежные или
насмешливые отзывы, до того эта печать чужда была литературе
и литературным интересам.
А между тем Григорьев есть основоположник русской
литературной критики. С ним связано уже теперь все
живое в литературе русской критики, и, без сомнения, с ним
же будет связано все живое, что появится в этой области
впоследствии. С ним связаны, им вдохновлены
прекрасные критические работы H. H. Страхова, а знаменитая
Пушкинская речь Достоевского в той своей главной
части, где объясняется смысл поэзии Пушкина, представляет
собою лишь великолепное и блестящее даже не развитие,
а изложение мыслей Григорьева. До него в русской
литературе мы встречаем писателей с большим критическим
чутьем и проницательностью, однако это всего только
отдельные критические статьи, очень ценные сами по себе,
но являющиеся лишь отрывками и намеками. Григорьев
дал цельную, законченную критическую теорию и
применил ее к делу. Григорьев создал то новое и оригинальное
направление, ту новую критику, которую он называл
органическою. У него критика всегда есть некоторое
философское рассуждение, задача ее — раскрыть смысл малого
мира, которым является произведение искусства.
-49-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Объясняя смысл идей Григорьева, H. H. Страхов в
предисловии к его сочинениям пишет:
Искусство не есть простое изображение жизни; оно
есть непременно и суд над нею, суд во имя самых высших
начал, только не существующих в отвлечении, а тех,
которые живут и стремятся воплотиться в изображаемой
жизни. Идеал души человеческой, по убеждению А.
Григорьева, всегда и везде остается неизменным; но в своем
чистом и общем виде он не может ни воплотиться, ни быть
познаваем. В этом отношении нам доступна, как
выражался А. Григорьев, только цветная истина; ее выражение
есть художество. Отвлеченная, голо логическая мысль
всегда понимает и судит жизнь уже, одностороннее. Только
художеством могут быть верно изображены, только
созерцанием и чувством могут быть вполне поняты
проявления одного и того же идеала в различных частных
формах, смотря по народам и историческим эпохам.
Таким образом, искусство по самой своей сущности
национально. Самое творчество заключается главным
образом в создании типов, то есть образов, представляющих
нам определенный, органически цельный и,
следовательно, носящий на себе печать известной народности склад
душевной жизни. Типическое в этом смысле не значит
общее, отвлеченное, одностороннее, а, напротив, — частное,
конкретное, многосложное, как явления действительной
жизни. Искусство должно стремиться скорее к типовому,
то есть к уловлению черт определенного типа, чем к
типическому, если под типическим разуметь общие черты
душевных явлений.
Критику, которая рассматривает искусство в такой
тесной связи с жизнию и видит в нем не какое-то простое
отражение жизни, а ее руководящий орган, Ап. Григорьев
называл органическою; он противополагал ее и
эстетической критике как совершенно отвлеченной, и
исторической, для которой искусство есть результат жизни, а не
выражение того стремления к идеалу, которым управляется
самая жизнь. Представителя исторической критики
Ап. Григорьев видел у нас в Белинском и потому часто
говорил о нем, с большою силою и проницательностию
указывая его достоинства и недостатки. В конце своей жизни
-50-

А. А. Григорьев
An. Григорьев с величайшим энтузиазмом приветствовал
книгу Виктора Гюго о Шекспире12, в которой встретил ту
же веру в искусство и тот же взгляд на безграничную
глубину жизни, неуловимую для отвлеченной мысли (см.
«Парадоксы органической критики» 13).
Суд над жизнью Григорьев допускал только во имя
начал, скрытых в самой жизни, начал народных,
проверенных, как он часто выражался, началами христианскими.
На искусство он смотрел как на высшее из земных дел —
и выше его ставил лишь религию, христианство, в
котором видел меру и пробу всему — даже искусству.
Григорьев первый объяснил Пушкина, указал на
глубокий смысл его поэзии, в которой великий поэт среди
моральной борьбы с чуждыми типами обнаружил сущность
русской души и дал меру ее красоты и правды.
Из этого процесса, из этой борьбы с чуждыми
типами, — пишет H. H. Страхов, объясняя мысли Григорьева
о Пушкине, — Пушкин всегда выходил самим собою,
особенным типом, совершенно новым. В нем «в первый раз
обособилась и ясно обозначилась наша русская физиогномия,
истинная мера всех наших общественных, нравственных
и художественных сочувствий, полный очерк типа
русской души» и. Пушкин действительно жил другими
типами, но имел силу поставить наравне с ними свой
собственный тип, смело узаконить желания и требования того
самобытного склада душевной жизни, который в себе
чувствовал, и он стал творцом русской поэзии и литературы,
потому что в нем «наше типовое не только сказалось, но
и выразилось, то есть облеклось в высочайшую поэзию,
поравнялось со всем великим, что он знал и на что
отзывался своею великою душой» 15.
Это глубокое истолкование Пушкина, — замечает
H. H. Страхов, — очевидно, сделано с точки зрения,
самой близкой к сущности художества. Оно возможно было
только для такого человека, как Ап. Григорьев, который
сам жил художественными типами и образами почти
в той же мере, как ими живут художники, который на себе
знал, что такое — «стремление создать в себе и утвердить
в душе обаятельные призраки и идеалы чужой жизни» 16
и как пробуждаются в душе «кровные, племенные,
жизненные симпатии»17, стремление «к своей почве»18.
-51-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Кроме Пушкина, не было более или менее
значительного литературного явления, которое бы не оценил
Григорьев. Он обнаружил истинное значение Островского
и Тургенева, чрезвычайно верно понял Толстого, тогда
еще не написавшего «Войну и мир» и «Анну Каренину».
Не разделяя литературу от театра, думая, что только
глубокое понимание литературы дает и понимание театра,
не разделяя литературной критики от театральной, он
дал нам образцовые произведения и в этой области, в
области театральной критики... Эстетическая чуткость его
была изумительна. Увидя в 1858 году во Флоренции19
тогда известного лишь в Италии, а после всемирно
знаменитого актера Сальвини, он в статье «Великий трагик»
(помещенной в «Русском слове», если не ошибаюсь, в одной
из книжек 1859 года)20 дал полную оценку огромного
таланта Сальвини, указал все его достоинства и недостатки.
В личной своей жизни Григорьев шел тернистым
путем. Время, когда он жил и действовал, было слишком
нелитературное. Его ценили мало. Единственно светлым был
для него период, когда Достоевские издавали «Время»
и «Эпоху». Тут он был оценен по заслугам тем кружком,
который группировался около редакции этих журналов.
В остальное же время деятельности ему приходилось
писать то там, то здесь — и вместе с истинною литературой
он также был в загоне. Такова, впрочем, почти всегда
участь всех крупных и оригинальных дарований,
проявлявших себя не в изящной словесности, а в области
философии или критики. Понимание и правильная оценка
наступают для них большею частью после смерти. Вместе
с Шопенгауэром Григорьев мог бы сказать, что он писал
«не для преходящего, своим временным безумием
занятого поколения»21, a для будущего, которое оценит его труд.
Вместе с Шопенгауэром он мог бы обратить к своим
читателям те слова, которыми немецкий философ оканчивает
предисловие к первому изданию своей книги «Мир как
воля и представление»:
Итак, дозволив себе шутку, я предлагаю книгу с
полною серьезностью в уверенности, что рано или поздно
-52-

А. А. Григорьев
она дойдет до тех, к которым она единственно может
быть обращена; а впрочем, с совершенною покорностью
тому, что и ее в полной мере ожидает судьба, которая во
всяком познании, и тем более в важнейшем, выпала на
долю истины, коей определено только краткое торжество
между долгими периодами, когда она как парадокс
опровергается и как тривиальность не ценится. Первая судьба
падает обыкновенно и на провозвестника истины. Но
жизнь коротка, а правда действует далеко и живет долго:
будем говорить правду22.
И Григорьев говорил правду. Без сомнения, эта правда
рано или поздно будет оценена и признана...

M. E. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
(1826-1889)
алтыков-Щедрин был
одним из кумиров
поколения 1860-х гг.,
в русской журналистике он занимал
одно из центральных мест, что
отмечал и Говоруха-Отрок: «...он дал тон
всем фельетонистам <...> дал им раз
навсегда, так сказать, официально
утвержденную трафаретку, по
которой они и пишут» (наст, изд., с. 58).
Тон, заданный
Салтыковым-Щедриным, оказал влияние и на раннюю
публицистику самого
Говорухи-Отрока, во всяком случае, фельетон
«Повесть о том, как Сеничка и Веточка
в "народ" ходили», который, как
отмечалось во вступительной статье к
настоящему изданию, сыграл роковую
роль в судьбе Говорухи-Отрока,
написан под заметным влиянием
Салтыкова-Щедрина, более того — в нем
используются имена щедринских героев
(Неуважай-Корыто, Прокоп, Менан-
дер Прелестное) как неких знаковых
фигур; так что щедринская
«трафаретка» в начале публицистической
деятельности Говорухи-Отрока им не
однажды пускалась в ход.
-54-

M. E. Салтыков-Щедрин
В одном из ранних фельетонов лучшими произведениями
Салтыкова-Щедрина критик назвал «Губернские очерки»,
«Господа ташкентцы» и «Дневник провинциала» (Литературные
заметки // ЮК. 1882. 6 нояб. № 643. С. 2). На протяжении почти
всего 1888 г. на страницах «Южного края» он откликался на
каждую новую главу «Пошехонской старины», но отмечал при
этом угасание таланта сатирика: «Не напиши г. Щедрин своей
"Пошехонской старины", мы бы и не знали, какого размера
дарование наполовину погублено теми историческими и
бытовыми условиями, среди которых развивалось это дарование» (ЮК.
1888. 17 дек. № 2739. С. 3).
В поздних статьях о Салтыкове-Щедрине критик искал ответ
на одну из главных загадок судьбы писателя: «Салтыков стал
предметом восторгов "интеллигентной" толпы, душу которой он
обнажил пред нами с такою беспощадною иронией. Все, его же
собственные Балалайкины, Менандры, Неуважай-Корыто,
Прокопы и пр., захлебывались от восторга, читая его бравирующие
фельетоны, толкуя на свой лад его туманные аллегории и
намеки... Факт знаменательный, редко встречающийся в истории
литературы!» (наст, том, с. 60.)
Заслугу Салтыкова-Щедрина от видел в создании «особого
рода художественной сатиры», «бичующей пороки посредством
художественно созданных лиц» (ЮК. 1889. 30 апр. № 2862. С. 3),
но это содержание «не облечено в вечные, незыблемые формы,
останется лишь как исторический документ» (Там же. 5 февр.
№ 2784. С. 1). Отсюда и общий вывод в публикуемой далее
статье: «Чрез несколько десятилетий большинство его
произведений невозможно будет читать без особых комментариев, и
никто, вероятно, не станет спорить, что эти произведения не
принадлежат к числу таких, которые продолжают читаться хотя
бы и с комментариями» (наст, том, с. 61).
Говоруха-Отрок останавливается как бы в преддверии того
похода против Салтыкова-Щедрина, который начнет В. В. Розанов
в 1900-х гг., когда в литературных кругах имя
Салтыкова-Щедрина будет почти забыто и станет возможным такое розановское
суждение в «Уединенном»: «Этот ругающийся вице-губернатор —
отвратительное явление».
-55-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
САЛТЫКОВ И ЕГО КРИТИКИ
Н. К. Михайловский.
Критические опыты Щедрина
I
Собственно говоря, я неверно выразился, поставив
в заглавии: «Салтыков и его критики»; надо было сказать:
«Салтыков и его панегиристы», хотя г. Михайловский
и назвал собрание своих посвященных Салтыкову
фельетонов «критическими опытами». Но напрасно бы мы стали
искать в фельетонах г. Михайловского разбора
произведений писателя, анализа того, что есть, на основании
того, что должно быть, — одним словом, критики — тут есть
только панегирик. В своих статьях о Салтыкове г.
Михайловский нисколько не отступил от общепринятого
отношения к этому писателю, так что если бы не надпись на
обложке книги, свидетельствующая о том, что фельетоны,
составляющие ее содержание, принадлежат перу г.
Михайловского, то с совершенною верностностью можно
было бы подумать, что все это пишет г. Скабичевский, или
г. Арсеньев, или г. Введенский, или не знаю еще кто из
многочисленных наших либеральных критиков и
публицистов.
И вообще их трудно различить. Все они пишут на один
лад, все они подобны такой ходячей монете, на которой
совершенно стерлись штемпель и изображение: все они
выражают ходячее либеральное мнение, поднятое на
улице, все они настолько лишены индивидуальности, что
различать их между собою можно только по подписи; но,
когда дело идет о Салтыкове, где, с точки зрения этих
критиков и публицистов, кроме панегирика, ничего и быть
не может, эта их «общность» в ходячих мнениях, в
ходячих приемах, в ходячем языке особенно бросается в глаза.
Вот почему я и написал: «Салтыков и его критики», хотя
скажу несколько слов лишь об одном из этих критиков —
г. Михайловском. Сказать об одном — совершенно все
равно, что сказать обо всех.
-56-

Салтыков и его критики
«Наш знаменитый сатирик», «поборник правды»,
«служитель света» и т. д. — вот эпитеты, которые в последние
годы — а теперь в особенности — прибавлялись и
прибавляются к имени Салтыкова во всех газетных статьях,
статейках, «заметках» и т. п. Замечательно, что, кроме этого,
уже ничего нет. Во всех этих журнальных и газетных
статьях вовсе нет темы, так сказать, а есть только
аккомпанемент хвалебных слов. То же самое и у г. Михайловского.
И у него чрез пятое слово на десятое повторяются все
перечисленные выше хвалебные эпитеты и многие другие,
уже бывшие в общем употреблении, а от себя он называет
еще Салтыкова «великим будильником» (?!). Если не
верите, справьтесь на 7-й странице книжки г. Михайловского;
там вы прочтете: «Мы имели бы не Щедрина, каким
теперь его знаем, не великого будильника» и т. д. Впрочем, и тут
г. Михайловский оказывается неоригинальным; если не
ошибаюсь, в одном из уличных иллюстрированных
листков мне пришлось видеть портрет Салтыкова, а под ним
подпись: «Великий будильник». Г. Михайловский и еще раз
пробует проявить свою оригинальность, объяснив, что
рассуждения о литературе, встречающиеся в разных
местах сочинений Салтыкова, «являются только
оригинальными комментариями к евангельскому тезису "в начале бе
Слово"». Таким образом, мы узнаем, что 1-й стих 1-й главы
Евангелия от Иоанна есть тезис (?!), но затем трудно
понять, что собственно хотел сказать г. Михайловский своею
наивно-кощунственною выходкой. Однако и здесь, в
наивном кощунстве по поводу Салтыкова, пальма первенства
принадлежит не г. Михайловскому. Первый договорился
до подобного г. Скабичевский; это он вскоре после
смерти Салтыкова, изливая свои чувства, сравнил его с
архангелом Михаилом — так как покойного писателя звали
Михаилом. «Недаром он носил имя Михаила, — писал тогда
этот критик, — по крайней мере, он постоянно рисуется
в моем воображении именно в ореоле этого имени:
И грозный взор, и лик суровый,
И прожигающая речь,
-57-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
И злую ложь карать готовый
Пылающий в деснице меч» !...
Ну, что уж... «Положим, Александр Македонский был
герой — но зачем же стулья ломать»2; положим, Салтыков
был и «великий сатирик», и «поборник правды», и
«светильник», и «будильник», и все что угодно, но зачем же,
извините... глупости говорить? Ведь от этого убыток если
не казне, то русской литературе, за честь и достоинство
которой вы же, гг. критики и публицисты, так
распинаетесь. И если нашим Добчинским и Бобчинским прогресса
непременно хочется, примазавшись к имени Салтыкова,
объявить всем, что в таком-то городе живет
литературный Петр Иванович Бобчинский, который «петушком»
бежит за Салтыковым, то ведь это можно сделать и без
наивного кощунства. Или и подлинно для них «закон не
писан»?..3
П
Можно сказать, что Салтыков — одно из литературных
явлений, пропущенных нашею критикой, потому что все
так называемые критические статьи о нем заключаются
в более или менее длинных выписках из его
произведений, сопровождаемых, как уже сказано, аккомпанементом
разных хвалебных эпитетов. Книжка г. Михайловского
точно так же состоит из выписок, а когда наш критик
начинает говорить от себя, то либо назовет Салтыкова
«будильником», либо объяснит, что Салтыков
комментировал тезис из Евангелия; в лучшем же случае, говоря как бы
от себя, он пережевывает написанное Салтыковым, сам
того не замечая.
В этом сказывается закоренелая привычка подражать
бравирующим фельетонам Салтыкова; ведь это он дал тон
всем фельетонистам, подобным г. Михайловскому, — дал
им раз навсегда, так сказать, официально утвержденную
трафаретку, по которой они и пишут. И вот уже и Салтыков
умер, уже нет и «Отечественных записок» 4, для
сотрудников которых была первоначально выбита эта трафаретка,
-58-

Салтыков и его критики
но отстать от своих шаблонных приемов наши «критики»
и «публицисты» никак не могут. Весь комизм положения
этих подражателей Салтыкова с особенною яркостью
выступает в книжке г. Михайловского, так как здесь в
выписках представлен оригинал, а рядом с ним и плохая копия
в виде собственных рассуждений критика.
Такова эта критика, таковы ее приемы. Она, конечно,
и не стремится разобраться в том сложном явлении,
какое представляет собою литературная деятельность
Салтыкова; она не только не хочет очистить его имя от
прилипших к нему восторгов толпы, а, напротив, старается
подогреть эти остывающие восторги. Между тем, все эти
восторги «интеллигентной» толпы — только плод
странного недоразумения, в котором, конечно, прежде всего
виноват сам покойный писатель; только плод той
двойственности, которую можно заметить уже в самом начале
деятельности Салтыкова и которая к концу ее отразилась
пагубными последствиями для его дарования. Конечно,
Салтыков сам виноват в том, что подвергся «восхищению
глупца»; что все «просто приятные» и «приятные во всех
отношениях»5 либеральные дамы не иначе произносят
его имя, как закатив глаза и сделав истерический вид; что
все Ноздревы и Хлестаковы «прогресса» приурочивают
свою «оппозицию» к его произведениям. Всякому
выдающемуся писателю приходится услышать суд глупца6, но
гораздо обиднее восхищение глупца, которого всегда можно
избежать. Но Салтыков не хотел избегать этого
«восхищения глупца», а, напротив, как бы напрашивался на него.
И действительно, когда все начали восхищаться им? Да
именно в тот период его деятельности, когда он
окончательно изменил себе, своему призванию художника, когда
он разменялся на фрондирующий и
мелко-обличительный фельетон с «намеками темными на то, чего не ведает
никто»7, когда темою сатир его, по меткому замечанию
Достоевского, сделался «спрятавшийся где-то квартальный,
который его подслушивает и на него доносит; а г. Щедрину
от этого жить нельзя»8. Именно тогда наша
«интеллигенция» начала восхищаться Салтыковым, именно в то время
-59-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
популярность писателя среди этой «интеллигенции»
достигла своего апогея. Эта самая «интеллигенция», которая
не знала и не знает до сих пор лучших произведений
Салтыкова, как многие рассказы из «Губернских очерков»,
восхищалась фрондирующими фельетонами Салтыкова,
темными по содержанию и лишь внешне остроумными по
форме, видя в этих фельетонах выражение ее,
«интеллигенции», мыслей, чувств и желаний. Был спрос на эту
темноту содержания, оживленную внешним остроумием,
и Салтыков удовлетворял этому спросу, не сумев или не
найдя в себе сил ответить «интеллигентной» толпе по
пушкинскому завету:
Но, позабыв свое служенье,
Алтарь и жертвоприношенье,
Жрецы ль у нас метлу берут?9
Он взял эту метлу, и даже не для того, чтобы, «сметая
пыль», совершить «полезный труд», что все-таки было бы
для него унизительно, а для того, чтоб еще больше взбить
эту пыль...
Ответив на запрос толпы, взяв в руки метлу, он сам
себя подверг «восхищению глупца» — того самого
«интеллигентного» глупца, которого раньше он же клеймил с
такою силой и с такою режущею иронией. Стоит
припомнить хотя бы «Дневник провинциала», где так язвительно
была изображена вся безбрежная пошлость этой самой
«интеллигентной» толпы. Кто из наших «интеллигентов»
ушел от бича сатиры Салтыкова? Он перебрал всех подряд:
либерального писателя рядом с либеральным
чиновником, адвоката рядом с земским деятелем, усиливая сатиру
художественным изображением. И вот этот-то Салтыков
стал предметом восторгов «интеллигентной» толпы, душу
которой он обнажил пред нами с такою беспощадною
иронией. Все, его же собственные Балалайкины, Менандры,
Неуважай-Корыто, Прокопы10 и пр., захлебывались от
восторга, читая его бравирующие фельетоны, толкуя на
свой лад его туманные аллегории и намеки... Факт
знаменательный, редко встречающийся в истории литературы!
-60-

Салтыков и его критики
Но нельзя художнику, нельзя ему, «хранителю огня на
алтаре» и, безнаказанно изменять своему высокому
призванию, нельзя ему безнаказанно угождать «посредственности
хладной, завистливой, к соблазну жадной» 12; не прошла
такая измена безнаказанно и для Салтыкова: он заплатил
за нее ценой своего дарования, ценой того, что разве
немногие из его произведений, которые почти все
испорчены его двойственностью, останутся надолго в литературе.
Он мог бы создать действительно нечто новое и
оригинальное, художественную сатиру, но не создал ее благодаря
измене своему призванию. Недаром сказано слово поэта:
Не верь толпе, пустой и лживой...13
Сегодня она сделала себе знамя из бравирующих
фельетонов Салтыкова и бежит за ним, а завтра отхлынет в
другую сторону, побежит за какою-нибудь другою ярко
размалеванною тряпкой, забыв свой вчерашний кумир... И это
завтра, несомненно, настанет для Салтыкова скоро, даже
неожиданно скоро...
Это завтра не страшно для памяти писателя,
оставившего по себе что-нибудь если не вечное, то прочное,
долго живущее. А Салтыков не оставил по себе ничего такого.
Чрез несколько десятилетий большинство его
произведений невозможно будет читать без особых комментариев,
и никто, вероятно, не станет спорить, что эти
произведения не принадлежат к числу таких, которые продолжают
читаться хотя бы и с комментариями...
III
В чем же разгадка этой двойственности Салтыкова,
которая заставила его изменить своему призванию, заставила
его снизойти до угождения «посредственности хладной»?
Ответ на этот вопрос можно найти отчасти в тех
недостатках дарования Салтыкова, которые были указаны уже
давно.
Один из этих недостатков, и, кажется, основной,
угадал еще Писарев, который, несмотря на все свои
заблуждения, на всю неустойчивость своего миросозерцания,
-61-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
тем не менее иногда проявлял недюжинное критическое
чутье. Вряд ли теперь кто и помнит тогдашнюю статью
Писарева, посвященную разбору произведений
Салтыкова и озаглавленную «Цветы невинного юмора» и. Писарев
не понял сущности дарования Салтыкова, и потому его
статья вышла совершенно поверхностною, а при
склонности юного критика увлекаться, как говорится, до
последнего она во многих частях кажется просто нелепою. Но,
упустив из виду положительные стороны дарования
Салтыкова, он довольно метко указал на некоторые
отрицательные его стороны. Так, он указал на пристрастие
писателя к бесцельному остроумию, или, лучше сказать,
остроумничанью, а подчас только ко внешне смешному
сочетанию слов; он же указал и на отсутствие цельности,
устойчивости и определенности в миросозерцании
Салтыкова. Все эти отрицательные стороны сильно
сказываются и в лучших произведениях Салтыкова; но как только
он окончательно изменил своему призванию художника,
как только окончательно вдался в бравирующий
фельетон, так все эти отрицательные стороны его дарования
выступили со всею силой. В этих фельетонах сказалось
и желание смешить во что бы то ни стало посредством
разнообразного сочетания смехотворных слов и словечек,
и уже совершенная неопределенность миросозерцания,
замененного какою-то просто физиологическою
раздражительностью ...
Салтыков в одном письме, опубликованном после его
смерти в «Вестнике Европы», очень восставал против
упомянутых указаний Писарева, даже до объяснения всей
статьи «Цветы невинного юмора» личною враждой
юного критика к нему15, Салтыкову; но, тем не менее, и в этом
письме не указал: во имя чего же он смеется?
Да и не один Писарев высказал такое мнение;
высказывали подобное же и иные, более крупные люди. То же
думал Достоевский, в одном нумере своего «Дневника»
заметивший, что нашей сатире (подразумевался, конечно,
Салтыков) недостает устойчивости и точного знания
того, во имя чего смеются...16
-62-

Салтыков и его критики
Г. Михайловский с этим не согласен. Он именно
настаивает, что талантом Салтыкова руководили «сознание
и воля», что у Салтыкова были определенные идеалы. Но
обозначить эти идеалы как-нибудь определеннее, нежели
восклицаниями о «правде», «добре», «свете» и т. п., не
может. Выписки же из сочинений Салтыкова, которые
приводит г. Михайловский, свидетельствуют как раз обратное
тому, что он хочет доказать. В этих выписках Салтыков
рисуется не то фурьеристом, не то жоржзандистом, не то
поклонником Пьера Л еру с братией, а вообще тем
туманным и неопределенным идеалистом сороковых годов,
каким он и был на самом деле, каким, в сущности, оставался
всегда, несмотря на то что для него не бесследно прошли
все «веяния» шестидесятых годов. Но эти «веяния»
придали его неопределенному миросозерцанию лишь
некоторый колорит грубости и цинизма. Для доказательства
определенности идеалов Салтыкова г. Михайловский
приводит, между прочим, следующую замечательную цитату,
свидетельствующую опять-таки против него. Дело идет
о народе. Вот как выражается Салтыков в одном письме
своем, опубликованном после его смерти:
В слове народ надо отличать два понятия: народ
исторический и народ, представляющий собою известную идею.
Первому, выносящему на своих плечах Бородавкиных,
Бурчеевых и т. п. (действующие лица из «Истории одного
города»), я действительно сочувствовать не могу. Второму
я всегда сочувствовал, и этим сочувствием полны мои
сочинения 17.
Как и все наши либералы начиная с сороковых еще
годов, Салтыков сочувствовал выдуманному им самим
народу, а г. Михайловский видит в этом определенность
идеалов. Но тогда и Степан Трофимович из «Бесов»
Достоевского имеет определенные идеалы... Идеалы Салтыкова
именно и были выдуманные, книжные, навеянные, чуждые
русской жизни, — а потому их и нельзя назвать идеалами
в том смысле, как хочет употреблять это слово г.
Михайловский...
-63-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
IV
Принято Салтыкова производить от Гоголя. Многие
считают его прямым последователем, продолжателем и
даже «заместителем» Гоголя. Иные еще недавно над могилой
Салтыкова выкрикивали, что он «выше Гоголя» 18, как над
могилой Некрасова выкрикивали, что он «выше
Пушкина» 19. Об этих, конечно, не стоит говорить: для них закон
не писан. Г. Михайловский, который пишет не критику,
а панегирик, вовсе не озабочен поэтому литературного
генеалогией Салтыкова. Он просто говорит, что это был
«несравненный» талант, — и все тут. Но, не говоря уже
о размерах и разносторонности дарования, и по самому
характеру его Салтыков меньше, чем кто-нибудь,
подходит к Гоголю. Гоголевского в Салтыкове гораздо меньше,
чем в Достоевском, характер юмора которого более
подходит к гоголевскому; или в Гончарове, который во всем-то
своем Обломове лишь развил гоголевский намек (Тентет-
ников20); или же в небольших рассказах Тургенева
(«Петушков», «Два приятеля» и пр.). Несомненно, Гоголь имел
влияние на Салтыкова, как и на всех наших выдающихся
писателей, — но это было влияние внешних приемов
Гоголя, и только. Сущностью же своего дарования,
заключающейся в чрезвычайно сильном и своеобразном лиризме,
отразившемся и в гоголевском юморе, и в гоголевской
сатире, — этою своею сущностью Гоголь не мог повлиять на
Салтыкова. Лиризм в смысле постоянного душевного
настроения, лиризм, составляющий подкладку всего
творчества Гоголя, совершенно отсутствует у Салтыкова; если
и есть лирические места в его произведениях, то в них
сказался лиризм неглубокий, с большим оттенком не бай-
роновской мрачности и байронической
сентиментальности.
В поисках за генеалогией Салтыкова как писателя
скорее всего можно остановиться не на Гоголе, а на наших
сатириках прошлого столетия — на Кантемире, на Капнисте
сего «Ябедой»21, на Нахимове, на тогдашних
сатирических журналах, отчасти на Фонвизине. Сатира прошлого
-64-

Салтыков и его критики
столетия передала Салтыкову и свой предмет, и свои
приемы — даже язык, манеру выражения. На этой основе,
данной ему писателями XVIII века, Салтыков, если бы не
разменял своего дарования на мелочь, мог бы создать сатиру
художественную, бичующую пороки посредством
художественно созданных лиц; в немногих лучших его
произведениях его сатира является именно такою.
И действительно, наша сатира, выразившаяся в
писателях XVIII века и в лучших произведениях Салтыкова, не
похожа на сатиру европейскую. Нет сомнения, что Юве-
налы, Гуттены, Свифты стоят гораздо выше наших
сатириков по силе чисто сатирического дарования, по
широте и глубине миросозерцания, но несомненно также, что
наша сатира имеет свою особенность: это сатира
художественная. У европейских сатириков нет ни лиц, ни
характеров, ни бытового колорита; у них есть только чистая
сатира: резкое и страстное обличение пороков своего
времени и общечеловеческих во имя идеалов и
добродетели. В нашей сатире вы найдете и типы, и характеры,
хотя часто преувеличенные. Европейская сатира только
рассказывает, но не изображает; наша —и рассказывает,
и изображает. Гуттен или Свифт, не будь они сатириками,
не могли бы быть художниками; наш Фонвизин,
например, и сатирик, и художник, а Салтыков, не будь он
сатириком, непременно был бы художником. Если его теперь
нельзя назвать в строгом смысле художником, если ни
одно из лиц, им созданных, не обратилось в
нарицательное, то это случилось по вышеуказанным причинам,
погубившим его дарование, а отчасти и потому, что
сатирическая жилка заставляла его создавать лица только как
иллюстрацию к нити сатирического рассказа. Даже в
произведениях, не имеющих характера сатиры, стремление
во что бы то ни стало «обличать» заставляет Салтыкова
впадать в преувеличение и шарж или в растянутость, как
он это постоянно делает в «Хронике головлевского
дома» 22, в «Пошехонской старине».
Но и сатире его, как было уже сказано, недостает
определенной подкладки; миросозерцание его шатко и неус-
-65-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
тойчиво, к тому же продолжительная служебная карьера
наложила на это миросозерцание неизгладимую печать
особого, специфического, чиновничьего бравирующего
либерализма; идеалы его туманны и неопределенны; он
не всегда знает, что карать и во имя чего карать. Начав
свою литературную карьеру сентиментальною повестью23
и кончив злою сатирой, он тем не менее навсегда остался
при той же, принимавшей те или иные формы
сентиментальности. Сын своего времени, времени
сентиментально-идеалистического движения тридцатых-сороковых
годов, он навсегда остался при тогдашней сентиментальной
неустойчивости. Вот почему его сатира, оставаясь во
многих отношениях замечательным явлением литературным,
имела так мало жизненного значения и более спутывала,
нежели направляла и уясняла; вот почему наша
«интеллигентная» толпа, которой жестоко доставалось от
Салтыкова, тем не менее причислила его к «своим», восторгалась
и восхищалась им... И невольно, перебирая в памяти всю
историю литературной деятельности Салтыкова,
припоминается отрывок из разговора Деция с Ювеналом («Два
мира» Майкова):
Твой дар
Сатира. Помни ж, что сатира
Дочь разума. Ее удар
Разит перед глазами мира!
Чтоб мир признал твои права,
Ты должен сам стоять высоко;
Стрела тогда лишь бьет далеко,
Когда здорова тетива...24
И Салтыков во многих лирических отступлениях,
встречающихся в его произведениях, дал такой же ответ,
какой у Майкова дает Ювенал:
Ужасное сознанье!
В чем, где же эта высота?
В душе кипит негодованье,
Под ним же - боги! - пустота...
-66-

Салтыков и его критики
Тетива сентиментального идеализма сороковых годов
была, конечно, нездоровою тетивой, а найти иную
Салтыков не хотел или не мог в продолжение всей своей
литературной деятельности, которая поэтому если и оставит по
себе след в русской жизни, то тусклый и
неопределенный...

H. С. ЛЕСКОВ
(1831-1895)
Лескове Говоруха-От-
рок писал
сравнительно мало, имя писателя
чаще упоминалось в
перечислительном ряду писателей-беллетристов,
однако критик был один из немногих,
кто по достоинству оценил «Соборян»
Лескова и увидел в них первое
сочувственное изображение быта
духовенства в русской литературе.
Несмотря на важное значение,
которое Говоруха-Отрок придавал
обличению нигилизма,
антинигилистические романы Лескова он ставил, как
мы видим в публикуемой далее статье,
невысоко, приравнивая их к
«распространенным эпиграммам Щербины
и Алмазова» (наст, том, с. 71), к
обличениям «разных чиновничьих и
купеческих плутней» в «Губернских
очерках» M. E. Салтыкова-Щедрина (см.
там же).
Окончательным разочарованием
в писателе послужила для Говорухи-
Отрока публикация памфлета Лескова
«Полунощники», направленного
против почитателей Иоанна
Кронштадтского; попутно критик заметил, что
этот грубый памфлет «окончательно
-68-

H. С. Лесков и его критики
примирил либеральную печать с г. Лесковым» (Что знаменует
«знамение»?: По поводу статьи архимандрита Антония
«Знамения времени». «Богословский вестник». Февраль // MB. 1892.
6 марта. № 66. С. 4).
Как и другие критики XIX в., Говоруха-Отрок воспринимал
творчество Лескова почти исключительно идеологически, даже
не обратив внимания на причудливый язык его произведений,
оказавший такое мощное влияние на литературу Серебряного
века.
Н. С. ЛЕСКОВ И ЕГО КРИТИКИ
По поводу статьи г. Скабичевского
«Чем отличается направление в искусстве
от партийности»
I
Н. С. Лескова постигла та же судьба, что и всех наших
замечательных писателей: Толстого, Тургенева,
Достоевского, Писемского. Начиная с шестидесятых годов он, как
говорится, «пришелся не ко двору», и тогдашние
«критики» или то, что по старой памяти принято было называть
критикой, расправлялись с ним даже с большею
развязностью, чем с прочими. И ему, как другим, пришлось на себе
оправдать пророчество Пушкина:
Услышишь суд глупца...]
Конечно, этому были подвергнуты все замечательные
писатели, так сказать, всех времен и народов, — но «суд
глупца», который изрекался над нашими так
называемыми писателями сороковых годов, имел еще некоторый
особый, специфический характер. Ни Достоевский, ни
Толстой, ни Писемский не могли пристать к тому...
«движению», которое началось у нас с шестидесятых годов,
к тому «движению», которое еще и до сих пор составляет
предмет восхищения и удивления для нашей
«интеллигенции». Все они, эти замечательные писатели наши, цвет
-69-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и гордость нашей литературы, — все они совершенно
отчетливо понимали смысл и значение этого «движения»,
понимали всю его мелочность, всю его вульгарность, всю
его пошлость. Иные, как Достоевский, вооружались
против него прямо, другие, как Толстой, — косвенно, всем
смыслом своих произведений. Это понимали
руководители «движения», все эти Добролюбовы и Чернышевские,
а впоследствии их эпигоны, разные гг. Скабичевские, Шел-
гуновы и проч. Отсюда их задорные нападки на лучших
наших писателей, а в лице их — на русскую литературу
вообще. Дело шло ни более ни менее как об упразднении
этой литературы — и вот за это-то невозможное и
безумное дело принялись разные журнальные «жрецы и
мудрецы» 2 шестидесятых годов, а впоследствии их эпигоны.
Конечно, «суд глупца» так и остался судом глупца; конечно,
безумное и невозможное дело так и осталось безумным
и невозможным делом; конечно, разным «деятелям»
шестидесятых годов удалось лишь заслонить на некоторое
время русскую литературу от русского общества, но все
же, к стыду нашему, был такой период, когда эти «деятели»
хотя на время достигли своей цели. «Суд глупца»
совершился — и приговор его вступил в силу, и наше общество,
молодое, малообразованное, восприимчивое ко всем
влияниям и воздействиям, хотя на краткий срок, но приняло
этот суд и этот приговор.
Однако дело не могло долго оставаться в таком
положении. Естественный ход событий, «сила вещей» привела
к тому, к чему и должна была необходимо привести;
равновесие должно было восстановиться — оно
восстановилось, и то, чему было предназначено расти, — росло; то,
чему надо было умалиться, — умалилось. Невзирая на «суд
глупца», Толстой и Достоевский давали нам все новые
и новые создания, все глубже и глубже проникали в смысл
жизни вообще, в смысл русской жизни — в частности. Они
все более и более овладевали вниманием общества, так
что, наконец, и «глупец» должен был повернуть в другую
сторону, должен был признать наших замечательных
писателей, почувствовав их власть над обществом. Теперь уже
-70-

===_ H. С. Лесков и его критики _==
Толстой и Достоевский, Писемский и Тургенев вышли из-
под «суда глупца», но зато подверглись «восхищению
глупца». Что обиднее — не берусь решать, но, во всяком случае,
эти писатели не заслонены более от общества, и в этом
можно видеть очевидный шаг вперед.
Как я уже сказал, вместе с прочими подвергся «суду
глупца» и Н. С. Лесков. Он подал к тому все поводы. В своих
романах он жестоко осмеивал наш ходячий, уличный
нигилизм. Тут не было, в сущности, ничего серьезного. Он
не брал дело так широко, как, например, Тургенев в
«Отцах и детях», или так глубоко, как Достоевский в своих
романах начиная с «Преступления и наказания»; он являлся
всего только обличителем нигилизма, таким же как
Салтыков в своих «Губернских очерках» обличителем разных
чиновничьих и купеческих плутней. Собственно говоря,
романы и повести г. Лескова, в которых обличался
уличный нигилизм, являлись лишь распространенными
эпиграммами Щербины и Алмазова на те же темы. Очень
понятно, что г. Лесков возбудил к себе наибольшее
негодование в «деятелях» шестидесятых годов и их эпигонах.
Он брал дело гораздо мельче — не говоря уже о
Достоевском, — мельче даже, чем Тургенев или Гончаров в
«Обрыве», но разных «деятелей» это-то особенно и раздражало:
они не могли узнать себя в нигилистах Достоевского, в
которых выразилась глубочайшая и серьезная сущность
наших отрицательных движений, — но зато тем легче
узнавали они себя в тех «уличных» лицах, которых выводил
на сцену г. Лесков.
Это были уже почти фотографии. И вот почему никто
из всех наших замечательных писателей не подвергался
такой ожесточенной критике, как г. Лесков. В
продолжение многих лет его имя на страницах либеральной
журналистики появлялось не иначе как с аккомпанементом
грубых бранных слов. Но прошло время, и силою вещей
г. Лесков вместе с прочими нашими писателями занял
подобающее ему место. Уже либеральная критика относится
к нему иначе, уже его последние, из рук вон плохие произ-
-71-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ведения украшают собою страницы «Русской мысли», уже
полное собрание его сочинений3 было встречено в том же
журнале тенденциозною, но хвалебною статьей4.
//
Однако уколы, которые испытали разные наши
«деятели» от г. Лескова, вероятно, были очень чувствительны,
и те карикатурные эмансипаторы, журнальные «жрецы
и мудрецы», которых он выводил в своих романах и
которые до сих пор, уже «отцветши», ходят живьем по
стогнам наших градов и весей в качестве курьезных остатков
недавнего прошлого, — эти все еще многочисленные
господа никак не могут примириться с г. Лесковым.
Выразителем их чувств и мнений на этот раз явился г.
Скабичевский. Собственно говоря, некому более и взяться за это
неблагодарное дело — снова, по возможности, унизить
г. Лескова. Господин же Скабичевский как бы создан для
подобных дел. Даже между «своими» он всегда считался
и считается всего только канцелярским служителем в
департаменте либеральных литературных дел, всего только
приват-звонарем при храме либерализма. Это он всегда
может написать «отношеньице», или «объясненьице», или
«докладную записочку» с соблюдением всех либеральных
форм, с точными указаниями всех параграфов и пунктов
либерального катехизиса. Ему совершенно все равно, кого
«обработать» — г. Лескова или Шекспира, г. М.
Белинского 5 или Пушкина. Вышло распоряжение — и он
обработает, напишет «отношеньице» или «докладную записочку».
В свое время по всей либеральной линии был отдан
приказ «обработать» Пушкина —и он «обработал», объяснил
в своем тогдашнем «отношеньице», напечатанном в
«Отечественных записках», что Пушкин есть уже отжившее
свой век историко-литературное явление6. Когда вышел
в свет роман «Война и мир», он там же, в «Отечественных
записках», написал «докладную записочку», в которой
доказывал, что граф Толстой не только «шовинист» и
«квасной патриот», но и таланта не имеет7. Потом пошли иные
распоряжения по всей либеральной линии, и г. Скабичев-
-72-

H. С. Лесков и его критики
ский в своих «отношеньицах» стал писать, что Пушкин —
гениальный поэт8, а граф Толстой — создатель
гениального романа «Война и мир»9.
Таков г. Скабичевский. Он, впрочем, и сам этого не
скрывает. Он и сам признается в предисловии к собранию своих
сочинений, что, в сущности, всегда был, есть и пребудет
канцелярским служителем в департаменте либеральных
литературных дел и что главные его качества —
«умеренность и аккуратность». Остается только сказать:
«Чудеснейшие два, и стоят наших всех» 10.
В теперешнем своем «отношеньице» по поводу г.
Лескова он проникается «гражданскою скорбью», он
жалуется на наше время, когда забыты «великие традиции
шестидесятых годов», когда г. Лескова хвалят в либеральной
«Русской мысли», когда забыто, что это тот самый г.
Лесков, который в своих романах изображал в смешном виде
«деятелей», подобных ему, г. Скабичевскому. И вот он,
г. Скабичевский, жив, здравствует и по-прежнему состоит
в должности канцелярского служителя, а с г. Лескова
снята либеральная анафема! Подлинно —ужасно!
Подлинно — есть о чем скорбеть! И г. Скабичевский скорбит.
Недавно в «Русской мысли»,— пишет он,— где имя
Н. С. Лескова красуется рядом с именами таких
почтенных писателей, которые несколько лет тому назад не
поверили бы, если б им кто-нибудь предсказал, что они когда-
либо в состоянии будут подвергнуться такому приятному
соседству, талант Н. С. Лескова был назван блестящим и.
Так вот в чем дело, и этим исчерпывается все
содержание статей г. Скабичевского. Очевидно, это вовсе не
«критика», а просто г. Скабичевский припоминает «старую
печаль» 12. И, припоминая, хочет немножко уколоть разных
директоров департамента либеральных литературных дел,
гг. Гольцева, Шелгунова, Михайловского. При случае это
иногда позволяют себе канцелярские служители: сделать
в «бумажке» маленькую загвоздочку по адресу начальства.
Однако наш канцелярский служитель оказывается в
несколько комичном положении, ибо «загвоздочка» вышла
-73-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
обоюдоострая. Не замечая комизма своего положения, он
как бы хочет сказать: «Вот и такие почтенные писатели,
как гг. Гольцев, Шелгунов, Михайловский, допустили себя
до соседства с таким "непочтенным" писателем, как г.
Лесков; не то что я: я тверд. Еженедельно в "Новостях" в
обществе таких же "почтенных" писателей выступаю, что
уже почтеннее и быть не может». Но что делать?
Канцелярские «загвоздки» всегда имеют несколько комический
характер. И если б издатель «Северного вестника» г.
Глинский как-нибудь сошелся с г. Гольцевым, то, подразумевая
статью г. Скабичевского, мог бы совершенно так же, как
полковник Кошкарев Чичикову, сказать: «Плут! Тут он
немножко кольнул вас! Но сознайтесь, какое бойкое перо!»13
Таким образом, вся обширная статья г. Скабичевского
преследует две цели: во-первых, «кольнуть» гг. Гольцева,
Шелгунова и Михайловского, а во-вторых, доказать, что
«почтенным писателям» никак нельзя находиться в
соседстве с г. Лесковым. Эта «мысль» и развивается нашим
автором на многих страницах.
Таковы «критики» г. Лескова...
///
В той «хвалебной» статье «Русской мысли», по поводу
которой г. Скабичевский «кольнул» гг. Гольцева,
Шелгунова и Михайловского, тоже не очень много было сказано
о г. Лескове. Хвалить хвалят — преимущественно за
либерализм, который, по мнению автора, г. Лесков проявил
в иных своих сочинениях, — но и только. А между тем
г. Лесков как писатель представляет собою явление
незаурядное, хотя странное и загадочное. На всем, что он
писал, лежит печать таланта, но до художественности в
истинном значении этого слова он возвышается редко. Вот
почему трудно отвести ему надлежащее место в
современной литературе. Его нельзя поставить наряду с
художниками, с Толстым или Гончаровым, но нельзя его отнести
и в разряд беллетристов вроде г. Е. Маркова, как то делает
г. Скабичевский и. В произведениях г. Лескова так
переплетены художество и беллетристика, иногда даже довольно
-74-

H. С. Лесков и его критики
низкого сорта, что трудно распутать этот узел, трудно
понять, чего же именно недостает в даровании нашего
автора, какой червь разъедает сердцевину этого дарования, не
давая ему возможности вполне выразиться. Несмотря на
художественные страницы, которые попадаются почти во
всех романах г. Лескова, если бы в этих романах
заключалось только то обличение уличного нигилизма, которое
составляет содержание многих его произведений, г.
Лесков, вероятно, очень скоро был бы забыт и не оставил бы
по себе никакого следа в литературе, как будет забыт,
например, г. Боборыкин, в свое время не без таланта и не
без успеха обличавший разных «дельцов», крупных
аферистов, концессионеров и т. п. Но у г. Лескова есть, между
прочим, одно произведение, которое можно поставить
наряду со всем замечательным в нашей изящной
словесности, — произведение, которое не забудется и навсегда
останется в нашей литературе наряду с лучшими
созданиями Толстого и Достоевского. Я говорю о романе г.
Лескова «Соборяне».
Это произведение имеет многие недостатки, но в
общем оно высокохудожественно. «Соборяне» уступают по
силе изображения и по глубине анализа лучшим
произведениям Толстого, но этот роман имеет одно достоинство,
которое спасет его от забвения. В нем художественно
воспроизведен тот оригинальный быт, на который мало было
обращено внимания нашими писателями, —
своеобразный быт нашего духовенства. К этому быту в нашей
литературе издавна установилось одно отношение —
отрицательное. Это отрицательное отношение, как в фокусе,
отразилось вполне в «Очерках бурсы» Помяловского.
Однако, читая это произведение, делается совершенно
непонятным, как же из подобной бурсы могли выйти Тихон
Задонский, Иннокентий Борисов, Иннокентий
Камчатский, такие священники и проповедники, как Родион
Путятин и многие другие, имена которых не столь известны
или даже вовсе неизвестны, но которые действительно
«хранили огонь на алтаре», которые действительно в
пустыне, в пустыне жизни, — берегли «огонь лампады», что-
-75-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
бы, по слову поэта, когда мы «тщету сует своих познаем,
возжаждем истины и света пожелаем, нам было б где свои
светильники возжечь» 15. Уже одни подобные факты, одни
подобные соображения могут навести на мысль, что тут
что-то неладно, в этом отрицательном отношении нашей
литературы к быту духовенства, что тут есть какая-то
неправда.
Эта неправда заключалась в очень простом. Наша
изящная литература была, в сущности, барскою литературой,
и в ней отразилось это барское отношение к духовенству.
Все наши замечательные писатели сороковых годов
вышли из помещичьей среды, наблюдения их над
религиозною жизнию народа и над бытом духовенства были
поверхностны, они смотрели на все это под известным углом.
Вот почему ни у кого из наших писателей сороковых годов,
ни даже у Толстого, мы не находим изображения
религиозной жизни народа, а духовные лица если и появляются
в их произведениях, то лишь мельком, как появлялись
и в помещичьей жизни. Помяловский же, сам вышедший
из духовной среды, посмотрел на быт духовенства под
влиянием того настроения, которое сообщала ему тогдашняя
отрицательная журналистика, журналистика конца
пятидесятых и начала шестидесятых годов. Г. Лесков первый
дал нам положительные типы духовенства — и в этом его
великая заслуга, и ради этого его имя навсегда останется
в истории литературы наряду с именами наших лучших
писателей.
Он показал нам среди этого заброшенного, забытого,
вынесшего долгие годы унижения сословия типы
удивительной духовной красоты. Он показал нам
простодушную и величавую фигуру протоиерея Туберозова,
мученика и подвижника во всем значении этих слов; показал нам
кроткий лик Захарии Бенефактова, показал могучего
ребенка Ахиллу. Он ничего не преувеличил, ничего не идеал изо-
вал в дурном смысле этого слова — ничего не прикрасил.
Не говорю уже об Ахилле или Бенефактове, но и в самом
Туберозове он с трогательным добродушием отметил все
комичные черты его. Комично самое начало борьбы это-
-76-

H. С. Лесков и его критики
го упорного старика с уездными нигилистами и
бюрократами; но по мере развития действия, по мере раскрытия
всего характера Туберозова эта на первый взгляд
мелочная и комичная борьба принимает колорит трагический,
и сам старый протопоп вырастает до размеров лица
трагического. Вы начинаете понимать, что именно про
подобных людей сказано: «Ты в малом был верен...» 16 И Туберо-
зов был «в малом верен» до положения живота. Вот почему
это «малое» перестает уже нам казаться малым, вот
почему мы, доходя до конца романа, начинаем понимать, что
эта комичная в своих деталях борьба Туберозова есть как
бы прообраз великой будущей борьбы — борьбы
христианских начал жизни с новейшим язычеством... Вот
почему непреклонность Туберозова возбуждает в нас уже не
добродушную улыбку над старым чудаком, а чувство
почтительного изумления к подъятому им на себя подвигу;
вот почему в сцене предсмертной исповеди Туберозов
вырастает до размеров трагического героя... Кто, хоть раз
читавший роман г. Лескова, не помнит этой сцены? Вот она:
Через несколько дней Ахилла, рыдая в углу спальни
больного, смотрел, как отец Захария, склонясь к
изголовью Туберозова, принимал на ухо его последнее
предсмертное покаяние. Но что это значит? Какой это грех был на
совести старца Савелия, что отец Бенефактов вдруг так
весь взволновался? Он как будто забыл, что совершает
таинство, не допускающее никаких свидетелей, и громко
требовал, чтоб отец Савелий кому-то и что-то простил.
— Будь мирен, будь мирен! Прости! — настаивал твердо
и кротко Захария. — Коль не простишь, не разрешу тебя.
Бедный Ахилла дрожал и с замиранием сердца ловил
каждое слово.
— Богом живым, пока жив ты, молю... — воскликнул
Захария и остановился, не докончив речи.
Умирающий судорожно привстал и снова упал, потом
выправил руку, чтобы положить на себя крест, и, благо-
словясь, с большим усилием и с расстановкой произнес:
— Как христианин, я... прощаю им мое пред всеми
поругание; но то, что, букву мертвую блюдя... они здесь Божье
живое дело позабыли...
-77-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Торжественность минуты все становилась строже; у
Савелия щелкнуло в горле, и он продолжал как бы в бреду:
— Ту скорбь я к престолу... Владыки царей положу...
и сам свидетелем стану...
— Будь мирен, прости! Все им прости!—ломая руки,
воскликнул Захария.
Савелий точно очнулся и неожиданно твердым
голосом договорил:
— Прости их, Господи, помилуй их и просвети их,
Господи!
Захария с улыбкой духовного блаженства взглянул на
небо и осенил лицо Савелия крестом.
Лицо это уже не двигалось, глаза глядели вверх и гасли:
Туберозов кончался.
Так протопоп Туберозов кончил свое житие1.
Да, воистину житие— житие праведника. И счастье
той стране, где во времена общей смуты, общего шатания
мысли и чувства находились и пребывали на поприщах
незаметных такие люди, как старый протопоп Савелий, —
люди, терявшиеся в толпе, но тем не менее, или, лучше
сказать, тем более возвышавшиеся до истинно
трагического подъема духа. И честь тому писателю, который
сумел среди серенькой, будничной обстановки найти таких
людей, обнажить пред нами их душу и показать эту душу
во всей величавой красоте трагического страдания. Честь
тому писателю, который сумел показать, что во времена
шумных фраз, во времена бесконечных пустопорожних
разговоров о «гражданской скорби» эта «скорбь»
действительно жила в людях с простым сердцем — великая скорбь
о родине своей и о народе своем... Честь и общая
признательность писателю, который умел найти среди нашего
духовного сословия, тогда загнанного, забытого,
униженного, таких людей, как протопоп Савелий, как Захария
Бенефактов, как диакон Ахилла... Показав нам их, этих
людей, г. Лесков сделал для нас понятным, откуда берутся
наши самоотверженные миссионеры вроде Иннокентия
Камчатского, наши праведники и подвижники, которыми не
-78-

H. С. Лесков и его критики
оскудевает земля Русская, которые, рассеянные в разных
уголках России, делают свое незаметное, но великое и
святое дело...
И горе тем, против кого этот удивительный протопоп
Савелий «свидетелем станет» там, пред престолом
Владыки царей, — горе им, среди которых он жил, непонятный
и неоцененный, с которыми он боролся...
Среди холодных, малодушных,
Больных, балованных детей,
Злодеев и смешных и скучных,
Тупых, привязчивых судей, —
Среди холопьев добровольных,
Среди кокеток богомольных...18
Горе им...
А не таковы ли мы все? Не мы ли эти «холодные и
малодушные», не мы ли эти «добровольные холопья» «веяний
времени», ходячих доктрин и учений, сменяющихся день
за днем, исчезающих бесследно, оставляя в душе осадок
горечи и пустоты? Не ко всем ли нам, «интеллигентным»
людям, считающим себя «солью земли»19, можно
обратить страшный упрек старого, умирающего Савелия: «Но
за то, что, букву мертвую блюдя, они здесь Божье живое
дело позабыли»?..
Да, в трагическом лице Туберозова мы можем видеть
и упрек, и поучение, — поучение всем нам, считающим
себя христианами. Он, этот разбитый, больной, униженный
старик был «верен в малом»: верны ли мы — и часто уже
в большом?
Нельзя нам отговариваться тем, что мы не духовные
лица, что «живое Божье дело» — не наше дело: раз мы
христиане, раз мы сыны Церкви, — это наше дело...
Припомним прекрасные слова нашего светского писателя
Хомякова.
Всякий христианин, — писал он, — когда нападают на
его веру, должен защищать ее по силе своего разумения,
не ожидая какого-нибудь уполномочения20.
-79-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Должно защищать ее не только силой слова, которым
владеют немногие, но и всею жизнью своею, силою этой,
христианской, жизни... А это всякому доступно, это всякий
может сделать, хотя бы стоял и на последней ступени
общественной лестницы, — всякий может быть «верен в
малом»...

H. H. СТРАХОВ
(1828-1896)
одной из статей
конца 1880-х гг. («Книга
H. H. Страхова о
русской поэзии») Товоруха-Отрок
отмечал «конец периода, когда Страхова
замалчивали, Тургенева и
Достоевского старались "загалдеть"» (ЮК. 1889.
12 февр. № 2791. С. 2), то есть
Страхова он относил к числу «знаковых
фигур» своего времени, ставил в один
ряд с крупнейшими писателями.
Вместе с тем Говоруха-Отрок видел и
некоторую ограниченность
художественного чутья критика: по «точности
и ясности» Страхов превосходит
Белинского и Ап. Григорьева, но не
обладает «художественной жилкой» (Там
же).
Современники постоянно
связывали их имена, в одном из некрологов
Говоруху-Отрока назвали «Страховым
в миниатюре» (Исторический
вестник. 1896. Т. 65. Сент. С. 826).
Действительно, он часто шел по следам
страховских тем, подхватывая и развивая
их (нигилизм, наследие Данилевского,
борьба с западничеством, творчество
Ренана). Превыше всего Говоруха-От-
-81 -

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
рок ценил в Страхове объективность («Личности для него не
имеют никакого значения; все дело в тех идеях, которых эти
личности были выразителями и против которых г. Страхов
восставал во имя идей же», — статья «Итоги века»; наст, том, с. 84)
и независимость мышления («Книга Страхова "Мир как целое"
<...> навсегда останется свидетельством того, что русский ум
и среди самых неблагоприятных обстоятельств способен
противостоять временным, все себе подчиняющим влияниям, как
бы ни были они сильны и продолжительны, — способен
отыскивать самостоятельные пути...», — «Мнение светского писателя
о монашестве», наст, том, с. 95). В некрологе Говоруха-Отрок
присоединился к мнению о Страхове как о «просвещеннейшем
человеке в России» (наст, том, с. 152).
При всем этом Говоруха-Отрок неоднократно вступал в
полемику со Страховым, например, по поводу трактовки Базарова
в книге «Тургенев», либо по поводу роли Белинского в русской
критике, которое Говоруха-Отрок считал роковым (см.
рецензию на «Критические очерки» Страхова; наст, том, с. 145—147).
Это в высшей степени характерно для консервативной мысли:
лучшие ее представители никогда не стремились к «введению
единомыслия в России», если пользоваться выражением
Козьмы Пруткова, полемика с единомышленниками велась куда
чаще и острее, чем с противниками.
Страхов также неоднократно давал высокие оценки
статьям Говорухи; например, о его рецензии «"Великие традиции":
Н. Страхов. "Из истории литературного нигилизма"» (наст,
том, с. 83—94) 14 декабря 1890 г. он писал Фету: «Читали ли Вы
фельетон "Московских ведомостей" 1-го декабря? Как все точно
и верно понято! Я поблагодарил Говоруху письмом и получил от
него длинный ответ, который очень растрогал меня. Это очень
хороший человек, которого нужно поддерживать всячески.
Здесь у нас вошло уже в обычай прочитывать все его
фельетоны. Н. П. Семенов, Майков, Кутузов, Стахеев, я — всегда читаем
и обсуждаем» (Литературное наследство. М.: Наука, 2011. Т. 103:
А. А. Фет и его литературное окружение. Кн. 2. С. 508). К
сожалению, упомянутое письмо Говорухи-Отрока неизвестно.
В сентябре 1891 г. в Москве состоялось их личное
знакомство, впечатление от которого Страхов передавал Фету:
«...проговорил с ним с глазу на глаз часов шесть, весь вечер. Мне
нравится его очевидная энергия и то, что в нем что-то постоянно
кипит...» (Там же. С. 525. Письмо от 16 сентября 1891 г.).
-82-

«Великие традиции»
Однако между ними существовал и весьма существенная
дистанция — Страхов был лишен темперамента журнального бойца,
его основательность часто оборачивалась нерасторопностью,
вот почему, будучи правым по существу, он часто проигрывал
журнальные баталии, например, Владимиру Соловьеву
(подробнее об этом см.: Фатеев В. «В Страхове я вижу миниатюру
современной России»: Полемические заметки об отношениях
H. H. Страхова и Вл. С. Соловьева // Вестник Русской
Христианской гуманитарной академии. 2010. Т. 11. Вып. 1. С. 111—127).
При сопоставлении полемических выступлений Говорухи-Отро-
ка и Страхова по поводу доклада Вл. Соловьева «Об упадке
средневекового миросозерцания» становится ясно, почему
победителем Соловьева оказался Говоруха-Отрок: он не уставал ловить
Соловьева на крупных и мелких подтасовках, изобличать его
полемические приемы. Страхов же считал достаточным показать,
что Соловьев руководствуется исключительно тактическими
соображениями, ничего общего не имеющими с поисками
истины, и на этом полемику прекращал.
Не только темперамент публициста отличал Говоруху-Отрок
от Страхова — церковные, религиозные вопросы занимали его
куда больше, чем Страхова, который весьма лояльно относился,
например, к проповеднической деятельности Льва Толстого.
Тем не менее взятые в целом статьи Говорухи-Отрока о собрате
по перу наиболее полно раскрывают смысл его деятельности
и могут служить путеводителем в мир его идей.
«ВЕЛИКИЕ ТРАДИЦИИ»
Н. Страхов. Из истории
литературного нигилизма
I
Г. Страхов собрал и издал свои полемические статьи,
писанные четверть века назад. Они-то и составляют
книжку, имеющую заглавие «Из истории литературного
нигилизма». Иные, быть может, скажут: какой смысл издавать
снова столь отдаленные от нашего времени полемические
статьи? Какое они могут иметь значение, кроме историко-
литературного? А интересующиеся ими с этой стороны
-83-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
найдут их и в старых журналах. Все это так, и все
подобные возражения вообще имеют свои основания. Но, во-
первых, полемика бывает разная, а во-вторых, по многим
причинам появление книжки г. Страхова не только имеет,
как говорится, «свой резон», но и очень своевременно.
Полемика г. Страхова нисколько не походит на ту
личную полемику, которая так распространена в нашей
журналистике. Личности для него не имеют никакого
значения; все дело в тех идеях, которых эти личности были
выразителями и против которых г. Страхов восставал во
имя идей же. Таким образом, каждая его полемическая
статья имеет смысл сама по себе, помимо предлога, по
которому написана. В каждой полемической статье все
более отчетливо, более ясно, более подробно развиваются те
идеи, которые отстаивал г. Страхов.
И тут могут сказать, что книжка г. Страхова имеет
интерес лишь как материал, дающий возможность сравнить
«век нынешний» и «век минувший»1. Однако, к
сожалению, на деле оказывается вовсе не то. Оказывается, что
в продолжение четверти века мы не так-то далеко ушли
вперед, а во многом и до сих пор топчемся на том же
самом месте. Оказывается, что, как я уже сказал, книжка
г. Страхова и своевременна; кажется, будто иные ее
страницы написаны по поводу современнейших литературных
явлений и взглядов. Это очень прискорбно вообще —
прискорбно, что даже и очевидно нелепые воззрения столь
живучи в нашей литературе; но это же заставляет не
только оправдать появление в новом издании полемических
статей г. Страхова, но и порадоваться их появлению.
В то время, двадцать пять лет назад, когда были писаны
эти статьи, они не имели успеха. Читающая публика, или,
по крайней мере, большинство ее, настолько была
загипнотизирована «литературным нигилизмом»2, что не могла
обратить внимание на немногие раздававшиеся тогда
здравомыслящие голоса. Теперь дело изменилось. Имя г.
Страхова уже достаточно популярно, его прекрасные книги,
как «Борьба с Западом»3, так «Заметки о Пушкине»4, рас-
-84-

«Великие традиции»
ходятся и читаются. Прочтется многими не без пользы
и теперь изданное им собрание его статей.
Книга г. Страхова производит отрадное впечатление
еще вот почему. Она еще раз свидетельствует о том, что
истинное непременно «вырастает», а ложное столь же
непременно «умаляется»5; еще раз свидетельствует о том,
что мы, хотя медленно, хотя часто подвергаясь
«возвратным припадкам», все же идем вперед; что мы, хотя
медленно, хотя и с «возвратными припадками», все же
выходим из того замкнутого круга «литературного нигилизма»,
который в шестидесятых годах, да и позднее,
действительно казался безвыходным замкнутым кругом. Однако
оказалось, что его можно было разорвать, — и действительно,
он разорвался. Если и теперь в нашей журналистике
наблюдаются «возвратные припадки», то сравнительно очень
слабые, а многое из того, что смело высказывалось
последователями и создателями «литературного нигилизма»
в эпоху написания статей г. Страхова, теперь
окончательно изгнано как общепризнанная нелепость.
Положим, и теперь в либеральной журналистике
постоянно раздаются восклицания о «великих традициях
шестидесятых годов», но восклицания эти, по-видимому, все
более и более обращаются как бы в простую
формальность. Однако под этими восклицаниями именно
подразумевается тот самый «литературный нигилизм», о котором
говорит г. Страхов. Наивно было бы думать, что под
«великими традициями шестидесятых годов» наша
либеральная журналистика подразумевает великие
преобразовательные работы прошлого царствования. Вовсе нет, и даже
совершенно напротив. Преобразовательною
деятельностью покойного императора и его сотрудников либеральная
журналистика никогда не была довольна, и лишь в
последнее время, «ради обстоятельств», лицемерно трубит
о «реформах прошлого царствования». Под именем же
«великих традиций шестидесятых годов» именно и
подразумеваются писания Чернышевского и Писарева, г.
Антоновича и Зайцева.
-85-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Но и за всем тем вряд ли кто-нибудь теперь ради
большей славы этих «великих традиций» решится издать
полемические и иные статьи Чернышевского или
Г.Антоновича — и даже самого Салтыкова. И действительно,
«Сочинения» M. E. Салтыкова6 вышли без его
публицистических статей, напечатанных в «Современнике»
половины шестидесятых годов и о которых, между прочим,
идет речь в книжке г. Страхова.
Почему же так?
По очень простой причине. Даже и самым пламенным
поклонникам «великих традиций шестидесятых годов»
совершенно ясно, что издание статей Чернышевского
или г. Антоновича — и именно статей, которые в то время
производили особенный эффект, — не только не
послужит к большему прославлению «великих традиций», а
совершенно наоборот; что даже и самому невзыскательному
современному читателю статьи эти и своим содержанием,
и своими приемами будут резать ухо. В самом деле, кто
решится издать теперь такую статью Чернышевского, как
когда-то знаменитая статья его «О причинах падения
Рима», где совершенно отрицалась история7 и проводился
взгляд, приличный разве страннице Феклуше: «Пришел
султан Махмут турецкий и всех перебил»?8 А
Чернышевский писал, что пришли варвары и всех перебили, —
и в этом видел единственную причину падения Рима. Как
издать статью г. Антоновича по поводу «Отцов и детей»,
в которой Тургенев приравнивался к Аскоченскому9 и в
которой самое имя романиста упоминалось не иначе, как с
аккомпанементом грубых бранных слов? Как издать статью
Писарева, в которой он с чрезвычайно наивным задором
объявил, что желал бы лучше быть сапожником, нежели
русским Рафаэлем?10
Нельзя всего этого издать, имея в виду «большее
прославление» «великих традиций шестидесятых годов».
Теперь, когда перечитываешь отрывки из этих и подобных
статей, приводимые в книжке г. Страхова, невольно
вспоминаешь выражение Салтыкова о какой-то «мемории»:
-86-

«Великие традиции»
«Все в сей мемории написанное столь несвойственно, что
даже не весьма стыдливая Клио отвращает лицо свое» п.
И действительно, когда в прошлом году «не весьма
стыдливая Клио», представленная на этот раз г. Пыпиным,
рискнула на страницах «Вестника Европы» предложить
иные выдержки из публицистических статей Салтыкова12,
печатавшихся в «Современнике», то всего только оказала
медвежью услугу покойному писателю13. Кроме разве
«передовых подростков» все, даже и более серьезные
поклонники художественного дарования сатирика, «отвратили
лицо свое» 14 от этих выписок: всем стало как-то совестно
и неловко...
А вот г. Страхов может издать свои тогдашние статьи,
не краснея ни за них, ни за то «направление», одним из
представителей которого он является. Все серьезные
люди, все равно, сочувствуют они или нет
мировоззрению г. Страхова, без сомнения, отнесутся к этим статьям
с подобающим уважением, так как они и по тону своему,
и по содержанию представляют явление действительно
литературное, свидетельствуют об уме хорошо
образованном, о чувстве хорошо воспитанном.
Повторяю, книжка г. Страхова — явление отрадное, она
свидетельствует о том, что рано или поздно
образованность, ум, литературность берут свое, «вырастают», между
тем как невежество, безвкусие, нелитературность —
«умаляются»...
//
Теперешние поклонники «великих традиций
шестидесятых годов» обыкновенно говорят, что важны не
тогдашние «ошибки» и «увлечения», а дух тогдашней литературы,
как выражаются они, или дух тогдашнего «литературного
нигилизма», как скажем мы, чтоб обозначить, о какой же
именно литературе идет речь.
«Ошибки» и «увлечения», без сомнения, везде
возможны, но если эти «ошибки» и «увлечения» выражаются в
систематическом издевательстве над Пушкиным, в
отрицании науки, философии, искусства вообще, то подобные
-87-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
«ошибки» и «увлечения» свидетельствуют о достоинстве
самого направления. Кроме того, эти «ошибки» и
«увлечения» принадлежат не каким-нибудь мелкотравчатым
писакам того направления, которое г. Страхов так удачно
назвал «литературным нигилизмом», а самым выдающимся
тогдашним его деятелям: Чернышевскому, Писареву, г.
Антоновичу и прочим. Уже одно это свидетельствует, что тут
дело было вовсе не в «ошибках» и «увлечениях», что эти
«ошибки» и «увлечения» вытекали из самой сущности
мировоззрения тех лиц, которые в них впадали.
Так оно и было в действительности. Это была просто
литературная пропаганда невежества. Именно с такою
пропагандой и полемизировал г. Страхов. Он
полемизировал во имя науки, во имя философии, во имя искусства,
против отрицания всего этого. Программа этого
отрицания, программа этого невежества, ясная и не
оставляющая сомнений, была дана столпом из столпов тогдашнего
«литературного нигилизма» в его романе «Что делать?».
Тогда же г. Страхов указал на эту программу и отметил ее.
Разбирая этот роман, он, между прочим, писал:
Жизнь человеческая бедственная еще и потому, что
человеку свойственно стремиться к вещам высоким и
трудным, что эти высокие и трудные вещи достаются долгими
и тяжкими усилиями, что даже долгие и тяжкие усилия
нередко остаются бесплодными. Положим, при
известной натуре можно еще устроить как-нибудь дело, если мой
приятель влюбится в мою жену; но так ли легко дается
мне успех, если мною овладеет желание писать стихи или
ваять статуи, если я вздумаю изучить какой-нибудь
обширный и трудный предмет, если стану решать мировые
задачи? Но и не только это; даже для того, чтобы быть
порядочно образованным и сведущим человеком, чтобы не
идти за толпой, чтобы не судить о вещах вкривь и вкось
и иметь на них ясный и твердый и, следовательно,
самостоятельный взгляд, даже для этого нужны долгие годы
учения, много чтения и размышления.
У новых людей это не так трудно. Новые люди обладают
некоторою мудростью, составляющею основу всех их мыс-
-88-

«Великие традиции»
лей и делающею из них истинно новых людей. Но эта
мудрость, не в пример другим, приобретается легко и скоро.
Вот, например, как рассказывает роман о
приобретении этой мудрости Рахметовым, о котором мы только что
говорили:
«Шестнадцати лет он приехал в Петербург
обыкновенным, хорошим, кончившим курс гимназистом, обыкновенным,
добрым и честным юношей и провел месяца три, четыре
по-обыкновенному, как проводят начинающие студенты.
Но стал он слышать, что есть между студентами особенно
умные головы, которые думают не так, как другие, и узнал
с пяток имен таких людей — тогда их было еще мало. Он
заинтересовался ими, стал искать знакомства с
кем-нибудь из них, ему случилось сойтись с Кирсановым, и
началось его перерождение в особенного человека, в будущего
Никитушку Ломова и ригориста. Жадно слушал он
Кирсанова в первый вечер, плакал, прерывал его слова
восклицаниями проклятий тому, что должно погибнуть,
благословений тому, что должно жить. — С каких же книг мне
начать? — Кирсанов указал. Он на другой же день с восьми
часов утра ходил по Невскому от Адмиралтейской до
Полицейского моста, выжидая, какой немецкий или французский
книжный магазин первый откроется, взял что нужно и
читал более трех суток кряду —с одиннадцати часов утра
четверга до 9 часов воскресенья, 82 часа; первые две ночи
не спал так; на третью выпил восемь стаканов
крепчайшего кофе, до четвертой ночи не хватило силы ни с каким
кофе, он повалился и проспал на полу часов 15. Через
неделю он пришел к Кирсанову, потребовал указаний на
новые книги, объяснений; подружился с ним; потом, через
неделю, подружился с Лопуховым. Чрез полгода, хотя ему
было только 17 лет, а им уже по 21 году, они уже не
считали его молодым человеком сравнительно с собою, и уже
он был особенным человеком».
Итак, — прибавляет от себя г. Страхов, — надо не более
полугода, чтоб исчерпать эту мудрость. И вся она
заключается в немецких и французских книжках, продаваемых
в магазинах между Адмиралтейскою площадью и
Полицейским мостом13.
Оставим в стороне весь чрезмерный комизм этой
выписки из романа, когда-то наделавшего столько шуму, —
-89-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
обратим внимание лишь на ту программу, которая
предлагается в ней для «обыкновенных гимназистов».
Очевидно, это программа невежества, это та программа, сущность
которой, кажется, Ап. А. Григорьев так остроумно
охарактеризовал своим выражением о превращении голов в
книги и книг в головы16. Здесь нет никакой зацепки. Все
просто и ясно. Утверждалось, что молодому человеку станут
ясны все вопросы о жизни и духе, о морали и политике,
лишь только он прочтет те «умные книжки», которые
Чернышевский рекомендовал прочесть Юркевичу п.
Утверждалось, что, прочтя эти книжки, молодой человек
совершенно закончит свое образование, что все будет для него
ясно — и уже на всю жизнь. Какие бы книжки ни
предлагались, это все равно: все равно это было бы пропагандой
невежества и умственного легкомыслия; все равно это
предложение равнялось бы предложению выучить чему
бы то ни было так точно, как учат канареек с органчика;
но ведь мы знаем, и какие это были книжки: это были лег-
комысленнейшие книжки с французского и немецкого
книжных рынков.
Без сомнения, этому рецепту последовали многие; он
соблазнял своею ясностью и тою легкостью, с какою
давал возможность приобрести название «развитого
человека». Тот же рецепт предлагался и литераторам. Писарев,
молодой человек не без дарования, спешит выкинуть из
головы все свои школьные познания, спешит освободить
себя от тех начатков образования, какие получил в
университете, чтобы «преобразовать» себя по этому рецепту.
И «преобразовывает». Чего же можно было ожидать, какой
литературы, от литераторов, отринувших все умственные
приобретения человечества и провозгласивших
открытое невежество. Последствия были прямые. «Отрицался
не тот или иной авторитет, — замечает г. Страхов, —
отрицался общий авторитет науки, философии, искусства».
Таков был дух шестидесятых годов, «великим
традициям» коих поклоняются и сейчас наши «интеллигентные»
публицисты и критики...
-90-

«Великие традиции»
III
Как все это могло случиться?
Более или менее удовлетворительный ответ на это дает
г. Страхов в следующих словах предисловия к своей книге:
Читатель, который удостоит внимания настоящую
книгу, увидит, что больше всего меня занимала не дикость
и бессмысленность высказанных мнений, а та странная
нелогичность, которая к нам приходила, тот уродливый
ход мыслей, который их порождал. В огромных размерах
обнаружилась у нас пустота и зыбкость умов, и это была
почва, на которой выросло столько чудовищных мнений
и чудовищных действий. Мудрено ли, что это случилось?
Разве можно было ожидать, что наша слабая литература
и образованность, не имеющие своих корней,
затопляемые постоянным наплывом с Запада, пойдут правильным
путем?
Правда, «пустота и зыбкость умов» были тою почвой,
на которой вырос наш «литературный нигилизм», но наши
«слабая литература и образованность» играли во всем этом
деле малую роль. В другом месте того же предисловия
г. Страхов спрашивает о нашем нигилизме: «За что его
принять?» — «За некоторый фазис в развитии русской
литературы или за временную заразу, случайно попавшую
в здоровый организм и потом изгнанную из него усилием
жизни?»
Но уже, во всяком случае, «литературный нигилизм»
и дальнейшие течения, им порожденные, никак нельзя
принять «за некоторый фазис в развитии русской
литературы» и русской образованности вообще. Русская
литература и образованность и в эпоху шестидесятых годов
развивались и шли своим путем; быть может, развивались
болезненно, шли уклончивыми путями, но во всяком
случае этот путь ничего общего с путем «литературного
нигилизма» не имел. Это были две разные области.
Чернышевский, Антонович, Зайцев и их позднейшие
эпигоны вовсе не были второстепенными или
третьестепенными деятелями на той же арене, на которой действо-
-91-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
вали Достоевские и Толстые, Тургеневы и Гончаровы,
Соловьевы и Костомаровы, Кавелины и Редкины и т. д., —
они вовсе не возделывали той же нивы, как и эти деятели.
Нет, у них была своя особая область, область
«литературного нигилизма», где они царили и являлись звездами
первой величины. Они создали свою, особую, «уличную»
литературу, которая имела своих особых публицистов
и критиков, поэтов и романистов, ученых и философов.
И вот эта-то литература ничего общего с русскою
литературой не имела и не имеет. Это с достаточною ясностью
видно даже и из книги г. Страхова. В деле «литературного
нигилизма», опыт истории которого он представил, не
замешано ни одно имя из тех, кто создавал действительную
русскую литературу. Можно указать лишь на одного
Салтыкова; но Салтыков — явление особое, очень сложное,
требующее весьма тщательных исследований. Во всяком
случае, только Салтыков, который, как двуликий Янус,
одним лицом был обращен в действительную литературу,
а другим — к «литературному нигилизму», — один лишь
Салтыков представляет собою как бы некоторую, да и то
мнимую связь между этими двумя течениями.
Правда, русская литература «была постоянно
затопляема наплывами с Запада», но вовсе не так и не теми
«наплывами», которые вызвали к жизни «литературный
нигилизм». Например, Тургенев, «закоренелый западник»,
по его собственному выражению18, — что имеет он
общего с кем бы то ни было из представителей «литературного
нигилизма»? Ни одной черты, и напротив, их разделяет
целая пропасть. Дело в том, что представители нашего
«литературного нигилизма» прежде всего не знали
Европы, ее науки, ее искусства, ее литературы. Они вовсе не
были «западниками» в том смысле, как были ими
Тургенев или Кавелин, Герцен или Грановский. «Литературный
нигилизм» наш просто был результатом низменных
европейских влияний, преломившихся в невежественной и
легкомысленной толпе, по обстоятельствам времени
ворвавшейся и на литературную арену. Русская литература шла
своим путем и прошла мимо «литературного нигилизма»,
-92-

===_ «Великие традиции» _J^=
который был, есть и останется явлением уединенным, был,
есть и останется только «временною заразой».
В шестидесятых и последующих годах литература наша
действительно переживала болезненный фазис — фазис
болезненного освобождения от западноевропейских
влияний, но «литературный нигилизм» тут решительно ни
при чем.
Собственно говоря, то же самое подтверждает и г.
Страхов иными своими соображениями. Вот что он пишет
в одном месте своей книги:
Не было ли бы совершенно спешно и по-дон-кихотски
защищать от г. Писарева философию, а от г.
Чернышевского — историю? Какое дело философии до г. Писарева,
а истории до г. Чернышевского? Пусть для них и, вероятно,
для множества других история и философия не
существуют и кажутся пустяками; гораздо плачевнее то
обстоятельство, что мы-то сами, и с г. Писаревым, и с г.
Чернышевским, едва ли существуем для истории и философии.
История и пишется, и совершается там где-то, далеко, вне
пределов, в которых мы существуем; и философия
движется тоже там, где-то, вне пределов нашей
действительности. До них добраться трудно, и к ним статьи гг.
Чернышевского и Писарева не относятся. Эти статьи всецело
принадлежат другой области...
В другом месте по поводу того, что «Пушкина ругают»,
г. Страхов замечает:
Когда я произношу это дорогое имя (Пушкина), то
перед этою великою действительностью вся наша
современная журналистика вдруг принимает совершенно
фантастический, мечтательный вид, и мне кажется, что я попал
в царство теней. Для меня становится комическою
дерзость тех, кто всуе произносит это имя, не замечая,
сколько вредит он себе своим суждением, и не понимая, что
они не имеют никакого значения для Пушкина. Дело,
совершенное Пушкиным, представляется незыблемым
памятником:
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит19.
-93-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Между тем нашлись же мечтатели, которые взялись за
фантастическую работу — как-нибудь покачнуть или
сломить эту твердыню. Они почти воображают, что в их
власти решить судьбу Пушкина, и добросовестнейшим
образом принимаются ее решать; а ведь совершенно ясно, что
судьба его таинственно заключена в нем самом и ни от
кого не зависит. На Пушкина был направлен в наши дни
и чистейший свист; но какой же маловерный испугается
за Пушкина? Напротив, кто скорее не испугается за
свистунов?
Теперешние эпигоны «литературного нигилизма»
действительно хотят хоть с какого-нибудь боку пристать
к настоящей литературе — к той литературе, которая
представлена Тургеневыми и Толстыми, Достоевскими
и Гончаровыми, — но это им не удается. Они хотят
совместить несовместимое: поклонение «традициям
шестидесятых годов» с уважением к действительной литературе.
Отсюда современные литературные поручики Пироговы20,
которые пишут: «Пушкин, Майков и Надсон» или:
«Толстой, Достоевский и Гл. Успенский». Но тем самым
обнаруживают они свое невежество, с такою же ясностию, как
и их предшественники, простодушно превозносившие
своих «уличных» поэтов и романистов на счет Пушкина,
Лермонтова, Тургенева, Толстого и пр.
Как бы в предвидении деятелей «литературного
нигилизма» и их эпигонов, Пушкин в одном месте своего
«Дневника» написал следующее:
Глупость осуждения не столь заметна, как глупость
похвалы: глупец не видит никакого достоинства в
Шекспире, и это приписано разборчивости его вкуса, странности
и т. п. Тот же глупец восхищается романом Дюкре-Дюме-
ниля, и на него смотрят с презрением, хотя в первом
случае глупость его выразилась яснее для мыслящего
человека21.
Так-то заклеймил вас великий поэт, современные
литературные поручики Пироговы, заносящие за одну скобку
Пушкина и Надсона, Гоголя и Успенского во имя «великих
традиций шестидесятых годов»...
-94-

Итоги века
ИТОГИ ВЕКА
По поводу статьи H. H. Страхова
«Итоги современного знания»
I
Я с особым вниманием прочел статью H. H. Страхова.
Этот писатель, автор замечательной, но мало кому у нас
известной книги «Мир как целое» *, редко дарит нас
своими произведениями. Но каждая новая его статья
возбуждает глубокий интерес. Можно с ним соглашаться или не
соглашаться, но нельзя не быть затронутым тем, что он
говорит: он писатель оригинальный. Еще двадцать лет
назад, в самый разгар нашего преклонения пред новейшим
научным движением в Европе, он издал книгу «Мир как
целое», в которой настойчиво указывал, что это новейшее
научное движение идет не по надлежащей дороге, и с
поразительною ясностью предсказывал, к чему оно должно
привести. Эта книга, не только оцененная по достоинству
немногими, но и прочтенная немногими, навсегда
останется свидетельством того, что русский ум и среди самых
неблагоприятных обстоятельств способен противостоять
временным, все себе подчиняющим влияниям, как бы ни
были они сильны и продолжительны, — способен
отыскивать самостоятельные пути...
H. H. Страхов как писатель имеет свои особенности. Он
ничего не «проводит», у него нет никакого «направления».
Он наблюдает и констатирует факты. Это его любимый
прием. Он не освещает их с той или иной точки зрения,
он лишь раскрывает их смысл или, лучше сказать,
заставляет их, эти факты, раскрыть свой внутренний смысл.
Вот почему его писания требуют чрезвычайно
внимательного чтения, несмотря на свою ясность. Он пишет ясно,
отчетливо, но ничего не подчеркивает, ни на чем не
настаивает: он уважает своего читателя. Он не желает учить
его, он просто делится с ним своими мыслями и
наблюдениями. Но, уважая своего читателя, он требует уважения
и к своему писательскому труду. Он рассчитывает на
внимание и на понимание.
-95-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Таков этот писатель, — с такими же приемами написана
и его вышеупомянутая статья. Он озаглавил ее слишком
скромно. В подзаглавии он поставил: «По поводу книги Ре-
нана "L'avenir de la science"»2. Содержание статьи шире ее
заглавия. Книга Ренана дает автору лишь материал для
оригинальных сопоставлений и выводов. Я не имею
намерения, да и не мог бы в этих своих заметках исчерпать
содержание статьи H. H. Страхова: оно слишком обширно
и вызывает на многие соображения. Я хочу остановиться
лишь на некоторых высказанных в этой статье мыслях.
Одна из главных ее мыслей, — это старая мысль
H. H. Страхова о том, что современное научное
европейское движение свидетельствует не о прогрессе науки, как
думают почти все у нас и в Европе, а скорее об ее упадке.
Автор опять-таки не настаивает на своей мысли, не
предлагает ее: она сама собою раскрывается из сопоставления
фактов, из анализа тех идей, которые господствуют в
европейском мире.
H. H. Страхов останавливается на заявлении одного из
европейских ученых, итальянского профессора Феррие-
ри\
Наш век есть век научного обновления, — пишет Фер-
риери. — Науки естественные, философские и
нравственные, освобожденные от религиозного догмата и
метафизики, нашли свой рациональный метод, определили новое
понятие о мире, о жизни, о человеческих судьбах4.
Кстати сказать, у нас в так называемых образованных
кругах распространен совершенно такой же взгляд на
значение современного европейского научного движения.
Так думают у нас «все»; иначе думают у нас немногие, и
между этими немногими H. H. Страхов.
Заметив, что в этом «обновлении» «иные готовы
признать упадок», и оставляя этот вопрос как бы спорным,
H. H. Страхов говорит, что очевидно только одно, это —
«что начиная с половины нашего века научное движение
действительно изменило свой ход, пошло в другую
сторону, в которую и продолжает идти с нарастающею силой».
-96-

Итоги века
По какому же пути пошло оно, куда направляется его
ход?
На это дает ответ книга Ренана.
Ренан — поклонник современной науки, он в восторге
от ее завоеваний. В чем же заключаются эти завоевания
по свидетельству такого авторитетного свидетеля, как
Ренан?
В мире «и в человеческой природе все делается,
творению нет места в ряду следствий и причин»5.
Вот что выяснила современная наука, по мнению
Ренана, — вот в чем главное ее завоевание.
Развивая свою мысль, он прибавляет:
Предмет нашего познания есть некоторое громадное
развитие, коего первые, едва уловимые звенья даются
нам космологическими науками, а последние пределы
представляет собою так называемая история.
Такое воззрение может привести только к одному
выводу, и Ренан делает его с бестрепетною
последовательностью.
Подобно Гегелю, — пишет он, — я ошибался в том, что
слишком утвердительно приписывал человечеству
центральную роль в мироздании. Между тем возможно, что
все человеческое развитие имеет столь же мало значения,
как плесень или лишаи, которыми покрывается всякая
влажная поверхность.
К такому выводу приводит — не кого-нибудь, а Ренана —
современное естествознание. С этой точки зрения
«значение человека равняется значению плесени и лишаев,
заводящихся везде, где есть сырость».
Ренан совершенно прав. Ибо если раз стать на эту
точку зрения, если раз поверить, что мир произошел сам
собой, случайно, и сам собой развивается, что человек есть
всего только результат бесконечной «эволюции», то,
оставаясь последовательным, нельзя утверждать существенной
разницы между ним, человеком, и плесенью...
-97-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Однако, быть может, другие отрасли современной
науки приводят к каким-либо иным, более отрадным
результатам?
Посмотрим.
//
Ренан, как известно, главным образом прославился
своими изысканиями по истории религий. Но, по его мнению,
все это широкое движение нашего века, направленное
к изучению истории религий, и лишь одним из
представителей которого был Ренан, все это движение дало только
один результат.
Если ему (Ренану) поверить, — пишет H. H. Страхов, —
то новейшее изучение религий важно лишь потому, что
будто бы доказало, что ни в каком веке, доступном науке, не
было ни откровения, ни сверхъестественных событий6.
«Немного же мы узнали!» — восклицает по этому
поводу H. H. Страхов.
Так немного, прибавлю я, что если бы действительно
изучение истории религий дало только этот результат, то
все это научное движение не только не имело бы
никакого значения, но не имело бы никакого смысла. Всякому
понятно, что никакие исторические исследования, никакой
«разбор свидетельств» не могут ни отвергнуть, ни
подтвердить существование откровения и «сверхъестественных
событий»: это — дело веры. Вот почему совершенно прав
H. H. Страхов, когда говорит:
Нет сомнения, что отрицание так называемого
сверхъестественного вовсе не выводится из «разбора
свидетельств», а, напротив, вносится в этот разбор; что
исследователи, какой бы век они ни исследовали, приступают
к нему уже с этим готовым отрицанием, а потому,
разумеется, и все века у них оказываются одинаковыми в этом
отношении.
Такова правильная постановка вопроса. А из этой
правильной постановки можно сделать и правильный вывод.
Его и делает H. H. Страхов.
-98-

Итоги века
К счастью, — пишет он, — дело стоит иначе. Какой-то
глубокий и важный поворот умов, может быть мало
сознательный, обнаруживается в том внимании, которое
обратил наш век на религию и ее историю. <...> Со всех
сторон, — замечает он далее, — и верующие, и неверующие
принялись писать «Жизнь Иисуса»; и пишут до сих пор,
и успели написать много истинно превосходного, хотя бы
и в большой смеси со слабым и неверным. Никогда
пресловутый XVIII век, век философии, не мог думать, что
умы просвещенных людей через сто лет будут так упорно
и неотвратимо обращены на Божественного Учителя из
Назарета. Красота несравненного образа Христа
победила, она прошла через всю тьму и через весь свет прошлых
веков и до сих пор сияет пред нами и согревает нас.
Но Ренан смотрит иначе, — и вот какой вывод делает
он из современных научных построений, которым он
сочувствует и которые считает непоколебимыми.
Очень возможно, — пишет он, — что за падением
верований в сверхъестественное должно последовать падение
идеалистических верований и что мы будем считать
действительное положение нравственности человечества
с того времени, когда оно усмотрело действительность
вещей. Посредством некоторых химер удалось добиться от
доброго гориллы поразительных нравственных усилий,
но когда химеры будут отняты, та часть поддельной
энергии, которую они возбуждали, пропадет.
Но откуда эти химеры, — спрашивает H. H. Страхов, —
посредством которых удалось сделать этого гориллу
нравственным? Кому это удалось? Каким-нибудь помешанным
гориллам?7
Но пусть, пусть кому-нибудь «удалось». Однако теперь,
когда «добрый горилла освободится окончательно от
химер», во что ему предстоит обратиться? В злого гориллу —
потому что ведь больше не во что, и нет никакого иного
исхода. Такая судьба предуготовляется человечеству,
когда оно окончательно «усмотрит действительность вещей»
и окончательно освободится от «химер»...
Итак, вот к каким выводам приводит нас та всесильная
современная наука, пред которою преклоняется Ренан.
-99-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Если таков итог успехов естествознания, — замечает
H. H. Страхов, — то, как мы видим, он весь содержится
в том, что идея развития заменила собою идею творения.
Но, — продолжает он, — развитие само по себе должно
иметь и направление, и цель. Почему нам не скажут, нашло
ли их естествознание? По крайней мере, искало ли оно их
и ищет ли теперь?8
Если же нет, если не нашло, не искало и не ищет, то
каков же окончательный вывод естествознания, каково его
значение? Окончательный вывод этот заключается только
в отрицании, но не дает никакого положительного
утверждения. Потому что если неизвестны ни цель, ни смысл, ни
значение «некоторого громадного развития», о котором
говорит Ренан, — то, значит, ровно ничего неизвестно
и для человечества наступают потемки, такие потемки,
каких еще никогда не бывало.
Сам Ренан признает это. Рассмотревши науки
естественные, юридические, исторические, он говорит в
заключение:
В итоге, если вследствие неутомимых трудов XIX века
познание фактов возросло удивительно, то назначение
человека покрыто мраком более, чем когда бы то ни было.
«Какие жалкие успехи! — восклицает H. H. Страхов,
приведя эти слова Ренана. — Наш век оказывается
безмерно богатым фактами и до нищенства скудным идеями»9.
///
Итак, вот где разгадка. Та современная наука, пред
которою преклоняется Ренан, вовсе не есть наука в строгом
и серьезном смысле слова: она пошла по ложной дороге
и заблудилась.
Можно сказать, что он (Ренан) представил нам, —
замечает H. H. Страхов, — собственно не успехи наук, а только
успехи материализма в науках. Картина его верна, но мы
думаем, что этот общераспространенный склад научных
убеждений есть лишь очень одностороннее отражение
сущности науки; мы верим, что и теперь истинное содер-
-100-

Итоги века
жание наук гораздо значительнее и что вообще научные
начала имеют несравненно больше внутренней силы и
глубины. Ренан есть раб современности. Он преклоняется
пред авторитетом наиболее популярных нынешних
ученых так же покорно, как прежде преклонялся перед
католическим учением10.
В чем же дело? Почему же вместо успехов науки мы
имеем только успехи материализма в науках?
В начале своей статьи H. H. Страхов поставил
эпиграфом следующие стихи Хомякова:
И сынов твоих покинет
Мысли ясной благодать... и
Это было пророчество, обращенное к Европе. И оно все
более сбывается. «Мысли ясной благодать» покидает
Запад. Оскудение философской мысли повело и к успехам
материализма в науках. Теория развития, эволюции,
которою так гордится современная наука, оторванная от
глубоких философских основ, обращается в какую-то
странную, хотя и грандиозную бессмыслицу — в бессмыслицу,
противопоставляемую бытию творческого начала.
Противопоставление это делается безо всякого философского
основания, ибо развитие, понятое в широком
философском смысле, нисколько не противоречит бытию
творческого начала, а, напротив, обусловливается им.
Покорствуя старым, еще не окончательно умершим
в его душе религиозным влияниям, Ренан в противоречие
всему, что он написал, неожиданно замечает:
Но если бы даже небо на нас обрушилось, то мы все-
таки уснули бы спокойно с такою мыслью: Существо,
которого мы были преходящим проявлением, всегда
существовало, всегда будет существовать12.
По поводу этого неожиданного замечания Ренана
H. H. Страхов говорит:
Конечно, подобная мысль о Боге и о наших
отношениях к Нему может быть очень утешительна; но где же хоть
-101-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
малейший след этой мысли в той науке, которую Ренан
поставил целью своей жизни и успехи которой он нам
только что излагал? Если мироздание и человек есть
произведения Божественной силы, то на всем должна лежать
некоторая печать этой силы. Стремится ли наука
распознать эту печать? Научает ли она нас уменью ее видеть?
Если процесс, совершающийся в мироздании и в
истории, есть некоторая эволюция, то показывает ли наука,
что направление и цель этой эволюции не случайны, а так
или иначе находятся в зависимости от Божественного
ума и Божественной воли?
Вот точка зрения, — прибавляет H. H. Страхов, — с
которой видно, что то, что Ренан считает великим успехом,
составляет, может быть, великий упадок...
В начале своей статьи, в первой главе ее, так и
озаглавленной — «Мирное время», H. H. Страхов проводит ту
мысль, что для Европы и для всего мира наступает
«мирное время».
Можно надеяться, — пишет он, — что скоро земной шар
станет повсюду безопасным и удобным жилищем людей
и поприщем всякой их деятельности.
Этот «мир» наступит вследствие равнодушия ко всему:
к религии, к патриотизму, ко всем идеям, когда-то
волновавшим людей. H. H. Страхов приводит целый ряд
остроумных соображений и доказательств этому положению.
Вряд ли это так, и я думаю, что почтенный автор
ошибается; на этом интереснейшем пункте его статьи я
остановлюсь в другой раз подробнее. Но если это так, то тем хуже.
Ввиду всего вышесказанного, ввиду совершенного
оскудения идеалов в европейском человечестве, ввиду того, что
лучшие тамошние умы, как Ренан, как покойный Гюйо13,
утешают и ободряют себя тем, что человечество придет
же наконец к какой-то цели, — ввиду всего этого невольно
приходит в голову изречение: «И когда будут говорить:
мир и утверждение — тогда настигнет их погибель...» 14
-102-

=^z_ Наука и ученые __==
НАУКА И УЧЕНЫЕ
По поводу статьи H. H. Страхова
«Ход и характер современного
естествознания»
I
В современном естествознании царит «научный
материализм». Это направление стало господствующим в
естествознании с тех пор, как оно совершенно разорвало связь
с философскою мыслью и стало развиваться уже безо
всякого руководства и направления. Провозглашено было
особое «естественнонаучное воззрение» на мир — на весь
мир, во всей его совокупности, — провозглашено было,
что это воззрение заключается в механическом объяснении
всего мирового процесса.
Дюбуа-Реймон... объявляет, — пишет H. H. Страхов, —
что «только механическое понимание есть наука», что
«натуралист мыслит механически» и что «эти высшие
точки естествознания суть собственная (настоящая)
метафизика нашего времени».
Если же так, — продолжает H. H. Страхов, — то отсюда,
нам кажется, можно хорошо видеть, почему
чрезвычайный авторитет, приобретенный в наше время
естественными науками, отразился и отражается в развитии
материализма, так что то, что Дюбуа-Реймон называет
естественнонаучным воззрением, в сущности, за малыми
исключениями есть не более как решительный материализм1.
Серьезные последователи «естественнонаучного
воззрения» прекрасно понимают, что на основании этого
воззрения невозможно объяснить все явления и невозможно
разрешить все вопросы. Казалось бы, при таком взгляде,
чтоб оставаться последовательным, надо признать, что
механическое объяснение мира недостаточно, что оно
односторонне, что оно есть лишь одна из возможных точек
зрения. Но приверженцы «естественнонаучного
воззрения» решают иначе. Они решают, что все, не подходящее
под механическое объяснение, есть нечто непознаваемое
-103-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и недоступное для человеческого ума. Таким
непознаваемым Дюбуа-Реймон признает «семь мировых загадок».
Ради любопытства читателей приведем эти загадки, —
пишет H. H. Страхов, — 1) сущность вещества и силы;
2) происхождение движения; 3) происхождение жизни;
4) целесообразность природы; 5) происхождение
ощущения; 6) происхождение разума и языка; 7) свобода воли.
Таким образом, мы видим, что материализм проходит
мимо тех вопросов, без ответа на которые не может
успокоиться дух человеческий. Мало того, оставляя без ответа
эти вопросы, он еще и объявляет, что ответа вовсе быть
не может, ибо все точки зрения и все пути, кроме точки
зрения и пути «научного материализма», суть ложные.
И такое-то безнадежное учение получило самое широкое
распространение... Что же это значит? Как оно нашло
доступ к душе человеческой, чем оно обольстило эту душу?
Своею «соблазнительною ясностью»2 — и только. Чтобы
воспринять это учение, не нужно ни изнурительной
работы мысли, ни сильного подъема чувства. Это гейневский
юноша «с тоской» спрашивал у моря:
Кто разрешит мне, что тайна от века,
В чем состоит существо человека,
Как он приходит, куда он идет?..3
Но есть ли время нашему современному типичному
«ученому» — «ученому третьего сорта», по выражению
Дюринга4, задаваться такими вопросами? Ему при его
малых способностях только-только хватит времени выучить
книжки, которые полагаются по программе, сдать
экзамен, написать «диссертацийку», — где же ему задаваться
какими-нибудь «вопросами», решать в душе своей —прав
или не прав какой-нибудь Дюбуа-Реймон или Дарвин:
впору их книжки выучить. И вот такие, совершенно,
впрочем, невинные «ученые», и у нас, и за границей
появившиеся во множестве, начинают пропагандировать «научный
материализм», — а профаны слушают, разинув рот, и с
благоговением принимают вещания науки, как они думают...
-104-

Наука и ученые
Вот почему величайшей благодарности заслуживает
H. H. Страхов, который в статье своей с чрезвычайною
отчетливостью и силой выясняет, что наука и «ученый
мир», как говорит он, вовсе не одно и то же, что часто
между «учеными» и наукой — и вовсе нет ничего общего...
К этой части статьи H.H. Страхова мы и перейдем.
//
Вот что пишет H. H. Страхов в той главе своей статьи,
которая названа «Ученый мир»5:
Нужно полагать строгое различие между наукой и
учеными. Когда мы говорим: состояние науки, событие в науке,
упадок науки, то большею частью правильнее было бы
говорить: состояние ученых, упадок ученого мира и т. д.
Наука всегда верна себе самой, всегда устремлена к своей
цели, но мы легко ей изменяем, легко сбиваемся с ее пути.
Науке по самому ее существу противна всякая
авторитетность; несравненный ореол, окружающий знамя науки,
в том и состоит, что она не терпит никакого подчинения,
кроме свободного, что в ней всякий судит сам, ничего не
делается и не должно делаться слепо и бессознательно.
Между тем, по слабости человеческих умов, в
действительности владычество науки имеет совершенно другой
характер. Если мы постоянно говорим о жрецах науки
и себя называем профанами, то это вовсе не шутка, а очень
точные выражения. Между наукой и нами стоит каста
особых людей, как говорится, посвятивших себя науке, так
называемый ученый мир, и этот мир не только обладает
авторитетом, но всячески ищет его и укрепляет, и мы, когда
усваиваем себе научные воззрения, обыкновенно слепо
подчиняемся этому авторитету, не боясь греха, который
таким образом совершаем против самого принципа
науки, требующего сознательности и свободы. Иногда мы
ропщем на ученых, жалуемся на трудность их писаний, на
узкость занятий и взглядов специалистов, но мы не
замечаем, что сами же соблазняем ученых так или иначе
отделяться от непосвященных. Стоит кому-нибудь сделаться
специалистом, чтобы тотчас же получить в наших глазах
известную долю ученого авторитета.
-105-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Вообще можно сказать, что владычество науки есть
лишь власть над умами ученого мира в том составе,
который он имеет в данную минуту. Вот где кроется причина
всяких неправильностей общего научного движения.
Ученые, число которых возрастает с каждым днем, в
большинстве сами лишены самостоятельности, сами слепо
преклоняются пред авторитетом светил своей науки,
крепко держатся друг за друга, упорно стоят за раз принятые
учения, всегда готовы подаваться в сторону низменных
взглядов и машинального накопления познаний. Поэтому
ученый мир представляет иногда истинное препятствие
движению науки или даже ту среду, в которой
заразительно распространяются особого рода заблуждения, не
поддающиеся потом никаким усилиям. Итак, нужно всегда
помнить, что голос ученого мира не есть еще голос самой
науки.
В истории наук есть один любопытный пример
действий ученого мира. Великий поэт Гёте занимался, как
известно, и естественными науками и сделал в них
несколько самостоятельных исследований, небольших, но очень
важных по идеям, по приемам мысли, открывавших в
науке новые пути. Исследования эти так содержательны,
что, конечно, могли бы составить хорошее имя не одному,
а полдюжине обыкновенных натуралистов; но трудам
Гёте выпала жестокая доля: ученый мир упорно не хотел их
знать, не принял их в науку и отвергал до тех пор, пока
настоящие, патентованные ученые не пришли к тем же
самым положениям, какие доказывал Гёте.
Таково положение дела, столь отчетливо и ясно
изображенное H. H. Страховым. Подобный взгляд на
отношение между наукой и учеными всегда разделялся всеми
выдающимися умами. Пушкин именно думал так же точно,
когда сказал: «Ученый без дарования подобен тому мулле,
который изрезал и съел Коран, желая проникнуться
духом пророка»6. Шопенгауэр в одном месте замечает, что
ученый без дарования подобен «слабосильному человеку,
надевшему тяжелое вооружение». Оно только давит его
и стесняет свободу его движений. У А. Н. Майкова
находим следующее двустишие:
-106-

Наука и ученые
Друг мой! Ученые, верь, не такие, как кажутся, боги;
Наше невежество — вот в чем нередко их сила...7
Так было всегда, но в нашем столетии, как замечает
H. H. Страхов, «наука», по мнению толпы, а в
действительности «ученый мир», — приобрел особую силу и
значение. Явление очень понятное. Стремление к
демократизации отразилось и на науке: хотят демократизировать,
да и действительно демократизируют и ее. Прежде надо
было возвыситься до понимания науки, теперь науку
упрощают, принижают ее до понимания «интеллигентной»
толпы. Таково стремление, и таков лозунг нашего века.
Понадобилась «общедоступная» наука, пригодная для всех,
и для глупых, и для неспособных, и для тех, которые вовсе
не любознательны, а только любопытны, понадобилась
такая наука — и она явилась. Явилась наука, вовсе лишенная
философского духа, который оказался ненужным и
непригодным. И надо опасаться, что если атмосфера не
очистится, если в науке все будет царить тот же антифилософский
дух, то, пожалуй, Дарвины и Гельмгольцы, Дюбуа-Реймо-
ны и Вирховы явятся уже последними могиканами,
последними действительно крупными учеными, а на их место
«полезут из щелей мошки да букашки»8.
Посмотрите, уже теперь постоянно проскальзывает
тенденция о «коллективной разработке науки».
«Коллективная работа» — она всегда была, но это вовсе не то, что
проповедуется теперь. Были архитекторы науки, были
и каменщики ее. Архитекторы делали свое дело, а
каменщики свое, но не про такую коллективность работы говорят
теперь. Теперь думают так, что сотня посредственностей
может заменить одного гения, если эта сотня соберется
воедино на каком-нибудь конгрессе и станет решать
вопросы науки большинством голосов. Английская
пословица говорит: «Из десятка кроликов нельзя сделать одной
лошади». Теперь думают, что из десятка глупцов можно
сделать одного умного. Это — тенденция века. Она
проникает всюду. Началось с политической жизни — и явился
парламентаризм как выражение именно этого принципа.
-107-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Он же проникает и в науку. Этот принцип, конечно, на
руку посредственностям, которых теперь развелось в
«ученом мире» видимо-невидимо. И эти-то посредственности
проводят этот принцип с особенною настойчивостью
и энергией... Такому ходу дела способствует еще то, что
«интеллигентную» толпу поражают «чрезвычайные
успехи современной науки». Об этих «чрезвычайных успехах»
кричат теперь на всех перекрестках. В любом листке вы
прочтете, что как только наука «освободилась от
метафизики», так тотчас же и начались «чрезвычайные успехи».
В этом никто не сомневается, это обратилось в ходячую
фразу. Но никто не хочет вникнуть, в чем же именно
заключаются эти «чрезвычайные успехи» и каково их
значение?
На это хорошо отвечает H. H. Страхов в главе,
носящей название «Новейшая история естествознания» 9.
m
Чтобы понимать эту историю, — пишет H. H.
Страхов, — нужно вспомнить, какое направление имела наука
до этого времени. В зоологии тогда господствовали идеи
Кювье и Окэна, в физиологии высшим авторитетом был
Иоганнес Миллер, в органической химии Либих, усердно
отстаивавший «жизненную силу». Общий взгляд,
которого держались эти натуралисты и вслед за ними
большинство других, можно назвать, в противоположность
материализму, витализмом; именно, они были убеждены, что
в живых телах, в организмах присутствует и действует
нечто такое, чего вовсе нет в мертвой природе. Это понятие
об органической жизни было слишком неопределенно
и потому трудно приложимо; но нашлась область, в
которой задача науки была совершенно ясна с этой точки
зрения. Именно, форма организмов (мы разумеем здесь
и внешнюю, и внутреннюю форму, то есть строение),
беспрестанно повторяющаяся по закону наследственности
и всегда проходящая неизменный ряд метаморфоз,
принималась прямым созданием жизни. Поэтому самое
пристальное внимание натуралистов было обращено на изучение
всяких органических форм. Сюда относятся постоянные
-108-

Наука и ученые
усилия, во-первых, определить естественное сродство
целых организмов, то есть расположить их в естественной
системе; во-вторых, подвести под те же приемы самые
части организмов, то есть определить гомологию всех
отдельных органов; и, наконец, проследить и сравнить все
циклы развития, проходимые различными организмами
и их отдельными органами. Эти три задачи постепенно
сливались в одну общую задачу, которую можно выразить
так: найти тот порядок (ту последовательность и те
разветвления), в котором идут органические формы от
самого простого организма до разнообразнейших сложных
организмов и доходят до самого высшего. По мере того
как нам становилась бы яснее и яснее эта картина, можно
было бы надеяться уловить смысл и закон того
жизненного творчества, которое ее создает.
Таким образом, до половины нашего века труды
натуралистов были сосредоточены на морфологическом
исследовании, которое стояло хотя в менее ясной, но в столь же
тесной и существенной связи с витализмом, как механическое
объяснение с материализмом. В половине века поднялась
жестокая борьба между этими двумя направлениями, то
есть материалистический взгляд, до тех пор не имевший
в ученом мире большого значения, вдруг получил
неожиданную силу и стал добиваться преобладания.
Эта борьба продолжается до сих пор; она составляет
главный интерес в современном движении естественных
наук — тот вопрос, который стал на пути этого движения
и который нельзя обойти, а нужно основательно
разрешить. Вообще относительно развития и успехов в
последние десятилетия естественные науки ясно распадаются
на два отдела. Науки о мертвой природе твердо и быстро
идут вперед; они обладают совершенно ясными началами
и приемами и спокойно прилагают их к делу. Напротив,
все науки об органическом мире находятся в колебании
и не делают прочных и положительных успехов; притом
они движутся как бы ощупью, не имея сознательных
и твердых начал. Если вглядеться в этот контраст, то
нельзя им не поразиться; факты этой недавней истории
громко говорят, что развитие наук приостановлено
каким-то недостатком или препятствием. Очевидно,
блестящие успехи наук о мертвой природе, для которых дей-
-109-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ствительно прямой путь и высшая цель есть механическое
объяснение, были величайшею поддержкой для стремления
перенести эти самые начала и приемы в науки об
органическом мире. Но теперь можно, кажется, положительно
сказать, что попытка этого перенесения не удалась и,
кроме того, принесла большой вред органическим наукам,
сбивая их с их собственного пути, отвлекая внимание от
их настоящих задач.
Вот как было дело, и вот как оно стоит в
действительности. Чрезвычайный успех наук о мертвой природе
объясняется тем, что в этих науках совершенно законно была
применена механическая точка зрения. Но, с другой
стороны, применение той же точки зрения вообще привело
к упадку наук об органическом мире. И вследствие этого
научные исследования приняли ложное направление —
и надолго. Таким образом, ход современной науки
сделался уродливым. Причина этого заключается в том, что к
наукам об органическом мире был приложен неправильный
метод. Как же поправить дело?
Есть наука, — пишет H. H. Страхов, — исследующая
всякие методы и свойства всяких понятий, именно
философия. К ней следовало бы обратиться натуралистам за
помощью; но, к сожалению, эта наука в последние десятилетия
потеряла свой авторитет, и можно прямо сказать, что
именно недостаток философского руководства
составляет причину тех неправильностей в движении
естественных наук, о которых мы говорим10.
Но есть одно почти непреодолимое затруднение,
которое мешает натуралистам обратиться к философии. Когда
начинатели нового научного движения, замечательные
ученые, прилагали свою механическую точку зрения, для
них это была только точка зрения, которую они, увлекаясь
ею, начали прилагать и к наукам об органическом мире.
Для их последователей, для «ученых третьего сорта», эта
точка зрения обратилась в верование, или, лучше сказать,
в суеверие. И если Дюбуа-Реймон, например, понимает,
что механическое объяснение не в состоянии объяснить
-ПО-

Любовь и страх
многих явлений, не может разрешить многих
настоятельнейших и важнейших вопросов, — то «ученые третьего
сорта», суеверы, решительно этого не понимают. Они
веруют, что механикой можно объяснить все, до самых
тонких и сложных движений человеческой души
включительно, и пропагандируют это свое нелепое суеверие среди
«интеллигентной» массы, которая желает не отставать
«от науки», а потому охотно воспринимает всякую
общедоступную нелепость, предлагаемую ей под видом и под
флагом науки. А ведь именно «интеллигентная» масса
выделяет из себя «ученых», которые уже вступают в эту
касту, зараженные нелепыми суевериями. В этом главное
затруднение, мешающее повороту к серьезной философской
мысли, который необходим для современной науки.
Слишком силен «дух времени».
Этот «дух времени», обольщая людей пропагандой
освобождения от суеверий и авторитетов, заставляет их
подчиняться самым нелепым суевериям и самым низменным
авторитетам...
ЛЮБОВЬ И СТРАХ
По поводу статьи H. H. Страхова
«Справедливость, милосердие и святость»
I
Я с большим вниманием прочел прекрасную статью
H. H. Страхова. Она прекрасна сама по себе и, кроме
того, своевременна. Нравственные вопросы
действительно занимают теперь многие умы. Несомненно также, что
в области этих вопросов господствует очень большая
путаница. Это понятно. Подобные вопросы слишком долго
игнорировались и нашим обществом, и нашею
литературой — и вот, когда пришло время для них, и общество, и
литература оказались совершенно не приготовленными не
только к правильному их решению, но и к правильной их
постановке. То, что прежде решалось совершенно просто,
-111-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
«соблазнительно ясно», оказалось слишком запутанным
и сложным, не поддающимся «соблазнительно ясным»
решениям; то, что еще так недавно считалось поконченным
раз навсегда, отпетым и похороненным, начинает
тревожить умы столь сильно, как не тревожило никогда
прежде. В самом деле, лет двадцать, тридцать тому назад с
восторгом принимались как окончательные решения всех
нравственных и социальных вопросов решения,
провозглашенные в статьях Добролюбова и Писарева, в романе
Чернышевского. Эти решения руководили жизнью
многих и часто губили эту жизнь — и вот что же теперь ото
всего этого осталось? В обществе — какое-то смутное
воспоминание о смутном кошмаре, пережитом нами в
недавнюю эпоху, в журналистике — два-три запоздалые чудака,
по временам выкрикивающие о «великих традициях
шестидесятых годов», два-три чудака, все еще воздающие
честь, славу и поклонение1 Добролюбову, Писареву,
Чернышевскому. Но эти чудаки не в счет. Они совершенно
подобны барону из шуточного стихотворения Кузьмы
Пруткова:
Бароны пируют,
Бароны воюют,
Барон фон Грюнвальд
Все в той же позиции
На камне сидит...2
Так точно и чудаки, о которых речь: они «все в той же
позиции на камне сидят». Но прочие уже переменили
позицию, ходом жизни они сбиты с нее, и наступила
совершенная и полнейшая разноголосица. Нет ничего
определенного, как в недавнее время. Либерализм наш, по крайней
мере в тех формах, в каких он проявлялся в это недавнее
время, отживает свой век. Он чахнет и идет на уступки.
Он отказывается от позитивизма и готов подать руку
метафизике. Он думает, что такой компромисс вольет в него
новую жизнь. Но и компромисса, собственно говоря,
никакого не выходит, а выходит одна путаница. Самые
простые и ясные понятия затемнены в сознании нашего об-
-112-

Любовь и страх
щества — и это общество, смятенное и растерянное,
вместо того чтобы, как говорится, начать с азов, хватается за
первые попавшиеся слова, чтобы наполнить ими
образовавшуюся пустоту. Вот самый яркий тому пример.
Общество наше стали волновать и интересовать вопросы
религиозные. Казалось бы — чего лучше? Но худо то, что в этом
обществе нет самого необходимого для того, чтобы
выйти в этом направлении на правильную дорогу: нет
сознания своего совершенного ничтожества в этих вопросах.
При таком сознании тотчас бы явилось самое простое
и самое правильное отношение к ним: надо узнать эту
неведомую область, надо начать с азов. Но с азов никто
начинать не хочет — и вот почему всякая нелепость,
провозглашаемая в области этих вопросов, принимается как некое
новое откровение. Граф Толстой перетасовывает
вопросы по-своему, Вл. С. Соловьев — по-своему, а общество
прислушивается к их словам, обсуждает и рассуждает, не зная
даже хорошенько, о чем идет речь. То же самое
происходит с вопросами нравственными, так тесно связанными
с религиозными. Вот почему здесь важно каждое твердо
сказанное и продуманное слово. Такое слово мы находим
в статье H. H. Страхова. Можно в ином не соглашаться
с почтенными автором, но мысль его всегда ясна и
понятна, так что спор с ним сам собою принимает правильное
течение и потому служит лишь к большему выяснению дела.
//
Н. Н. Страхов говорит о тех трех ступенях, по которым
человек должен подниматься, стремясь к своему
нравственному усовершенствованию. Эти ступени: справедливость,
милосердие и святость. Он последовательно
останавливается на этих трех ступенях, разъясняя их смысл и
значение.
Принцип справедливости есть право. Поступать
справедливо — значит совершать только такие действия, на
которые я имею право, — пишет он, — а право я имею
делать все, в чем мое благо не противоречит благу других
-113-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
людей. В этих границах я свободен, и каждый имеет
право на такую свободу. Это не значит, чтобы мы как-нибудь
уже рождались с этими правами. Нет, очевидно, эти
права — плод человеческого разума, плод долгой истории.
Теперь мы за каждым человеком признаем достоинство
личности, признаем, так сказать, законность каждого
эгоизма и требуем только, чтобы все эгоизмы
уравновешивались, не мешали друг другу. Ибо таково самое простое
и самое общее разрешение задачи мирного сожительства
людей. А для того чтоб этот порядок соблюдался, мы
устроили государство, которого первая и неотложная
обязанность есть именно ограждение прав каждого лица,
устранение всякой несправедливости. Конечно, государство
может действовать только внешним образом, только
силой, а потому оно и ограничивает свои действия лишь
тем, что может быть вынуждено, то есть ограждает
только наши внешние права и устраняет только нашу
внешнюю несправедливость. Но все-таки энергии частных эго-
измов открывается огромный простор, и жизнь новых
государств кипит с такою силой, какой до сих пор еще не
видала история.
Поэтому, — прибавляет он далее, — государство со
своими юридическими формами есть истинная школа
первоначальной нравственности, оно учит различать свое и
чужое право.
Такова первая ступень. Люди справедливые, честные
находят в государстве охранение своего права, ибо они и не
имеют побуждения нарушить чужое право; людей
несправедливых и нечестных государство насильственно, страхом
приучает быть справедливыми и честными. Мало-помалу
известная степень справедливости и честности
обращается и у них в привычку. Это, конечно, первоначальная
школа, по самой задаче своей дающая очень мало, но
являющаяся фундаментом для остального, большего.
Юридический порядок, как все мы знаем, еще не
ручается нам за добрые отношения между людьми и не
устраняет злых отношений, — пишет далее H. H. Страхов. —
Люди находят тысячи средств и путей, чтобы, оставаясь
в пределах закона, делать зло друг другу, обижать, угнетать,
- 114-

Любовь и страх
доводить до отчаяния и гибели. Вообще, каждая
свободная сделка, каждый добровольный обмен, даже каждый
разговор может быть или взаимною услугой, или же
взаимною борьбой. А в борьбе слабый может пострадать от
своей слабости, а сильный злоупотребить своею силой;
вот отчего понемногу и незаметно, без всякого
нарушения права, слабые часто бывают совершенно задавлены,
а сильные все растут и растут в своей силе. Закон тут не
может ничему помочь, потому что он может только
устранить всякую внешнюю насильственность борьбы, но не
может предписать внутреннего согласия. Закон вообще
не предписывает того, исполнения чего он не может
вынудить; следовательно, он не имеет никакой власти над
нашими чувствами и нашими мыслями, а следовательно,
бессилен и относительно того зла и добра, которое
зависит от наших чувств и мыслей. Но в самом внутреннем
мире человека, недоступном закону и насилию, есть
другое начало, которому человек может только свободно
подчиняться и которое одно только способно уничтожать
противоречия наших прав и обращать борьбу эгоизмов
в содействие и согласие. Это начало — доброта сердца,
милосердие, любовь к ближним.
Легко видеть, что это действительно новая и
особенная ступень нашей нравственности. Все истинно добрые
люди, конечно, в то же время и честные люди, но не
наоборот: многие честные люди не бывают добрыми. Из этого
различия выходят противоречия, а из противоречий —
даже противодействие и вражда.
Мне кажется, к этим двум группам: добрых и честных
людей, честных, но не добрых людей надо прибавить еще
и третью, которую обошел H. H. Страхов, но без которой
картина будет далеко не полна: необходимо прибавить
группу людей и нечестных, и недобрых. Конечно, есть
и такие, и, конечно, они существуют не в столь малом
количестве, чтоб их можно было игнорировать. Затем и еще
одно предварительное замечание. Надо непременно
подчеркнуть, что в жизни, в действительности этих трех групп,
обособленных, разделенных как бы перегородками, вовсе
и не существует. В жизни все смешано в бесчисленных
и всевозможных комбинациях. Но не в том главное дело.
-115-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
///
Главное дело в том, что хотя доброта сердца,
милосердие, любовь к ближним свойственны даже и
поврежденной природе человеческой, но для этой поврежденной
природы они не имеют принудительной силы.
В самом деле, какую принудительную силу для человека
недоброго или для человека хотя и доброго, но с
затемненною совестью может иметь любовь к ближнему? Ровно
никакой. Где, наконец, опора для борьбы этой любви со
страстями человеческими, которые живут во всякой душе,
и даже в душе людей, от природы добрых? Страх закона,
как справедливо заметил H. H. Страхов, может заставить
людей быть справедливыми, но не может их заставить
быть добрыми и милосердными. Следовательно, должно
быть что-либо высшее человеческого принудительного
закона, но столь же и более принудительное, что
вынуждало бы людей быть добрыми, милосердными, любить своих
ближних. Это высшее заключено в религии. Страх
Божий— вот то высшее, что может заставить людей быть
добрыми, милосердными, любить своих ближних. Из
страха закона человеческого человек ограничивает свою
свободу, или, лучше сказать, свое своеволие, лишь в круге
формальных своих действий, и то небольшом, ограничивает
себя только в том, в чем закон может его принудить к
такому ограничению. Пред Богом же человек сознает себя
ответственным не только за все свои действия, но и за все
свои помышления, за все движения своей души. Пусть в
человеке первоначально будет только рабский страх пред
Богом — страх кары и суда Божьего, — но и такой страх
заставит его ограничить себя гораздо более, нежели
заставляет закон человеческий. Но этот рабский страх
составляет лишь первую необходимую ступень. Если он
есть — он непременно приведет к страху сыновнему, как
выражаются духовные писатели. Тут совершается очень
понятный психологический процесс. Человек, еще рабски
боящийся Бога, уже знает, что Бог от него требует
доброты, милосердия, любви, — и он, не имеющий всего этого
или имеющий мало, пока хотя из страха будет стремиться
-116-

==_ Любовь и страх __==
приобрести это, сделаться добрым, милосердным,
любящим. И как безмерно усиленный огонь расплавляет и
самый твердый металл, так страх Божий, хотя бы еще и
рабский, размягчает и самую упорную душу. А как только она
размягчится, как только затеплится в ней хотя единая
искра любви, — она разгорится, и страх рабский перейдет
в страх сыновний, в страх огорчить, оскорбить Бога,
и привычка к добру, приобретенная под давлением
рабского страха, сделается для человека необходимостию,
станет постоянным расположением его души. Страх
Божий есть начало христианской нравственности и любви;
христианская любовь, не самочинная, не автономная, есть
плод страха. Страх Божий одинаково нужен для добрых
и злых, ибо в злых он пробуждает любовь, в добрых
руководит ею, делает ее истинно христианскою, дает ей силу
бороться со страстями, мешает ей уклоняться от воли Бо-
жией. Ибо природная в человеке любовь, оставленная на
произвол, не руководимая страхом Божиим, может
уклониться от воли Божией, может привести человека даже
и к злодейству.
Чтобы недалеко ходить за примерами, воспользуемся
указанием самого же H. H. Страхова.
Как бы то ни было, — пишет он, — но нет сомнения, что
взаимная любовь, взаимное милосердие, жизнь для
других, а не для себя есть единственное средство устранять
всякое зло, возникающее из людских отношений, и
облегчать всякое страдание, причиняемое нам внешнею
природой. Для земной жизни это идеал, не заменимый
никакими другими идеалами. Многих он пленяет не как зрелище
нравственной красоты, а как картина возможного
благополучия; они ждут в грядущих веках осуществления такого
земного рая и считают долгом, чем только могут,
содействовать его приближению, хотят быть не просто добрыми
людьми, а благодетелями человечества. Это прекрасные
намерения, прекрасные мечтания, но странно, что не
всегда замечают недостижимость той последней цели, к
которой они направлены. Бедственность человеческого
существования такова, что устранить ее ничто не может.
-117-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Мы всегда носим в себе внутреннего врага, наши
желания, которые вечно обновляются, постоянно не дают нам
успокоиться и часто поглощают всю нашу душу. И у нас
внешний враг, неодолимый и неизбежный, — смерть. Если
бы все люди были проникнуты братскою любовью друг
к другу, то страдания человеческие, вероятно, не
уменьшились бы, а увеличились. Теперь, когда мы живем
эгоистами, чужие бедствия и мучения для нас ничего не значат,
и мы спокойно смотрим, как смерть вокруг нас «косит
жатву жизни»3. Но если бы мы чувствовали сострадание
к несчастным, если б истинно любили умирающих, то нас
не должна была бы никогда оставлять печальная и
горькая дума.
Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой,
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые,
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую порою ночной4.
Это не гипербола сострадательного поэта, это чистая
истина. А чем может быть утешен человек в потере
близких, дорогих людей? Эти утраты невознаградимы и
неизгладимы. Тут можно прямо сказать, что кто больше любит,
тот больше и страдает. Между тем смерть не только не
возвращает тех, кого взяла, но и грозит каждому из
живущих с нами. И, следовательно, кто больше любит, тот под
большим страхом и живет. Пушкин, вспоминая об
умерших друзьях, говорит:
И смерти дух средь нас ходил
И назначал свои закланья5.
Этот «дух смерти» ходит среди нас постоянно, он
непременный гость всех наших собраний, и пиров, и
похорон, и он не перестает назначать свои закланья. Если так,
то когда же возможна для любящего спокойная радость,
даже если он забудет, что его самого ждет неизбежная
болезнь и смерть?
Я хочу сказать именно о тех, которые, по выражению
H. H. Страхова, «хотят быть не просто добрыми людьми,
-118-

^=_ Любовь и страх __^=
а благодетелями человечества». Им не приходят в голову
соображения о невозможности устранить бедственность
человеческого существования, которые так прекрасно
и убедительно изложил наш автор, — и они настаивают на
возможности земного рая. Они всеми средствами желают
осуществить свою мечту, и мы знаем, к чему это иногда
приводит. Есть такие, которые видят всю причину
человеческих бедствий в современном устройстве общества —
и стараются словом и делом разрушить это устройство.
Часто «дело» переходит в прямое злодейство и, что всего
ужаснее, часто же совершающие это злодейство уверены,
что ими руководит любовк любовь к человечеству. Вот к
чему может приводить, да и приводит, любовь самочинная,
развивающаяся вне страха Божия, не руководимая им, не
составляющая плода его. Как же это может случиться?
Очень просто. Не только разум, но и совесть часто
обманывают человека и дают пагубное направление даже и
хорошим его чувствам. В этом все дело. Как только человек
уверует в свой разум и в свою совесть как в непогрешимый
критерий истины — он близок к тому, что самые хорошие
чувства могут привести его к самым дурным поступкам:
душа его извратится, и любовь превратится в ненависть.
Из-за любви к человечеству он станет ненавидеть людей,
и человек, жизнь человеческая потеряют для него всякую
ценность сами по себе. На жизнь человеческую он станет
смотреть с арифметической точки зрения: столько-то
жизней за благополучие всех. Он сам себя поставит судьей
над людьми и станет судить их, предвосхищая суд Божий.
И, быть может, в основании всего этого действительно
лежали семена природной доброты и сострадания. Но,
взращенные без ухода, они дали такой плод. Дело в том, что
человек, предоставленный сам себе, непременно выбирает
то, что легче. На более легкое устремляет он и свое
природное чувство любви. Любить человечество гораздо легче,
чем любить человека, заботиться о счастье человечества
гораздо легче, чем заботиться о счастье ближнего, того,
который здесь, под рукой. Чтобы полюбить человека, каж-
-119-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
дого человека, который попадется на пути, нужна
огромная и постоянная работа над душой своею; для того чтобы
вообразить, будто любишь человечество, ничего подобного
не нужно. Прежде чем полюбить человека, нужно изгнать
из души своей самолюбие, гордость, тщеславие, ибо
нельзя любить своего ближнего, будучи самолюбивым,
гордым, тщеславным; любовь же к человечеству не только
не исключает этих чувств, а часто, напротив, питает их.
Я только хочу сказать, что любовь природная, которую
теперь принято называть альтруизмом, есть чувство,
конечно, прекрасное, но ненадежное, что, развиваясь
самочинно, вне страха Божьего, она часто может выражаться
в ненависти и извратить весь душевный строй человека.
Такая любовь не есть христианская любовь, ибо
христианская любовь есть чувство приобретаемое,
приобретаемое подвигом всей жизни.
В дальнейшем своем изложении H.H. Страхов говорит
о святости. Состояние святости, третья ступень, по
мнению H. H. Страхова, хорошо выражено словами Св.
Терезы6: «Ничем не смущайся и ничего не бойся — все
проходит, Бог остается неизменным».
Если человек не станет бояться людей, — говорит наш
автор в другом месте, — то он будет всегда и везде
свободен и спокоен, потому что будет бояться только Бога,
только своей совести.
Это-то и есть состояние святости. Совершенно
справедливо. Замечу только, что «совершенная любовь», та
любовь, которая «изгоняет страх»7, и есть святость. А
основание, начало такой любви есть страх Божий, страх же
этот есть плод веры. Итак: без веры невозможен страх
Божий, без него невозможны ни любовь, ни святость... Вот
все главнейшее, что мне хотелось высказать по поводу
статьи H. H. Страхова.
-120-

Мнение светского писателя о монашестве
МНЕНИЕ СВЕТСКОГО ПИСАТЕЛЯ
О МОНАШЕСТВЕ
Н. Страхов. Воспоминания и отрывки
I
В этой небольшой книжке очень много интересного
и поучительного, как и всегда у H. H. Страхова, но на этот
раз я хочу коснуться лишь одной из статей, помещенных
в этой книжке. Я подразумеваю статью, озаглавленную
«Воспоминания о поездке на Афон». В статье этой вы не
найдете подробного описания Афонской Горы, ее
монастырей, ее подвижников; в ней гораздо больше личных
впечатлений автора, но они-то и интересны. Интересны
впечатления такого писателя, как H. H. Страхов,
вынесенные им с Афона, — интересны впечатления человека,
самостоятельно и своеобразно мыслящего, о явлении,
которое для большей части нашей «интеллигенции»
представляется чем-то весьма отдаленным, как бы остатком
какого-то иного мира, остатком той старины, в которой, по
мнению этой «интеллигенции», ничего кроме темноты
и невежества не было.
H. H. Страхов, собираясь на Афон, столкнулся именно
с такого рода воззрениями.
Прежде всего, — пишет он, — чувствую, что мне следует
представить своим читателям некоторые объяснения
и почти оправдания. Как случилось, что я попал на Афон?
Что привело меня туда? И тогда, и потом мне
приходилось часто слышать подобные вопросы. Еще на пути
к Святой Горе не раз я замечал, что моя поездка
возбуждает удивление, особенно если случалось говорить с
незнакомыми людьми. И на железной дороге, и в
севастопольской гостинице, и на пароходе, и в Константинополе,
даже в нашем консульстве и посольстве, — мои
собеседники иногда очень заметно выражали мне свое недоумение.
Когда, бывало, случалось мне объявлять мой чин
статского советника, то это всегда производило благоприятное
впечатление; когда потом оказывалось, что я служу
библиотекарем, то это значительно охлаждало внимание,
-121-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
возбужденное моим чином; но когда я говорил, что хочу
поехать на Афон, то я видел, что вдруг совершенно ронял
себя во мнении моих собеседников. Живой разговор,
подстрекаемый тою скукой, которую большинство людей
чувствует в дороге, вдруг затихал; иные чуть не готовы были
от меня отвернуться. Очевидно, в их глазах я попадал в
разряд людей, которым не могут быть доступны высшие
интересы просвещения и которые сами питают какие-то
дикие интересы. Случалось мне замечать потом, с каким
высокомерием и нескрываемым недоброжелательством
иные из этих просвещенных людей смотрели вообще на
монахов: без сомнения, они видели в них какой-то
вредный элемент человеческого общества.
Итак, — заключает H. H. Страхов, — некоторые
объяснения с моей стороны, мне кажется, необходимы, хотя,
конечно, не для всех читателей. Вражды и слепого
взаимного непонимания еще много в наш прогрессивный век,
может быть, даже больше, чем в другие века... *
Вот как поставлено дело, и вот что первое заметил
путешественник из образованного класса, собравшийся на
Афон. Это очень знаменательно. Те «просвещенные
люди», о которых говорит H. H. Страхов на только что
приведенной странице, эти представители «культурного
одичания» до того одичали, что, вероятно, даже не заметят
той тонкой и именно своею тонкостью язвительной
иронии, которою проникнута приведенная страница из статьи
H. H. Страхова.
Да, да: «статский советник» — это понятно для
современного «просвещенного человека»; «библиотекарь» — это
тоже понятно, хотя степень почтительности при этом
известии понижается; но вот человек едет на Афон к
монахам — это совершенно непонятно, это можно объяснить
единственно тем, что такому человеку «недоступны
высшие интересы просвещения». И в этом глубокий комизм
положения. Ехал-то на Афон H. H. Страхов, не только по
мнению его литературных поклонников, но и по мнению
его литературных врагов, один из образованнейших
людей в России, человек, соединяющий специальное образо-
-122-

Мнение светского писателя о монашестве
вание натуралиста с высоким философским и
литературным образованием.
Достоевский рассказывает где-то, что покойный
Салтыков, разговорившись с ним о художественном творчестве,
заметил, что никакая самая богатая сатирическая
фантазия не может опередить действительность2. Самые,
по-видимому, фантастические предположения оказываются
бледными пред теми, которые создает сама жизнь. Я не
помню подлинных слов покойного сатирика, но смысл их
был именно таков. И вот это замечание пришло мне на
память, когда я читал приведенную страницу из
воспоминаний H. H. Страхова. Разве только Гоголь мог бы выдумать
такое исполненное глубокого комизма положение, когда
человека, стоящего на вершинах образованности,
осуждают невежды именно за непросвещенный образ мыслей...
Подлинно: «холопы просвещенья»3, как сказал о них
Тютчев.
И вот эти-то «холопы просвещенья», которые еще и до
сих пор играют у нас роль «образованных людей», эти
одичавшие «интеллигенты» и пустили в ход то мнение о
монастырях и монашестве, которое господствует в нашем
обществе.
Обыкновенно все подобные взгляды нашего общества,
непонимание им, например, значения монастырей,
приписывают главным образом разорванности его с народом,
с его верованиями, с его идеалами. Конечно, отчасти это
так, но есть и другая причина. Она заключается в
дикости, в грубости этого общества, прикрытой лишь кое-какою
внешностью цивилизации. Я не говорю уже о
религиозном чувстве, которое могло быть вытравлено западным
влияниями, я говорю лишь о чувстве эстетическом. Люди,
чувствующие поэзию, почувствуют непременно и поэзию
монастыря, поэзию монастырской жизни,
пустынножительства. Но и поэтическое чувство в нашем обществе
вовсе не развито. Надо ли это доказывать? У нас не знают
Пушкина — и восхищаются Надсоном, а уж, без сомнения,
восхищаться Надсоном могут лишь в обществе, где
безнадежно не знают и не понимают Пушкина...
-123-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Дело в том, что, даже не будучи религиозным
человеком, можно чувствовать поэзию монастыря, как
чувствовал ее, например, Тургенев, давший нам образ такой
монашенки, какова Лиза Калитина4. Если бы монастырь был
тем, чем представляют его себе в нашем обществе, не
потянуло бы туда такую чистую и глубоко поэтическую
натуру, какою была Лиза.
Наше общество поверхностно в высшей степени, и вот
что прискорбно. Оно судит и рядит, произносит
безапелляционные приговоры о вещах и предметах, о которых
не имеет никакого понятия, в том числе и о монастырях,
и о монашеской жизни. Тут сказывается и закоренелое
неумение проникать в сущность явления, брать в расчет
именно эту сущность. Останавливаются только на
подробностях, только на мелочах, эти мелочи ставят на место
главного и по ним судят о всем явлении. Упускают из виду,
что в монастыре, в монашестве выражена со всею
полнотой идеальная сторона человеческого духа, что с такою
полнотой, и притом в массе соединенных одною идеей,
одним чувством людей, эта идеальная сторона сильнее
и полнее, быть может, никогда и нигде не выражалась.
Что находит себе выражение в монастыре, в
монашестве, какие стороны души человеческой, какие ее
стремления? Стремление к смирению, к преклонению пред
бесконечно высоким и бесконечно прекрасным; стремление
уйти не от мира, а от зла, разлитого в мире, стремление
освободиться от того зла, которое живет и в душе
человеческой, словом, стремление к подвигу.
Говорят: все это хорошо, и в идее, может быть, оно и так,
но есть много плохих монахов, и, таким образом, самая
идея не осуществляется.
Подобные речи слышны были еще недавно,
произнесенные чуть ли не с кафедры5. Какое наивное рассуждение!
Неужели же из того, что много — и слишком много —
плохих людей, можно вынести, что дурен человек} Дурных
людей много, конечно, но человек все-таки остается
венцом создания, образом и подобием Божиим6. И если люди
забывают это, то тем хуже для них. Неужели, точно так
-124-

Мнение светского писателя о монашестве
же, если есть много плохих монахов, то монашество,
монастырь теряют свой смысл, утрачивают свое идеальное
назначение?
Но прочтите «Житие Серафима Саровского»,
припомните недавно почившего отца Амвросия Оптинского7, —
и вы поймете, что такое монастырь, что такое
монашество, какое бесконечное значение они имеют, не говорю
уже для народа, но и для общества.
Ап. А. Григорьев как-то разговорился с одним
замечательным писателем (он его не называет, но из рассказа
видно, что это был покойный Салтыков, которого
Григорьев очень ценил за некоторые его рассказы в
«Губернских очерках») об известной книге инока Парфения8. Этот
писатель, рассказывает Григорьев, «в ответ на мою речь
выразил опасение насчет вреда подобных книг, что она,
дескать, не развила бы слишком аскетического настрой-
ства»9.
Тогда я готов был сказать моему собеседнику вот что, —
продолжает Григорьев. — «Не бойтесь за человечество,
что оно все уйдет в пустыни и дебри; но бойтесь за него,
когда совершенно пусты будут пустыни и дебри, когда
оборвется эта струна в его душе, заглохнет эта ненасытная
жажда идеала, высшего, Бога, влекущая подчас в пустыни
и дебри»...
Теперь я не скажу этого, — прибавляет Григорьев, — ибо
слишком твердо убежден, что никогда эта струя не
иссякнет, эта великая жажда не насытится; но в виде поучения
извлеку из приведенного разговора то, что не учить жизнь
жить по-нашему, а учиться у жизни на ее органических
явлениях — должны мы, мыслители.
И если наше общество желает действительно мыслить,
а не притворяться мыслящим, то ему необходимо
«учиться у жизни на ее органических явлениях» — то есть
стремиться проникнуть в смысл этих явлений, а не
относиться к ним с дешевым и шаблонным отрицанием или с еще
более дешевым острословием... А какое же явление более
глубоко вросло корнями в историю человечества, если не
монашество? Оно выросло и развилось из самых глубоких
-125-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и основных запросов и стремлений человеческого духа.
И вот в этом-то смысле Афон драгоценен и для людей
образованных, желающих смотреть глубже и мыслить
серьезнее, чем смотрит и мыслит «интеллигентная» толпа. Если
народ наш паломничает на Святую Гору, пусть наши
образованные люди пока хотя только изучают Афон. И это уже
будет шагом вперед.
//
И действительно, образованные люди понимают это,
понимают тот интерес, который представляют собою
явления своеобразные. Вот что пишет H. H. Страхов о том,
что его побудило поехать на Афон:
У меня были два свободные месяца, и мне захотелось
увидеть что-нибудь новое, посмотреть собственными
глазами на какое-нибудь большое зрелище, не похожее ни на
что, прежде виденное, и прикоснуться душой к
какой-нибудь людской жизни, идущей не по тем началам, по
которым мы сами живем. Европа меня не тянула, хотя в
прежние поездки в Париже мне не пришлось провести
и десяти дней, а в Лондоне и вовсе не удалось побывать.
Европу ведь можно видеть тут, в Петербурге; ее жизнь, ее
нравы и вкусы широкою волной наплывают к нам через
это «прорубленное окно»10 и оседают здесь в самых
точных своих формах. Мы даже и говорим по-французски,
хотя утонченные западники, как, например, Тургенев,
и замечают, что петербургский французский язык будто
бы противен в сравнении с прелестью настоящего
французского языка11. Но не всякому доступна такая
проницательность; для грубого взгляда наш Петербург —
совершенно европейский город. Не только улицы, дома и магазины
устроены по-европейски, но и книги, картины, кокотки,
принципы, вкусы и приемы — все целиком приходит к нам
с Запада и господствует беспрекословно в нашей жизни12.
Но куда деваться от Европы с ее современною
культурой, захватившею чуть не весь мир, распространившеюся
чуть не по всему земному шару?
-126-

Мнение светского писателя о монашестве
Итак, от Европы трудно уйти. Какая охота ехать в
Египет? — пишет H. H. Страхов. — Пришлось бы идти вверх
по Нилу на каком-нибудь французском пароходе, потом
остановиться в Каире в «Европейской гостинице», а
вечером идти в театр слушать итальянскую оперу. Жить на
другой точке земного шара, но в нашей обыкновенной
обстановке, видеть кругом только дребезги былой жизни, не
встречать вокруг себя никаких форм и движений, в
которых проявляются сила и творчество самобытного народа,
самобытной истории, — тут нет ничего особенно
интересного 1S.
И вот таким уголком, где не пахнет Европой, является
Афон.
Там сохранилась до наших дней и продолжает
неприкосновенно процветать особая жизнь, начавшаяся с
первых веков христианства и уже почти тысячу лет назад
вполне сложившаяся в свои формы. Эти монахи
показали, как бы в виде огромного исторического примера,
истинные свойства монашества, то есть что они
действительно отрекшиеся от мира богомольцы, чуждые всяких
земных дел. Так их и поняли свирепые турки и оставили
их в покое, так что люди, отказавшиеся от всех земных
благ, сохранили в течение многих бедственных веков
лучшее благо — независимость и самобытный склад жизни.
Но цель их была раз навсегда назначена, и средства для
нее от начала были определены; поэтому им не нужно
было никаких перемен, и у них не было прогресса, не
было истории. По свидетельству ученых исследователей,
Афон есть действительно живой остаток глубокой
старины и в этом отношении место, единственное в своем
роде, подобного которому нет ни в одной стране
обитаемого мира.
Вспомним при этом, какой дух там живет, — дух нашего
православного благочестия. Там — одно из чистейших
воплощений того животворного начала, которое
составляет истинную душу русского народа. Афон есть поприще
и училище святости, а святой человек есть высший идеал
русских людей, начиная от неграмотного крестьянина
и до Льва Толстого.
-127-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Так пишет H.H. Страхов.
Иные скажут: да помилуйте, зачем искать места, где не
пахнет Европой? Европа интересна. Европа
разнообразна, там культура, там просвещение. Да, была интересна
и разнообразна. Один из героев Достоевского, уезжая в
Европу, говорит: «О, ведь я знаю, что еду всего только на
великое кладбище поклониться великим мертвецам!» и Это
чувство, думается мне, испытывает всякий
сколько-нибудь самостоятельно мыслящий и не лишенный
эстетического чувства человек. В той же книжке H. H. Страхова,
о которой речь, есть его заметки о путешествии в
Италию 15. И что же? Везде, где он касается современности, он
говорит о ней с какою-то равнодушною иронией и
вдохновляется и одушевляется, когда дело идет о «великих
мертвецах», погребенных в музеях и галереях, в стенах
старинных монастырей. В европейской же современности
видно только распадение культуры, измельчание
просвещения — зрелище грустное для людей, которые
действительно любят это «великое кладбище», действительно
преклоняются пред тамошними «великими мертвецами».
Таких людей современная Европа не может освежить,
ободрить, как освежает и ободряет их соприкосновение
с людскою жизнью, «идущею не по тем началам,
которыми мы сами живем».
///
Пароход, на котором ехал H. H. Страхов, пристал к
Афону ночью. Надо было разбудить монахов, и лишь после
довольно долгого времени к пароходу стали подходить
монастырские лодки.
Хлопот было много, и монахи усердно работали,
принимая путников и их вещи, — читаем в статье H. H.
Страхова. — Я праздно стоял, вглядываясь в эту оживленную
картину. И тут меня поразило впечатление, которое
потом уже не покидало меня во все время, проведенное на
Святой Горе. Послышались быстрые, торопливые
восклицания монахов: «Сюда! держитесь! подвиньтесь! посвети,
брат Василий! отец Памва, еще немножко!» и т. д. Но, не-
-128-

Мнение светского писателя о монашестве
смотря на всю живость и поспешность этих речей, в них
было что-то особенное. Они не только не подымались до
крика, не только в них не звучало и тени раздражения или
досады, но не было даже простой небрежности или
отрывания; торопящиеся голоса были неизменно ласковы,
чисты и свободны. Эти монахи, которых мы вдруг
разбудили, оказались на этой пробе истинными монахами. И то
же самое вы заметите всегда и на всем Афоне, и в
монастырях, и в Корее, и на дорогах к лесу, и на лодках у берегов.
Везде в речах и действиях господствуют совершенное
бесстрастие и спокойствие, которые при каждом удобном
случае переходят только в радушие и ласку.
«Благословите!», «Бог вас благословит!», «Будьте благословенны!» —
такими приветствиями обмениваются на Афоне
пешеходы и всадники, встречающиеся на дороге. В продолжение
двух недель я не слышал ни единого крика, ни единого
сердитого слова; эта удивительная тишина, прямое
отражение и выражение душевного мира, поразила меня в
первый день, а потом пленяла все больше и больше. Так
живет весь полуостров, все его десятитысячное население16.
Такое впечатление вынес H. H. Страхов с Афона, и
благодаря этому впечатлению он с негодованием говорит
о тех иностранцах и русских «интеллигентах», которые
не могут понять смысла монашеской жизни. Смысл ее —
духовная радость, а не скука, уныние и тоска, как думают
многие.
Неправильное мнение о жизни монахов, — замечает
H. H. Страхов, — мне кажется, происходит от двух
причин: от ложного понятия об их лишениях и от ложного
понятия об их трудах. Мирские люди часто с непонятным
бесстыдством принимаются сожалеть о том, что монахи
лишают себя двух великих благ: мяса и женщин. Можно
подумать, что именно похоть плоти составляет главную
красу человеческой жизни; большинство, как мы знаем,
искренно исповедует это, почему во всем
цивилизованном мире и совершается в огромных размерах и с
величайшим усердием служение чреву и спинному хребту17.
И не в этом ли, кстати сказать, нужно искать причину
того недоброжелательства, которое существует по отно-
-129-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
шению к монастырям и монашеству «во всем
цивилизованном мире»? Не потому ли так недоброжелательно
относятся к монашеству, что в глубине души чувствуют в нем
обличение все своей «цивилизованной» жизни со всею ее
ложью, со всею ее тоской, происходящею оттого, что
все же реабилитированная плоть не может окончательно
и бесповоротно заглушить запросы духа? Почему в народе
нашем нет не только недоброжелательства к монашеству
и монастырям, а, напротив, неоскудевающее стремление
туда? Не потому ли, что склад народных понятий иной,
чем у нас, не потому ли, что народная душа не извращена
так, как наша? Без сомнения, и народ наш грешит, и он
предается похоти плотской, но никогда он эту похоть не
возводил в правило и, греша, так и знает, что грешит. Вот
почему монастырь своею идеей — идеей чистоты,
целомудрия, смирения не раздражает народ, как раздражает
нас, а, напротив, привлекает его к себе. Народ несет свою
тоску — следствие греха — свое покаяние именно туда, в
монастырь, и там находит разрешение этой тоски. Мы
стараемся, как говорится, «размыкать» свою тоску так или
иначе, потому что не сознаем ее причины, потому что в грехе
уже не видим греха, а напротив, видим в нем признак
тонкости развития и проявление, по нашему мнению,
просвещенных чувств. Самая идея монастыря столь
противоположна идеям, которыми мы живем, что уже одно сознание
этой противоположности вызывает в нас недовольство
и раздражение. Но этого недовольства и раздражения не
могло бы быть, если бы мы не притворно, а действительно
сознавали, что наша идея возвышеннее и благороднее...
Посмотрите, с какою добротой, с какою бесконечною
снисходительностью хорошие монахи относятся к нам,
к людям общества, к людям противоположной им идеи.
Почему? Да потому, что они чувствуют высоту своей идеи
и снисходительно смотрят на наше заблуждение. Вот в чем
дело. И если бы действительно наша идея была выше, как
мы думаем, то вышло бы наоборот, мы бы со
снисходительною добротой смотрели на них, а не они на нас, — как это
есть в действительности.
-130-

Мнение светского писателя о монашестве
Однако мы, в самом лучшем случае, можем понять
монашество только как результат разбитой жизни. Мы
думаем, что в монахи может пойти только человек, которому
изменило все мирское. Мы думаем, что если не так, то
в монахи идут либо люди грубо суеверные, либо и в
монашестве желающие достигнуть своекорыстных целей. О
подобных наших воззрениях хорошо говорит H.H. Страхов
в следующих строках:
Мы все немножко чувствуем, как мы дурны и гадки, мы
несколько понимаем надобность покаяния, а потому
легко воображаем, что монах есть человек, много
нагрешивший и теперь предающийся покаянию. Мы так часто
видим разбитые сердца, погубленные жизни, изможденные
души, что несколько понимаем и потребность покоя, а
потому объясняем себе монашество как жажду уединения,
как удаление от людей. Но дальше мы понимать не можем.
Что в покаянии душа исцеляется и светлеет, что в
уединении человек не только спасается от людей, а способен
почувствовать радостное приближение к Богу, словом, что
монашество есть путь действительного блаженства, что,
следовательно, можно искать этого блаженства, вовсе не
будучи ни великим грешником, ни великим
несчастливцем, — этого мы понять не можем, это выходит за
пределы всех наших представлений.
Но даже если побуждением к монашеству (что часто
бывает) являются или сознание своей греховности, или
великие несчастия, то ведь и в этом случае люди идут в
монастырь, чтобы найти там душевный мир, идут в
уверенности, что там знают путь, приводящий к этому
душевному миру...
Какое же общее впечатление оставил Афон на H. H.
Страхова? Это мы можем видеть из следующих,
заключительных строк его статьи:
Когда я вспомню о своей поездке и о любезных моих
монахах, я не могу их себе представить иначе как в
церкви, за молитвой. Там, за дальними морями, на светлом
юге, в цветущей своей пустыне, они стоят в больших и
малых храмах с лицами и сердцами, обращенными к Богу.
-131-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Когда бы я ни вспомнил о них, утром, или вечером, или
ночью, я знаю, что они делают: они поют и славословят
или молчат и благоговеют. И вот уже тысяча лет как
восемь или десять тысяч этих монахов совершают эти
непрерывные молитвы, которых я был очевидцем. При
таких воспоминаниях, при картине, возникающей в моем
воображении, умиление неотразимо проникает в душу,
и пробуждается то чувство, которое так ярко горит на
Афоне, — жажда молитвы18.
Вот какое впечатление от соприкосновения с Афоном
вынес один из образованнейших русских людей,
впечатление, столь противоречащее тому, что говорят и думают
о монашестве среди нашего «интеллигентного общества».
ИППОЛИТ ТЭН
Н. Н. Страхов. «Заметки о Тэпе»
I
«В 1849 году,— рассказывает о себе Тэн, — когда мне
был двадцать один год, я был избирателем и пришел
в большое затруднение, ибо мне предстояло подать голос
за пятнадцать или двадцать депутатов, и притом, по
французскому обычаю, я не только должен был выбирать
людей, но и выбирать между теориями!»
Оказалось, — прибавляет H. H. Страхов, приведя эти
слова Тэна, — что у него нет никакого политического
мнения, никакой излюбленной теории.
«И вот, — замечает сам Тэн, — послушав разных
доктрин, я убедился, что, несомненно, есть некоторый пробел
в моем уме» \
Чтобы пополнить этот пробел, Тэн принялся за
изучение всевозможных наук: он занимался философией и
психологией, эстетикой и историей, но в конце концов
остался с тем же «пробелом», умер в состоянии той же странной
нерешительности, в состоянии которой начал свою
сознательную жизнь.
-132-

Ипполит Тэн
Все это кажется очень странным. Настроение Тэна не
было настроением Фауста, который «пришел в конце к
тому путем обидного сознанья, что мы не знаем ничего, что
точно стоило бы знанья»2. Напротив, Тэн был уверен, что
знает то, что знает, что его познание не призрачное,
а действительное. И тем не менее «пробел», о котором он
говорил, будучи еще всего двадцати лет от роду, так и
остался пробелом.
Дело в том, что это был не пробел в уме, как думал Тэн, —
это был пробел в душе, во всей совокупности душевной
и духовной организации знаменитого психолога и
историка. Вот почему этот пробел не мог быть пополнен, не мог
быть уничтожен никаким изучением, никаким
размышлением. Душа Тэна была не извращенною душой, а какою-то
странною, недовыразившеюся душой. Из этого свойства,
собственно говоря, вытекает и все его мировоззрение, какое-
то недоконченное, всегда останавливающееся именно там,
где уже бессильны размышление и исследование и где
нужно постижение посредством всей совокупности душевных
способностей.
Настроение Тэна — не гамлетовское настроение, как
может то показаться с первого раза. Не размышление
убивает в нем волю, способность решать; он не может сказать
вместе с Гамлетом:
Так блекнет в нас румянец сильной воли,
Когда начнем мы размышлять,
Слабей живой полет отважных предприятий,
И робкий путь склоняет прочь от цели...3
Надо вспомнить, какое размышление приводит Гамлета
в такое состояние:
Кто нес бы бремя жизни?
Кто гнулся бы под тяжестью трудов?
И только страх, что будет там, в стране безвестной,
Откуда никогда и ни один пришлец не возвращался,
Сковывает волю...
Гамлет в этом своем размышлении как бы заглядывает
в вечность, и вот этот-то взгляд в вечность, это таинствен-
-133-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ное и непостижимое, что предстало пред «очами души»4
его, заставляет поблекнуть «румянец сильной воли».
Размышление Тэна иного характера. Он исследует, но
не живой дух исследования руководит им. Он берет
факты, группирует их, слагает и разлагает и, как искусный
шахматный игрок, решает задачу. Душа его остается глуха
и нема — и вот почему духом глухим и немым веет от его
исследований. О чем бы он ни заговорил — об искусстве
или об истории, — он всегда остается тем же искусным ре-
шителем задач, упорно старающимся отдельные кусочки
сложить в картинку. И вот почему у него всегда выходит
эта искусно сложенная механическая картинка, но он
никогда не дает картины, в которой чувствовалось бы
движение творческого духа.
//
Сочинения Тэна хорошо известны или, по крайней
мере, должны быть хорошо известны русскому обществу
Большая часть из них переведена на русский язык. Его
эстетические взгляды заметно влияли на наше общество,
и именно на более образованную его часть. Его
исторические исследования одно время привлекали к себе у нас
общее внимание. Очень серьезные люди хотели видеть
как бы окончательное объяснение смысла европейских
революционных движений в его «Происхождении
современной Франции»5. Между тем, Тэн нигде не дает ничего
определенного, такого, что могло бы удовлетворить, как
удовлетворяет ответ ясный, объясняющий самое
существо дела.
Редко можно найти писателя, — замечает H. H. Страхов
о Тэне, — у которого так ясно были бы видны на каждой
странице все приемы его мысли6.
Замечание совершенно верное, а между тем нигде у
Тэна мы не найдем ясного ответа на вопрос. Это потому, что
посредством приемов его мысли нельзя исчерпать
предметов, о которых он рассуждает; это потому, что приемы
-134-

Ипполит Тэн
его мысли приспособлены к решению задач, а не к
постижению сущности дела
В третьей главе своей статьи, озаглавленной «Эстетика
и психология Тэна», H. H. Страхов так характеризует его
как эстетика:
Его статьи по литературной критике, его «История
английской литературы» 7 составляют приложение тех же
самых эмпирических приемов, как и лекции об искусстве
греческом, итальянском, нидерландском. Все это блещет
великими достоинствами, обширным изучением
предмета, вкусом, остроумием, точностию фактов и мастерством
легкого и прозрачного языка. Но нельзя не признать, что
эти писания оставляют в нас, однако же, какую-то
неудовлетворенность. Мы чувствуем, что они не подымаются до
высшей оценки произведений поэзии и искусства и
потому не возбуждают и не воспламеняют в нас любви к этим
произведениям. Каждого поэта и художника автор
разлагает на его элементы и показываем нам происхождение
этих элементов. Можно подумать, что произведение
художества происходит как непроизвольное сочетание
особенностей народа, страны, вкусов, нравов и обычаев
данного времени. В чем состоит цельность художественного
произведения, его неисчерпаемая жизненность и то его главное
качество, по которому оно бывает нам дорого, какому бы веку и
какой бы стране оно ни принадлежало, - этого нельзя понять
по изложению Тэна8. Анализируя, разлагая на части свой
предмет, он как будто теряет из вида его единство, самую
его душу. Тэн это сам чувствовал и, чтобы спасти это
единство, придумал теорию некоторой связи распадающихся
элементов. Он признавал в каждом художнике
господствующую способность и в каждом произведении искусства —
господствующую черту (charactère). Это учение, кажется,
составляет прямую копию с учения натуралистов о подчинении
признаков в естественной системе организмов.
Подчинение признаков есть очень важный вопрос и для науки
о мышлении, и для классификации предметов природы;
но оно есть только внешняя черта единства, содержит
только указание на внутреннюю жизнь предмета, а не
исчерпывает этой жизни.
-135-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Прошу обратить внимание в этой выписке на
подчеркнутые слова. С замечательною проницательностью
H. H. Страхов указал на самую сущность дела, на то
основное качество, которое придает известный характер всем
произведениям Тэна. Но со всегдашнею своею
осторожностью H. H. Страхов только указывает, только
правильно ставит вопрос. Наш писатель, как и всегда, слишком
надеется на своих читателей. Это правда, что в самой
правильной постановке вопроса уже заключается его
решение, и именно поэтому мы ближе остановимся на
указании H. H. Страхова.
Для того чтоб ответить на вопросы, поставленные
H. H. Страховым, — ответов на которые мы не находим
в трактатах Тэна об искусстве, — необходимо прежде
всего ответить на более общий вопрос: что же такое само
искусство? Тэн не отвечает на этот вопрос, и вот почему
«нельзя понять по его изложению», «в чем состоит
цельность художественного произведения, его неисчерпаемая
жизненность и то его главное качество, по которому оно
бывает нам дорого, к какому бы веку и какому бы народу
ни принадлежало».
Всего этого нельзя понять по изложению Тэна, нельзя
найти у него ответов на эти законные вопросы, потому что
он только исследует, только рассуждает, не имея при этом
никакого критерия для своих суждений, кроме своего
личного вкуса. Он только решает задачу. С
произведениями искусства он обращается не как с живыми
организмами, а как с трупами. Он рассевает этот труп, следит своим
скальпелем за всеми разветвлениями жил и нервов, не
чувствуя бесцельности и бесполезности этой работы, раз
дело идет о живом организме. Как, анатомируя
человеческий труп, мы узнаем только мертвую механику
организма, но не узнаем того, что одухотворяло этот механизм,
что давало ему жизнь, так точно, анатомируя
произведение искусства, мы не узнаем, «в чем состоит его
неисчерпаемая жизненность». Для того чтоб узнать это, надо
подняться на высшую ступень — и вот этого-то никогда не мог
-136-

Ипполит Тэн
сделать Тэн. Делая черновую работу, он думал, что делает
все. Поэтому для него оставался всегда темным и как бы
ненужным главный вопрос: что такое искусство, каково
его происхождение, что в нем выражает человек? Узнать
все это нельзя только посредством исследований и
рассуждений — узнать все это можно только постижением.
Только в чистом созерцании мы постигаем, что искусство
есть выражение бессмертной души человеческой,
результат творческого ее акта, результат движения духа. Только
постигнув это, мы поймем, почему произведения искусства
бессмертны, в чем состоит их неисчерпаемая
жизненность, какое значение имеют они в общем строе
мироздания. Только постигнув это, мы поймем, что произведения
искусства суть малые миры, созданные движением духа
человеческого, и что задача критики заключается в
постижении смысла этих миров, так же как задача
философии заключается в постижении смысла мироздания. Тэн
не понимал того, что так хорошо понимал Фауст, когда
говорил:
И вы смеетесь надо мной,
Орудия премудрости земной!
У входа я стоял; вы были мне ключами.
Да, в чем от века, как слепцам,
Природа отказала нам,
Того не сдвинешь рычагом
И от таинственных дверей
Замка не вынудишь у ней
Ни хитростью, ни клином, ни зубцами...9
Тэн хотел отпереть этот замок орудиями «премудрости
земной», и вот почему не духом Фауста, а скорее духом
Вагнера проникнуты его произведения:
Как поучительно, однако же, вникать
Во времена прошедшие и знать,
Как мудрецы до нас гадали
И как потом шагнули мы вперед...10
-137-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ*
m
В исторических своих исследованиях Тэн остается тем
же, как и в исследованиях об искусстве. И здесь он не
чувствует тайны, которую можно лишь постигать. И здесь он
думает, что все можно сделать ясным посредством
«орудий премудрости земной». Таков он и в своем знаменитом
сочинении о революции п.
«Одно из самых таинственных и глубоких явлений есть
революция», — замечает H. H. Страхов.
Тэн думает не так. Как в истории вообще, так и в
истории революции для него нет ничего таинственного.
Что такое человек, этот герой всемирной истории? По
мнению Тэна,
то, что мы называем в человеке разумом, не есть
врожденный, первоначальный и пребывающий дар, а лишь
позднее приобретение и легко распадающийся состав
(composé). Достаточно самого скудного знакомства с
физиологией, чтобы знать, что он есть некоторое состояние
неустойчивого равновесия, зависящего от не менее
неустойчивого состояния мозга, нервов, крови и желудка12.
Развивая далее эти свои мысли, Тэн замечает:
Собственно говоря, человек по природе сумасшедший,
и тело его от природы больное; здоровье нашего ума, как
и здоровье наших органов, есть лишь часто
повторяющаяся удача и прекрасный случай.
Таков человек со стороны духовной.
Что же касается стороны физической, то об этом Тэн
высказывает следующее мнение:
Во-первых, если и не несомненно, что человек по крови
есть дальний родич обезьяны, то по крайней мере
достоверно, что по своему строению он есть животное, очень
близкое к обезьяне, снабженное клыками, плотоядное
и хищное, в древности каннибал, а потом охотник и воин.
Отсюда в нем постоянный запас зверства, жестокости,
насильственных и разрушительных инстинктов.
-138-

Ипполит Тэн
Уже из этого понятно, что Тэн считает «истиной»
истории.
Истина в том, что, подобно всем стихийным силам,
подобно реке или потоку, эти силы, если остаются в своем
русле, то только по принуждению; их умеренность есть
следствие только сопротивления плотины. Против их
разливов и опустошений необходимо было употребить
силу, равную их силе, соразмерную их степеням, тем более
твердую, чем они опаснее, в случае нужды деспотическую
против их деспотизма, во всяком случае принудительную
и карательную, сначала атамана, потом военачальника,
всегда некоторого воина, избираемого или
наследственного, с зоркими глазами, с тяжелою рукой, который бы
путем насилия внушал страх и страхом поддерживал бы
мир. Чтобы направлять и ограничивать его удары,
потребуются различные механизмы, предварительная
конституция, разделение властей, законы, суды. Но на конце всех
этих колес всегда является основная пружина, деятельное
орудие, то есть воин, вооруженный против того дикаря,
разбойника и сумасшедшего, которые скрываются в
каждом из нас, усыпленные и скованные, но все-таки еще
живые в пещере нашего сердца.
По поводу этих рассуждений Тэна H. H. Страхов
замечает:
Вот какое существо есть герой всемирной истории.
И как не согласиться, что все сказанное Тэном совершенно
верно? Все это данные положительных наук, все добыто
и установлено физиологией и эмпирическою
психологией. Если же так, то отсюда заранее видно, что история
человечества должна быть только повестью о непрерывном
ряде безумий и злодейств. И, конечно, немало найдется
людей, которые, услышав это заключение, воскликнут: да
это так и есть!
Между тем, без сомнения, это есть только изнанка
истории, как болезнь есть изнанка здоровья, как сон и
страдание—изнанка бодрствования и радости. Почему Тэн
так решительно говорит, что наше тело от природы
больное? Это очевидная нелепость. Самое существо
органической деятельности таково, чтобы производить и под-
-139-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
держивать здоровье. Но он не умеет определить, что
такое здоровье; для него оно нечто таинственное,
неуловимое. Он не видит, не имеет средств видеть, как возникает
этот порядок, тогда как элементы беспорядка налицо,
являются постоянно, всюду и со всех сторон. Вот он и
говорит, что здоровье есть только видимость, а что, в
сущности, господствует болезнь. Так точно эмпирическая
психология не знает, что такое разум; она разлагает на
части и ступени все явления умственной деятельности; но
при этом оказывается только, что всякие их сочетания
еще не достигают конечной цели и что всегда существует
возможность хаоса в этих условиях. И тогда становится
непонятным, как же возникает разум, когда все нас ведет
к безумию.
H. H. Страхов совершенно прав, когда указывает на
ложность эмпирического приема Тэна в приложении к
такому делу, как история и ее смысл; но в этих
установленных эмпирически фактах есть своя правда — но только
правда фактов, а не правда их смысла. С точки зрения
Тэна, смысл этих фактов должен заключаться в том, что
история человечества есть результат какого-то случайного
взаимодействия механических сил, — то есть, в сущности,
бессмыслица. Но ошибка Тэна и здесь в том, что он стоит
на очень низменной точке зрения. Он не чувствует
тайны, а потому хочет понимать, а не постигать. Вот почему
он отрывает историю человечества от ее начала и не
видит ее конца и цели. Он не постигает, что «герой
всемирной истории» есть падший человек и что только с этой
точки зрения становится понятен смысл истории. Всемирная
история есть повесть об очищающем человечество
страдании, история искупления падшего человека и
человечества. Таким образом, этот «непрерывный ряд безумств
и злодеяний», идущий наряду с непрерывным рядом
подвигов, с трагическим страданием, с проявлением
Божественной сущности в падшем человеке, свидетельствует
о тяжелом и медленном процессе, посредством которого
человечество идет к предназначенной ему цели. Если не
признать, что смысл истории именно в этом, то, конечно,
окажется, что в ней нет никакого смысла; не находит в ней
-140-

Ипполит Тэн
никакого смысла и Тэн. Не находит он никакого смысла
и в революции. И революция у него является тем же
механическим взаимодействием механических сил, сил,
случайно выведенных из равновесия. В произведении Тэна,
говорит H. H. Страхов,
в первый раз открылось нам вполне зрелище тех
неслыханных бедствий, безумий и злодеяний, которые
перенесла Франция во время революции. Это время поравнялось
для нас своим ужасом со всем, что есть наиболее ужасного
в истории. Но странно: чем мрачнее выходит картина под
пером Тэна, тем она становится для нас непонятнее. Он
превосходно показывает нам, как при этих потрясениях
открывался простор для всяких вожделений и неистовств,
скрывающихся в человеческих душах, как эти души
теряли меру в своих жестокостях и безумствах, как при этом
люди честные и добрые неизбежно проигрывали в борьбе
с бесчестными и злыми; но он не может нам объяснить,
как же при полном действии всех причин разложения не
разрушилось это общество, какие силы не дали ему
распасться и даже, напротив, скрепили его и вдохнули в него
необыкновенную деятельность. Описывая отдельные
лица, Тэн рисует нам почти помешанных, вовсе не
чувствующих шаткости своего положения, действующих вопреки
всяким разумных соображениям, говорящих нелепости
и самих на себя накликающих гибель. Невольно мы
начинаем понимать при этом, что тут люди были ничтожны
пред идеями, которые ими управляли, что они, как ни
старались иные, не дорастали до того, чтобы стать
представителями этих идей, а были только их орудиями, как только
злоупотребляли ими. Между тем об идеях, составляющих
всю разгадку этой истории, как и всякой другой, Тэн не
говорит ничего ясного и не исследует их развития и
действия 13.
Между тем, все дело заключалось именно в идеях.
Революционный взрыв был результатом умножения
беззаконий и оскудения в людях любви и. Идеал был перенесен
с неба на землю, и для человечества были поставлены
здешние, земные, цели как окончательные. Отвергнута
была бессмертная душа человеческая, и потому человек поте-
-141-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
рял свою абсолютную ценность. Было провозглашено, что
человек есть всего только часть человечества и иного
значения не имеет. Из этого необходимо было сделать тот
вывод, что человек есть только средство и что с ним
можно и должно обращаться как со средством. Отсюда тот
специфический характер зверств, так сказать, «идейных»
зверств, столь превосходно изображенных Тэном в его
книге. Но глубокого смысла своего собственного
изображения он не понял, не понял потому, что и сам стоял на
точке зрения тех же идей, результатом которых явилась
революция. И в истории революции он решает только
задачу, анатомирует труп, оставаясь глухим и немым ко
всему, что выходит из пределов эмпирики...
Н. СТРАХОВ.
«КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ»
Издание 3-е. СПб., 1895
I
Судьбы нашей литературной критики совершенно
подобны судьбам нашей изящной словесности. Как наша
изящная словесность после долгих блужданий, вступив
в борьбу с европейскими влияниями, нашла свою
самобытную дорогу и, в созданиях Пушкина, Гоголя, Л.
Толстого став в высшей степени национальною, тем самым
приобрела всемирное значение (с этим вряд ли кто-нибудь
станет спорить, это уже факт, ясный для всех), так точно
и наша литературная критика, без сомнения, пройдет тот
же путь и, став в высшей степени национальною, тем
самым приобретет всемирное значение. Часть этого пути
уже пройдена, основание этому делу уже положено А.
Григорьевым и его непосредственным преемником в области
литературной критики — H. H. Страховым.
Обыкновенно начинателем нашей литературной
критики считают Белинского. Это вывод в высшей степени
неправильный.
- 142-

H. Страхов. «Критические статьи»
О Белинском прекрасно говорит H. H. Страхов.
Белинскому выпала на долю та несчастная судьба, —
пишет он, — которой очень обыкновенно подвергаются
русские люди. Он не имел твердых взглядов, каких-нибудь
прочных оснований для своей умственной деятельности.
Единственно его сила заключалась в любви к литературе
и в удивительном эстетическом вкусе. Когда же он
перестал руководиться этою любовью и этим вкусом, он
потерял всякую точку опоры и стал блуждать по веянию ветра.
Достоевский в одном из своих замечательных писем
к H. H. Страхову отрицает даже и «удивительный
эстетический вкус» Белинского. Это письмо напечатано в
«Биографии» Достоевского К
Вы говорите, он (то есть Белинский) был талантлив, —
пишет Достоевский. — И — Боже! как наврал о нем в своей
статье Григорьев! Я помню мое юношеское удивление
(Достоевский, как известно, был знаком с Белинским
в ранней своей молодости), когда я прислушивался к
некоторым чисто художественным его суждениям
(например, о «Мертвых душах»); он до безобразия поверхностно
и с пренебрежением относился к типам Гоголя и только
рад был до восторга, что Гоголь обличил. Здесь (письмо
писано из-за границы) за эти четыре года я перечитал его
критики. Он обругал Пушкина, когда он бросил свою
фальшивую ноту и явился с повестями Белкина и с Арапом. Он
с удивлением провозгласил ничтожество повестей
Белкина. Он в повести Гоголя «Коляска» не находил
художественного цельного создания, а только шуточный рассказ.
Он отрекся от окончания «Евгения Онегина». Он первый
пустил мысль о камер-юнкерстве Пушкина. Он сказал, что
Тургенев не будет художником, а между тем это сказано по
прочтении чрезвычайно замечательного рассказа
Тургенева «Три портрета». Я бы мог вам набрать таких
примеров сколько угодно для доказательства неправды его
критического чутья и «восприимчивого трепета», о котором
врал Григорьев (потому что сам был поэт). О Белинском
и о многих явлениях нашей жизни судим мы до сих пор
еще сквозь множество чрезвычайных предрассудков.
-143-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Этот отзыв сделан Достоевским в частном письме,
и вследствие этого он так резок. В этом же письме
Достоевский пишет:
Я обругал Белинского более как явление русской
жизни, нежели лицо. Это было самое смрадное, тупое и
позорное явление русской жизни. Одно извинение — в
неизбежности этого явления * .
Но, оставив в стороне резкость выражений, надо
признать, что Достоевский совершенно прав и все указания
его совершенно верны. То, что он слышал от Белинского
о Гоголе, в менее резкой форме действительно было
высказано Белинским и в печати. Его отношение к Гоголю
было только отношением поверхностного, нервозного
энтузиазма, который составляет характеристическую черту
Белинского; он с патетическим воодушевлением
пропагандировал Гоголя, но именно как обличителя; смысла же
созданий Гоголя он нигде не обнаружил и никогда не понимал
этого смысла. Чтоб увидеть это уже с полною ясностью,
достаточно прочесть знаменитое его письмо к Гоголю2,
представляющее собою школьническую выходку, но
вполне характеризующую личность Белинского, его всегда
поверхностный, всегда только нервозный и всегда
приподнятый энтузиазм. К Белинскому совершенно применим
известный стих Майкова:
Вы все на колокол похожи,
В который может зазвонить
На площади любой прохожий...3
Белинский с трогательною и комическою
поспешностью всегда отражал в себе — но только отражал — чужие
настроения, будь то настроения гегелианства, шеллинги-
анства, а впоследствии фурьеризма и социализма. Он
никогда не имел определенного мировоззрения, а чужие на-
* Сочинения Достоевского, изд. 1882 г., том 1-й, стр. 312. Вообще
все это письмо чрезвычайно интересно. Дело идет о
Парижской коммуне и о том, как бы отнесся к этому явлению
Белинский. <Примеч. авт.>
- 144-

H. Страхов. «Критические статьи»
строения, воспринимаемые с нервозным, но скоро
остывающим энтузиазмом, как бы скользили по нем, не оставляя
никакого следа в душе его. Между тем критика, по
верному и глубокому замечанию H. H. Страхова (Предисловие
к первому тому сочинений Григорьева), «есть некоторое
философское рассуждение»4. Раскрывая скобки в этой
формуле, надо сказать, что как задача философии
заключается в том, чтобы раскрыть смысл мира, так задача
литературной критики заключается в том, чтобы раскрыть
смысл малого мира — произведения искусства. Не
недостаток образования, в котором обыкновенно упрекают
Белинского, мешал ему быть критиком в истинном смысле
этого слова, а то, что у него был в высшей степени
нефилософский ум. Он и не был критиком, он только передавал
свои впечатления в свете чужих настроений. Да и над этими
впечатлениями всегда господствовали чужие настроения.
Как же такой писатель мог быть начинателем нашей
русской, самобытной литературной критики? Стоит только
припомнить, что в последующем развитии нашей
литературы связано с Белинским... Да единственно
отрицательные ее явления. Прямыми продолжателями Белинского —
последнего периода его деятельности — явились
Чернышевский, Добролюбов и Писарев, которые уже
совершенно извратили самое понятие о литературной критике.
Прямым последствием последнего периода деятельности
Белинского был весь наш литературный нигилизм. А в чем
заключался литературный нигилизм, это прекрасно
объяснено А. Григорьевым, давшим краткую формулу
сущности этого воззрения. С точки зрения литературного
нигилизма, говорит Григорьев, —
Искусство— вздор, годный только для возбуждения
человеческой энергии к чему-нибудь более существенному
и важному, — отметается тотчас же по достижении каких-
нибудь положительных результатов.
Национальность, то есть известные народные
организмы, — тоже вздор, долженствующий исчезнуть в амальга-
мировке, результатом которой должен быть мир, где луна
соединится с землей.
- 145-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
История — вздор, бессмысленная ткань нелепых
заблуждений, позорных ошибок и смешных увлечений.
Наука — кроме точной и положительной стороны,
выражающейся в математических и естественных
знаниях, — вздор из вздоров, бред, одуряющий бесплодно
человеческие головы.
Мышление— процесс совершенно вздорный, ненужный
и весьма удобно заменяемый хорошею выучкой пяти —
виноват! — шести умных книжек5.
Эта программа литературного нигилизма составлена
в ироническом тоне, но тем не менее она совершенно
верна и схватывает самую сущность дела. Григорьев забыл
только прибавить, что, по воззрениям литературного
нигилизма, религия также есть всего только отживший
предрассудок, мешающий делу прогресса.
Эту программу развивали в своих писаниях
Чернышевский, Добролюбов, Писарев и их позднейшие эпигоны;
но вся она уже заключена в статьях Белинского — в
статьях последнего периода его деятельности. Таким образом,
его надо считать не основателем нашей литературной
критики, а начинателем того эфемерного, миражного
явления, которое принято называть литературным
нигилизмом.
Говорят, Белинский воспитал в нашем обществе любовь
к литературе. Так ли это? Почему же это общество,
воспитанное Белинским, как утверждают его почитатели, так
быстро и безо всякого сопротивления отвернулось от
литературы и пошло за Чернышевским, Добролюбовым,
Писаревым, которые начали отрицанием
самостоятельного значения искусства, а кончили отрицанием
Пушкина и всего в нашей литературе, что получило свое начало
в Пушкине? Почему это общество с жадностью
воспринимало мнения людей, которые глумились над Тургеневым,
игнорировали Толстого, а потом и глумились над ним?
Почему это общество вместе с «критиками» литературного
нигилизма не нашло никакого иного отношения к
единственной и несравненной поэзии Фета, кроме отношения
бессмысленной насмешки? Почему, наконец, это общест-
-146-

H. Страхов. «Критические статьи»
во, воспитанное Белинским, терпело глумление над
Пушкиным, отрицание его поэзии и бессмысленно шло за
отрицателями?
Да не потому ли, что эти отрицатели Пушкина с
полным правом называли себя последователями и учениками
Белинского? Да не потому ли, что и отрицание Пушкина,
и его непонимание началось именно с мнений Белинского
о последних главах «Онегина», о повестях Белкина, о
драматических отрывках и вообще о последнем, самом
зрелом периоде деятельности Пушкина? Да не потому ли, что
это общество, воспитанное Белинским, видело в мнениях
последователей Белинского о Пушкине только
повторение и развитие им самим высказанных мнений?
Таково было воспитательное влияние Белинского на
общество. Если в этом обществе и была некоторая любовь
к литературе, то именно он, Белинский, последним
периодом своей деятельности первый поколебал в обществе эту
любовь, а его последователи лишь довершили его дело,
совершенно вытравив в обществе своею пропагандой эту
любовь к литературе, к поэзии, к искусству...
И все-таки Белинского продолжают называть
основателем русской литературной критики.
Прав был Достоевский, сказав, что «о Белинском мы
и до сих пор еще судим сквозь множество чрезвычайных
предрассудков»...
//
Истинный начинатель нашей самостоятельной
литературной критики есть А. Григорьев. Его критическое
исследование действительно есть «некоторое философское
рассуждение»; разбирая художественные произведения, он
действительно стремится постигнуть этот малый мир —
мир души художника, в которой отразился мир Божий.
Григорьев предвосхитил идею исторической критики,
которую долго спустя после него высказал Тэн, но понял
он смысл этой идеи гораздо глубже, нежели Тэн. Он
понял, что эта идея хотя верная идея, но односторонняя,
понял, что она лишь как частность входит в общую идею
-147-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
«органической критики», как он выражался; он понял, что
идея исторической критики, не выразившаяся как
результат духа народного, идея мертвая; он понял также, что
мировоззрение народное, которое одно создает истинного
художника, не проверенное высшим идеалом — идеалом
христианским, может привести к ложному отношению
к жизни, а следовательно, и к антихудожественному
изображению ее явлений. Вот почему он видел
художественное мерило жизни в правде народной, поверенной правдой
христианскою. Посмотрев с этой точки на Пушкина, он
объяснил смысл его творчества так, как не объяснил его
никто, — и значение Пушкина в нашей жизни стало ясно.
Прямым продолжателем А. Григорьева является
H. H. Страхов.
Деятельность H. H. Страхова распадается на два
течения: научно-философское и литературно-критическое.
В первой области своей деятельности, в
научно-философской, он совершенно оригинален, и такие его
произведения, как «Мир как целое»6, «Об основных понятиях
психологии и физиологии»7, в настоящее время мало
оцененные, без сомнения, приобретут в будущем огромное
значение. В своей критической деятельности он сам
признает себя последователем, мы же предпочитаем сказать:
преемником А. Григорьева. Он сам говорит, что усвоил
себе основную точку зрения Григорьева и прилагает ее к
литературным явлениям. Но в этом развитии основной точки
зрения Григорьева он совершенно оригинален, и главная
его заслуга как критика заключается в оценке дарования
Л. Толстого и в объяснении смысла его произведений.
Когда Толстого игнорировали (до появления «Войны
и мира») или ожесточенно глумились над ним (как,
например, критики «литературного нигилизма»8 над «Войной
и миром»), отказывая ему даже и в таланте, H. H. Страхов
один понял, что Толстой — писатель с огромным
дарованием и что в «Войне и мире» мы приобретаем истинно
великое произведение.
И то, что теперь все попугаи повторяют с чужого
голоса, говоря о Толстом как о великом художнике, — было
-148-

H. Страхов. «Критические статьи»
высказано H. H. Страховым тогда, когда все попугаи с
чужого голоса повторяли совсем иное. Это было высказано
и развито им в ряде статей, составляющих большую часть
книги9, заглавие которой выписано нами в начале, — было
высказано и развито тоном твердым и с убедительностию
неотразимою.
В предисловии к первому изданию своих статей о
Толстом H. H. Страхов говорит:
Произведения Толстого поразительны тою искреннос-
тию и серьезностию, с которою в них совершается дело
художества, и потому могут служить наилучшим
примером, поясняющим сущность этого дела. Всякий предмет,
за который он берется, он стремится проникнуть
насквозь, и вместе с тем вы ясно видите, что он отвергает
его, уходит от него неудовлетворенный. Нет писателя,
который бы с большею охотой останавливался на картинах
человеческого счастия, у которого было бы столько сцен
мирных, идиллических; и нет писателя, у которого было
бы так ясно, что он не увлечен этими радостями, что он
их не воспевает, а, напротив, изображает их
изменчивость и пустоту. Сколько различных форм жизни он
изобразил, сколько форм быта, занятий, забав и дел — и все он
отвергнул, ни за одною не признал полной законности.
Люди с художественным даром часто делают из своего
дара забаву; они живут двойною жизнью, то подымаясь
в область поэтической свободы, то опускаясь в ту сеть
интересов, страстей и привычек, которая составляет их
настоящую жизнь. Читая Толстого, можно почувствовать,
что для него такая двойственность невозможна, что здесь
человек действительно страстно ищет свободы, и когда
найдет для нее точку опоры, уже никогда не покинет ее.
Какой же идеал постоянно раскрывается в этой
освобождающейся душе? От самого начала ее борьба и труд
имеют ясный смысл, видимо направляются к известной
цели. Не скептицизм, не обманутая жадность к жизни, не
холод гордости и себялюбия составляют главный нерв
этих исканий. Всем теперь очевидно, что от самого
начала сочувствия Толстого устремлялись к простому и доброму,
что эта освобожденная душа, умеющая видеть жизнь не
- 149-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
в отвлеченных формах и не с частных точек зрения, а во
всей ее полноте и цельности, упорно доискивается
истинной жизни среди всякого рода фальшивых явлений и что
она находит ее только в том, что представляет самую
чистую нравственную красоту, что бывает просто и смиренно
до самоуничижения и в то же время твердо и спокойно до
степени высочайшего великодушия10.
И несколькими строками ниже:
Прибавлю только, что ни на каком писателе не лежит
так ясно печать русского духа, как на Толстом. Это та самая
форма нравственных понятий, которую внушило нашему
народу христианство, или, если угодно, та, в которую наш
народ воплотил религиозные понятия. Дух этот в нас
живет, как мы ни заглушаем и ни отрицаем его, и если б он
покинул нас, то Россия рушилась, как труп, оставленный
жизнью. Поэтому не может быть писателя, более нам
любезного, более соответственного самым глубоким
порывам нашего сердца, чем Толстой.
Эти мысли развиты подробно в анализе произведений
Толстого, который составляет предмет книги H. H.
Страхова.
При первом появлении статей H. H. Страхова о
Толстом они были замечены и оценены лишь немногими
людьми выдающимися, как, например, Достоевским,
который с восторгом отзывался о них п; теперь собрание этих
статей выходит уже третьим изданием. Упомянув об этом
в предисловии к этому третьему изданию, H. H. Страхов
пишет:
Этой книге посчастливилось: она выходит 3-м изданием.
Причина такого успеха, конечно, не в особенных
качествах книги, а в ее предмете. Каждый желает иметь
суждение о Тургеневе и о Толстом, а потому нашлись читатели
и для моих статей12.
Мы не можем согласиться с этим слишком скромным
мнением автора о своих произведениях. Причина тут иная.
Всякая действительно новая и оригинальная мысль, —
-150-

H. H. Страхов
a мысли, высказанные H. H. Страховым о Толстом,
действительно новы и оригинальны, — медленно входит в
общественное сознание. Но зато произведениям, в которых
выражены такие мысли, предстоит расти, между тем как
суждениям поверхностным и преходящим предстоит
умаляться. Подтверждение этого мы и видим в возрастающем
успехе книги H. H. Страхова.
И как А. Григорьев неразрывно и навсегда связал свое
имя с именем Пушкина, так H. H. Страхов своею
прекрасною книгой неразрывно и навсегда связал свое имя с
именем творца «Войны и мира»...
H. H. СТРАХОВ
Я только что узнал о смерти H. H. Страхова. Страхову
было шестьдесят восемь лет. Когда человек умирает в
такие лета, тут нет ничего поразительного. Но... но я видел
покойного Николая Николаевича лишь несколько месяцев
назад — в конце августа, — и не могло прийти в голову, что
он скоро умрет. Он был совершенно здоров и бодр,
несмотря на недавно перенесенную операцию. Он пробыл
в Москве несколько дней, мы виделись с ним каждый день
и много беседовали об искусстве.
Как человек Николай Николаевич был чрезвычайно
симпатичен: мягкий, в высшей степени деликатный,
готовый на всякую услугу, готовый помочь всякому и советом,
и делом. Но его мягкость и деликатность не мешали ему
быть в высшей степени правдивым. Я никогда не забуду
его в высшей степени верных и метких отзывов об иных
литераторах и ученых. От тех и других он прежде всего
требовал ясности мысли, точности выражений, и его
нельзя было подкупить никакою фразеологией. Он был
истинный литератор в самом высоком значении этого
слова. Литература была для него целью сама по себе, и он,
всегда мягкий, очень раздражался, видя, как у нас
литературу, искусство обращают в средство для достижения посто-
-151-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ронних литературе и искусству целей. Он любил
литературу, можно сказать, нежною любовью и тщательно следил
за ее развитием. Всякое проявление дарования, серьезная
и искренняя мысль приводили его в восторг. Он верил в
литературу, верил, что победит в конце концов здоровая
мысль, здоровое чувство, и потому ценил самое дело, не
придавая никакого значения тому, что называют успехом.
Эта его вера оправдалась на нем самом. Подобно всем
нашим действительно значительным писателям — если
это были не беллетристы, — он не имел успеха в публике,
руководимой известною частью журналистики. Но уже
с восьмидесятых годов значение его стало расти и растет
до сих пор. Иные сочинения его вышли вторым и
третьим изданием, и, без сомнения, значение их будет расти
и расти.
В «Новом времени» приводятся слова об H. H. Страхове
одного духовного лица, «наиболее выдающегося
дарованиями и знаниями среди нашей высшей духовной
иерархии». Это духовное лицо, поздравляя покойного с
сорокалетием его литературной деятельности1, выразилось
в своем письме, что в лице H. H. Страхова «приветствует
просвещеннейшего в России человека»2.
Без сомнения, такое понятие об H. H. Страхове
утвердится среди русского образованного общества, когда это
общество ближе ознакомится с его произведениями.
H. H. Страхов сделал чрезвычайно много и как ученый,
и как философ, и как литературный критик, — но все же
он далеко не вполне высказался. Он говорил мне, что у
него задуманы еще новые работы, и между ними — очерк
истории русской философии... И несмотря на то что он умер
уже в преклонных летах, смерть его — невознаградимая
потеря для русской литературы...
-152-

Несколько слов о H. H. Страхове
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О H. H. СТРАХОВЕ
Б. В. Никольский. «Николай Николаевич
Страхов. Критико-биографический очерк»
I
Среди всего, что в последнее время писалось о
покойном H.H. Страхове, заслуживают внимания лишь две
статьи г. Никольского, одна — заглавие которой мы только
что привели, другая — помещенная в одной из последних
книжек «Русского вестника»1. В обоих статьях автор дает
очень верную характеристику литературной
деятельности Страхова, особенно же интересна первая статья, в
которую введен и биографический элемент. Здесь мы
находим много новых, до сих пор неизвестных фактов, так как
автор пользовался при составлении этой статьи своими
личными воспоминаниями и, что самое главное,
некоторыми не опубликованными еще рукописями Страхова,
представляющими автобиографический интерес.
Мне приходилось в продолжение последних семи,
восьми лет довольно много писать о Страхове. Появление
в свет почти каждой его книги, вновь изданной или
переизданной, всегда вызывало мою большую статью, а иногда
и две. Из этих статей могла бы составиться довольно
объемистая книжка. Но, к сожалению, эти статьи мои
представляют собой лишь отрывочные наброски и не дают
цельной и законченной характеристики литературной
деятельности Страхова. Это объясняется тем, что мне
приходилось писать каждый раз о каком-нибудь отдельном
произведении Страхова, и понятно, что в подобных статьях
я мог говорить о значении литературной деятельности
Страхова лишь в общих чертах. Но тем более мне приятно,
что некоторые теперь опубликованные Б. Никольским
отрывки из воспоминаний Страхова совершенно
подтверждают высказанные мною мысли об общем характере
литературной его деятельности и о тех глубоких мотивах,
которые руководили этою деятельностью, о том основном
мировоззрении, которое давало направление мысли Стра-
-153-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
хова, чего бы он ни касался: вопросов науки, философии
или искусства.
Мне несколько раз приходилось высказывать, что
мировоззрение Страхова имеет характер религиозный в
широком смысле этого слова, хотя Страхов почти никогда не
касался вопросов религиозных. Исключение составляет
его предисловие к переводу сочинения Шопенгауэра «Мир
как воля и представление», сделанному Фетом. В этом
предисловии Страхов касается вопросов религии,
доказывая, что глубокая философия Шопенгауэра для человека
мыслящего может служить как бы приготовлением к
восприятию религиозного воззрения, и именно
христианского 2.
Страхов не касался религиозных вопросов по
совершенно ясной и простой причине: по существу своего
дарования, по умственному складу своему он был критиком,
а не творцом — он был критиком во всех областях
человеческого творчества, которых он касался в своих
произведениях. Он был литературным критиком в лучшем и
высшем значении этого выражения; точно так же он являлся
критиком, и только критиком, и в науке, и в философии.
В этих областях он всегда правильно и глубоко ставил
вопрос, но не давал его решения. Таким же критиком в
высоком значении слова он мог быть в области науки
богословия, но этою областью он не занимался; в области
религиозной критике нет места —там возможно только
творчество.
Но критика не только не исключает цельного,
законченного и высокого миросозерцания, а, напротив, требует его
как необходимого условия. Критика, не имеющая в своем
основании такого мировоззрения, обратится в пустой
и бесплодный скептицизм. О критике можно сказать то
же самое, что Деций («Два мира» Майкова) говорит Юве-
налу о сатире:
Твой дар — сатира. Помни ж,
Что сатира — дочь разума.
-154-

==_ Несколько слов о Н. Н. Страхове _==
Чтоб мир признал твои права,
Ты должен сам стоять высоко:
Стрела тогда лишь бьет далеко,
Когда здорова тетива*.
Мы имеем в нашей литературе прекрасную
иллюстрацию к этим словам Деция. Эти слова в области сатиры
совершенно оправдались в покойном Салтыкове (Щедрине)
и в области литературной критики — в Белинском.
Именно отсутствие «здоровой тетивы», отсутствие глубокого
философского или возвышенного религиозного
мировоззрения наполовину погубило большой талант Салтыкова,
разменявшийся на фельетонные мелочи; именно
отсутствие «здоровой тетивы» погубило и Белинского,
дарованием которого всю жизнь руководила только болезненная
впечатлительность его натуры — болезненная
впечатлительность, которую Майков прекрасно характеризовал
этим стихом:
Вы все на колокол похожи,
В который может зазвонить
На площади любой прохожий...4
У Страхова как критика именно и была эта «здоровая
тетива», и вот почему он создал произведения, которые
имеют и право, и возможность жизни в будущем...
Он не исповедовал никакой философской доктрины,
и г. Никольский в статье своей, о которой идет речь,
прекрасно показал и доказал, что только люди близорукие или
плохо знакомые с произведениями Страхова могут считать
его гегелиапцем. И Гегелева система была им подвергнута
тому же беспощадному анализу, как и другие. Он
критиковал философские системы не с точки зрения какой-нибудь
системы же, а с точки зрения высшей, ибо знал, что не
только света, что в окошке, и потому не хотел смотреть на
Божий мир из окошка какой бы то ни было системы.
Теперь не только друзья, но и литературные враги Страхова
начинают соглашаться с характеристикой того высокого
духовного лица5, которое назвало Страхова «просвещен-
- 155-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нейшим человеком в России», —и вот в этом-то, кроме
природного ума и дарования, заключалась главная сила
покойного писателя. Он твердо и всегда помнил завет
Пушкина: «На поприще ума нельзя нам отставать»6, и
действительно «стал в просвещении с веком», или, лучше сказать,
«с веками наравне»7. И вот отсюда-то, с этой-то высоты,
он смотрел на современную науку, на современную
философию, и вот почему так неотразима его критика основ
иных современных научных и философских доктрин.
Из отрывков его неизданных воспоминаний,
опубликованных г. Никольским, очень ясно, что именно таков
был его взгляд и таковы были его стремления.
С самого детства, — писал он, между прочим, —у меня
была любовь к книгам, и знаменитые имена писателей,
ученых и философов возбуждали во мне благоговение
и желание познакомиться с их произведениями. Тут было
что-то невольное, как бы прирожденное; мне и тогда и
потом почти не случалось встречать людей, у которых эти
чувства господствовали бы в такой мере, как у меня.
Царство ума, новые и древние создания мысли и творчества
являлись мне с детства как далекое небо, обступившее
меня со всех сторон и усеянное прекрасными светилами.
Хорошая черта этой идеализации состояла в том
любопытстве, которое постоянно влекло меня ближе
познакомиться с этими светилами; дурная черта — в том, что
внимание рассеивалось и что уверенность в своих мыслях
и чувствах росла слишком медленно под давлением
авторитетов. Представьте себе настроение, когда человек
заранее уверен, что область истины от него далека и трудно
ему доступна, но что эта область несомненно существует,
богатая и прекрасная, созданная усилиями многих веков
и народов: узнать эти сокровища, найденные другими, —
вот что ему нужно сделать, и это важнее, чем пытаться
самому решать вопросы, самому подыматься на высшую
точку умозрения. Что значит отдельное лицо в сравнении
со всею историей ума человеческого? Глубочайшие
истины, конечно, искони были доступны людям высоких
душевных сил, как об этом говорил Гёте:
-156-

Несколько слов о H. H. Страхове
Das Wahre war schon längst gefunden,
Hat edle Geisterschaft verbunden;
Das alte Wahre, fass es an!* 8
С такими и подобными мыслями пустился я в то
плавание по морю книг, которое начал с отрочества и
продолжаю до сих пор. Царство книг действительно может быть
названо морем — так оно необозримо, так много в нем
однообразных пространств и такие дива можно в нем
найти, или скрытые в глубине, или выдающиеся над уровнем,
как острова и скалы, давно всем известные, по крайней
мере, по слуху.
Так смотрел на дело Страхов, и этой программе, или,
вернее сказать, этому «невольному, как бы
прирожденному влечению» он следовал всю жизнь. Только имея такое
«прирожденное влечение», по его мнению, и можно стать
образованным человеком. «Образование не
приобретается на заказ, — писал он мне несколько лет назад, отвечая
на один мой вопрос, — образование есть дело всей жизни,
результат постоянного влечения к нему». И вот почему,
прибавлю я, у нас есть люди, обладающие фактическими
познаниями, но так мало людей, образованных в
истинном и высоком смысле этого слова. Следуя своему
постоянному влечению, Страхов действительно «стал в
просвещении с веком наравне», с этой высоты посмотрел на
просвещение нашего века и в своих критических трудах
определил характер этого просвещения.
II
Но и такой высоты было бы недостаточно, чтобы
анализировать характер просвещения нашего века с такою
глубиной и тонкостью понимания, как это сделал Страхов;
надо было подняться еще на высшую ступень — и Страхов
поднялся на нее. Вот что пишет он в своих неизданных
воспоминаниях о смысле и значении религии:
* Издревле правда нам открылась, / В сердцах высоких
утвердилась: / Старинной правды не забудь! (нем.; перевод Н. Н. Виль-
монта).
-157-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Религиозные представления, — говорит он, — ставят
нас в такие отношения ко всему остальному бытию, перед
которыми мелки и ничтожны всякие другие отношения.
Жизнь обращается в глубокую драму, в поприще роковой
борьбы. Вместо бесцельного существования,
проводимого среди будничных нужд и будничных радостей, человеку
предлагается подвиг и указывается впереди или жестокая
погибель, или бесценная награда. И все то, что было, что
есть и что будет, получает вид несравненного величия
и яркости. Даются представления о существах,
бесконечно высоких и прекрасных, в которых самые
возвышенные идеалы составляют действительность. Определяется
весь ход и смысл бытия; известно начало всего
мироздания и начало человеческой истории, известен и конец ее,
и то устье, которым она некогда впадет в светлый океан
вечности. Поистине, религия, если взять ее со стороны
чувства и понятий, составляет действительное
доказательство благородства души человеческой, и если бы мы
вообразили себе человечество без религии, то нам
пришлось бы его понизить почти до степени животных.
Из такого высокого воззрения, из такого душевного
расположения вытекало оригинальное отношение
Страхова к рациональному познанию.
Созерцая жизнь и дух как целое, он не впал в
заблуждение, столь свойственное многим даже величайшим умам
человечества, которые именно в силу своего умственного
величия склонны разум, дознание истины полагать во
главу угла своего мировоззрения и, всецело уходя в его
сферу, не находить полного удовлетворения в односторонне
рассматриваемой ими жизни, — совершенно справедливо
замечает в своей статье г. Никольский. — Напротив,
Страхов сразу увидел, что наука — лишь одна из нескольких
задач духа, не могущая сама по себе дать ему полного
удовлетворения. «Не только питаясь естественнонаучными
познаниями, — писал он, — но поглощая и всякие другие,
мы можем оставаться совершенно голодными. Нас не
удовлетворяет подведение явлений под рациональные
формы, и мы враждуем против мысли о полной
рациональности мира». Таким образом он особенно ясно сознал
и выразил, что познание не исчерпывает собою загадки
-158-

==_ Несколько слов о H. H. Страхове __^=
бытия, не отвечает на все запросы духа. Его предмет —
рациональные формы явлений, которые вполне
разъясняются лишь всею совокупностью наук и в том числе,
разумеется, теорией познания и познавания, то есть
гносеологией и логикой, включая в последнюю методологию.
И вот в этих последних, узких и тесных, пределах
Страхов и принимал философию, то есть придерживался
взгляда на нее как на центральную науку, как на «наукосло-
вие», Wissenschaftslehre Фихте9.
Таково было отношение Страхова к науке и
философии — отношение, столь же далекое от католического
стремления подчинить науку и философию религии, как
и от противоположного стремления освободить науку от
дисциплины ума, выработанной вековыми усилиями
мысли человеческой. И вследствие такого умственного и
душевного расположения своего Страхов в книге своей
«О вечных истинах» 10, посвященной блистательной
защите прав и значения науки, тем не менее писал: «Наука
есть дело великое, хотя не наилучшее и не наивысшее из
человеческих дел».
Г. Никольский в одном месте своей статьи прекрасно
объясняет, в чем заключалась главная сущность
мировоззрения Страхова, та сущность, которая давала окраску всем
его взглядам:
Основной, положительный критерий, который
подымал этот тонкий и глубокий ум выше философии и науки,
сводился к стройному и гармоничному нравственному
идеалу, который сам Страхов характеризовал понятием
святости, — пишет г. Никольский. — Познание не являлось
для него мерилом бытия, а лишь одним из его
соподчиненных элементов, одним из поприщ применения иного,
высшего мерила. Задача земного существования —
внутреннее совершенство, внутренняя цельность духа,
достигаемая не отдельными моментами, а, так сказать, всем
планом деятельности и жизни. Мало для этого
справедливости, мало милосердия: предельная вершина бытия
может быть достигнута человеком только в святости.
«Святость именно в том и состоит, — пишет Страхов, — что
-159-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
человек становится выше своих желаний, своей природы,
и выше смерти и всякого страдания. Это полная чистота
души и полная преданность воле Божией. Когда у
человека нет своих желаний, нет заботы и страха, он смотрит на
все как бесплотный дух, он стоит на точке зрения
вечности', тогда он как будто "вновь родится" и в душе его
открываются источники лучшей жизни, вполне чистых чувств
и сил. Болезнь, страдания и смерть составляют для такого
человека только повод и побуждение подняться в область
святости, отрешиться от себя и от мира. Ищущие
святости часто с радостью встречают эти поводы и даже ищут
всяких лишений, чтобы воспитывать в себе дух
чистоты» п.
Вот идеал, к которому стремился всю жизнь Страхов —
идеал недосягаемый, но постоянное стремление к
которому очищает сердце человеческое и просветляет разум
человеческий. Этот просветленный стремлением к идеалу
разум действовал в нем, когда он обращался к вопросам
науки, философии, искусства; на все эти вопросы он умел
смотреть с точки зрения вечности и с точки зрения
вечного. И даже когда он выступал как публицист, например
в своих превосходных статьях о нигилизме, написанных
по поводу ужасного события 1 марта, — и здесь он
удерживался на точке зрения вечного и с этой точки зрения
осветил сущность нигилизма так ярко, посмотрел на это
явление так глубоко, как никто из тех умных и остроумных
людей, которых нигилизм озабочивал только как «злоба
дня», которые не могли возвыситься до высшего взгляда
на это явление.
Поучение, которое мы можем извлечь из
литературной деятельности Страхова, совершенно ясно. Всем, что
он написал, он как бы говорит нам, что, лишь бескорыстно
любя науку, литературу, искусство, философию, мы можем
действительно служить им, а не обращать их на службу
«злобам дня»; что, лишь имея высокий идеал для своих
стремлений, что, лишь ставши на точку зрения вечного, мы
поймем истинное значение философии, искусства, науки —
их высокое и как бы уже религиозное значение.
-160-

Несколько слов о H. H. Страхове
И ничем лучшим не могу заключить я эту статью
о Страхове, как словами любимого его писателя, Ренана
(которого он, тем не менее, тоже подверг своей
беспощадной критике), о значении философии, науки,
литературы и искусства:
Если бы философия, наука, искусство и литература, —
пишет Ренан, — были только приятным
препровождением времени, забавою праздных, предметом роскоши,
фантазией любителей, словом, «из суетных дел наименее
суетным», то могли бы быть времена, когда ученый должен
был бы сказать вместе с поэтом:
Honte à qui peut chanter pendant que Rome brûle!*12
Но если труд мысли есть самая серьезная вещь на свете,
если с ним связаны судьбы человечества и
усовершенствование неделимого, то этот труд, подобно делам религиозным,
имеет цену во всякое время, во всякую минуту.
И, продолжает далее Ренан, —
Наука, искусство, философия имеют цену лишь потому,
что они суть вещи религиозные, то есть что они дают
человеку духовный хлеб. «Едино есть на потребу» в. Нужно
признать это предписание великого Учителя
нравственности как принцип всякой благородной жизни, как
прямое правило обязанностей человеческой природы.
Глубокий упадок современного общества, — прибавляет
Ренан, — происходит оттого, что нравственная культура
не разумеется как вещь религиозная, оттого, что поэзия,
наука, литература рассматриваются как предметы
роскоши...14
Эти мысли развивал и Страхов во всей своей
литературной деятельности...
* То есть: «Стыд тому, кто может петь, когда Рим горит!» <Примеч.
авт.>

К. Н. ЛЕОНТЬЕВ
(1831-1891)
онстантин Леонтьев
в примечаниях к
статьям о себе, которые
он незадолго до смерти подготовил
для В. В. Розанова, сделзл такую
запись: «Говорухо-Отрок — пришедши ко
мне прошлой весной в Москве с Гринг-
мутом, с первых слов рекомендовался:
"Я ваш ученик!" А потом рассказывал,
как еще живя в Харькове — он
выписал себе "Византизм и Славянство"
и как много он этому моему труду
обязан» (архив П. В. Палиевского). В
фонде К. Леонтьева сохранилось письмо
Говорухи-Отрока, где он выражал
намерение посетить его в Оптиной
пустыни вместе с женой и спрашивал об
условиях проживания в монастыре
(РГАЛИ. Ф. 290. Оп. 1. № 41. Л. 1, 2).
Действительно, уже в конце
1880-х гг. Говоруха-Отрок постоянно
писал о К. Леонтьеве на страницах
газеты «Южный край» и в своих
политических высказываниях часто почти
дословно повторял его мнения:
«Восточный вопрос не столько вопрос
национальный, сколько вопрос
религиозный». Как и Леонтьев, критик
-162-

К. Н. Леонтьев
подчеркивал опасность «"племенного" характера политики на
Востоке взамен "вероисповедного"» (Г. Национализм и
православие // ЮК. 1889. 13 янв. № 2762. С. 1). Таких
единомышленников у Леонтьева было тогда немного.
Говорухе-Отроку принадлежал и один из первых и наиболее
развернутых откликов на очерк К. Леонтьева «Граф Л. Н.
Толстой и граф А. К. Вронский», он посвятил ему восемь статей,
которые печатались в ЮКс 23 января по 5 февраля 1888 г. (№ 2429,
2430, 2433, 2434, 2436, 2437, 2440, 2441), а позже, в июне
1890 г., — и на статью «Анализ, стиль и веяние» (см. наст, том,
с. 164-181).
В преамбуле к разделу о Достоевском уже указывались
совпадения в отношении Говорухи-Отрока и Леонтьева к
религиозным взглядам Достоевского: оба они не сомневались в высоком
значении, которое религия имела в жизни Достоевского, но оба
они видели опасность превращения романов Достоевского в
катехизис, придания им вероучительного смысла, подмены им
учения Церкви.
Говоруха-Отрок неоднократно писал, что он является
последователем теории культурно-исторических типов Н. Я.
Данилевского, обогащенной идеями К. Леонтьева, который «твердо
и отчетливо указал, что православная идея, еще не совсем
определенная у первых славянофилов, заключается в идее Церкви.
Церковный взгляд — это и есть православный взгляд. С этой
точки зрения, то есть с церковной, Леонтьев рассматривал и
Россию, и Европу» (статья «Новый критик славянофильства»; наст,
том, с. 204).
Одной из тем постоянных размышлений Говорухи-Отрока
являлась судьба наследия Леонтьева, причины его
экстраординарной непопулярности. В том, как современники относились
к идеям Леонтьева, он видел своего рода недоразумение: «на
взгляд многих, жестокий, а в сущности, простодушный
публицист». Сам Говоруха-Отрок воспринимал Леонтьева иначе: «Он
был человек необыкновенно оригинальный, и воззрения,
почерпнутые им от афонских монахов, из сочинений мистических
и аскетических писателей, преломились сквозь призму
оригинальной его натуры и оригинального склада его ума. Он широко
применял эти воззрения — воззрения, составлявшие плод
мучительного духовного опыта, мучительной душевной борьбы, —
он применял эти воззрения к современности, к так называемым
-163-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
текущим делам и делишкам. И это суровое мировоззрение
афонских монахов и аскетов, примененное к текущей
современности, являлось каким-то жестким, узко-практичным и
мелкоутилитарным» (статья «Нечто о литературе»; наст, том, с. 210—211).
Но и сам он далеко не все принимал и понимал в Леонтьеве,
например, не принимал он некоторые его тактические приемы:
«Я помню наши споры. Помню, как уже во втором часу ночи
я вопил, что избави нас Бог от таких союзников, то есть от
литературных "смердов", а он с обыкновенною своею
порывистостью отвечал, что всякие союзники хороши: "Кто не против нас,
тот за нас". Он думал, что для управления массами хороши
всякие средства. Я заговорил о Леонтьеве именно потому, что у нас
его считают "ретроградом" и его идеи — идеями архаическими.
<...> Леонтьев как человек крупный, как писатель
оригинальный не боялся своих мыслей, а наши либералы их боятся» (та
же статья; наст, том, с. 211).
Защищая К. Леонтьева от нападок справа и слева, Говору-
ха-Отрок признавал, что причины непопулярности отчасти
проистекали и из некоторой «уединенности», заложенной в
писательской манере К.Леонтьева: «...отрывочность, множество
недомолвок, преднамеренная небрежность изложения <...>.
Это общий недостаток всех работ г. Леонтьева: он не
принимает во внимание массу читателей; он пишет как бы заметки про
себя и для себя» (Г. Национализм и православие. С. 1). Поэтому
в целом ряде статей Говоруха-Отрок выступал в роли
пропагандиста идей Леонтьева, иногда даже не ссылаясь на него.
НЕЧТО О ЖИЗНИ И СМЕРТИ
По поводу статьи К. Н. Леонтьева
«Анализ, стиль и веяние. О романах
графа Л. Н. Толстого»
I
Достоевский в первом нумере своего «Дневника» за
1876 год, характеризуя иных наших самоубийц, — а
самоубийства у нас уже тогда начали принимать характер
какой-то эпидемии, — говорил, что иной из них
- 164-

Нечто о жизни и смерти
посмотрит, походит и застрелится молча единственно из
того, что у него нет денег, чтобы нанять любовницу. Это
уже полное свинство, — прибавляет он. — Уверяют печат-
но, — писал он далее, — что это у них оттого, что они
много думают. Я убежден, напротив, что он вовсе ничего не
думает, что он решительно не в силах составить понятие,
до дикости неразвит и если чего захочет, то утробно, а не
сознательно; просто полное свинство, и вовсе тут нет
ничего либерального.
И ни одного гамлетовского вопроса:
Но страх, что будет там...!
И в этом ужасно много странного. Неужели это
безмыслие в русской природе? Я говорю безмыслие, а не
бессмыслие. Ну, не верь, но хоть помысли. В нашем
самоубийце даже и тени подозрения не бывает о том, что он
называется я и есть существо бессмертное2.
Жестоко было слово сие, но истинно.
Действительно, множество тогдашних и последующих
самоубийств объяснялись не чем иным, как «культурным
одичанием». Из души среднего рода людей, маленьких
людей, было вытравлено все: не только «гамлетовские
вопросы», но и какое бы то ни было представление о человеке
вне его физиологических отправлений. И эта маленькие
люди кончали физиологическими самоубийствами без
какого бы то ни было даже намека не только на духовную
борьбу, но даже и на душевную борьбу. Примеров тому было
так много, что их незачем и напоминать, — и что всего
ужаснее, так, физиологически, стрелялись, вешались,
отравлялись часто подростки, почти дети. Толковали и
кричали по этому поводу обо всем: о «переутомлении», о
нервности нашего века, о гимназических порядках и т. д.,
и т. д., — сваливали эти самоубийства на что угодно, но
немногие заикались о том соблазне, который был внесен
в жизнь разнообразными «веяниями времени»,
отсутствием в этой жизни и разрушением в ней всяческой
дисциплины, и материальной, и моральной, и умственной, о полной
путанице чувств, мыслей и понятий у взрослых, которая
ужасно отражалась на детях, подростках и молодых людях.
-165-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Забыты были предостерегающие и угрожающие слова:
«Горе тем, кто соблазнит одного от малых сих»3, — и
соблазняли этих «малых» словом, делом, помышлением,
ведением и неведением4 — праздными разговорами и
растлевающими примерами. Расшатывали еще больше и без
того расшатанную жизнь, а потом удивлялись, что дети
их, их братья и сестры, стреляются и вешаются по
пустячным поводам, не находя уже в своей растленной и
одичавшей душе, в своем помутившемся сердце, в своих уже чуть
не с пелен расшатанных нервах силы сопротивления
против напора жизненных невзгод, разочарований и
огорчений. Общество, окружавшее этих юных самоубийц, само
жило жизнию, не имевшею «подпоры прочной»5, по
выражению Гоголя: где же было найти эту «подпору»
подросткам и чуть только не детям? И вот, про каждое подобное
самоубийство можно было сказать словами следователям
Порфирия Петровича из «Преступления и наказания»:
Тут дело современное, нашего времени случай, когда
помутилось сердце человеческое: когда цитуется фраза,
что кровь «освежает», когда вся жизнь проповедуется
в комфорте6.
А когда «вся жизнь проповедуется в комфорте», то что
же мудреного, если юноша с одичавшим уже сердцем
«походит, да и застрелится, потому что нет денег, чтобы
нанять любовницу», или вследствие неудачи на экзамене,
пресекающей, по его мнению, возможность карьеры и
связанного с ней того же комфорта...
Понятен становится этот безнадежный вопрос
Достоевского: «Неужели это безмыслие в русской природе?»
Конечно, нет. И сам Достоевский всем рядом своих
лучших произведений, которые архиепископ Никанор так
удачно назвал «прекрасными иллюстрациями к притче
о блудном сыне»7, — сам Достоевский показал, что нет
этого «безмыслия» в русской природе. Нет, этот ряд
«безмысленных» и бессмысленных самоубийств был результатом
того, что среднего рода людей, к их погибели, освободи-
-166-

Нечто о жизни и смерти
ли от всякой дисциплины, вывели их из привычных им
рамок, не создав для них иных, и таким образом отдали их
на произвол случайных и преходящих веяний...
//
Но не одними такими «безмысленными»
самоубийствами характеризовалась известная полоса нашего
общественного развития. Были и другие. Эти иного порядка
самоубийства отразились и в нашей художественной
литературе — в произведениях того же Достоевского, в
произведениях Тургенева, в произведениях графа Л. Н. Толстого.
Эти писатели в некоторых своих произведениях хотя
отчасти подняли пред нами завесу и показали, в чем
заключался смысл этих иных наших самоубийств. И везде этот
смысл оказался одним и тем же. Из натур благородных,
с зачатками великодушия, была вытравлена вера в
идеальное, вера в «Лик Христов», а идеальные запросы остались
и, не находя себе удовлетворения ни в чем земном,
приводили к гибели, к трагической катастрофе. Если нет в
жизни ничего, что стояло бы и выше личного счастья, и выше
личного страдания, если нет ничего великого и вечного,
что стоит вне нас и живет в нас, — то зачем же и жить? Вот
формула всех самоубийц с благородною душой и с
зачатками великодушия, каких показали нам в своих
произведениях наши замечательные художники. Таков смысл
самоубийств Клары Милич8 и Анны Карениной, таков смысл
многочисленных самоубийств, изображенных
Достоевским. Не в «страданиях любви отвергнутой»9 смысл
самоубийства Клары Милич — это только повод, а не причина.
Причина лежит глубже. Порыв к идеальному, к
нездешнему обнаружил в душе Клары ту пустоту, которую нечем
было наполнить без веры в вечный идеал, — и привел ее
к могиле. Точно так же не предполагаемая измена
Вронского заставила Анну истребить себя — это был опять-таки
лишь предлог. Связь с Вронским со всеми ее
последствиями заставила встрепенуться все нравственное существо
Анны; она в первый раз сознательно задумалась над
жизнью — увидела и почувствовала, что «мир во зле лежит» 10,
-167-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и, не имея в жизни «подпоры прочной», уверовала в это
зло и поклонилась ему11. А конечно, натуру с запросами
идеальными и с зачатками великодушия вера в зло могла
привести только к могиле. Чтобы понять это, стоит лишь
внимательно перечесть великолепные главы, где с
изумительным «проникновением» изображен весь
психологический процесс, приведший Анну к самоубийству...
В том же нумере «Дневника», о котором я уже
упоминал, и по тому же поводу, то есть по поводу
«безмысленных» самоубийств, Достоевский замечает:
Самоубийца Вертер, кончая с жизнью, в последних
строках, им оставленных, жалеет, что не увидит более
«прекрасного созвездия Большой Медведицы», и
прощается с ним. О, как сказался в этой черточке тогда только
что начинавшийся Гёте! Чем же так дороги были
молодому Вертеру эти созвездия? Тем, что он сознавал каждый
раз, созерцая их, что он вовсе не атом и не ничто пред
ними, что вся эта бездна таинственных чудес Божиих
вовсе не выше его мысли, не выше его сознания, не выше
идеала красоты, заключенного в душе его, а стало быть,
равна ему и роднит его с бесконечностью бытия... и что за
все счастие чувствовать эту великую мысль,
открывающую ему: кто он? — он обязан лишь своему лику человеческому.
Тут же Достоевский, подразумевая наших
«безмысленных» самоубийц, прибавляет:
У нас разбивают этот данный человеку лик совершенно
просто и безо всяких этих немецких фокусов.
Пусть так. Пусть наши «физиологические»
самоубийства совершались слишком уже просто, но я даже им,
подобным самоубийцам, не решился бы поставить в пример
«немецкие вкусы». Не говорю уже о «психологических»
наших самоубийствах. Эти самоубийства, как
свидетельствует наша художественная литература, между прочим, в
лице самого же Достоевского, представляются делом очень
сложным, но совершались они точно без «немецких
фокусов», без Большой Медведицы и безо всего прочего. Это-
-168-

Нечто о жизни и смерти
то и хорошо, ибо показывает, что тут нет и тени
сентиментальности, что тут, так сказать, реализм, что человек
на малом помириться не может, что ему для того, чтобы
найти исход из сознанного зла жизни, мало Большой
Медведицы и своего лика человеческого, что без признания
реального, осязаемого «Лика Христова», Который высится там,
над этими звездами, над этим небом, Который один может
дать всему смысл и значение, между прочим, и этому небу,
и этим звездам, в Котором одном залог существования
идеального и победы этого идеального, — что без признания
этого Лика Христова и эта Большая Медведица, и это
небо — такое же зло, ничтожество и призрак, как все
остальное.
Принц Гамлет, готовый истребить себя и
остановленный только «гамлетовским вопросом», принц Гамлет,
столь родственный и близкий нашей русской душе, — он
хорошо понимал и чувствовал это. Он, желавший
«укрыться от ветра», от ветра жизни, «в могиле», — он так говорит
об этом небе и об этой Большой Медведице:
С недавних пор утратил я всю мою веселость, оставил
обычные занятия, и точно — душе моей так худо, что это
прекрасное создание, земля, кажется мне бесплодною
скалой, этот небосклон, эта величественная кровля,
сверкающая золотым огнем, она мне кажется только
смешением ядовитых паров. Какое образцовое создание человек!
Как благороден разумом, как безграничен
способностями, как значителен и чудесен в образе и движениях! И что
же для меня эта эссенция праха?..12
Такова же «психология» и русских самоубийств, если
эти самоубийства не «безмысленны». Так изображена у
графа Толстого «психология» Левина в последних главах
«Анны Карениной», когда религиозные сомнения, искание
смысла жизни доводят его до помыслов о самоубийстве;
то же самое рассказывает и о самом себе граф Толстой
в своей «Исповеди», описывая свои религиозные
сомнения, доводившие его до тех же помыслов о
самоубийстве...
-169-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
///
Но во всем этом самое главное и самое важное вот что.
Все это, и эпидемия разнообразных самоубийств, и
изображение «психологии» самоубийства в нашей
художественной литературе, — все это вызвало в нашем обществе,
воскресило для него заглохший вопрос о значении жизни
и смерти. Всем памятно огромное впечатление,
произведенное «Исповедью» графа Толстого, всем памятно, быть
может, еще большее впечатление, произведенное его
«Смертью Ивана Ильича». Вопрос о жизни и смерти был
впервые поставлен пред глазами нашего общества,
которое в этом гораздо более невежественно, нежели
последний мужик. В народе, который воспринял церковное
учение, насколько мог воспринять его в своей темноте, —
в народе этот вопрос давно решен и не есть уже вопрос:
там понимают или, скорее, чувствуют и значение жизни,
и значение смерти. Граф Толстой именно из
соприкосновения с народом вынес ту мысль, которую облек в
художественные формы в «Смерти Ивана Ильича» и в своей
«Исповеди», где неполно, нелепо и в искаженном виде
отразилось именно церковное учение о жизни и смерти.
И общество наше, давно уклонившееся от воздействия
учения церковного, было изумлено и ошеломлено, как бы
услыхав что-то новое и неслыханное. К повести графа
Толстого отнеслись так, как будто до того вовсе не было
смерти, да не было и жизни. И общество — что
отразилось и в печати — по поводу «Смерти Ивана Ильича»
начало рассуждать и изумляться совершенно так же, как
рассуждал и изумлялся уже снедаемый смертельною болезнью
сам герой повести, Иван Ильич.
В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он
не только не привык к этому, но просто не понимал,
никак не мог понять этого, — читаем мы в повести. — Тот
пример силлогизма, которому он учился в логике Кизе-
веттера13: Кай человек, люди смертны, потому и Кай
смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по
отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай, чело-
-170-

Нечто о жизни и смерти
век, вообще человек, а он всегда был совсем, совсем
особенное из всех других существ: он был Ваня с мамой, с
папой, с Митей и Володей, с игрушками, кучером, с няней;
потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями,
восторгами детства, юности, молодости. Разве для Кая был
тот запах кожаного полосками мячика, который так
любил Ваня? Разве Кай целовал так руку матери, и разве для
Кая шуршал так шелк складок платья матери? Разве он
бунтовал за пирожки в Правоведении?14 Разве Кай был
влюблен? Разве Кай мог так вести заседание?
И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но
мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами,
мыслями, — мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне
следовало умирать. Это было бы слишком ужасно.
Так чувствовалось ему.
Если б и мне умирать, как Каю, то я так бы и знал это
(думал Иван Ильич), так бы и говорил мне внутренний
голос, но ничего подобного не было во мне, и я, и все мои
друзья, мы понимали, что это совсем не так, как с Каем.
А теперь вот что, — говорил он себе. — Не может быть! Не
может быть, а есть. Как же это? Как понять это?
И он не мог понять и старался отогнать эту мысль как
ложную, неправильную, болезненную.
И в обществе, и в печати при появлении «Смерти Ивана
Ильича» многие совершенно так же, как сам Иван Ильич,
желали отогнать эту мысль «как ложную, неправильную,
болезненную», но иные задумались, а иные — и таких,
конечно, всего более — и после «Смерти Ивана Ильича»
остались при «последнем слове науки», которое все уже
разъяснило, — в том числе и смерть, — а чего не разъяснило, то
объяснит с успехами знания. Эти, конечно, —
безнадежные; эти — вроде того восторженного студентика, о котором
рассказывает черт, представлявшийся в галлюцинации
Ивану Карамазову: «Студентик тут один случился
восторженный: если вы, говорит, и умрете, то зато будете вполне
знать, от какой болезни умерли» 15. Но те, которые
отбиваются, и те, которые задумались, — заслуживают внимания.
Может быть, до чего-нибудь и додумаются, может быть,
и выйдут на правильную дорогу. Конечно, с виду осталось
-171-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
все то же, все тот же лозунг времени — общедоступность:
общедоступность в науке, в искусстве, в литературе;
конечно, на авансцене мелькают все те же «общедоступные»
ученые, общедоступные актеры, певцы, общедоступное
искусство, общедоступная литература — и все это
предлагает такое, чтобы «всякий дурак понял», хотя дурак ведь
только и может понять общедоступную глупость... Но
среди этой царящей общедоступности произнесено слово:
смерть, — и, раз произнесенное, оно уже не заглохнет.
В этом заслуга графа Толстого. Он более чем
кто-нибудь из выдающихся наших романистов любил изображать
смерть, — но ведь то была смерть Андрея Болконского,
Николая Левина, Анны Карениной, то было изображение
помыслов о самоубийстве, чувств и мыслей Константина
Левина, самого графа Толстого в его «Исповеди», — все
это для среднего рода людей было вроде того Кая, о
котором сказано выше: это не они, это Кай, который, может
быть, умирал и умрет, но у них с этим Каем нет ничего
общего. В «Смерти Ивана Ильича» изображен уже не Кай;
Иван Ильич — это он, сам среднего рода человек вообще:
среднего рода чиновник, профессор, учитель, офицер
и т. д.; в нем, в Иване Ильиче, они сами, среднего рода
люди, со всеми их мыслями, чувствами, со всею их жиз-
нию. И вот обнажается душа этого Ивана Ильича,
«обнищавшая душа», показывается предсмертная тоска этой
души, ее ужас, ее муки; показывается, что столь часто
слышащееся среди народа нашего восклицание: «О смертном
часе вспомни!» 16 — не пустой звук; показывается, хотя
неясно, хотя в намеке, быть может, неясном и для самого
автора, то, что никогда прежде не было им показано —
бессмертная душъ человеческая... И это особенно важно, что
граф Толстой изобразил в своей повести человека
заурядного, не имеющего никакого миросозерцания, кроме того,
какое свойственно среде, его окружающей: Иван Ильич
живет, думает и чувствует как все, и вот такого-то человека
автор заставил столкнуться с вопросом о жизни и
смерти—и вот на этом-то фоне создал потрясающую картину
-172-

Нечто о жизни и смерти
растерянной, смятенной, измученной души
человеческой — картину, доступную чувству и пониманию и
заурядных людей. Но, кроме того, в этой картине Иван Ильич,
заурядный Иван Ильич, отходит на задний план, а на
первом вырос в размерах колоссальных и предстал пред
смущенными читателями вековечный вопрос о жизни и
смерти, будя в душе его другой вековечный вопрос:
Страх, что будет там...
IV
Вот здесь нам придется коснуться статьи К. Н.
Леонтьева, которая и подала повод к нашей беседе.
Г<-н> Леонтьев — писатель умный и остроумный,
бесспорно; в его статье, чрезвычайно разбросанной и
хаотической, как всегда у него, найдем много тонких и умных
замечаний; кто сумеет примириться с «разбросанностью»
г. Леонтьева, с его несколько вычурною писательскою
манерой, тот прочтет его статью с пользой и удовольствием.
Мы же остановимся лишь на одном месте этой статьи,
которое, кажется, и составляет центральный пункт ее, —
а именно, на том месте, где автор касается отношения
графа Толстого к вопросу о смерти.
Мне кажется, что здесь г. Леонтьев упустил из виду
самую сущность дела, и вот об этом-то я и хочу сказать. В
своей статье он приводит почти целиком описание трех
смертей, взятые из произведений графа Толстого: смерти
офицера Праскухина из «Севастопольских рассказов»,
смерти князя Андрея Болконского из «Войны и мира»
и смерти Ивана Ильича.
По поводу этих трех смертей г. Леонтьев замечает:
Верхом совершенства в этой области психического
анализа надо считать рассказ о тихой смерти князя
Андрея в Ярославле. Здесь и поэзия, и правда соединились
именно в такой прекрасной мере, выше которой
подняться невозможно. Предсмертные дни князя Андрея и самая
смерть его, по моему мнению, превосходят неизмеримо
все, что в этом роде есть у графа Толстого17.
-173-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ*
И далее:
Описание смерти князя Болконского гораздо выше
описаний и медленной смерти Ивана Ильича, и
внезапной смерти офицера Праскухина под Севастополем.
И в том и в другом изображении гораздо меньше и
поэзии, и правды, чем в изображении последних дней и
минут князя Андрея. Чтобы было яснее, я выпишу все три
примера почти сполна.
Так и делает г. Леонтьев.
С высказанным им, однако, никак нельзя согласиться.
Он особенно подчеркивает второстепенное, а потому
упускает из виду главное: все более и более углубленное, так
сказать, отношение графа Толстого к вопросу о смерти.
Описывая смерть Праскухина, граф Толстой находился
еще в периоде шаткого и неопределенного
миросозерцания, которое ограничивало его художественное
дарование, его способность «проникновения», — и в описании
этой смерти он не проникает дальше внешности; здесь у
него даже нет попытки заглянуть «из времени в вечность» 18.
Вот самое существенное из описания смерти Праскухина.
Он лежит поверженный на поле сражения. Мимо него
бегут солдаты.
Ему вдруг стало страшно, что они раздавят его. Он
чувствовал, как мокро было у него около груди: это
ощущение мокроты напомнило ему о воде, и ему хотелось бы
даже выпить то, чем это было мокро. «Верно, я в кровь
разбился, как упал», — подумал он и, все более и более
начиная поддаваться страху, что солдаты, которые
продолжали мелькать мимо, раздавят его, он собрал все силы
и хотел закричать: «Возьмите меня!» Но вместо этого
застонал так ужасно, что ему стало страшно слушать себя.
Потом какие-то красные огни запрыгали у него в
глазах, и ему показалось, что солдаты кладут на него камни;
огни все прыгали реже и реже, камни, которые на него
накладывали, давили его больше и больше. Он сделал
усилие, чтобы раздвинуть камни, вытянулся — и уже больше
не видел, не слышал, не думал и не чувствовал. Он был
убит на месте осколком в средину груди19.
-174-

Нечто о жизни и смерти
И только. Описание, несомненно, великолепное по
необыкновенной своей яркости и точности, вероятно
могущее послужить объектом для медицинского анализа, —
но описание почти только физиологическое.
Описание смерти князя Андрея было сделано под
влиянием иного, более определенного и более глубокого
миросозерцания, под влиянием какого-то особого, чисто
русского, странного мистического пессимизма, проникающего
собою всю «Войну и мир». Здесь мы находим уже попытку
проникнуть дальше внешности, проследить состояние
души человеческой до последней предсмертной минуты,
попытку заглянуть «из времени в вечность». Кто не
помнит этого великолепного сна князя Андрея, этой
снившейся ему борьбы со смертью? И вот. —
Но в то же мгновение, как он умер (во сне), князь
Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение, как он
умер, он, сделав над собою усилие, проснулся. «Да, это
была смерть. Я умер — и проснулся. Да, смерть -
пробуждение», - вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая
до тех пор неведомое, была приподнята пред его
душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение
связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор
не оставляла его. С этого дня началось для князя Андрея
вместе с пробуждением от сна пробуждение от жизни20.
«Завеса, скрывающая неведомое» была приподнята
пред душевным взором умирающего князя Андрея — но не
пред душевным взором автора. Он еще не знает, что там,
за этою завесой; его художественное «проникновение»,
все еще ограниченное хотя глубоким, но в корне своем
ложным миросозерцанием, лишь стремится заглянуть за
эту завесу, но останавливается на полдороге...
Позволю себе, раньше чем скажу об изображении
смерти Ивана Ильича, к трем примерам, приводимым г.
Леонтьевым, прибавить еще четвертый: изображение смерти
Анны Карениной. Это необходимо для пояснения моей
мысли.
В «Анне Карениной» отразилось то же
миросозерцание мистического пессимизма, но еще более углубленного
-175-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и притом с выступающим резче пессимистическим
взглядом. Вот эта изумительная страница, изображающая
смерть Анны:
«Туда, — говорила она себе, глядя в тень вагона, на
смешанный с углем песок, которым были засыпаны шпалы, —
туда, на самую средину, и я накажу его и избавлюсь от
всех, и от себя».
Она хотела упасть под поравнявшуюся с нею средину
первого вагона; но красный мешочек, который она стала
снимать с руки, задержал ее, и было уже поздно: средина
миновала ее. Надо было ждать следующего вагона.
Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда,
купаясь, готовилась войти в воду, охватило ее, и она
перекрестилась. Привычный жест крестного знамения вызвал
в душе ее целый ряд девичьих и детских воспоминаний,
и вдруг мрак, покрывавший для нее все, разорвался,
и жизнь предстала ей на мгновение со всеми своими
светлыми прошедшими радостями. Но она не спускала глаз
с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту,
когда средина между колесами поравнялась с нею, она
откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала
под вагон на руки и легким движением, как бы готовясь
тотчас же встать, опустилась на колени. И в то же
мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю?
Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то
огромное, неумолимое толкнуло ее в голову, потащило за
спину. «Господи! Прости мне все!» — проговорила она,
чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая
что-то, работал над железом. И свеча, при которой она
читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула
более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что
прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда
потухла...21
Итак, «завеса, скрывавшая неведомое», та завеса, за
которую автор еще не смел заглянуть, описывая смерть князя
Андрея, теперь для него разорвалась, и он, подобно
юноше из Саиса, увидел там, за этой завесой, — пустоту22. Он
проследил состояние души человеческой, казалось ему, до
последнего вздоха — и увидел, что с этим последним вздо-
-176-

Нечто о жизни и смерти
хом — все кончилось: свеча-сознание стала меркнуть и
«навсегда потухла».
С точки зрения материалистического пессимизма
иначе и быть не могло. Но не все миросозерцание графа
Толстого исчерпывалось этим материалистическим
пессимизмом...
Он, подобно юноше из Саиса, приподнял завесу —
и с ним случилось то же, что с юношей из Саиса:
...И дерзкою рукой он приподнял покров.
Что ж увидал он там? И что постигнул он?
Вопросы слышались ему со всех сторон.
Угрюмый юноша на них ответа не дал,
Но в жизни счастия и радости не ведал...
Графа Толстого спасло на время соприкосновение с
народом. Подняв завесу, увидев за ней пустоту, — он не мог
на этом примириться; он не мог остаться в положении
юноши из Саиса, который «в жизни счастия и радости не
ведал»; он искал исхода, и это искание исхода, искание
веры воспроизведено в его «Исповеди». «Смерть Ивана
Ильича» написана именно в промежуток между
«Исповедью» и позднейшими сочинениями графа Толстого, где он
снова отступает на дорогу неверия. В «Смерти Ивана
Ильича» и отразилось это искание веры, это предчувствие
веры, которое углубило миросозерцание графа
Толстого, обострило его художественное «проникновение». Уже
в описании смерти Ивана Ильича является уверенность,
что «свеча» не потухает «навсегда», а, напротив,
разгорается все более и более ярким светом. Снова выслеживая
состояние души человеческой до последнего вздоха, автор
уже чует иное, чем то, что чувствовал, описывая смерть
Анны Карениной...
И вдруг ему стало ясно, — читаем мы в описании
смерти Ивана Ильича, — что то, что томило его и не
выходило, то вдруг все выходит сразу. «Как хорошо и как
просто, — подумал он. — А боль? — спросил он себя. — Ее
куда? Ну-ка, где ты, боль?»
Он стал прислушиваться.
-177-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
«Да, вот она. Ну, что же, пускай боль».
«А смерть? Где она?»
Он искал своего прежнего привычного страха смерти
и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого
не было, потому что и смерти не было.
Вместо смерти был свет.
«Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая
радость!»
Для него все это произошло в одно мгновение, и
значение этого мгновения не изменилось. Для
присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его
клокотало что-то, изможденное тело вздрагивало. Потом
реже и реже стало клокотанье и хрипение.
«Кончено!» — сказал кто-то над ним.
Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе.
«Кончена смерть, — сказал он себе, — ее нет больше».
Он втянул в себя воздух, остановился на половине
вздоха, потянулся и умер23.
Положим, все это не совсем соответствует или,
пожалуй, и вовсе не соответствует церковному воззрению на
исход души из тела и на состояние этой души после
смерти, но одна черта тут явно угадана благодаря церковным
влияниям: «свеча» уже не тухнет «навсегда», а разгорается
все более и более...
Замечательно вот что: в этом описании смерти, из всех
описаний смерти графа Толстого ближе всего подходящем
к христианскому воззрению, он является и большим
реалистом, нежели в других своих описаниях смерти. Тут
меньше ненужного и меньше сомнительного; тут
(подразумеваю, во всем описании, а не только в приведенных
мною местах) реализм часто доведен до жесткости... Но
уже в «Крейцеровой сонате», написанной после
отступления графа Толстого на дорогу неверия и одностороннего
пессимизма, описание смерти жены Познышева снова
только физиологическое...
Но благо уже и то, что самый вопрос о значении
смерти поставлен пред нашим обществом — вопрос, полное
разрешение которого можно найти только в церковном
учении... Там, в этих «мистических и аскетических писа-
-178-

Нечто о жизни и смерти
ниях», о которых с таким пренебрежением не так давно
отзывался г. Вл. Соловьев24, там «смысл смерти» объяснен
с таким «проникновением», как уже, конечно, ни у одного
из художников, даже если посмотреть на дело только с
художественной и психологической точки зрения... Ведь
у нас немногие подозревают, что отцы Церкви были
величайшие психологи из всех, каких только предъявляет нам
всемирная литература...
И это проникновенное учение отцов Церкви об исходе
души и ее состоянии за пределами здешнего мира, это
трогательное учение об общении между живыми и
умершими и единении духовном между ними имеет
глубочайшие психологические основания...
В этом учении жизнь не разрывается и не прерывается,
как в учебниках, предполагающих, что «со смертью
смертного» 25 кончается все, ибо для этого учения смерть только
в грехе... И наш народ усвоил это учение: он не прерывает
общения со своими умершими, он молится за них, он
поминает их и, конечно, имеет больше радости, нежели мы...
Но для нас еще не доступна эта «твердая пища»,
предлагаемая церковью, и хорошо, что наши художники
питают нас хотя «духовным млеком»26, по выражению
апостола, напоминая нам о смерти и ее значении, как напомнил
граф Толстой своею «Смертью Ивана Ильича»...
А значение смерти во всем размере чувствуют у нас
только в народе да понимают там где-нибудь в глухих
монастырях, где еще вникают в писания «мистических и
аскетических писателей», где еще берегут, подобно майковскому
Пустыннику, тот свет, без которого нам не обойтись, —
и берегут для нас же...
Вы помните, конечно, эти прекрасные строфы
Майкова:
И Ангел мне сказал: иди, оставь их грады,
В пустыне скройся ты, чтоб там огонь лампады,
Тебе поверенной, до срока уберечь;
Чтобы, когда тщету сует они познают,
Возжаждут истины и света пожелают,
Им было б где свои светильники зажечь...27
-179-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
И граф Толстой, поскольку его художественные
создания являются светильником, зажег этот светильник от
той же хранимой в пустыне лампады...
Я упомянул здесь Майкова. Этот мало оцененный у нас
поэт чаще всех зажигает свой светильник от той
хранимой в пустыне лампады, а одно из лучших его
произведений, «Рассказ духа», совершенно подходит к нашей теме.
Вот оно:
Но как же умирал ты? Как свершился
Ужасный этот переход из здешней
К загробной жизни?..
...И на вопрос мой начал дух...
...Больунялася, и я вдруг
Почувствовал, иль лучше — догадался,
Что умираю. Несказанный страх
Меня объял. Все близкое земное
Передо мной исчезло. Страх один
И точно враг извне— меня борол.
А изнутри меня — я живо помню —
Живое нечто бросилося с ним
Бороться и отстаивать меня —
И этого б союзника я назвал
Надеждой: так, быть может, стала б мать
За своего ребенка биться...
Ум между тем — он бодрствовал и жадно
Среди борьбы их вглядывался, слушал
И отстранял их, силясь проглянуть
Вперед, глубоко, в даль и бесконечность,
Но тьмы завеса перед ним лежала.
Я думал: миг еще — и тьма меня
Охватит и удушит... Но внезапно
Надежда, страх, все смолкло. Впереди
Завеса дрогнула и расступилась
И вкруг меня все — люди и предметы —
Каким-то чудным озарились светом,
Который им как бы прозрачность придал —
И этот свет шел сверху — и ужасен
Мне в первый миг казался. «Это — Смерть? —
Я спрашивал себя. — Нет, быть не может!»
И все не верил, и глядел упорно
-180-

Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева
В ужасную зарю — и ждал, все ждал —
А между тем давно уж совершилось.
Все кончено — я понял наконец —
И уж извне смотрел на труп свой — и
Был поражен загадочной улыбкой,
Застывшей на губах...28
Это стихотворение написано гораздо раньше «Смерти
Ивана Ильича» — но сличите внимательно «Рассказ духа»
с описанием последних часов жизни Ивана Ильича, и вы
увидите, что в стихотворении Майкова есть все, что есть
там, но только гораздо глубже взятое и ярче выраженное.
Кроме того, в стихотворении Майкова опущены все
неверные или ненужные черты, которые есть в описании
смерти Ивана Ильича, и прибавлены все верные и нужные.
Стихотворение Майкова гораздо глубже и гораздо
художественнее описания смерти Ивана Ильича — и вот
почему оно прошло незамеченным, между тем как повесть
графа Толстого произвела сильное впечатление.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ ПО ПОВОДУ
КОНЧИНЫ К. Н. ЛЕОНТЬЕВА
/
Умер К. Н. Леонтьев — умер совершенно неожиданно.
Никто из знавших его не ожидал столь близкой развязки.
Правда, в последние годы он постоянно недомогал, но
это недомогание обратилось как бы в обычный порядок
его жизни, так что все близкие люди к этому уже
привыкли. Еще недавно, почти на днях, в письме к пишущему эти
сроки Константин Николаевич сообщал о себе, что он
«весел, бодр, всем интересуется» 1. Это было писано 1
ноября, а 12-го его уже не стало...
Он умер не глубоким стариком: если не ошибаюсь, ему
едва минуло шестьдесят лет. И на вид он не производил
впечатления старика. Все знавшие его помнят его
высокую, стройную, едва согбенную годами фигуру, его живой
-181-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
взгляд, его старчески красивое, «барское» лицо,
окаймленное густою сединой. До последнего времени он
сохранил свою нервность и подвижность, энергию в споре, до
последнего времени его глаза временами загорались,
казалось, юношеским огнем, а его разговор, сверкавший
неожиданными блестящими парадоксами, был жив и весел...
В последнем своем письме к пишущему эти строки
К. Н. Леонтьев говорил, что у него уже нет охоты писать
для печати, что, как он выразился, этот «огонь» в нем
«угас», но тем не менее он собирался непременно
написать «житие» недавно скончавшегося оптинского старца
отца Амвросия, своего наставника и друга...2 Без
сомнения, если бы Константин Николаевич прожил долее, он
осуществил бы это свое намерение, и мы имели бы такую
же образцовую, но неизмеримо более интересную книгу,
как написанная им же биография Климента Зедергольма3.
Покойный Леонтьев был знаток монастырской жизни
и умел обрисовывать ее настоящими реальными чертами...
Если вообще о ком-нибудь можно сказать, что он умер
рано, не вовремя, то я решился бы это сказать и о
покойном Константине Николаевиче. Он унес с собою в могилу
«житие» отца Амвросия. Это незаменимая потеря. Вряд
ли кто сумеет поставить этот светильник — почившего
отца Амвросия — «на возвышенное место», откуда всякий
бы его увидел так, как это мог сделать К. Н. Леонтьев.
Зная хорошо отца Амвросия, зная хорошо монастырскую
жизнь, он в то же время был писатель светский, он умел
говорить о предметах, чуждых нашему обществу,
отдаленных от него — о складе монашеской жизни, о
подвижниках, которые светят народу из-за стен монастырей, — он
умел говорить обо всем этом языком, доступным и
понятным нашему светскому обществу, умел говорить так, что
мог возбудить в обществе интерес к этому «отдаленному
и чуждому»...
Необходимо, однако, сказать, о каком Леонтьеве идет
речь. Я заговорил о покойном Константине Николаевиче
как о человеке, имя которого известно всем. Так бы оно
и должно быть, но в действительности это не так. Имя Ле-
-182-

Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева
онтьева, его сочинения действительно известны всем
немногочисленным у нас образованным людям, но не
«публике», не массе читателей. В массе читателей, без сомнения,
будут раздаваться недоумевающие вопросы: «Кто такой
Леонтьев, о ком вы говорите?» Я говорю об авторе
удивительно оригинального и глубокого исследования, об
авторе книги «Византизм и славянство», я говорю об авторе
не так давно изданного сочинения «Восток, Россия и
славянство» 4, в один из томов которого вошли и только что
упомянутая книга, и множество оригинальнейших статей,
в которых подробно, часто в применении к текущим
событиям, развиваются высказанные в ней мысли. Вот о ком,
вот о каком К. Н. Леонтьеве я говорю.
Странная, но совершенно обыкновенная у нас судьба
постигла этого замечательного писателя. Как известная
книга Н. Я. Данилевского5 прошла мимо нашего общества,
возбудив оживленные толки лишь по смерти ее автора6, так
и книги К. Н. Леонтьева прошли мимо нашего общества.
Лишь в самое последнее время в печати заговорили об
этих книгах, лишь в последнее время все чаще и чаще стало
печатно упоминаться его имя. Но «публика», «следящая»
за всем на свете, придающая значение всякой печатной
пошлости, знающая имена всевозможных бездарностей,
наполняющих своими писаниями журнальные книжки, —
эта публика и до сих пор имеет смутное представление
о Леонтьеве, об одном из оригинальнейших писателей
наших. Что делать? Так у нас повелось давно. Имена и книги
наших замечательных романистов и поэтов мы знаем с
грехом пополам, но замечательные писатели наши в других
отраслях литературы должны выдержать
продолжительный искус, «замалчивание» и игнорирование, прежде чем
дождутся своего времени. Так было со всеми нашими
славянофилами, с Киреевским, Хомяковым, с Аксаковыми,
Самариным, так было с Н. Я. Данилевским, так случилось
и с примыкающим ко всем этим писателям К. Н.
Леонтьевым. Его замалчивали, его игнорировали...
Да, он примыкал и к славянофилам, и к Н. Я.
Данилевскому, во многом и к М. Н. Каткову, — но он не был ни сла-
-183-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
вянофилом, ни консерватором в смысле принадлежности
к какой-нибудь «партии». Он был слишком оригинален,
чтобы не пойти дальше чужих мыслей — он был сам по
себе. Так, к истинному пониманию христианства он подошел
если не ближе славянофилов, то с иной стороны, чем они,
своею самостоятельной дорогой. Мало верующий
человек в начале жизни, отравленный веяниями своей эпохи,
он подошел к христианству как эстетик, он сперва
почувствовал его красоту, а потом уже его глубокое жизненное
и мистическое значение. Но, раз вступив на этот путь, он
уже шел, не останавливаясь, с бестрепетною
последовательностью заглядывая все глубже и глубже, и этим путем
он пришел к чисто народному складу веры. Широко
образованный человек, глубокий аналитик, он веровал так же
непосредственно и, если хотите, грубо, как любой умный
и строгий в своей жизни крестьянин. И вот это-то было
в нем дорого, и вот это-то в нем было необыкновенно
оригинально: это сочетание широкого образования, по
природе аналитического ума, изощренного постоянною
умственною работой, с простою, здоровою, грубою — я не
боюсь этого слова — мужицкою верой...
И вот эта-то простая и здоровая вера поддерживала
его на всех путях его, давала ему силу всегда идти против
течения, тяготясь, но не смущаясь своим одиночеством,
тяготясь, но не смущаясь тем, что посреди общей
либеральной сумятицы недавно пережитой нами эпохи он
очутился в положении «гласа, вопиющего в пустыне»7...
И несмотря на «либеральный» шум и гвалт,
заглушавший его голос, несмотря на то что к его речам мало кто
прислушивался, он бодро стоял на своем посту и —
«вопиял в пустыне»... Он бодро боролся с тем, с чем считал
долгом своим бороться всеми данными ему от Бога силами
и способностями, с язвой, разъедающею Россию, язвой,
которую он видел в нашем либерализме. На либерализм наш
у него была своя, оригинальная точка зрения. Он считал
этот либерализм опаснейшим врагом России и
христианства, — более опасным, нежели анархизм, нигилизм,
нежели прямая революционная пропаганда. В либерализме
- 184-

Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева
он видел медленно, но наверняка действующее
разлагающее начало, медленно действующую, но страшную силу —
силу пошлости. Он думал, что ни нигилизм, ни
революционная пропаганда не в состоянии сокрушить крепкого
организма России, но был уверен, что либерализм наш
именно силою своей безличной пошлости может подточить
этот организм, как мириады ничтожных каждое само по
себе насекомых подтачивают вековой дуб...
И вот против этой-то силы он боролся с бодростью
и энергией, несмотря ни на что. В этом-то, повторяю, его
поддерживала простая и здоровая мужицкая вера...
Мне не раз приходилось слышать от покойного, что,
по слабости человеческой, его тяготит, а прежде, когда он
был моложе, еще более тяготило то, что имя его
малоизвестно, что сочинения его не привлекают внимания
общества. Это повергало его в апатию, отбивало охоту писать.
Он говорил, что только страх Божий, как он выражался,
побуждал его не оставлять своего дела, не складывать рук,
а бороться, пока есть силы, не думая, что из этого
выйдет... И он боролся, пока были силы, а когда они
изменили, все-таки чутко отзывался на все, что затрагивало его
веру... Менее чем за две недели до смерти в упомянутом
письме ко мне он писал по поводу недавней полемики,
возникшей на столбцах «Московских ведомостей» об
известном реферате г. Соловьева8:
Ничего не чувствую (курсивы везде его), кроме глубокой
боязни за Православную Церковь {земную, конечно) и за
Россию! — писал он. — Враги в новых формах и с новым
оружием поднимаются со всех сторон... Что-то странное
делается теперь в России, — говорит он в другом месте
письма своего. — С одной стороны, небывалый (со
времен Петра Первого) поворот образованных людей к
православию (при Николае Павловиче у молодых людей
хранилось еще Православие сердца; но оно тотчас же угасало
при встрече с европейскими идеями; теперь молодых
людей, уже рано переживших европейские веяния, не собьешь:
«Старо, знаем!» — скажут они). Прекрасно! Но с другой?
Повторять не буду!
-185-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Да, страх Божий всегда жил в его сердце, руководил
его деятельностью, поднимал в нем бодрость, энергию
вопреки всему. Этот же страх Божий сблизил его с
монастырем, заставил полюбить его, заставил понять
бесконечное значение монастыря и монашества для России. В
последние годы он и жил постоянно в Оптиной пустыни9,
около своего наставника и руководителя — отца
Амвросия. Несколько месяцев назад он переехал в Троице-Сер-
гиеву лавру: здесь и умер. Все знавшие изумлялись
перемене, происшедшей с ним в самое последнее время. Он стал
спокойнее, тише, мягче. Нервность его и
раздражительность как бы совсем исчезли. Он часто говорил о
смерти — ожидал ее. Он говорил, что теперь ему уже ничего не
нужно, что он желает лишь одного: «прочее время живота
в мире и покаянии скончати». Он говорил, что усерднее
всего молится, когда слышит на ектений: «...доброго
ответа на Страшном Судище Христовом у Господа просим» 10...
Желание его исполнилось: он скончался в «мире и
покаянии». Последний его страх здесь, на земле, был страх
за Церковь Православную, за Россию!.. И вот за эту-то
любовь его к Церкви Православной, к России, к «Святой
Руси», к народу русскому, с которым он «единомысленно
исповедовал» и простую и крепкую веру, — за эту-то любовь,
быть может, будет услышана его самая горячая молитва
о «добром ответе на Страшном Судище Христовом». И те,
кто его любил и знал, ничем лучше не могут выразить
своей любви к нему, как помолившись о «упокоении души
новопреставленного раба Божия Константина». Ибо ему уже
не нужны ни наши слезы, ни наши похвалы, ни
признания его заслуг, — нужна только молитва, теплая и
искренняя...
<К. Н. ЛЕОНТЬЕВ И ЛИБЕРАЛИЗМ>
Под свежим впечатлением смерти К. Н. Леонтьева
я снова перелистовал столь давно знакомую мне его книгу
«Восток, Россия и славянство». Иные статьи, помещен-
-186-

<K. H. Леонтьев и либерализм>
ные в этой книге, написаны пятнадцать-двадцать лет
назад, а между тем они не потеряли своей свежести и сейчас:
кажется, будто они и писаны вчера, по поводу «текущих
событий», как выражаются в газетах...
«Преходит образ мира сего»1... Говорят, будто у нас
в России, по крайней мере на поверхности, а не в глубине
народной массы, — говорят, будто у нас этот «образ»
«преходит» быстрее, чем где-либо. Так мы подвижны, так мы
неустойчивы, так склонны подчиняться «веяниям»...
Отчасти оно и правда, но как же тогда объяснить
современность иных статей К. Н. Леонтьева, написанных давно
и по поводу тогдашних «текущих событий»? Значит, хотя
многое «преходит», но кое-что остается, меняя лишь
формы, а иногда даже и их не меняя. Не потому ли все, что
пишет К. Н. Леонтьев о нашем либерализме в семидесятых
годах, производит впечатление написанного будто вчера?
Без сомнения, наш теперешний либерализм стал
неузнаваем, он во многом изменился, но сущность его осталась
та же.
В самом деле, разве следующие слова К. Н. Леонтьева
не имеют прямого отношения и к современному
либерализму нашему? Судите сами.
Либерализм, как идея по преимуществу отрицательная,
очень растяжима и широка, — писал К. Н. Леонтьев. —
В России либералов теперь такое множество, и личные
оттенки их до того мелки и многочисленны, что их
невозможно подвести под одну категорию, как можно,
например, подвести под таковую нигилистов или коммунаров.
У последних все просто, все ясно, все исполнено особого
рода преступной логики и свирепой последовательности.
У либералов все смутно, все бледно, всего понемногу.
Система либерализма есть, в сущности, отсутствие всякой
системы. Она есть отрицание всех крайностей, боязнь всего
последовательного и выразительного. Эта-то
неопределенность, эта растяжимость либеральных понятий и была
главной причиной их успеха в нашем поверхностном и
впечатлительном обществе. Множество людей либеральны
только потому, что они жалостливы и добры; другие
потому, что это выгодно, что это в моде: никто смеяться не бу-
-187-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
demi К тому же и думать много не надо для этого теперь.
В наше время быть умеренным либералом стало так же
легко и выгодно, как было легко и выгодно быть
строжайшим охранителем в тридцатых, сороковых годах2.
И, поясняя эту свою мысль, К. Н. Леонтьев замечает:
В то время (то есть в тридцатых, сороковых годах)
чтобы быть либералом, действительно нужно было мыслить
(правильно или нет —это другой вопрос), ибо среда не
благоприятствовала либерализму. Тогда либерализм не был
ни дешевым фразерством земского деятеля против
губернатора, ни жестокостью мирового судьи к старой
помещице, выведенной из терпения слугами, ни фразами адвоката
и т. д. Тогда либерализм был чувством личным и живым: он
был тогда великодушием, во многих случаях — отвагой.
Теперь же либералами у нас (по выражению Щедрина)
заборы подпирают... так их много, и так мало нужно ума,
познаний и энергии, чтобы стать в наше время либералом!
Иллюстрируя свои мысли примерами, К. Н. Леонтьев
пишет:
Один, например, либерал — оттого что пишет в газете,
защищающей «свободу и равенство». Другой любит
«свободу» потому, что на службе не угодил начальству; третий
потому, напротив, что угодил либеральному сановнику;
четвертый — пламенный боец за всевозможные «права»
человека, потому что он составил себе имя и состояние
при новых, либеральных судах, и т. д.
Стоило напомнить все эти мысли К. Н. Леонтьева,
потому что, как видим, они в высшей степени современны
и своевременны: либерализм наш не изменился в своей
сущности, он только принял несколько иные формы, он
усложнился. Только и всего.
Выдержки, приведенные мною, взяты из статьи К. Н.
Леонтьева «Чем и как либерализм наш вреден?» Вреден
своею безличностью, своею пошлостью, своею
растяжимостью, своей способностью приспособляться ко всему.
Так отвечает автор.
-188-

==_ <K. H. Леонтьев и либерализм> _^=
«Что же тут особенно вредного, — скажут иные. —
Пошлость, мещанство, умственная ограниченность, всегда
были и будут». Да, правда, — но не всегда они давали тон
обществу. Либерализм своею «общедоступностью» дает
возможность этим пошлости, ограниченности, мещанству
заявлять претензию на руководящую роль. Он все низводит
до уровня этой пошлости: науку, искусство, литературу.
Он устанавливает особую, чрезвычайно удобную для
претенциозной пошлости и ограниченности, точку зрения.
В произведениях науки, искусства, литературы
рассматривают не их достоинства, а либеральны они или не
либеральны. Это главный вопрос, от которого зависит
оценка, — вопрос, который может быть, тем не менее, решен
всяким глупцом. И вот почему, с этой точки зрения, всякий
глупец считает себя вправе и находит для себя
возможность судить о чем угодно — до самых сложных вопросов
о жизни и духе, до самых сложных вопросов
общественных и государственных, до совершенно недоступных его
безвкусию вопросов эстетических. В этом, в
«общедоступности», полагается теперь высшее достоинство, в этом
видят высшую похвалу. Так и пишут в журналах и газетах:
«Лектор такой-то прочел лекцию о сущности мирового
процесса столь "общедоступно", что всякий дурак понял;
публицист такой-то разъяснил этот сложнейший вопрос
столь "общедоступно", что всякий дурак понял; актер
такой-то исполнил роль Гамлета столь "общедоступно", что
"даже совершенно несообразительные люди всё поняли"»
и т. д. И никому в голову не приходит, что, наконец, нет
ничего особенно лестного написать книгу, прочесть
лекцию, сыграть Гамлета так, чтобы удовлетворить всех
глупцов: и ведь пишут об «общедоступности» не в насмешку,
а именно в похвалу.
Посредством этой-то «общедоступности» принижают
уровень науки, литературы, искусства, театра — и в этом,
конечно, огромный вред. Прежде смотрели так, что
литература, театр должны поднимать публику до своего
уровня, — либерализм ввел в жизнь иной взгляд на это дело,
-189-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ввел принцип «общедоступности», настаивая лишь на том,
чтобы эта общедоступность была либеральная...
Современный либерализм, как я уже заметил,
усложнился. И прежде в нем было «все смутно, все спутано, все
бледно, всего понемногу», теперь он все более и более
принимает такой характер. Он стал менее выдержан,
менее последователен, он охотнее идет на компромиссы, на
временные и случайные союзы. В шестидесятых, в
семидесятых годах либерализм прямо отверг бы такое учение,
как учение гр. Л. Н. Толстого, теперь он им пользуется,
насколько возможно пользоваться нашему либерализму
учением, отрицающим самые его основы, то есть веру
в единую, всеспасительную европейскую цивилизацию,
веру в так называемую «научную науку»3. Вряд ли кто у нас
сильнее, ярче, убедительнее говорил против всех этих
бессмысленных суеверий, чем граф Толстой, вряд ли кто
с большим пренебрежением относился ко всему этому,
чем он, но, тем не менее, наш либерализм, пользуясь
удивительными противоречиями и постоянною
непоследовательностью графа Толстого, приспособляется и к его
учению или, лучше сказать, хочет приспособить это
учение к себе.
Точно так же в шестидесятых, в семидесятых годах
либерализм прямо отверг бы Вл. С. Соловьева, вся
пропаганда которого заключается в том, что он смешивает Фила-
ретовский катехизис4 с либеральным, — но современный
либерализм, до поры до времени, пользуется его
пропагандой, заставляя и его работать на себя во имя принципа
либеральной «общедоступности». Таков современный
либерализм. Он осложнился. Он еще более все спутал
и опошлил, он сделался еще растяжимее, еще эластичнее,
еще пошлее. Он забирается во все углы, во все щели, он
старается все принизить, все опошлить, все уравнять, все
подогнать «под одну щетину». Он избегает чего бы то ни
было ясного, чтобы угодить, по возможности, всем. Он
чутко относится ко всем общественным «веяниям» — будь
то «веяния» религиозные, художественные и т. д. — и
старается тотчас же повернуть их в свою пользу, то есть за-
-190-

Новый критик славянофильства
ключить их в рамки либерализма, принизить, опошлить...
Таков современный либерализм, таковы его приемы, так
они приспосабливаются к теперешним изменившимся
обстоятельствам .
НОВЫЙ КРИТИК СЛАВЯНОФИЛЬСТВА
«Разочарованный славянофил»,
статья князя С. Н. Трубецкого
I
Почти год тому назад, когда умер К. Н. Леонтьев,
«Вестник Европы», весьма презрительно отозвавшись об этом
писателе, обозвал его «ретроградом» и «обскурантом»,
тем не менее грозился, что рассмотрит подробно его
взгляды и покажет всю их несостоятельность1. Теперь
почтенный журнал старается выполнить свою угрозу чужими
руками — руками князя Трубецкого.
Это признак времени — признак совершенного
оскудения нашего либерализма. Он сам уже ни с чем не может
бороться. По самым важным, по самым существенным, по
самым основным вопросам он высказывается не сам,
а чрез посредство людей совершенно иного и, казалось бы,
враждебного либерализму мировоззрения. Так, о
славянофильстве и о книге Н.Я.Данилевского2 «Вестник
Европы» высказался устами г. Вл. Соловьева — спиритуалиста
и мистика3, о воззрениях К. Н. Леонтьева он
высказывается устами хотя и покорного, но не весьма понятливого
ученика того же Вл. Соловьева — князя С. Н. Трубецкого.
Как бы то ни было, чьими бы то ни было устами, но
многознаменателен тот факт, что заговорили о К. Н.
Леонтьеве в журнале, где систематически «замалчивалась»
деятельность этого, по признанию самого оппонента его,
князя Трубецкого, выдающегося и оригинального писателя.
Значит, «замалчивать» или отделываться возгласами о
«ретроградстве» и «обскурантизме» Леонтьева уже нельзя,
невыгодно, небезопасно, значит, почувствовалась необ-
-191-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ходимость считаться с Леонтьевым, следовательно, его
значение, его влияние возрастают.
Все это очень хорошо, и критика леонтьевских
воззрений очень желательна. Критика очистит эти воззрения
ото всей той шелухи, ото всего того временного, что
к ним пристало, критика укажет самую сущность этих
воззрений, покажет, чего они стоят и какое место занимают
в истории русской мысли.
Но дело в том, что у князя Трубецкого вовсе нет
критики. Он вовсе не хочет раскрыть сущность и смысл
воззрений Леонтьева, что одно уже показало бы их истинную
ценность, их истинное значение, — он просто желает
дискредитировать эти воззрения в глазах читающей толпы
посредством применения к ним разных порицательных
слов, выбранных из лексикона либеральных
фельетонистов. Для достижения этой цели он, «философ», унижается
до жаргона уличных листков, называя Леонтьева
проповедником «мракобесия», а каких-то не названных им
писателей «перекувырнувшимися (?) террористами». Скажет, что
это всего только «слог» и что я придираюсь к мелочам.
Вульгарные слова, вульгарные обороты речи
свидетельствуют о вульгарности в самых мыслях писателя, их
употребляющего.
Итак, князь Трубецкой желает дискредитировать
Леонтьева, а с ним и все славянофильство. О Леонтьеве нельзя
говорить вне связи его со славянофильством, на которую
он сам указывает — вне связи его с Н. Я. Данилевским. Его
главное сочинение, «Византизм и славянство»4, выросло
именно из тех основ, которые были заложены первыми
славянофилами и укреплены Н. Я. Данилевским, создавшим
теорию «культурно-исторических типов». Сам Леонтьев
ссылается на Данилевского, считает себя его учеником
и продолжателем; между тем от Данилевского кн.
Трубецкой отделывается каким-то странным острословием, в
котором, однако, нет никакого остроумия, и даже никакого
смысла. «Данилевский, — пишет он, — этот славянофил
в зоологии и зоолог в славянофильстве»5.
-192-

Новый критик славянофильства
Что должна выражать собой эта фраза, какой в ней
смысл, если она не есть только плод московского
клубного острословия и велеречия. Почему Данилевский —
«славянофил в зоологии»? Потому что он, славянофил по
убеждениям, дал полезнейшие исследования по рыбоводству6,
изыскивал меры борьбы с филлоксерой7, наконец,
написал превосходный разбор сочинений Дарвина?8 Почему
он «зоолог в славянофильстве»? Еще менее понятно. К
чему это острословие? Для того, чтобы дать готовую формулу
разным глупцам, которые бессмысленно станут повторять,
что Данилевский был «славянофил в зоологии и зоолог
в славянофильстве». Князь Трубецкой хотел посмеяться, —
но над чем же? Над тем, что Данилевский был
славянофил? Или над тем, что он писал сочинения по
естествоведению? Что же тут смешного? Какой тут повод к
острословию? Наконец, возможно ли отделываться от такого
явления, как деятельность Данилевского, одним
острословием? А именно только этим князь Трубецкой и
отделывается от Данилевского. К своему острословию он лишь
прибавляет, что «как Данилевский, Леонтьев, считающий
себя его учеником и последователем, столь же чужд
настоящего исторического образования и еще более
философского понимания истории». В другом месте он замечает,
что Леонтьев был «совершенный дилетант по своему
историческому образованию».
Но ведь мало это сказать — надо еще доказать. Князь
Трубецкой даже не пытается это сделать — он
ограничивается голословным утверждением, ничем его не
подкрепляя. Когда специалисты по естествознанию нападали на
Данилевского, они, голословно утверждая, что автор
«Дарвинизма» не имеет естественнонаучного образования, в
доказательство приводили наивный довод: он не был ни
магистром, ни доктором естественных наук, говорили они.
Неужели князь Трубецкой подразумевает тот же довод?
Неужели дилетантизм Данилевского и Леонтьева в
истории и отсутствие в них философского понимания
истории он станет доказывать только тем, что ни тот ни
другой не были докторами истории и философии? Хочется
-193-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
думать, что князь Трубецкой не подразумевал подобных
наивных и пошлых аргументов и не способен прибегнуть
к ним; но если уже прибегать к аргументам ad hominem *,
то можно спросить, отчего же это, например, К. Н.
Бестужев-Рюмин, конечно уже не дилетант в истории, с таким
восторгом отнесся к работе Данилевского, указывал на
нее как на явление исключительное, как на работу,
которая составит целую эпоху в философии истории? Отчего
точно так же покойный Бодянский с большим
сочувствием отнесся к «Византизму и славянству» Леонтьева,
настоял, чтоб эта работа была напечатана в «Чтениях Обществ
истории и древностей»?9 Если уж говорить об
авторитетах, то, надеюсь, мнения Бестужева-Рюмина и Бодянского
во всяком случае авторитетнее мнений разных
скороспелых философов и историков...
//
Замечательно, что князь Трубецкой, утверждая, будто
Леонтьев «был чужд философского понимания истории»,
и ничем не доказывая своего утверждения, с большою
наивностью высказывает мнение, доказывающее
совершенно противное. Так, он пишет, что Леонтьев, сходясь со
славянофилами «в безусловном признании
консервативных устоев России, понимал их значительно иначе, оценив
с большою проницательностью "византийский" характер этих
начал».
Одна эта, признаваемая князем Трубецким, «большая
проницательность» Леонтьева в вопросе такой сложности
глубины может свидетельствовать, что уже не так же он
был «чужд философского понимания истории», как
думает кн. Трубецкой.
Все бы это ничего, и ошибка в фальшь не ставится, но
неприятно было встретить в статье князя Трубецкого уже
и настоящую «фальшь».
На первой же странице своей статьи князь Трубецкой,
обозвав Леонтьева проповедником «мракобесия», замеча-
* к человеку (лат.)
-194-

z=zz_ Новый критик славянофильства _===z
ет, что, «по своей страсти к парадоксу, по цинической
откровенности своей проповеди», Леонтьев «не совсем
удобен для своих единомышленников».
О «мракобесии» я уже говорил. Это дурного тона
выражение — и только, в котором к тому же нет никакого
смысла. Но вот уже не дурного тона выражение, а тяжкое
обвинение, заключающееся в словах: «по цинической
откровенности своей проповеди». Это прямое обвинение
в самой глубокой безнравственности, в полном
нравственном извращении — тягчайшее обвинение, какое только
можно взвести на человека и писателя. В самом деле, что
такое «циническая откровенность»? Кто такой цинически
откровенный человек, цинически откровенный писатель?
Цинически откровенный человек— это такой человек,
который, совершая явно безнравственные действия, не
только не старается скрыть их, но, напротив, выставляет
их на общее воззрение, как бы гордится ими. Цинически
откровенный писатель —это такой писатель, который,
высказывая явно безнравственные мысли, не только не
старается их затушевать, придать им вид благородства
и принципиальности, а, напротив, именно высказывает
их как мысли безнравственные и гордится этим:
высказывает их искренно, с жаром, как свое убеждение. Где же
у Леонтьева такая «циническая откровенность», какие
примеры ее приводит князь Трубецкой? А вот какие.
Леонтьев сомневался в пользе грамотности для народа; Леонтьев
желал более стеснительных форм жизни; Леонтьев не
признавал европейской культуры; Леонтьев думал, что
европейские понятия о «братстве, равенстве, свободе» суть
понятия ложные, вредные; Леонтьев проповедовал
«реакцию»: он отрицал «всю европейскую цивилизацию»,
Леонтьев не верил в прогресс, считал демократическое
движение в Европе пошлостью, а отражение его у нас —
пошлостью в квадрате — вот в чем заключается
«циническая откровенность» его, вот чем наполнены «самые
отвратительные страницы его произведений», как в другом
месте выражается князь Трубецкой.
«О, коротенькие!» 10
-195-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Ведь они искренно убеждены, что отрицать все это —
значит отрицать справедливость, милосердие, лучшие
человеческие чувства, христианские начала жизни, правду
Божию и правду человеческую, — и вот, вследствие такого
печального и наивного недоразумения, они называют
проповедь Леонтьева «цинически откровенною».
Да ведь Леонтьев думал, что в европейской проповеди
братства нет никакого «братства», что тамошнее
равенство является только равенством всеобщей пошлости,
что тамошняя свобода есть вовсе не истинная свобода,
человечная и достойная человека, а всего только
разнузданность чувства и мысли. Все это надо было опровергнуть,
но и тогда нельзя было бы говорить о «цинической
откровенности» и можно было бы сказать лишь об ошибке. Но
князь Трубецкой даже не пытается опровергать
Леонтьева, вникнуть в сущность его мыслей: он применяет к его
воззрениям самый простой прием. Он сличает эти
воззрения с либеральными катехизисами и, находя несогласие,
объявляет их «цинично-откровенными». Какая же это
критика?
Но все это, может быть, еще только наивность, — а вот
уж и фальшь.
Излагая воззрения Леонтьева, князь Трубецкой пишет:
Европа (по мнению Леонтьева) «гниет» сравнительно
с недавнего времени — собственно с конца прошлого
века. И Россия противополагается этой гнилой
либеральной Европе лишь как почитательница11 консервативного
византизма. Как громадная консервативная сила, как
колоссальный тормоз, она может сыграть мировую роль,
приостановив на время течение европейского прогресса,
«подморозив» ее полусгнивший организм. Для этого ей
нужно блюсти себя от западного просвещения и от
грамотности, хранить свое варварство, свою «спасительную
грубость» 12.
На основании этого изложения князь Трубецкой
обвиняет Леонтьева в апофеозе «варварства» и «грубости».
И если поверить его изложению, то действительно
окажется так. России предоставляется роль какой-то страш-
-196-

Новый критик славянофильства
ной, огромной, но совершенно бессмысленной и
механической силы. Однако в действительности Леонтьев ничего
подобного не говорил. Именно на той самой странице
второго тома (с. 9), на которую ссылается князь Трубецкой,
в подтверждение того, что Леонтьев был «против
грамотности» и за «варварство», мы читаем следующее:
В России еще много безграмотных людей; в России еще
много того, что зовут «варварством». И это нате счастье,
а не горе. Не ужасайтесь, прошу вас; я хочу только сказать,
что наш безграмотный народ более чем мы хранитель
народной физиономии, без которой не может создаться
своеобразная цивилизация. Я не хочу сказать, что народ наш
совершенно не надо учить грамоте, что его не надо
просвещать: скажу только, что наше счастье, что мы
находимся im Werden *13.
И далее на той же 9-й странице:
Не обращаясь вспять, не упорствуя в неподвижности,
принимая все то, что обстоятельства вынуждают нас
принять разумно, без торопливости деревенского
«parvenu» **, принимающего медь за золото, лишь бы медь была
в моде у европейцев, мы можем, если поймем и сами себя,
и других, не только сохранить свою народную
физиономию, но и довести ее до той степени самобытности и
блеска, на которой стояли поочередно, в разные
исторические эпохи, все великие нации прошедшего.
Надо, — пишет Леонтьев в той же статье «Книжность
и грамотность» и, — чтоб образованная часть русского
народа (так называемое общество) приступила бы к
просвещению необразованной части его только когда она сама
(то есть образованная часть) будет зрелее.
Для чего же это надо?
Для того, отвечает Леонтьев,
чтобы нам не испортить эту роскошную почву (то есть
народ) , прикасаясь к которой мы сами всякий раз чувствуем
в себе новые силы.
* в становлении (нем.)
** выскочки (фр.)
-197-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Вот еще цитата из той же статьи:
Принимая европейское, надо употреблять все усилия,
чтобы перерабатывать его в себя так, как перерабатывает
пчела сок цветов в несуществующий вне тела ее воск.
Эти мысли развиваются во всей статье «Книжность
и грамотность».
Походят ли они на те мысли, которые приписывает
Леонтьеву князь Трубецкой? Похоже ли все это на апофеоз
«варварства», «грубой силы» и «спасительной грубости»?
Однако я не могу не допустить, чтобы князь Трубецкой не
умел понимать то, что читает... Зачем же он извратил
мысли Леонтьева? Надо было не извращать их, а возражать на
них, если князь Трубецкой имеет что возразить. Новой
Европе, «с ее эгалитарным прогрессом, буржуазным
конституционализмом, с ее мещанским идеалом и
безбожными анархическими тенденциями», Леонтьев хотел
противопоставить не бессмысленную силу, как утверждает князь
Трубецкой, а ту нравственную мощь, которую он
прозревал и чувствовал в нашем народе. Он хотел, чтоб эта
нравственная сила развилась правильно, чтоб ее не отравляли
европейским ядом. Вот его мысль —против нее и надо
было возражать, а не отделываться восклицаниями о
«варварстве» и «обскурантизме».
Но пойдем дальше. Указывая на постоянную мысль
Леонтьева о нашем народном своеобразии, князь Трубецкой
спрашивает:
В чем же состоит это народное своеобразие, которое мы
должны оберегать столь ревниво? — Леонтьев, — отвечает
он, — указывает несколько «любопытных образцов» его,
которые он признает особенно «драгоценными и
трогательными». Первый образец —дело изувера-раскольника
Куртина, который зверски зарезал родного сына в жертву
Спасу и потом уморил себя голодом в остроге. Второй
образец — дело казака Кувайцева, по совету ворожеи
осквернившего могилу своей любовницы, чтоб избавиться от
тоски15, и т. д.
-198-

=I=ZL_ Новый критик славянофильства _==
Так пишет князь Трубецкой. В его изложении можно
подумать, будто Леонтьев всю эту уголовщину
совершенно одобряет и даже превозносит. Но дело вовсе не в том.
В той же своей статье «Книжность и грамотность»
Леонтьев, говоря о новых судах, указывая, что они «вовсе не
своеобразны» и «заимствованы целиком», тем не менее
видит пользу и в них.
Но, — замечает он, — в судах являются люди всех
сословий и стран нашей великой отчизны, всякого воспитания;
в них рассматриваются и судятся всевозможные страсти,
преступления, суеверия, и всякий согласится, что не
всякое преступление низко и что многие суеверия
трогательны и драгоценны для народа. Образованный класс наш
в судах изучает быт и страсти народа нашего. Он и здесь
учится понимать родное, хотя бы в грустных его
проявлениях. Вот любопытные образцы, взятые из газет16.
Затем рассказаны дела Куртина и Кувайцева.
Есть ли тут что-нибудь подобное тому, что князь
Трубецкой приписывает Леонтьеву? Можно ли сказать, как то
делает князь Трубецкой, что «своеобразие» народа русского,
на котором настаивал Леонтьев, состоит главным образом,
по мнению этого описателя, в суевериях и
преступлениях? Возможно ли сделать такой вывод из слов Леонтьева?
Какая же это критика? Это всего только ребяческое
искажение или ребяческое непонимание чужих слов и
мыслей — вот и все.
Ознакомив читателей с критическими приемами князя
Трубецкого, в следующей статье мы перейдем к его
критике воззрений Леонтьева на национальность, на религию
вообще и на православие — в частности.
III
Почему Леонтьев — «разочарованный славянофил»?
«Потому, — отвечает князь Трубецкой, — что первые
славянофилы верили во всемирное призвание России, а
Леонтьев не верит в него или сомневается в нем; потому еще,
что первые славянофилы имели некоторые "гуманитар-
-199-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ные" и "прогрессивные" тенденции, а Леонтьев их не
имеет» 17.
Так поставлено дело у автора статьи «Разочарованный
славянофил».
Очевидно, что такая постановка дела есть плод
недоразумения, — хотим думать, что только недоразумения, —
и неясного понимания самой сущности учения так
называемых первых славянофилов. С другой же стороны, это
недоразумение есть плод неясного понимания и взглядов
Леонтьева.
Князь Трубецкой, оставляя в стороне самую сущность
идей Леонтьева, берет иные его парадоксальные
выражения, иные его парадоксальные мысли, иные его резкости,
каких у него встречается много, — и на основании этого-
то материала строит свои выводы и умозаключения.
Необходимо разобраться в этой путанице, чтобы понять,
в чем дело.
Князь Трубецкой, между прочим, ссылается на статью
г. Виноградова о славянофилах, напечатанную, если не
ошибаемся, в прошлом году в «Вопросах философии и
психологии» 18. Он говорит, что в этой статье прекрасно
выяснена сущность старого славянофильства. Я помню эту
статью, мне приходилось говорить о ней в печати19.
Главная мысль ее заключается в том, что славянофильство
возникло благодаря западным влияниям, и вот почему и в нем
самом мало оригинального. Это мысль не новая, ее
высказывали многие, и в последнее время повторил г. Вл.
Соловьев. Но удивительно, как эта мысль может держаться так
долго, повторяясь из года в года: до того очевидна ее
ложность. Разовью здесь подробнее некоторые мысли,
которые мне уже приходилось высказать по поводу статьи
г. Виноградова.
Если смотреть с точки зрения г. Виноградова,
разделяемой князем Трубецким, то неизбежно придется сделать
вывод, что, например, и Пушкин, и Гоголь не
оригинальны, не заключают в себе ничего самобытного, потому что
и они появились только благодаря воздействиям
европейской культуры. На поверхностный взгляд это кажется
-200-

Новый критик славянофильства
очень ясным. Не насади у нас Петр европейскую культуру,
не было бы Пушкина и Гоголя; следовательно, они — плод
этой культуры, плоть от плоти и кость от костей ее. У нас
так многие и рассуждают, но в этом рассуждении
заключается коренная ошибка. Если бы Россия была всего только
дичок, к которому привили-де европейскую культуру, то
этот дичок, без сомнения, дал бы те же самые плоды,
какие растут на дереве, от которого взята прививка. Между
тем в действительности мы видим совсем иное. Пушкин
и Гоголь по миросозерцанию, по духу, который проникает
их поэзию, совершенно оригинальны, ничего подобного
им в Европе никогда не было, они по самому шипу
отличаются от всего европейского. Это признают все, это
заметили и в самой Европе. Там именно так смотрят даже не
на Пушкина и Гоголя, а на их продолжателей и учеников
Л. Толстого и Достоевского, произведения которых
явились для Европы как бы новым откровением. Очевидно,
мы имеем дело не с дичком, к которому привили
европейскую культуру; очевидно, эта культура сыграла здесь иную
роль. Какую же?
Лом, пробивающий скалу, из которой брызнул
источник живой воды, орошающий поля и нивы, не есть
причина источника. Вот таким-то ломом по отношению к нам
и была европейская культура. Она пробила кору
древнерусской замкнутости и таким образом дала возможность
миросозерцанию русского народа, его духу обнаружиться
во всем его разнообразии. Пушкин и Гоголь созданы не
европейскою культурой, а освобожденным от замкнутости
духом русского народа; им же создано и славянофильство.
Наше же европейничанье, наша объевропеившаяся
общественность были только сопутствующим явлением, были
лишь скороспелым плодом, происшедшим от нашего
соприкосновения с Европой, были лишь выражением
бессилия посредственных умов и дарований произнести
что-нибудь свое, самостоятельное, еще на почве нераспаханной
и неудобренной. Эти посредственности являлись всего
только тепличными растениями, выгнанными среди
искусственной атмосферы заимствованной образованности.
-201-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Но сильные, глубокие, гениальные натуры крепли и
вырастали на свежем воздухе своего родного быта, как
выросли и окрепли на нем Пушкин и Гоголь.
Славянофилы лишь осмыслили тот процесс, который
совершился во всех наших выдающихся людях, они
указали, что у нас есть то, из чего должна развиться
самостоятельная культура, они указали на православие как на нагие
особое культурное начало. В этом и их безмерная заслуга,
в этом и сущность их учения. Но в первых славянофилах
заметны следы западноевропейских влияний, слишком
сильных в то время, чтобы можно было от них уберечься.
Отсюда и противоречия между основною их идеей с
некоторыми высказанными ими взглядами. Но это вовсе не те
противоречия, о которых говорит князь Трубецкой, когда
пишет:
Поэтому в мечтаниях славянофилов заключалась
некоторая двойственность: в их учении были прогрессивные,
высокогуманные, универсалистические тенденции и
консервативный, ретроградный национализм. Идеал
славянофилов—вселенская православная культура будущего,
обновляющая мир, и в то же время — допетровская Русь в
ее своеобразном костюме, в ее быте, верованиях, в ее
отчуждении от Европы. Культурные начала обособляли
допетровскую Русь от Европы, даже от западных славян, и
потому эти же самые культурные начала должны были
послужить основанием для новой всеславянской и
всемирной культуры.
Отсюда естественно вытекали многие противоречия и
несообразности, которые не замедлили выступить
наружу, — продолжает князь Трубецкой, — противоречие
между универсализмом и национализмом, между
прогрессивными, гуманитарно-либеральными тенденциями новой
всеславянской культуры и консервативным
староверством Московской Руси20.
ТУ
Наивность в указании славянофильских
«противоречий» доходит у князя Трубецкого до того, что он даже
допетровский «своеобразный костюм» ставит в счет славяно-
-202-

Новый критик славянофильства
филам и видит в этом костюме противоречие «вселенской
православной культуре будущего». Не менее наивно
замечание о том, что если «культурные начала» обособили
допетровскую Русь от Европы, то как же эти же самые
начала могут послужить основанием для новой, всеславянской
и всемирной, культуры. Тут нет никакого противоречия.
Старые славянофилы21 думали, что наши культурные
начала, развившиеся до высокой степени именно в
моральной и умственной борьбе с европейскою культурой,
создадут новую культуру, идущую на смену европейской. С этою
мыслию можно спорить, можно находить ее ошибочною,
но в ней нет противоречия, на которое указывает князь
Трубецкой.
Впрочем, это мелочи и частности, я и упомянул о них
мимоходом. Главное же вот в чем.
Основное противоречие, которое существовало в
старом славянофильстве, заключалось именно в
противоречии между «прогрессивными, гуманными, универсалис-
тическими тенденциями», которые действительно были
в старом славянофильстве, и тою православною идеей,
указание на которую как на наше особое культурное начало
составляло самую сущность славянофильства. С точки
зрения этой православной идеи, надо было отвергнуть
европейское понятие о гуманности, которым там, в Европе,
подменили понятие о христианской любви, надо было
отвергнуть европейское понятие о прогрессе, которым там
подменили идею о раскрытии Божественной истины в
истории человечества; наконец, надо было отвергнуть «уни-
версалистическую тенденцию», которая в европейском
смысле в конце концов должна была привести просто
к космополитизму, ко всеобщему механическому
уравниванию или к католической теократии22.
Первые славянофилы не сделали этого: отчасти они
принимали все эти европейские понятия, как бы не
предвидя окончательных выводов, которые из них придется
сделать. Однако у первых славянофилов, у Киреевского,
К. Аксакова, Хомякова, Ю. Самарина, это противоречие
можно заметить лишь в зародыше, лишь в неясности их
-203-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
мыслей на иных пунктах, лишь в колеблющемся
отношении их к иным вопросам. С полною ясностию это
противоречие сказалось лишь в литературной деятельности
последнего и менее всех их самостоятельного старого
славянофила И. С. Аксакова...
От этих-то противоречий и очистили славянофильство
Н. Я. Данилевский и его ученик К. Н. Леонтьев. В этом их
заслуга — и вот где их место в развитии русской
самобытной мысли.
Н. Я. Данилевский совершенно уничтожил идею
универсализма своею теорией культурно-исторических типов.
Он доказал, что если России суждено сыграть всемирную
роль, то она может сыграть ее, только развив свою
национальность до высокой степени совершенства. Он
посмотрел на все европейские идеи уже с точки зрения
православия, чего еще не было вполнеу старых славянофилов. Эту
же работу продолжал Леонтьев. Он твердо и отчетливо
указал, что православная идея, еще не совсем определенная
у первых славянофилов, заключается в идее Церкви.
Церковный взгляд — это и есть православный взгляд. С этой
точки зрения, то есть с церковной, Леонтьев рассматривал
и Россию, и Европу. А идеал этой Церкви, как совершенно
правильно, но неодобрительно замечает князь
Трубецкой, «не в развитии земной культуры, не в мире вообще».
Эта Церковь, прибавляет князь Трубецкой, «по
выражению Леонтьева, не верит в гуманитарный прогресс, не
верит в торжество человеческой культуры».
Смирения пред этою-то Церковью требовал Леонтьев.
В чем же, в таком случае, разочаровался Леонтьев? Он
разочаровался в идее европейского, как он выражался,
эгалитарного прогресса, он разочаровался в европейском
демократическом движении, он разочаровался, наконец,
в мечтаниях о будущем, уже окончательном, устройстве
человечества, которое приведет к общему
благополучию, разочаровался и в демократических, и в
теократических мечтах о таком устройстве, — но он не
разочаровался в идее православия, он не разочаровался в Церкви,
и вот почему назвать его «разочарованным славянофилом»
-204-

Новый критик славянофильства
можно лишь или по странному недоразумению, или
вследствие совершенного и безнадежного непонимания как
сущности славянофильства, так и сущности воззрений
Леонтьева.
В деятельности Данилевского, Леонтьева
славянофильство развивалось совершенно правильно: сущность
славянофильской идеи все более уяснялась, а все ложное, все
временное, вся шелуха более и более отпадали. И вот дело
наконец выяснилось. Нет уже ни славянофильства, ни
западничества, которые когда-то противопоставлялись друг
другу, есть только Православие как великая национальная
идея — и идеи, ему противоположные, будь то идея
демократического прогресса или идея теократическая. В этом
смысле можно сказать, что славянофильство умерло,
сделав свое дело, поставив вопрос ясно и определенно, и на
место этого славянофильства встало само Православие,
с которым борются и будут бороться все неправославные
идеи, в чем бы они ни выражались: в нигилизме ли, в
религиозном ли сектантстве, в идее ли о всемирной теократии.
Совершенно ясные факты подтверждают все
сказанное. Мы видим в нашей современности, что
представители самых разнообразных идей, чуть только не вчера
враждовавшие между собой, сегодня подают друг другу руку во
имя борьбы с общим врагом — с Православием.
V
Таким образом, Леонтьева можно назвать не
«разочарованным славянофилом», а, если хотите, последним
славянофилом. Как последний славянофил, он и указал на одну из
коренных ошибок славянофильства, которое не совсем
ясно понимало связь национализма с Православием и
иногда настаивало на чистом национализме. Леонтьев ясно
указал различие между национальностию как принципом
культурным и национальностью как принципом
политическим. Национальность как принцип культурный есть
только реальный материал для воплощения идеи. Таким
материалом и послужила русская национальность для
воплощения идеи Православия. Национальность как прин-
-205-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
цип политический, без сомнения, есть одно из орудий
демократического прогресса, как говорил Леонтьев, потому
что этот принцип явился прямым выводом из идеи о
народовластии и, обратно, непременно приводит к этой идее
в своем развитии.
Таким образом, и здесь у Леонтьева нет никакого
противоречия, как думает князь Трубецкой. Леонтьев
отстаивал национальность как культурный принцип,
национальность как реальный материал для воплощения идеи и был
против политического принципа национальности,
справедливо видя в этом принципе лишь орудие
демократического прогресса.
Князя Трубецкого очень затрудняет вопрос, как
возможно примирить идею национализма со вселенским
значением и со вселенским назначением Церкви, которое
признавал и Леонтьев. Не знаю, как можно примирить идею
национализма со вселенским значением и со вселенским
назначением Церкви Римской, как она их понимает, но
с этим значением и назначением Церкви Православной
идея национализма культурного примиряется сама собою.
Это ясно из самого православного понятия о Церкви.
Православная Церковь, не стремящаяся к механическому
объединению всего мира, как Церковь Римская, а стремящаяся
лишь к духовному объединению, нисколько не
противоречит идее национализма культурного. Православие только
светит и греет, как солнце, и под его благотворными
лучами все национальное будет расти, развиваться и
созревать правильно и прекрасно. Правда народная найдет
высшую проверку в правде христианской, и все, что есть
в народной неправильного и ненормального, отпадет
само собою благодаря этой проверке.
Идея национальности культурной не противна идее
Церкви, но политический принцип национальности
противен этой идее, и вот почему его отрицал Леонтьев.
Остановимся еще на одном месте статьи князя
Трубецкого. Изложив взгляды Леонтьева на современное состояние
Европы, которая, по мнению этого писателя, быстро идет
к космополитизму и анархизму, князь Трубецкой замечает:
-206-

Новый критик славянофильства
Многие статьи Леонтьева написаны с неподдельным
страхом, ненавистью и скорбью. Несравненно более
проницательный, чем многие из его единомышленников, он
сознает чрезвычайно живо, что яс*европейское
человечество вступает в самый сильный, решительный кризис,
какой оно переживало. Причины этого кризиса для него не
ясны, как и его конец. Но он сознает его неизбежным,
неотвратимым. Он ненавидит равенство, боится свободы,
не верит в братство; но он видит, что весь
провиденциальный ход истории ведет человечество к какой-то новой,
сверхнародной форме политической жизни, к какому-то
универсальному единству.
И он имеет мужество, — прибавляет князь Трубецкой, —
проповедовать реакцию25.
За это-то мужество автор статьи «Разочарованный
славянофил» и упрекает Леонтьева. Ведь это
«провиденциальный ход истории»,— как же ему противиться? Выходит
так, как будто Леонтьев противился чуть только не
действию самого Провидения. Князь Трубецкой упрекает
Леонтьева за то, что он не предался искреннему служению
«универсализму, вселенскому единству, всемирному
братству». Князь Трубецкой упускает из виду только одно.
Конечно, Леонтьев считал все совершающееся в Европе
результатом провиденциального хода истории, но в этом
совершающемся в Европе он видел как бы «Божие
попущение». «Божьим попущением» объяснял он возможность
того нравственного извращения, вследствие которого
в Европе идею равенства во Христе заменили идеей
уравнения всех во всеобщей мещанской пошлости,
христианскую свободу, свободу духовную, свободу от лжи и греха,
подменили понятием о разнузданности мысли и чувства,
идею братства во Христе заменили понятием такого
братства, во имя которого, по великолепному выражению
Достоевского, вопиют: «Будь мне братом, или я тебя убью!»24
И неужели же со всем этим не надо и нельзя бороться,
потому что все это есть результат «провиденциального
хода истории»? Если так, то придется сказать, что России не
надо было бороться с татарами, так как монгольское иго
тоже было результатом провиденциального хода истории.
-207-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
И то, что Леонтьев проповедовал борьбу, отчаиваясь
даже в победе, — в чем князь Трубецкой видит
«трагикомизм» его положения, — в еще более привлекательном
свете показывает его нравственную личность. Биться за
великое и святое, но погибшее здесь, на земле, дело,
биться до конца, без поддержки, без участия, среди насмешек
и издевательств, среди равнодушных или малодушных, —
это высшее мужество и высшее благородство, на которое
только способен человек.
«Но, — говорит князь Трубецкой, — Леонтьев не понял,
в чем дело»25.
Дело, видите, в универсализме, во вселенской идее, во
всемирном братстве, — словом, в теократии...
И охота же, право, повторять чужие зады! Вл. С.
Соловьев повторил Достоевского «с украшениями в своем
вкусе», князь Трубецкой повторяет Соловьева уже рабски,
с видом бойкого ученика, который, однако, плохо понял
урок. Ведь видите, какая тут идея: все это европейское
движение, само по себе болезненное, а во многом гнусное
и грязное, приведет к общему благополучию в лоне
теократии, и потому надо не противодействовать ему, а
содействовать.
Действительно, так просто, что даже и думать не о чем.
«Содействуй», плыви по течению, а в конце концов изо
всего этого уже непременно что-нибудь да выйдет, и даже
не что-нибудь, а именно всеспасающая теократия.
И вот с этой-то упрощенной точки зрения критикуют
такое сложное и оригинальное явление, как литературная
деятельность К. Н. Леонтьева.
НЕЧТО О ЛИТЕРАТУРЕ
/
...Мы все ропщем, все чем-то недовольны; так, по
крайней мере, можно заключить, прочитывая наши журналы
и газеты. Даже «смерды», по выражению Достоевского1,
даже литературные «смерды», и те чем-то недовольны,
-208-

Нечто о литературе
и те что-то хотят «обличать», и те думают и полагают, что
их чувства и мысли возвышаются над чувствами и
мыслями тех, о ком они пишут и кого они критикуют. Конечно,
эти, то есть «смерды», только притворяются, им «все-все
равно»; но и это притворство есть в своем роде «признак
времени». Притворяются, но в известном направлении —
вот в чем дело. В другое время он и притворялся бы
иначе. Без сомнения, это притворство, можно сказать,
наивное и уже, конечно, бессознательное. И не то чтоб он, этот
«смерд», хотел попасть в тон — он просто подчиняется
общему закону — вот и все. Сегодня в моде вольномыслие —
он будет «свободным мыслителем»; завтра в моде
религиозность — он станет дубовым языком говорить о религии
и патриотизме. На то он «смерд». У него нет ничего своего,
кроме животных аппетитов. Он совершенно
машинально, независимо от себя, поворачивается туда, куда
поворачиваются все флюгера. Остальное зависит от
случайности. Случится ему выучиться писать в «консервативном»
духе — он будет писать в этом духе; случится ему
выучиться писать либерально — он будет писать либерально. Но
ему, в конце концов, «все-все равно». Это явление
занимало многих. Оно, как я уже упомянул, занимало
Достоевского. Об этом у него написано несколько блестящих
страниц. Это явление занимало покойного К. Н. Леонтьева.
Леонтьев на основании этого явления даже строил целую
систему действия. Он предлагал, так сказать,
дисциплинировать «смерда», приучить его, этого «смерда», писать
так, как нужно, конечно, по его, Леонтьева, мнению.
Одно только смущало этого, на взгляд многих, жестокого,
а в сущности, простодушного публициста. Он думал, что
этот литературный «смерд» до того уже туп, что раз к
чему-нибудь он приучен, то его даже и отучить нельзя.
Леонтьев думал, что хотя все дело в пятачке, что если
литературному «смерду» вместо пятачка предложить гривенник,
то он будет писать что угодно, но в то же время полагал,
что «смерд» даже и при желании не будет в состоянии, по
своей тупости, усвоить, так сказать, новую методу
писания.
-209-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Помню, когда я прочел изложение этих мыслей в
одной из статей Леонтьева2, у меня, как говорится, сердце
перевернулось. Дело в том, что я еще имею эту слабость —
любить литературу, считать ее делом высоким и святым.
Меня ужаснул цинизм Леонтьева — а в то же время я
чувствовал, что в смысле констатирования факта он прав.
Без сомнения, литературный «смерд» существует, без
сомнения, казалось мне, именно он, этот «смерд»,
который, как дятел, долбит ежемесячно, ежедневно и
ежеминутно, дает тон читающей толпе. И когда это бесспорное
восставало как неотразимый факт — становилось жутко,
начинало казаться, что и борьба с этим ворвавшимся в
литературу «смердом» невозможна и превышает силы
человеческие...
Мне представлялось, что отношение Достоевского к
литературному «смерду» более правильное, чем отношение
Леонтьева: он просто презирал этого «смерда», казнил его
своею беспощадною иронией. Леонтьев тоже презирал,
но говорил, что надо и возможно литературного «смерда»
повернуть в сторону пропаганды известных идей. И вот
это-то мне казалось ужасным. Положим, можно повернуть
литературного «смерда» в какую угодно сторону, но ведь
одним своим прикосновением он опошлит всякую идею,
как бы они ни была высока, и, что всего ужаснее, чем выгие
идея, тем пошлее она будет выражена литературным
«смердом». Я был близко знаком с покойным Леонтьевым.
Я помню наши продолжительные беседы и
продолжительные споры на эту тему. Он был человек
необыкновенно оригинальный, и воззрения, почерпнутые им от
афонских монахов, из сочинений мистических и аскетических
писателей, преломились сквозь призму оригинальной его
натуры и оригинального склада его ума. Он широко
применял эти воззрения — воззрения, составлявшие плод
мучительного духовного опыта, мучительной душевной
борьбы, — он применял эти воззрения к современности, к так
называемым текущим делам и делишкам. И это суровое
мировоззрение афонских монахов и аскетов, примененное
к текущей современности, являлось каким-то жестким,
-210-

Нечто о литературе
узко-практичным и мелкоутилитарным. Я помню наши
споры. Помню, как уже во втором часу ночи я вопил, что
избави нас Бог от таких союзников, то есть от
литературных «смердов», а он с обыкновенною своею
порывистостью отвечал, что всякие союзники хороши: «Кто не против
нас, тот за нас»3. Он думал, что для управления массами
хороши всякие средства.
Я заговорил о Леонтьеве именно потому, что у нас его
считают «ретроградом» и его идеи — идеями
архаическими. В самом деле, кто в последнее время не пытался
лягнуть этого оригинальнейшего человека и
оригинальнейшего мыслителя? Припомните статьи о нем в наших
журналах так называемого либерального направления.
Но вот в том-то и дело, что крайности сходятся, и в этих
своих идеях, в идеях о печати, об ее значении,
назначении и о смысле ее деятельности гг. либералы наши
совершенно сходятся с «ретроградом» Леонтьевым. Разница
только в том, что Леонтьев, как человек крупный, как
писатель оригинальный, не боялся своих мыслей, а наши
либералы их боятся. Свою деятельность они маскируют
словами, ничего общего не имеющими с этою деятельностью.
Вся их деятельность, вся их так называемая «партийная
дисциплина» направлена именно к гипнотизации толпы,
а на словах они говорят о свободе, о самостоятельности,
о том, что каждый должен мыслить свободно. Но, если
кому вздумается мыслить свободно, независимо от раз
навсегда установленных шаблонов, независимо от параграфов
либерального катехизиса, — такого человека
принимаются травить или «замалчивать», смотря по тому, что
находят более выгодным и целесообразным. Нужно ли
приводить тому примеры — они у всех на глазах...
Все это делается, как обыкновенно говорят, для
«высших целей» — но вот весь-то вопрос именно в том,
соответствуют ли «высшие цели» такому образу действия?
П
Весь вопрос в том, что нужно для литературы: изгнание
из нее литературных «смердов» или обращение их на тот
путь, который кажется тому или другому правильным?
-211-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
В смысле теоретическом для того, кто понимает
высокое призвание литературы, тут не может быть и вопроса.
Ремесленник, набивший руку в писании, столь же мало
причастен к литературе, как ремесленник,
занимающийся изделием статуэток, продающихся с лотка, к искусству.
И в том, и в другом выражается лишь искажение
литературы и искусства. О чем бы, кажется, тут и толковать?
Однако толкуют. Со мною был такой случай. В одной из своих
статей я весьма жестко отнесся к деятельности одного из
подобных ремесленников, двадцать пять лет
действовавшего на литературной арене. И вот один знакомый мне
литератор, человек мягкий, стал меня упрекать за эту
статью. Он меня не оспаривал. Он соглашался, что
литератор, о котором я писал, — человек бездарный,
ремесленник, набивший руку в писании, но, тем не менее, говорил,
что нельзя же в самом деле относиться так к человеку,
который в продолжение двадцати пяти лет посвящал свой
труд и силы литературе. Странным показалось мне это
возражение. Если бы дело шло о чиновнике, который
двадцать пять лет добросовестно подшивал бумаги, — я бы
это понял. Такой чиновник заслуживает уважения и
награды. Он добросовестно исполнял то, что мог исполнять,
ибо для подшивания бумаг и требуется только
добросовестность. Но в литературе? Ведь бездарный литератор,
двадцать пять лет действовавший на литературной арене,
кроме вреда, ничего принести не может. За что же его
уважать? Если его дело есть дело недоразумения — его можно
пожалеть, и только... В литературе не может быть
пряжки4 за двадцатипятилетнее беспорочное служение,
литература—дело свободное, в ней ценится талант, и только...
И если даже брать со стороны практической, то, куда ни
направь этих «честных тружеников» литературы, из
этого ничего не выйдет. Если даже смотреть с «высшей»
точки зрения, с точки зрения управления и направления масс
посредством литературных воздействий, то и тогда
ничего не выйдет. «Ремесленники» никогда не могут ни
управлять массами, ни направлять их — для этого нужен талант,
и ничто другое тут не действительно. Можно загипноти-
-212-

Нечто о литературе
зировать массу постоянным и непрерывным
воздействием — но ведь это только оптический обман, не более.
Гипноз так и останется гипнозом — состоянием
ненормальным и временным, не имеющим никакого значения в ходе
жизни и в ходе исторического развития. Гипнотизируют
массу словами — а слова никогда не проникают в глубину,
всегда остаются словами, мертвою буквой, неспособною
вдохновить людей на что бы то ни было. Посмотрите, как
отпадает и отпал от общества наш либерализм, а почему?
Потому что в нем ничего уже не осталось, кроме слов,
потому что он был чужд живой жизни, потому что начиная
с Чернышевского и Добролюбова и кончая Шелгуновым
и г. Михайловским он, этот либерализм, говорил
мертвыми устами мертвые слова. Правда, люди повторяли эти
мертвые слова, — но жизнь шла своим порядком, и
сущность ее нисколько не изменилась силой этих слов. Они
не имели силы. Люди так же ели, пили, «женились и
посягали» — так было и «во времена Ноевы»5, — а слова
оставались словами. Что из того, что эти «слова» иных доводили
до худого — эти «иные» и без того дошли бы до худого
вследствие других причин, реальных, вследствие вековых
наслоений отрицательных сторон культуры, — но масса,
повторявшая эти слова, оставалась тем не менее при
своем: она оставалась косною, неподвижною, застывшею
в своей традиции. Пусть эта традиция была груба,
аляповата, но она не поддавалась никаким «словам». Все было
так же, как и во времена Ноевы: ели, пили, женились и
посягали и в этом видели смысл жизни, а «слова» среди
известного разряда людей привели лишь к тому, что все это
стали совершать с откровенностью и цинизмом, прежде
неслыханными...
Вот каково было действие «слов». Они ничего не
изменили в природе человеческой и лишь заставили эту
природу обнажиться и показать себя во всем цинизме
первобытной грубости, первобытной похоти, и уже без фигового
листка6.
В чем же, однако, дело и в чем заключаются смысл и
значение литературы?
-213-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Граф Л. Толстой, который, конечно, более чем
кто-нибудь понимает в этом деле, не так давно в предисловии
к «Дневнику Амиеля»7 сказал, что литературное
произведение ценно только настолько, насколько в нем выражена
душевная жизнь автора8. Подлинных слов не помню, но за смысл
ручаюсь: он передан верно. К этому надо бы прибавить
только: «искренно переданная и правдиво понятая» душевная
жизнь. А то мало <ли> что кто о себе вообразит? Мало ли
на свете титулярных советников Поприщиных,
воображающих себя Фердинандами VIII?9 Ими хоть пруд пруди.
Аполлон Григорьев, и до сих пор не оцененный у нас
писатель большого дарования и огромной искренности,
говорил, что те только мысли ценны, которые «есть плоть
и кровь наша, наши чувства, вымучившиеся до слов,
формул и определений» 10. Это — та же мысль, что и мысль
графа Л. Н. Толстого, но только выраженная, по-моему, более
ярко. В этом все и дело, в этом весь фокус таланта, это от
Бога, а все остальное — ремесло — и от лукавого.
Позволю себе одно личное воспоминание. Один мой
знакомый рассказывал мне о своей беседе с Достоевским.
Он встретился с ним раз в жизни и при весьма странных
и исключительных обстоятельствах. И Достоевский
сказал ему веское слово. «Писателем может быть только тот, —
сказал он ему, тогда еще молодому человеку, — кто сжег
свою личную жизнь». Мой знакомый не ручался, что слово
в слово передал его слова, но смысл был именно этот.
Кажется, впрочем, прибавил мой знакомый, что и выразился
он именно так: очень уж мне запомнились эти его слова,
так что думаю, что не ошибаюсь и в буквальной передаче.
И вот и Л. Толстой, и А. Григорьев, и Достоевский, в
сущности, сходятся в одном. И тот, и другой, и третий видят
в писательстве некоторое мученичество — и вне этого не
признают литературы. Да вне этого ее и не может быть...
III
Но мы уклонились от вопроса. Надеюсь, что после
всего сказанного достаточно ясно, что если литература есть
храм, то «торжникам» нет места в этом храме11. Когда-то
-214-

Нечто о литературе
из храма они были изгнаны бичом — но с теми «торжника-
ми» дело было слишком ясное. Они поставили свои лари,
разложили свои товары, и ясно было, что делать. Надо
было опрокинуть их лари, надо было свить бич и выгнать
их самих.
В литературе это не так ясно. Тут все дело в
инстинкте тех самых людей, к которым обращается литература.
А этот инстинкт обманчив, в толпе мало чутья, она всегда
готова принимать мишуру за чистое золото. Что же делать?
Да... ничего не делать. Ничего не делать и ждать. Время
покажет цену всему. Ничего не делать, конечно, не в
смысле положительном, а в смысле отрицательном. Кто может
создавать положительное— пусть создает, и это
положительное сделает свое дело несмотря ни на что. Оно
засветится среди общего хаоса и осветит дорогу для будущих
поколений. В самом деле, посмотрите. Немного лет тому
назад голос Достоевского казался «гласом вопиющего
в пустыне»12, — а ныне он владеет умами и сердцами и
будет завладевать ими все более и более; немного лет назад
такие произведения, как «Война и мир», «Анна
Каренина», встречались насмешкой и глумлением литературных
«смердов»13, а ныне именно эти произведения привлекают
общее внимание не только в России, но и во всей Европе;
немного лет назад имя Ап. Григорьева, нашего
единственного критика, было известно немногим и для литературных
«смердов» служило предметом глумления, — а теперь это
имя растет и будет расти. И вот еще пример. Когда умер
Н. Я. Данилевский, имя его было известно, быть может,
нескольким десяткам людей во всей России, а теперь нет
человека, претендующего на название образованного',
который бы не знал, хотя бы лишь по заглавию, его книги
«Россия и Европа». Вот как и вот кем в области
литературы делается дело истории. Оно делается именно теми
людьми, для которых мысль их есть «плоть и кровь их, их
чувства, вымучившиеся до слов, формул и определений».
А все остальное, все эти бесчисленные печатные листы,
выходящие в свет под названием газет и журналов, — все
это лишь явление сопутствующее, никому, в сущности, не
-215-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нужное и никому не интересное. Все это как пришло, так
и уйдет, исчезнет, как мыльный пузырь, на одно
мгновение забавляющий толпу и вслед за тем пропадающий без
следа...
НЕСКОЛЬКО СЛОВ
О К. Н. ЛЕОНТЬЕВЕ
О Леонтьеве в последнее время говорили очень много.
Более порицали, нежели старались вникнуть в его образ
мыслей. Статей, в которых авторы их старались уяснить
идеи Леонтьева, появлялось очень немного. Одна из
лучших, по-моему, это статья отца Иосифа Фуделя,
появившаяся недавно в «Русском обозрении» *. Но статьи
порицающие появлялись во множестве. О них я и хочу сказать
несколько слов. Но незачем останавливаться на всех этих
статьях. Довольно давно появилась в одном журнале
статья одного духовного лица2, в которой уже заключено все,
что после печаталось к порицанию и обвинению
Леонтьева. Я и намерен остановиться на этой статье как самой
типичной в этом смысле.
В чем же дело? Забегаю вперед и обнажаю сразу всю
свою мысль, еще не подкрепленную доказательствами.
Вместо подвига христианской любви, во имя которой
бестрепетно обличают неправду, где бы и как бы она ни
проявилась, я нашел в статье духовного лица сознательное
или бессознательное стремление угодить современному
ходячему образу мыслей. Это обидно, это прискорбно. Не
того можно было ожидать от духовного лица. В первых
же строках статьи чувствуется какое-то странное,
болезненное раздражение против писателя, уже почившего и —
каковы бы ни были его заблуждения — всю жизнь
искренно и нелицемерно служившего православному
христианству, — против покойного К. Н. Леонтьева. Если к
кому-нибудь в современности из людей известных, выступавших
на поприще литературы, применимы слова Спасителя:
-216-

Несколько слов о К. Н. Леонтьеве
«Блаженны есте, егда поносят вам, и ижденут, и ревут
всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради»3, — так это к
нему, к Леонтьеву. В этом смысле вся жизнь его
представляет как бы крестный путь: его не слушали, на него
клеветали, его «замалчивали», его поносили именно за то, что он
был крепкий русский, крепкий православный. Это факт,
о котором нельзя спорить, ибо он у всех на глазах.
Ужасно уже одно то, что человек с дарованием выдающимся,
с умом возвышенным и оригинальным в продолжение
всей своей литературной деятельности не имел никакого
влияния именно потому, что не хотел угождать шатким
и преходящим мнениям современности, потому, что
всегда говорил только то, что думал и чувствовал... И вот
упомянутый автор в своей статье присоединяет свой голос
к голосам «интеллигентной» толпы и обвиняет Леонтьева.
В чем же? Да не более и не менее как в том, что это он,
Леонтьев, вместе с подобными ему писателями есть
причина того, что наши неверующие и индифферентисты не
возвращаются к вере и христианству...
Вы не поверите, чтобы что-либо подобное могло быть
написано. Я и сам бы не поверил, если бы не имел пред
собой печатного текста статьи. Вот что пишет автор:
Следя за поднимающимися в русском обществе
религиозными спорами, я с грустью убеждался каждый раз, что
главною причиной враждебного настроения против
Церкви со стороны мыслителей-рационалистов бывает
незнание церковного учения, суждение о нем по светским
предрассудкам, а не по словами Св. Писания и Св. Предания.
Подобное же явление и лежит в основе тех споров, когда
обе стороны мнят себя на чисто церковной почве: или
одна из них, или обе заблуждаются в этом своем мнении.
Цель настоящей статьи — выяснить понятие о
спасении по источникам Божественного Откровения и
оценить с точки зрения последнего наше светское
понимание этой религиозной идеи.
Православная вера всегда будет иметь врагов (1 Ин
4: 6)4, но на нас будет ответ за врагов по недоразумению, за
тех, которые уклоняются от нее только потому, что не
знают ее истинного учения, а слышат о нем от непонимаю-
-217-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
щих литераторов, воспитанных на светских сословных
предрассудках5.
Так пишет автор. Из дальнейшего изложения
становится очевидным, что под «светскими литераторами»,
которые сбивают с толку наших бедных, заблуждающихся
«мыслителей-рационалистов», подразумевается главным
образом К. Н. Леонтьев... Он подразумевает К. Н.
Леонтьева, произведений которого наши «светские»
рационалисты, позитивисты, материалисты вовсе не читали. Но это
он, Леонтьев, волк в овечьей шкуре6, соблазнил бедных
овечек, это он поколебал в них веру. Они были такие
верующие, такие наивные, такие невинные, но пришел
ужасный волк Леонтьев — и все разрушил...
Конечно, такие речи могут быть только плодом
наивности.
Автор забыл весь сложный, трагический и болезненный
процесс, который привел нас к неверию и к
религиозному индифферентизму. Западные влияния создали нашу
неверующую и индифферентную к религии
«интеллигенцию». Оттуда пришел к нам рационализм, оттуда пришел
к нам позитивизм и материализм, оттуда пришло к нам
мнение о том, что «мир возник случайно». Причем же тут
Леонтьев, скажите мне? Да разве Леонтьев действовал
и учил в конце пятидесятых и в начале шестидесятых
годов, разве он создал Чернышевских и Добролюбовых,
Писаревых и Антоновичей, разве он отпугнул их от церкви?
Какие тогда «светские литераторы» писали на
богословские темы?
Какие, в самом деле, бедные, заблуждающиеся барашки
наши индифферентисты и неверующие! Они не знают
церковного учения в изложении новейших проповедников —
и вот в чем причина их индифферентизма и неверия! А как
только эти проповедники изложат церковное учение, так
они тотчас же уверуют. И если до сих пор этого не
случилось, то в этом виноваты Леонтьев да «светские
литераторы», зараженные «сословными предрассудками»...
Как легко было бы жить на свете, если бы все
действительно было так, как кажется автору. Как легко и скоро вос-
-218-

Несколько слов о К. Н. Леонтьеве
торжествовали бы христианские идеи, если бы все дело
заключалось только в недоразумении, как он думает. Но
на самом деле это вовсе не так. Антирелигиозное
настроение нашего общества является результатом всего рокового
хода нашей новой истории. Тут столкнулись два
противоположные миросозерцания: христианское, которым живет
наш народ, и антихристианское, выработанное на Западе
и усвоенное нашею интеллигенцией. И люди, усвоившие
это миросозерцание и освоившиеся с ним, не так-то легко
от него отказываются. Лучшие из них возвращаются к
вере лишь после долгой и трагической душевной борьбы,
лишь изверившись и в своем разуме, и в своей совести,
приходят они искать утешения и облегчения к Тому, Кто
звал к себе всех «труждающихся и обремененных»7,
обманутых жизнью и ее вечною ложью. Пусть автор статьи
прочитает об этом хотя у Достоевского, которого он так
высоко ценит, хотя бы в тех же его «Братьях
Карамазовых», на которых ссылается. И неужели автор думает, что
кого-нибудь убедит, кого-нибудь обратит, предлагая свое
сентиментальное христианство, «христианство на
розовой водице»8, как любил выражаться покойный Леонтьев,
христианство, из которого окончательно изгнан страх
Божий? Неужели он думает, что кого-нибудь обратит,
выставляя исповедующих себя христианами какими-то ханжами,
окаменевшими в обессмысленной обрядности, эгоистами,
верующими так, как веруют и бесы, ибо «и бесы веруют
и трепещут» 9, — каким он выставляет того же Леонтьева?
А он именно выставляет его таким. Охарактеризовав
подобных христиан, окаменелых ханжей, он прибавляет:
Один подобного направления литератор говорил мне,
что, будучи весьма большим любителем удовольствий
в молодые годы, он смертельно заболел и, потеряв
надежду на врачей, обратился с молитвой к Божией Матери, дав
обет в случае выздоровления постричься в одной из
Афонских обителей. Постричься он, конечно, не постригся
и продолжал по выздоровлении срывать цветы
удовольствия, но страх смерти у него остался, а также и
несчастное убеждение, будто отныне он призывается быть аполо-
-219-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гетом своей, насильственно усвоенной религии, — и вот
отсюда ряд его статей о личном спасении и страхе Божием10.
Литератор этот и есть покойный К. Н. Леонтьев. Я и
многие другие тотчас же узнали, что дело идет о нем,
потому что и мне, и другим приходилось слышать от него
совершенно подобный же рассказ об его обращении11. Но
возьмем пока этот рассказ в той грубой форме, в какой его
передает автор статьи. Что его смущает, чем он недоволен?
Во-первых, тем, что «у людей образованных этот страх
(то есть страх Божий), а вместе и все их мировоззрение
является по причинам случайным и чисто личным». В
доказательство этого и приводится рассказ о Леонтьеве.
Что же тут худого и странного, что человек обращается от
неверия к вере по причинам, для нас кажущимся
случайными? Что касается «причин личных», которые смущают
автора, то, право, недоумеваю, что собственно хочет он
сказать? Да ведь обращение от неверия к вере есть всегда
результат внутреннего, душевного переворота — и какая
же может быть причина такого переворота, как не
личная? Ведь это такая азбука, о которой совестно и говорить.
Затем: Леонтьев прибегает к Матери Божией, просит
исцеления, дает обет. Что это показывает? Что в нем
пробудилась вера: он уверовал, иначе не молился бы. Пусть веру
пробудил в нем страх смерти — что же из этого? Он
остается при этой вере — не при своей, а при православной —
и в своей литературной деятельности становится
апологетом православия: пишет статьи о личном спасении и о
страхе Божием. Автор называет это «насильственно
усвоенною религией». Я не мог без улыбки прочесть этих слов,
примененных к Леонтьеву. Стоит лишь внимательно
прочесть сочинения этого писателя, чтоб оценить всю его
глубину и разносторонность. Это был человек с широким
миросозерцанием и разносторонне развитой. В чувстве
и мысли он пережил все настроения своего века и веков
прошедших, ни одно из веяний современности не
прошло мимо него, не пережитое им. Каждое из этих веяний
он усвоил, оценил и отвергнул. Начав с отрицания, он кон-
-220-

Несколько слов о К. Н. Леонтьеве
чил верой, к которой пришел путем продолжительного
психологического процесса, совершавшегося в душе его.
Остроумный, в высшей степени оригинальный и
глубокий писатель, отзывавшийся на все вопросы, возникавшие
в русской жизни, тонкий и глубокий аналитик,
соединявший обширное образование и обширный житейский опыт
с чрезвычайною проницательностию, которая в иных
случаях казалась как бы пророческою, — Леонтьев в то же
время умел веровать просто и простодушно, как верует
благочестивый мужик, как верует хороший
простец-монах. И вот в этом-то сочетании тонкого аналитического
ума с чрезвычайною простотой заключалась вся
оригинальность его, которая поражала в нем и привлекала к
нему. А нас, нас хотят уверить, что такой человек усвоил
религиозное воззрение «насильственно», под давлением
какого-то непреодолимого, грубого и эгоистического
страха, да так и остался с этою грубою религиозностию...
Полноте, смешно слушать! Переживите и перечувствуйте то,
что пережил и перечувствовал Леонтьев, возвысьтесь до
того глубокого миросозерцания, каким обладал он, — тогда
вы сумеете оценить этого оригинального и
мужественного человека, который не побоялся один выступить против
всей современности... Читая «современные» отзывы о
Леонтьеве, к числу коих принадлежит и отзыв автора
разбираемой статьи, мне невольно припоминаются слова,
сказанные г. В. Розановым в заключение его прекрасных статей
о Леонтьеве, напечатанных в «Русском вестнике».
Окончив оценку литературных трудов Леонтьева, г. Розанов
замечает:
Но его голос звучал, по крайней мере до сих пор,
напрасно. Ничего не недоставало этому голосу: ни красоты,
ни силы, ни, наконец, понятности. Одного недоставало
ему: исторической современности...12
Да, правда, «глубокое и горькое значение» 13 его речей
пришлось не по плечу современности — не по плечу
нашей «интеллигентной» толпе. В этой толпе его речи и не
могли вызвать ничего иного, кроме претенциозной раз-
-221-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
дражительности, столь свойственной всем
«коротеньким», — по выражению Достоевского14, —тоже
претендующим на новизну и оригинальность.
В заключительных строчках своих статей г. Розанов
выражает следующие мысли, навеянные на него
ознакомлением с жизнью и деятельностью Леонтьева:
«В своем отечестве никто не бывает пророком» 15...
неужели же это всегда правда? Неужели и ни одно
отечество, вечно повторяя эти слова, никогда не оглянется на
себя и не поймет тех, кто его так любит, ради него столько
несет? И тогда зачем же этот горький дар предвидения,
эти силы души, проницательность разума, красота слова?
Неужели лучшие дары нашей природы ниспосланы нам
в издевательство, чтобы только сделать более горьким
наше существование?1б
Но мне необходимо еще возвратиться к эпизоду из
жизни Леонтьева, рассказанному в разбираемой статье.
Приведя рассказ автора, я уже заметил, что я и другие
слышали от Леонтьева подобный же рассказ. Да, только подобный.
Очевидно, автор статьи или не совсем понял Леонтьева,
или покойный писатель передал ему этот эпизод в более
грубой форме, нежели передавал нам. В варианте автора
опущена одна подробность. Не физический страх смерти,
а страх, что он, обремененный грехами, не заглаженными
деятельным покаянием, предстанет пред Богом, — этот
страх заставил его прибегнуть с молитвой к Богоматери.
Это совершенно меняет дело. Возвышенный
«гамлетовский вопрос», —
Страх, что будет там11, —
привел Леонтьева к молитве и к вере, хотя, как видно изо
всей разбираемой статьи, автор ее весьма отрицательно
относится к «гамлетовским вопросам», вовсе не считает
их возвышенными и даже напротив... Но это уже зависит
от вкуса...
Кроме того, автор ошибается. По выздоровлении
Леонтьев не срывал никаких «цветов удовольствия», как угод-
-222-

Несколько слов о К. Н. Леонтьеве
но было выразиться автору, а совершенно напротив. Все
знавшие покойного К. Н. Леонтьева (а между ними,
например, Вл. С. Соловьев) могут засвидетельствовать, что
по возвращении его в Россию с Востока жизнь его была
очень трудна и печальна во всех отношениях, в том числе
и в материальном: покойный часто терпел сильную нужду.
Последние годы своей жизни он, как известно, провел
в Оптиной пустыни, где уже, конечно, не «срывал цветов
удовольствия». Все бы это ничего, и ошибка в фальшь не
ставится, но странен раздражительный и язвительный
тон, принятый автором по отношению к покойному
Леонтьеву. Этим тоном проникнута вся его статья, этот тон
достигает своего апогея в вульгарном выражении: «срывал
цветы удовольствия», в выражении, являющемся одним
из отзвуков жаргона журнальной полемики шестидесятых
годов.
Этим же тоном проникнуты и все статьи, направленные
к «уничижению» Леонтьева и его деятельности. И этим
своим тоном подобные попытки сами себя осуждают...

С. А. РАЧИНСКИЙ
(1833-1902)
ергей Александрович
Рачинский занимает
особое место в кругу
мыслителей, так или иначе
примыкающих к славянофильству. Первую
половину жизни он посвятил науке;
окончив в 1853 г. физико-математический
факультет Московского университета,
после стажировки за границей и
защиты диссертации он стал
профессором кафедры физиологии
растений. Из-за разногласий с начальством
в 1867 г. Рачинский вышел в отставку
и в 1872 г. уехал жить в родовое имение
Татево Вельского уезда Смоленской
губернии, где увлекся педагогической
деятельностью среди крестьянских
детей. В 1880-х гг. сформировались
его идеи создания национального
типа образования, отвечающего
духовным и умственным потребностям
крестьянских детей и развивающего у них
необходимые жизненные и
творческие навыки. Как писал о нем В. В.
Розанов, «ботаник по кафедре в
университете, сельский педагог по деятельности
почти целой жизни, он не
исчерпывался этими двумя рубриками. <...>
Его немногочисленные изящные кни-
-224-

С. А. Рачинский
ги, из которых классические достоинства имеет "Сельская
школа", полны, так сказать, отсветов необозримо-разнообразных
его интересов. "Сельская школа", трактуя о воспитании
крестьянских детей, заключает в себе страницы, посвященные
музыке, живописи, литературе, которые вызовут в одних энтузиазм,
в других — пылкий спор, т. е. эти страницы имеют
оригинальную и личную окраску, заключают определенное воззрение,
выношенное автором в годы тихих размышлений» (Предисловие
В. В. Розанова к переписке с Рачинским // Розанов В. В.
Литературные изгнанники. Кн. 2: П. А. Флоренский. С. А.
Рачинский. М.; СПб.: Республика - Росток, 2010. С. 413. (Собр. соч.;
Т. 29)).
В дискуссии 1880-х гг. между сторонниками и противниками
классического образования Говоруха-Отрок занимал
совершенно особую позицию. В одной из заметок («Маленькие этюды
о больших вопросах») он писал о том, что основная задача
образования— «ответить на вечные вопросы человеческого духа»,
образование должно опираться на традиции национальной
культуры, должно быть приведено «в соответствие с нашими
просветительными началами». И хотя он признавал, что изучение
классических языков и литератур составляет основу
образования, «один из главнейших элементов» его, образование не может
сводиться к этому. Критик при этом подчеркнул, что наиболее
образованные русские люди, такие как Ломоносов, были
самоучками (см.: ЮК. 1887. 30 июля. № 2605. С. 3).
В идее церковно-приходской школы Рачинского,
краеугольный камень которой составляла Церковь, Говоруха-Отрок
увидел основы самобытного образования для народа, заключенные
в идее, которую он цитирует далее: «Русский народ — народ
глубоко верующий, и первая из его практических потребностей,
наряду с удовлетворением нужд телесных, есть общение с
Божеством. Эта потребность, источник и условие всякого человеческого
искусства, прежде всего должна быть удовлетворена и может быть
удовлетворена лишь при помощи искусства. Не театр ему
нужен, а церковь, достойная своего высокого назначения, а
школа, раскрывающая пред ним сокровища церкви...» (статья
«Книга С. А. Рачинского»; наст, том, с. 242). Именно поэтому статьи
о педагогической системе Рачинского мы нашли возможным
включить в том статей Говорухи-Отрока, посвященных
литературе.
-225-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
КТО ПОБЕЖДАЕТ?
По поводу статьи H. M. Горбова
«Школы С. А. Рачипского»
I
Позволю себе начать настоящие «заметки» с одного
личного воспоминания. Как увидят читатели, оно идет
к делу.
Это случилось очень давно, во времена самого разгара
так называемого движения шестидесятых годов. Мне шел
десятый год, и для приготовления в гимназию меня
извлекли в университетский город, где я жил в семье одной
дальней родственницы. Для занятий со мной взяли студента,
который жил у нас же в доме.
Это был прелестный молодой человек, добродушный
и наивный, меня он учил хорошо, но был какой-то
совершенно восторженный. Таких я больше и не видывал: он
был до того пропитан «новыми словами» и новыми
«веяниями», что как бы весь светился ими. Он находился в
состоянии какого-то постоянного и непрерывного
энтузиазма. Он зачитывался «Колоколом», Полярной звездой»1,
статьями Чернышевского и Добролюбова и постоянно
находился в таком состоянии, будто ожидал каких-то
немедленных и неотложных чудес. В доме у нас все его очень
полюбили, а родственница моя, женщина по тому времени
образованная, добрая и религиозная, постоянно с ним
спорила, увещевала его, предостерегала, — но не тут-то было!
Дело тем и кончилось, что его у нас же в доме арестовали
и увезли куда-то.
Вот этот-то студентик в одно прекрасное утро явился
из университета в таком восторженном состоянии, в каком
даже мы его редко видывали. Он вошел в комнату, держа
над головой какую-то книгу. Лицо его сияло, и он едва мог
говорить от восторга. «Ну, — вскричал он, называя мою
родственницу по имени и кладя на стол перед ней свою
книгу, — теперь все решено, все известно и никаких
споров быть не может!»
-226-

Кто побеждает?
Книга, которую он принес, была сочинение Дарвина
«О происхождении видов», переведенное С. Рачинским2.
Таким образом и при таких обстоятельствах я в первый
раз услыхал имя С. А. Рачинского.
Потом, когда мне было лет семнадцать, я прочел эту
книгу Дарвина. В книге я тогда мало что понял, но зато
благодаря многочисленным комментариям к ней и
«популярным» изложениям ее, появлявшимся в нашей
журналистике, я, подобно бывшему моему учителю,
восторженному студентику, тоже провозглашал, что теперь уже все
решено, все известно и никаких споров быть не может...
Прошло немного лет, и эта юношеская уверенность, как
и подобает, была поколеблена. Оказалось, что ничего не
решено и ничего не известно. В это-то время, переживая
эту душевную пустоту, эту растерянность чувства и мысли,
я случайно набрел на писания наших славянофилов
разных оттенков, до А. Григорьева включительно. Эти
писания дали мне Ариаднину нить, разматывая которую,
можно было выйти из лабиринта... И вот, выйдя уже из этого
лабиринта смятенного чувства и растерянной мысли, мне
пришлось во второй раз услышать имя С. А. Рачинского.
Я прочел его удивительные «Заметки о сельских школах»3.
Редкая книга производила на меня такое подавляющее
впечатление, как эти беглые заметки. Все, что оставалось
еще для меня неясным, выяснилось сразу и бесповоротно.
Но редкая книга и обладает таким достоинством, как
небольшая книжка С. А. Рачинского. Вся она как бы
проникнута, как бы светится энтузиазмом, как когда-то светился
им мой учитель-студентик, но это энтузиазм осмысленный,
энтузиазм глубокий, улегшийся в определенное русло, как
величавая река, катящая со спокойною силой свои волны.
В этой небольшой книжке мы находим редкое соединение
энтузиазма с спокойною уверенностию, с чрезвычайною
определенностию взгляда не в ущерб его глубине и
широте, со строгою логикой и глубокою мыслию. И вот почему
книжка С. А. Рачинского действует неотразимо на ум и на
чувство.
-227-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Все знают удивительные статьи графа Л. Н. Толстого
о народном образовании и об образовании вообще,
собранные в IVтоме его сочинений4. В оправу его
оригинальных и часто глубоких рассуждений, как крупные
алмазы в золото, вставлены высокохудожественные страницы,
посвященные изображению души народной и души
крестьянских детей; но и IV том Толстого уступает книге
С. А. Рачинского. У Толстого нет той определенности,
той законченности, той ясности, которые мы находим
у С. А. Рачинского, и вот почему IV том Толстого
оставляет в душе читателя какое-то странное чувство тоскливой
неудовлетворенности.
//
Как же создалась эта книга — «Заметки о сельских
школах»? Вопрос важный и занимательный. На него мы
находим ответ в нескольких строчках статьи г. Горбова,
ближайшего сотрудника и ученика С. А. Рачинского.
Начало школьной деятельности Рачинского относится
к 1875 году, когда он, оставив кафедру ботаники в
Московском университете, поселился в своем родовом Татеве5, —
пишет г. Горбов. — Там он нашел уже школу, но то была
обыкновенная школа с обыкновенным
учителем-семинаристом.
В первые четыре года своей деревенской жизни Сергей
Александрович заходил в нее лишь изредка. Что прежде
всего обратило его внимание в эти случайные посещения,
были занятия арифметикой, скучные и бесплодные, — по
методе Евтушевского6, тогда безраздельно царившей
в школах. Сергей Александрович попробовал дать
несколько уроков, и они имели столь явный успех, что ими
определилась вся дальнейшая деятельность. Он увидал,
что народная школа страдает каким-то коренным
недостатком, который надо открыть и исправить. На первых
порах он думал, однако, лишь об улучшении приемов
преподавания. Но частные поправки так и остались
частными; всякий другой учитель мог предложить свои
изменения, и школа все-таки не имела бы твердого фундамента.
И вот тогда-то и была открыта тайна: народная школа дол-
-228-

Кто побеждает?
жна быть построена на началах народной жизни, и во
главе угла ее должно лежать национальное воспитание.
В этом вся суть «Заметок».
Увидав это, Рачинский уже не мог ограничиться
одними уроками. Прошло немного времени, и в Татеве было
новое превосходное школьное здание, и Сергей
Александрович, покинув все свои привычки, все удобство и покой
цивилизованной жизни в кругу родных, переселился из
барского дома в школу и начал жить одною жизнью со
своими учениками. Кроме детей, его с самого начала
окружали уже и юноши — крестьяне, которых он начал готовить
к учительской деятельности. В этом виде я и застал Татев-
скую школу летом 1882 года7.
Таким образом, ясен тот процесс, каким создались
«Заметки о сельских школах». Они есть результат
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет8, —
ума возвышенного, сердца благородного.
Этим объясняется тот осмысленный энтузиазм, которым
проникнута, которым светится книжка С. А. Рачинского.
Когда это сердце воспринимало впечатления от
«интеллигентной» среды, в нем оставались «горестные заметы»;
когда оно воспринимало впечатления от среды народной, —
в нем оставались «радостные заметы». Соприкосновение
со стихией народною дало С. А. Рачинскому возможность
написать свою прекрасную книжку: в ней он лишь
осмыслил чувство народное, обнаружил и сделал понятною
мысль народную, которую народ в темноте своей не умеет
сам выразить ясно и отчетливо. Об этом свидетельствует
сам С. А. Рачинский в своих «Заметках».
Обрисовав в ярких чертах отношение «интеллигенции»
к народной школе, указав, что народ отверг школу,
предлагаемую ему этою «интеллигенцией», С. А. Рачинский
пишет:
Каким же путем совершилось это воздействие
бесправного, безграмотного, по-видимому, совершенно
некомпетентного населения на дело, в коем, в сущности, оно одно
-229-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
искренно заинтересовано? Медленным,
бессознательным, но упорным давлением снизу, пассивным
сопротивлением всему, не подходящему к народному понятию
о школе, выживанием негодных учителей, поощрением
удовлетворяющим народным нуждам, — неотразимым
влиянием учащихся на учащих. Само собою разумеется, что
этим преобладанием здорового, но темного, еще мало
осмысленного влияния на наши сельские школы, рядом
с их несомненною жизненностью, обусловливаются
многие их слабости и недостатки, устранимые только
временем. Наше дело движется неустанным трудом поколений
и не может созреть в краткий период человеческой
жизни9.
В другом месте С. А. Рачинский замечает:
Читая наши педагогические руководства,
прислушиваясь к толкам печати, беседуя о школах с представителями
нашей интеллигенции, постоянно чувствуешь, что речь
идет не о той сельской школе, в которой приходится нам
трудиться, но о сельской школе вообще, о какой-то схеме,
заимствованной из наблюдений над школами
иностранными, преимущественно немецкими.
Но та школа, которая возникает на наших глазах среди
народа, глубоко отличающегося от всех прочих своим
прошлым, своим общественным составом, среди
обстоятельств, беспримерных в истории, с этою схемой имеет
очень мало общего.
И далее:
Этот религиозный, церковный характер, налагаемый
на школу силой вещей (то есть упорным сопротивлением
народа всякой иной школе, кроме школы религиозного
характера), обуславливает другую ее резкую особенность —
учебную программу, отличающуюся от учебных программ
иноземных школ.
С. А. Рачинский именно старался понять, в чем
заключается это «бессознательное, но упорное давление снизу»,
это «здоровое, но темное влияние», и, поняв, выразил это
теоретически с удивительною ясностью мысли, с удиви-
-230-

Кто побеждает?
тельною теплотой чувства; и, поняв, выразил это
практически созданием такой школы, какую желал и
предчувствовал народ.
Г. Горбов в вышеприведенном отрывке из его статьи
замечает, что «тайна», открытая С. А. Рачинским,
заключалась в том, что народная школа должна быть построена на
началах народной жизни. К этой тайне раньше близко
подходил и граф Л. Н. Толстой. И его мысль, неясная и не
совсем определенная, заключалась в том, что народная
школа должна удовлетворять духовным потребностям
народа. Но надо было сделать последний шаг, определить,
в чем же заключаются духовные потребности народа,
дать определенную форму, бесспорную и новую, с
определенным содержанием. И С. А. Рачинский это сделал. Связь
школы с церковью — вот его мысль, и в этой мысли
указана и определенная форма школы, и определенное
содержание для этой формы.
Эту связь, замечает г. Горбов, «Рачинский выяснил
и провел ее в жизнь, в этой связи вся суть его
деятельности».
Так вот как было дело. Приезжает в деревню отставной
профессор, человек с широким и разносторонним
образованием, но, как надо думать по рассказу г. Горбова, мало
заинтересованный школьным делом. Случайно он
начинает присматриваться к существующей школе. Нелепость
преподавания поражает его, и он пробует учить сам.
Сперва он озабочен только улучшением методов
преподавания. Но вот дело его заинтересовывает более и более. Он
хочет найти тип школы, подходящей к нашим условиям,
быть может, еще и не предчувствуя, где и как он его
найдет. Он направляет на это дело весь свет своего ума и
образования — и в стихии народной, освещенной для него
этим светом, отыскивает то, что ему нужно. Посредством
своего ума, своего образования он осмысливает
бессознательное предчувствие народа, облекает его в ясную и
определенную мысль, дает ему практическое выражение.
Новый, совсем особый тип школы создан. Без сомнения, за
этим типом будущее, без сомнения, этот тип вытеснит те
-231-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
затеи нашей «интеллигенции» по отношению к
образованию народа, о которых и сейчас еще идет бесконечная
пустопорожняя «интеллигентная» болтовня. Кто же
побеждает? Без сомнения, побеждает народная стихия, народ.
Он «медленным, бессознательным, но упорным
давлением снизу» заставляет работать на себя представителей
действительной нашей образованности, каков С. А.
Рачинский. Нельзя ссылаться на то, что это «единичный
случай», как ссылались иные наши публицисты, что
«общеинтеллигентное» течение идет вразрез с деятельностью
и идеями С. А. Рачинского. Это не единичный случай, это
«знамение времени». С. А. Рачинский — первый пионер. За
ним являются и явятся другие — и на других поприщах,
кроме поприща народного образования. По его следам
пойдет все, что найдется умного и действительно
образованного в России.
///
С. А. Рачинский и его деятельность — слишком большое
явление, чтобы быть «единичным», нет, это «знамение
времени». Его дело разрастается — вырастает органически
из самого себя. Его ученики становятся учителями. Школ,
устроенных по типу, созданному Рачинским, не одна, не
две — их уже много. Прочтите статью г. Горбова: там об
этом хорошо рассказано. Сам С. А. Рачинский и его
последователи не ожидали такого быстрого успеха и так
быстро возрастающего влияния.
Удивительно быстро совершился переворот в русской
школе потому, конечно, что удивительно сильно влияние
жизни, — пишет г. Горбов. — Когда «Заметки» выходили,
они стояли особняком от всей педагогической
литературы. Но, как хорошо я их ни знал, все-таки, приехав в Тате-
во, я был поражен коренным его отличием от общего в то
время типа школы.
Во-первых — славянский язык. Этот предмет был
прежде только из вежливости допущен в народные школы; но
на что же он был сведен? На чтение нескольких отрывков
из Евангелия с переводом и с некоторыми сведениями по
-232-

Кто побеждает?
грамматике. В Татеве я нашел, наоборот, полное чтение
Евангелия с тем глубоким и важным объяснением
Василия Алексеева, о котором я писал выше, и чтение
Псалтири и Часослова. Это было совершенно иное. Славянский
язык получал тут то значение, которое ему подлинно
подобает; он делался языком Церкви, религиозного
научения, языком священным. Русский язык занимал в то время
какое-то странное, чуть не второстепенное место. Уроки
этого предмета преследовали обыкновенно совершенно
иные цели, чем это казалось бы естественным.
Начинались они необыкновенно виртуозным обучением
грамоте, при котором больше всего заботились о развитии
наблюдательности, самодеятельности и т. п., а несчастная
азбука оставалась поистине на заднем плане. В
дальнейшем преподавании первое место занимало, также
совершенно неожиданно, сообщение различных сведений по
поводу прочитанного, так что центром всех уроков
русского языка было объяснительное чтение. В Татеве,
напротив, прямо и откровенно стремились научить читать
и писать, затем владеть языком как орудием мысли и,
наконец, усиленными грамматическими упражнениями
старались дать то развитие мыслительных способностей,
которое естественно и прямо связано со всякими занятиями
языком. По арифметике в тогдашних школах безусловно
царил Евтушевский. Но из Татева он был уже столь же
безусловно изгнан. Место сухого, формалистического
изучения чисел заняло там живое развитие математических
способностей. Все это тогда казалось странным, диким,
почти безумным.
Но что же? Прошло всего каких-нибудь десять лет, и мы,
учителя-последователи Рачинского, уже можем
праздновать победу по всей линии. Все, что мы с таким страхом
тогда предпринимали, все, за что нас тогда порицали, уже
вошло в плоть и кровь народной школы. Возможна ли
теперь школа без усиленных занятий церковнославянским
языком? Возможны ли еще предметные уроки, вычурное
обучение грамоте, сведение уроков русского языка на
уроки мироведения? Возможно ли теперь держать учеников
первую зиму на числах до 10, вторую — до 100 и т. д.?
Конечно, нет, невозможно; конечно, все это теперь уже
отошло в область невероятных рассказов. Требования жизни
-233-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
победили, но впервые подслушаны они были именно в Та-
теве, подслушаны и ясно выражены10.
Но главное дело не в том, не в изменении методов, не
в том, что хорошо учить. Это, конечно, необходимо, — но
победа не в этом. В школах Рачинского главное — в
единстве настроения. Там вместе учатся и вместе молятся. Там
учатся для того, чтоб уметь молиться, чтобы прилепиться
к церкви, — и прилепляются к ней. Школы Рачинского
немыслимы без церкви. Радость учения — а там учатся
радостно — переходит в радость молитвы. Таков вывод изо
всего, что рассказывает г. Горбов в своей статье.
В школу приходят неиспорченные дети с зачатками
живой веры. Там укрепляют эту веру, научают ей. На
детскую душу неотразимо влияет вся красота богослужения,
высокая поэзия церковных песнопений, в которых они
сами принимают живое и радостное участие, высокая
поэзия священных книг, житий святых, Библии. Самый
распорядок школы, распорядок, сам собою устроившийся по
церковному дню, научает детей дисциплине, принимаемой
охотно и радостно, сообщает им хорошие навыки и
привычки на всю жизнь. А чтение и изучение Библии, этой
книги книг? Ведь, помимо ее религиозного значения,
в ней заключена высочайшая поэзия, какая когда-либо
являлась в мире. Пушкин и Байрон ставили Библию как
поэтическое произведение выше всякой поэзии,
являвшейся в мире. И вот эти крестьянские дети проникаются
и религиозным духом Великой Книги, и всею
художественною красотой, заключенною в ней.
Так ли с нами, так ли с нашими детьми? Мы в детстве
читали, а наши дети теперь читают всякую дребедень, и
впоследствии нам долго и упорно приходится очищать и
образовывать свой вкус на произведениях великих поэтов,
на произведениях Пушкина и Шекспира, Гёте и Шиллера,
чтобы почувствовать всю простоту, поэзию и
художественную силу библейского рассказа...
И когда вдумываешься в смысл того великого и святого
дела, которое делает С. А. Рачинский, невольно приходит
-234-

Кто побеждает?
в голову, что это дело не может и не должно быть
ограничено сельскою школой. Оно должно коснуться нашей
школы вообще, которая так же, как и сельская школа, должна
быть построена не по иноземным схемам, а на «началах
народной жизни». Она должна быть школой, в которой,
как в школах С. А. Рачинского, не только учат, но и
воспитывают. А воспитание должно быть национальным —
и иным быть не может. Почему же дети нашей
«интеллигенции» должны быть лишены того, что имеют и будут
иметь крестьянские дети, —той «подпоры прочной» и,
говоря словом Гоголя, без которой жизнь является странным
маревом? Положим, народ сам завоевал себе свою школу,
такую школу, какая создана С. А. Рачинским, — завоевал
«медленным, бессознательным, но упорным давлением
снизу»; но то же «упорное давление снизу», осмысленное
и объясненное людьми, подобными С. А. Рачинскому,
должно отразиться и вверху, должно отразиться и на
наших школах, на школах, предназначенных для высших
сословий... А если так, то деятельность С. А. Рачинского, его
идеи, его пример открывают пред нами обширные
горизонты и, быть может, отразятся на решении вопроса
более сложного, нежели вопрос о сельских школах, на
решении уже назревающего и тревожного вопроса — вопроса
о национализации нашего обучения вообще...
Надо думать, что и здесь победит стихия народная:
чувство народное, осмысленное лучшими людьми
образованных классов, темная мысль народная, которую эти же
люди поймут, уяснят и докажут ее правду...
И сдается мне, что уже никакою «интеллигентною»
болтовней не удастся остановить этого движения, этого
взаимодействия, начавшегося между народом и лучшими
людьми высших сословий. И невольно припоминается
пророческое слово Достоевского о том, что «народ спасет
себя и нас» 12 — спасет, покоряя своему духу, своей стихии,
своему настроению таких людей из образованного класса,
каков, например, С. А. Рачинский...
-235-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
КНИГА С. А. РАЧИНСКОГО
С. А. Рачинский. Сельская школа
I
Мне еще очень недавно привелось говорить об С. А. Ра-
чинском и его деятельности по поводу статьи г. Горбова
в «Русском обозрении». Только что вышедшая в свет
книга, заглавие которой приведено выше, дает мне повод еще
раз возвратиться к той же теме. А тема эта положительно
неисчерпаемая. Эта книга, в первом издании
озаглавленная «Заметки о сельских школах» \ а во втором,
значительно дополненном накопившимися за десять лет статьями,
«Сельская школа», —эта книга неотразимо приковывает
к себе внимание. Ее читаешь и перечитываешь все с
новым и возрастающим интересом. Содержание ее гораздо
шире ее скромного заглавия. Это содержание обнимает
не только частный вопрос о наших сельских школах, но
и огромный вопрос о возможности и необходимости своей
культуры. В этой книге все значительно: тут нет праздных
слов, нет ничего ненужного, но также нет ничего
недоговоренного и ничего заимствованного откуда бы то ни
было. Эта книга в высшей степени оригинальная — и в этом
одно из главных ее достоинств. Преемственная связь
мыслей автора с мыслями наших первых славянофилов, с
мыслями графа Л. Н. Толстого о народном образовании и с
мыслями Достоевского не только не уменьшает
оригинальности этой книги, а, напротив, еще ярче освещает эту
оригинальность. То, что предчувствовали славянофилы
и Достоевский как бы в гадании, то, к чему близко
подходил граф Л. Н. Толстой, С. А. Рачинский видит лицом к
лицу2, а потому говорит с тою определенностью и ясностью
даже в подробностях, какой мы не найдем ни у
славянофилов, ни у Достоевского, ни даже у графа Л. Н. Толстого.
Книга эта должна действовать неотразимо на каждого,
кто еще не потерял способности самостоятельно мыслить
и чувствовать, не подчиняясь чужой указке. В ней живой
энтузиазм соединен с величайшею обдуманностью, живое
отношение к своему делу — с неотразимостью логических
-236-

Книга С. А. Рачинского
аргументов. Книга С. А. Рачинского есть плод свободной
мысли, свободного чувства, не подчиняющихся никакой
доктрине, не вогнанных ни в какую шаблонную рамку.
Вот почему наша либеральная печать обошла первое
издание этой книги совершенным молчанием.
Заподозрить автора в неискренности, что обыкновенно делает
либеральная печать, когда дело касается мнений,
подобных высказанным С. А. Рачинским, — заподозрить его в
неискренности и отделаться «намеком темным на то, чего
не ведает никто»3, было невозможно, точно так же как
невозможно было возражать против приводимых им
фактов и против высказываемых им мнений. Поэтому
оставалось только промолчать. Это почти общее молчание печати
сделало то, что о книге С. А. Рачинского, первое издание
которой вышло десять лет назад, знают очень немногие,
а в педагогическом мире она и вовсе неизвестна. Но чему
предназначено расти, то будет расти, чему предназначено
умаляться, то будет умаляться. Уже умаляются, уже
стираются бесследно, уже забываются безнадежно многие писания
о народном образовании, когда-то привлекавшие
внимание нашей «интеллигенции», когда-то игравшие роль чуть
только не педагогических катехизисов, а книга С. А.
Рачинского приобретает и будет приобретать все большее
и большее значение. Пусть медленно —тем лучше. Она
не из тех книг, которые, быстро совершив свое
предназначение, столь же быстро и бесследно исчезают. Дело,
о котором говорится в ней, есть дело трудное и трудно со-
вершимое. Оно будет совершаться медленно, оно будет
развиваться и расти органически, — и пока будут
совершаться эти рост и развитие, книга С. А. Рачинского не
потеряет своего значения. Это книга живая и жизненная.
В ней намечена, и даже в подробностях, работа не одного,
а многих поколений, и она будет руководить этою
работой многих поколений. Таково ее значение.
//
О чем же говорит эта книга, чему же она учит?
Прежде всего она учит простому, непритязательному
и серьезному отношению к народу. Она всем своим содер-
-237-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
жанием, всем своим духом разрушает иллюзию той
«интеллигентной» болтовни о народе, посредством которой
наша «интеллигенция» вот уже несколько десятилетий
отказывается от своих обязанностей по отношению к нему —
от тех обязанностей, о которых, как бы в насмешку,
беспрерывно говорится в разных «интеллигентных»
собраниях. «Отдать долг народу»4 — это выражение сделалось
ходячею либеральною фразой, которую с чужого голоса,
не понимая ее смысла, повторяют и безусые мальчики,
и великовозрастные дипломированные бесстыдники,
делая из нее, из этой фразы, модную вывеску и предмет для
застольной и всякой иной болтовни. С чрезвычайною
торопливостью принялась наша «интеллигенция» за
школьное дело, но с такою же быстротой и охладела к нему.
Явление совершенно понятное. Живая действительность
сразу предъявила свои требования — и это столкновение
с действительностью сразу же охладило
«интеллигентный» жар. Предстояло дело сложное, тяжелое и трудное,
требовавшее к себе искреннего отношения и
настойчивости, а ни того, ни другого у «интеллигенции» не было.
Притом народ с упорством сопротивлялся «интеллигентным»
попыткам внести в его среду чуждое ему
миросозерцание — и, к счастию, у «интеллигенции» недостало
настойчивости, для того чтобы бороться с этим сопротивлением
народа. Она желала образовать народ по своему образу
и подобию5, а народ вовсе не желал образовываться по
этому образу и подобию. В этом и заключалось все дело,
и это прекрасно объяснено С. А. Рачинским.
Задача школ типа шестидесятых годов, — пишет он, —
«сделать из ребенка человека» — абсолютно непонятна
родителям наших школьных ребят: они основательно
полагают, что дитя их сделается «человеком», и не видавши
азбуки; стремление же школы сделать из детей добрых
христиан — это всякому понятно и всякому любезно. К
тому же оно заключает в себе основное дидактическое
правило — учить не для экзамена, а для последующей жизни:
ибо то, к чему стремится церковная школа, в ней
достигнуто быть не может, а может быть только подготовлено6.
-238-

Книга С. А. Рачинского
Надо заметить, что выражение «сделать человеком» на
«интеллигентном» языке означает именно стремление
уподобить народ «интеллигенции», привить ему ее мысли,
чувства и желания, то есть обратить этот народ, в котором
сильны зачатки духовной жизни, в ту мертвенную,
праздную, «безмысленную», по выражению Достоевского7,
толпу, которою является наша «интеллигенция». Говорят:
«интеллигенция» была одушевлена самыми лучшими
намерениями. Охотно верим. Но что же из того — и насколько
от этого изменяется дело? Ни на волос. Без сомнения,
«интеллигенция» предполагает, и совершенно искренно, что
она стоит на «высшей ступени развития», потому что
слышала журнальную сплетню о Дарвине и Ренане, потому
что смотрит в театре комедии Виктора Крылова и драмы
г. Шпажинского, потому что читает статьи г.
Михайловского и беллетристические произведения Гл. Успенского,
потому что предается праздной болтовне, «гражданской
скорби» и непрерывным рассуждениям о пустопорожних
вопросах, потому что увлекается — сегодня уличным
материализмом, а завтра уличным пессимизмом, — все это так,
и допустим, что все это совершенно искренно. Но все это
не меняет дела. Всякому не потерявшему еще здравого
смысла совершенно очевидно, что все это вовсе не
«высшая ступень развития», а, напротив, признаки
«культурного одичания», признаки самого безнадежного состояния
изо всех, какие только можно себе представить. И вот
к этому-то «культурному одичанию» наша
«интеллигенция» хотела привести и народ.
В самом деле, когда люди просто невежественны,
незнающи, как невежествен, «темен», по его собственному
выражению, народ, — их можно научить, развить до
понимания, скажем, науки, искусства, философии, литературы;
но когда люди создали уже себе некоторый суррогат всего
этого и твердо веруют, что это-то и есть подлинные наука,
искусство, литература, то уже тут трудно своротить их
с того пути, на который они раз вступили. Трудно таких
людей убедить, что то, что они называют литературой,
вовсе не литература, что то, что они называют искусством,
-239-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ
вовсе не искусство, что то, что они называют театром,
вовсе не театр, что то, что они называют наукой, вовсе не
наука. Их так же трудно убедить в этом, как трудно было
бы убедить посетителей лавочки в Щукином дворе
(«Портрет» Гоголя), что «Мадонна» Рафаэля или «Ночь» Корред-
жио имеют преимущества пред висящими у дверей этой
лавочки картинами, только что привезенными с биржи
и на которых еще не высох лак. И вот до этого-то своего
«высокого развития» наша «интеллигенция» желала и
желает «поднять народ»? Она желает, чтоб и народ точно
так же услыхал сплетню о Дарвине и Ренане, чтоб и народ
читал Гл. Успенского и г. Михайловского, чтоб и народ
восхищался комедиями Виктора Крылова и драмами
г. Шпажинского, чтоб и народ предавался праздной
болтовне и непрерывным рассуждениям о пустопорожних
вопросах. Они хотят и в народе убить, вытравить то
непосредственное чувство, которое делает для него доступным
все высокое и прекрасное, как оно вытравлено в них
самих. Вот чего они хотят, вот что они подразумевают, когда
говорят, что желают «сделать из ребенка человека»,
поднять народ до себя. Пусть все это «с самыми лучшими
намерениями», пусть они совершенно искренно видят во
всем этом пользу для народа, пусть совершенно искренно
полагают, что в этом-то и заключается «просвещение» —
тем хуже, и что толку в этой искренности и что она
доказывает? Только одно: что эта «интеллигенция» находится
в заблуждении относительно себя самой и, считая свое
«культурное одичание» за просвещение, искренно желает
наделить этим своим «просвещением» и народ.
А что все это так, что я ничего не преувеличил,
подтверждается и теми рассуждениями, и теми фактами,
которые мы находим в книге С. А. Рачинского.
///
Нет никакой возможности исчерпать в этих
небольших заметках все содержание книги С. А. Рачинского —
я и не ставлю себе такой задачи. В недавней статье моей,
-240-

Книга С. А. Рачинского
имевшей заглавие «Кто побеждает?» * , я старался сделать
общую характеристику и указать на общий смысл
деятельности автора книги «Сельская школа»; напоминаю эту
статью моим читателям, интересующимся этим делом. Здесь
же ограничусь лишь взглядами С. А. Рачинского на
эстетическое и литературное образование народа и
указаниями, чем можно воспользоваться для этой цели.
В нашей «интеллигентной» печати обыкновенно
указывают на устройство чтений для народа, народного
театра как на средство поднять уровень развития
простолюдинов, а также как на средство отвлечь народ от его грубых
праздничных развлечений. С. А. Рачинский, признавая
«благие намерения» «интеллигентной печати»,
решительно отвергает средства, ею предлагаемые, как совершенно
негодные.
Вот его прекрасные рассуждения об этом:
Значение театра громадное, — пишет он. —
Драматическое искусство — цвет человеческого искусства,
отрешенного от целей практических. В эпохи великого
нового театра, в эпохи Софоклов и Шекспиров, Мольеров
и Шиллеров он составляет могучий элемент
нравственного и умственного воспитания, дает обильную, здоровую
пищу всенародным художественным потребностям. Но
таково ли наше время? Таково ли наше русское
драматическое искусство? Увы, у нас, как и в других образованных
странах, есть прекрасные актеры. Но не эстетических
наслаждений, не высшего нравственного удовлетворения ищет
толпа в современном театре, а нервных раздражений и пошлой
забавы. Типические явления этого театра — Сара Бернар,
два раза в день умирающая на сцене в конвульсиях,
заученных в госпиталях, и грязноватая оперетка оффенбахов-
ского стиля. За неимением гениальных драматургов театр
есть раб полуобразованной толпы. Театр, ставящий себе
задачей воспроизводить великие творения всех времен
и народов, обречен на денежные убытки, ибо требует
первоклассных сил и привлекает лишь избранную публику...
Ничего подобного Россия не имеет и долго иметь не бу-
«Моск<овские> вед<омости>». № 100. <Примеч. авт.>
-241-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
дет по крайней малочисленности нашего образованного
общества... Что же касается до того театра, который
удовлетворяет эстетическим вкусам нашей столичной интеллигенции... то
да избавит Бог наш народ от всякого с ним соприкосновения!8
Жестоко слово сие — но истинно. И это истинное и
спокойное слово заключает в себе жесточайшее осуждение
нашей «интеллигенции». А высказано оно человеком,
стоящим на вершинах образованности, человеком, как видно
из его книги, тонко и глубоко понимающим все отрасли
искусства: поэзию, живопись, музыку. Но это «слово»
может и должно быть распространено. То же самое можно
и должно сказать о тех недоброкачественных суррогатах
науки, литературы, музыки, поэзии, которыми питается
наша «интеллигенция»: «Да избавит Бог наш народ от
всякого с ними соприкосновения!»
Что же делать, как осуществить «благое пожелание»,
заключающееся в том, чтобы поднять уровень развития
народа, чтоб отвратить его от грубых развлечений?
Русский народ — народ глубоко верующий, — пишет
С. А. Рачинский, — и первая из его практических
потребностей, наряду с удовлетворением нужд телесных, есть
общение с Божеством. Эта потребность, источник и
условие всякого человеческого искусства, прежде всего должна
быть удовлетворена и может быть удовлетворена лишь
при помощи искусства. Не театр ему нужен, а церковь,
достойная своего высокого назначения, а школа,
раскрывающая пред ним сокровища церкви...
Среди тягостного однообразия серой трудовой
жизни, — продолжает С. А Рачинский, — среди лжи и
пошлости, веющей от полуобразованного слоя сельского
населения, где просвет для души нашего крестьянина, где отзыв
на те стремления, которые лежат на дне этой души,
составляют существенную ее суть? В церковном празднике,
приносящем ему полуискаженный отголосок древнего
церковного напева; в баснословном, но согретом верою
рассказе темного странника; в долго откладываемом,
наконец, удавшемся походе в дальний монастырь, где его
молитва обретет достойные ее звуки, укрепляющую ее
обстановку, где он видел— увы!—лишь призрак истинно
-242-

Книга С. А. Рачинского
христианской жизни, и еще — все чаще и чаще ныне —
в долгих чтениях при свете лучины в бесконечные
зимние вечера Священного Писания и житий святых...
И если в настоящее время, в минуту пробуждения в
нашем народе сознательного христианства, соперником
церкви является кабак, — так заключает свою речь С. А. Ра-
чинский, — если пьяный разгул слишком часто заглушает
в нем всякое движение духа; если в этой борьбе не
произойдет скорый, решительный поворот, — то вечный
позор всем нам, людям досуга и достатка, мысли и знания,
печатного слова и правительственной власти! Позор
и проклятие нашему мертвому образованию, нашей
праздной болтовне, нашей духовной пустоте и бессилию!9
Пусть хорошенько вникнут в эти слова те из наших
«интеллигентов», которые еще не окончательно
подчинились мертвой указке жертвенной доктрины. Они любят
разговаривать о долге своем народу, но вот человек, всю
жизнь свою посвятивший на то, чтоб отдать этот долг,
напоминает им, что праздною болтовней нельзя платить
никаких долгов. И он указывает, как отдать этот долг,
которым на словах будто бы чрезвычайно озабочена наша
«интеллигенция». Он указывает путь медленный и
трудный, путь самоотверженной работы над собой, над своим
усовершенствованием. Он говорит, что с тем суррогатом
образования, которым так гордится наша
«интеллигенция», нельзя приступать к народу; всем смыслом своей
книги он как бы говорит, что просветить народ можно,
лишь сделавшись самому просвещенным.
Боюсь, что среди большинства нашей «интеллигенции»
голос С. А. Рачинского останется гласом вопиющего в
пустыне 10, боюсь, что многие его просто не поймут, — не
поймут всего того, что он говорит в своей книге о красоте
церковных служб, церковного пения и чтения, о высоком
художественном значении Священного Писания, житий
святых, — не поймут просто по недостатку эстетического
воспитания и развития. Школа, наша «интеллигентная»
школа, не дает нам почти ничего в этом смысле, жизнь —
еще меньше, а текущая журналистика, которою
преимущественно питается «интеллигенция», портит вкус, извра-
-243-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
щает понимание, если они и есть у кого от природы. И
даже более чутким из нас приходится долгим процессом
самообразования очищать свой вкус, свое понимание,
испорченное еще в юности, очищать их на произведениях
великих писателей, на произведениях Пушкиных и
Шекспиров, и тогда только нам становится доступною
величавая красота Библии, церковных песнопений, богослужения,
житий святых — та красота, о которой говорит С. А. Ра-
чинский и которая так неотразимо действует на
неиспорченных в своих вкусах людей из народа...
Книга С. А. Рачинского говорит только о создании
сельской школы, которая раскрывала бы пред народом
«сокровища церкви»; но все глубокое содержание этой книги
свидетельствует о необходимости большего: о
необходимости создания уже всенародной школы, и средней, и
высшей, которая была бы проникнута тем же духом, как и
сельская школа С. А. Рачинского. Без этого наши верхние слои
никогда не будут в состоянии сделать для народа то, что
они обязаны сделать...

Вл. С. СОЛОВЬЕВ
(1853-1900)
ладимир Соловьев
был одним из тех
современников Говору-
хи-Отрока, с кем он находился в
непрерывной полемике на протяжении
почти десяти лет, начиная с
появления трактата Вл. Соловьева «Россия
и Европа» (1888), которому Говоруха-
Отрок посвятил восемь статей (ЮК.
1888. 14 февр. № 2450; 28 мая. № 2547;
4 июня. № 2553; 11 июня. № 2560;
18 июня. №2565; 26 июня. №2573;
2 июля. № 2579; 9 июля. № 2586). Уже
в этих откликах Говоруха-Отрок
сформулировал свою позицию по
отношению к его религиозным идеям: «Г.
Соловьев говорит, что наш грех в том,
что мы "обособились от прочего
христианского мира" <...> между тем как
в действительности наш грех в том,
что мы обособились от Церкви
православной, оторвались от источника
нашего просвещения и, воспринимая
европейскую цивилизацию в
потемках, все перепутали, так что и до сих
пор не можем распутать...» (статья
«Россия перед судом г. Вл. Соловьева»;
ЮК. 1888. 9 июля. № 2586. С. 2).
Заслугу Соловьева многие видели
в реабилитации религиозного миро-
-245-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
воззрения; например, Н. Н. Страхов в 1884 г. в письме к И. С.
Аксакову признавался: «Соловьев мне очень дорог, потому что
разъяснил мне понятие Церкви. Он один настоящий церковник,
т. е. не только утверждает, что вне церкви нельзя спастись, но
и ясно понимает, почему это так» (И. С. Аксаков — H. H. Страхов.
Переписка / Подгот. М. И. Щербакова. М.; Оттава, 2007. С. 120).
Но в соловьевской защите религии и Церкви Говоруха-Отрок
увидел опасную подмену: «Наши либеральные западники
борются с православием во имя европейского рационализма, как
и со всякою религией. <...> Г. Соловьев восстает против
православия не как против религии, а именно как против особого
культурного начала во имя иного культурного начала, по его
мнению, единого истинного, единого животворящего, —
католического» (статья «Две "великие" партии», наст, том, с. 528).
Во времена, когда еще не для всех были окончательно ясны
причины отхода Соловьева от славянофилов, Говоруха-Отрок
указал на них со всей определенностью: «Ради осуществления
своей идеи ему нужно <...> пошатнуть славянофильство — понимая
этот термин в широком смысле <...> и вот для осуществления
этого своего дела он находит себе арену на страницах
либеральной журналистики, обращая свою речь к "интеллигентной"
публике. Он знает эту публику, он знает, что там, среди этой публики,
мало того сойдут с рук, но и будут иметь успех те полемические
приемы, которые он пускает в ход, а ему только этого и надо»
(статья «Что значит быть самими собою?»; наст, том, с. 328).
Запальчивость Соловьева принимала подчас
иррациональный характер, таков был его поход против Н. Я. Данилевского,
труды которого он в переписке назвал «кораном всех мерзавцев
и глупцов, хотящих погубить Россию и уготовить путь
грядущему антихристу» (Письма В. С. Соловьева. СПб., 1908. Т. I. С. 60).
Пытаясь обвинить Данилевского в заимствованиях у немецкого
философа Рюккерта, как показал В. А. Фатеев, Соловьев
«совершил подлог» и вписал в русский перевод из Рюккерта
несуществующие у него фразы (ФатеевВ. А. «В Страхове я вижу миниатюру
современной России»: Полемические заметки об отношениях
Н. Н. Страхова и Вл. С. Соловьева // Вестник Русской
Христианской гуманитарной академии. 2010. Т. 11. Вып. 1. С. 125).
В отличие от Страхова, который считал, что ему достаточно
указать на недобросовестность приемов Вл. Соловьева, чтобы
прекратить полемику, Говоруха-Отрок обладал темпераментом
бойца. В откликах на статьи Соловьева его способность идти
-246-

Вл. С. Соловьев
в спорах, что называется, до победного конца проявилась
особенно ярко; он последовательно разоблачал все полемические
уловки, уличал философа в ложных ссылках, искажении цитат
и фактов, при этом неустанно указывая на «направление
главного удара»: апологию католицизма.
Недостойные полемические приемы Соловьева особенно
ярко проявились в полемике, последовавшей за его
выступлением 19 октября 1891 г. в Московском Психологическом обществе
с рефератом «О причинах упадка средневекового
миросозерцания» (в Собрании его сочинений печатается под заглавием «Об
упадке средневекового миросозерцания»). Год спустя тезисы
реферата и краткое изложение прений были опубликованы на
гектографе (М., 1892; републикацию брошюры, сделанную
С. Л. Кравцом, см.: Вл. С. Соловьев. Забытые тексты.
«Положения к чтению Вл. Соловьева в Психологическом обществе» //
Опыты: Лит.-филос. ежегодник. М.: Сов. писатель, 1990. С. 273—
291; где републикованы и три статьи-возражения Вл. Соловьева
оппонентам). Однако до сих пор не предпринималось попыток
восстановить общий ход большой полемики с Соловьевым, в
которой приняли участие авторитетные богословы и церковные
публицисты; про нее к комментариях к соловьевской статье
«Об упадке средневекового миросозерцания» в современном
издании сказано: «Библиография полемических выступлений
против Соловьева только в "Московских ведомостях"
насчитывает едва ли не сотню номеров» ( Соловьев Вл. Сочинения: В 2 т. /
Сост., подгот. текста и коммент. Н. В. Котрелева и Е. Б. Рашков-
ского. М.: Правда, 1989. Т. 2. С. 689). Выступления были
достаточно резкими, даже А. А. Киреев, дольше других сохранявший
благожелательное отношение к Соловьеву, писал С. А.
Петровскому: «Очень было бы досадно, если бы Соловьев и К° могли
бы уличить Вас в том, что Вы не точны в Ваших обвинениях
уголовного характера (тут действительно уголовщина)» (Там же).
Некоторые соловьевские письма в редакцию с возражения
оппонентам опубликованы в указанном издании в приложении
(Там же. С. 356—366), мы в свою очередь в комментариях
называем относящиеся к этой полемике с Соловьевым статьи, на
которые ссылается Говоруха-Отрок. Можно упомянуть еще обзор
полемики вокруг статьи Соловьева «Об упадке средневекового
миросозерцания» Е. В. Барабанова, к сожалению, совершенно
превратно излагающего суть и общий ее ход (Барабанов Е.
Забытый спор // Вестник РХД. 1976. № 118. С. 117-165).
-247-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
При том, что Говоруха-Отрок постоянно полемизировал
с Соловьевым, он не был каким-то специальным «соловьевобор-
цем», мог и соглашаться с ним по тем или иным вопросам (см.
его статью «Утилитаризм и альтруизм», отклики на статьи
философа «Нравственность и право», «Значение государства»).
При этом критик неизменно отмечал те «мины» и «подкопы»,
которые вел Соловьев в 90-е годы против православной церкви.
Например, назвав трактат Соловьева «Византизм и Россия»
«прекрасным», Говоруха-Отрок решительно взял под защиту
«византизм», против которого предостерегал Соловьев в своей
статье: «Мы видим, что насильственно погибают те
национальности, которые не могли осуществить свою культурную миссию.
Культурная миссия России заключается в создании своей,
самобытной культуры, в основе которой положена идея
православного христианства, принятая нами от Византии. Вот
исторический путь, с которого нельзя уклоняться России под страхом
погибели...» (статья «Чего нам опасаться?»; наст, том, с. 504).
В целом полемика Говорухи с Соловьевым продолжалась на
всем протяжении конца 1880-х —первой половины 1890-х гг.,
и поскольку далеко не все статьи Соловьева переизданы в
собраниях его сочинений, восстановить без них общий ход почти
десятилетнего поединка с ним Говорухи-Отрока затруднительно.
В рамках настоящего издания мы публикуем почти полный
корпус антисоловьевских выступлений Говорухи-Отрока, которые
были прерваны его смертью. Конечно, победы Соловьеву уход
критика с поля битвы не принес; вместе с тем, как
представляется, эта проигранная по существу полемика способствовала
разрушению соловьевских иллюзий относительно спасительности
католицизма для России и заставила его переключить пафос
в другое русло.
НОВЫЙ ФИЛОСОФСКИЙ ЖУРНАЛ
«Вопросы философии и психологии»,
под редакцией проф. Н. Я. Грота
I
Г. Вл. Соловьев в своей плачевной памяти статье
«Россия и Европа» 1, где так трудно было узнать автора
«Критики отвлеченных начал» и «Религиозных основ жизни»2,
-248-

Новый философский журнал
коснувшись вопроса о русской философии, сказал,
употребив выражение одного средневекового схоластика, что
«она есть нечто столь скудное, пустое и безобразное, что
нельзя достаточно пролить слез над таким прискорбным
состоянием»3.
Если б он говорил только о факте, только о
существующем, и тогда он был бы прав лишь условно; но он говорил
и о возможности, и о будущем — и здесь явился столь же
произвольным, столько же рабом даже не субъективного
мнения своего, а скорее субъективного настроения, как
и в обсуждении вопросов о русской науке, о русском
искусстве. Имея пред глазами только настоящее, только два-три
десятилетия, он совершенно устранил из поля своего
зрения и прошедшее, и связанное с этим прошедшим будущее.
Примени он выражение средневекового схоластика
только к настоящему — он был бы прав. Явление
поразительного упадка философской мысли (а следовательно,
и образованности вообще, что и действительно так) в
последние три-четыре десятилетия несомненно имеет связь
с прошедшим — но с каким прошедшим? С тем, которое
заключается в западническом течении нашей
образованности, нашей философской мысли.
Расцвет этого направления был роскошный, но вскоре
за ним наступило увядание, и увядание плачевное и
безобразное: увядание пустоцвета. Об этом расцвете упоминает
и г. Соловьев в своей вышеназванной статье. Он говорит,
что нигде (то есть даже в самой Западной Европе) гегели-
анство (а следовательно, прибавим мы, вся совокупность
философского движения европейской мысли) не было так
«глубоко понято, как в учено-литературных кружках
западников тридцатых и сороковых годов»; но тем не менее, как
замечает тот же г. Соловьев, все это «глубокое понимание»
кончилось — «по крайней мере для философии — ровно
ничем».
Это совершенная правда. Действительно, лучший
представитель кружка, Станкевич, умер, не оставив после себя
никакого труда; Герцен и Бакунин эмигрировали и
отстали от философии.
-249-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
После исчезновения кружка Станкевича западническое
течение в области философии занималось тем, что,
выражаясь словами г. Соловьева, «воспроизводило в
карикатурном и грубом виде те или иные крайности и
односторонности европейской мысли». Это ярко стало сказываться
уже в конце пятидесятых, в начале шестидесятых годов —
сказывается и до сих пор.
В продолжение всего этого времени западническое
течение переносило на русскую почву (преимущественно
в форме журнальных популяризации) в искаженном и
карикатурном виде разные западноевропейские
философские доктрины: материалистические и позитивистиче-
ские, которые потом сменились дарвинизмом (принятым
у нас как философская система), неокантианством и т. д.
Представителями этих европейских учений у нас являлись
весьма поверхностные и даже мало даровитые
журналисты, начиная от П. Лаврова и кончая хотя бы гг. Лесевичем
и Михайловским, которые и по сей день рассказывают на
журнальных страницах ходячую сплетню «о последних
словах европейской философии и науки». Некоторые из
наших «штатных философов», занимавших
университетские кафедры, уже на казенный счет издали то же самое, то
есть распространили ходячую журнальную сплетню о
позитивизме и материализме, о дарвинизме и
«неокантианстве» 4.
Так было еще недавно. В журналистике то же
продолжается и теперь, на профессорских кафедрах многое
изменилось к лучшему, о чем может свидетельствовать хотя
бы первая книжка философского журнала, составляющая
предмет этой статьи.
Что же все это значит? Почему западническое движение
наше оказалось пустоцветом? Г. Соловьев говорит, что
и здесь (так же, как в науке) «наша даровитость оказалась
лишь восприимчивою способностию» — и вот в чем
причина. Так ли это? Посмотрим.
Началось с того, что наши западники поняли
европейскую философию глубже, нежели ее понимали в Европе,
а их эпигоны кончили тем, что «воспроизводили в грубом
-250-

Новый философский журнал
или карикатурном виде те или другие крайности и
односторонности европейской мысли». Произошло то же самое,
что и с пересаженною к нам европейскою наукой; только
в области философии это сказало постольку же резче
и ярче, поскольку область философии по своей сущности
и по своему содержанию отличается от области науки.
Если создание в науке гениальных догадок, гениальных
гипотез возможно лишь при условии национальности
науки, то в науке есть еще другая сторона: опыта,
наблюдения, собирания материала, частных исследований; здесь
можно достигнуть результатов, лишь усвоив чужое научное
миросозерцание; здесь и достигали некоторых
результатов русские ученые, имена которых считаются
первоклассными в европейской науке.
В области философии дело поставлено иначе. В
области философии нет такой стороны, которая не требовала
бы творчества в обширном смысле этого слова; здесь,
следовательно, нельзя было сделать ничего одним лишь
усвоением чужого миросозерцания, и вот почему при всей
своей способности к «умозрительному мышлению» кружок
Станкевича, усвоив себе чужое философское
миросозерцание, сумел только глубже понять европейскую
философию, чем понимали ее в самой Европе, но не сумел
ничего создать в области философской мысли; вот почему у нас
Герцен мог прямо от философского идеализма скакнуть
в социализм, а Бакунин «посвятить всю жизнь устройству
уличных бунтов», по выражению г. Соловьева. Они не
имели почвы, которую может создать одно: духовная связь
со своим народом; они философствовали где-то между
небом и землей, в безвоздушном пространстве; они,
несмотря на все свое остроумие и широкое образование, были
совершенно подобны «метафизику» из басни Хемницера5.
Вот почему для них философия с чуждым
заимствованным миросозерцанием не была и не могла быть делом
крайним и живым, а была всего-навсего «игрой ума»,
упражнением в остроумии, умственною гимнастикой, да ничем
больше не могла быть. И если колоссальный гигант,
обладавший нечеловеческою силой, оторванный от матери-
-251-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
земли, мог быть задушен в воздухе «между небом и
землей» 6, то что же должно было случиться с нашими всего
только остроумными и имевшими большие способности
к умозрительному мышлению западниками? Конечно, то
самое, что и случилось: они произвели лишь эпигонов, от
которых сами бы, конечно, отвернулись с презрением;
кончилось дело Лесевичами и Михайловскими и
прочими, имена же их Ты, Господи, веси, их
«философствованиями», к которым действительно совершенно применимо
выражение схоластика, приводимое г. Соловьевым,
потому что эти «философствования» в самом деле
представляют собою «нечто столь скудное, пустое и безобразное, что
нельзя достаточно пролить слез над таким прискорбным
состоянием».
Все это поняли так называемые наши первые
славянофилы. Они поняли, что для нас возможна или своя
философия, являющаяся результатом своих культурных начал,
или невозможна никакая философия. Они поняли, что нам
надо принять западноевропейское философское
наследие, как когда-то западным миром было принято эллино-
римское философское наследие, практически отнестись
к нему и таким образом приготовить почву для работы
своей самостоятельной мысли.
Они уже и начали эту работу, они (Киреевский,
Хомяков, Ю. Самарин) по отношению к философии сделали
попытку принять западноевропейское наследие, указать
исходные пункты критического отношения к нему, а равно
и указали на необходимость создания самобытной,
русской, или, лучше сказать, православной, философии в
противоположность западноевропейской, католическо-протес-
тантской. И надо заметить, что все ценное, появившееся
у нас по части философии, имеет свое основание именно
в трудах и во взглядах Киреевского, Хомякова, Самарина.
Можно привести в пример хотя бы иные работы того же
г. Соловьева, хотя бы его «Критику отвлеченных начал».
Он здесь идет по дороге, указанной славянофилами...
-252-

Новый философский журнал
Обратимся, однако, к новому философскому журналу,
который и составляет предмет этой статьи. Не
извиняемся за предисловие: оно было необходимо для того, чтобы
сразу выяснить дело, чтобы сразу установить ту точку
зрения, с которой мы посмотрим на новый журнал.
По-видимому, редакция «Вопросов философии и
психологии» во многом разделяет высказанные нами мысли.
Об этом можно судить по статье редактора, профессора
Грота, озаглавленной «О задачах журнала», а также и по
некоторым другим статьям, помещенным в первой
книжке. В статье редактора с уважением говорится о
философских попытках первых славянофилов; пожалуй,
проскальзывает в ней и та мысль, что для нас или возможна своя
философия — или невозможна никакая. А если своя,
прибавим мы, то, значит, православная, ибо в основе нашей
культуры лежит православие, нераздельно слившееся с самою
русскою народностью.
Из статьи редактора видно также, что журнал будет
давать место всевозможным философским воззрениям,
будет допускать полемику между ними, но под одним
условием, которые выражено в следующих словах:
Одно ограничение необходимо и будет нами
соблюдаться, а именно, чтобы все убеждения проводились с
надлежащим знанием и подготовкой — знанием прошлой
истории мысли человечества и современного положения
науки. Дело идет не о выражении мнений и добрых
желаний, а о строгой логической работе мышления, умеющего
себя отстаивать и не только сознательно, но и
методически идти к своей последней цели.
Далее редактор говорит о коллективной работе
«достаточно дисциплинированных умов».
Пожалуй, такой терпимости и так ограниченной
можно сочувствовать. Благодаря ей наше образованное
общество ознакомится, наконец, не со сплетней о современной
западноевропейской философии, какую ему предлагают
наши журнальные «жрецы и мудрецы»7, — а с действитель-
-253-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ным положением этой философии и действительным ее
значением в истории европейской мысли.
К сожалению, в первой же книжке журнала сделано
отступление от правила и пределы терпимости раздвинуты.
Говоря так, мы подразумеваем статью г. Лесевича
«Религиозная свобода по эдиктам царя Асоки Великого»8.
Эта компилятивная работа, нам кажется, имеет лишь
весьма косвенное отношение к задачам журнала, как о них
сказано во вступительной статье, а кроме того,
совершенно очевидно, что эдикты царя Асоки Великого играют
здесь лишь второстепенную роль и являются не более как
предлогом для весьма скучной и банальной болтовни о
веротерпимости, о свободе совести и т. п. Вопросы о
веротерпимости и свободе совести — вопросы важные, и,
пожалуй, отчего же их не затронуть в философском журнале,
но дело здесь не в том, о чем говорится, а в том — как
говорится. Говорится же решительно не философски,
чрезвычайно поверхностно, с обычными журнальными
ужимками. Все это является каким-то неприятным диссонансом
среди общего тона журнала, среди таких статей, как
статьи г. Вл. Соловьева или профессора Козлова. Г. Лесевич
попал не в свое общество — вот в чем дело. И ему неловко,
и всем неловко...
Профессор Грот в своей вступительной статье
старается оправдать возникновение философского журнала,
предназначенного не для специалистов, а для всего
образованного общества. Все, что он пишет по этому поводу, очень
верно, но, собственно говоря, новый журнал и не
нуждается в оправданиях; возникновение его совершенно
оправдывается состоянием нашей журналистики.
Умственная польза, предлагаемая обществу
большинством наших журналов, самая посредственная; влияние,
которым пользуются эти журналы, может не поднять
умственный и нравственный уровень нашего общества,
а скорее принизить его, какой цели в значительной мере
и достигла известная часть журналистики за последние 25—
30 лет; «литературность», правильный, легкий и простой
язык — все это в наших журналах отошло в область леген-
-254-

Новый философский журнал
дарного предания; не говорим уже о философской
подкладке, обязательной для всякого литературного
произведения.
Среди таких условий новый философский журнал
может сослужить хорошую службу, тем более что программа
его достаточно широка, что видно из следующего места
статьи редактора:
Мы надеемся также со временем, как это видно из
программы журнала, сделать в нем предметом анализа не
только общие начала знания, жизни и художественного
творчества, но и отдельные явления науки, жизни и искусства,
способные давать материал для уяснения этих начал.
Таким образом, в журнале будут возможны статьи,
рассматривающие с единственной широкой и глубокой, то
есть с философской, точки зрения вопросы практической
морали, а также и произведения искусства, то есть и
литературная критика. И место литературной критики в
новом журнале будет совершенно законное, потому что ведь
литературная критика есть некоторое философское
рассуждение 9 и ничем иным быть не может; такою она
является в произведениях всех замечательных критиков наших
и иностранных. Такова была критика, например,
Аполлона Григорьева, имя которого и произведения, к счастью,
наконец всплывают на свет Божий; подобною должна
быть и критика, достойная занять место на страницах
философского журнала.
Но это тем более важно, что с самых шестидесятых
годов и по сей день известною частью нашей журналистики
под видом литературной критики предлагаются либо
статьи, происхождение которых объясняется совершенно
посторонними литературе закулисными, так сказать,
соображениями, либо болтовня «с начинкой», по меткому
выражению Тургенева10, примененному им к разным
тенденциозным повестям и романам, — болтовня обо всем, кроме
главного, заключающегося в уяснении смысла
художественных произведений.
-255-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Что касается доступности нового журнала для всякого
образованного человека, то об этом свидетельствует
первая его книжка; большая часть помещенных здесь статей
написана просто и понятно и требует лишь внимательного
чтения, от которого, кстати сказать, наше общество тоже
в значительной мере отучено журналистикой,
стремящейся к популяризации в дурном смысле этого слова, к
популяризации, принижающей предмет до уровня читателя,
а не поднимающей читателя до уровня серьезного
отношения к предмету.
Разбор некоторых статей первой книжки подтвердит
все сказанное нами выше; но прежде чем перейти к этому,
укажем на одну симпатичную особенность нового
журнала. В библиографическом отделе его отведено довольно
большое место обзору философских статей, появляющихся в
наших духовных журналах". В предисловии к этому обзору
известный уже многими прекрасными работами иеромонах
Антоний12 говорит:
По количеству статей философского содержания это
направление (то есть выражаемое в духовных журналах)
превосходит не только все прочие отдельные
философские течения в отечестве, но и все вместе взятые. По
качеству же, то есть по ученой эрудиции, философские
труды духовных академий признаются многими знакомыми
с литературой за лучшие. Известно, что еще Гегель
удивлял русских студентов высокими похвалами талантам
покойного профессора Московской академии протоиерея
Голубинского, об учености и даже о существовании
которого последние впервые узнавали от германского
мыслителя. Печальная неизвестность и поныне остается уделом
академических философов.
Своими «обзорами» новый журнал, быть может, хотя
отчасти выведет их из этой «печальной неизвестности».
Итак, обратимся к статьям, составляющим первую
книжку «Вопросов философии и психологии». «Специальный
отдел», где помещены «Хроника», «Критика и
библиография», «Обзор книг», —мы оставили без рассмотрения;
в первом же отделе мы обратим внимание на следующие
-256-

Новый философский журнал
две статьи: «Красота в природе» Вл. С. Соловьева и
«Размышления, вызванные неожиданным голосом из области
естествоведения» киевского профессора А. А. Козлова13.
Статьи г. Лесевича мы уже коснулись мимоходом; работы
князя Трубецкого и г. Шишкина не окончены14 и потому
и не подлежат разбору. Но и работы гг. Соловьева и
Козлова дадут нам совершенно достаточное понятие о
физиономии нового журнала.
III
Профессора Козлова, как и всех русских людей,
желавших самостоятельно мыслить и чувствовать, не
подчиняясь веяниям минуты и журнальной указке, в нашей
журналистике «замалчивали» или вышучивали с хохотом,
с визгом, с циничным глумлением, по обыкновению.
Если таких людей, каковы, например, Достоевский,
Катков, Аксаков, не могли совершенно заслонить от
общества замалчиванием или циничным вышучиванием, то
ведь это были люди слишком большие, да, кроме того,
публицист или художник всегда живее интересует общество,
нежели философ; их труднее «заслонить». Профессора
Козлова и ему подобных, не подчинявшихся «веяниям»
людей заслонить ничего не стоило хотя бы уже потому,
что в продолжение многих лет у нас была заслонена от
общества и сама философия, заслонена посредством того
же приема: циничного вышучивания и глумления.
Немногим у нас, разрозненным, разбросанным в
разные концы, действительно образованным людям
пришлось пережить тяжелое время: многие годы умственного
и нравственного одиночества. Пережил их и г. Козлов.
Немногочисленные наши «любители просвещения»
знали его работы, сочувствовали его деятельности; среди
же читающего общества он был решительно неизвестен;
там пожинали лавры, перевитые полистною платой, или
полистную плату, перевитую лаврами, гг. Михайловский
и прочие журнальные «философы». Явление у нас
обычное, про которое давно сказано:
-257-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
...Смешались шашки,
И полезли из щелей
Мошки да букашки...15
Ну, кажется, хотя медленно, дело начинает
поправляться; «шашки» мало-помалу начинают расставляться на свои
места, «мошки и букашки» мало-помалу заползают в свои
щели — и людям можно вздохнуть свободнее. Вздохнул
свободнее, вероятно, и профессор Козлов, найдя наконец
такое место для своих работ, где его должно будет заметить
образованное общество, где его не так-то уже легко
«заслонить».
Статья проф. Козлова, о которой мы поведем речь,
заслуживает большого внимания, как и все его работы,
особенно же небольшие заметки его, к сожалению мало кому
известные, озаглавленные, если память нам не изменяет,
«О сущности религии» 16 и написанные по поводу богосло-
во-философских сочинений графа Л. Н. Толстого.
И в свое теперешней статье профессор Козлов
остается верен своему миросозерцанию, так полно
отразившемуся в тех его заметках. Статья эта, называющаяся
«Размышления, вызванные неожиданным голосом из области
естествоведения», заключает в себе содержание гораздо
более широкое, нежели можно было судить по ее заглавию.
Отправляясь от некоторых исследований известного Бун-
ге17, профессора физиологической химии в Базеле,
профессор Козлов в своей статье развивает целое
философское миросозерцание.
Дело в том, что Бунге, занимаясь некоторыми
исследованиями в области физиологической химии, пришел к
заключению, противоречащему общему почти теперешнему
мнению естествоиспытателей о том, что «можно свести
все явления жизни к законам физики и химии и в конце
концов механики». Бунге намекнул на это в одной из своих
лекций — и вот этот-то намек профессор Козлов называет
«голосом из области естествознания».
Отправляясь от этого намека, почтенный профессор
в сжатом очерке рассказывает историю двух
миросозерцании, борющихся между собою с тех пор, как загорелись
-258-

Новый философский журнал
первые проблески философской мысли, историю миро-
созерцаний механического и телеологического. Механическое
миросозерцание осталось одним и тем же с самого начала
и до настоящей минуты; философские доводы его все те
же, какие знал еще греческий атомизм; современные
ученые, которые в огромном большинстве преданы этому
миросозерцанию, лишь нанизывают на него факты, ими
добытые. Миросозерцание это не хитрое, и профессор
Козлов чрезвычайно ясно, понятно и убедительно
разоблачает его философскую несостоятельность.
Все это учение состоит в том, что предполагаются
первоначальные элементы (все равно какие и как названные
в разных системах), существующие от века и
двигающиеся в пространстве. Из этого движения и вышло все— вся
природа неорганическая и органическая, до психических
явлений включительно. По этому учению, человек с его
душой «есть пузырь, выскочивший на безбрежном океане
материй», как удачно выразился граф Л. Н. Толстой в
своих статьях «О жизни» 18. Продолжая уподобление, можно
сказать, что этот пузырь вскакивает, держится некоторое
время на поверхности, потом лопается — и в этом значение
жизни и значение смерти! Картина бессмысленная,
безобразная и ужасная, тем не менее являющаяся верною и
отчетливою иллюстрацией к механическому объяснению
мира.
Но не так страшно механическое мировоззрение, как
можно было бы думать, судя по его широкой
распространенности. Распространенность не всегда свидетельствует
об истинности — и часто совершенно напротив. Милль,
этот удивительный ум, наполовину и более погубленный
влияниями среды, окружавшей его с детства, кажется,
в своей книге «О свободе» говорит, касаясь вопроса о
значении мнений большинства, что может представить себе
случай, когда все человечество будет неправо, видя
истину не там, где она есть, — и один человек будет прав и будет
обладать истиной19. Чтобы поверить этому, стоит лишь
вспомнить начало христианства, когда немногие
проповедовали истину, противоположную убеждению всего мира.
-259-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Вот почему не надо смущаться разливом механического
мировоззрения; вопросы об истине решаются не
большинством, ибо человечество не парламент, а истина — не
«текущий вопрос»... Но обнаруживать ложь, конечно, нужно,
хотя лишь ради «избранных», хотя бы ради тех, кто
искренно ищет истины, окруженный переплетающеюся
ложью «веяний времени».
Проф. Козлов это и делает, стараясь обнаружить
философскую несостоятельность механического
мировоззрения. Он указывает, что на первый же вопрос: как началось
движение этих «первоначальных элементов» —
механическое воззрение отвечает: случаем или говорит, что
движение было вечно, в то же время не давая никакого
определенного понятия вечности и понятия бытия. Наконец,
механическое мировоззрение в последнем своем фазисе,
руководимое позитивизмом, уже совершенно устраняет
вопросы «зачем?», «для чего?», «почему?» — и оставляет лишь
вопрос «как?», на который можно отвечать, по замечанию
проф. Козлова, лишь наблюдением последовательности
явлений во времени да установлением законов, «которые
суть не что иное, как выражение часто бывающего одного
и того же случая». Таким образом, говорит проф. Козлов,
«громко звучащая фраза в механизме: все совершается по
незыблемым законам природы — есть не что иное, как перифраз
слов: так бывает».
Разум, воля, душа человеческая для механического
мировоззрения есть не более как свойство пузыря, случайно
вскочившего на необозримом океане материи. И вот, по
чрезвычайно меткому замечанию профессора Козлова,
случай, поставленный механическою теорией владыкой
и отцом всех форм мира, получает свою санкцию и, так
сказать, миропомазание от одной из своих тварей, то есть
разума. С другой стороны, чрез посредство исповедников
механической теории разум совершает удивительный акт
самоотречения, считая своим господином и создателем
слепой, бессмысленный случай.
Всегдашним противником механизма было воззрение
телеологическое, столь же древнее.
-260-

Новый философский журнал
Это воззрение, говорит профессор Козлов, постоянно
проводило ту мысль, что
различные явления происходили не потому, что так
вышло вследствие слепого и случайного столкновения и
сочетания первоначальных элементов, но потому, что так
положено разумом и потому, что так заложено в
последней цели бытия, для которой все происходящее
составляет только лестницу средств.
Телеологическое воззрение медленнее
прогрессировало, чем механическое. Это очень понятно. Идея его
слишком широка и глубока, выразить ее вполне, с полною
ясностью и доказательностью, — очень трудно. Для этого
нужна работа веков. Вот почему механизм прогрессирует
«ярче и скорее», как выражается профессор Козлов; его
несложная и «соблазнительно ясная» «философия» уже
готова — остается нанизывать на нее факты, пока они
нижутся, а если нет, а если цепляется — отбрасывать
досадный факт, отнеся его к области «незаконных» вопросов,
и продолжать нанизывать. Так и делают гг. ученые,
приспособляя свою ограниченность к механическому
мировоззрению, бросая в обществе свои «последние выводы»,
которые там подхватываются благодаря опять-таки своей
«соблазнительной ясности», либо поощряющей
умственную лень, либо приходящейся по плечу ограниченным
умам, любящим тщеславиться тем, что и они тоже «не
чужды современному развитию научной мысли». Не
говорим уже о тех растлевающих моральных выводах, которые
делаются из механического мировоззрения, так как оно
претендует, между прочим, и на самостоятельную этику;
не говорим о тех теориях «эволюционной морали»,
которые, в сущности, упраздняют всякую мораль; не говорим
о том растлевающем действии, которое производят
принципы механического мировоззрения, перенесенные в
область так называемых наук гуманитарных; но и в науках
точных, и в науках естественных принципы
механического мировоззрения, внесенные в них как «философия», а не
как метод только, — производят опустошительное действие.
-261-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Науки эти, оторванные от истинной философии, идут не
в гору, а под гору, путаются в мелочах, в частностях,
накопляются груды фактов, в которых не могут разобраться,
которые не могут осветить; самый тип ученого
вульгаризируется — и уже появляются такие ученые, которые, не
будучи в состоянии возвыситься не только до
философского мировоззрения, но и до механического, все же
претендующего на некоторую «философию», заменяют его
«мнением» в том смысле, как это слово употребляет
Платон20, — «мнением», граничащим с мнением так
называемой «образованной» толпы, приходящимся ей по плечу
и по вкусу. Можно было бы указать на многие примеры
таких «ученых» и у нас, и в Европе...
Если понятен успех механического воззрения, то столь
же понятен и неуспех воззрения телеологического. Оно
приходится не по плечу «ученым» того типа, о котором
мы только что говорили, — и еще более толпе,
претендующей на образованность. Кроме того, для
немногочисленных адептов его самая сущность его представляет
чрезвычайные трудности, которые надо преодолеть. Вот почему
это воззрение прогрессирует медленнее, чем
механическое.
Преимущество его (механического воззрения),—
пишет профессор Козлов, — зависит от того, что оно
гораздо доступнее для понимания большинства и что ему легко
под прикрытием альфы и омеги своего мирообъяснения,
то есть случая, игнорировать или даже отрицать закон
достаточного основания, налагающий все более и более
тяжкое бремя на признающих его обязательность
защитников телеологического мирообъяснения.
Но все-таки дело телеологического мировоззрения не
так безнадежно, как кажется. Сама современная наука,
быть может, в недалеком будущем свернет с дороги
механизма, принятого как философия, а не как метод только,
ибо по этой дороге уже больше некуда идти, кроме как
к окончательному вульгаризованию науки; и, войдя в
рамки той умственной и моральной дисциплины, которая не-
-262-

Новый философский журнал
обходима для всякого человеческого дела, наука, быть
может, сослужит еще хорошую службу истинной философии
и телеологическому воззрению. Вот уже есть признак
такого поворота: тот «голос из области естествознания»,
о котором говорит г. Козлов и который он называет
«неожиданным». Быть может, раздадутся оттуда же и другие
«неожиданные голоса»...
Возразив тем, кто думает, что телеологическое
мировоззрение окончательно опровергнуто Кантом, проф.
Козлов замечает, что необходимо возвратиться к Лейбницу
и началам его философии. Конечно, возвратиться не в
буквальном смысле.
Когда я приписываю ей (философии Лейбница)
важное значение в телеологическом объяснении, — пишет
профессор Козлов, — то не хочу этим сказать, чтоб это
объяснение в настоящее время только повторяло то, что
высказано Лейбницем, чтобы мы, например, в настоящее
время были обязаны поддерживать его учение о
предустановленной гармонии, его крайний оптимизм и т. п. Я
думаю только, что для философии вообще и для телеологии
в частности необходимо держаться не буквы, а духа начал,
им высказанных.
Какой же вывод мы сделаем из статьи профессора
Козлова, в которой он, так сказать, высказал свое
«исповедание веры»? А вот какой:
И он, как всякий русский человек, самостоятельно
мыслящий и искренно ищущий истины, пришел отчасти к
тому, на что указали давно славянофилы, быть может,
несколько слабые в области мысли политической, но хорошо
понимавшие наши культурные задачи. Пришел к сознанию
необходимости, приняв западноевропейское
философское наследие, отнестись к нему критически и создать свою
философию. Быть может, такой вывод не ясен и самому
профессору Козлову, но он как бы подразумевается всею
его статьей.
Дело в том, что вряд ли народы католическо-протес-
тантской культуры могут создать телеологию, и не потому
-263-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ли попытка гениального Лейбница не удалась, а главное,
не привилась, а тотчас же пошла по кривому пути в вольфи-
анстве?21 Католицизм наложил слишком узкие путы на
разум человеческий и не снимет их, так как не может
подвергнуть себя свободному исследованию без риска потерпеть
поражение; протестантизм слишком разнуздал
человеческую мысль, поставил ее вне пределов умственной и
нравственной дисциплины, необходимой во всяком
человеческом деле, и потому не может создать эту дисциплину.
И лишь православие, не боясь свободного исследования,
требует от разума человеческого только той
нравственной и умственной дисциплины, которая присуща самому
этому разуму. Ибо разум человеческий, отбросив
присущую и необходимую ему дисциплину, непременно поставит
себя на место верховного разума, как то было в системах
идеалистических и рационалистических... Такая
философия, какой желает и ожидает профессор Козлов,
возможна лишь на почве православной культуры...
Надо прибавить, что все, сказанное профессором
Козловым о механизме и телеологии, — не ново. Все это
желавшие слышать уже слышали от тех «академических
философов», о которых говорит иеромонах Антоний. Но
профессор Козлов изложил все это в такой ясной,
сжатой, доступной форме, с такою энергией и искренностью,
что уже одно это можно поставить ему в заслугу.
Еще лишь одно замечание: напрасно профессор Козлов
употребляет скользкие слова «идеализм», «рационализм»,
и притом без пояснения; для внимательного читателя,
особливо знакомого и с другими его трудами, ясно, что он
не идеалист и не рационалист в общепринятом значении
этих слов; но читателя не совсем внимательного или
недостаточно опытного это может ввести в заблуждение.
IV
Рассуждения профессора Козлова о необходимости
выдвинуть вперед и оправдать телеологическое
мировоззрение находят себе подкрепление в статье г. Владимира
Соловьева «Красота в природе».
-264-

Новый философский журнал
Оба эти философа, миросозерцание которых в
частностях столь различно, как бы сговорившись на этот раз,
провидят одну и ту же идею — идею телеологическую.
Профессор Козлов прямо говорит о ней, о необходимости
прочного теоретического ее обоснования, сам старается
оправдать ее; г. Соловьев, не упоминая о телеологии,
делает попытку телеологического объяснения красоты в
природе.
Статья г. Соловьева, во многих отношениях
замечательная, в то же время весьма странная. Иные места ее,
иные яркие определения, блестящие аналогии и
уподобления, тонкая критика чужих взглядов свидетельствуют
о живом уме автора, о его широком образовании, общем
и философском, о его остроумии — и даже о таящемся
в нем поэтическом даре, так как иные его неожиданные
сравнения и уподобления, иллюстрирующие мысль, очень
поэтичны; но, с другой стороны, странная запутанность
его статьи, темнота многих мест ее, как бы идущих
вразрез если не с общим ее смыслом, который и без того
довольно трудно уловить, то с некоторыми более ярко
выставленными положениями, наконец, подчас манерность
и вычурность языка, претендующего на возвышенность
и достигающего только напряженной выспренности, — все
это свидетельствует или о том, что в одной главе из «курса
эстетики», какою и является его статья, в главе,
оторванной от начала и конца, автор не сумел со всею полнотой
выразить свое миросозерцание, или же о не оконченной
еще работе мысли, о запутанности самого
миросозерцания.
Второе нам кажется вернее. Г. Соловьев владеет даром
логического изложения, так что и в отрывке сумел бы
выразить, по крайней мере для внимательного читателя, все
свое миросозерцание в его логическом развитии, и если
он не сделал так на этот раз, то скорее именно потому, что
в его философском миросозерцании еще не совсем
сведены концы с концами. Это тем более вероятно, что о том же
свидетельствуют скачки и уклонения не только от общих
его принципов, но даже и от здравой логики — скачки
-265-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и уклонения, ярко сказавшиеся в упомянутых уже статьях
его «Россия и Европа», где разбросанность мысли
совершенно гармонирует с разбросанностью изложения, столь
не свойственною автору «Критики отвлеченных начал»
и «Религиозных основ жизни».
В своей статье г. Соловьев поставил эпиграфом слова
Достоевского: «Красота спасет мир»22. Вероятно, этим
эпиграфом он хотел выразить общую мысль своей
статьи — и эта мысль, хотя и прикрытая, точно просвечивает
во многих ее местах.
Чтобы выяснить, какая красота «спасет мир», автор
делает сжатый, но мастерской анализ тех понятий о
красоте, которые высказывались в западноевропейской
философской литературе, которые, конечно, отражались
и у нас. Так, он рассматривает и чрезвычайно остроумно
опровергает взгляд, навеянный дарвинизмом и видящий
в красоте остаток прежнего полезного. «Хотя бы была
доказана генетическая зависимость прекрасного от полезного, —
пишет он, — этим нисколько не решается эстетическая
задача». «Вопрос о том, что есть известный предмет? —
никогда не совпадает с вопросом, из чего или откуда произошел
этот предмет»,— замечает он далее —и заключает свою
аргументацию остроумным примером.
В порядке генетическом так называемая «каменная
баба», — говорит он, — несомненно, предшествует греческим
статуям. Но неужели указание на эти безобразные
произведения поможет нам уразуметь эстетическую сущность
Венеры Милосской?
Так же остроумно разбирает он доводы так называемой
психофизиологической эстетики и приходит к тому
заключению, что красота не зависит от материальной
подкладки, что она составляет нечто отдельное.
Мы не будем следить за аргументацией автора,
направленной против различных эстетических школ:
интересующихся этим отправляем к его статье. Остановимся лишь
на его анализе учения Шопенгауэра о красоте и того уче-
-266-

Новый философский журнал
ния, которое понятие о красоте считает результатом
субъективных человеческих ощущений.
Высоко ценя Шопенгауэра и переработанное им
древнегреческое понятие о красоте как о бесстрастном,
безвольном, бескорыстном созерцании, он основательно
замечает, что такое «определение совершенно верное, но
чисто отрицательное и бессодержательное». Этим
определением только сказано, что красота имеет цель в самой
себе, но не определено, «в чем же заключается
содержание этой цели». Намек на разрешение этого вопроса
автор находит в учении Шопенгауэра о том, что «содержание
этой цели» «составляют вечные типы вещей как предмет
объективации мировой воли»; но, как верно замечает он,
так как самая воля бессмысленна и так как все сущее есть
объективация этой воли, то все должно быть одинаково
прекрасно. Таким последовательным выводом из самого
учения Шопенгауэра обнаруживается его внутреннее
противоречие.
Что касается учения, видящего в красоте субъективное
ощущение, то здесь выходит, что красота есть призрак, не
более... Но если так, то красота не может иметь никакого
значения, кроме относительного, и определить сущность
ее невозможно.
Отвергнув, и совершенно основательно, все
рассмотренные им определения красоты, сам автор говорит, что
«мы должны определишь красоту как преображение материи
чрез воплощение в ней другого, сверхматериального начала».
Таково общее определение. Посмотрим, каким
содержанием оно наполнится, как автор развернет свои скобки.
Во-первых, он повторяет, что красота есть нечто
особенное, к материальной основе явлений не сводимое, и
доказывает это прекрасно. Во-вторых, определив красоту
как идею воплощенную, он замечает, что такое определение
«устраняет тот взгляд, по которому красота может
выражать всякое содержание», а затем «исправляет» и,
по-нашему, тоже устраняет и тот взгляд, который видит в красоте
лишь субъективное ощущение. Потому устраняет, а не
только исправляет, что если принять вывод, который автор
-267-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
делает из собственного определения красоты, то выйдет,
что красота была «воплощаема в мире прежде
человеческого духа».
Но что же это за идея воплощающаяся? Автор
определяет ее так: «Идеей мы называем то, что само по себе
достойно быть. Безусловно говоря, достойно бытия только все-
совершенное или абсолютное существо, вполне свободное
от всяких ограничений и недостатков», то есть, прибавим
мы от себя, хотя автор нигде этого не поясняет, то есть
именно то, что мы называем Богом. Другого существа,
подходящего под определение автора, нет и быть не может.
Далее автор говорит, что эту идею можно
рассматривать с трех сторон.
В ней различаются, — пишет он, — 1) свобода или
автономия бытия; 2) полнота содержания или смысла и 3)
совершенство выражения или формы. Без этих трех условий
нет достойного или идеального бытия. Рассматриваемая
преимущественно со стороны своей внутренней
безусловности, как абсолютно желанное или изволяемое, идея
есть добро; со стороны полноты обнимаемых ею частных
определений, как мыслимое содержание для ума, идея
есть истина; наконец, со стороны совершенства или
законченности своего воплощения, как реально ощутимая
в чувственном бытии, идея есть красота.
Именно в таком смысле иные богословы
истолковывали догмат о триедином Боге. Таким образом, из первого
определения идеи мы усмотрели, что под нею надо
подразумевать Бога; из развития этого определения видно, что
надо подразумевать Триединого, то есть христианского,
Бога. «Красота есть воплощенная идея», — говорит г.
Соловьев; то есть красота есть воплощенное в мире
Божество. Таков логический вывод. Можно подумать, что тут
замешан пантеизм, но вышеприведенное определение
идеи свидетельствует не о пантеистическом Боге. Концы
с концами не сходятся; не сведет их г. Соловьев, как
увидим, и далее.
Далее уже он говорит, что воплощение идеи в материи
происходило среди самой ожесточенной борьбы с хаосом,
-268-

Новый философский журнал
который не хотел уступить свое безобразие; и чем выше
ступень воплощения, тем сильнее борьба, о чем
свидетельствуют, как утверждает автор, безобразные отброски,
«победы хаоса». В неорганической природе нет безобразия —
это потому, что там борьба воплощающейся идеи с хаосом
была слабее; только в органической природе мы находим
его — главным образом в царстве животном. Здесь борьба
с хаосом была всего сильнее. Здесь «победы хаоса» всего
заметнее, и победы эти в результате дали те безобразные
формы, какие мы находим в животном царстве. Таково
единственно возможное, по мнению г. Соловьева,
объяснение безобразия в природе. Логический вывод изо всего
этого ясен — да г. Соловьев и не уклоняется от этого
вывода.
Во-первых, несомненно, — пишет он, — что
органический мир не есть произведение так называемого
непосредственного творчества, или что он не может быть
прямо выведен из одного абсолютного творческого начала, ибо
в таком случае он должен был бы представлять
безусловное совершенство, безмятежность и гармонию не только
в целом, но и во всех своих частях. Между тем,
действительность далеко не соответствует такому
оптимистическому представлению. В этом случае некоторые факты
и открытия положительной науки имеют решающее
значение. Рассматривая земной органический мир,
особенно в его палеонтологической истории, достаточно
известной в наши дни, мы находим здесь резко очерченную
картину трудного и сложного процесса, определяемого
борьбой разнородных начал, которая лишь после долгих
усилий разрешается некоторым устойчивым
равновесием. Это всего менее похоже на безусловно совершенное
создание, непосредственно исходящее из творческой воли
одного Божественного художника. Наша биологическая
история есть замедленное и болезненное рождение. Мы
видим здесь явные знаки внутреннего противоборства,
толчки и судорожные сотрясения, слепые движения
ощупью; неоконченные наброски неудачных созданий —
сколько чудовищных порождений и выкидышей! Все эти
palaeozoa, эти допотопные чудища: мегатерии, плезиозавры,
-269-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ихтиозавры — могут ли они быть совершенными и
непосредственными творениями Божьими?
Как мы уже сказали, г. Соловьев не уклоняется от
логического вывода и, по крайней мере по отношению к
органическому миру отрицает творение. Как же возник мир
с его красотой и с его безобразием? Ясно, что из борьбы
«достойного бытия» с хаосом. Таким образом, мы снова
встречаемся с оживающим в системе г. Соловьева,
поскольку она выражена в его статье, дуализмом, и хотя, как сейчас
увидим, автор будто бы выгораживает «достойное бытие»
из борьбы с хаосом, — но дело от этого не меняется. «Будто
бы», — сказали мы, — и действительно, нельзя точно
утверждать, что это так, до того автор путается на этом пункте.
Изображая ход борьбы идеи с «хаотическою материей»
на многих страницах своей статьи, он говорит однажды:
«Это (все равно что) — добыча, завоеванная
зиждительным умом у хаотической материи»; в другом месте читаем:
«Хотя животворный деятель мирового процесса и бросает без
сожаления свои неудачные пробы» и т. д.; далее находим
следующую фразу: «Отвоевывая шаг за шагом у
хаотических стихий матерьял для своих органических созданий,
космический ум бережет каждую свою добычу»; и еще:
«Космический ум в явном противоборстве с первобытным
хаосом и в тайном соглашении с раздираемою этим хаосом
мировою душой или природой — которая все более и
более поддается мысленным внушениям Зиждительного
начала - творит в ней и через нее сложное и великолепное
тело нашей вселенной».
Приведем еще два места:
Тот же самый образ всеединства, который всемирный
художник крупными и простыми чертами набросал на
звездном небе или в многоцветной радуге, — его же он
подробно и тонко разрисовывает в растительных и животных
телах.
А вот другое:
Зиждительное начало вселенной (Логос), отражающееся от
вещества снаружи, как свет, и изнутри зажигающее жизнь
-270-

^=__ Новый философский журнал _==
в веществе, образует в виде животных и растительных
организмов определенные и устойчивые формы жизни,
которые, восходя постепенно все к большему и большему
совершенству, могут, наконец, послужить материалом
и средой для настоящего воплощения всецелой и
неделимой идеи.
Довольно. Мы привели почти все места из статьи г.
Соловьева, относящиеся к нашему вопросу, — и решительно
становимся в тупик. По г. Соловьеву, с матерьяльньш
хаосом борются в одном и том же направлении с одною и тою
же целью: Зиждительный ум, животворный деятель мирового
процесса; космический ум; всемирный художник; зиждительное
начало вселенной - Логос. Причем лишь про космический ум
сказано, что он «творит сложное и великолепное тело
нашей вселенной».
Да, иной раз очень трудно понять г. Соловьева. Что это:
путаница понятий или путаница терминологии? Думаем,
что первое. Если хорошенько разобраться в приведенных
нами выше выписках, то выйдет следующее.
Так как космический ум в тайном соглашении с мировою
душой, получающей мысленные внушения от
зиждительного начала, творит вселенную, то, не в обиду будь сказано
г. Соловьеву, хотя нам кажется, что все это не более как
набор слов, но по крайней мере отсюда можно видеть,
что космический ум и зиждительное начало — два разные
термина, обозначающие разные понятия — какие, Бог весть,
потому что г. Соловьев этого не объясняет. Что же
касается остальных терминов, нами выписанных, то решительно
невозможно понять, есть ли они синонимы
«космического ума» и «зиждительного начала», или каждый из них
имеет особое значение и особую роль в борьбе с «хаосом».
«Всемирным Художником» иногда называют Бога, и
именно когда дело идет о творении; но Его ли подразумевает
здесь г. Соловьев, — это неизвестно. Точно так же
употребляет ли автор выражение Логос в том смысле, какой ему
придан в первом стихе 1-й главы Евангелия от Иоанна23,
или в каком ином — тоже неизвестно. Из того, что г.
Соловьев в другом месте, которое мы приводили, решительно
-271-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
отрицает акт творения, по крайней мере органического
мира, можно заключить, что подо всеми своими
терминами он не подразумевает Творца; но, с другой стороны,
Логос и Всемирный Художник, являющиеся как бы синонимами
остальных терминов, заставляют сомневаться и в этом.
Во всяком случае, есть путаница понятий, а отсюда уже
как всегдашнее последствие и путаница в терминологии.
Наконец, вдумываясь во всю совокупность высказанного
г. Соловьевым в его статье, можно понять дело и так, что
он мыслит, будто Бог (ибо нет сомнения, что его «идея»
и «достойное бытие» есть Бог) сотворил хаос и
космический ум с зиждительным началом, которые, уже в борьбе с
хаосом, образовали вселенную.
Мы хотели показать не богословскую
несостоятельность статьи г. Соловьева, и если хотя в самой малой мере
коснулись и этой стороны, то лишь потому, что этого
нельзя было избежать благодаря самому предмету
рассуждения; мы хотели показать философскую ее
несостоятельность. И действительно, проповедует ли автор дуализм,
проповедует ли он творение в том смысле, как мы
предположили, делая вывод изо всей его статьи, он одинаково
оказывается философски несостоятелен. Не говоря уже
о том, что на этой почве он не может свести, да и не
сводит концы с концами, он просто растерял все начала и
концы. И вот почему, начав за здравие, он свел за упокой;
начав с желания оправдать философией и наукой
христианский взгляд на красоту, он только все спутал и все
затемнил; пожелав, по-видимому, написать главу из
христианской эстетики (ибо если есть христианская философия,
то должна быть и христианская эстетика), он кончил тем,
что растерял все начала и концы благодаря
столкновению «с некоторыми фактами и открытиями
положительной науки, имеющими решающее значение».
Г. Соловьев не хуже нас знает, что Бог сотворил
совершенный мир, который представлял собою «безусловное
совершенство, безмятежность и гармонию», а спрашивает:
«Разве Бог мог бы сотворить несовершенный мир,
который мы видим?» Но мы видим не такой мир, каким его со-
-272-

Новый философский журнал
творил Бог, а мир падший. Это тоже знает г. Соловьев, но
его сбивает «палеонтологическая и биологическая
история мира», состоявшая «в борьбе разнородных начал»,
и он, не умея согласить «открытия положительной науки»
с повествованием Книги Бытия, предпочел выдумать свое
собственное объяснение создания мира.
Но с точки зрения того вывода, что мир был создан
совершенным, представлял собою совершенную красоту
и лишь вследствие падения стал несовершенен, — с этой
точки зрения можно столь же удовлетворительно
установить теорию объективной красоты в природе и отвергнуть
все иные объяснения ее, как то делает г. Соловьев, не
прибегая к запутанному и сомнительному его учению об «идее,
воплощающейся в борьбе с хаосом», — не отрицая и акта
творения. Действительно, раз признав, что сотворенный
совершенным мир представлял собою совергиенную
красоту, тем самым мы утверждаем, что красота есть нечто
объективное и в то же время независимое от материального
начала, и тут нам очень пригодятся остроумные доводы
г. Соловьева, оправдывающие такое библейское понятие
о красоте, — доводы философские и доводы научные,
которые он чрезвычайно удачно сгруппировал,
воспользовавшись исследованиями Дарвина и с большим искусством
выбрав из них то, что вошло уже в науку как всеми
признанное, и отвергнув то, что является лишь остроумною,
но шаткою гипотезой. Точно так же не надо было
прибегать к соображениям об «идее, воплощающейся» в борьбе
с хаосом, для того чтоб отвергнуть те эстетические учения,
которые опровергает в свое статье г. Соловьев. Учение
о красоте как о прежней полезности, равно как и учение
психофизиологической школы эстетиков опровергаются
уже самым доказательством того, что красота есть нечто
объективное и не зависящее от материальной основы; тем
же самым опровергается учение, видящее в красоте
субъективную иллюзию человека.
И Книга Бытия подтверждает, что красота,
сохранившаяся отчасти в этом несовершенном мире, объективна
и нематериальна, потому что она есть остаток той красо-
-273-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ты совершенного мира. И вот в этом пункте наука и
философия согласованы с Книгой Бытия.
Пойдем далее. Наука утверждает, что
палеонтологическая история органического мира свидетельствует о
трудной и сложной борьбе разнородных начал, «которые лишь
после долгих усилий разрешаются некоторым
равновесием». Книга Бытия, сказав, что мир совершенный
превратился в несовершенный, растленный, тем самым, без
сомнения, допускает картину той сложной и трудной
борьбы, которую растлевающее начало греха должно было
внести в мир, всколебав его до основания, нарушив
мировую гармонию. Отравленный грехом мир должен был
перенести тяжкую болезнь и, восстав от нее (придя в
некоторое устойчивое равновесие), явился уже не тем, чем был.
Так цветущий юноша, заразивший развратом свою кровь,
свои соки, хотя и перенесет болезнь, но выйдет из нее
измененным, обессиленным, с растленным организмом.
И вот наука в палеонтологической истории мира находит
следы этой болезни, следы тяжкого процесса борьбы
совершенного мира с разрушительною болезнью.
Митрополит Филарет в известных своих «Записках на
Книгу Бытия»24 пишет следующее, объясняя то место, где
говорится о проклятии земли вследствие грехопадения:
Но если тварь, как говорит Апостол, совокупно стенает
и мучится доныне и ожидает освобождения от порабощения
тлению25 и если для жительства правды потребны небо новое
и новая земля26, то настоящее (то есть то, о котором
говорится в Книге Бытия) проклятие земли должно
простираться более, нежели на одно ее плодородие. Только мы
не можем определить точно, сколь велико действие сего
проклятия, потому что не видали ее в состоянии
первобытного благословения.
Вот палеонтологическая история органического мира
и выслеживает «действия этого проклятия»...
Ответить г. Соловьеву можно было бы такою же статьей
о «красоте в природе», где вопрос был бы разобран с
только что высказанной точки зрения; в этих же небольших
заметках о новом философском журнале можно было
-274-

Новый философский журнал
лишь указать на эту точку зрения и установить ее, что мы
и пытались сделать.
По поводу рассуждений г. Соловьева о красоте в
природе нам невольно вспоминается одно место из статьи его
«Россия и Европа», о которой мы не раз упоминали. В этой
статье он с большим пренебрежением отзывается о
«мудрости восточных мистических и аскетических писаний».
В тех случаях, — пишет он, — когда они (Хомяков и
Киреевский) «западным» заблуждениям противопоставили
«восточную истину», эта истина являлась не в виде живой
и деятельной философской мысли, а в виде простой
ссылки на мудрость мистических и аскетических писателей.
Но, во-первых, стоит ознакомиться хотя с
сочинениями Хомякова, чтоб убедиться, что «эта мудрость»
предполагалась не в виде «простой ссылки», а во-вторых, и очень
умные западники, да и самые западноевропейские
писатели (хотя бы Амедей Тьерри или Гизо) никогда не отрицали
в творениях отцов Церкви и восточных аскетов (а часто
отцы Церкви и были такими аскетами) присутствия
«живой и деятельной философской мысли». Да ведь и вся
бессознательная философия русского народа, помогшая ему
объединиться в сильное государство, именно была
философия этих «мистических и аскетических писателей»,
сказавшаяся, значит, и в жизни очень живо и деятельно...
И если, например, Шопенгауэр, освежив германскую
философию восточною философскою мыслию,
заимствованною у индийских «мистических и аскетических
писателей», создал свою блестящую и во многих отношениях
замечательную систему, то, вспомнив это, может быть,
придется иначе отнестись и к «восточным» писателям,
которых г. Соловьев так пренебрежительно третирует.
Недаром сказано: «Чему посмеешься, тому и послужишь». Да
если бы и теперь, обдумывая статью о красоте в природе,
г. Соловьев «свою живую и деятельную философскую
мысль» дисциплинировал бы глубже, вникая в дух
творений «мистических и аскетических писателей», то, быть
может, и не впал бы в такие безнадежные противоречия
и в такую безнадежную запутанность...
-275-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Надо еще коснуться «безобразия в природе», которое,
по мнению г. Соловьева, нельзя иначе объяснить, как
«победами хаоса». Нам кажется, что всякий мыслящий
человек предпочтет ясное и простое объяснение Книги Бытия
этим туманным и запутанным «победам хаоса». С точки
зрения этого простого и ясного объяснения, красота
в природе — лишь отблеск, неясный след первозданной
красоты, затемненной падением и проклятием; с этой
точки зрения, безобразие есть результат вошедших в мир
греха и болезни. Вот почему красота есть не «идея
воплощенная», а совершенство создания Божия, совершенство,
которое все еще светится и в падшем мире, побеждая его
несовершенство; светится и в явлениях природы, и в
созданиях искусства, обращая наш дух, очищенный ею и
просветленный, туда, к вечной красоте, к вечной истине,
к вечному добру; вот почему все то, что не может
очистить душу человеческую, — не есть красота; вот почему
высшая красота заключена в подвиге смирения и
самоотречения; вот почему красота, светящаяся еще и в
поврежденной природе, и в падшем человеке, и в
несовершенном человеческом искусстве, напоминая о прошедшем,
совершенном состоянии мира, вместе с тем
свидетельствует о будущем, о том очищенном мире, о котором
сказано: «И будет новая земля и новое небо»27...
«Красота спасет мир». Да, спасет и спасает, — ибо вся
полнота красоты сияет перед этим миром в Лике
Христовом, в жизни Его, в подвиге Его, в страдании Его, в
искупительной жертве Его... Вот почему постигнуть красоту
можно, только избрав тесный путь смирения, отрицания своей
воли во имя Его воли, как проникновенно учил еще
Шопенгауэр, не проникнувший, однако, в самый смысл и
значение отрицания воли, не понимавший, для чего нужно это
отрицание.
Безобразие было внесено в мир утверждением своей
воли, своего эгоизма, своей похоти, следовательно, чтобы
постигать красоту, необходимо отречение от этой воли,
от этого эгоизма, от этой похоти... И действительно, мы
знаем, что великие подвижники и аскеты живее всех
-276-

Владимир Соловьев и папа
других чувствовали красоту мира — красоту Божьего
создания.
Статья г. Соловьева, как мы уже заметили, — странная
статья. Она свидетельствует о живом уме, об остроумии
и широком образовании своего автора; многое в ней
хорошо сказано, многое хорошо доказано. Но она же
свидетельствует, что по пути отречения от своей воли наш философ
ушел не слишком далеко; а без этого невозможно
истинное философствование, или любомудрие, как говаривали
в старину; возможно лишь мудрование, в котором,
конечно, могут быть проблески истины, но только проблески...
О произведениях одного из гениальнейших людей —
Оригена, — как помнит г. Соловьев, было сказано, что
они подобны заглохшему саду, где среди сорных трав
цветут прекрасные цветы28; нечто подобное можно сказать
и о произведениях нашего философа, обладающего
несомненно даровитостью, в том числе и о его статье «Красота
в природе»: они подобны заглохшему садику, где среди
сорных трав порой попадается прекрасный цветок...
Хотелось бы думать, что к автору «Красоты в природе»
можно еще применить следующие строфы из гётевского
«Фауста»:
Wenn er jetzt auch nur verworren dient,
So werd'ich ihn bald in die Klarheit führen;
Weiss doch der Gärtner, wenn das Bäumchen grünt,
Dass Blut' und Frucht die künftigen Jahre zieren *29.
ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ И ПАПА
Папа Лев XIII обратил внимание на В. С. Соловьева
благодаря его известной книге «La Russie et l'Eglise
universelle» **, которая вышла в Париже уже вторым изданием1.
* Он служит Мне, и это налицо, / И выбьется из мрака Мне в
угоду. / Когда садовник садит деревцо, / Плод наперед известен
садоводу (нем.; пер. Б. Л. Пастернака).
** «Россия и Вселенская Церковь» (фр.)
-277-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Это «второе издание» указывает, что раньше, чем дело
дошло до папы, на книгу нашего философа обратили
внимание в Европе те, кому следует: католические богословы,
а более всего, конечно, отцы-иезуиты, которые на все
обращают внимание, ничего не пропускают: как бы ни был
незначителен факт, они и из него стараются выжать все,
что можно выжать во имя и во славу «непогрешимого»2
папизма.
До папы, однако, дело дошло чрез епископа Штросс-
майера, что совершенно естественно. Ведь это он,
епископ Штроссмайер, — главный агент по делу окатоличения
славянского мира; ведь это он выдумал новую стратегему,
заслонив свою истинную цель модною «национальною
идеей» и во имя ее приглашая всех славян к
«объединению» в лоне «единой истинной Церкви». Конечно, такой,
хотя сравнительно и незначительный, факт, как появление
вышеназванной книги В. С. Соловьева, прямо относился,
так сказать, к департаменту Дьяковарского епископа3, —
и Штроссмайер, внимательно следящий за всем, не
пропустил и этого незначительного факта. О, они там ужасно
внимательны и ужасно чутки — и в этом, конечно, их сила.
Все дело мы узнаем из краковской газеты «Czas»4.
Поднес книгу папе епископ Штроссмайер, и вскоре чрез статс-
секретаря папы кардинала Рамполлу получил от его
святейшества выражение «искренней благодарности». «Czas»
приводит следующий отрывок из письма кардинала Рам-
поллы к епископу Штроссмайеру:
Святой отец с удовольствием принял книгу «La Russie
et TEglise universelle» В. Соловьева. Выслушав то, что ваше
преосвященство пространно и подробно писали об этом
сочинении, его святейшество удивлялся таланту автора
и выразил живейшее желание, чтобы тот, который
признает необходимость церковного единства,
просвещенный Божественным светом, вернулся сколь возможно скорее
в ограду Христова стада. Пока его святейшество желает,
чтобы ваше преосвященство выразили автору
благодарность за поднесенный экземпляр и вместе с тем возносит
молитву к небу, да возвратится к единству весь славянский
-278-

Владимир Соловьев и папа
народ, что как для него, так и для Католической церкви
было бы в высшей степени ко благу.
Таковы слова папы, сообщенные в письме кардинала
Рамполлы. Письмо это опубликовано, конечно, с особою
целью, так как без желания самого епископа
Штроссмайера оно не могло бы попасть в польскую газету. Из одной
фразы этого письма можно заключить, будто В. С.
Соловьев чрез Штроссмайера сам поднес свою книгу папе: папа
«желает» «выразить благодарность автору за поднесенный
экземпляр». Может быть, это было не так, хотя, в
сущности, все равно.
Но интересно, для чего нужен папе и отцам-иезуитам
наш В. С. Соловьев?
Думаю, что для надобности весьма незначительной, но
там не пренебрегают и незначительным и каждое лыко
стараются поставить в строку. Конечно, вовсе не затем он
им нужен, чтобы приобрести нового борца католической
или, лучше сказать, папистской идеи: у них этих борцов,
и сильнейших, нежели В. С. Соловьев, — много.
Вероятно, там смотрят на дело проще и реальнее; ведь
отцы-иезуиты — реалисты в высшей степени. Видят они человека,
в своем отечестве известного, но с мыслью шаткою, со
стремлениями неопределенными, но новаторскими,
однако являющимися более результатом темперамента,
нежели зрело обдуманной идеи, — такого человека нетрудно
повернуть к тому, к чему он сам, по-видимому, склоняется.
Отчего же не повернуть, тем более что из этого можно
кое-что выжать для папизма? Ведь можно будет даже
преувеличить известность и значение В. С. Соловьева в
России, можно будет раздуть это дело, что не трудно и намеки
на что уже находим в письме кардинала Рамполлы, —
можно будет трубить на весь мир, «urbi et orbi»*5, что вот
«лучшие русские люди, образованнейшие и умнейшие, не
находя себе пищи духовной в православии», уходят в
«ограду единого истинного» папизма. Можно будет
представить все дело именно в таком свете — а отцы-иезуиты на
* «к городу и миру» (лат.)
-279-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
это мастера: представлять что угодно и в каком угодно
свете, — вот и нанесен был бы православию хотя не
сильный, хотя незначительный удар, а все же удар; если не удар,
то хоть царапина — и то хлеб для отцов-иезуитов.
Вот зачем, по моему мнению, понадобился им В. С.
Соловьев, вот почему они за него и принялись. Едва ли они
ему предназначают у себя более выдающееся положение.
Ведь можно припомнить на протяжении XVIII и XIX века
много «обращений», как говорят отцы-иезуиты, и
«совращений» в католицизм, как предпочитаем выражаться мы,
разных наших шатающихся людей, крещенных в
православную веру, — и эти «совращенные» всегда оставались
в папизме, как говорится, «последнею спицей в
колеснице». Стоит, из более ярких и близких примеров, назвать
хотя бы Гагарина или Мартынова. Почему В. С. Соловьеву
предстоит иная участь, если бы случился такой грех, —
чего, однако, я не допускаю, — что отцам-иезуитам удалось
бы его обработать по-своему?
Прочитывая вышеприведенный отрывок из письма
кардинала Рамполлы, я невольно остановился на одном месте:
оно и подчеркнуто в вышеприведенной цитате. «В
ограду»... «вроде как бы барана», подумалось мне. И почему-то
мне все кажется, будто Владимиру Сергеевичу, когда он
прочитывал письмо Рамполлы и дошел до этого места,
пожалуй, пришла в голову та же ироническая мысль... Дай
Бог, чтобы было так...
Отцы-иезуиты многих у нас загоняли «в ограду», и
именно «вроде как бы баранов», — говорят, загоняют и теперь
разных «обоего пола знатных персон»6, всего лишь
крещенных в православную веру, но знакомых с православием
столько же, сколько и с китайскою грамотой. Этих не жаль,
хотя факт, конечно, прискорбный. А В. С. Соловьева было
бы жаль. Слишком он даровит, слишком он симпатичен,
несмотря на то, что, к несчастью, «покоряет душу» даже не
«мечте», а просто темпераменту. Где-то у Шекспира сказано:
И весь состав его покорен мысли...7
У нашего даровитого «философа», к сожалению,
наоборот: «мысль» более покорна «составу», нежели «состав»
-280-

Владимир Соловьев и папа
«мысли». Да, В. С. Соловьев попал бы «как кур во щи» уже
не благодаря религиозному невежеству, а благодаря
именно только что указанной особенности своей душевной
организации, особенности, которая с течением времени,
быть может, и отошла бы от него...
«Не думаю, чтоб отцам-иезуитам удалось его обработать
по-своему»,— сказал я выше; но посмотрим на дело еще
иначе.
Может быть, отцы-иезуиты, Штроссмайер и папа
придают гораздо большее значение В. С. Соловьеву; быть может,
они действительно думают, что наш философ пользуется
в своем отечестве огромною популярностью и,
«совращенный», сослужит папизму хорошую службу по делу ока-
толичения «славянского мира». Если так, то и
отцы-иезуиты, и Штроссмайер, и папа сильно ошибаются, и в конце
концов, если ради такой заманчивой цели, приложив все
усилия, им и удалось бы «совратить» В. С. Соловьева, то
очень скоро, поняв свою ошибку, они бросили бы его как
ненужную вещь — и он в католичестве все же очутился бы
последнею спицей в колеснице.
Посмотрим же, в чем дело и какова «популярность»
В. С. Соловьева.
Написал он свою плачевной памяти статью «Россия
и Европа»8, продолжил ее своими «Очерками русского
сознания»9, вообще пописывает в «Вестнике Европы»;
ничего серьезного тут нет; это он «балуется», рассказывая
своими словами Чаадаева «в исправленном и дополненном»
виде10. Но случилось с ним действительно нечто довольно
оригинальное, что не так-то часто приходится наблюдать.
Обыкновенно говорят: «От ворон отстал, к павам не
пристал»; с В. С. Соловьевым вышло наоборот; он от пав
отстал, а к воронам не пристал, несмотря на то что все
либеральные вороны, уже после появления его статьи «Россия
и Европа», радостно каркали, объявляя на весь
журнальный муравейник об его «присоединении» к «лучшим
стремлениям нашей интеллигенции». Конечно, вздор! Нельзя
себе представить В. С. Соловьева, «присоединяющегося»
к гг. Скабичевскому и Слонимскому, к г. Гольцеву или г. Шел-
-281-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гунову. А пристать все же куда-нибудь надо. «Сами по себе»
оставаться могут немногие — и В. С. Соловьев не
принадлежит к числу этих немногих. Быть может, он хочет,
чтобы к нему пристали? Кто же? Либеральные и
«интеллигентные» вороны? Они, пожалуй, и пристанут, а после кары,
постигшей статьи В. С. Соловьева, даже и во множестве, —
но того ли он хочет? Нет, не того... Не к кому ему пристать
и некого привлечь к себе.
Если же отцам-иезуитам пришлось бы добиться своего,
«совратить» нашего философа, то ведь даже либеральные
и «интеллигентные» вороны тоже сейчас от него
отстанут, потому что и пристали к нему единственно по
недоразумению и по неумению дать себе ясный отчет в своих
собственных взглядах. Кто же тогда останется? Между
людьми православными пропаганда В. С. Соловьева не
пользуется популярностью, и даже совершенно напротив.
Так что в этом случае отцы-иезуиты сильно ошибутся...
Но воротимся к В. С. Соловьеву. Как бы ни думали о нем
отцы-иезуиты, но для него есть несомненная опасность.
Он стоит на каком-то умственном и нравственном
распутий, и вот тут могут его поймать отцы-иезуиты,
развернув пред ним со свойственным им мастерством картину
всемирной борьбы во имя будто бы «вселенской идеи».
А закрыв кое-что в этой картине борющегося папизма,
окутав ее прозрачным туманом, — можно представить ее
в грандиозном и обольстительном виде. «Вот куда можно
примкнуть, не унижая себя», — скажут отцы-иезуиты,
подтвердит епископ Штроссмайер, открывший еще и
славянские горизонты, быть может, санкционирует сам папа...
А подкладка всего дела, желание лишь оцарапать
православие, «совратив» все же человека известного, — эта
подкладка останется там, где-то, под спудом — и выйдет
наружу, когда уже будет поздно...
Помните, Гамлет говорит:
Лукавый имеет власть принять на себя заманчивый
и обольстительный образ; я слаб и предан тоске; может
быть, он, имеющий большую силу над унылою душой,
ведет меня к вечной погибели п.
-282-

Всемирное единство и идея национальности
Эти слова невольно пришли мне в голову, когда я думал
о В. С. Соловьеве и о попытках отцов-иезуитов,
направленных на него. Не ум, не чувство его могут они покорить,
а именно унылую душу. А это душевное уныние сквозит во
всех его последних статьях, просвечивает сквозь все это
«баловство», сквозь весь этот тон бодрящейся
самоуверенности, переходящей в легкомыслие...
Дай же ему Бог пережить этот душевный кризис; дай
Бог, чтоб еще можно было бы применить к нему стих из
«Фауста»:
...человек, коль он к добру идет,
И в заблуждении пути к нему найдет12.
ВСЕМИРНОЕ ЕДИНСТВО
И ИДЕЯ НАЦИОНАЛЬНОСТИ
По поводу стихотворения Вл. С. Соловьева
«Ex oriente lux» *1
/
Вл. С. Соловьев не ограничивается пропагандой своих
идей в прозе, он пропагандирует их и в стихах. Конечно,
это не поэзия, его стихотворение «Ex oriente lux», — да
дело здесь вовсе не в поэзии. Г. Соловьеву захотелось еще
раз, уже в кратком конспекте, изложить свои мысли,
высказанные им в его книге «Национальный вопрос»2; но
почему-то, вероятно, вспомнив старину, когда даже
учебники арифметики писались стихами, он избрал для этого
стихотворную форму. В его стихотворении есть все,
подробно развитое в его же статье «Россия и Европа»3.
Начало стихотворения, можно сказать, особенно язвительно.
Вот оно:
«С Востока свет, с Востока силы»!
И, к вседержительству готов,
* «С Востока свет» (лат.)
-283-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Ирака царь4 под Фермопилы
Нагнал стада своих рабов.
Но не напрасно Прометея
Небесный дар эллинам дан.
Толпы рабов бегут, бледнея,
Пред горстью доблестных граждан.
Все это г. Соловьев прежде говорил в прозе, теперь
говорит в стихах, уже посредством «фигуры уподобления».
«Рабы» — это мы; «доблестные граждане», обладающие
огнем Прометея, от которых нам придется бежать,
«бледнея», — это «свободные» европейцы, а в переводе с языка
стихотворного на язык простой — это прусские рядовые,
вахмистры и фельдфебели, получившие свою культуру от
«школьного учителя», который, по убеждению наших
«европейцев», «победил» и будет побеждать.
Далее в стихотворении г. Соловьев повторяет свои
прозаические мысли о том, что от «Инда и до Ганга» «стезею
славною» прошли — «то македонская фаланга, то Рима
царственный орел». Упомянуто тут снова и о том, что «миру
Рим единство дал», а в заключение сказано, что хотя свет
и «с Востока воссиял», — но:
...разливался широко,
Исполнен знамений и сил,
Тот свет, исшедший из Востока,
С Востоком Запад примирил.
О, Русь! в предвиденье высоком —
Ты мыслью гордой занята:
Каким же хочешь быть Востоком:
Востоком Ксеркса иль Христа?
Ну вот. В стихах все это выходит довольно
обольстительно, окутанное тонкою дымкой, не требует
доказательств, да и легко запоминается, а это уже самое главное
для современного читателя. Ввиду всех этих соображений,
вероятно, г. Соловьев и стал «баловаться» в стихах, как
прежде «баловался» в прозе. Все серьезные люди давно
поняли, что даровитый наш философ всего только
«балуется»; однако есть многие, видящие в этом баловстве что-то
-284-

Всемирное единство и идея национальности
значительное, и вот для них-то стоит хотя слегка
разобраться в этом деле. Но для этого лучше обратиться к
прозе г. Соловьева, к иным положениям, высказанным в его
книге «Национальный вопрос», потому что за стихами —
как угоняешься? В стихах то же слово, да не так же
молвится, там все неопределенно, смутно и хотя язвительно,
но не ясно, одним словом, как бы «мечтание сна»5; в книге
же, хотя язвительности меньше, хотя ничего не
говорится о «рабах», противополагаемых «доблестным
гражданам», зато все яснее, определеннее, а при ясности и
определенности труднее прятать концы.
Итак, стихи — стихами, а книга — книгой. В стихах
говорится о всемирном единстве и о национальности, в
книге говорится о том же и то же. Обратимся к книге.
//
Г. Соловьев, как известно, предлагает «соединение
Церквей», Западной и Восточной, во имя идеи «всемирного
единства». Против самой идеи соединения Церквей,
конечно, никто ничего не имеет, но дело в том, что для
этого «соединения» наш философ предлагает такую почву, на
которой оно становится решительно невозможным.
Г. Соловьев указывает на следующие преимущества
Церкви Западной: на ее единство в противоположность
раздробленности Восточной Церкви на многие отдельные и
самостоятельные церкви; на принцип папского единовластия,
осуществляющий, по мнению автора «Национального
вопроса», изречение: «И будет едино стадо и един пастырь»6;
на ее систематическую, стройную и прочную организацию;
на форму церковного правления; наконец, главное, — на
идею теократии, которую уже пыталась осуществить
Западная Церковь, — идею, и теперь составляющую ее идеал.
В Восточной Церкви эта идея решительно отсутствует,
на что указывает сам г. Соловьев; более того, прибавлю
я, Восточной Церкви решительно противна эта идея. Но
именно отсутствием всего этого, а главное, идеи
теократии, г. Соловьев объясняет существующее в Восточной
Церкви, по его мнению, внутреннее разъединение и несо-
-285-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гласие, откуда, думает он, проистекает и бездейственность
начал, заключенных в этой Церкви. Восстановление
этого единства и согласия г. Соловьев видит в усвоении
Церковью Восточною только что перечисленных
преимуществ Церкви Западной, а самое лучшее — в соединении
с Церковью Западною на почве взаимных уступок.
Церковь Восточная, по проекту г. Соловьева, сделает уступки
в области формы церковного управления, в области
церковной организации; Церковь Западная сделает-де
кое-какие уступки в области догматической. Тут же г. Соловьев
намекает, что ведь до разделения Церквей Церковь
Восточная будто бы принимала и признавала авторитет Рима...
Г. Соловьев еще недавно отверг уклонение свое к
католичеству, в котором его упрекали; судя по его писаниям,
«уклонения», может быть, и нет, а есть просто «шатание
мыслей». Но что он стоит на весьма скользкой дороге
и находится в большой опасности пойти по пути,
проложенному Гагариным, Мартыновым7 и им подобными,—
в этом вряд ли можно сомневаться. До сих же пор г.
Соловьева пленяет лишь идея теократии, то есть поглощения
государства Церковью или, вернее сказать,
отождествления Церкви с государством. Пленяет его идея теократии,
быть может, потому, что он плохо понимает, что
скрывается под этим загадочным и туманно-возвышенным
названием. А скрывается под ним только всего, что традиционное
папское стремление к светской власти, в чем ни
таинственного, ни возвышенного ровно ничего нет, а есть лишь
принижение и опошление идеи Церкви Вселенской. Не
понимая этого, г. Соловьев явно не понимает, что
теократическая идея есть идея антиправославная, а потому и
желает, и считает возможным ввести Церковь Восточную
в круг этой идеи.
Теперь становится совершенно понятным, почему г.
Соловьеву стали поперек дороги учение Данилевского о
культурно-исторических типах и идея национальности, как ее
понимал Данилевский8, а не как понимают ее в Европе, —
то есть не как идея, являющаяся только средством к
дальнейшему всеобщему уравнению, в котором сотрутся все
-286-

Всемирное единство и идея национальности
национальные отличия, а как идея, сама себе довлеющая
и долженствующая исчезнуть лишь с прекращением рода
человеческого.
И в самом деле, если идея национальности есть идея
вечная, то уже никак нельзя рассчитывать на
осуществление всемирной теократической монархии (все равно, по
существу, монархии, хотя и не с наследственным королем,
а с избранным папой) под главенством папы и с
удивительно организованною администрацией из отцов-иезуитов.
Дело в том, что идея национальности нисколько не идет
вразрез с идеей Церкви Вселенской, но всякая теократия
и всякая всемирная монархия сокрушится о нее, как
сокрушались о нее попытки Александра Македонского,
попытки Римской империи, попытки Карла Великого и Карла V,
как сокрушилась и позднейшая попытка Наполеона I.
А это уже все равно, как называется всемирная монархия:
с папой и императором, как хотели Карл и Наполеон, или
с папой-императором, как желает католичество. Это
хорошо понимает г. Соловьев, а потому и хочет доказать, что
идея национальности есть идея варварская, потому что она
будто бы противоречит вселенской идее единства
человеческого рода.
Но в том-то и дело, что с христианскою вселенскою
идеей идея национальности не идет вразрез; осуществлению
христианской вселенской идеи, заключающейся в том,
чтоб единое стадо имело единого пастыря — Христа, идея
национальности не мешает, потому что христианская идея
стоит выше национализма и воплощению ее в том или
другом народе не могут препятствовать национальные
особенности. Вся ошибка г. Соловьева в том, что под
христианством он подразумевает католицизм. Вот это правда, что
с католицизмом, с идеею всемирной теократической
монархии, имеющей папу-императора во главе, — вот с этою
идеей идея национальности действительно идет вразрез;
более того: в идее национальности, до тех пор пока она
будет жить в человечестве, и заключается непреодолимое
препятствие к осуществлению всемирной теократической
монархии. Но в этом-то и главная ценность этой идеи.
-287-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
///
Посмотрим же, что такое принцип «единства
человечества», который, по мнению г. Соловьева, в своем
историческом развитии должен привести к осуществлению
идеи теократии.
Дело в том, что выражение «единство человечества»
можно понимать весьма различно. Можно понимать, что
человечество едино по природе и по нравственному назначению,
как прекрасно определил понятие об единстве
человечества г. Страхов в статье своей «Наша культура и всемирное
единство»9, — и такое единство не исключает идеи
национальности. Можно понимать это выражение и в том
смысле, что каждый человек есть часть какого-то отвлеченного
человечества. В этом смысле понимает «единство
человечества» г. Соловьев. При первом понимании этого
выражения, по верному замечанию г. Страхова, оно будет
означать, «что природа у всех людей одна, что они равны между
собою по своей природе, следовательно, и по
нравственному назначению».
Если раскрыть все содержание мысли г. Страхова,
высказанной в вышеприведенных словах, то надо прибавить,
что такое «единство человечества», единство, основанное
на том, что все люди равны по природе и, следовательно,
по нравственному назначению, — такое «единство
человечества», очевидно, существовало всегда как факт, с тех пор
как существует род человеческий, такое единство есть,
а не образуется и не будет, значит, к такому единству
нечего и стремиться, нечего его достигать. Идея его только
все более и более уклонялась и раскрывалась в истории
и окончательно стала ясною с появлением христианства.
По христианскому учению, замечает г. Страхов в
статье, о которой мы уже упоминали,
средоточие человечества находится в Боге, для которого
все мы равно дети, как проповедовал Христос. Связь
человека с Богом бесконечно сильнее, чем все связи, какие
могут существовать и образовываться между людьми; он
сохраняет свою силу, когда эти связи слабеют и разруша-
-288-

===_ Всемирное единство и идея национальности _==z
ются. Полагаем, что так это должно быть для всякого
религиозного человека, что это и есть главная христианская
идея (то есть равенство людей пред Богом), высшее
требование христианства.
В этом-то «равенстве людей пред Богом» и
заключается то «единство человечества», идея которого
окончательно раскрылась в христианстве.
Посмотрим же, в чем заключается то «единство
человечества», за которое так ратует г. Соловьев.
Углубляясь в историю, он указывает, что идее
«единства человечества» больше всего послужили великие
завоеватели, как Кир, как Александр Макендонский, как
Римская империя. Вот кто объединял человечество, по мнению
г. Соловьева, вот где три момента объединения
человечества: монархия Кира и Дария, монархия Александра,
Римская империя. Но, во-первых, г. Соловьев совершенно
упускает из виду, что все эти завоеватели руководствовались
именно принципом национальности, притом в языческом
его понимании', именно во имя языческой национальной
исключительности старались они поработить все другие
народы, именно и были представителями насилия и
раздора, против которых так ратует г. Соловьев; а во-вторых,
г. Соловьев упускает из виду тот общеизвестный факт, что
за каждым «объединением» (в монархиях Кира и Дария,
Александра, в Римской империи), как только оно
достигало своего кульминационного пункта, тотчас следовало
разрушение этого объединения. Так было и с монархией Кира
и Дария, и с монархией Александра, и с Римскою
империей. Чем объяснить такой факт?
Да вернее всего — просто противоестественностью
таких объединительных попыток, шедших вразрез с самою
сущностью природы человеческой, противящейся
обращению человека в механическую куклу, потому что лишь
при таком обращении человек мог бы сыграть роль
механической части человечества. И чем более раскрывалось
понятие о равенствевсех людей по природе и по
нравственному назначению, чем более, другими словами, раскрыва-
-289-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
лось понятие о достоинстве человека, тем более
затруднялись попытки механического объединения.
Уже Римская империя, куда проникла из Греции идея
о достоинстве человека, не могла вполне держаться
политики Киров и Александров. Пусть извинит г. Соловьев,
что я, вопреки его утверждению, что эта идея была
выработана римлянами, так на этом настаиваю и особливо это
подчеркиваю; но что делать, если все историки
утверждают именно это, то есть что идея о достоинстве человека
проникла в Рим из Греции. С тех же пор как христианство
окончательно и во всей полноте выразило идею о
достоинстве человека, объединительные попытки сделались
почти невозможны и ни разу не достигали хотя бы
временного и краткосрочного успеха. А ведь попыток было
много, начиная от Карла Великого и кончая Наполеоном I.
Но уже Наполеон должен был ограничиться лишь
мечтами о всемирной монархии.
IV
В наше время эти мечты от завоевателей и
императоров перешли к социалистам да остались в католичестве,
которое мечтает объединить человечество в теократии,
как социализм стремится объединить его в атеизме.
Возможно, что и те, и другие объединители будут иметь
временный успех; возможно, что и социализм, и папизм еще
раз предъявят миру опыт «объединения человечества»;
но г. Соловьеву следовало бы твердо запомнить, что эти
попытки будут иметь единственное значение — отголоски
старой борьбы против христианской идеи равенства пред
Богом и Его святою Церковью. Г. Соловьеву не следовало бы
забывать, что если христианство провозглашает
средоточие человечества в Боге, то современные объединители
провозглашают это средоточие человечества в самом
человечестве или в папизме; если христианство
провозглашает, что всякий человек сотворен по образу Божию и
должен стремиться стать и подобием Божиим10, что по этому
качеству и стремлению своему все люди равны, что нет элли-
-290-

■^=_ Всемирное единство и идея национальности _^=
на и варвара, раба и свободного, что каждый человек сам
по себе заключает целый мир, то объединители,
наоборот, провозглашают, что человек сам по себе не имеет
никакого значения и приобретает это значение лишь как
чаешь человечества, в котором он, человек, только и
может достигнуть полноты выражения. Пусть, наконец, г.
Соловьев вспомнит, что «вселенская идея», на которую он так
любит ссылаться, провозгласила «единение в духе и
истине» и равных между собою людей, а никак не механическое
объединение, отрицающее национальность и
заключающееся в сглаживании всего живого, всего яркого, всего
оригинального.
Или г. Соловьев скажет, что он хочет такого
«объединения» ради единства истины вселенской?
Но ведь истина вселенская, истина, заключенная в
учении Христа и Церкви Его, есть чистая, абсолютная
истина, недоступная человечеству в своем чистом виде здесь,
на земле. Здесь, на земле, человеку доступна лишь истина,
преломленная сквозь призму человеческого
несовершенства. И если бы мы перемешали все цвета, все
национальности, чтобы получившимся цветом окрасить все
человечество, то выйдет не белый цвет чистой истины, как это
выходит, когда вертят круг, окрашенный цветами спектра,
а выйдет неопределенный, какой-то бурый цвет, как
выходит на палитре, где смешаны все краски.
Вот в этот-то серый цвет и желают окрасить
человечество как католичество, так и социализм. Относительно
социализма это ясно само собою, но относительно
католичества надо прибавить, что как только будет осуществлена
им идея всемирной теократии, как только Церковь
отождествится с государством, так тотчас произойдет
смешение Божьего с кесаревым, и никто уже не будет знать, где
кесарево, а где Божие. Ведь и вся-то идея теократии
заключается в стремлении на монете Кесаря выбить Божию
надпись и Божие изображение... Стремление, конечно,
кощунственное...
Хомяков в полемике с лютеранами сравнивал Церковь
с хрустальным сосудом, в котором хранится драгоценное
-291-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
миро: «Разбейте сосуд, — говорил он, — и миро прольется
и уйдет в землю» 12. Так и сделали протестанты: они
разбили сосуд, и миро пролилось и ушло в землю.
Католичество со своею идеей теократии стремится
к другому, но подобному же. Если мы, продолжая
сравнение Хомякова, уподобим государство сосуду,
наполненному обыкновенным человеческим питьем, то можно
сказать, что католичество хочет перелить это человеческое
питье в тот сосуд с драгоценным маслом. Что же выйдет?
Часть драгоценного масла прольется и уйдет в землю,
а оставшаяся часть смешается с обыкновенным
человеческим питьем...
Вот почему, мне кажется, никак нельзя видеть
стремления к лучшему, движения к лучшему в объединительных
попытках. Эти попытки сыграли свою роль, отжили свой
век; в настоящее время они являются не более как
явлением исторического атавизма, выражаются ли они в
социализме или в католичестве.
Это нисколько, однако, не противоречит допущенной
мною раньше вероятности временного торжества
объединительных попыток католичества и социализма, а быть
может, и просто католического социализма... Такое
торжество возможно, когда Европа сделается нехристианскою, —
что, по мнению многих, может случиться не в очень
далеком будущем, — и когда, с другой стороны, католицизм
окончательно обратится в папизм, то есть тоже станет
нехристианским. Тогда, конечно, в Европе окончательно
пошатнется идея национальности, ослабеет, значит, и
преграда для объединительных стремлений.
Г. Соловьев в своем стихотворении спрашивает,
обращаясь к России:
Каким же хочешь быть Востоком:
Востоком Ксеркса иль Христа?
Если дело идет не о предвидении, а всего лишь о
надежде, то, конечно, все русские люди надеются, что Россия
как была, так и останется «Востоком Христа», что она
крепко сохранит свою национальную идею, именно и за-
-292-

Всемирное единство и идея национальности
ключенную в православии, которую сумеет
противопоставить всем «объединительным» попыткам, откуда бы они
ни шли, от социализма ли или от католичества; что на
защиту своей идеи она не «нагонит стада своих рабов»,
которых у нее и нет, а выставит своих «воинов Христовых»,
таких, каких выставляла ив 1612, ив 1812 году, и в
Севастопольскую кампанию, и в последнюю войну за
освобождение единоверцев своих от иноверного ига13; что, наконец,
волны европейского «объединительного» движения
разобьются о твердыню русского национального
самосознания...
V
Но чтобы с некоторым основанием питать такие
надежды, действительно надо подумать о грехах России, что
советует сделать и г. Соловьев в заключении своей книги, —
надо узнать, в чем эти грехи, и сознательно отнестись к ним.
Совет хорош, но только, к сожалению, сам советчик
видит грехи России не там, где они есть, и, определяя, «чем
и почему мы больны», видит болезнь именно там, где
здоровье, и наоборот, видит здоровье там, где болезнь.
На вопрос: «Чем мы больны?» — г. Соловьев отвечает:
«Национальным эгоизмом, который повел к обособлению
от прочего христианского мира», то есть от католичества.
Просто и ясно.
Раскрывая свой тезис, г. Соловьев говорит, что от
болезни «национальной исключительности» нас уже лечили.
Лечил Петр Великий. Он ввел Россию в общение со
светским просвещением Европы. Лекарство было горькое, но
мы его приняли не без пользы, по мнению г. Соловьева.
Но Петр, по его же мнению, лечил нас, но не долечил.
«Национальная исключительность» по отношению к
духовному просвещению Европы осталась. Теперь предстоит
задача разрушить и эту «национальную исключительность»,
ввести Россию в общение с духовным просвещением
Европы, то есть с католичеством. Этим мы загладим наши
грехи.
-293-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Итак, г. Соловьев ради выздоровления предлагает нам
окончательно «перевоплотиться» в европейцев. Если
после реформы Петра мы перевоплотились в светских
европейцев, то г. Соловьев хочет довершить это нашим
перевоплощением в европейцев духовных; если после
реформы Петра у нас завелись свои «волтерианцы», свои
масоны, свои бюрократы, свои социалисты, свои
позитивисты, свои гегелианцы, и пр., и пр., — то для «довершения
чуда» не худо нам завести уже не своего, а
общеевропейского или даже всемирного папу, а также и своих отцов-
иезуитов, да кстати уже и епископов, получающих
инструкции из Рима...
И тогда, по обещанию г. Соловьева, все наши «болезни»
как рукой снимет — и все пойдет как по маслу...
Все это слишком наивно даже и для русского человека,
привыкшего витать в отвлеченных сферах, нимало не
заботясь о действительности, нимало не интересуясь
действительным положением вещей...
Грехов, правда, у нас много, но не в том эти грехи, или,
лучше сказать, не в том главный наш грех, в чем видит
г. Соловьев. Не в том также этот грех, что Петр
познакомил нас с европейскою цивилизацией, с европейскою
наукой, искусством, ремеслами и т. д., а в том этот наш грех,
что мы в историческом ходе нашего развития оторвались
от источника своего просвещения, от Церкви Православной;
что под напором европейских влияний Церковь эта была
унижена, должна была уйти в самое себя, чтобы спастись
от посягательств на нее; в том наш грех и оттуда наша
болезнь, что мы в потемках, вне света своего просвещения,
знакомились с Европой и с ее цивилизацией. Вот в чем наш
грех, за который мы расплачиваемся и расплачивались
тяжелою ценой общественной неурядицы, нравственной
и умственной расшатанности и, воспринимая в потемках
европейскую цивилизацию, так все перепутали, что и до
сих пор не можем распутаться.
-294-

Вл. С. Соловьев и Чаадаев
Вл. С. СОЛОВЬЕВ И ЧААДАЕВ
По поводу книги Вл. С. Соловьева
«Национальный вопрос»
I
По поводу моей статьи «Всемирное единство и идея
национальности» («Моск<овские> вед<омости>», № 101)
о Вл. С. Соловьеве1 мне пришлось выслушать одно
замечание. Было сказано, что напрасно не упомянул о Чаадаеве
как о предшественнике г. Соловьева2.
Эта мысль уже проскальзывала в печати. Приходилось
и мне указывать на это сходство3, хотя мельком и не в
смысле сделанного мне замечания. Но, во всяком случае, тема
эта интересная, на ней стоит остановиться, тем более что
таким образом я дополню первую мою статью, где
говорил о сущности пропаганды г. Соловьева, не касаясь ее
происхождения.
Ошибка вот в чем. Г. Соловьев вовсе не является
продолжателем Чаадаева, он даже не его последователь, он
просто один из эпигонов Чаадаева, притом менее всего
удалившийся от основных положений своего — нельзя сказать
учителя и предшественника, — а разве только учителя, да
и то с большою натяжкой, и никак уже не предшественника.
Коперник был предшественником Кеплера, Кеплер был
предшественником Ньютона; Коперник внес в мир новую
идею, Кеплер развил эту идею, Ньютон завершил их дело,
научно обосновавши эту идею, доказавши, что в ней
заключен закон природы; и, понимая слово предгиесшвенник
в этом смысле, уже, конечно, нельзя назвать Чаадаева
предшественником г. Соловьева. Если допустить — чего
нет, — что Чаадаев, сказав «новое слово», как теперь любят
выражаться, внес новую идею в понимание исторических
судеб России, если даже допустить это, то все же по
отношению к г. Соловьеву нельзя назвать Чаадаева
«предшественником». Г. Соловьев не сделал никакого нового шага
в развитии чаадаевской идеи, не сделал даже ее более
доказательною. Чаадаев ему не предшественник, и он не про-
-295-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
должатель Чаадаева, а всего лишь его подражатель. Он
подражает Чаадаеву, и притом не совсем удачно. Кто читал
знаменитые «Философические письма» Чаадаева, тот,
конечно, скажет, что статьи г. Соловьева по отношению к ним не
более как легкий фельетон, бойко и не без остроумия
написанный, но совершенно поверхностно
популяризирующий идеи, высказанные в «Философических письмах», —
идеи, высказанные там с подкупающим искусством
аргументации, необыкновенно сжатым, новым и блестящим
языком.
Статьи г. Соловьева могли иных поразить, как бы какое
новое откровение, иных опечалить и вообще возбудить
внимание и интерес в качестве чего-то нового и
неожиданного только потому, что в обществе нашем
чрезвычайно мало распространено знакомство с историей
отечественной литературы, так что Чаадаева, например, иные
знают лишь понаслышке, а иные, не чуждые
образованности, вовсе о нем не слыхали, не говоря уже о том, что
самые «Философические письма» читали разве только
специалисты по литературе, профессора там какие-нибудь да,
может быть, десяток-другой людей из образованного
общества. Да и сами наши гг. литераторы-западники знают
о Чаадаеве столько же и более из десятых рук
проповедуют извращенные клочки и отрывки его идей.
//
Надо хотя в кратких словах изложить «чаадаевское дело».
Чаадаев, в сущности, лишь облек в
литературно-философскую форму, в строго логичные выводы то брожение
отрицательной общественной мысли, которое началось
у нас еще с реформы Петра Великого. Поводом к тому
был Карамзин. Соприкоснувшись с Европой, заметив, что
у этой Европы есть история и есть наука, называемая
историей, мы начали доискиваться и своей истории, ибо
поняли, что цивилизованному народу без истории жить
нельзя. Эти поиски увенчались «Историей государства
Российского». Карамзин извлек нашу историю из архивов
и облек ее в научные формы, созданные Европой; мало
-296-

Вл. С. Соловьев и Чаадаев
того, европейские понятия о власти, о значении власти,
о долге, о чести, о государстве, о народе, о правительстве
и управляемых — все это он прилаживал к фактам русской
истории, или, лучше сказать, ко всему этому он старался
приладить факты русской истории. То, что было
фальшивого в представлениях Карамзина о русской истории,
заметили тогда немногие, да, кажется, только двое и
заметили: Пушкин и Чаадаев. Многие же ожесточенные враги
Карамзина ожесточились на него не за эту фальшь,
которая прошла для них незамеченною, а за «направление»
его сочинения, как выразились бы теперь, за пропаганду
и отстаивание монархического принципа. Но это было
дело частное, временное, случайное — дело раздора
тогдашних наших «партий». На самую же сущность дела
обратили внимание, как я уже сказал, только Пушкин и
Чаадаев.
Пушкин, безусловный поклонник Карамзина, высоко
ценивший его труд, тотчас же, однако, заметил
фальшивую сторону в «Истории» Карамзина, что с
неподражаемым юмором и удивительною глубиной выразил в своей
«Летописи села Горохина», в произведении, которое
кроме положительного своего значения является еще
изумительно тонкою и глубокою сатирой на фальшивую
сторону карамзинских воззрений4. Но Пушкин понимал, что
если Карамзин не создал русской истории, то это вовсе не
значит, что у нас нет ее.
Иначе посмотрел на дело Чаадаев. Ясный и
последовательный, но доктринерский ум его тотчас же различил
фальшь карамзинских представлений о русской
народности. Чаадаев приложил к делу ту же западноевропейскую
мерку, какою пользовался Карамзин, и показал, что эта
мерка не приходится к фактам нашей истории, нашего
быта; что у нас нет понятий о государстве, о чести, о
долге, о доблести, о патриотизме и т. д., что у нас вообще нет
культуры. В своей критике Чаадаев был в известной мере
прав. Действительно, факты нашей истории решительно
не подходили к европейским понятиям; действительно,
в европейском смысле у нас не было культуры. Ошибка Чаада-
-297-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ева заключалась в том, что он европейскую культуру считал
единственно существующею и единственно возможною.
Не найдя у нас существенных признаков такой культуры,
Чаадаев объявил, что у нас ее вовсе нет и не может быть.
Отсюда можно было сделать только два вывода — и они
были сделаны.
Если у нас нет культуры, если мы не имеем истории,
если Россия есть пустое место и лист чистой бумаги, то,
чтобы нам сделаться людьми, стать культурною страной,
нам надо усвоить единую возможную и единую
существующую культуру — европейскую. Так думали одни — и отсюда
пошло наше западничество.
Нашлись люди, которые посмотрели на дело иначе.
Эти люди думали, что европейская культура не единая
возможная и не единая существующая. Если наша история,
наш быт, наша народность не подходят к нормам,
выработанным в Европе, то это не значит еще, что у нас нет ни
быта, ни истории, ни культуры. Если факты нашей
истории не подходят под европейские понятия о власти, о
государстве, о чести, о доблести, о патриотизме и т. д., то
это вовсе не значит, что у нас нет этих понятий, а значит
лишь, что они есть, но иные, не европейские, а иного
типа. Следовательно, надо отыскать основы нашей культуры,
осмыслить и развить эти основы, а не перевоплощаться
в европейцев. Отсюда пошли наши так называемые
славянофилы.
Замечательно, что этого же мнения придерживался и
Пушкин; кроме всего другого, это ясно и из не очень давно
опубликованного письма его к Чаадаеву5, имеющего
своим предметом именно «Философические письма».
Между прочим, мы читаем в этом письме следующее:
Вы говорите, что мы черпали христианство из
нечистого источника, что Византия была достойная презрения
и презираема и т. д. Но, друг мой, разве сам Христос не
родился евреем и Иерусалим разве не был притчей во
языцех? Разве Евангелие от этого менее дивно? Мы
приняли от греков Евангелие и предания, но не приняли от них
духа ребяческой мелочности и прений. Нравы Византии
-298-

Вл. С. Соловьев и Чаадаев
никак не были нравами Киева. Русское духовенство до
Феофана было достойно уважения: оно никогда не
оскверняло себя мерзостями папства и, конечно, не вызвало бы
реформации в минуту, когда человечество нуждалось более
всего в единстве.
Что же касается до нашего исторического
ничтожества, я положительно не могу с вами согласиться. Войны
Олега и Святослава и, наконец, даже удельные войны —
ведь это тоже жизнь кипучей отваги и бесцельной и
недозрелой деятельности, которая характеризует молодость
всех народов. Вторжение татар есть печальное и великое
зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества,
ход к единству (к русскому, конечно, единству), оба
Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и
окончившаяся в Ипатьевском монастыре — как, неужели это
не история, а только бледный и полузабытый сон? А Петр
Великий, который один целая всемирная история? А
Екатерина, поместившая Россию на пороге Европы? А
Александр, который провел нас в Париж, и (положа руку на
сердце) вы не находите чего-то величественного в
настоящем положении России, чего-то такого, что должно
поразить будущего историка?
Хотя я лично сердечно привязан к императору, но я
далеко не всем восторгаюсь, что вижу вокруг себя; как
писатель, я раздражен, как человек с предрассудками, я
оскорблен. Но, клянусь вам честью, что ни за что на свете я не
хотел бы переменить отечество, ни иметь иной истории,
как история наших предков, такую, как нам Бог ее послал.
///
Вот как образовались два течения русской мысли —
западничество и славянофильство.
Эти два течения имели свои оттенки — западничество
имело этих оттенков гораздо больше и гораздо более
резких, славянофильство — меньше. Собственно говоря,
формула, провозглашенная Чаадаевым, так и осталась
уединенною. Эпигоны Чаадаева отбросили главную составную
часть его воззрений. Чаадаев признал европейскую
культуру культурою католическою; основой ее, этой культуры,
единственною и единственно существующею, он считал
-299-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
католицизм. Следовательно, по Чаадаеву, чтобы нам
перевоплотиться в европейцев, прежде всего надо было
воспринять католическую культуру. Последовательный ум
Чаадаева, культивированный широким образованием, хорошо
понимал, что все течения европейской мысли, начиная от
протестантизма и кончая гегелианством, рационализмом,
материализмом, имеют свое начало в католицизме. Его
эпигоны этого не поняли. Они совершенно отбросили ча-
адаевское понятие о католической культуре и сообразно
с разными оттенками западнического течения принимали
разные течения европейской мысли за основу европейской
культуры. Таким образом, у нас были западники
бюрократы и демократы, западники абсолютисты и
конституционалисты, западники мистики, западники социалисты и т. д.
Сперва западничество, имевшее оправдание и
основание в ходе нашей истории, было течением сильным и
выразителем его являлись люди больших дарований и
широкого образования; в настоящее время, когда одной
отрицательной критики оказывается недостаточно, наше
западничество, по своему происхождению учение
отрицательное, потеряло свою внутреннюю силу, истрепалось
до неузнаваемости и если имеет большое
распространение, то лишь в полуневежественной массе читателей
газет и журналов; если имеет своих литературных
представителей, то лишь в лице «среднего рода» журнальных
фельетонистов да тех ученых «третьего сорта», по
меткому выражению Дюринга6, которые мало чем отличаются
от «среднего рода» журнальных фельетонистов, выпуская
«фельетонные» ученые сочинения и читая «фельетонные»
лекции.
Вот эти-то теперешние «западники», как всем еще
памятно, с восторгом встретили статьи г. Соловьева,
зачислили автора в ряды «своих», поздравляли его с
отречением от прежних его «заблуждений» и вообще поняли дело
так, как будто бы г. Соловьев «сжег все, чему поклонялся,
и поклонился всему, что сжигал»7.
Тут вышло недоразумение. Очевидно, в его статьях
прочли или захотели прочесть совсем не то, что он написал.
-300-

Вл. С. Соловьев и Чаадаев
Он просто-напросто хочет воскресить чаадаевскую идею
в чистом ее виде; он просто хочет ввести в игру, если
можно так выразиться, выброшенный эпигонами Чаадаева из
его теории элемент — он хочет, чтобы мы
перевоплотились в европейцев не так, как хотят того наши глаголемые
либералы, а так, как понимал это Чаадаев; он хочет,
чтобы мы восприняли католическую культуру, которая, как он
вместе с Чаадаевым думает, есть единая возможная и
единая существующая.
Таким образом, пропаганда г. Соловьева есть всего
только явление исторического атавизма...
Нельзя, однако, восторженный прием, оказанный
г. Соловьеву нашими либералами, объяснить только
недоразумением и непониманием. Это объяснение годится
разве для мелкотравчатых из них; которые покрупнее
и которые поумнее, те, конечно, поняли, в чем дело. А если
поняли, то прием, который встретил с их стороны г.
Соловьев, иначе нельзя объяснить, как тем, что в его статьях
унижается Россия, унижается русский народ, отрицается
творческая способность этого народа; что в этих статьях
русский народ низводится до степени какого-то
полудикаря, с которым нечего много церемониться, с которым
можно обращаться как с этнографическим материалом,
подлежащим обработке в том или другом роде, по
желанию и по прихоти «лучшей части нашей интеллигенции».
Вот в чем смысл того восторженного приема, которым
встретили статьи г. Соловьева в либеральном лагере, —
смысл очень печальный. Это свидетельствует, что почвой
для примирения самых противоположных мнений — как
мнений г. Соловьева, <так> и мнений наших либералов —
может явиться стремление унизить Россию и русский
народ...
IV
Надо пояснить свою мысль. Обидно пояснять, но у нас
до того всё понимают превратно, что приходится давать
объяснение того, что, казалось бы, должно быть ясно.
-301-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Странно и пояснять, что самая пламенная любовь к
своей родине и к своему народу совершенно совместима с
самым отрицательным отношением к темным сторонам
нашей истории, нашего быта, нашей общественности,
нашего народного характера. Более того, не только
совместима, но истинная любовь к своему народу и невозможна
без такого отрицательного отношения. Кто более Гоголя
или Пушкина любил Россию, — и кто более Гоголя
отрицательно отнесся к язвам нашей народной души, к язвам
нашей общественности?
В произведениях Пушкина эта черта сказалась не так
ярко, что зависело от иного характера дарования
гениального поэта; но перечитайте переписку Пушкина, его
черновые заметки, его исторические наброски и
соображения — и вы увидите, что к язвам нашей народной души
он относился с таким же страстным и болезненным
отрицанием, как и Гоголь.
Но и Пушкин, и Гоголь любили те глубокие основы
народного духа, народного характера, которые они умели
прозревать сквозь все исторические и бытовые наслоения,
затемнившие истинный смысл русской истории,
истинный смысл того просвещения, которое было воспринято
и ассимилировано народною душой. Гоголь,
выстрадавший свое глубокое и беспощадное отрицание, пред
которым, конечно, покажется детскою игрушкой отрицание
г. Соловьева, — этот самый Гоголь истомился, старея душой
в бесплодной жажде воспроизвести положительные,
прекрасные стороны русской жизни, русского народного
характера. Это потому, что он, великий отрицатель, с силою
изумительною, с беспощадностью истинно трагическою
обнаживший самые глубокие и самые гнойные язвы
русской жизни, безгранично любил эту русскую жизнь, этого
казнимого им русского человека. Ибо он прозревал то,
чего «не поймет и не заметит гордый взгляд
иноплеменный» 8, — то
Что сквозит и тайно светит
В наготе своей смиренной...
-302-

Вл. С. Соловьев и Чаадаев
Ибо он знал, что —
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя...
Гоголь был подобен хирургу, который, собрав все
мужество, все присутствие духа, затаив в себе нечеловеческое
страдание, производит мучительную и опасную операцию
над своим собственным, бесконечно любимым ребенком...
Вот почему Гоголь является не только одним из самых
трагических русских характеров, но может быть поставлен
наряду со всеми трагическими характерами, какие только
нам предъявляет всемирная история и всемирная поэзия...
Точно так же Пушкин, видевший насквозь темные
стороны русской жизни, глубоко ненавидевший эти темные
стороны, умел отыскать и воспроизвести ту прекрасную
сущность этой жизни, которую отыскать и воспроизвести
можно было, лишь питая к своей родине и к своему народу
безграничную любовь. Эти люди, Гоголь и Пушкин, не
были «квасными патриотами», не были пошловатыми
оптимистами, но они умели любить Россию и русский народ
зрячею любовью, видящею все язвы, все болезни
любимого существа, но тем более его любящею, тем более его
жалеющею...
V
Но — скажут — истина прежде всего. Первая обязанность
человека, обладающего нравственным мужеством, —
бестрепетно взглянуть в лицо истине, как бы они ни была
ужасна.
Правда.
Но где же это нравственное мужество у разношерстной
публики, аплодирующей г. Соловьеву, у тех «отрицателей
и мудрецов в пятачок серебра», по меткому выражению
Достоевского9, которые так восхищались его статьями?
Если г. Соловьев действительно доказал, что Россия не
более как «расслабленный колосс»10, что русский народ
-303-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
в продолжение своей тысячелетней истории не сумел
воспринять никакого просвещающего начала, не создал
никакой культуры, что русский народ есть лишь
этнографический материал, который можно обработать во что-нибудь
и на что-нибудь годное лишь посредством начал чуждой
культуры, — если все это действительно доказал г.
Соловьев, если это и есть та ужасающая истина, которой
необходимо во имя нравственного мужества прямо и
бестрепетно посмотреть в лицо, если все это так, то почему же не
ужас, не отчаяние овладели нашими «отрицателями и
мудрецами», а напротив, овладел ими неудержимый восторг,
такой восторг, что под влиянием его они забыли даже
свои старые счеты с г. Соловьевым, — забыли все
единственно ради приятного известия о том, что Россия гроша
медного не стоит...
Скажут: оставьте в покое «отрицателей и мудрецов»;
они — особое дело, а г. Соловьев — особое дело. Может
быть, он сам, открывший ужасную истину, и есть тот
нравственно-мужественный человек, не побоявшийся не
только заглянуть ей в лицо, но и возвестить о ней во
всеуслышание, как древние пророки возвещали гибель и расточение
своему народу...
Да, примеры такого трагического мужества дает нам
история. Она воспроизводит пред нами характеры великие,
характеры людей, бестрепетно смотревших в лицо
истины, знавших и не скрывавших от себя, что гибнет их
родина, что часы ее сочтены — и погибавших вместе с ней...
Но... припомните статьи г. Соловьева. Припомните их
бравирующий тон, их самоуверенность, соединенную с
почти женскою раздражительностью; в них не звучит ни
одной трагической ноты, в них не слышится ни ужаса, ни
отчаяния, ни печали, ни гнева — того «праведного гнева»,
который так неотразимо действует в устах, призывающих
к покаянию...
Разве к тому, что он возвещает как ужасную истину, так
бы отнеслись Гоголь и Пушкин, если бы действительно
убедились, что это истина?
-304-

Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева
Нет, г. Соловьев не трагическое лицо, как не был им
и его образец, Чаадаев, философствовавший более ради
умственной гимнастики, — и в этом-то все дело...
РУССКОЕ ИСКУССТВО
ПРЕД СУДОМ Вл. С. СОЛОВЬЕВА
/
В своей статье «Всемирное единство и идея
национальности» («Моск<овские> вед<омости>», № 115) я коснулся
самой сущности пропаганды г. Соловьева; в другой статье,
«Вл. С. Соловьев и Чаадаев» («Моск<овские> вед<омости>»,
№ 101), я указал на происхождение этой пропаганды; мне
остается теперь рассмотреть те доводы, на основании
которых г. Соловьев отрицает самую возможность русской
самобытной культуры.
Мы не создали ничего, — говорит г. Соловьев, — ни
своей науки, ни своей философии, ни своего искусства, и не
можем создать, пока не усвоим себе начала чуждой нам
культуры — католической1.
Таков его тезис.
О его взгляде на русскую философию мне пришлось уже
говорить довольно подробно в статье моей «Новый
философский журнал», напечатанной в №№ 323 и 224
«Московских ведомостей» за прошлый год.
О его взгляде на русскую науку я впоследствии
поговорю особо2. Теперь же остановлюсь на его взглядах на
русское искусство.
К нашему искусству г. Соловьев относится
снисходительнее, нежели к нашей науке и философии, самую
возможность которых он совершенно отрицает.
Перечислив все, что нами сделано в области искусства,
особливо же в области изящной словесности, он
приходит к такому заключению:
Конечно, всего этого слишком мало для особого
культурно-исторического типа, который должен соперничать
-305-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
не с какою-нибудь отдельною европейскою нацией, а с
целою Европой, со всею совокупностью романо-германских
народов. Но так как дело идет о культурно-историческом
типе, еще только слагающемся, то сделанное нами в
литературе и искусствах могло бы несомненно представить
хороший задаток великого будущего. Но для того, чтобы
можно было признать здесь такой задаток или зародыш,
безусловно необходимо, чтобы русское эстетическое
творчество находилось в прогрессивном развитии, чтоб
оно продолжало следовать по восходящей линии. Так ли это
на самом деле?3
«Не так», — отвечает г. Соловьев.
Когда у нас возгордились блестящими успехами
русских романистов за границей, — объясняет он, — никто,
кажется, не заметил одного обстоятельства, что этот
успех представляет собою лишь громкое эхо нашей
минувшей славы. (Г. Соловьев ошибается: на это
«обстоятельство» указывали у нас многие.) Кто они, в самом деле, эти
писатели, которым рукоплещет Запад? Или покойники,
или инвалиды. Гоголь, Достоевский, Тургенев умерли;
И. А. Гончаров сам подвел итоги своей литературной
деятельности; младший, но самый прославленный из наших
знаменитых романистов, граф Л. Н. Толстой, уже более
десяти лет как обратил совсем в другую сторону
неусыпную работу своего ума. Что касается современных
писателей, то при самой доброжелательной оценке все-таки
остается несомненным, что Европа никогда не будет читать
их произведений. Чтоб иметь право допустить, что
движущаяся эпоха нашей литературы, продолжавшаяся около
полустолетия (от «Евгения Онегина» до «Анны
Карениной»), представляет лишь зародыш нашего будущего
творчества, нужно выставить возрастающих талантов и
гениев более значительных, нежели Пушкин, Гоголь и Толстой.
Но наши новые литературные поколения, которые
имели, однако, время проявить свои силы, не могли
произвести ни одного писателя, хотя бы лишь приблизительно
равного старым мастерам.
Факты здесь констатированы верно, но им дано
совершенно неверное объяснение.
-306-

Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева
Прежде, однако, чем говорить об этом, позволю себе
сделать одно замечание.
Интересно узнать, чем объясняется некоторая
снисходительность г. Соловьева к нашей изящной литературе.
Более основательные надежды на великую будущность
возбуждает, по-видимому, русская действительность в
области изящной литературы и искусства, — пишет г.
Соловьев. — Русский роман пользуется в последнее время
громкою известностью в Европе и т. д.
Так что, пожалуй, если бы Пушкин и Толстой,
Достоевский и Тургенев не пользовались «громкою известностью
в Европе», то и не могли бы свидетельствовать о
возможности «великого будущего» нашего в области изящных
искусств. Значит, потому только, что Европа не знает Моча-
лова, Щепкина, Мартынова и пр., нельзя сказать, что наше
сценическое искусство не уступало европейскому?
Может быть, г. Соловьев не хотел сказать этого, но
посмотрите, как в только что приведенной цитате самое
построение речи свидетельствует о чрезвычайной его
заботливости по отношению к признанию наших талантов
Европой.
Но возвратимся к мнению г. Соловьева о нашей
литературе.
Мне кажется, никак нельзя признать доказательным
и имеющим значение утверждение г. Соловьева, что
современный упадок нашей литературы свидетельствует о том,
что она вообще не может претендовать на название
национальной и самобытной.
Ведь если бы наше творчество действительно
истощилось, если бы мы, не ожидая ничего впереди, имели лишь
то, что имеем, начиная Ломоносовым и кончая «Анной
Карениной», то и это, уже существующее, все же осталось
бы, все же свидетельствовало бы о самобытности и
национальности нашей литературы.
Как бы чувствуя особливую шаткость своего
положения именно в этом пункте, как бы чувствуя, что именно
в самобытности нашей литературы, в истории возникно-
-307-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
вения этой литературы, заключается одно из сильных
возражений против его взглядов, г. Соловьев, начав с
полупризнания самобытности нашей литературы, под
конец делает несколько замечаний, совершенно
уничтожающих это его полупризнание.
Без сомнения, — пишет он в конце своих заметок о
русской литературе, — русская изящная литература в своих
лучших произведениях не лишена оригинальности и
внутренних достоинств. Но если своеобразность и
значительность изящной литературы у немцев, испанцев, англичан
не служит для каждой из этих наций признаком особого
культурно-исторического типа, то нет здесь такого
признака и для России. Национальной нашей самобытности,
проявившейся между прочим и в литературе, никто,
кажется, и не оспаривает (однако, замечу я, оспариванию
этой национальной самобытности нашей в области
науки, философии и экономической жизни именно и
посвящена вся статья г. Соловьева «Россия и Европа», о
которой у нас идет речь, — что он, очевидно, забыл, иначе не
написал бы только что приведенных строк). Русский
роман, несомненно, отличается от английского, не более,
однако, чем этот последний от испанского. Русский
роман есть один из видов европейского романа.
Не так, однако, судят о русской изящной словесности
европейские критики, мнениям которых г. Соловьев придает
такое особое и решающее значение. Европейская критика
отнеслась к русской изящной словесности как к чему-то
неслыханному, непохожему ни на что до сих пор известное
в европейских литературах (то есть во всей европейской
литературе: английской, французской, немецкой, испанской
и т. д., вместе взятых), как к некоторому «новому
откровению»,—и это-то новое, неслыханное, это-то «новое
откровение», что всего замечательнее и всего
поучительнее, европейская критика видит, главным образом, в особом,
в европейских литературах неизвестном, для них новом,
отношении наших художников к жизни и ее явлениям, то есть
в том миросозерцании, которое отразилось в их
произведениях. Вот почему европейская критика противопоставля-
-308-

Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева
ет русскую литературу не французской, немецкой,
английской или испанской, а общеевропейской, всей
европейской литературе. Именно это и проглядел г. Соловьев,
говоря об отношении Европы к нашей литературе.
11
Но проглядел г. Соловьев самое главное. Я уже заметил,
что история возникновения нашей самостоятельной
литературы может служить веским опровержением мыслей,
высказанных им о нашей культуре вообще, о
невозможности самобытной русской культуры. Дело в том, что и
русская культура складывалась и будет складываться точно
так же, как складывалась европейская.
Как Европа, приняв эллино-римское наследие в науке,
в философии, в искусстве, в праве и т. д., отнеслась к
этому наследию критически и затем создала свою самобытную
культуру, свою науку, свое искусство, свою философию
и т. д., — так точно было и будет у нас, если Россия
способна к культурной жизни, если русский народ не есть только
этнографический материал.
С чрезвычайною поспешностью, чтобы не сказать
более, г. Соловьев принялся отрицать нашу способность
создать свою культуру только потому, что Россия в
продолжение ста, полутораста лет не сделала того, что сделано
Европой в продолжение многих веков. Между тем
сделанное в эти сто лет именно свидетельствует о культурных
способностях русского народа. Так, в продолжение этого
времени в России успели сознать необходимость своей,
самобытной культуры и указали источник и основу этой
культуры в православии; в области науки приняли
западноевропейское наследие, и хотя еще и не отнеслись к нему
критически, — но попытки такого критического
отношения уже есть или, лучше сказать, были; в области
философии точно так же приняли западноевропейское наследие,
указали исходные пункты критического к нему
отношения (славянофилы и иные из наших
философов-богословов), а также указали ту дорогу, по которой должна пойти
русская философская мысль; наконец, в области художе-
-309-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ственного творчества приняли западноевропейское
наследие, отнеслись к нему критически и создали свою
самобытную, изящную словесность.
Этого, повторяю, очень довольно, если принять во
внимание, что с начала сознательной деятельности нашей
народной мысли во всех этих областях прошло всего столетие.
И дело шло у нас совершенно нормальным путем. Как
в Европе прежде всего было создано свое искусство,
потом своя философия и наука —так идет все это и у нас.
Свою самобытность мы проявили вполне если не в
области искусства вообще, то в двух отраслях искусства: в
изящной словесности (Пушкин, Гоголь и их школа), в музыке
(Глинка) и, пожалуй, еще в сценическом искусстве (Моча-
лов, Щепкин, Мартынов и пр.). В живописи были
сделаны такие же, хотя и неудавшиеся попытки. Ведь Иванов,
творец «Явления Мессии», именно хотел сделать для
русской живописи то же, что Пушкин сделал для русской
изящной словесности. Теперь, значит, черед за искусством
вообще, за философией и наукой. Но, в конце концов, мы
уже имеем действительный факт — нашу изящную
словесность, — и с этим фактом надо считаться.
Мы, как и следовало, начали с искусства и здесь
оправдали себя, произведя решительные чудеса, потому что
в этой области мы, в продолжение столетия, сумели
принять европейское наследие, отнестись к нему критически
и создать самобытную изящную словесность, которой по
справедливости удивляется Европа. А если принять во
внимание, что вся эта колоссальная работа сделана была
у нас почти одним человеком — Пушкиным, — то дело
покажется еще чудеснее.
Ведь предшественники Пушкина лишь наполовину
приняли «европейское наследие» — другую его половину
принял Пушкин; он же отнесся к нему критически, он же
создал русскую изящную словесность, наметал все
дальнейшие пути ее.
Пушкин, с неимоверною быстротой пройдя сквозь
псевдоклассицизм и байроновский революционный
романтизм, вышел изо всего этого самим собою, создал совер-
-310-

Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева
шенно особое миросозерцание, совершенно особое
отношение к жизни и ее явлениям, непохожее на европейское
миросозерцание, Пушкин сразу отнесся критически к тому
революционному романтизму, великим выразителем
которого был Байрон, и тому революционному романтизму,
который и до сих пор царит в европейских литературах,
как Протей, принимая разнообразные формы, вплоть до
прославленного реализма Э. Золя.
Критическая работа над наследием, принятым от
Европы, шла у Пушкина наряду с созданием этого своего,
особого миросозерцания. Только в этом смысле можно понимать
часто совершенно неправильно у нас толкуемое замечание
Достоевского способности Пушкина «перевоплощаться»,
усваивать себе миросозерцание иных национальностей,
иных эпох4. Эта способность «перевоплощаться»
доказывает, что он умел понимать европейское искусство глубже,
нежели его понимали в самой Европе; да без такого
понимания невозможно было и отнестить критически к
художественному наследию, принятому от Европы. И конечно,
уже Пушкин, а не европейская литература, способствовал
созданию нашего оригинального романа, так что даже
странно читать следующее замечание г. Соловьева:
Реализм или натурализм, — пишет он, — каким
обыкновенно характеризуется наш роман, есть лишь особое
видоизменение того реализма, который ранее появился на
Западе. Бальзак и Теккерей предшествовали нашим
знаменитым писателям.
Каким же? Пушкину, Гоголю, Лермонтову? Бальзак и
Теккерей «предшествовали» повестям Белкина, «Капитанской
дочке», повестям Гоголя, его «Мертвым душам», «Герою
нашего времени» Лермонтова? Или г. Соловьев говорит
только о так называемых писателях сороковых годов? Если
так, то какой же это странный и — извините —
школьнический прием, посредством которого из нашей
литературы выбрасываются Пушкин, Гоголь, Лермонтов ради
доказательства, что нашему реализму предшествовал реализм
Бальзака и Теккерея?
-311-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
///
Однако разберем дело, чтобы не осталось никаких
недоразумений. Вспомним об указании, на вид гораздо
более основательном, нежели ссылка г. Соловьева на
Бальзака и Теккерея. Есть мнение, будто Пушкин находился под
влиянием Вальтер Скотта. Это мнение не очень давно
повторил профессор Ключевский, утверждавший, что и вся
«Капитанская дочка» создана под влиянием Вальтер
Скотта, а в Савельиче прямо будто бы отразился вальтерскот-
товский Калеб («Ламмермурская невеста»)5. Но упустили
из виду, что влияние Вальтер Скотта здесь было чисто
внешнее; что Пушкин, быть может, заимствовав форму от
Вальтер Скотта, влил в нее свое собственное содержание;
что в миросозерцании Пушкина и Вальтер Скотта, в
отношении их к жизни и ее явлениям, нет ничего общего.
Упускают из виду вообще, что влияние европейской
литературы было не причиной создания нашей самобытной
литературы, а всего только поводом.
Лом, пробивающий скалу, разве есть причина
источника, который побежал из этой скалы, освежая поля и нивы?
Правда, без этого лома источник, быть может, долго или
никогда бы не обнаружился, — но все-таки не в ломе
причина его.
Таким ломом, пробившим скалу, и были для нас
европейские влияния, в том числе и литературные.
А г. Соловьев пишет, что «русский роман есть лишь один
из видов европейского романа»!
Но, не говоря уже о Пушкине, ведь в европейских
литературах не было ничего подобного юмору Гоголя; ведь по
своему характеру, по своему содержанию и по тому
миросозерцанию, под влиянием которого образовался этот юмор,
он стоит совсем особняком, и для европейской критики
есть явление неожиданное. Точно так же в «Герое нашего
времени» Лермонтова взята лишь форма европейского
романа, содержание же его обусловлено внутренним
влиянием Пушкина, а никак не влиянием европейских литератур.
Переходя к замечанию г. Соловьева о Бальзаке и Текке-
рее, не знаешь, что и сказать.
-312-

Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева
Что общего между Бальзаком и графом Л. Толстым,
между Теккереем и Достоевским? У кого из русских
писателей можно найти анатомический реализм Бальзака, у
какого русского писатели отразился идеалистический
скептицизм Теккерея? Формы европейского романа влияли на
наших романистов, содержание же их творчества и у Л.
Толстого, и у Гончарова, и у Достоевского, и у Тургенева, и у
Писемского обусловлено внутренними влияниями на них
Пушкина, Гоголя, Лермонтова, поскольку каждый из
названных писателей сороковых годов способен был
воспринять эти влияния. Это-то содержание и есть то новое,
что чувствуется европейскою критикой в русском
романе, — то, чего она не может с точностью определить и что
для нас, русских, совершенно ясно.
Дело в том, что наш реализм не имеет ничего общего
с европейским. В реализме Бальзака и Теккерея,
писателей, по-видимому, не имеющих точек соприкосновения,
можно, однако, найти общую черту. Это потому, что
европейский реализм, в ком бы он ни выразился, в Бальзаке
или Теккерее, все-таки есть метаморфоза романтизма,
сохранившая основную психологическую черту его. А эта
основная психологическая черта заключается в разрыве
между личностью и действительностью. Эту основную
черту, у каждого своеобразно выразившуюся, мы найдем
и у Байрона, и у Шатобриана, и у Гейне — заведомых
романтиков, точно так же, как у Бальзака и Теккерея —
заведомых реалистов. Об этой разорванности личности
с действительностью одинаково свидетельствуют и
пессимистический нигилизм Байрона, и мрачная мистика
Шатобриана, и анатомический реализм Бальзака, и
идеалистический скептицизм Теккерея. В русском реализме нет этой
черты — разорванности личности с действительностью.
Русские художники (быть может, за исключением
Тургенева в иных его более слабых произведениях) всегда
воспроизводили жизнь как органическое явление, как целое; их
миросозерцание проникнуто пониманием единства
жизни. Благодаря этому русский роман одинаково далек как от
-313-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
скептического идеализма Теккерея, так и от
анатомического реализма Бальзака.
Откуда же извлекли русские художники такое
отношение к жизни и ее явлениям?
Конечно, ниоткуда больше, как из миросозерцания
народного, сложившегося под непосредственным
воздействием православного христианства. Сознательно или
бессознательно, но все наши крупные художники отразили
в своих произведениях это миросозерцание наше;
гениальные из них, начинатели нашей литературы, как
Пушкин и Гоголь, — сознательно; их преемники — быть может,
даже и бессознательно, под давлением гения великих
учителей, — как Тургенев и Гончаров, или полусознательно —
как гр. Л. Толстой.
Я не упомянул Достоевского, так как он занимает
особое место со своим, не воплотившимся однако,
стремлением пойти дальше Пушкина и Гоголя в усвоении и
развитии народного миросозерцания. При таком совершенно
сознанном стремлении у этого писателя недоставало
гения, чтобы воплотить свою идею.
Но возвратимся к прерванному.
Никто, конечно, не станет спорить, что самые зрелые
создания Толстого, как «Война и мир», как «Анна
Каренина», проникнуты миросозерцанием народным; никто
также не станет спорить, что Тургенев, много раз сам себя
объявлявший «закоренелым западником»6, тем не менее
в высшей степени народен в лучших своих произведениях.
Инстинкт дарования — уже потому, что оно дарование
связанного с почвой, — вопреки головным мнениям и
убеждениям, заставил его создать «Дворянское гнездо»,
образы Лизы и Лаврецкого — образы чисто русские, связанные
бесчисленными живыми нитями с тою народною почвой,
которая их породила.
На Тургеневе яснее всего можно видеть, что сила
наших художников заключается в их народности, в том
миросозерцании, которое они извлекли из миросозерцания
народного. Как сказочный богатырь, Тургенев делался
силен, лишь прикоснувшись к «матери сырой земле». Когда
-314-

Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева
он творит, покорствуя стихийной силе земли, он создает
«Дворянское гнездо», несмотря на свои западнические
взгляды, создает идеальное и правдивое лицо славянофила
(употребляю здесь это слово не для обозначения
доктрины) Лаврецкого, создает идеальный и правдивый образ
Лизы, далекий, мало того, диаметрально
противоположный западническим идеалам. Но как только тот же
Тургенев подчиняет стихийную силу своего дарования своим
головным взглядам, как только отрывает это дарование от
почвы, его породившей, он создает слабейшие свои
произведения: «Накануне», «Дым», «Новь», создает
фальшивое лицо Инсарова (кто может сомневаться в решительной
неправде этого лица после того, что мы узнали с 78 года?)
и фальшиво поставленное лицо нервозно-эгоистической
московской барышни Елены — фальшиво поставленной
в повести попыткой автора ее идеализировать.
W
Мне остается еще сказать об упадке нашей современной
литературы, на который совершенно верно указал г.
Соловьев, неправильно, однако, растолковав его значение.
Упадок современной нашей науки, философии,
литературы — дело очевидное и имеющее одну и ту же причину.
Начиная с шестидесятых годов у нас замечается
расширение круга образования и, вместе с тем, быстрое
понижение уровня образования. Вследствие этого литературные
традиции все более и более глохнут и, например,
Пушкин, для наших позднейших литераторов, обращается
решительно в какого-то «таинственного незнакомца»;
влияние приобретают, напротив, нелепейшие критические
взгляды да неведомые «образцы» — особый род уличных
«классиков». Поклонение и подражание вызывают
заграничные книжки последнего привоза. Западничество, все
же продолжающее развиваться на почве этого
невежества, принимает формы вульгарные и пошлые. Наступает
Целая литературная полоса, характеризуемая появлением
необъятной массы решительно ни на что не похожих
«повестей с начинкой», по выражению Тургенева7, изумитель-
-315-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ных критических статей, в которых осмеивается
действительная русская литература, множества популяризации,
предлагающих публике извращенное и бестолковое
изложение европейских доктрин. Такое явление, как широко
образованный западник Тургенев, несмотря на свое
западничество, страстный поклонник Пушкина, делается
невозможным. Это мутное течение подражательного
невежества ворвалось всюду: и в нашу науку, и в нашу философию.
Таким образом, упадок у нас и науки, и философии,
и искусства объясняется гниением расползающихся врозь
остатков нашего западничества, гниением, заражающим
атмосферу, затрудняющим дыхание. Когда окончится
процесс этого гниения, когда снова пахнёт свежим воздухом,
когда снова наши светильники будут вынуты из-под спуда
и поставлены на возвышенное место8,—тогда, быть
может, и наша художественная литература освежится, снова
обратившись к своему источнику — Пушкину, обновившись
для новой жизни созерцанием его нетленной красоты.
Тогда нарождающиеся дарования не будут попадать в
мутный поток литературного невежества, не будут тонуть
и гибнуть в том потоке; тогда, быть может, мы еще раз
увидим расцвет нашей изящной словесности.
РУССКАЯ НАУКА
ПРЕД СУДОМ Вл. С. СОЛОВЬЕВА
/
Приступая к суду над русскою культурой, г. Соловьев
для усиления своей аргументации делает следующее общее
замечание. Мы получили, говорит он, от Европы готовую
культуру, нам не надо было проходить того длинного
и тернистого пути, который прошла Европа, не надо было
расчищать путь — он был уже расчищен, оставалось только
со свежими силами идти по этой расчищенной дороге1.
В науке, в искусстве, в философии мы имели уже
начинателей и предшественников, самое трудное было совершено,
-316-

Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева
начало положено, нам оставалось только вытаскивать
готовые каштаны. И что же мы сделали? Ничего, — отвечает
г. Соловьев, — и старается подтвердить такой свой ответ
рассмотрением наших дел после Петра Великого.
Мы уже видели, в какой мере состоятельны взгляды
г. Соловьева на русскую философию и на русское
искусство; посмотрим теперь, правильно ли он судит о русской
науке.
Русские, несомненно, оказались способными ко всем
наукам, — пишет г. Соловьев. — Эта способность в
соединении с превосходною школой (европейскою), которую
нам можно было пройти, позволяла надеяться, что в
течение столетия (то есть от Ломоносова) при чрезвычайной
быстроте новейшего умственного движения наша нация
произведет чудеса в области науки. Действительность не
оправдала таких надежд, и известное пожелание
Ломоносова остается до сих пор «благочестивым пожеланием».
Рожденная под самыми счастливыми созвездиями,
русская наука не озарила мир новым светом. В математике,
химии, в науках биологических мы можем назвать
несколько ученых, занимающих видное и почетное место
в европейской науке. Особой русской науки работы этих
ученых не составляют: для этого они слишком
малочисленны и разрозненны и, главное, вовсе не отличаются явным
национальным характером (курсив мой). Вместе с тем, со
стороны результатов, труды наших первоклассных
ученых при всех своих достоинствах не имеют настолько
глубокого и обширного значения, чтобы влиять
определенным образом на общий ход научного развития или
составить эпоху в истории хотя бы отдельных наук.
Так пишет г. Соловьев в начале своей статьи; а в другом
месте ее, опровергая соображения Данилевского о
национальности науки вообще и о «самобытной славянской
науке» в частности, он говорит, что наука есть дело
общечеловеческое, а выражаясь проще, международное, так сказать,
космополитическое и что никакой национальной науки
быть не может.
Спрашивается, почему же г. Соловьев, обличая
неразвитость или слабость русской науки, ставит ей в вину, как
-317-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
мы сейчас видели, и отсутствие в ней ясного
национального характера?
Заметив это лишь между прочим, обратимся к самому
существу дела.
Итак, то, что, по мнению Данилевского, есть наука
«германо-романская» (европейская), по утверждению г.
Соловьева есть вместе с тем и наука общечеловеческая.
Доказывая это своей мнение, г. Соловьев пишет:
Все, что можно найти научного у древних народов,
вошло в науку европейцев, было ими полнее и глубже
разработано и, следовательно, имеет значение лишь как
низшая подготовительная ступень в развитии этой одной
европейской науки. Помимо же — никакой другой, особой,
науки не было.
Таким доводом г. Соловьев подтверждает свое
положение, что «европейская наука и есть единая возможная,
общечеловеческая наука». Впрочем, объявив, что иной науки
«не было», г. Соловьев, вероятно, чтоб исчерпать вопрос
окончательно, спрашивает: «Но, может быть, еще будет?»
И тут же категорически отвечает: «Нет, не будет», —
прибавляя при этом, что даже «надеждам на процветание у нас
европейской науки (с русским национальным оттенком)
стоит только противопоставлять просто фактическое
указание, что настоящее положение русской науки никаких
оснований и задатков для более утешительного научного
развития не представляет».
Что мы, несмотря на свое выгодное положение (имея
возможность пройти «хорошую школу»), «не произвели
чудеса в области науки», г. Соловьев объясняет тем, что у нас
есть лишь подражательная даровитость и больше ничего.
Почему же непременно так, и не слишком ли это
поверхностное объяснение? Нельзя ли объяснить дело иначе
и вернее?
//
Надо заметить, что г. Соловьев путается в определении
самого понятия — паука. То он употребляет это слово в
общепринятом, разговорном смысле, где каждая отрасль зна-
-318-

Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева
ния называется наукой; то он говорит, что наука есть
совокупность всех точных наук. Относительно первого
определения нечего и говорить; второе же решительно не
точно и не полно.
В самом деле, что это такое: «совокупность всех точных
наук»? Просто энциклопедия или что иное? Не лучше ли,
чтобы не затемнять дела, сказать, что область науки
вообще — употребляя для краткости всем понятный термин
Шопенгауэра — составляет изучение мира как
представления2, мир же как сущность изъят из этой области.
Прекрасное определение науки вообще находим мы
еще у Кавелина:
Наука, — говорит он, — исследует не целый предмет
в его живой действительности, а одни условия и законы его
существования и деятельности, и обобщает эти условия и
законы в общие формулы3.
Подобные определения науки, по-видимому,
оправдывают утверждение г. Соловьева, что наука не может быть
национальною, а может иметь лишь национальный
оттенок, — но только по-видимому. (Национальный оттенок
в том смысле, что, как говорит Данилевский, «например,
французы оказались преимущественно способны к
созданию естественных систем, а немцы — к открытию частных
и эмпирических законов»; но и против такого
национального характера науки г. Соловьев лишь «ничего не имеет
возразить в принципе».)
Дело в том, что если искусство всегда возникало и
развивалось благодаря непосредственному воздействию
народного миросозерцания, то наука всегда возникала и развивалась
благодаря посредствующему воздействию
миросозерцания народного — чрез философию. Вот почему, между
прочим, всегда и везде сперва возникало искусство, потом
философия и затем уже наука.
Связь между наукой и философией совершенно ясна —
хотя понятие об этой связи благодаря современным
европейским влияниям затерялось у большинства наших
ученых до того, что почти с начала текущего столетия дума-
-319-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ
ют видеть прогресс науки в мнимом будто бы
освобождении ее от философии. Освобождения этого, конечно, нет,
а все дело в том, что наука подпала под влияние плохой,
вырождающейся философии. Этот старый вопрос о связи
науки с философией, между прочим, прекрасно
разработан в превосходной статье г. В. Розанова «Заметки о
важнейших течениях русской философской мысли в связи
с нашею переводною литературой по философии»
(«Вопросы философии и психологии», книга 3-я, 1890).
В своей статье г. Розанов пишет:
Кроме сфер, навсегда закрытых для ясного и точного
знания, есть другие, куда оно еще не успело проникнуть.
Это — области, в которые предстоит вступить точным
наукам, но куда они не могут вступить, если будут идти
наудачу, не руководствуясь никаким планом, никакою мыслию.
Этот план, эта руководящая мысль может быть дана
точным наукам опять-таки только философией.
Подтверждая свою мысль, автор замечает:
Из общего хода человеческого развития мы знаем, что
великим успехам в области точных наук всегда
предшествовало великое развитие теоретического мышления:
эпохе александрийских ученых — развитие греческой
философии, эпохе зарождения новой науки в XVI—XVII
веках — великое напряжение мысли в схоластической
философии. Вовсе не в «Новом Органоне» Бекона следует
искать начало европейской науки, так как из истории ее
с точностью известно, что его или не знали, или на него
не обращали внимания творцы точных наук — механики,
физики, астрономии и других; ее истинный корень лежит
в схоластической философии, в том историческом
воспитании и поощрении, которые получила в ней
предварительно человеческая мысль.
Таким образом, если принять существование
национальной философии, — а существование ее решаются
отрицать немногие, — то необходимо признать и
существование национальной науки. Она и существует как факт: это
европейская наука, сложившаяся и развившаяся под влияни-
-320-

EzzE_ Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева _J^EE
ем католическо-протестантской философии, в настоящее
время завершавшей свой круг и выродившейся в
рационализм.
Но все же надо подробнее пояснить эту мысль.
///
Наука двигалась вперед двумя способами: накоплением
фактических знаний, наблюдением, опытом, частною
разработкой этих накопляющихся знаний, наблюдений,
опытов и гениальною догадкой, созданием гениальных гипотез,
конечно возникающих уже на почве накопленных и
разработанных фактов. Вот здесь-то, в гениальной догадке, и
выражается полнее всего национальный характер науки, так
как ширина и глубина этой догадки зависят от ширины
и глубины общего миросозерцания великого ученого,
которое и есть, конечно, миросозерцание народное, но уже
возведенное на степень миросозерцания философского.
Кульминационного своего пункта европейская наука
под влиянием католическо-протестантской философии
достигла в Ньютоне. После Ньютона европейская наука во
всех своих отраслях разрабатывала лишь его идею.
Дело было так: Коперник возводит астрономию на
степень науки, создав естественную систему вместо
искусственной Гиппарховой; Кеплер открывает эмпирические
законы в астрономии; Ньютон, наконец, отыскивает общий
рациональный закон. Приложением этой-то идеи ко всем
отраслям науки и занимается Европа после Ньютона.
Все усилия европейской науки направлены к тому,
чтобы для наук, имеющих лишь искусственную систему,
создать естественную, для наук, уже имеющих естественную
систему, — открыть эмпирические законы, наконец, для наук,
имеющих эмпирические законы, — отыскать общий
рациональный закон. Таков ход европейской науки после
Ньютона. Нечего и прибавлять, что самое открытие
рационального закона в астрономии уже и прямо, а не косвенно
только (указанием пути) совершило переворот в
европейской науке вообще.
-321-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Но после Ньютона европейская наука, сперва едва
заметно, а чем дальше, тем больше, выигрывая в
количестве, проигрывает в качестве: все более и более мельчает.
Это измельчение науки идет параллельно с вырождением
католицизма чрез протестантизм в рационализм. А
рационалистическое миросозерцание только и создало, что
шаткую гипотезу Дарвина, стремившегося установить
эмпирические законы в биологии.
Европейская наука, порожденная католическою
культурой, как сказано, достигла своего кульминационного
пункта в Ньютоне; дальше она не пойдет, ибо источник ее,
католицизм, выродился в рационализм. Все, чего может
теперь достигнуть европейская наука, если не измельчает
окончательно, — это приложить идею Ньютона ко всем
отраслям знания, пройти до конца весь путь, намеченный
им. Но, когда европейская наука закончит свой круг, когда
идея Ньютона будет воплощена во всех отраслях науки,
все же наука не будет еще завершена, ибо эта идея не
охватывает собою всего мира как представления. И после
полного воплощения этой идеи останется нечто неизвестное,
но подлежащее исследованию науки, подсудное ей.
Следовательно, не только возможна, но и необходимо должна
явиться, должна быть создана иная наука, кроме
европейской.
Так можно ответить на замечание г. Соловьева, что
кроме европейской науки никакой другой никогда не было,
и на его насмешливо-скептический вопрос: «Но, может
быть, еще будет?»
Приняв все это во внимание, нельзя видеть ничего
безумного и нелепого в мечтах о славянской самобытной
науке. Католическая культура дала своего Ньютона; почему
и православной культуре не создать своего? Что за дело,
если «благочестивое пожелание» Ломоносова, как
выражается г. Соловьев, до сих пор не исполнилось, — это
нисколько не подрывает возможности его исполнения. Ведь
от начала нашей науки прошло сто лет, а от начала
европейской — много столетий. Что сделает этот будущий наш
Ньютон, — откроет ли он тот, уже всеобъемлющий, общий
-322-

Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева
закон, который, воплощенный во всех отраслях науки,
завершит и самую науку, — по какому пути пойдет он, это,
конечно, один Бог знает; но...
Я не придаю своим дальнейшим словам значения
предвидения или предсказания; пусть это будет лишь
«благочестивое пожелание», — и отчего же его не высказать?
Известен следующий рассказ о Лапласе. Когда
знаменитый ученый представил Наполеону I свою «Небесную
механику», император спросил его, почему он нигде в
своей книге не упоминает о Боге?
— Яне имел нужды в этой гипотезе, — отвечал Лаплас4.
Так всегда отвечала европейская наука, и устами своих
благочестивых, и устами своих нечестивых
представителей. Кеплер и Ньютон (научное миросозерцание
славянина Коперника, кажется, было шире той его идеи, которую
развили Кеплер и Ньютон) в своей душе имели идею о
Боге, но в своем научном миросозерцании они точно так же
обходились без этой гипотезы.
Кто знает, может быть, наша будущая наука
воспользуется «этою гипотезой», отвергнутою наукой европейскою,
может быть, «эта гипотеза» и явится гениальною отгадкой
будущего нашего Ньютона — завершителя точной науки...
Ведь «гениальная отгадка» делается возможною, лишь
когда для создания ее есть уже почва в накопленных
фактах, опытах, наблюдениях; и если «Шестоднев» Василия
Великого5 (являющийся именно попыткой ввести в науку
«эту гипотезу») не удовлетворяет «научным
требованиям», то, быть может, «Шестоднев» будущего славянского
Ньютона вполне удовлетворит им...
IV
Теперь, в связи со всем вышеизложенным, можно
сказать несколько слов по поводу приведенных мною раньше
указаний г. Соловьева на то, что работы наших ученых,
занимающих видное место в европейской науке, особой
русской науки не составляют, а также и о том, что «нечего
надеяться на процветание у нас европейской науки».
-323-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Г. Соловьев в другом месте своей статьи, обличая нашу
поверхностную переимчивую даровитость, говорит:
Европейским ученым приходилось самим пролагать
путь настоящего знания; русская же наука сразу с первого
шага вступила на готовый и верный путь и могла идти за
вождями вполне надежными, за Декартами и
Лейбницами, Галилеями и Ньютонами. Разница тут была в
известном отношении такая же, как между изобретением
письмен и усвоением уже готового алфавита. Эту огромную
разницу нужно принять прежде всего в расчет, чтобы
правильно оценить предполагаемые задатки самобытной
науки в России.
Вот этой-то «огромной разницы» и нет. Для создания
самобытной русской науки именно надо начать с письмен —
как мы начали с письмен, создавая свое искусство; по
отношению к идее русской науки мы примем от Европы не
более того, что Европа приняла от Аристотеля и
александрийцев по отношению к идее европейской науки, идее,
окончательно выраженной Ньютоном.
Но перейдем к только что приведенным указаниям
г. Соловьева на несамостоятельность нашей науки и на то,
что на нашей почве нечего и ожидать расцвета
европейской науки.
В этих своих указаниях г. Соловьев совершенно прав.
Наука наши и не могла быть самостоятельною, потому что
мы, заимствовав ее из Европы, при какой угодно
даровитости и способности, пока не выйдем на путь
самостоятельной философской мысли, не могли и не можем ничего
иного сделать, как разрабатывать идею европейской
науки. Мы это и делали, и если не количественно, то
качественно достигли здесь блестящих результатов. Имена
иных наших ученых являются первоклассными именами
в европейской науке, чего не отрицает и г. Соловьев.
Особой русской науки работы этих ученых не
составляют, — говорит г. Соловьев, — для этого они слишком
малочисленны и разрозненны.
-324-

Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева
Как я только что показал — и не могли составить, если
бы даже были не малочисленны и не разрозненны. Что же
касается до малочисленности и разрозненности, то это
происходит от ничтожного количества людей,
занимающихся у нас наукой, сравнительно с количеством таких
людей в Европе.
Очень понятно также, что мы, научившись науке у
Европы, приняли и научное миросозерцание европейских
ученых — вот почему в нашей науке нет того, что г. Соловьев
называет «национальным оттенком».
Пока это было научное миросозерцание Лейбницев,
Декартов, Ньютонов — и у нас появлялись ученые,
«малочисленные и разрозненные», но очень крупные, как
Ломоносов. Но после Ньютонов, Лейбницев и Декартов в
Европе научное миросозерцание мельчало и мельчало, а особливо
стало мельчать под влиянием рационалистических идей.
Это измельчание тотчас отражалось и у нас — что
совершенно понятно. Раз пристав к европейской науке,
которая шла под гору, и мы должны были идти вместе с нею
под гору. Таким образом, совершенно понятно то явление,
которое констатирует г. Соловьев в нижеприводимых
словах, но только объяснение этому явлению он дает
неправильное.
Но, как ни малы (сравнительно с нашими
претензиями) действительные результаты русского научного
творчества, — пишет г. Соловьев, — по-видимому, наука в
России уже достигла наивысшей степени своего развития
и вступает в эпоху упадка. Лучшие наши ученые (как в
естественных, так и в гуманитарных науках) частью
окончили, частью кончают свои поприща. Работников науки
в настоящее время больше, чем прежде, но настоящих
мастеров почти вовсе нет. Благодаря непрерывному
накоплению научного материала наши молодые ученые знают
больше, чем их предшественники, но они хуже умеют
пользоваться своим обильным знанием. Вместо цельных
научных созданий мы видели лишь разрастающуюся во все
стороны груду строительного материала, и труд ученого
все более и более превращается в черную работу
ремесленника.
-325-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Все это очень верно, хотя не ново; на это много раз
было указано задолго до появления статей г. Соловьева.
Но, повторяю, толкование, которое дает всему этому г.
Соловьев, решительно неправильно.
О каком упадке русской науки может быть речь, когда
нет еще и самой русской науки? Можно лишь говорить об
упадке разрабатываемой русскими учеными европейской
науки; такой упадок —факт бесспорный и тесно
связанный с упадком европейской науки в самой Европе. Все
сказанное г. Соловьевым в только что приведенной цитате
слово в слово применимо к настоящему положению
европейской науки в самой Европе. Если у нас все это
проявляется резче и ярче, то просто потому, что в Европе все же,
хотя слабее и слабее, над наукой тяготеют вековые
традиции, чего у нас нет. Но точно так же, как и у нас, наука
в Европе все более и более обращается в ремесло.
Чтоб убедиться в этом, стоит только вспомнить, кто
в Европе сменяет и сменил Лапласов и Эйлеров, Ламар-
ков и Кювье, Гумбольдтов, Лавуазье, Окенов и пр., и пр.?
Точно так же стоит только припомнить, кто у нас сменяет
и сменил Остроградских и Лобачевских, Зининых,
Менделеевых и проч.?
Но в Европе это указывает на упадок европейской
науки, у нас же лишь на то, что нам, принявшим
европейское наследие, подобно тому как Европа когда-то приняла
наследие Аристотеля и александрийцев, необходимо
отнестись к этому наследию критически, отделиться от
европейской науки и начать с письмен, как выражается г.
Соловьев, — словом, сделать в области философии и науки то,
что уже сделано нами в области изящной словесности.
Господин же Соловьев, увидев, что мы в продолжение
ста лет (строго говоря, даже меньше) не сделали того, на
что Европа употребила много веков, то есть не создали
русской науки, тотчас же решил, что в этой области (как
и в других) мы никуда не годимся, обладаем только
поверхностною подражательною даровитостью да большими
претензиями...
Решение, по малой мере, слишком поспешное...
-326-

Что значит быть самими собою?
ЧТО ЗНАЧИТ
БЫТЬ САМИМИ СОБОЮ?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева
«Мнимая борьба с Западом»
I
Г. Соловьев в последнее время если не изобрел, то
усвоил себе некоторый особый полемический прием,
который не без успеха пускает в ход в спорах со своими
противниками. Это прием не новый и весьма не хитрый, он
практикуется уже очень давно известною частью нашей
журналистики, не стесняющейся в выборе полемического
оружия; но в грубых и неуклюжих руках наших
журнальных жрецов и мудрецов он являлся неуклюжим и
топорным. Г. Соловьев со свойственным ему дарованием
усовершенствовал этот прием, замаскировал его грубость
и неуклюжесть и, таким образом, явился в некотором
роде новатором.
Г. Соловьев в критических случаях, когда ему уже
решительно нечего возразить противнику, взял манеру
прикидываться не понимающим самых простых и понятных
вещей. Бывало это и прежде. Бывало, что иной журнальный
жрец и мудрец с самоуверенностию наивной тупости
провозглашал: «Я этого не понимаю, — а потому это вздор».
Можно было на это возразить, конечно: «Глуп, потому
и не понимаешь»; но такое возражение было совершенно
бессильно как в глазах самого мудреца, так и в глазах
руководимой им публики: до того были уверены в своем уме.
Г. Соловьев, пользуясь этим приемом, поступает гораздо
хитрее и уже безо всякой невинности. На самом-то деле он
очень хорошо понимает, — а людям, знающим всю его
литературную деятельность, даже и представить трудно, чтоб
он мог не понимать иных вещей, — но он прикидывается
непонимающим. Он не говорит притом: «Не понимаю,
а потому вздор», он и здесь усовершенствовал прием, он
говорит: «Этого нельзя понять» или «Этого нельзя понять
иначе, как вот так-то», то есть в самом нелепом смысле.
-327-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Г. Соловьев знает, что делает и зачем делает. Ради
осуществления своей идеи ему нужно прежде всего
расчистить место, пошатнуть славянофильство — понимая этот
термин в широком смысле, — доехать это славянофильство
не мытьем, так катаньем, — и вот для осуществления этого
своего дела он находит себе арену на страницах
либеральной журналистики, обращая свою речь к
«интеллигентной» публике. Он знает эту публику, он знает, что там,
среди этой публики, мало того сойдут с рук, но и будут иметь
успех те полемические приемы, которые он пускает в ход,
а ему только этого и надо.
Что делать? «Назвал<ся> груздем — полезай в кузов» —
и г. Соловьев лезет в кузов. Он прикидывается, он
старается как-нибудь приспособиться к умственному уровню
своей публики, и хотя ему, автору «Критики отвлеченных
начал», «Религиозных основ жизни», довольно-таки
затруднительно это делать, но, имея «ум тонкий, а язык
гибкий», он с успехом выполняет принятый на себя подвиг:
писать так, чтоб «интеллигент» подумал, будто это пишет
сам г. Скабичевский или г. Шелгунов.
Я безо всяких шуток говорю, что это подвиг.
В самом деле, посудите, каково человеку умному и
образованному, как г. Соловьев, прикидываться неумным и
необразованным, прикидываться, будто он не понимает того,
что в действительности он давно и прекрасно понимает,
мало того — что он сам много раз излагал печатно с
замечательною ясностью и отчетливостью.
Положим, в конце концов, г. Соловьев хочет привести
нас в Каноссу \ а потому и вступает в союз с г. Стасюлеви-
чем, но ведь —«что Каносса, далеко Каносса», — а пока
приходится угождать
...Посредственности хладной,
Завистливой, к соблазну жадной...2
И притом совершенно неизвестно, кто кого
перехитрит: г. Соловьев г. Стасюлевича или наоборот. Вернее
всего, что выйдет «наоборот». Ибо г. Соловьев думает, что он
употребляет г. Стасюлевича для своих целей, а редактор
-328-

Что значит быть самими собою?
«Вестника Европы», со своей стороны, думает, что это он
употребляет г. Соловьева для своих целей. Положим, г.
Соловьев хочет отвести нас в Каноссу, чтобы мы там
поучились уму-разуму и обучились «вселенскому христианству»,
а г. Стасюлевич хочет нас отвести в Париж, чтобы мы там
поучились уму-разуму и обучились «вселенскому
парламентаризму»,—но это нисколько не мешает г. Стасюлевичу
до поры до времени пользоваться г. Соловьевым для
своих целей.
В самом деле, г. Соловьев пишет: «Никакой у нас
самобытности нет и быть не может — это все выдумали
славянофилы на нашу погибель», а г. Стасюлевичу это и на руку,
потому что эта самобытность и ему поперек горла стала.
Г. Соловьев пишет: «Нет у нас ни наук, ни искусств, ни
литературы», а г. Стасюлевич прибавляет: «Да какие же
науки и искусства без "правового порядка"?» Г. Соловьев
говорит: «У нас национальный эгоизм: веротерпимости нет,
жидов притесняем, поляков обездолили», — а г.
Стасюлевич думает: «Чего же лучше? Пусть для нас каштаны из
огня таскает». Г. Соловьев пишет: «Россия гроша медного
не стоит, она — пустое место», а г. Стасюлевич
прибавляет: «Вот это дело, мы на этом самом пустом месте и
водворим "правовой порядок"».
И оба посмеиваются себе в бороду, и оба думают: кто
кого перехитрит?
Но дело в том, что г. Стасюлевич уже перехитрил; у
него уже есть синица в руках, то есть статьи г. Соловьева,
в которых надо всею русскою историей поставлен крест,
а у г. Соловьева всего только журавль в небе, то есть наше
будущее шествие в Каноссу.
Все дело в том, что г. Соловьев даже и для своей
отдаленной последней цели своею пропагандой ничего не
достиг, и даже совершенно напротив. Ведь его мистическая
идея так и прошла мимо ушей «интеллигентной» публики,
а осталось только отрицание России. Это запомнили,
конечно; на это обратили внимание, и только на это. Что же
он сделал своею пропагандой? Он только еще более
разрыхлил почву, и без того разрыхленную, еще более сбил
-329-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
с толку нашего «интеллигента», и без того сбитого с толку,
прибавил «и свою каплю меду» в общую сокровищницу
ходячих отрицательных доктрин. Его статьи дали только
лишнее оружие в руки тех, кто хочет вести Россию вовсе
не по пути «вселенского христианства», а по пути
«вселенского парламентаризма», по пути ослабления всяческой
дисциплины: умственной, моральной, материальной, по
пути уподобления Европе современной, которая едва ли
пойдет в Каноссу
К. Н. Леонтьевым было высказано мнение, что г.
Соловьев, несмотря ни на что, имеет заслугу, заключающуюся
в том, что он снова возбудил великий вопрос о соединении
Церквей3. Но по какой-то странной и роковой
случайности своею литературного деятельностью последнего
времени г. Соловьев как бы преднамеренно желает
противоборствовать своей собственной идее.
Этою своею деятельностью, как я только что указывал,
он сыграл в руку нашим либеральным элементам — и уже,
конечно, чем более Россия стала бы развиваться в этом
направлении, чем более она «перевоплощалась» бы в
современную Европу, — тем дальше и дальше отодвигался бы
вопрос о соединении Церквей. Тот противоестественный
союз с нашими либеральными элементами, в который
вступил г. Соловьев, вреден для его собственного дела. Он
«расчищает почву» — да только не для себя. Пока он
угождает «интеллигентной» толпе, пока говорит в ее духе и в ее
тоне, пока он идет за этою толпой, его слушают и ему
аплодируют; но как только он заговорит от себя, как только
он захочет повести за собою эту толпу — от него
отвернутся и не пойдут за ним...
Не верь толпе, пустой и лживой...4
Это уже давно сказано, и многие люди, заслуживавшие
лучшей участи, забыв этот завет великого поэта, губили
свое дарование, унижали и самое дело, которому хотели
послужить...
«От ворон отстал, к павам не пристал», —говорит
пословица, и подобное явление часто можно наблюдать
-330-

Что значит быть самими собою?
в жизни; с г. Соловьевым случилось иначе и уже
действительно оригинально. Он от пав отстал, а к воронам не
пристал и очутился в каком-то странном положении,
скорее всего в положении синицы, которая собиралась
зажечь море, да не зажгла.
//
Но г. Соловьев, очевидно, не понимает этого или,
вернее будет сказать, не хочет понимать. Он все еще не
понимает, что не он одурачил ту «интеллигентную» компанию,
с которою вступил в противоестественный союз, а сам
одурачен ею. Прошу извинить меня за резкость выражения,
но, право, иначе выразиться невозможно. Несомненно,
что здесь нет недоразумения; несомненно, что здесь люди
друг друга просто дурачат. Здесь нельзя допустить с той
или с другой стороны то предположение, что все дороги
ведут в Рим. Очевидно, г. Соловьев никак не может
предположить, что дорога, по которой желают шествовать
наши либералы, ведет в Рим; очевидно также, что наши
гг. либералы, со своей стороны, никак не могут
предположить, что дорога, избранная г. Соловьевым, ведет в тот
Рим, который им нужен.
Но и за всем тем г. Соловьев стоит на своем: он
продолжает вести ту же самую свою политику, он продолжает
прикидываться, будто не понимает самых понятных
вещей, он продолжает «приспособляться» к своей публике,
на этот раз к публике «Русской мысли», где он поместил
свою статью «Мнимая борьба с Западом».
Эта статья направлена против книги г. Страхова
«Борьба с Западом в нашей литературе», вышедшей недавно
вторым изданием5.
Я вовсе не имею намерения вступаться за г. Страхова.
Автор «Борьбы с Западом», вероятно, сумеет ответить
г. Соловьеву лучше меня. Я хочу только извлечь из
названной статьи иные «пассажи», которые прекрасно могут
иллюстрировать мысли, высказанные мною выше. В этом вся
моя цель.
-331-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Вот что пишет, между прочим, в своей статье г.
Соловьев:
Так как H.H. Страхов упорно закрывает глаза на
проповедь насилия и обмана в книге Данилевского «Россия
и Европа», то его самого, во всяком случае, нельзя
обвинить в сознательной солидарности с этою проповедью.
Несмотря на воинственное заглавие его собственной
книги, трудно заподозрить почтенного критика в
шовинизме, а макиавеллизм, иногда им проявляемый, относится
более к его литературным противникам, нежели к
европейским державам. К какому же, однако, нравственному
результату приводит его теория Данилевского, так, как он
ее понимает? Чего на основании ее он желает и требует
для своего народа? H. H. Страхов высказал это самым
недвусмысленным образом в конце своей статьи «Наша
культура и всемирное единство». Будем сами собою— вот,
в конце концов, все, что нам нужно, по его мнению.
«Будем сами собою», — объясняет уже сам от себя г. Соловьев
выражение своего противника, — значит, нам нечего
думать ни о каком существенном коренном улучшении
нашей жизни, ни о каком высоком идеале: мы и так хороши.
Проповедь национального самодовольства — вот
окончательное заключение, выведенное им из теории культурно-
исторических типов главными ее защитниками в нашей
литературе.
Затем г. Соловьев начинает победоносно возражать
против национального самодовольства, против застоя,
против «китайщины» и т. д.
Вот странный человек, который сам себя тешит!
Объяснив по-своему выражение г. Страхова: будем сами собой,
он возражает против этого своего собственного
объяснения — и доволен.
Кого хочет морочить г. Соловьев? Читателей «Русской
мысли»? «Интеллигентную» толпу, аплодисменты которой
он в последнее время стал так ценить? Но они уже давно
обморочены без него, и он, сам того не замечая, не ведет
эту толпу за собою, а только идет за ней. Кто же из мало-
мальски серьезных и образованных людей поверит г.
Соловьеву, что выражение «быть самими собою» употребля-
-332-

Что значит быть самими собою?
лось г, Страховым или кем бы то ни было из
славянофилов — так как дело идет именно о славянофилах — в том
смысле, как толкует его наш слишком уже
прикидывающийся непонятливым философ? Кто из литературных
противников г. Соловьева когда-либо утверждал, будто мы
и так хороши? Но г. Соловьев прикидывается, что для него
выражение «быть самими собою» имеет только один этот
смысл.
Право, досадно повторять то, что давно и хорошо
известно, а г. Соловьеву более, чем кому-нибудь.
Будем сами собою — то есть перестанем обезьянничать,
перестанем рабски идти за Европой, отыщем начала
своего просвещения, просвещения особого типа, разовьем
и осмыслим эти начала. Вот что значит «быть самими
собой» — вот в каком смысле употребляют это выражение
и г. Страхов, и все серьезные люди, которые когда-либо
говорили и писали об этом.
Это то самое, о чем когда-то прекрасно сказал Тютчев,
обращаясь к нашим либералам:
Как вы ни гнитесь, господа,
Вам не стяжать признания Европы,
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы6.
Перестать быть холопами просвещения и сделаться его
слугами — вот что значит «быть самими собою». А для
этого, конечно, надо внести в область просвещения
что-нибудь свое, оригинальное, типичное, свое особое
просветительное начало, — и вот на это-то указывают противники
г. Соловьева. Как на такое просветительное начало они
указывают на православие, и чтобы доказать, что они не правы,
надо доказать, что православие не заключает в себе этого
просветительного начала, особого, неизвестного
Европе, — сделать чего г. Соловьев никогда даже и не пытался.
Но г. Соловьев предпочитает наивничать. В начале
своей статьи он пишет:
...Досточтимый критик (то есть г. Страхов)
неожиданно признается, что и он выкинул знамя, за которое стоит
-333-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и которым гордится, так как написана на нем проповедь
серьезного умственного труда. Проповедь превосходная, —
продолжает г. Соловьев, — но опять, где же тут борьба, да
еще с Западом, который именно и отличается известным
умственным трудом? Такую проповедь следует назвать
подражанием Западу, а не борьбой с ним. Вот если бы
г. Страхов проповедовал лень и праздность, то туг была
бы хотя не борьба, но, по крайней мере, некоторая
противоположность с настроением Запада.
Г. Соловьев снова прикидывается, будто он не
понимает г. Страхова, между тем как мысль его совершенно ясна.
Автор «Борьбы с Западом» просто хочет сказать здесь то
самое, что сказал давным-давно Пушкин своим
знаменитым стихом:
На поприще ума нельзя нам отступать...7
Тот труд, который был приложен Европой к
разработке и развитию наших культурных начал, нам надо
приложить к разработке и развитию наших культурных начал,
иначе как бы мы ни трудились, идя в хвосте за Европой,
этот труд наш будет бесплодным, подобным труду белки,
бегающей в колесе. «На поприще ума нельзя нам
отступать». А ведь ум-то может быть только свой,
заимствованного ума быть не может, а пока мы будем усваивать
просвещение Европы лишь догматически, а не критически, не
в свете своего просвещения, до тех пор мы и будем именно
отступать на поприще ума, до тех пор мы будем не
слугами просвещения, а холопами его. О труде, приложенном
к созданию своей культуры, — вот о чем говорит г. Страхов
вместе со всеми русскими людьми, не желающими быть
холопами просвещения европейского, а г. Соловьев
притворяется, что он этого не понимает.
Если б он принял мысль г. Страхова такою, какова она
в действительности, ему пришлось бы доказать, что у нас
своего ума нет, своего просвещения быть не может и что
нам остается одно: «перевоплотиться» в европейцев. Но
ничего этого, конечно, г. Соловьев не доказывает и не
пытается доказать. Он просто играет словами, приноравлива-
-334-

, Наши «уличные философы» _==
ясь ко вкусам и пониманию той толпы, для которой пишет.
Он стряхнул с себя даже вид серьезности. Размахнулся-то
он широко, подняв, можно сказать, самые обширнейшие
вопросы, как вопрос о соединении Церквей, нашумел на
всю Европу, получил несколько комплиментов от самого
папы — и чем же кончил? Писанием прескучных, никому
и ни на что не нужных журнальных статей и рецензий —
да полемикой, приспособленной ко вкусам и умственному
уровню «интеллигентной» толпы. Плачевный конец.
Море так и осталось не зажженным8, журавль так и до сих
пор летает в небе, не пойманный г. Соловьевым, а синица
в виде наделавших столько шуму статей нашего автора так
и осталась в руках г. Стасюлевича, который один и
выиграл в этой игре...
НАШИ «УЛИЧНЫЕ ФИЛОСОФЫ»
По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Письмо к редактору»
I
Г. Вл. Соловьев — писатель, без сомнения, остроумный.
Об этом свидетельствует и его небольшая статья,
помещенная в только что вышедшей пятой книге «Вопросов
философии и психологии». Эта статья, в сущности,
полемическая, но на этот раз г. Соловьев оставил усвоенную
им в последнее время несколько грубую полемическую
манеру. Напротив, здесь он предпочитает тонкий юмор и, так
сказать, прикровенную иронию. Все это очень хорошо
и заслуживает только одобрения, но дело в том, что
именно на этот раз, когда дело идет о г. Лесевиче и «его школе»,
юмор г. Соловьева столь тонок, что его трудно заметить
«невооруженным» глазом, ирония его столь «прикровен-
на», что может повести к странным и нежелательным
недоразумениям.
Я хорошо понимаю, что г. Соловьев в своей статье,
имеющей подзаглавие: «О заслуге В. В. Лесевича для фило-
-335-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
софского образования в России», всего только
добродушно посмеивается над представителем нашего
доморощенного позитивизма и неокантианства, но, как сказано,
делает это слишком тонко даже и для читателей философского
журнала, не говоря уже о прочих. У нас к такой тонкости
не привыкли, да и вообще ее нельзя одобрить, если она
является в значительной степени туманною.
Выступая на журнальных страницах, г. Соловьев, без
сомнения, понимает, что обращается к известного рода
публике — ее он и имеет в виду. Но в глазах этой публики
г. Соловьев (говорю здесь о нем как о философе, а не как
о богословствующем публицисте) и его, к сожалению, не
многочисленные единомышленники далеко не
победители, точно так же как гг. Лесевичи, Де-Роберти, Вырубовы
и прочие их многочисленные у нас единомышленники —
далеко не побежденные, и даже совершенно напротив.
В настоящей своей статье, между прочим, г. Соловьев
пишет:
У меня была та невыгода, что все стадии отрицания
и скептицизма были пережиты мною в первой юности,
а на публичную деятельность я выступил уже с
метафизическими взглядами и даже мистическими убеждениями, а
потому для огромного большинства публики явился человеком
отпетым.
Но много ли у нас образованных людей,
придерживающихся «метафизических взглядов» и имеющих
«мистические убеждения»? Один, два — и обчелся. И, наоборот,
множество так называемых образованных людей,
именующих себя вульгарным названием «интеллигентов» \
придерживаются диаметрально противоположных взглядов
и убеждений, если вообще к их пустопорожней болтовне
возможно применить термин: «убеждения». Эти многие
и есть единомышленники гг. Лесевича, Вырубова и т. п.
Правда, в последнее время дело несколько изменилось,
но не слишком. Правда, в последнее время
«метафизические взгляды» и «мистические убеждения» приобрели
более сторонников, но все же — количественно, конечно,
-336-

Наши «уличные философы»
а не качественно — это армия слабая. Все-таки все «ученые»
и неученые ослы с прежнею развязною самоуверенностью
продолжают лягать эти взгляды и убеждения. Это
настолько верно, что я, например, статью г. Л. Лопатина,
«Теоретические основы сознательной нравственной жизни»,
напечатанную в той же пятой книжке философского
журнала, готов назвать не только превосходною, но и
мужественною2. Не прошло еще, к несчастью, у нас время, когда
для того, чтобы выступать с теми взглядами, с какими
выступил г. Лопатин, надо было иметь известное
нравственное мужество.
Вот ввиду всего этого мне не совсем нравится та
неопределенность в статье г. Соловьева, которая может подать
повод к недоразумениям.
Так, на второй же странице своей статьи г. Соловьев,
объяснивши, что не следует оставлять без внимания
«заслуг действительных, хотя и скромных, особенно если они
не были оценены по достоинству», — продолжает:
В следующий раз я намерен воздать должное
замечательным философским трудам высокопреосвещенного
Никанора, архиепископа Херсонского и Одесского. А
теперь позвольте напомнить вам о несомненной услуге,
которую оказал философскому образованию в России наш
общий с вами литературный противник В. В. Лесевич.
Из всей совокупности статьи «вооруженным взглядом»
можно усмотреть, что г. Соловьев шутит, что он не
относится и не может относиться к г. Лесевичу серьезно — так,
как относится к архиепископу Никанору; но форма и
прием, с которыми он сопоставляет эти два имени, без
сомнения, введут в заблуждение даже и многих читателей
философского журнала... А вот это-то нежелательно...
В чем же, однако, г. Соловьев видит «заслугу» г. Лесеви-
ча, о которой он упоминает в подзаглавии к своей статье?
Объяснивши, каким образом среди нашего так
называемого образованного общества установилось господство
«догматики "Kraft und Stoff'*3», г. Соловьев замечает, что
* «Сила и материя» (нем.)
-337-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гг. Лесевич, Вырубов, Де-Роберти, Михайловский не
удовлетворились этою догматикой, а «перенесли на нашу почву
и широко распространили идеи французского и
английского позитивизма». В этом-то и «заслуга» г. Лесевича, — но
не одного его, а «наряду с гг. Михайловским и
Де-Роберти». Оказывается, однако, у г. Лесевича есть и еще
специальная «заслуга», благодаря которой г. Соловьев главным
образом говорит именно о его «заслуге», а не о «заслугах»
его единомышленников. Эта «заслуга» заключается в том,
что г. Лесевич, по мнению г. Соловьева, перенес к нам
и неокантианство.
Я настаиваю, что г. Соловьев рассуждает о «заслугах»
г. Лесевича просто в шутку и лишь для вящей иронии
выдерживает тон серьезности. Если же не так, если г.
Соловьев говорит действительно серьезно, то все им
сказанное ничего, кроме прискорбного удивления, вызвать не
может.
Потому что, если даже признать справедливым, — а оно
справедливо разве лишь наполовину, — все то, что говорит
г. Соловьев в своей статье о значении позитивизма и
дальнейшего обращения к Канту в ходе развития европейской
философии, — то какое же это отношение имеет к нашим...
«базарным философам», вроде гг. Лесевича и
Михайловского? Они и под видом позитивизма, и под видом
неокантианства проповедовали на базаре «общедоступную»
базарную «философию» — в этом все их дело и вся их заслуга.
Они ни с какого боку не участвовали в том умственном
движении, которое началось в России с Петра Великого,
продолжается до сих пор — оно прошло мимо них, хотя,
конечно, оно же своим отражением вызвало и их,
выбросивших идею на улицу, по меткому выражению
Достоевского 4. Они и есть представители и выразители «уличной
философии»...
//
Прежде, чем возвратимся к г. Лесевичу и его
«заслугам», надо обратить внимание на одно место статьи г.
Соловьева: все это находится в общей связи, а потому не-
-338-

Наши «уличные философы»
большое отступление лишь поможет нам лучше выяснить
дело.
Я не извиняюсь за довольно длинные выдержки из
статьи г. Соловьева, которые предложу сейчас читателям, —
они чрезвычайно интересны и затрагивают вопросы
большой важности.
Чтоб оценить эту услугу, нам нужно вернуться довольно
далеко назад, к тому времени, которое непосредственно
знакомо нам лишь по смутным гимназическим
воспоминаниям, — пишет г. Соловьев. — Я называю это время
эпохой смены двух катехизисов. Обязательный авторитет
митрополита Филарета был внезапно заменен столь же
обязательным авторитетом Людвига Бюхнера. Как уже
давно было замечено умными людьми *, эта смена произошла
безо всякой внутренней борьбы. Но я не знаю, почему
видят здесь что-то прискорбное. Если авторитет
Пространного катехизиса6 принимался на веру, без рассуждения,
то в чем же могла состоять внутренняя борьба из-за него?
Первый шаг на пути рассуждения уже заключал в себе
отрицание прежнего безусловного авторитета, именно
потому что он выдавался за безусловный, невзирая на его
весьма условную, ultra-условную форму. Я помню, что
впервые поколебался в вере, когда увидал популярную книжку
по геологии или палеонтологии, в которой были между
прочим раскрашенные рисунки разных допотопных
чудовищ. Сначала я думал, что это сказка, но когда
удостоверился из текста книжки и из объяснений старших, что все
эти мегатерии и плезиозавры действительно
существовали некогда и потом исчезли, то моему ребяческому уму
пришлось сделать роковой выбор между допотопным
катехизисом и допотопными зверями. Очевидно,. выбор
был уже заранее решен тем простым обстоятельством,
что катехизис, хотя бы и допотопный, есть дело рук
человеческих, тогда как мегатерии и плезиозавры и без
человека существовали. Думаю, что этого простого
рассуждения для большинства тогдашних передовых людей было
вполне достаточно, чтобы разом перейти от одного миро-
* Например, Ю. Ф. Самариным в его предисловии к сочинениям
Хомякова и в письмах о материализме5. <Примеч. Вл. Соловьева.>
-339-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
созерцания к другому, которое уже и принималось затем
en bloc *, благо как раз вовремя явилась и книжка с
готовыми на все ответами — «Kraft und Stoff» Бюхнера. А
чтобы понять, что бытие плезиозавров нисколько не
противоречит истинному богопочитанию, — для этого нужен
был сравнительно сложный и тонкий процесс мысли; но
откуда же ему было взяться? Ведь даже скудные
философские кафедры наших университетов были пред тем
упразднены.
Итак, умственное движение не могло сразу пойти
правильным ходом, и первый опыт независимого мышления
как малолетних гимназистов, так и взрослых людей того
же умственного уровня должен был разрешиться заменой
православного катехизиса материалистическим. Ныне
немало людей, рассуждающих таким образом: поскольку
старый катехизис содержал в себе истинное вероучение,
а новый, напротив того, состоит из заблуждений, то
и замена первого последним была великим злодеянием
и бедствием, как бы неким грехопадением русской
интеллигенции. Рассуждение это поражает своею простотой,
которая, по пословице, хуже воровства. Как же не стыдно
забывать, что исповедание старого катехизиса очень
часто облекалось в формы ни с чем не сообразные и даже
бесчеловечные, тогда как «новая вера» при всех своих
заблуждениях связывалась (по крайней мере на первых
порах) с порывами человеколюбия! Отвлеченно говоря, тут
не было, конечно, никакой логики. Из того, что «Бог есть
дух вечный, вездесущий, всеведущий, всеблагий»7 никак
не следует, что челюсти наших ближних должны быть
сокрушаемы. Подобным образом, когда приверженец
нового катехизиса выступал с такого рода заявлением: «Нет
ничего, кроме материи и силы; борьба за существование
произвела сначала птеродактилей, а потом плешивую
обезьяну, из которой выродились и люди: итак, всякий да
полагает душу свою за други своя», то насчет строгой
правильности этого последнего вывода также могли
возникать справедливые сомнения. Конечно, не нужно ничего
преувеличивать: с одной стороны, осатанел ость,
ужившаяся с высшими истинами, далеко не всегда доходила до
целиком (фр.)
-340-

Наши «уличные философы»
бесконечности, а, с другой стороны, стремление полагать
душу свою во имя птеродактиля весьма часто
ограничивалось одним пустословием. Тем не менее, в общем нам
казалось, что преданность старым началам выражается по
преимуществу в действиях сокрушительных, тогда как,
напротив, новый культ плешивой обезьяны смягчает сердце
и утробы.
Перехожу к собственному предмету настоящего
письма. Если новый ложный катехизис имел перед старым
истинным указанное нравственное преимущество, то в
теоретическом отношении никакого успеха не было сделано,
все оставалось по-прежнему. Сердца пламенели новою
верой, но умы не работали, ибо на все вопросы были уже
готовые и безусловные ответы: c'était à prendre ou à laisser* .
Пока оставалась в силе эта безусловность
материалистической догмы, ни о каком умственном прогрессе не могло
быть речи. Новая вера начинала уже превращаться в
обязательное правоверие, теряя свои прежние туманные
черты. Явились нетерпимость, преследования. Покойный
Юркевич, мыслитель с большими достоинствами, был
подвергнут анафеме и лишен доброго имени единственно
за свое философское отрицание материализма. Из такого
плачевного состояния передовая часть русского общества
могла выйти только тогда, когда авторитет Бюхнера был
заменен авторитетом Огюста Конта8.
///
Г. Соловьев прав: все, что он здесь написал, а не только
то, что «смена произошла безо всякой внутренней
борьбы», — все это «давно было замечено умными людьми» —
и не одним Самариным. Но г. Соловьев все это хорошо
повторил: местами очень своеобразно выразил старые
мысли, но местами, однако, подчеркнул их с излишнею,
ненадобною грубостью. Это, конечно, не двусмысленная
грубость: всем хорошо известно, какой философии
придерживается г. Соловьев, известно и много раз им
высказанное почтительное отношение к личности
митрополита Филарета как богослова и философа. Таким образом,
* это должно было быть принято либо оставлено (фр.)
-341-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
оставив в стороне иные «пункты претыкания»,
встречающиеся в приведенной выдержке из статьи г. Соловьева,
обратимся к самому ее содержанию.
Дело в том, что г. Соловьев характеризовал не движение
русской мысли, которое шло по особому руслу, выражалось
иными людьми, а настроение той уличной
«интеллигенции», которая, благодаря известным условиям времени,
появилась у нас с шестидесятых годов. Вот эта-то уличная
«интеллигенция» даже не променяла «безо всякой
внутренней борьбы» катехизис Филарета на
материалистический, а просто приняла как «новое откровение» писания
во множестве появившихся низкого разбора
сочинителей, основанные на книжке Бюхнера или на тех
знаменитых «пяти умных книжках», которые Чернышевский
советовал прочесть философу Юркевичу9. Очень понятно,
что эта толпа не только не могла понять, что «бытие
плезиозавра не противоречит истинному богопочитанию» —
не противоречит, кстати, и катехизису Филарета, — но она
не могла ничего понять, кроме низменной пропаганды
низменных доктрин. И вот почему было совершенным
безумием подвергнуть эту толпу именно такой пропаганде.
Правда, бывали тупые и ожесточенные сердцем
глупцы, которые из того, что «Бог есть дух вечный» и т. д.,
выводили необходимость сокрушать челюсти ближних; но
люди эти были не большие глупцы, чем те, которые из
«плешивой обезьяны» выводили: «Итак: всякий да
полагает душу за други своя» 10. Но первые глупцы не отстаивали
по крайней мере свою тупость с разрывными бомбами в
руках, а вторые — кончили тем, что во имя принципа
«плешивой обезьяны» начали взрывать поезда и палить в
неповинных людей. А самое «гуманное» действие принципа
«плешивой обезьяны» выразилось, например, в том, что
Юркевич, о котором г. Соловьев в своей статье,
цитируемой в 5-й же книжке «Вопросов философии» г. Колубов-
ским11, выражается так: «В умственном характере его
замечательным образом соединялись самостоятельность
и широта взглядов с искренним признанием
исторического предания, глубокое сердечное сочувствие всем суще-
-342-

Наши «уличные философы»
ственным интересам жизни с тонкою проницательностью
критической мысли»,—что этот самый Юркевич «был
подвергнут анафеме и лишен доброго имени единственно за
свое философское отрицание материализма». Да один ли
Юркевич?
Вот это-то второе, «гуманное», течение, которое «ради
большей славы плешивой обезьяны», не пускало в ход
бомб, а ограничивалось «лишением доброго имени» всех
противников «плешивой обезьяны», — вот это-то второе
течение и было представлено «уличными философами»,
подобными гг. Лесевичу и Михайловскому. Припомните
тот журнальный террор, который недавно лишь
окончился и от которого, в числе прочих, не ушел в свое время
и Вл. С. Соловьев, как автор «Кризиса» 12, «Критики
отвлеченных начал», «Религиозных основ жизни». Какие же,
они, эти господа, позитивисты, неокантианцы — они
просто рыцари принципа «плешивой обезьяны», именно этот
принцип лежит в основании их «науки», их «философии»,
их «политики». Эти рыцари наделали много вреда уже
одною пропагандой невежества среди учащейся молодежи. Эта
пропаганда, без сомнения, сделала свое дело. Благодаря
ей — трудно поверить, но это так — в иных «ученых»
сочинениях иных наших «штатных ученых» можно встретить
«ученые» ссылки на фельетоны г. Михайловского;
благодаря ей принцип «плешивой обезьяны» проповедовали
с иных университетских кафедр. Да и самая формула,
сущность которой так ловко схвачена г. Соловьевым,
принадлежит именно г. Михайловскому. Г. Соловьев как бы сделал
экстракт из фельетонов этого сочинителя в своей
формуле: «Нет ничего, кроме материи и силы; борьба за
существование произвела сначала птеродактилей, а потом
плешивую обезьяну, из которой выродились люди: итак,
всякий да полагает душу за други своя».
Ну, разве можно относиться серьезно к сочинителям
подобных формул? Без сомнения, г. Соловьев шутит; без
сомнения, он просто «на смех» говорит о «заслугах»
наших «уличных философов» — без сомнения, тут тонкая
ирония — и больше ничего...
-343-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
IV
Наши «уличные философы» представляют собою, как
я уже сказал, явление вредное уже одною пропагандой
«интеллигентного невежества», которою они
занимаются, — но в то же время и явление глубоко комическое.
Тут дело вовсе не в позитивизме, не в неокантиантстве,
не в какой бы то ни было философии, а в том, кто из них,
г. Лесевич или г. Михайловский, какую заграничную
книжку раньше прочтет. В своей «ученой» деятельности они
находятся в полной зависимости от Готье, Вольфа13 или
Риккерта. Тут они получают все свои «последние слова
науки», и если Риккерт запоздает или перемешает книжки,
то наши «уличные философы» оказываются в плачевном
положении. Особливо если к ожидаемому новому привозу
заграничных брошюр они не сэкономят и израсходуют
все свои «последние слова».
Но тут же кто первый из них сбегает к Риккерту, тотчас
же начинает упрекать другого в «отсталости», как теперь
г. Лесевич, по свидетельству В. С. Соловьева, уже упрекает
г. Де-Роберти. Этою своею чертой наши «уличные
философы» чрезвычайно напоминают гоголевских дам:
«просто приятную» и «приятную во всех отношениях» и. Только
у гоголевских дам дело идет о новых фасонах «ситчиков»,
а у наших «уличных философов» — о новых фасонах
заграничных брошюр. Но сущность одна и та же. Как «просто
приятная дама» и «дама приятная во всех отношениях»,
встретившись на улице, подозрительно друг друга
осматривают, дабы заметить «отсталость» по отношению к
фасону «ситчика», так же, встречаясь на улице, вероятно,
подозрительно осматривают друг друга гг. Лесевич и
Михайловский. И заметивши «отсталость», тотчас же
бросаются каждый к своему письменному столу и начинают
полемизировать.
«Душечка, — говорит язвительно "дама приятная во всех
отношениях" "просто приятной даме",— это пестро!
Таких шарфиков больше не носят! Вы, вероятно, не видали
последнего нумера "Модного света" 15!»
-344-

Наши «уличные философы»
«Просто приятная дама» хотя и спорит, хотя и
сопротивляется, чтобы поддержать свое достоинство, но бледнеет,
как платок, сердце у нее падает, и в страшной тревоге бежит
она, чтобы достать последний нумер «Модного света».
То же случается и с нашими «уличными философами»,
как то явствует из полемики, которую они время от
времени ведут между собой.
Встречаются гг. Лесевич и Михайловский. Г. Лесевич
смотрит иронически, а г. Михайловский уже начинает
трепетать, не «отстал» ли он от чего-нибудь?
«А вы знаете, — беззаботно говорит г. Лесевич, —
теперь уже Дюринга не носят, теперь Петцольд16...»
И хотя Михайловский, для поддержания своего
достоинства, спорит и сопротивляется, но бледнеет, сердце
у него падает, и, едва отделавшись от своего собеседника,
он уже летит разузнать — точно ли «теперь Петцольд»?
Но иногда повезет и г. Михайловскому, он первый
узнает про «новый фасончик» — и тогда победоносно язвит
г. Лесевича.
Ввиду такого отношения к философии и статьи свои
наши уличные философы пишут с чрезвычайною легкостью,
употребляя самый первобытный прием. Обыкновенно
предпринимаются длиннейшие выписки из последней
полученной заграничной книжки, объясняется, что эти
выписки есть «последнее слово научной философии», — в
заключение объявляется, что всякий «несогласно мыслящий»
будет лишен чести и доброго имени. Ко всему этому, как
говорит профессор Козлов («Свое слово», № 3),
прибавляются «обычные стрелы остроумия, потешающего передовых
подростков, направленные против мистиков и метафизиков» 17.
Когда весь сей рецепт приведен в действие, «научная
работа» «уличного философа» готова. Она выпускается
в свет под каким-нибудь заглавием, вроде заглавия недавних
статей г. Лесевича: «О научной философии» 18, — и все
«передовые подростки» накидываются на эту «работу» в
полной и наивной уверенности, что они имеют пред собою
философские статьи, а не «новый фасончик», на живую
нитку сметанный г. Лесевичем из заграничных выкроек.
-345-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Но вот тут-то кончается комизм и начинается нечто
серьезное.
Ведь «передовые подростки» обратятся впоследствии
в «передовых интеллигентов», покончат курсы, позаймут
места и, оставшись «при тех же идеях», которые им
внушены рыцарями «плешивой обезьяны», начнут разносить эти
«идеи» по лицу Земли Русской, начнут сознательно и
бессознательно продолжать дело своих учителей —
пропаганду «интеллигентного» невежества. Ведь эти «передовые
подростки», они всюду заберутся: который в журналистику,
научившись «подбирать слова», который на адвокатскую
трибуну, а который, подбочась, — и на университетскую
кафедру. Примеры эти мы видели и видим. Результаты всей
этой пропаганды рыцарей «плешивой обезьяны» тоже
у всех на глазах: страшное понижение уровня
университетского образования, дошедшее до того, что
университетский диплом перестал свидетельствовать не только об
образовании, но даже и об элементарных знаниях,
оскудение литературы, приспособляющейся к требованиям
«передовых подростков», неслыханный упадок театра —да
мало ли можно насчитать подобных «признаков
времени»? Вот ввиду всего этого вряд ли можно относиться к
нашим «уличным философам» так снисходительно, как
относится к ним г. Соловьев. Каждый из них, сам по себе,
есть явление только комическое, но в массе — они своего
рода сила, с которою надо считаться. Они именно и есть
та литературная моль, которая точит — и подтачивает...
ЧЕМУ ЖЕ УЧИТ Вл. С. СОЛОВЬЕВ?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева
«Русский национальный идеал»
I
Статья г. Соловьева — в подзаглавии которой мы
читаем: «По поводу статьи Н. Я. Грота в "Вопросах философии
и психологии"» — распадается, по внутреннему своему со-
-346-

Чему же учит Вл. С. Соловьев?
держанию, на две неравные части. В меньшей — он
защищает г. Грота, в большей — высказывает уже свои
собственные идеи.
Защищает он г. Грота, очевидно, от меня.
Дело идет о статье г. Грота «Еще о задачах журнала»,
о которой, если не ошибаюсь, писал только один я. Без
сомнения, г. Соловьев подразумевает мою статью, —
озаглавленную: «В чем же дело?» *, — когда пишет: «Считаю
полезным и справедливым оградить некоторые из его (то есть
г. Грота) мыслей, с которыми я вполне солидарен, от
слишком легких возражений и неверных истолкований».
Кстати сказать, ограждение чьих бы то ни было мыслей
от легких возражений — совершенно бесполезный труд; но
на этот раз и возражений никаких не было, ни легких, ни
тяжелых, ибо не было и самых мыслей, требовавших
возражения. В статье г. Грота ясно выражена была лишь одна
мысль, что всякий не уважающий мнений гг.
Михайловского, Лесевича и вообще мнений «образованных
публицистов противного лагеря», как выразился г. Грот, есть
«человеконенавистник», лицемер, высокомерный гордец
и — не помню уже что еще. Согласитесь, что эта мысль
решительно не требует возражений. Общие же рассуждения,
обставлявшие ее, были столь запутаны, сбивчивы,
противоречивы и очевидно ошибочны, что опять-таки не
требовали возражений, а требовали лишь указания на эту их
сбивчивость, запутанность и очевидную ошибочность.
Такое именно указание я и сделал в своей статье. Так, я
указал, подтвердив свое указание многочисленными цитатами
из Достоевского, что нельзя ссылаться на этого писателя
для доказательства мыслей, противоречащих всему, что
он когда-либо писал. Я указал, что нельзя говорить о
превознесении идеи православия над христианством, как
делает то г. Грот, что подобное выражение не имеет никакого
смысла. Наконец, я указал, что нельзя говорить, особливо
ссылаясь на Достоевского, что есть много правд, ибо
правда одна, как всегда думал и покойный знаменитый
писатель. Вот что я сделал в своей статье, и если все это г.
Соловьев называет «легкими возражениями и неверными
-347-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
истолкованиями», то, очевидно, он слишком увлекается
желанием «оградить» г. Грота. А увлекаясь, упускает из
виду, что он сам, только очень кратко, неясно и мягко,
говорит о статье г. Грота то самое, что сказал о ней и я
обстоятельно и прямо.
Так, г. Соловьев пишет: «Мы, конечно, не станем
требовать, чтобы почтенный автор на шести страницах с
полною ясностью до конца высказал свой взгляд; он не мог
иногда избежать известной неопределенности
выражений и указаний».
Однако, мне кажется, совершенно довольно не шести
страниц, а шести строк, чтобы совершенно определенно
высказаться о том, одна ли правда или их много? Точно
так же довольно немногих строк, чтобы совершенно
определенно объяснить выражение: «превознесение идеи
православия над христианством», если для пишущего в этом
выражении есть какой-нибудь смысл. Так, сам г. Соловьев
мог бы в нескольких строках объяснить подобное
выражение, сказав, что вселенским христианством он считает
католицизм.
Но об этих двух «неопределенных выражениях» г.
Грота г. Соловьев в своей статье вовсе не упоминает; он
ограничивается только «неопределенностью указаний»
редактора философского журнала, которую и хочет поправить.
Неопределенно же указал г. Грот на Достоевского. Эту
«неопределенность указания» г. Грота г. Соловьев, худо ли,
хорошо ли, поправляет не на шести страницах, однако,
а всего в нескольких строчках.
Н. Я. Грот, — пишет он, —указывает не на
Достоевского, побежденного стремлениями толпы и предрассудками
славянофилов, а на Достоевского, победившего и толпу,
и славянофильство своею Пушкинскою речью.
Ну, вот видите, где же тут шесть страниц? Всего только
шесть строк. Вот если бы г. Грот сказал: я указываю на
такого-то Достоевского, а не на такого-то, — дело было бы
ясно. Осталось бы лишь спорить о том: было ли в
Достоевском это раздвоение или нет?
-348-

Чему же учит Вл. С. Соловьев?
Итак, очевидно, статья редактора философского
журнала тут решительно ни при чем, а просто г. Соловьев
пожелал высказать свои мысли о Достоевском и о прочем;
по отношению же к г. Гроту он выступает только в
симпатичной роли сердобольной нянюшки, которая говорит:
«Ну, ну! что, в самом деле, к ребенку пристали? Ну,
сегодня не выучил — завтра выучит. Велика важность».
Так и будем знать и, оставив совершенно в стороне
статью г. Грота, обратимся к мыслям, которые высказывает
г. Соловьев...
//
В своей статье г. Соловьев делает тот последний шаг,
который ему и оставалось сделать: он отрицает
Достоевского. Это совершенно последовательно с точки зрения
г. Соловьева. Достоевский был славянофил с сильною
наклонностью к церковному миросозерцанию;
Достоевский, так же как и Данилевский, так же как и славянофилы,
стоит поперек дороги той «вселенской идее», которую
проповедует г. Соловьев, — и Достоевского надо отрицать.
И г. Соловьев это делает. Если он делает это не совсем
решительно, если он делает это с очевидно бесполезной
оговоркой, то не по недостатку... смелости, а, быть может,
потому, что память Достоевского слишком дорога ему.
И вот почему он пишет, что Достоевский был «носителем
идеалов русского народного самосознания, русского
христианского мировоззрения» только «в минуты
вдохновения». Такою «минутой вдохновения» г. Соловьев считает
только известную речь Достоевского на Пушкинском
празднике. Все остальное — отрицается. Если бы Достоевский
прожил долее, то, по мнению г. Соловьева, —
должен бы был решительно и окончательно отделаться от
половины своих взглядов и мнений, переработать все
свои частные мысли по той общей формуле, которую он
возвестил в своей вдохновенной речи. Требовать такого
духовного подвига было бы слишком жестоко от
измученного жизнью шестидесятилетнего страдальца, который,
к тому же, и в области идей был более прозорливцем и ху-
-349-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
дожником, нежели строго логичным, последовательным
мыслителем.
А в другом месте читаем:
Если мы согласны с Достоевским, что истинная сущность
русского национального духа, его великое достоинство
и преимущество состоят в том, что он может внутренно
понимать все чужие элементы, любить их,
перевоплощаться в них, если мы признаем русский народ вместе
с Достоевским способным и призванным осуществить
в братском союзе с прочими народами идеал всечеловече-
ства, то мы уже никак не можем сочувствовать выходкам
того же Достоевского против «жидов», поляков, французов,
немцев, против всей Европы, против всех чужих исповеданий.
И наоборот, если противники Н. Я. Грота могут по праву
ссылаться в свою пользу на эти враждебные и
презрительные выходки Достоевского против иноверцев и
иноземцев, то ведь этим только они и должны ограничить свою
с ним солидарность: на его идеалы и на его пророчества
они ссылаться не могут. Во всяком случае, несомненная
двойственность в воззрениях Достоевского позволяет
даже искренним противникам его лучшей веры прибегать
к его же авторитету. Но поэтому и сторонникам его
истинного идеала нельзя без оговорок становиться под его
знамя.
Итак, ото всего Достоевского нам остается только
Пушкинская речь, — но, мне кажется, и ссылка на нее
совершенно бесполезна для г. Соловьева. Достоевский был человек
очень цельный и очень последовательный; Пушкинская
речь есть как бы краткий экстракт из того, что он говорил
всегда. И в Пушкинской речи он сказал все то же:
«смирись, гордый человек», а потом уже, смирившись,
«поработай на народной ниве»; и в Пушкинской речи он
требовал преклонения пред правдой народной, которую видел
в Православии; и в Пушкинской речи, как и всегда, он
пророчил торжество Православия, которое объединит в себе
все народы; и в Пушкинской речи он пророчил, что
настрадавшийся Западный мир придет к нам искать правды,
которая, к тому времени, просияет у нас окончательно
и навсегда покорит себе мир.
-350-

Чему же учит Вл. С. Соловьев?
Нельзя без улыбки читать замечание г. Соловьева о
«выходках» Достоевского. Но ведь таким образом все его
сочинения есть одна сплошная «выходка», ибо все содержание
их является борьбой против духа европейского
просвещения, во имя наших народных начал, выразившихся в
Православии, является, главным образом, борьбой с
католическою идеей, положенною, по мнению Достоевского,
в основу европейской культуры. В том-то и дело, что
Достоевского нельзя раздваивать, а надо его или принимать,
или отрицать целиком, особливо с точки зрения г.
Соловьева, с точки зрения, которая именно в католичестве,
разоблаченном Достоевским до последней порошинки,
видит идею вселенского христианства. И смешно же думать,
чтобы Достоевский, уже старик, останься он жив,
поставил бы крест над всею своею деятельностью, признал бы
всю ее — ложью и просветился бы истинами папизма! Это
было бы возможно в одном только случае, если бы вся
деятельность Достоевского была не плодом мучительного,
страстного искания истины, а действительно одною
сплошною выходкой, как думает г. Соловьев. Эту теорию
«раздвоенности» Достоевского надо бросить, она несостоятельна
до очевидности, и если г. Соловьев хочет быть
последовательным, то ему надо найти в себе настолько мужества,
чтобы признать всю деятельность Достоевского одною
сплошною ошибкой, и лишь тогда со своей точки зрения он
будет прав.
///
Но в статье г. Соловьева чем дальше в лес, тем больше
дров. И если его странное мнение о «раздвоенности»
Достоевского можно объяснить нежеланием решительно
отвергнуть всю деятельность этого писателя, то о
дальнейшем уже не знаешь, что и думать. Вот что он пишет во
второй своей статье2:
За праздничною речью Достоевского последовал
совершенно будничный спор его с проф. Градовским3. Этот
спор представляет явное подтверждение того, что свою
формулу русского идеала Достоевский дал более как про-
-351-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
зорливец и художник, нежели как мыслитель. Спорили
о том: что лучше — нравственное начало или
общественные формы; о чем нужно заботиться — о личной ли
нравственности, или об общественной справедливости? Это
почти все равно, что спорить, что лучше: зрение или
глаза, о чем нужно заботиться: о здоровье больного или об
исцелении его организма? Вместо того чтобы
становиться на сторону личной нравственности против
общественного интереса, следовало бы отвернуть самый вопрос
о преимуществах того или другого как совершенно
бессмысленный. Само нравственное начало предписывает
нам заботиться об общем благе, так как без этого заботы
о личной нравственности становятся эгоистичными, т. е.
безнравственными. Заповедь нравственного
совершенства дана нам раз навсегда в Слове Божьем, и дана,
конечно, не для того, чтобы мы ее твердили как попугаи или
разбавляли собственной болтовней, а для того, чтобы мы
делали что-нибудь для ее осуществления в той среде, в
которой живем, т. е., другими словами, нравственный
принцип непременно должен воплощаться в общественной
деятельности.
Итак, отсюда мы должны заключить, что все эти
христианские аскеты, пустынники, подвижники, были
людьми безнравственными; что святые и угодники, у гробов
которых с воздыханием и плачем молится русский народ,
тоже были люди безнравственные. Мы должны также
заключить, что эти люди не принесли никакой пользы миру,
не принесли никакой пользы народу и родине своей, что
эти светильники даром сияли и сияют пред миром, пред
народом своим, пред родиной своей. Неужели же какой-
нибудь Серафим Саровский, всю жизнь проведший в
аскетических подвигах, бесплодно прожил свой век,
незаметным прошел мимо народа русского, самым фактом своей
жизни, своей святости никого не просветил, никого не
умилил, никого не очистил? Так ли, это ли думает г.
Соловьев? Вероятно, не так и не это, — но таков единственный
вывод из его слов.
Может быть, он скажет, что дело идет не о святых и
подвижниках, а об обыкновенных смертных? Но если и на
-352-

Чему же учит Вл. С. Соловьев?
долю обыкновенного смертного выпадет общественная
деятельность, то что же в ней отразится, как не его
нравственное содержание, дурное или хорошее? И, наконец,
если на долю этого обыкновенного смертного не выпадет
общественной деятельности, то значит, все его
стремления к нравственному усовершенствованию останутся
тщетными? И если бы даже он выполнил все заповеди Христовы:
голодного накормил, нагого одел, заключенного посетил,
то и тогда, если бы не стремился во что бы то ни стало
к общественной деятельности, он, по мнению г.
Соловьева, остался бы человеком безнравственным? Ну, разве
можно было сказать такое жестокое слово? Или уже все так
способны и призваны к деятельности общественной? Ну,
а если кто не способен, не призван? Зачем же раздражать
этот зуд, и без того в нашем обществе раздраженный, —
этот зуд общественной деятельности, к которой у нас и без
того стремятся все, безо всякого соображения о своей
пригодности или непригодности для этой деятельности?
Но в государстве, конечно, всегда существует и всегда
нужна общественная деятельность. Что же лучше: чтобы
общественными деятелями выступали люди,
стремящиеся к нравственному усовершенствованию, или люди, про
которых сказано: «бог ваш — чрево»?4
И далее. Разве о том спорили Градовский с
Достоевским, о чем говорит г. Соловьев? Спор был не о том.
Спорили именно о том, какая форма лучше: нашего ли русского
самодержавия, или европейского парламентаризма.
Говорилось, что наше самодержавие может и должно быть
проникнуто живым христианским духом, а парламентаризм,
даже в идее своей, есть всего лишь выражение не живой,
а механической справедливости — справедливости,
основанной на фикции народной воли и на реальном факте
механического меньшинства и большинства. Г. Соловьев
в своей статье ссылается, между прочим, на факт
освобождения крестьян, — но именно этот факт ярче всего
свидетельствует о правоте Достоевского. Освобождение
крестьян совершилось благодаря одному великому подъему духа
-353-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
покойного Императора и вопреки формальной,
механической справедливости.
Итак, спор Достоевского с Градовским шел вовсе не
о том: что нужно, формы или содержание, — такой спор,
действительно, был бы нелеп, — а о том, в какие
государственные формы может быть влито христианское
содержание. Достоевский настаивал на том, что в Европе, где
христианский дух, благодаря католицизму, все более
убывает, стремятся создавать и формы, в которых может
выразиться всего лишь механическая справедливость. К этой
же механической справедливости стремится, по его
мнению, и европейский социализм. Удивительнее всего, что
именно г. Соловьев не понял или не захотел понять смысл
спора между Достоевским и Градовским. Кто знаком с
серьезными сочинениями г. Соловьева, тому известно, что
самодержавную Царскую власть он признает не только
одною из форм исторически выработавшихся, но и, так
сказать, предустановленною, мистическою формой власти,
власти единственно правильной и единственно законной.
IV
Ввиду всего сказанного трудно понять, чего собственно
желает г. Соловьев и на чем он настаивает. Он снова
говорит и здесь о «зоологическом национализме», в котором
упрекал покойного Н. Я. Данилевского и здравствующего
Н. Н. Страхова5; он снова и здесь полемизирует с П. Е.
Астафьевым, хотя и не называет его по имени, с которым
уже спорил о воззрениях русского народа на
общественную деятельность6. Но, главным образом, все его нападки
должны рушиться на К. Н. Леонтьева. Никто у нас с такою
силой и отчетливостью не проповедовал идею
национальности и идею безотносительного нравственного
усовершенствования, как именно автор книги «Византизм и
славянство» 7. Итак, очевидно, именно до этих-то писателей
г. Соловьев хочет «снизойти», когда пишет следующее:
Итак, пусть они вспомнят, что человек есть животное
общественное8, что большая часть его страданий и нужд
-354-

Чему же учит Вл. С. Соловьев?
имеет характер коллективный или, по крайней мере,
зависит от причин общественных, а потому настоящая
целесообразная помощь в этих страданиях и нуждах непременно
также принимает характер общественной деятельности
и никак не может быть удержана в границах личной
нравственности, личной святости. Но вот эта-то общая
истина, при всей своей простоте и очевидности, и оказывается
непостижимою для наших моралистов; следуя
нравственному принципу деятельной жалости, мы должны пожалеть
об их неразумии и помочь ему наглядными пояснениями.
Г. Соловьев жалеет о «неразумии» названных
писателей и желает им помочь, их научить. Главным образом он
желает научить К. Н. Леонтьева, потому что именно этот
писатель особенно настаивает на личном милосердии по
отношению к людям и на государственной строгости;
именно этот писатель особенно настаивает, что большая
часть страданий и нужд людских вовсе не есть результат
того или иного общественного устройства, а результат
самой греховной природы человеческой; именно этот
писатель особенно настаивает, что страдания и нужды
необходимы для людей и полезны. Он же постоянно проводит ту
мысль, что цель государства заключается вовсе не в
устроении земного благоденствия своих граждан, а в чем-то
ином, высшем, провиденциальном, что ради этого
высшего необходимо должно жертвовать личным счастьем и
личным благосостоянием отдельных людей. Наконец, он
думает, что «настоящая целебная помощь в страданиях»
может быть подана только религией и ничем иным. Вот
что утверждает этот писатель, и вся аргументация г.
Соловьева направлена против этих и подобных утверждений.
В чем же заключается эта аргументация, какие
«наглядные пояснения» дает г. Соловьев?
Об одном «наглядном пояснении» мы уже упоминали:
это ссылка на уничтожение крепостного права. В виде
другого «наглядного пояснения» г. Соловьев ссылается на
изгнание католическим духовенством мавров и евреев из
Испании 9. Что поясняет это «наглядное пояснение» — трудно
понять. Г. Соловьев этим своим примером лишний раз на-
-355-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
помнил, что католическое духовенство заражено духом
изуверствующего фанатизма — и только. Какое отношение
имеет это к спору г. Соловьева с нашими националистами
и проповедниками нравственного усовершенствования,
личной морали — совершенно неизвестно. «В Испании,
говорит он, процветала личная святость, всякий думал
о спасении души и о царствии Божьем на том свете», —
и вот изгнали мавров и евреев, и никто их не пожалел.
Но, позвольте, вовсе не потому изгнали, а потому, что
руководящее народом духовенство было фанатичное и изу-
верное, потому что народ этот был лишен свободы
духовной, опутан всею католическою казуистикой. Потому же
изгнали мавров, почему у Достоевского, в «Легенде о
Великом Инквизиторе», этот Великий инквизитор хочет
сжечь на костре самого Христа, снова появившегося на
земле. Благочестивая старушка, подложившая охапку
дров под костер Гуса10, не потому это сделала, что
заботилась о спасении своей души, а потому, что ее плохо учили
тому, как спасать эту душу, потому что от нее заслонили
учение Христово, — и уж конечно не она ответит пред
Вечным Судьей за эту, подложенную ею под костер мученика,
охапку дров... Нет, о маврах-то, пожалуй, лучше было бы
и вовсе не упоминать; этот пример ничему не научит тех,
кого г. Соловьев хочет научить, а, напротив, пожалуй, еще
укрепит их «заблуждения» насчет католицизма...
Затем г. Соловьев поучает своих противников в
следующих словах:
Если русский национальный идеал точно
христианский, то он тем самым должен быть идеалом
общественной правды и прогресса, то есть практическим
осуществлением христианства в мире.
Но вот, например, тот же К. Н. Леонтьев думает, что
«практическое осуществление христианства в мире»
должно начаться хотя бы борьбой с антихристианскою
европейскою идеей эвдемонического прогресса. Так ли думает
г. Соловьев?
-356-

Чему же учит Вл. С. Соловьев?
А если не так, то как же именно? Ведь вот и
поклонники идеи эвдемонического прогресса тоже говорят об
«общественной правде и прогрессе»: о том же ли самом
говорит г. Соловьев или о чем ином?
Но на все эти вопросы в статье г. Соловьева нельзя
найти ответа. Он не указывает никаких положительных задач,
не говорит, в чем они заключаются. Делая вывод изо всей
своей статьи, в конце ее он только пишет:
Всякий вправе желать, чтобы Россия была солью земли
и царством святых. Лишь бы только наша нравственная
косность не ставила этой патриотической мечты на место
патриотической обязанности трудиться над
освобождением России от явных общественных неправд, от прямых
противоречий христианскому началу. Одна такая
неправда, одно такое противоречие упразднено тридцать лет
тому назад. Но разве мало еще осталось? Дать христианское
решение всем этим поднявшимся национальным и
вероисповедным вопросам — вот к чему обязывает Россию ее
истинный народный идеал; в этом его оправдание, без
этого он только пустая и лживая претензия. Русский
народ не пойдет за теми людьми, которые называют его
святым только для того, чтобы помешать ему быть
справедливым.
«Освобождать Россию от прямых противоречий
христианским началам». Но не очевидно ли для всякого, что
главнейшее «прямое противоречие» заключается у нас
в том, что наша так называемая «интеллигенция» прямо
отрицает христианство во имя западноевропейских
научных и философских идей? Мне кажется, что, с точки
зрения самого же г. Соловьева, все «вопросы» должны отойти
на второй план пред этим главным вопросом — и борьба
должна прежде всего вестись с этим прямым отрицанием
христианства. Иначе, как же мы станем по-христиански
решать всевозможные вопросы с обществом, которое уже
не верит в христианство, считает религию отжившим свое
время предрассудком, явлением «переживания
теологического периода». Прежде, я думаю, нужно убедить это
общество в истине христианства, ибо без этого невозможно
-357-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
исполнение той «патриотической обязанности», на
которую указывает г. Соловьев: трудиться по-христиански над
упразднением явных общественных неправд, трудиться
над христианским разрешением разных наших
«вопросов».
Стремится ли к этой цели г. Соловьев своею неясною
и двусмысленною статьей? Очевидно, нет. Он, например,
усиливается подорвать значение Достоевского, который,
все-таки — ну пусть не так, как надо по г. Соловьеву, —
проповедовал христианство, веру в Бога, в Христа, в
бессмертие души, в загробную жизнь, а не современное язычество,
отрицающее все это. Кому в руку играет г. Соловьев? А вот
именно тем нашим современным язычникам, которым
Достоевский стал поперек дороги своею проповедью и
которые, с своей стороны, стараются подорвать ее значение.
А между тем мы переживаем время общего шатания
и неустойчивости. Мало откуда слышится определенное,
ясное слово, столь необходимое в настоящее время. Но
г. Соловьев, вместо того чтобы сказать это слово, если
оно у него есть, прибавляет к общей неясности еще
неясность, пишет статьи, которые окончательно могут сбить
с толку его читателей, сгущает лишь тот туман, который
и без того многим застит глаза, и невольно приходит в
голову, что общественную деятельность, к которой он так
горячо всех призывает, он полагает лишь в потехе
самолюбия — и больше ни в чем...
ХРИСТИАНСТВО БЕЗ ХРИСТИАН
По поводу статьи Вл. С. Соловьева
«Идолы и идеалы»
I
Статья г. Соловьева не окончена. Очевидно,
предполагается продолжение, и, вероятно, очень обширное. Эта
странная и поразительная по своей неясности статья, тем
не менее, затрагивает не только все вопросы обществен-
-358-

Христианство без христиан
ные и политические, но и все вопросы «о жизни и духе»;
вот почему, без сомнения, мне еще не раз придется
возвращаться к рассуждениям г. Соловьева. Теперь же сделаю
замечания лишь относительно тех пунктов его статьи,
которые имеют значение сами по себе, независимо от того,
что выскажет автор в дальнейшем своем изложении.
Таким образом я отстраняю от себя возможный упрек в том,
что разбираю мнения г. Соловьева не во всей их полноте.
В начале своей статьи г. Соловьев поставил стих из
Первого послания апостола Иоанна: «Дети, храните себя
от идолов» 1. На эту тему и пишет наш автор. Он хочет
обличить образованное общество в идолопоклонстве и
предостеречь от него. Дело прекрасное. Идолопоклонство —
вещь очень опасная и часто проявляется в формах,
чрезвычайно тонких и неожиданных. Без сомнения, есть
идолопоклонники, и сами не понимающие, что они
идолопоклонники. Предостережение тут может быть весьма
полезно, разъяснение разных тонкостей современного
идолопоклонства — еще полезнее. Господин же Соловьев,
как известно из его сочинений, человек религиозный,
притом много занимавшийся именно вопросами
богословскими и философскими. Значит, ему и книги в руки, а нам
остается слушать, поучаться и на основании его анализа,
указаний и предостережений проверять свою совесть.
Так бы мы и поступили, если бы не одно
обстоятельство. Во-первых, как я уже заметил, статья г. Соловьева до
чрезвычайности неясна; во-вторых, среди этой неясности
все-таки обнаруживается, что идолопоклонство тут,
собственно говоря, ни при чем, что это лишь предлог и что
автор преследует иную цель, а именно — желает призвать
всю нашу «интеллигенцию», без различия окраски, к
общественной деятельности, главным образом, насколько
можно понять, к просвещению народа. И в этом, говоря
вообще, ничего худого нет, но дело в том, что идолопоклонство
тут решительно ни при чем. Вот если б автор ставил
вопрос так: освободитесь сперва от идолопоклонства, а
потом займитесь общественною деятельностию, — это было
бы понятно. Но он говорит вовсе не это, а в иных пунктах
-359-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
даже совершенно напротив. Однако не станем забегать
вперед.
Прежде всего в статье г. Соловьева поражает
чрезвычайная запутанность самого определения
идолопоклонства. Вот что мы читаем у нашего автора:
Религия запрещает нам почитать ограниченные
предметы вместо бесконечного Божества; такие
обожествленные предметы она осуждает как идолы и служение им как
идолопоклонство.
Прекрасно. Все это верно, хоть не полно. Незачем
напоминать г. Соловьеву, что идолами могут быть не одни
только предметы. Ими могут быть обожествленные
страсти, чувства, обожествленный разум человеческий. Но
далее, кроме неполноты, мы встречаем в словах г.
Соловьева нечто удивительно странное.
Точно так же, — говорит он, продолжая свою речь, —
в нравственной и социально-политической жизни, если
частные интересы какой бы то ни было группы людей
ставятся на место общего блага и переходящие факты
идеализируются и выдаются за вечные принципы, то
получаются не настоящие идеалы, а только идолы. И служение
этим сословным, национальным и прочим идолам, как
и идолам языческих религий, непременно перейдет в
безнравственные и кровожадные оргии.
Я прошу читателя внимательно вдуматься в эти слова
и в это уподобление, сделанное г. Соловьевым. Мне
кажется, что здесь и заключается тот центр, около которого
группируется вся его статья. Что такое это общее благо
и эти вечные принципы? Где мы почерпаем знание о них?
Какой критерий имеем для суждения о них? Теперь люди
самых разнообразных взглядов говорят об «общем благе»
и о «вечных принципах», разно понимая эти выражения.
И социалист, и католик, и «толстовец», и православный
одинаково говорят об «общем благе» и о «вечных
принципах» — как же узнать, кто прав, кто нет, кто служит идеалу,
а кто идолу, кто говорит от Бога, а кто «от лукавого»?2
-360-

Христианство без христиан
Г. Соловьев очень кстати сослался на послание апостола
Иоанна. Там именно идет речь о том, что нас занимает.
Заключая свое послание увещанием «хранить себя от
идолов», апостол почти все время ведет речь об идолах, и
именно о духовных идолах. Между прочим, апостол замечает:
Возлюбленные, не всякому духу верьте, но
испытывайте духов, от Бога ли они: потому что много лжепророков
появилось в мире. Духа Божьего и духа заблуждения
узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса
Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога. А всякий дух,
который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти,
не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы
слышали, что он придет и теперь есть уже в мире (1 поел,
an. Иоанна, IV, 1—3).
Вот какой первый и основной признак указывает апостол
для различения, выражаясь современным языком,
идеалов от идолов, вечных принципов от временных и
преходящих. Если «дух», проповедующий об идеалах и вечных
принципах, «исповедует Иисуса Христа, пришедшего во
плоти», — ему, по исследовании, можно верить, если не
исповедует — ему нельзя верить. Конечно, мы, христиане,
решение, какому «духу» можно верить, должны
предоставить, в конце концов, Церкви; но отрицательный признак,
указанный апостолом, мы можем прилагать к делу и сами.
Тут ошибка невозможна.
Так вот как нужно понимать темные слова г. Соловьева,
и иначе понять их невозможно, потому что мы не хотим
предположить, чтобы наш автор область «нравственной
и социально-политической жизни» считал подчиненною
каким-либо иным «вечным принципам», кроме единых
вечных...
//
Но вот что чрезвычайно странно в статье г. Соловьева.
Говоря об идолопоклонстве, он пропускает главных и уже
несомненных идолопоклонников. Он берет две группы
«народопоклонников», как он выражается: «толстовцев»
-361-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
(которых он совершенно правильно отделяет от самого
графа Толстого) и последователей Достоевского. Г.
Соловьев не называет этого писателя, но совершенно ясно,
что дело идет о нем. О «толстовцах» нечего и говорить:
они явные идолопоклонники; о последователях
Достоевского у нас будет речь в другой раз. Теперь же замечу, что
и тех и других г. Соловьев старается вразумить не столько
ради их заблуждения самого по себе, сколько ради того,
что заблуждение это отрывает их от общественной
деятельности. До того нашему автору хочется всех
пристегнуть к ней. Но главное дело в том, что, обрушившись и на
народников-«толстовцев», и на народников —
последователей Достоевского, г. Соловьев совершенно пропускает
наших народников-социалистов и наших либералов. А ведь
с его же собственной, религиозной, точки зрения они-то
и есть самые закоренелые идолопоклонники. Они не «на-
родопоклонники», говоря термином г. Соловьева, — это
правда; но ведь, судя по заглавию статьи и по ее эпиграфу,
дело идет вовсе не о тех или иных формах нашего
«интеллигентного» идолопоклонства, а о самом этом
«интеллигентном» идолопоклонстве. Но ведь как либералы, так
и социалисты, во-первых, поклоняются обоготворенному
разуму человеческому, во-вторых, веруют в идею
бесконечного прогресса, направляемого этим разумом и
долженствующего привести к общему счастью человечества.
Это ли еще не идолопоклонство с точки зрения самого же
г. Соловьева, это ли не служение идолам вместо идеалов!
Однако г. Соловьев не только не указывает на этот род
идолопоклонства, а именно этому взгляду он сочувствует,
именно этот взгляд он хочет защищать. Вот что он пишет:
Защищать систематически этот взгляд ввиду
навалившего ныне с двух сторон обскурантизма кажется мне делом
необходимым. Такая защита будет вместе с тем и
дальнейшею положительною критикой обоих
противоположных заблуждений — крепостничества и народопо-
клонства (с упростительством). Итак, разберем главные
преимущества этого третьего взгляда.
-362-

Христианство без христиан
Первое и основное его преимущество в том, что он по
существу христианский, хотя бы его представители и
чуждались всякого ограниченного клерикализма и пиетизма.
Во всяком случае, они на деле показывают свою веру в
христианского Бога, в Бога как бесконечное совершенство,
полагая свой идеал в том, что имеет внутреннее,
безусловное достоинство, во всеобщем благе, в торжестве правды,
а не в таких вещах, которые чужды христианской веры
и безразличны в нравственном смысле, каковы, например,
сословные привилегии или простота внешних бытовых
форм. Ставя идеал общественной правды и всеобщего
блага впереди, в будущем, не признавая его
совершившимся фактом (что было бы противно очевидной
действительности), но и не отрицая его осуществимости (что
противоречило бы христианской истине), наш третий взгляд
не только не отказывается от лучших евангельских
упований, выраженных в молитве Господней: о пришествии
к нам царства правды, о совершенном исполнении воли
Божией на земле3, но и заставляет нас собственным
трудом содействовать осуществлению этих упований, что
также требуется евангельским учением (см. притчу о
талантах4). Не изменяя христианской верен не отрекаясь от
христианской надежды, взгляд этот соответствует и
христианской любви, будучи совершенно чужд эгоизму.
///
Так аттестует г. Соловьев наших либералов. Спорить
тут не о чем, и было бы странно: дело слишком очевидное.
Остается только выяснить мысль нашего автора и
показать ее действительное значение. Дело вот в чем. Г.
Соловьев, отыскивая у нас истинных христиан, перебрал всех:
народ, народопоклонников, «толстовцев»,
последователей Достоевского, но нигде не нашел того, что ему нужно,
и в конце концов оказалось, что истинные христиане, по
его мнению, только наши либералы. Это они одни не
изменяют христианской вере, не отрекаются от христианской
надежды, и взгляды их соответствуют христианской
любви. Такого мнения о них г. Соловьев. А то, что они не
веруют во Христа как в Бога, не веруют ни в воскресение, ни
-363-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
в будущую жизнь, ни во все то, во что должны веровать
христиане старого фасона, — это, по мнению нашего
автора, вероятно, дело второстепенное и не стоящее
внимания. И вот этих-то им самим выдуманных «христиан» он
призывает просвещать народ наш.
Он уже забыл, что в начале своей статьи ссылался на то
самое послание апостола Иоанна, где проведена резкая
черта между христианами и нехристианами. Оставаться
христианином по существу, как он выражается, можно и
вовсе «не исповедуя Иисуса Христа, пришедшего во плоти»;
как видно по смыслу и ходу его речи, он думает, что такое
«исповедание» есть лишь признак «ограниченного
клерикализма и пиетизма».
Вот до чего можно договориться, слишком увлекаясь
желанием пропагандировать свои идеи во что бы то ни
стало, хотя бы вступая в противоестественный союз
с людьми противоположного мировоззрения, как то
делает г. Соловьев. Он, мы уверены, сам искренний
христианин, единственно из-за «ревности не по разуму» 5 начинает
проповедовать нечто невозможное и не оправдываемое
ни с какой точки зрения: христианство без христиан. Он,
человек с прекрасным философским образованием,
договаривается до нелепости, для всех очевидной, в том числе
и для его союзников-либералов. Потому что и либералы,
конечно, совершенно отчетливо понимают, что их
мировоззрение и мировоззрение христианское диаметрально
противоположны, и если пользуются статьями г.
Соловьева, то лишь как средством для пропаганды своих идей.
В этом все дело, и удивительно, как г. Соловьев, при его
уме, не понимает, что его положение глубоко комическое,
как положение всякого человека, сидящего между двух
стульев. Его идеал иной, чем идеал его союзников, на что
я уже не раз имел случай ему указывать.
В подстрочном примечании к своей настоящей статье
он по поводу одного из таких моих указаний замечает, что
мы неодинаково понимаем самодержавие и что в этом все
дело и все разногласие. Пусть так, хотя в действительности
это не так, и я остановлюсь на этом пункте в другой раз, —
-364-

Христианство без христиан
но, во всяком случае, его идеал общественного
устройства — не либеральный идеал, и вот эта-то диаметральная
противоположность идеалов делает союз его с нашими
либералами противоестественным. Ведь у него дело идет
о христианских идеалах, и тут, без сомнения,
невозможны те временные партийные компромиссы, которые
практикуются в политике. Поясню дело примером.
Представьте, что в первые века христианства между образованными
язычниками возникла бы группа людей, не желающих
поклоняться статуе Кесаря. Мы знаем, что из-за этого
поклонения статуе Кесаря тогдашние христиане шли на
мученическую смерть; но нельзя себе представить, чтоб они
вступили в союз с предположенною нами группой
язычников ради отмены этого закона. К язычникам у них
могло быть лишь одно отношение: проповедовать им Христа
Распятого.
Такова логика христианства; не такова логика г.
Соловьева. Он думает, что ради осуществления его отдаленной —
допустим, даже христианской — цели позволительно
вступать в союз с современными язычниками, расчищая по
мере сил дорогу для их языческой деятельности. Он упускает
из виду очевидность. Он не хочет понять, что
общественная деятельность тогда только может быть христианскою,
когда общественные деятели будут христианами, когда их
будут одушевлять христианские идеалы. Призывая нашу
«интеллигенцию» к просвещению народа, он не хочет
знать, что просвещать могут лишь люди, сами
просвещенные. И, упуская это из виду, он приходит к странной и
невозможной по своему логическому противоречию
пропаганде христианства без христиан. Таким образом; вопреки
здравому смыслу, он хочет начинать с конца, а не с начала.
Чтобы начать с начала, надо было бы проповедовать
христианство среди самого этого общества, уклонившегося
от христианства, надо было бы стараться сделать это
общество христианским. Такою целию, например, и задался
Достоевский, деятельность которого не совсем нравится
г. Соловьеву. Он же поступает как раз наоборот. Он
потакает этому нехристианскому обществу, он старается убе-
-365-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
дить это общество, что ему решительно нечему учиться,
что оно и без того все знает, что оно и без того по существу
христианское и что все его подлинные идолы есть
настоящие христианские идеалы. Мало того, он говорит, что все
думающие иначе — обскуранты. Шаблонный прием,
совершенно понятный, когда его употребляют либералы, но
совершенно непонятный, когда им пользуется г. Соловьев.
Либералы, со своей точки зрения, последовательны,
когда без разбору называют всех, отрицающих Божеское
значение разума человеческого, обскурантами, ибо
признают лишь один свет, заключенный, по их мнению, в этом
обожествленном разуме; но г. Соловьев сам себя бьет,
употребляя этот прием. Ведь сам он с этой точки зрения,
принимая во внимание его общую мистическую идею, и есть
самый злейший обскурант, и именно в глазах своих
союзников.
Многие видят в пропаганде г. Соловьева нечто
опасное, вредное. Я не разделяю этого мнения. Ничего тут
опасного нет, дело слишком очевидное и слишком
комическое для того, чтобы быть опасным. Увлечь за собою
г. Соловьев никого не может, ибо в его пропаганде нет
ничего определенного, ясного, ибо вся она есть повторение
старых либеральных задов — не более. Только своим
именем, связанным с прежнею его деятельностью, с прежними
его богослово-философскими трудами — и ничем более, —
он в своей новой деятельности выделяется из массы
либеральных публицистов, перемалывающих на своей
мельнице старую либеральную труху. Только это имя и затемняет
дело для некоторых, ищущих в современных писаниях
г. Соловьева какого-то иного, более глубокого смысла, чем
тот, который в них есть. Но ведь и это имя не может
слишком долго заслонять неясность этих писаний — и
странный маскарад должен рано или поздно кончиться,
обнаружив, с кем мы имеем дело: с прежним ли г. Соловьевым
или с человеком, безнадежно запутавшимся в своих
собственных внутренних противоречиях...
-366-

Недобросовестность или недоразумение?
НЕДОБРОСОВЕСТНОСТЬ
ИЛИ НЕДОРАЗУМЕНИЕ?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева
«О подделках» *
I
Наша журналистика приучила нас ко всевозможным
«полемическим приемам», так что в этом смысле мало чему
и удивляешься; но г. Соловьев употребляет в своей статье
такой «полемический прием», что решительно не знаешь,
как к этому отнестись: как к странному недоразумению
или как к недобросовестности. Прием этот
необыкновенно... смел в своей простоте. Г. Соловьев опровергает то,
что вообще вряд ли кто-либо решится утверждать и чего
я никогда не утверждал. Более того, г. Соловьев ради
опровержения моих несуществующих утверждений
высказывает мысли, которые я совершенно разделяю и которые
много раз сам высказывал печатно. И наоборот, тех
мыслей, которые я предъявил, возражая на иные пункты
статьи г. Соловьева «Идолы и идеалы» \ он либо вовсе не
касается, либо упоминает об этом глухо, оставляя сущность
дела в стороне. Все это очень элементарно, и не того
можно было ожидать от такого писателя, как г. Соловьев.
Положим, он достигнет своей цели; положим при
невнимательном и легком отношении нашего общества к тем вопросам,
о которых идет речь, и такой прием сойдет с рук;
положим, посредством такого приема можно, по выражению
Пушкина*, «морочить олухов»2 — ученых и неученых,—
но того ли хочет г. Соловьев? Желает ли он еще более
замутить и без того замутившуюся воду, желает ли он еще
более сгустить туман, и без того окутывающий мысль и
чувство людей из так называемого образованного общества?
Не хочется думать так, но все это невольно приходит в
голову, когда читаешь статью г. Соловьева.
* И мало дела мне, свободно ли печать
Морочит олухов... <Примеч. авт.>
-367-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
В этой статье г. Соловьев очень пространно говорит
о том, в чем заключается сущность христианства и какова
его роль к мировом процессе истории. Все, что он
пишет, — если исключить несколько неточностей и темных
мест, — совершенно верно. Те же мысли мы можем найти
в любом богословском сочинении, написанном на
подобную тему. Его изложение своеобразно, его терминология
несколько отступает от общепринятой, — но это
нисколько не меняет дела и не портит его. По его мнению,
христианская идея представляет собою органическое целое,
которого нельзя расчленять. Нельзя оторвать от
христианского учения одну этику и выдавать ее за
христианство — это будет подделка под христианство. Нельзя точно
так же оторвать от христианского учения его логику,
учение о таинствах, об иерархии и выдавать это за
христианство — это опять будет подделка. Вся полнота
христианской идеи выражается в Церкви, имеющей своим Главой
Христа. В Церкви же видимой и посредством Церкви
раскрывается христианская идея в мировом процессе
истории. Предустановленная цель этого мирового процесса —
осуществление Царства Божия. Всякий христианин, член
Церкви, должен стремиться к этой цели как в своей
личной жизни, так и в своей общественной деятельности.
Таковы мысли г. Соловьева, если я их правильно понял.
Мысли совершенно верные. Более того, мысли, идущие
вразрез не с моими мнимыми утверждениями, а с иными
мнениями г. Соловьева, действительно им высказанными,
между прочим, и в статье его «Идолы и идеалы».
Эти мысли, например, дают прямое и простое
разрешение вопроса об отношении личной нравственности
к так называемой общественной — вопроса, на котором
постоянно путается г. Соловьев.
Эти мысли прямо приводят к тому, что общественная
нравственность является результатом личной, а не
наоборот; что христианское общество создаст и учреждения,
проникнутые духом христианским, или одухотворит уже
существующие, поскольку они могут быть одухотворены.
Учреждения же и формы, вовсе не соответствующие хри-
-368-

Недобросовестность или недоразумение?
стианскому духу, при существовании христианского
общества сами собою отпадут.
Вот почему я и заметил г. Соловьеву, что призывать
к христианской общественной деятельности всех без
различия, и христиан, и не христиан, как делает он, нелепо
с его же точки зрения. Христианское дело могут делать
только христиане, то есть люди, по выражению самого же
г. Соловьева, верующие в Царствие Божие. В этом смысле
и говорил я о союзе г. Соловьева с либералами, которых,
по его же терминологии и по его же определению, никак
нельзя назвать христианами. И чувствуя, что на это
решительно нечего возразить, г. Соловьев пишет:
Недавно один сторонник такого (опять-таки явно
поддельного) христианства объявил в печати, что нельзя
иметь общения с «либералами» на том основании, что
они будто бы «не исповедуют Иисуса Христа, во плоти
пришедшего»3, как этого требует Св. Апостол Иоанн
Богослов. На чем основано это утверждение — неизвестно.
Я знаю ярых консерваторов, весьма чуждых всякого
исповедания Христа, и знаю либералов, которым никак нельзя
сделать этого упрека.
//
И кроме всего этого, что известно г. Соловьеву, ему
известно и то, что он на этот раз говорит неправду. Во-первых,
я вовсе не противополагал консерваторов либералам, так
же хорошо зная, как и г. Соловьев, что и консерватизм
может быть совместим с совершенным атеизмом, как,
например, у Шопенгауэра; а во-вторых, я не говорил, что «нельзя
иметь общения с "либералами"». Я говорил, что нельзя
вступать в союз с либералами для достижения тех или иных
общественных и политических целей, потому что идея
либерализма и идея христианская диаметрально
противоположны и взаимно друг друга исключают. Я говорил также,
что христианство не есть политическая партия, а потому
не может вступать во временные политические
компромиссы с кем бы то ни было, как делают политические
партии. Вот что я говорил. Я говорил, что единственное отно-
-369-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
шение христиан к нехристианам может заключаться лишь
в проповедовании этим нехристианам «Христа
Распятого», и больше ни в чем. Я привел следующий пример. Если
бы в первые века христианства, когда христиан в Риме
предавали мучительной смерти за отказ поклониться статуе
Кесаря, — если бы тогда среди язычников образовалась
партия, тоже не желающая поклоняться статуе Кесаря,
возможно ли представить, чтобы христиане вступили во
временный союз с подобною партией для какого-нибудь
общего действия, имеющего целию отмену этого закона?
Конечно, невозможно. Единственное отношение
тогдашних христиан к тогдашним язычникам заключалось в
проповедовании им «Христа Распятого» словом, делом, жиз-
нию и мученическою смертию...
Все эти соображения г. Соловьев оставил без ответа
и предпочел написать, будто я утверждаю, «что нельзя
иметь общения с либералами». Цель этой «подделки»
моих слов и моей мысли очевидна. Г. Соловьеву хочется
стать в «благородную позу», а меня выставить каким-то
изувером, который в «либералах» видит что-то вроде
лубочного дьявола: «рожа страшная, водку жрет и дерется».
Но дело в том, что ничего подобного я не говорил.
Я смотрю так, что все мы люди, все человеки, в том числе
и либералы, что всюду есть люди дурные и хорошие
независимо от их теоретических взглядов, — в том числе и
между либералами. Не вижу никаких причин, почему бы не
иметь «общения» с либералами кому бы то ни было, а
также и г. Соловьеву. Что между либералами г. Соловьев
знавал людей верующих — и в этом нет ничего
удивительного. Это люди, которые просто не понимают ни сущности
христианства, ни сущности либерализма, вот и все. Таким
образом, дело шло вовсе не о тех или иных либералах,
а о либеральной доктрине вообще. А самая сущность
философского, так сказать, либерализма, как известно и г.
Соловьеву, заключается, во-первых, в вере в разум
человеческий как в единственный критерий истины, а во-вторых,
в вере в бесконечный прогресс, в бесконечное развитие,
которое долженствует привести к общему счастью чело-
-370-

Недобросовестность или недоразумение?
вечества. И та, и другая вера совершенно противны духу
христианства. Это отлично знает г. Соловьев, но тем не
менее пишет следующее:
Из того, что многие эволюционисты придерживаются
односторонне механического понятия об эволюции,
исключающего действие Высшей Воли и всякую
телеологию, из того, что многие проповедники исторического
прогресса понимают под ним беспредельное
самоусовершенствование человека без Бога и против Бога, — из этого
поспешно выводят явно вздорное заключение, что самые
идеи развития и прогресса имеют какой-то
атеистический и антихристианский характер. Между тем, это не
только не так, но, напротив, — эти идеи суть
специфически христианские. Только христианская (или, что то же —
мессианская) идея Царствия Божия, последовательно
открывающегося в жизни человечества, дает смысл
истории и определяет истинное понятие прогресса.
Христианство дает человечеству не только идеал абсолютного
совершенства, но и путь к достижению этого идеала,
следовательно, оно по существу прогрессивно.
///
Ну что можно найти во всей этой тираде, кроме
«речистости», совершенно ничем не сдерживаемой и ничем не
направляемой? Никто не выводил «вздорного
заключения», которое г. Соловьев хочет кому-то навязать; никто
никогда не говорил против христианского прогресса, а
недавно один из иерархов наших произнес даже целую речь,
так и озаглавленную: «О христианском прогрессе»4, — и
совершенно непонятно, из-за чего волнуется г. Соловьев? Из-
за того, чтобы применить к христианству термины
«эволюция» и «развитие» и тем затемнить дело? Обыкновенно
говорят, что христианская идея раскрывается в процессе
истории, — и это совершенно понятно, и совершенно
понятно, почему говорят так. Г. Соловьеву хочется говорить
развивается, придавая этому слову не тот смысл, в котором
его обыкновенно употребляют. Выражения «развитие»,
«эволюция» вошли в обиход нашей либеральной
журналистики и употребляются именно в том смысле, как объяснил
-371-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
г. Соловьев, говоря о «многих эволюционистах», то есть
в смысле «односторонне механического понятия,
исключающего действие Высшей Воли и всякую телеологию».
Точно так же под выражением «прогресс» наш либерализм
подразумевает вовсе не то, что подразумевает г. Соловьев
под выражением «христианский прогресс», —а именно
«беспредельное усовершенствование человека без Бога
и против Бога». Кому же это не известно и кого хочет
морочить г. Соловьев? Кому не известно, что либеральная
доктрина смотрит на религию вообще, а на христианство
в частности как на отжившую форму, как на некоторое
явление исторического атавизма, и только?
Приведу свидетельство писателя, умеренного и
беспристрастного, о взглядах, распространенных на этот счет
среди нашей «интеллигенции»:
Великое этическое значение вопроса о бессмертии
совершенно ясно при беспристрастном отношении к нему, —
пишет Л. М. Лопатин в своей статье «Теоретические
основы нравственной жизни» *5. — Тем не менее о нем даже
как-то странно начинать речь: без преувеличения можно
сказать, что этот вопрос обыкновенно стыдятся
обсуждать серьезно, — до такой степени в большинстве случаев
он считается навсегда решенным — в отрицательном
смысле. Субъективную веру в бессмертие нашей личности
еще готовы допустить, но только в форме мечты,
теоретически недоказуемой, причем от верующих
настоятельно требуют, чтоб они это сознавали. Нравственное
достоинство этой мечты ограничивается и уменьшается,
насколько возможно. Ей соглашаются приписать
некоторое педагогическое, подготовительное значение, но при
этом доказывают, что зрелость нравственного сознания
наступает только тогда, когда ни в каких фантазиях о
загробном будущем нет уже нужды6.
Таково же, и еще в большей мере, отношение нашей
«интеллигенции» к религии и религиозным вопросам
вообще. А г. Соловьев в своей статье «Идолы и идеалы» при-
* «Вопросы философии и психологии». Книга 5. <Примеч. авт.>
-372-

Недобросовестность или недоразумение?
зывает именно эту, так настроенную, «интеллигенцию»
к общественной деятельности во имя осуществления
христианского идеала, к работе над созиданием «Царствия
Божия», как он выражается. Возможно ли было выдумать
что-либо более нелепое, более странное, исполненное
большего внутреннего противоречия?
В статье, которую я только что цитировал, г. Лопатин,
между прочим, замечает:
В тех философских верованиях, которые наиболее
распространены теперь, все, что настоятельно нужно
признать для действительного обоснования нравственных
задач жизни, беспощадно отрицается7.
Казалось бы, что при таком настроении нашего
общества именно ради цели, которую, по его словам, преследует
г. Соловьев, надо было бы прежде всего бороться с этими
«философскими верованиями» и таким образом
приготовлять почву для христианской истины, — но наш философ
думает иначе. Он думает, что, напротив, необходимо
бороться с чем-то другим, и притом вступив в союз с этими
«философскими верованиями». Он думает, как видно из
его статьи «Идолы и идеалы», что, несмотря на эти
«философские верования», люди, придерживающиеся их, и есть
у нас чуть только не единственные настоящие христиане.
Но допустим, что у нас действительно существуют те
зловредные подделки под христианство, о которых
говорит г. Соловьев. По-видимому, именно ради его идеи, идеи,
как он думает, чистого и полного христианства, ему надо
было бы одновременно бороться и с этими подделками,
и с теми «философскими верованиями», которые
отрицают христианскую идею; однако он этого не делает.
Напротив, он желает вступить с этою, таким образом
настроенною, «интеллигенцией» в союз, чтобы с ее помощью
осуществить... христианскую идею.
В конце своей статьи, уподобив всех «несогласно
мыслящих» тем «бесам», которые, по выражению апостола
Иакова, «веруют и трепещут»8, г. Соловьев, упомянув о своем
союзе с либералами, прибавляет: «Что касается до союзов,
-373-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
то безусловно избегаю только союза с бесами, которые
веруют и трепещут». Ну, а с теми «бесами», которые не
веруют и не трепещут — ибо есть и такие, — с ними г. Соловьев
готов вступить в союз? Вот то-то и плохо. Уж если
избегать союза с «бесами», то со всякими: и с верующими и
трепещущими, и с не верующими и не трепещущими.
ТУ
Вот именно благодаря этим своим опрометчивым
союзам со всякими «бесами», даже до очень мелкого «беса»
«из самых нечиновных»9, — беса тщеславия, — благодаря
этим союзам, толкающим его на неугомонную и
торопливую деятельность, г. Соловьев искажает свою
собственную, в основании верную, идею.
Не он первый заговорил о той мертвенности, о том
отсутствии духовного движения, которые замечаются у нас
даже среди людей, исповедующих себя христианами;
говорили об этом раньше его и лучше. Не он первый
заговорил и о «христианском прогрессе», о необходимости все
более полного и более всестороннего раскрытия
христианской идеи; говорили об этом раньше его и лучше.
Лучше — потому что говорили яснее, определеннее, не
смешивая чистого мира христианства с каким-нибудь дешевым
напитком, часто не совсем чистым.
Вот что написал много лет назад Ю. Ф. Самарин в
своем предисловии к богословским сочинениям Хомякова10
именно о том, что г. Соловьев называет «христианским
прогрессом»:
Вера (как видно из предшествующего, дело идет о
христианстве) сама по себе едина, непреложна и неизменна;
но в каждом обществе и при каждой исторической
обстановке она вызывает своеобразные явления, по существу
своему изменяющиеся, во всех отраслях человеческого
развития, в науке, в художестве, в практических
применениях. Догмат не изменяется, но логическое
формулирование догмата и определение отношений его к другим
учениям — задача церковной науки — развивается с наукой
рука об руку. Закон любви не изменяется, но применение
-374-

Недобросовестность или недоразумение?
его к практике, к жизни семейной, общественной и
государственной постепенно совершенствуется и
расширяется; наконец, внешняя сторона Церкви, обряд, обычай,
правила дисциплинарные и административные, тоже
изменяются, приспособляясь к обстоятельствам. Пока
общество ясно сознает и принимает к сердцу свой религиозный идеал,
вся эта историческая, изменяющаяся обстановка его,
развиваясь и совершенствуясь безостановочно, всегда
сохраняет свою современность, свою свежесть. Но по мере
того как идеал начинает тускнеть и терять свою власть над
умами и совестями, иссякает и общественная
производительность в этой, так сказать, прицерковной области.
Исторические ее формы, в науке, в обряде, в жизни, со
всеми их случайностями, с присущею им ограниченностью
и неполнотой, остывают и твердеют в том виде, в каком
их захватил паралич, отнявший у религиозного органа
его творческую силу. Чрез это самое эти формы как будто
прирастают к вере, получают в общественных понятиях
одинаковую с нею силу и обязательность, становятся чем-
то непреложным и неприкосновенным, как сама вера, —
словом, отождествляются с ней. Между тем, кто же не
понимает, что исторические, окаменелые формации XVII
века, в свое время живые, понятные, удовлетворявшие
потребностям своей эпохи и соответствовавшие степени ее
развития умственного, нравственного и политического,
во многих отношениях становятся в противоречие с
понятиями, запросами и нуждами XIX века? Последствия
этого противоречия, всеми более или менее ощущаемого,
у нас перед глазами. Это та болезнь, которою страждут
честные, восприимчивые, по природе своей религиозные
души, которых привлекает к вере чутье истины и которых
отталкивает от нее сознанная невозможность согласить
самые безукоризненные требования ума и сердца с
обиходными представлениями, с особенного рода узкостию
и пошлостию стереотипных понятий и определений,
с условным формализмом на практике, с тем хламом и
сором, которыми благодаря отсутствию честной и
правдивой критики загромождено преддверие Церкви и
маскируется от взоров вне стоящих величавая стройность ее
очертаний. Отсюда это вечное шатание и колебание
между двумя полюсами: суеверия и сомнения; отсюда еще и са-
-375-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
мый прискорбный вид неверия — неверие, взывающее
к помощи, невольное, добросовестное неверие — от
недоразумений11.
Вот ясная, благородная и сильная речь человека, не
«хромающего на оба колена» 12, — речь, не возбуждающая
никаких недоумений. Г. Соловьев, говоря о том же,
говорит не так: его речь двусмысленна и темна, в его писаниях
слышится не скорбь преданного христианской идее
человека, как в писаниях Самарина, а речистая и
раздражительная бравада, вызывающая затаенную, а иногда и
открытую усмешку его союзников-либералов и прискорбное
недоумение в его невольных противниках, в людях,
искренно преданных христианской идее. Он вовсе не желает
очистить «преддверие Церкви», а желает «хлам и сор»,
заваливающий его, заменить другим «хламом и сором», еще
более вредным.
Пусть бы говорил нам г. Соловьев о мертвенности, о
недостатке духовной жизни и духовного движения даже
в тех, которые исповедуют себя христианами, пусть бы
будил в нашем обществе интерес к религии, к высшим
вопросам жизни и духа, пусть бы укорял и обличал нас, — мы,
хотя с горьким чувством, но признали бы правду его
обличений. Да, мы плохие христиане, плохие сыны Церкви.
Пусть бы он сказал нам, что даже те, которые исповедуют
себя христианами, жизнью своею не светят обществу,
погруженному во мрак новейшего язычества. Мы бы
признали и эту правду. Но он говорит не то. Напротив, он думает,
что наше общество и не нуждается в свете, что именно
оно, это общество, несет с собою свет, которому
предназначено осветить и само христианство. Он двоится в своих
утверждениях и отрицаниях и никак не может твердо
сказать: где же Ваал и где Иегова?
В конце своей статьи он, отвечая на мой вопрос: «чему
же учит» г. Соловьев? — говорит: «своегоучения не имею».
Совершенная правда.
Все, что в его писаниях есть хорошего, принадлежит
не ему: все это было сказано гораздо раньше его и во
многом лучше. Все, что в его писаниях есть худого и что он,
-376-

Иезуитизм или легкомыслие?
вероятно, считает новым и оригинальным, тоже
принадлежит не ему: в этой части своих писаний он лишь снова
повторяет шаблонную, либеральную фразеологию,
освежив ее речистым током пикантной бравады...
Вот что печально.
ИЕЗУИТИЗМ ИЛИ ЛЕГКОМЫСЛИЕ?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева
«Идолы и идеалы»
I
Он, как и многие того же разбора, в которых влюблен
пустой век, поймали только наружность разговора, род
шипучего газа, вылетающего посреди глупейших
суждений, а коснись их для опыта, и пузыри исчезли \
Так говорит Гамлет об Озрике. В настоящее время
расплодилось у нас много подобных литературных Озриков,
которые «поймали только наружность разговора»,
которые подбирают слова, составляют из них фразы, целые
периоды, целые страницы, решительно не понимая
смысла этих слов, этих фраз и периодов. Они руководствуются
единственным соображением, что из подбора
либеральных, по их понятию, слов и фраз непременно выйдет что-
нибудь либеральное — и часто горько ошибаются.
Большею частью ничего не выходит, и как только коснешься
для опыта этих слов и фраз, так тотчас же «пузыри
исчезают».
Этим приемом литературных Озриков в последнее
время очень широко пользуется г. Соловьев. И если
литературные Озрики хотя «виновны», но «заслуживают
снисхождения», то г. Соловьев уже никакого снисхождения не
заслуживает. У литературных Озриков этот прием
вытекает из самой их природы; по свойствам своего ума они не
могут иначе действовать; они виноваты не в том, что у них
нет ничего, кроме «глупейших суждений», — что ж, если им
уж так Бог дал? — а в некоторой невоздержности, в том,
-377-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ
что никак не хотят «заткнуть фонтан», по совету Кузьмы
Пруткова2. Но г. Соловьев не заслуживает никакого
снисхождения. Он стал придерживаться озриковских
приемов отчасти преднамеренно, а отчасти под давлением
обстоятельств, им же самим для себя созданных. Ему
хочется совместить несовместимое, доказать недоказуемое,
а это можно сделать лишь посредством подобных приемов,
то есть «поймав только наружность разговора». Конечно,
посредством этого приема несовместимого не
совместишь, недоказуемого не докажешь, но «морочить олухов»,
как сказал Пушкин3, «олухов» ученых и неученых, таким
способом можно, а только этого г. Соловьеву и надо. Он
считает свою последнюю цель хорошею, думает, что эта
цель оправдывает средства, а потому не стесняется. На
словах он весьма восстает против этой иезуитской
формулы, но не на деле.
Последователи национального лжемессианства
забывают, — пишет он, — что христианская идея имеет
нравственное содержание, и преспокойно принимают для своей
деятельности пресловутое правило, приписанное почему-то
иезуитам, но на деле свойственное мошенникам всех орденов
и званий, — именно, правило, что добрая цель
оправдывает дурные средства. Нужно ли, однако, доказывать, что
в действиях нравственного порядка невозможно
провести разделение между целями и средствами и что добрая
цель тем и отличается от недоброй, что исключает
намеренно дурные способы достижения. Упомянутое правило
сводится, в сущности, к словесному обману: добрая цель
разумеется здесь не в смысле нравственного добра, а лишь
в смысле собственной выгоды, и тогда уже само собой
понятно, что для субъекта (единичного или
собирательного), ставящего свою выгоду выше всего, всякие средства
одинаково хороши.
Все это прекрасно, но во всем этом есть одно
недоразумение, которое необходимо разъяснить.
«Пресловутое правило» вовсе не свойственно
«мошенникам всех званий и орденов»; оно им не нужно. У
мошенника самая цель своекорыстна, значит, она не может ниче-
-378-

Иезуитизм или легкомыслие?
го оправдывать. Мошенник в глубине души так всегда
и знает, что он мошенник, и поэтому-то он не страшен.
У него совесть затемнена, заглушена, омертвела, — но не
искажена. Не то с иезуитом. Иезуиты, по идее своей, вовсе
не были мошенниками. Это были люди с извращенною
совестью. Добрая цель, говорили они, оправдывает средства.
Все дело сходится на то, что дурные средства
употребляются для достижения несвоекорыстной цели. Обман
совести в этом признаке бескорыстия. И вот это-то страшно.
Страшно то, что человек, делая дурное, по совести считает
себя правым. Это великолепно разъяснено у
Достоевского в «Преступлении и наказании». Следователь Порфи-
рий Петрович, как бы резюмируя весь смысл развернутой
пред читателем картины, говорит убийце — Раскольнико-
ву, разрешившему себе пролить кровь по совести: «Убил, да
еще правым себя почитает, людей презирает, бледным
ангелом ходит» 4. Страшен именно этот признак: бескорыстие,
который обманывает не только совесть самого
бескорыстно совершающего злое дело, но и совесть иных, желающих
сделать нравственную оценку этого дела. Например,
многие политические убийцы так и остаются при искреннем
убеждении, что они совершили подвиг: их совесть
обманута именно признаком бескорыстия. Иные, даже и
решительные противники подобных деяний все же хотят в них
видеть подвиг. И их обманывает тот же признак:
бескорыстие. Они не видят, что на подобное деяние, хотя бы и
бескорыстное, хотя бы совершенное во имя самой
возвышенной цели, могут подвигнуть только злые и темные свойства
души, не обузданные вовремя. Все это г. Соловьев упустил
из виду — упустил из виду, что именно мошенникам менее
всего свойственная «пресловутая формула», а потому сам
и подпал под ее власть.
//
Говорят: от великого до смешного один шаг5; точно так
Же и от страшного до комичного. Г. Соловьев —
маленький иезуит, но не страшный, а комичный. Он немножко
хитрит, памятуя, что добрая цель оправдывает средства,
-379-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
он хочет всех провести, но никого не проводит, кроме
уже действительных «олухов» — ученых или неученых. Но
и «олухов» он проводит не в свою пользу, не в пользу
своей идеи, — и это всего забавнее. Г. Соловьев думает: ну, уж
заставлю я этих либералов плясать под свою дудку. А
либералы думают, потирая себе руки: «Однако, как славно
Соловьев пляшет под нашу дудку». «Олухи» тем временем
с восторгом кричат: «Вот и Соловьев — либерал, нашего
полку прибыло!» И пока г. Соловьев надеется поймать
журавля в небе, то есть с помощью г. Стасюлевича провести
«в общественное сознание» свою «теократическую идею»,
г. Стасюлевич уже имеет синицу в руках в виде статей
г. Соловьева. И, в конце концов, в чью же пользу
обморочены «олухи»? Уж конечно, не в пользу «теократических
идей», а в пользу либерализма. И если г. Соловьев,
вообразив, что он уже достаточно приготовил почву, заговорит
об этой своей «теократической идее», то все «олухи»
тотчас же воскликнут: «Ну, Соловьев опять зарапортовался».
Тем дело и кончится.
Размышляя обо всей этой истории с г. Соловьевым
и смотря на дело с точки зрения, так сказать, «чистого
искусства», я положительно восхищаюсь ловкостью наших
либералов. До чего они, и в короткое время,
выдрессировали г. Соловьева! И главная ловкость в том, что он сам не
замечает, что он дрессированный и палит по команде.
Дело доходит до комического самопожертвования. Он всех
«несогласномыслящих» — не с собою, нет, и в этом-то
главный комизм, а с либеральным катехизисом —
обзывает ретроградами, реакционерами, мракобесами и т. д. Он
усвоил всю либеральную фразеологию, даже до
подробностей, освежил ее своею речистостью и в таком
«исправленном и дополненном» виде предлагает ее читающей
публике, наивно воображая, будто проповедует что-то новое
и оригинальное. Мало того, он объявил, что единственные
у нас истинные христиане — это наши либералы, и снова
подтверждает это в своей настоящей статье. Тут уже
комизм положения доходит до своего апогея. Я полагаю,
что и сами либералы несколько удивлены, хотя и думают
-380-

Иезуитизм или легкомыслие?
про себя, что масло каши не портит. Я думаю, что и сами
либералы готовы сказать г. Соловьеву, подобно тому как
говорит щедринский Бламанже не совсем опытному
чиновнику: «Нет необходимости столь вяще изгибаться,
дабы доказать свою преданность»6.
///
Да, решительно «нет необходимости столь вяще
изгибаться». Я думаю, что гг. либералы и без того верят
преданности г. Соловьева — да, в сущности, она, эта преданность,
им вовсе и не нужна. Они достигли своей цели. Они время
от времени берут г. Соловьева и показывают его
публично, присовокупляя: «Смотрите, вот он, ваш Соловьев», —
и тем совершенно удовлетворены. Но г. Соловьев,
очевидно, уже вошел в азарт и сим удовлетвориться не может.
Начав с игры в либерализм, он увлекся сам. Объяснив, что
славянофильство, по его мнению, разложилось на свои
составные элементы, он пишет:
Конечно, и в старом славянофильстве был зачаток
нынешнего национального кулачества, но были ведь там
и другие элементы, христианские, т. е. истинно гуманные
и либеральные. Куда же они теперь девались? Уж не перенес
ли я их с собою в «западнический лагерь», где, впрочем,
они и без меня присутствовали?
Что вы скажете об этой подчеркнутой мною фразе, об
этом отождествлении христианства с либерализмом?
Я думаю, даже сам г. Стасюлевич, прочтя это, немного
удивился и подумал, нет ли тут какого-нибудь подвоха. Быть
может, он даже немного обиделся, ибо что это за
сопоставление «отжившей формы» — христианства — с «последним
словом» — либерализмом? Но подвоха, очевидно, нет, а
просто г. Соловьев немного пересолили: не было
необходимости «столь вяще изгибаться»...
Но г. Соловьев «изгибается» уже до последней степени.
Он умаляет свою заслугу даже пред либерализмом. Он
отказывается от нее. Он прямо объясняет, что ничего не
принес с собою в «западнический лагерь», как он выража-
-381-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ется, что все «элементы», из которых состоит его
мировоззрение, «там уже присутствовали». Можно поздравить
«Вестник Европы» с полною победой: он, так сказать,
ассимилировал г. Соловьева, так что от нашего философа
ровно ничего не осталось, кроме его речистости. Он сам
в этом сознается. Это печальное сознание. Это сознание
в том, что у него никогда ничего за душой не было. Это
сознание в том, что он всегда, как хамелеон, принимал
окраску той среды, в которой вращался. Пока он
вращался в среде славянофилов, богословов, философов, он
писал такие книги, как «Критика отвлеченных начал», как
«Религиозные основы жизни»7; но вот случай бросил его
в иную среду, в среду либерализма, — и он принимает ее
окраску. Он усваивает тон этой среды, ее мнения, ее
фразеологию. Он не может сразу отстать от прежнего — то
есть не от прежних мыслей, а от прежних слов, — и вот он
в либеральную фразеологию вплетает эти слова:
христианство, православие, вплетает тексты из Священного
Писания, отрывки богословских рассуждений и т. д. Он много
раз на протяжении своей статьи объявляет, что он
«истинно православный», — и мы охотно верим совершенной
искренности этого заявления. Очевидно, он сам так
запутался в своих мыслях, что самые странные противоречия
уже не кажутся ему противоречиями.
ТУ
Чего во всем этом больше: маленького иезуитизма,
маленького легкомыслия или непонимания — не берусь
решить. Вероятно, и то, и другое, и третье входит в этот
состав в разных дозах. Признав, что христианство
либерально, г. Соловьев, продолжая игру словами, хочет
«обосновать» свое мнение. Он говорит: «Мы называем идеалом
то, что само по себе хорошо, что обладает внутренним,
безусловным достоинством и одинаково нужно для всех».
Таков идеал христианский — без сомнения. Но таков же,
по мнению г. Соловьева, и идеал либеральный, он так же
обладает «внутренним, безусловным достоинством».
Либерализм служит «идеалам и принципам, которые в своем ро-
-382-

Иезуитизм или легкомыслие?
де, так или иначе, выражают безусловное совершенство» —
«например, истине, справедливости, законности».
Г. Соловьев хорошо сделал, что вставил в свою речь
выражение: в своем роде. В либеральный идеал действительно
входит и истина, но только «в своем роде», ничего общего
с христианскою истиной не имеющая; входит и
справедливость, но тоже «в своем роде», ничего общего с
христианскою справедливостью не имеющая; входит, наконец,
даже и законность... «в своем роде»... Это всем известно,
в том числе и либералам, да они от этого и не отрекаются.
Они не отрекаются, а, напротив, гордятся тем, что для них
истина, мораль, справедливость — понятия
относительные, не более как результат «эволюции», как они
выражаются; что истинное сегодня, может быть ложным завтра,
что справедливое сегодня, завтра может стать
несправедливым. Они не отрекаются, а, напротив, с гордостью
признают, что не имеют иного критерия истины, кроме
собственного суждения.
А г. Соловьев утверждает, что и христиане, и либералы
служат одному и тому же идеалу, но только и те, и другие...
каждые «в своем роде»...
Большую часть своей статьи г. Соловьев посвящает
вопросу о свободе совести и о терпимости. Он думает, что
у нас только наш либерализм правильно смотрит на это
дело и имеет христианский взгляд. Очевидно, нашего
философа сбивают беспрерывные либеральные восклицания
о терпимости, о свободе совести, о том, что сектантам
необходимо дать полный простор в их пропаганде и т. п. Он
никак не может, а скорее, не хочет понять того глубокого
различия, которое разделяет христианские взгляды на
терпимость и либеральные. Об этом превосходно пишет
H. H. Страхов в своей книге «Борьба с Западом».
В чем состоят пресловутые современные
добродетели? — читаем мы там. — Гуманность, снисходительность,
вежливость, терпимость — все добродетели времен
упадка и эпох разложения — составляют главную
принадлежность современного душевного благородства. При этом
вовсе забывается, что эти качества, без сомнения, очень
-383-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
хорошие, никак не имеют абсолютной цены и что их
необходимо дополнить другими качествами, несравненно
высшего достоинства. Что значит, например,
религиозная терпимость? Один терпим потому, что пламенно
верит в свою религию, что надеется на всепобедную силу
этой своей истины и не может видеть в насилии средства
для духовного дела. А другой терпим потому, что для него
все религии — вздор, и он готов предоставить каждому
заниматься каким ему угодно из этих вздоров. Только
первый есть настоящий сторонник терпимости; у него есть
для нее основание; у второго же терпимость фальшивая
и тотчас же исчезнет, как скоро дело дойдет до
серьезного, до того, чего он не считает вздором8.
Вот прекрасные и ясные слова. Религиозная
терпимость либерализма вовсе не есть терпимость, это —
индифферентизм, и этим определяется вся ее цена. Но г.
Соловьев этого знать не хочет и в этом индифферентизме
видит, между прочим, точку соприкосновения
христианства с либерализмом. Христианству нужно только
торжество истины, безусловной, всегда сущей, и потому оно
исповедует терпимость и должно ее исповедовать;
либерализму нужно торжество его доктрины, а потому он по
самой своей сущности чужд терпимости. Христианство
борется одним оружием— духовным, и иного у него нет
и быть не может; либерализм по самой своей сущности, по
самому своему принципу борется всеми оружиями, какие
ему попадутся под руку. В христианстве борьба каким бы
то ни было оружием, кроме духовного, является
результатом кощунственного искажения христианской идеи, как,
например, было во времена инквизиции; в либерализме,
широко понимаемом, борьба всевозможными оружиями
возводится в принцип.
Вот в чем дело и вот в чем самая сущность вопроса,
затронутого в статье г. Соловьева. Но он этой сущности
знать не хочет, напирает на частности, играет словами,
понятиями и фактами. Он совершенно забывает ту верную
мысль, которую высказал сам в своей статье «О
подделках» 9, — мысль о том, что нельзя отрывать от христиан-
-384-

Иезуитизм или легкомыслие?
ства его этику, его догматику и т. д. и эту оторванную часть
выдавать за христианство. Это будет подделкой
христианства. И такою-то подделкой он занимается сам. Найдя в
философии либерализма некоторые элементы
христианской этики, элементы искаженные, оторванные от своего
начала, он усиливается отождествить либерализм с
христианством. Между тем как либерализм есть прямое
отрицание христианства — и кому же это неизвестно? Я
говорю не о людях, я говорю об учении.
Совершенно возможен верующий либерал, но это будет
непоследовательный либерал; совершенно возможен
либеральный христианин, но это будет непоследовательный
христианин — вот и все. Явный пример этому — сам г.
Соловьев. Нимало не сомневаемся, что он искренний
православный, то есть искренний христианин, но решительно
не можем признать, что он истинно православный, как он
о том заявляет. Он запутался в своем собственном
маленьком иезуитизме, игру в либерализм он завел слишком
далеко, он запутался в своих собственных противоречиях.
В начале своей статьи он пишет, будто его кто-то
«укоряет» (не знаем кто) в том, что он «перешел из
славянофильского лагеря в западнический». Он объясняет, что
ниоткуда никуда не переходил. Но если б и так, если б и
перешел, то тут решительно не за что укорять. Это дело
свободного убеждения. Люди, которые в «западничестве»
нашем видят заблуждение, могли бы сожалеть о том, что он
впал в это заблуждение. Но с ним случилось не то. С ним
случилось происшествие более печальное и более
комичное. Он, совершенно уверенный, что проводит своюидею,
усердно пляшет под чужую дудку — и не замечает этого.
Он не замечает, что он, г. Соловьев, автор «Религиозных
начал жизни», обратился в самого обыкновенного,
шаблонного либерального публициста.
В этом и все «событие». Событие более комическое,
нежели серьезное, ибо результат его самый пустой: одним
либеральным публицистом стало больше. А в этом,
конечно, нет никакой беды...
-385-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
В ЧЕМ НАШ ГРЕХ?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева
«Наш грех и наши обязанности»
I
В своей небольшой статье, помещенной в «Северном
вестнике», г. Соловьев выступает уже не как публицист, не
как писатель, а как проповедник и пророк. Это не статья,
а воззвание к русскому обществу; это не статья, а в
некотором роде «послание» от учителя к ученикам. Г. Соловьев
призывает нас к покаянию. Он восклицает: «Покайтесь
теперь, потом будет поздно». Он говорит, что призывать
к покаянию нас всех, все русское общество в самом
широком смысле этого выражения, он «считает своим правом
и своим долгом». Он тут же объясняет, почему это его долг
и его право. Потому, объясняет г. Соловьев, что все
общество русское, что все мы — грешны, а он, призывающий
нас к покаянию, безгрешен или, по крайней мере, не
грешен в тех грехах, в которых требует от нас покаяния.
Иным может показаться невероятным, чтобы г. Соловьев
решился сам себя заживо канонизировать, но сейчас я
приведу его собственные слова, не оставляющие никакого
сомнения. Объяснив, в каких «увлечениях» и в «забвении»
чего заключаются грехи общества, г. Соловьев пишет
следующие строки:
Так как я принадлежу к тем, которых Бог спас от этого
увлечения и этого забвения, и так как с начала прошлого
десятилетия мне пришлось в точности предсказывать,
куда приведет этот путь, предсказывать то, что все
начинают видеть, хотя многие и стараются закрывать глаза, то
считаю своим правом и своим долгом еще раз сказать
русскому обществу: покайтесь теперь, потом будет поздно.
Так говорит г. Соловьев. Отступая от своих
обыкновенных приемов, на этот раз он говорит совершенно точно
и определенно о том, что он имеет право призывать нас
к покаянию и что это составляет его долг.
-386-

В чем наш грех?
Он пишет свое воззвание и свое «послание» по поводу
надвигающейся беды — наступающего в некоторых
местностях России голода1. Об этом бедствии писали многие,
в том числе изложил свое мнение и граф Л. Н. Толстой
в известном письме, появившемся в газетах2, но никто из
этих писавших не объявлял себя пророком и
проповедником, не считал «своим правом и долгом» призывать к
покаянию все русское общество. А г. Соловьев призывает. Он
не говорит: «покаемтесь», он говорит —«покайтесь». Он
предупреждал, он предрекал, его не слушали — и вот
плоды. Он — «глас вопиющего в пустыне»3, и вот «еще раз»
взывает: «Покайтесь теперь, не то будет поздно».
О чем предрекал г. Соловьев, мы не знаем. Он
упоминает об этих своих предсказаниях темно. Скорее всего, что
решительно ничего он не «предрекал» «в начале
прошлого десятилетия», иначе зачем было бы облекать эти свои
предсказания в такую таинственность. Можно было
прямо сказать: вот тогда-то и то-то я предсказывал, и вот
теперь мои предсказания оправдались. Но г. Соловьев
выражается определенно только о своем праве «призывать
к покаянию», в остальном же предпочитает
неопределенность и неясность. Мы же, восстановляя в памяти
литературную деятельность г. Соловьева, не можем припомнить
никаких его «предсказаний», а припоминаем его сперва
послушным учеником славянофилов и поклонником идей
Достоевского, затем, уже у всех на глазах, он стал
смешивать либеральный катехизис с филаретовским4 и с этим
«новым словом» выступил на страницах «Вестника
Европы» послушным, хотя не совсем понятливым учеником
г. Стасюлевича. Он усвоил себе всю избитую
фразеологию нашего доморощенного либерализма и, пересыпая ее
текстами из Священного Писания, уверен, будто говорит
что-то новое. Но нового тут решительно ничего нет,
выходит лишь странная путаница — и только. Однако и такая
новинка, как смесь либерального катехизиса с
филаретовским, многим показалась привлекательною, и г. Соловьев
среди иных нетребовательных читателей прослыл
действительно чуть только не пророком. Удивительного тут
-387-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нет ничего. Ведь у нас популярность среди читающей
публики дается дешево. Стоит только выкинуть коленце
почудней, но непременно с либеральным оттенком — и
популярность готова. Ведь у нас легче, чем где-нибудь, «морочить
олухов», по выражению Пушкина5, — «олухов» неученых
и даже ученых. И г. Соловьев с успехом занялся этим в
последнее время. Он выкидывает «коленца» одно чуднее
другого, а «олухи» ученые и неученые смотрят и рукоплещут.
Настоящая статья г. Соловьева является еще новым
«коленцем», новою выходкой, поводом к которой на этот раз
послужило бедствие, угрожающее народонаселению
нескольких губерний...
//
В этом все и дело — в выходке против славянофилов,
против националистов, которые не дают покоя г.
Соловьеву и его союзникам, нашим доморощенным либералам.
О русском обществе г. Соловьев упоминает только для
отвода глаз. Своих единомышленников-либералов он
тщательно выгораживает. Они ни в чем не виноваты, на них
нет никакого «греха», так же как и на г. Соловьеве. Он
подступает к делу издали, так что сразу трудно догадаться,
к чему он ведет, и лишь тщательно распутав паутину,
сплетенную г. Соловьевым, можно понять, что он хочет
сказать. Он жалуется на равнодушие общества.
С июля последовали правительственные меры, —
пишет он, — запрещение вывоза ржи, разрешение казенных
ссуд земствам, наконец, заем для публичных работ. В
газетах стали говорить о голоде, хотя гораздо меньше, чем
о других предметах, а какого-нибудь деятельного
проявления со стороны русского общества вовсе не последовало.
Мы продолжали заниматься более важными делами,
продолжаем которые и теперь.
Между тем, — говорит далее г. Соловьев, — если кто
виноват в нынешней беде, то именно русское общество. За
тридцать лет, прошедших со времени упразднения
крепостного права, русское общество не сумело выйти из того
хаотического состояния, в котором оно очутилось вслед-
-388-

В чем наш грех?
ствие разрушения нашего старого порядка, не сумело
организоваться для сколько-нибудь правильной и
постоянной деятельности на пользу народа.
Не всегда, однако, было так, по мнению г. Соловьева.
В пятилетие или шестилетие прошлого царствования
русское общество существовало как положительная
величина, — пишет он.
На него опиралось правительство при освобождении
крестьянства, и без такого согласного взаимодействия
государственных и общественных элементов это великое
дело не могло бы совершиться в такой короткий срок.
Затем наступает глубокий упадок духа, — продолжает он. —
Живое движение целого общества в помощь народу
замирает и прекращается; общественные силы разбиваются
по ограниченным специальностям, из которых далеко не
все полезны для культурного прогресса и народного
благосостояния; являются обособленные течения мысли и
деятельности сомнительного, а иногда и несомненно
вредного свойства, и в общем получается такая картина русской
действительности: в то время как народные массы
разоряются и разоряют землю от недостатка истинной
культуры, и развращаются от воздействия ложной, так
называемой «фабричной цивилизации», активные элементы так
называемого образованного общества, вместо того чтоб
организоваться для культурной помощи народу, занялись,
с одной стороны, приготовлением и совершением
бессмысленных злодеяний, а с другой — сочинением и все
более и более варварским разрешением различных
«вопросов» на почве национальной и религиозной вражды. Это
последнее движение особенно разрослось у нас в
последнее время. В то время как правительство устами министра
финансов уже указывало на неминуемую беду для русского
народа, в нашем общественном мнении ко всем прежним
вопросам прибавились на этой почве еще новые
«вопросы».
Так вот какова хитросплетенная речь г. Соловьева.
Виновато не все русское общество. Виновата лишь та часть
его, которая представляла собою известное общественное
течение, выражавшееся, по мнению г. Соловьева, в жела-
-389-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нии возбудить «национальную и религиозную вражду».
Эта часть общества приравнивается г. Соловьевым к тем
людям, которые «занялись приготовлением и
совершением бессмысленных злодеяний». В средине же остается
«интеллигенция», окрашенная в цвет доморощенного
либерализма, — и вот эта-то «интеллигенция» испытала
«глубокий упадок духа» — она ни в чем не грешна, ни в чем не
виновата и выступает в роли угнетенной невинности.
Таков смысл хитросплетений речи г. Соловьева, и
иного смысла в ней быть не может. Это подтверждается
и дальнейшим его обращением к «обществу», в котором
он объясняет, в чем надо «покаяться».
Вы отреклись от истинного христианства, — пишет
он, — и вместо того чтобы смягчать и устранять старые
исторические обиды, разделяющие человечество, вы
стали всячески отягчать и умножать их новыми
изобретениями. В то время как вы старались истребить все «чужое»
во имя своего, вы на самом деле забывали об этом своем,
о действительном благе своего народа, и ничего для него
не делали.
Так вот кто виноват: те, которые восставали против
«чужого» во имя своего, то есть славянофилы; те, которые
отстаивали Русское государство от попыток разнести его
по клочкам, как отстаивал его, например, Катков. Вот кто
накликал, по мнению г. Соловьева, все бедствия на нашу
голову.
Когда г. Соловьев говорит о «национальной и
религиозной вражде», всем понятно, что он под этим
подразумевает. В целом ряде статей, помещенных в «Вестнике
Европы», он достаточно высказался в этом смысле. Он осудил
деятельность Каткова, он осудил деятельность
славянофилов, главным образом И. С. Аксакова. Он видит в
деятельности этих писателей стремление возбудить
«национальную и религиозную вражду». Посмотрим, в чем дело.
Мысль Каткова была очень простая и ясная. «Вот, —
говорил он, — русское государство строилось в продолжение
многих веков, собиралось и укреплялось кровью и потом
-390-

В чем наш грех?
народным, "несносными и непосильными трудами сынов
Земли Русской", по выражению Петра Великого6, а теперь
хотят все это разрушить, хотят растащить по клочкам это
государство враги внешние и ослабить его "воры"
внутренние», как выразился Катков, употребляя это слово в
старинном его смысле7. И вот, действительно, всю жизнь он
боролся с врагами внешними и «ворами» внутренними,
в этом и заключалась его служба русскому народу. Но
именно этскго г. Соловьев и называет проявлением
«национальной вражды».
Теперь посмотрим, что подразумевает г. Соловьев под
выражением «религиозная вражда», как применяет он
это выражение, в чем видит проявление в русской жизни
этой «религиозной вражды».
Славянофилы имеют огромную и неоценимую заслугу:
они указали на православие как на наше особое культурное
начало. Они выяснили его значение в нашей истории,
указали, что его воздействием объясняются иные
особенности нашего народного духа. Они показали, что
православие нравственно собрало, нравственно скрепило
Землю Русскую. Они настаивали на необходимости охранять
Россию от антиправославных влияний и сами всеми
силами боролись с этими влияниями. Они раскрывали и
обнаруживали ложь антирелигиозных учений, проникших
к нам с Запада, они обнаруживали и ложь, которую внесли
в Христово учение католичество и протестантство. И вот
во всем этом г. Соловьев видит проявление «религиозной
вражды»...
Если уж говорить о «религиозной вражде», то, не
углубляясь в далекое прошлое, мы имели случай наблюдать
проявление ее во время последнего польского восстания,
когда мы видели, говоря словом Тютчева, —
Притон разбойничий в дому молитвы,
В одной руке — Распятие и нож...8
Так вот как и вот кого г. Соловьев обвиняет во всех
наших бедствиях, вот какая часть общества, по его мнению,
вместо того чтобы заботиться о народе, занималась про-
-391-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
поведью «национальной и религиозной вражды», вот
кому говорит г. Соловьев: «Вы отреклись от истинного
христианства»...
III
Однако что же такое г. Соловьев подразумевает под
«истинным христианством»? Этого он никогда не
объяснял. Один раз он назвал «истинными христианами» наших
либералов, но так как наши либералы вовсе не желают
признавать себя ни истинными, ни даже не истинными
христианами, а христианство считают просто отжившею
или отживающею религиозною формой, запоздалыми
отголосками «теологического периода», как они
выражаются, или «средневекового миросозерцания»,—то тут, не
в обиду будь сказано г. Соловьеву, он просто попал
впросак. Но за исключением этого его прямого утверждения
о том, что наши либералы и суть истинные христиане, —
за исключением этого «лыка», которого мы не поставим
ему в строку, — из всех писаний г. Соловьева никак нельзя
понять, что он считает истинным христианством. Вот
почему его обличение, выраженное в словах: «Вы отреклись
от истинного христианства», нельзя принять серьезно.
В его устах это просто выходка, не имеющая никакого
определенного значения, в самом лучшем случае —
риторическое украшение ради большего эффекта. Между тем
подобное обличение, подобные слова должны быть и
серьезны, и в серьезном их смысле совершенно подходить
к делу. Эти слова могут быть обращены именно к той
части нашего общества, которая, увлекшись
западноевропейскими антирелигиозными учениями, не только отреклась
от «истинного христианства», но и от какого бы то ни
было христианства, да и вообще от всякой религии.
Я говорю это не в суд и не в осуждение — не мое дело
судить и осуждать, я лишь констатирую факт. И вот в этом-то
факте, без сомнения, надо искать причины той
расшатанности, того отсутствия инициативы, отсутствия
единодушия, которые не дают нашему обществу соединиться во
имя дела всенародного. Нет «слова соединяющего»9 — вот
-392-

В чем наш грех?
в чем дело, и отсюда-то «хаотическое состояние», в
котором, по словам г. Соловьева, «очутилось» наше общество.
Нет «слова соединяющего», которое соединило бы в
едином настроении ученого и простеца, богача и нищего,
стоящих высоко на общественной лестнице и
находящихся на последней ступеньке ее. Отсюда и общая
растерянность нашей «интеллигенции», ее неуменье работать на
пользу своего отечества. У нее, у этой «интеллигенции»,
нет общих с народом духовных интересов — и в этом все
дело. Вот почему не к тем, к кому их относит г. Соловьев,
а к нашей «интеллигенции» могут быть отнесены его
слова: «Вы не сделали ничего для духовного воспитания
народа в христианской истине». Без сомнения, «не сделали
ничего», да и не могли сделать. Если в нашем народе
сохранились черты «образа и подобия» 10, если в нем есть
еще теплое религиозное чувство, то единственно
благодаря вековым воздействиям Церкви Православной,
единственно благодаря тому, что среди самого народа
появлялись великие светильники, подвижники и учители его,
как Тихон Задонский, как Серафим Саровский, которых
не знает и не хочет знать наша «интеллигенция», но у
гробов коих со слезами и умилением молится наш народ,
у гробов коих ищет он утешения и в личном своем горе,
и во времена всенародных бедствий. Вот благодаря
только этим влияниям народ наш не озверел, не одичал, не
утратил «образа и подобия», благодаря этим влияниям он
отвращается от того «просвещения», которое предлагает
ему «интеллигенция». Эта «интеллигенция» много
говорила о народе, но ничего не делала для него — вот в чем
правда, — и если искать главнейшей причины всех наших
неустройств, то эта причина заключается в совершенном
отсутствии среди нашей интеллигенции чувства, общего
с народом, мысли, общей с народом.
Наш народ «бескультурный», темный, невежественный,
говорит г. Соловьев, обязанность общества заключается
в том, чтобы просветить его. Но как, чем просветит народ
наша «интеллигенция», если она сама страдает именно
недостатком просвещения, недостатком культурности, от-
-393-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
сутствием ясной мысли и правильного чувства? Что
может сделать эта «интеллигенция», соприкоснувшись с
народом? Вытравить и из него религиозное чувство, как оно
вытравлено из наших «интеллигентов», заставить и его
«отречься от истинного христианства», как отреклась от
него сама эта «интеллигенция»? При чем же тогда
останется этот народ со своими скорбями, со своим
неустройством, с своими бедствиями? Где он тогда будет искать
поддержки и утешения? Там же, где ищет их
«интеллигенция»? В празднословии, которым она заглушает свою
скуку, в потехе тщеславия, в утехах показной, призрачной
жизни? И если «интеллигенция» наша, омертвевшая
духовно, мало-помалу приближается к состоянию
«культурного одичания», то что же сталось бы с народом,
оторванным ото всего, чем жила душа его?
Не много лет назад во время народного бедствия,
постигшего одну из наших губерний и, из-под пера А. Н.
Майкова вылились скорбные строки, которые не худо бы
припомнить нашей «интеллигенции» и в настоящее время:
Мы все, хранители огня на алтаре,
Вверху стоящие, что город на горе,
Дабы всем виден был; мы соль земли, мы свет!
Когда голодные толпы в годину бед
Из темных долов к нам о хлебе вопиют, —
О, мы прокормим их, весь этот темный люд!
Чтобы не умереть ему, не голодать —
Нам есть ему что дать!
Но если б умер в нем живущий идеал,
И жгучим голодом духовным он взалкал,
И вдруг о помощи возопиял бы к нам,
Своим учителям, пророкам и вождям, —
Мы все, хранители огня на алтаре,
Вверху стоящие, что город на горе,
Дабы всем виден был и в ту светил бы тьму, —
Что б дали мы ему? 12
На этот скорбный вопрос и до сих пор нет ответа. И до
сих пор мы не имеем просвещенного общества, которое
-394-

По поводу реферата Вл. С. Соловьева
действительно было бы «хранителем огня на алтаре»,
хранителем того, что бессознательно живет в недрах духа
народа нашего, и до сих пор нам нечем удовлетворить
духовные запросы народа. И до сих пор наша «интеллигенция»
не имеет ни веры, ни идеалов, не понимает настоящего
и не знает своего прошедшего, и до сих пор вместо
просвещения она пробавляется разными мимолетными
влияниями, доносящимися к нам с Запада, разными доктринами
и теориями, затверженными с чужого голоса. Вот что
упустил из виду г. Соловьев, призывая нашу «интеллигенцию»
к просвещению народа, к «духовному его воспитанию».
Грех наш не в том, что лучшие люди наши отстаивали
всеми силами нашу государственную и нашу религиозную
самостоятельность, грех наш в моральном бессилии
большинства нашего так называемого образованного
общества, в его слабодушии, в его умственной лени. Этот грех
отражается неумением и нежеланием стать самими собой,
русскими, он отражается той нравственною пустотой,
которую механически наполняют «идеалами», чуждыми
нашей жизни, идущими вразрез со всею нашей историей...
ПО ПОВОДУ РЕФЕРАТА
Вл. С. СОЛОВЬЕВА
/
Вчера мне случилось посетить заседание
Психологического общества. Вл. С. Соловьев читал в этом заседании
свой реферат «О причинах упадка средневекового
миросозерцания» 1. Публики набралось так много, что пришлось
перенести заседание в актовый зал Университета — там
и происходило чтение. Прения о реферате г. Соловьева
происходили не в присутствии публики: ее удалил
председатель2. Члены Общества, а также и некоторые
посторонние лица, которым было разрешено присутствовать при
прениях, перешли во всегдашнее помещение Общества:
там и происходили прения.
-395-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Г. Соловьев говорил о сущности христианства, как он ее
понимает, и об исторических судьбах его. Когда г.
Соловьев взошел на кафедру, ему зааплодировали. Образ мыслей
г. Соловьева достаточно известен по его сочинениям —
без сомнения, известен этот образ мыслей и публике,
которая ему аплодировала. Г. Соловьев — мистик, в
последнее время окрасивший свой мистицизм густым цветом
либерализма.
Чему же аплодировали? Его мистицизму, его
либерализму или тому и другому вместе?
Когда г. Соловьев окончил чтение, ему тоже
зааплодировали. А между тем г. Соловьев говорил, что
«историческое христианство», окаменевшее и омертвелое чуть не
с первых веков, в продолжение всей истории ничего не
сделало для блага человечества, а все сделанное для этого
блага в последние века сделано «людьми неверующими».
Но г. Соловьев предрекает явление уже «универсального»
христианства, как он выразился, и тогда-то неверующие,
прикоснувшись, так сказать, руками к этому
«универсальному» христианству, подобно Фоме, «вложившему персты
в язвы», — уверуют и скажут: «Ты мой Бог и Господь»3.
Чему же аплодировали: утверждению ли г. Соловьева,
что «историческое христианство» ничего не сделало для
блага людей и даже, напротив, много сделало худого, тому
ли, что, по его утверждению, все сделанное для блага
людей сделано «людьми неверующими», или тому, что
неверие есть заблуждение ума и сердца и тотчас же перейдет
в веру, как только неверующие «вложат персты в язвы»?
Вот в чем следовало бы дать себе отчет тем, которые
выражали свое одобрение мыслям, высказанным г.
Соловьевым, если они выражали это одобрение серьезно, а не
придрались только к случаю — поаплодировать.
Я не имею намерения в этих беглых заметках
разбирать подробно реферат г. Соловьева, хотя ниже коснусь его
содержания. Теперь же хочу сделать несколько замечаний
по поводу того, что происходило в заседании Общества.
Публика была удалена, и начались прения. В прениях
принимали участие, конечно, только члены Общества.
-396-

По поводу реферата Вл. С. Соловьева
В прениях принимали участие не какие-нибудь
неизвестные люди: тут были профессора, ученые, писатели —
словом, люди, так или иначе заявившие себя на том или ином
поприще.
И вот в продолжение прений обнаружилось, что
спорящие никак и ни в чем не могли сойтись: каждый
высказывал свое уединенное мнение и, по-видимому, так и
оставался при нем.
Скажут: в этом нет ничего странного. Да, вообще нет
ничего странного, но не в данном случае. Мне
приходилось присутствовать в заседаниях Психологического
общества, когда обсуждался какой-нибудь запутанный
психологический или философский вопрос. Мнения разделялись,
и спорившие никак не могли согласиться. И в этом
действительно не было ничего странного. Но на этот раз было
не так. Дело шло не о каком-нибудь запутанном вопросе,
дело шло о том, что такое христианство, что такое
христианин, кого можно и кого нельзя назвать этим именем?
Об этом-то спорили, в этом-то никак не могли согласиться.
Вот что странно.
По-видимому, эти понятия должны быть для нас
совершенно ясны. Мы все живем в христианской стране, мы все
питомцы христианской цивилизации. А в
действительности выходит не так. Именно об этих понятиях было
высказано, кажется, столько же мнений, сколько было
говоривших. Каждый говорил свое. Несколько человек, умных,
образованных и даже ученых, между которыми были и
специалисты по философии, никак не могли согласиться
в том, что такое христианство и что такое христианин.
Таков факт.
Что же это значит?
А то это значит, что у нас в обществе и верующие, за
немногими исключениями, и неверующие не знают той
религии, которую одни исповедуют, другие отрицают. Одни
не знают, во что они веруют, другие не знают, что они
отрицают. И те, и другие — дилетанты. Одни — дилетанты веры,
Другие — дилетанты неверия. Отсюда и путаница, отсюда
и разноголосица, отсюда совершенная невозможность со-
-397-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гласиться в самых основных религиозных понятиях.
Отсюда два печальных явления нашей жизни. Между
верующими — верующие только по привычке, между
неверующими — неверующие единственно по недоразумению.
Эти верующие по привычке легко теряют свою
привычку, как только она делается почему-нибудь
обременительною и неудобною, эти неверующие по
недоразумению не веруют потому, что думают, будто знают, во что они
не веруют...
Говорят, будто в настоящее время в обществе нашем
началось движение в сторону религии. Действительно, есть
факты, подтверждающие это. Нередко приходится
слышать о личных обращениях прежде не веровавших к вере.
Такие обращения, конечно, всего надежнее. В подобных
обращениях вряд ли возможно дилетантское отношение
к своему душевному состоянию. Но есть факты,
свидетельствующие и об общественном настроении. В обществе
слышатся разговоры на религиозные темы, в светской
печати время от времени появляются статьи, обсуждающие
религиозные вопросы. Беседы покойного архиепископа
Никанора, направленные против гр. Толстого4, читаются
и людьми светскими, производят впечатление, перепеча-
тывались в светских изданиях.
Немного лет назад какие бы то ни было речи на
религиозные темы просто, как говорится, пропускались бы
мимо ушей, не возбуждая ничьего внимания. Теперь не
так. Мы видим, что вопросы религиозного характера
дебатируются уже и в ученом обществе, а это опять-таки
несколько лет назад было бы совершенно невозможно. Без
сомнения, в общественном настроении есть поворот, но
еще слишком поверхностный. Заметно более
любопытства, нежели серьезного отношения к вопросам
религиозного характера...
Г. Соловьев, как было уже мною упомянуто, в
заключение своего реферата сказал, что с явлением
«универсального христианства» «исторический Фома», прикоснувшись
к этому универсальному христианству, — уверует.
-398-

По поводу реферата Вл. С. Соловьева
Выражения г. Соловьева слишком неясны, и трудно
понять, что он, собственно говоря, хотел сказать. Но мы
воспользуемся его сравнением. Между нашими
неверующими есть, действительно, подобные Фоме. Они ходят за
Христом, слушают Его, поражены Его высоким
этическим учением, неслыханною красотой Его нравственного
образа, но не веруют в Него как в Бога и Господа. Им
нужно вложить «персты в язвы».
Достоевский где-то очень глубоко и верно заметил, что
«Фома уверовал не потому, что вложил персты в язвы,
а потому, что хотел уверовать»5. Да, Фома весь был
проникнут жаждой уверовать, но его глубокий скептический
ум стоял между ним и верой, и вот — «не поверю, пока не
вложу персты в язвы». Но для него вопрос о вере был
вопросом жизни. Вот в чем дело и вот в чем главная черта
Фомы. Точно так же и в нашем обществе от неверия к
вере обращаются лишь те, для которых вопрос о вере есть
вопрос жизни, отодвигающий для них все остальное. При
таком отношении только и можно «вложить персты в
язвы», «исследовать и увидеть». Про тех же, для которых
вопрос веры есть лишь дело любопытства, которых этот
вопрос затрагивает лишь слегка, — именно про них
сказано: «Увидят и не уверуют» 6...
А для нашего общества вопрос религиозный не есть
вопрос жизни. Многие иные вопросы затрагивают это
общество гораздо живее, нежели вопрос религиозный.
Общественное настроение наше далеко еще от настроения
Фомы, общество прислушивается к толкам о религии с
каким-то странным любопытством, как к чему-то для него
совершенно новому, до сих пор неслыханному...
Вот на какие мысли навело меня вчерашнее посещение
Психологического общества.
А г. Соловьев изо всех сил призывает это наше
общество к живой общественной деятельности. Общественная
деятельность всегда есть, она не может остановиться; есть
она и теперь. Но чтоб ее оживить, недостаточно таких
призывов. Эти призывы при настоящем состоянии нашей
общественности могут не оживить общественную деятель-
-399-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ность, а произвести лишь ненужную и бестолковую
сумятицу, вредную уже одною своею ненужностью.
Пока в общественном сознании вопрос религиозный
не займет главного места, пока вопрос о вере и неверии
не будет разрешен в общественном сознании раз навсегда,
серьезно и осмысленно, до тех пор правильная
общественная деятельность невозможна. Для такой
деятельности не будет, как и нет теперь, достаточно сильного и в то
же время бескорыстного побуждения, а также и того
единодушия, которое одно может сделать общественную
деятельность плодотворною, сближающею людей, а не
разъединяющею их.
Вот почему мне кажется, что в настоящее время усилия
всех должны быть направлены к тому, чтобы
способствовать нарастанию в обществе настроения серьезного,
которое бы разрешилось, наконец, серьезным ответом на
вопрос — который есть вопрос жизни...
//
Г. Соловьев думает иначе. Не о воздействии на
общество в этом смысле он заботится, а о совершенно другом.
Он хочет не разъяснить, а запутать, не просветить, а
затемнить. Его реферат есть одна сплошная выходка,
рассчитанная именно на невежество общества в религиозных
вопросах.
Никто не станет, конечно, спорить, что это был вовсе
не ученый реферат, а просто бойкий фельетон,
написанный с целью возвеличить деятельность «неверующих
людей», как неоднократно выражался г. Соловьев, в
сравнении с деятельностью обеих Церквей — Западной и
Восточной. В Церкви не было и попыток, говорил он,
деятельности, направленной к общему благу, — если исключить
слабые попытки Амвросия Медиоланского, Мартина Тур-
ского и «отчасти», как выразился г. Соловьев, Иоанна
Златоуста. Все сделали «неверующие люди»; они уничтожили
в Европе пытку, они у нас освободили крестьян. Церковь
же и верующие люди коснели в мертвенном догматизме,
служили только своему эгоизму. Под служением эгоизму
-400-

По поводу реферата Вл. С. Соловьева
г. Соловьев, по-видимому, подразумевает главным
образом заботы о личном спасении, о спасении своей души. Во
время прений, когда публика была удалена, он о таких
людях, которые, совершенно устранившись от деятельности
общественной, заботятся о спасении своей души,
выразился, что они — «мошенники и обманщики».
А публика не только выслушала все его нелепости и всю
эту явную неправду, но еще и наградила референта
аплодисментами. Аплодировали, конечно, не все, но многие.
Все это доказывает то самое, о чем я уже говорил
раньше: в нашем обществе существует лишь любопытство к
вопросам религиозным, но не живое отношение к ним. Более
того, очевидно, в нашем обществе нет даже
беспристрастия, чувства справедливости по отношению к религии —
или, если это не так, то, значит, это общество глубоко
невежественно в религиозных вопросах. Ведь г. Соловьев
высказал очевидную, даже и фактическую, неправду. Не
надо быть человеком верующим, религиозным, чтобы
видеть это, надо быть только человеком беспристрастным.
Нужно было иметь особую смелость, чтобы сказать, будто
дело освобождения крестьян сделано у нас людьми
неверующими. Да разве император Александр II, Ростовцев,
Милютин7, наконец, все славянофилы, столь много
способствовавшие и словом и делом освобождению
крестьян, были люди неверующие? Ведь тут вопиют факты
весьма известные, ведь тут дело идет о людях, чуть только не
вчера живших и действовавших, о Самарине, об
Аксаковых, о Хомякове и прочих.
Таковы же и прочие утверждения г. Соловьева. Я
оставлю в стороне Церковь Западную — остановлюсь лишь на
Восточной, укажу также на деятельность Церкви и
верующих до разделения Церквей.
Кому же не известна самоотверженная деятельность на
общее благо и Отцов Церкви, и просто верующих того
времени? Кому неизвестны их миссионерские и
мученические подвиги, их борьба за чистоту веры на вселенских
соборах — борьба, в которой и духовные лица, и простые
верующие жертвовали всем: честью, достоянием, жизнью?
-401-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Обратимся, наконец, хотя к одной России и посмотрим:
что здесь сделала Церковь, что здесь сделали верующие?
Кто же, как не Церковь, как не духовенство, после
крещения Руси насадил у нас первые начатки просвещения, кто
заводил школы, учил народ грамоте, отучал его от
языческих обычаев, учил «жить по-Божески»? Кому, как не
Церкви, обязана Россия всем своим просвещением, что, как не
христианство, воспринятое народом русским, дало ему
силу, возможность собраться воедино и сбросить с себя
татарское иго? А великие подвижники и светильники земли
Русской, как Сергий Радонежский, как Нил Сорский и
многие другие, шедшие по их стопам, кем они созданы, как не
христианством — тем христианством, которое, по мнению
г. Соловьева, только и сделало, что учредило инквизицию?
Но инквизицию создало не христианство, а
католичество, папизм, уже окончательно утративший дух Христов.
Однако г. Соловьев не стеснился сказать, что инквизиция
существовала и в Восточной Церкви. Г. Соловьев
ссылается на спорадические религиозные гонения, которые
бывали в Восточной Церкви, и на этом основании утверждает,
будто и там существовала инквизиция. Это — устаревшая
и довольно обычная папистская клевета на нашу
Церковь, — и вот ее-то повторяет г. Соловьев. Спорадические
религиозные гонения, притом чрезвычайно редкие,
бывавшие в Восточной Церкви, являлись результатом
человеческих страстей, были злоупотреблением, а не принципом.
Весь дух Восточной Церкви, все ее принципы
противоречат религиозным гонениям, и вот почему в Православной
Церкви никогда не было организованного, узаконенного
института, каким была инквизиция. И наоборот, дух
папизма, его основной принцип — принцип насилия над со-
вестию — воплотился, между прочим, и в инквизиции.
Это так всем известно, что невозможно даже
представить, на чье слепое, бессмысленное доверие к своим
словам рассчитывал г. Соловьев.
Что сказать об утверждении г. Соловьева, будто все,
заботящиеся лишь о спасении своей души, отстранившись
от общественной деятельности, — «мошенники и обман-
-402-

По поводу «Письма» г. Соловьева
щики»? Не ошибся ли г. Соловьев, не оговорился ли? Ясен
ли ему смысл того, что он сказал? Понимает ли он, что если
так, если он не ошибся, не оговорился, то ему придется
назвать всех великих христианских аскетов, удалявшихся
в пустыню от «скверны мира», «мошенниками и
обманщиками»?..
ПО ПОВОДУ «ПИСЬМА» г. СОЛОВЬЕВА
/
В первом своем «Письме в редакцию» ** г. Соловьев
выразился, что мысли, высказанные им в реферате,
читанном в заседании Психологического общества, переданы
в «Московских ведомостях» «совершенно неверно»,—
между прочим, и мной, в моей статье «По поводу
реферата Вл. С. Соловьева» **2. Теперь, в сегодняшнем своем
«Письме в редакцию», г. Соловьев наконец пожелал
объяснить, в чем неверно переданы его мысли, — пожелал,
но не объяснил. Не объяснил, потому что этого нельзя
было сделать. Мысли его были мною переданы совергиеппо
верно, что явствует из сегодняшнего «Письма» г.
Соловьева3 и в чем мы сейчас убедимся.
К моей статье в этом «Письме» относятся всего лишь
три пункта: первый, второй и четвертый; остальные
касаются статей гг. Афанасьева и Грингмута4. Остановлюсь
лишь на пунктах, касающихся меня.
Дело в том, что моя статья распадается на две
неравные части: меньшая посвящена изложению того, что
говорил г. Соловьев с заседания Психологического общества,
большая — обсуждению этих его речей. Возражения г.
Соловьева относятся только к моему изложению. Начнем
с первого пункта.
«Слова "мошенничество и обман", а не "мошенники
и обманщики"»,— пишет г. Соловьев, очевидно, предпо-
* В № 292 «Моск<овских> вед<омостей>». <Примеч. авт.>
* В № 291 «Моск<овских> вед<омостей>». <Примеч. авт.>
-403-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
лагая, что между этими двумя выражениями есть какая-то
разница по существу, — были применены им не ко всем
христианам, озабоченным только личным спасением и
потому устранившимся от общественной деятельности,
а только... к мошенникам и обманщикам, то есть «к тем
мирянам, которые лицемерно стоят за идеал личной
святости»5, чтобы «под видом благочестия», как говорится,
жить в свое удовольствие.
Прекрасно. Но дело в том, что слова эти были
произнесены г. Соловьевым в ответ на вопрос одного из его
оппонентов — на вопрос, в котором этот оппонент
резюмировал всю сущность своего спора с г. Соловьевым. Таким
образом, на основании первого пункта письма г.
Соловьева мы необходимо должны заключить, что оппонент этот
отстаивал от нападений г. Соловьева «тех мирян худой
жизни, которые лицемерно стоят за идеал личной святости
и благочестия», а вовсе не тех искренних христиан,
которые замыкаются в дело личного спасения, устранившись
от общественной деятельности; тогда, следовательно, мы
необходимо должны заключить, что этот оппонент
формулировал свой вопрос г. Соловьеву не так: «Как же вы
назовете людей, занимающихся личным спасением?», а так:
«Как же вы назовете лицемеров\ которые стоят за идеал
личной святости и благочестия, чтобы под этим
предлогом избавить себя ото всякого труда на общую пользу?»
А г. Соловьев отвечал: «Мошенниками и обманщиками»,
или, по его редакции: «Образ действия их я считаю
мошенничеством и обманом».
Так вот как было дело, по словам г. Соловьева. Значит,
у него с его оппонентом шел спор о том, можно ли назвать
проповедь лицемеров «об идеале личной святости и
благочестия» мошенничеством и обманом или нельзя. Причем
г. Соловьев утверждал, что можно, а его оппонент — что
нельзя. Первым пунктом своего письма г. Соловьев,
желая опровергнуть меня, ставит своего оппонента в
странное и невозможное положение — в положение человека,
который публично и сознательно отстаивал лицемерие
и ханжество, утверждая, что это лицемерие и ханжество
-404-

По поводу «Письма» г. Соловьева
нельзя назвать мошенничеством и обманом. Однако я
слышал не то. Оппонент г. Соловьева утверждал, напротив,
что задача личного душеспасения гораздо шире
нравственно-социальной задачи, около этого вопроса и вертелся
спор; дело все время шло именно о людях искренних,
которые видят цель жизни в личном душеспасении, — и вот
этот-то спор заключился словами г. Соловьева о
«мошенниках и обманщиках», или о «мошенничестве и обмане»,
по его редакции. Вот как было дело, — но уже и в статье
своей я выразил уверенность, что г. Соловьев ошибся и
оговорился, в жару спора не сообразив, какой прямой вывод
можно сделать из его слов...
Итак, надеюсь, дело теперь совершенно ясно. Или
оппонент г. Соловьева все время защищал «лицемеров», или
г. Соловьев отвечал вовсе не на возражения своего
оппонента, когда произнес слова о мошенничестве и обмане,
подразумевая «лицемеров», о которых не было речи...
Впрочем, я не настаиваю. Все это дело гораздо более касается
г. Соловьева и его оппонента, чем меня. Я слишком
понимаю, как трудно для г. Соловьева найти выход из этой
дилеммы, а потому, повторяю, не настаиваю на этом, можно
сказать, деликатном обстоятельстве...
//
Перехожу к четвертому пункту «Письма» г.
Соловьева, — о втором скажу ниже.
Церковь но существу (со стороны Божественной, или
благодатной), — пишет г. Соловьев, — вовсе не была
предметом моих рассуждений, которые ограничивались
только историческими судьбами христианского человечества.
Кому же возражает г. Соловьев? Я писал, что
предметом его рассуждений было «историческое христианство»,
и он это подтверждает. «Церковь по существу, со стороны
Божественной и благодатной»,— пишет г. Соловьев; то
есть, проще сказать, вся Церковь, здешняя, земная, и
нездешняя, небесная. Да, он говорил об «историческом хри-
-405-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
стианстве», которое не покрывает собою понятия
Церкви; он говорил о здешней, земной, церкви: о Восточной
и о Западной. Именно это он и подтверждает только что
приведенными строками из его «Письма»: исторические
судьбы христианского человечества — это и значит,
говоря яснее, исторические судьбы христианской Церкви. Он
говорил о собрании верующих вместе с иерархией. Так
и у меня написано. Обо всех этих верующих и обо всей
этой иерархии он сказал, что они ничего не сделали для
общественного блага, если исключить попытки Амвросия
Медиоланского, Мартина Турского и «отчасти» Иоанна
Златоуста. Он сказал, что «историческое христианство»
окаменело в мертвенном догматизме, в одностороннем
эгоизме, а что дело Христово делали «неверующие люди»,
и делали, как теперь он пояснил, посредством особой,
некоей «нравственно-практической благодати». Тут же он
привел и примеры: в Европе эти неверующие люди
уничтожили инквизицию, а у нас — крепостное право. Так как
о крепостном праве г. Соловьев не обмолвился ни одним
словом в своем настоящем «Письме», то надо думать, что
на этот счет он остается при прежнем своем утверждении
и полагает, что эту его «мысль» о том, что крепостное
право было у нас уничтожено людьми неверующими, я
передал верно в моей статье, против которой он возражает.
Так и запишем. Выходит, следовательно, что, например,
Ю. Ф. Самарин, человек, как известно, глубоко верующий,
убежденный православный и один из главных
участников, и словом и делом, в освобождении крестьян, —
выходит, если поверить г. Соловьеву, что Ю. Ф. Самарин либо
был человеком неверующим, либо не принимал участия
в освобождении крестьян. Из такой же дилеммы придется
выйти г. Соловьеву и по отношению к прочим
славянофилам: к Аксаковым, к Хомякову и др. Как известно,
славянофилы и горячо сочувствовали освобождению крестьян,
и приготовили для него почву. Следовательно, по г.
Соловьеву, они либо были люди неверующие, либо не
принимали никакого, ни морального, ни фактического, участия
в освобождении крестьян.
-406-

По поводу «Письма» г. Соловьева
Обращаюсь ко второму пункту «Письма» г. Соловьева.
«Я никогда не говорил и не мог говорить, — с
чрезвычайною наивностью замечает он, — что христианство
произвело одну только инквизицию». «Не мог говорить», то
есть не мог сказать такой нелепости, — так надо понимать
слова г. Соловьева. Ну, принимая во внимание, что г.
Соловьев сказал, будто у нас освободили крестьян
«неверующие люди», а что инквизиция существовала в Восточной
Церкви еще при Феодосии Великом, — принимая это во
внимание, нельзя так уверенно утверждать, что «не мог
бы сказать». Мог бы, но действительно не сказал. Однако
и в моей статье я не передавал так «мысль» г. Соловьева.
Напротив, я писал, что, по его мнению, христианство
произвело, кроме инквизиции, и еще многое, как-то:
мертвенный догматизм, односторонний эгоизм, который
особенно ярко выразился в аскетах, заботившихся лишь о
спасении своей души, и т. д.
Таковы возражения г. Соловьева. Они лишь
подтверждают мою статью, потому что в них ничего не сказано
против того, что в ней написано. Я не говорил того-то
и того-то, пишет г. Соловьев; «Да, не говорил, — отвечаю
я, — да я вам этого и не приписывал». В таком роде г.
Соловьев может продолжать свои «возражения» до
бесконечности. Кто ему помешает написать: «Я не говорил об
ангелах, о сотворении мира, о злых духах» и т. д. Но из
этого не сделается более ясным, в чем же, по его мнению,
я неверно передал его мысли? О крепостном же праве
г. Соловьев, как мы видим, вовсе не упоминает, а также
и о том, что, по его мнению, инквизиция была и в
Восточной Церкви. А если не упоминает, то, значит, признает,
что я правильно передал его мысли и об этом предмете,
то есть об инквизиции. К этому в высшей степени
любопытному пункту мы и перейдем.
///
На этом пункте г. Соловьев особенно настаивал, и с
большою горячностью. Он, утверждая, что инквизиция
существовала и в Восточной Церкви, ссылался на примеры спо-
-407-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ
радических религиозных гонений, которые случались
в этой Церкви. Главным образом он указывал на
Феодосия Великого, признавая его чуть ли не основателем
инквизиции. В моей статье, на которую теперь возражает
г. Соловьев, я старался разъяснить дело. То, что всеми
принято называть инквизицией, было организованным
и узаконенным институтом, имевшим целью подавление
свободы совести. Ничего подобного, как всем известно,
не было в Восточной Церкви. На Западе же инквизиция
являлась выражением всего духа папизма, выражением его
основного принципа — принципа насилия над совестию.
Инквизиция потому не могла появиться и утвердиться на
Востоке, что принцип насилия над совестию противен
всему духу Восточной Церкви. Инквизиция преследовала
даже не свободу пропаганды, а свободу совести, — и в этом
весь ее бесконечный ужас. Требовали под угрозой костра,
чтобы человек для себя и про себя веровал так, а не иначе.
Пыткой добивались признания, как верует человек для
себя и про себя, в глубине своей души. Всё это труизмы,
которые совестно повторять, но не так смотрит г. Соловьев.
Очевидно, он думает, будто спорадические религиозные
гонения, бывшие в Восточной Церкви лишь
злоупотреблением, лишь результатом действия человеческих страстей,
равносильны инквизиции. Он отлично знает, что факты
совершенно противоречат его мнению, но, повторяя
папистскую клевету на Восточную Церковь, он не
церемонится с фактами. Его... смелость в этом направлении
превосходит всякое вероятие. Возражая одному из оппонентов,
он продолжал утверждать, будто инквизиция
существовала и в Восточной Церкви, снова ссылаясь на «избиение»,
как он выразился, произведенное Феодосием Великим
в Салониках. Он прибавил, что убедиться в его словах
можно, просто заглянувши в учебники. Но и в учебниках,
и в серьезных, беспристрастных сочинениях все это дело
изображается одинаково. Беру первое попавшееся под
руку сочинение по истории Церкви — «Историю
христианской церкви» Робертсона6. Вот что мы там читаем:
-408-

По поводу «Письма» г. Соловьева
В 390 году его (Феодосия) запальчивость послужила
поводом к ужасной трагедии в Фессалонике. Население этого
города по случаю конного бега потребовало
освобождения любимого всадника, которого Ботерик,
главнокомандующий округа, заключил в тюрьму за покушение на одно
омерзительное преступление; и когда Ботерик отказал
в этом, народ поднял мятеж и умертвил его со многими из
его солдат и других чиновников. Император, хотя и
крайне разъяренный известием о мятеже, обещал, по
заступничеству Амвросия, простить фессалоникийцев; но его
светские советники, с большою завистью смотревшие на
влияние архиепископа на душу императора, впоследствии
успели, указывая на ужасный характер мятежа, добиться
у него повеления, которое тщательно скрывалось от
Амвросия. Население Фессалоники было приглашено на
зрелище игр в цирке, и когда оно собралось там, то
подверглось беспощадному избиению со стороны сильного отряда
солдат. Не приняты были во внимание ни возраст, ни пол,
не сделано было различия между виновными и
невиновными гражданами города или только прибывшими в него
окрестными жителями. В течение трех часов
производилась страшная бойня, и во время ее погибло по крайней
мере семь тысяч жертв.
Как известно, Амвросий Медиоланский отлучил
императора от Церкви за его жестокий и несправедливый
поступок, за то, что были наказаны и правые, и виноватые
без разбору, и снял отлучение после публичного покаяния
Феодосия.
Таковы факты. Они одинаково изложены во всех
серьезных исторических сочинениях. Очевидно, что тут был
просто бунт против гражданских властей и не было даже
тени религиозного преследования. А г. Соловьев
ссылается на учебники. На какие же? Вероятно, на папистские, на
иезуитские. Весьма вероятно, что там дело представлено
иначе. Если католическими богословами, канонистами
и историками, как всем известно, подделывались,
переписывались, искажались не только исторические
документы, но и государственные акты, то что им стоило написать
о фессалоникийском эпизоде что угодно и как угодно?..
-409-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Я остановил внимание читателей на этом деле, чтобы
наглядно показать, каких приемов держится г. Соловьев
в своей пропаганде. Это приемы иезуитские. Он не
стесняется ничем: где нужно — он обходит сущность дела, как
обходит теперь, в своих возражениях мне; где нужно — он
не стесняясь искажает факты. В своей статье, на которую
теперь возражает г. Соловьев, я по поводу повторенной
им папистской клеветы на Восточную Церковь, по поводу
утверждения г. Соловьева, будто и в Восточной Церкви
была инквизиция, заметил: «Невозможно даже
представить, на чье слепое, бессмысленное доверие к своим
словам рассчитывает г. Соловьев».
Сознаюсь, я был не прав, сказав так. Очевидно, на что
рассчитывает г. Соловьев. Расчет его очень тонкий.
Действительно, даже среди нашего невежественного в
церковных вопросах общества твердо держится совершенно
правильное мнение о том, что инквизиция есть
порождение папизма. Вот это-то мнение ему и хочется поколебать.
Как же это сделать? Да твердить как можно чаще
противное, пересыпая свои утверждения ссылками на небывалые
факты. С обществом, ленивым и равнодушным и к науке,
и к религии, такой прием можно практиковать довольно
успешно. Натвердить что-нибудь такому обществу ничего
не стоит — и г. Соловьев натверживает. Он много раз
повторит ссылку на Феодосия Великого, и, без сомнения,
найдутся такие, которые ему поверят и, затвердив его
слова, станут повторять то же самое: более невежественные —
как давно известный факт, менее невежественные — как
«последнее слово исторической науки».
Вот на что бьет г. Соловьев.
МНИМАЯ ИНКВИЗИЦИЯ НА ВОСТОКЕ
По поводу «Письма в редакцию» г. Соловьева
Я должен начать признанием, что ошибался, когда —
по поводу ссылки г. Соловьева на «избиение в Салониках»
как на яркий пример, доказывающий существование ин-
-410-

Мнимая инквизиция на Востоке
квизиции на Востоке, — написал, что «смелость» г.
Соловьева «превосходит всякое вероятие». Сегодняшнее его
«Письмо в редакцию»1 свидетельствует, что не «смелость»,
а изворотливость его превосходит всякое вероятие.
Догадавшись, что он все перепутал и хватил слишком далеко,
когда сослался на «избиение в Салониках», что с языка его
сорвалось нечто, ни с чем не сообразное, он теперь
просто отказывается от своих слов. Это, конечно,
первобытный полемический прием, но единственный, к которому
оставалось прибегнуть г. Соловьеву, потому что просто
сказать: «Да, я оговорился» — он не хочет. Он, напротив,
уверяет, что не мог сделать такой ссылки, и иронически
спрашивает меня, почему я «не выписал из другого
учебника рассказ о битве на полях Каталаунских2 или о
Бородинском сражении»? Если г. Соловьев когда-нибудь для
доказательства, например, того, что инквизиция
существовала в России, сошлется — в чем не было бы с его стороны
ничего невероятного — на Бородинскую битву, —
придется выписать и о Бородинской битве. Что делать? С таким
противником, как г. Соловьев, ко всему надо быть готовым.
Может ли это быть? — скажет читатель. — Может ли
быть, чтобы г. Соловьев придерживался таких и
подобных полемических приемов? Не только может быть, но
действительно так и есть, — доказательства чему мы
находим в сегодняшнем его «Письме».
Г. Соловьев, совершенно уверенный в своем ученом
авторитете, давая мне разные «указания», хочет просветить
мое невежество и насчет того, как нужно делать цитаты.
Упомянув о моей «неумелой справке» с учебником, он тут
же показывает опыт своего умения, показывает, как нужно
делать подобные справки и цитаты, имея в виду
полемические цели. Желая доказать мне, будто «начало
инквизиции как учреждения было положено императором Феодоси-
ем в Константинополе» и что это есть «известный факт»,
о котором могут не знать лишь совершенно
невежественные люди, он отправляет меня к Брокгаузу и Мейеру3.
Даже там, по утверждению г. Соловьева, в
энциклопедических словарях, говорится об этом «факте». И г. Соловь-
-411 -

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ев приводит цитату из Мейера4. Однако в этой цитате
ничего нет об инквизиции, даже это слово вовсе не
упоминается, несмотря на то что, по показанию г. Соловьева, им
цитируется статья, озаглавленная «Инквизиция». В
цитате г. Соловьева приводится совершенно неверный факт
об учреждении особых судов при Феодосии и Юстиниане,
но в ней нет ни слова об инквизиции, то есть о том, о чем
возвещает заголовок статьи. Что за странность? Но
странности тут никакой нет, и Мейер добросовестно сделал
свое дело. Раскройте его словарь, и под словом
«Инквизиция» вы прочтете следующее:
Инквизиция есть суд веры, который римская иерархия
вызвала к жизни (in's Leben gerufen hat).
Как видите, Мейер действительно говорит о факте
общеизвестном, то есть о том, что инквизиция была делом
римской иерархии; то же самое находим и у Брокгауза. Но
так как г. Соловьеву хочется считать общеизвестным
фактом небывалое учреждение инквизиции при Феодосии, то
он и прибегает к первобытному полемическому приему,
то есть пропускает первые строки Мейера, набранные
у нас курсивом, а также и дальнейшее изложение, в
котором говорится об учреждении инквизиции папой Лу-
цием III5. Одним словом, он делает фальшивую цитату, то
есть посредством произвольных сокращений искажает
смысл цитуемого автора.
Так вот как г. Соловьев просветил мое невежество,
показав на опыте, как нужно делать «умелые» справки в
учебниках. Кто просветил его самого — не знаю. Вероятно,
отцы иезуиты. Это они большие мастера делать подобные
«умелые справки»: подобным образом они искажают и
исторические документы, и государственные акты. Но г.
Соловьеву далеко до своих учителей. Их трудно поймать,
а его, как видим, очень легко. Им уж никак не придет в
голову делать фальшивые цитаты из общедоступных
энциклопедических словарей, с которыми всякий может
справиться, а он, еще неопытный ученик, именно это и делает.
Отмечу еще один, уже «ученый», прием нашего
полемиста.
-412-

Мнимая инквизиция на Востоке
Если же, — пишет г. Соловьев тотчас же после своей
цитаты из Мейера, — г. Ю. Николаев обратится к
законодательным актам, то он увидит, что эти наказания против
еретиков или даже против таких раскольников, как дона-
тистыб, доходили до смертной казни.
Но дело в том, что незачем справляться в
законодательных актах, а стоит заглянуть в любой хороший учебник,
чтобы узнать бесспорный факт о том, что смертная казнь
применялась к еретикам вообще и к донатистам в
частности. Известно даже, что некоторые еретики в
царствование Юстиниана II были сожжены на костре, — и
единственно забывчивости г. Соловьева приписываю я, что он
этим фактом сожжения на костре не воспользовался
в виде окончательного доказательства существования
инквизиции на Востоке.
Однако зачем г. Соловьеву ссылаться на
законодательные акты для подтверждения фактов, изложенных в
любом учебнике? Но в том-то и заключается особый «ученый»
прием. Вот видите, станут говорить, г. Соловьев
ссылается на первоисточники, указывает на факты, которых
никто не знает, кроме записных ученых, глубоких
специалистов по истории Церкви. Таков, надо думать, был расчет
г. Соловьева. Попросту это называется ученым
шарлатанством, к которому, однако, довольно часто прибегают
«ученые», подобные г. Соловьеву.
Невозможно полемизировать с таким противником,
который делает фальшивые цитаты даже из словаря
Мейера и употребляет в полемике приемы, подобные ссылке
на законодательные акты, для констатирования фактов,
которые можно найти в любом учебнике. Но вопрос,
возбужденный г. Соловьевым, слишком важен, чтоб оставить
это дело без внимания.
Без сомнения, ученые специалисты по церковной
истории и по богословию в свое время выступят со своим
веским словом, чтоб обнаружить грубое невежество г.
Соловьева и его иезуитские приемы; но не надо быть
специалистом, чтоб увидеть, в чем заключается сущность дела.
Возвратимся к цитате г. Соловьева из Мейера.
-413-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Этой цитате г. Соловьев предпосылает следующие
слова, обращенные им ко мне: «Что касается до
законодательного учреждения инквизиции в Византии, то я не буду
затруднять своего оппонента ссылками на византийские
своды законов». И, не желая затруднять меня, г. Соловьев
предпочел сослаться на словарь Мейера. Но если б он
затруднил себя и заглянул в «Византийские своды законов»,
то есть в кодексы Феодосия и Юстиниана, то тотчас бы
увидел, как опасно полагаться на энциклопедические
словари, увидел бы, что Мейер ошибся, а его ошибку
повторил и он, «ученый» г. Соловьев. Если б он не ограничился
Мейером, то имел бы более верные сведения о том, что
ему угодно называть византийскою инквизицией. В
кодексе Феодосия находится один только закон, на который,
и то с натяжкой, мог бы сослаться г. Соловьев в качестве
изобретателя восточной инквизиции. Это закон 382 года,
изданный специально против манихеев — против ереси,
которая была опасна не только в религиозном, но и в
социальном отношении. Это была исключительная мера, о
которой в позднейших законах того же кодекса, даже в тех,
которые изданы были и против манихеев, уже ни разу не
упоминается. В 383 году издан был общий закон против
еретиков, которым преследование их было возложено на
провинциальных судей и градоначальников.
В кодексе Юстиниана уже нет не только
вышеприведенного Феодосиева закона, но и никакого другого закона,
напоминающего что-нибудь подобное инквизиции как
особого и постоянного учреждения. Лица, надобно думать, более
г. Соловьева сведущие в истории церкви и церковного
права, начало инквизиции как учреждения видят в известных
синодальных свидетелях на западных церковных судах
(Sendgerichte), получивших полное образование в IX
веке. Подробности г. Соловьев может найти у Блунчли в
«Deutsches Staatswörterbuch» * (В. V)7 под словом «Inquisition».
Из всего изложенного ясно, что утверждать, будто
начало инквизиции как учреждения было положено импера-
* «Немецком государственном словаре» (нем.)
-414-

Мнимая инквизиция на Востоке
тором Феодосием Великим — значит утверждать
совершенную нелепость: учреждение есть нечто постоянное,
специально назначенное для известной цели. Но в истории
Византии мы нигде не найдем особых должностных лиц или
особых учреждений, исключительною обязанностью
которых было бы преследовать еретиков. Эти обязанности
распределялись между обыкновенными органами
церковной и государственной организации.
Таким образом, г. Соловьев, ссылаясь на факт, неверно
переданный в словаре Мейера, и на факты, всем
известные, которые можно найти во всяком хорошем курсе
церковной истории, как на избиение павликиан8, как не
преследование присциллианской ереси9, из этих фактов
делает свои, особые, до сих пор никем не сделанные
выводы о том, что инквизиция как организованный институт
была учреждена Феодосием Великим и затем вообще
утвердилась в Восточной Церкви. Таков «ученый аппарат»
г. Соловьева. И вот этот^го свой вывод, основанный на
подобных доводах, он называет общеизвестным, то есть
мнением, принятым в науке, принятым всеми. Вот в чем
заключается ложь, которую не усомнился высказать публично
г. Соловьев. В науке — если исключить краткие и
многотомные папистские памфлеты против Восточной
Церкви, — такого мнения никогда не существовало, а существует
и существовало совершенно противоположное,
общепринятое (перешедшее уже и в учебники, и в словари именно
в качестве установившегося научного мнения) мнение,
заключающееся в том, что инквизиция возникла и
организовалась в узаконенный институт — в Римской Церкви.
Дело идет не о фактах, — которые, как мы видели, г.
Соловьев, где это ему нужно, не стесняется и извращать, —
а о ложном утверждении г. Соловьева, будто его мнение
об инквизиции есть общепризнанное научное мнение.
А фактов, подобных тем, какие приводит г. Соловьев,
можно привести множество.
Именно, в Восточной Церкви ересей и расколов было
гораздо более, чем в Западной, благодаря тому что вся
православная догматика выработана была на Востоке; по-
-415-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
этому в истории Восточной Церкви мы находим
множество фактов, свидетельствующих об отчаянной борьбе
православия с еретиками, часто кровавой, находим
факты религиозных гонений, — и все-таки, несмотря на все
эти благоприятные условия, на Востоке не мог создаться
организованный институт инквизиции — до того эта идея,
идея инквизиции, была противна всему духу Восточной
Церкви. И наоборот, на Западе папы, несмотря на все
трудности, с которыми им приходилось бороться,
добились своего и учредили инквизицию, в которой и
выразился дух Римской Церкви.
Если г. Соловьев хотел высказать свое особое мнение,
идущее вразрез с прочно установившимся научным
мнением, он и должен был выдавать его за свое, особенное,
уединенное, а не за общепризнанное мнение, должен был,
обосновав его научно, отдать его и на суд науки, — а не
морочить им общество, как он морочит теперь. И вот если
б он поступил так, можно было бы поверить, что при всей
нелепости того, что он высказывает, он действует хотя
и не «по разуму» 10, но в интересах истины. Теперешний же
его образ действий ясно свидетельствует, что он
действует лишь в интересах своей тенденциозной пропаганды...
ПОЛЕМИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ
г. СОЛОВЬЕВА
По поводу его «Письма к издателю»
I
Г. Соловьев к прежним своим полемическим приемам,
которые заключались в приведении фальшивых цитат,
в шарлатанских ссылках на первоисточники (без точных,
однако, указаний) для констатирования фактов, всем
известных, занесенных в учебники, прибавляет еще
несколько новых, подобных же.
Очевидно, спорить с г. Соловьевым нет никакой
возможности. Я, по крайней мере, отказываюсь от этого, и
если В. А. Грингмут поддерживает с ним серьезный спор *,
-416-

Полемические приемы г. Соловьева
то он напрасно надеется добиться от г. Соловьева
серьезных и определенных ответов. Но как некоторое
психологическое явление г. Соловьев весьма любопытен. С этой
стороны мы им и займемся.
Самое любопытное то, что в своих полемических
приемах г. Соловьев с большою точностью воспроизводит
полемические приемы старых, дореформенных...
«юрисконсультов», каких описывал Гоголь. Это в своем роде
некоторое явление «переживания», как теперь любят
выражаться. «Юрисконсульт-философ», которого
описывает Гоголь, дает Чичикову следующие советы:
Как только увидите, что дело идет к развязке и удобно
к решению, — говорит он, — старайтесь не то что
оправдывать или защищать себя — нет, просто спутать дело
вводными обстоятельствами, посторонностями... Спутать,
спутать, и ничего больше; внести в дело посторонние,
другие обстоятельства, сделать сложным — и ничего
больше! А там пусть приезжий из Петербурга чиновник
разбирает, пусть разбирает, путь его разбирает!2
И на недоумение Чичикова, подберутся ли
обстоятельства, посредством которых можно «спутать», сделать
простое дело запутанным, «юрисконсульт-философ» отвечает:
Подберутся обстоятельства, подберутся! Поверьте, от
частого упражнения и голова сделается находчивою. Так
можно спутать, так все перепутать, что никто ничего не
поймет.
Когда присматриваешься к полемическим приемам
г. Соловьева, так и кажется, будто он, подобно Чичикову,
взял несколько уроков у «философа-юрисконсульта». Он
точно так же, как только дело идет к развязке, заботится
лишь о том, чтобы все «спутать» так, чтобы никто ничего
не разобрал, — в этом очевидная цель всех его «Писем»;
он как бы говорит, подразумевая уже читателя, а не
петербургского чиновника: «А там пусть разбирает, пусть
разбирает, пусть его разбирает!»
Мы видели достаточно образчиков подобных приемов
г- Соловьева; вот еще новые.
-417-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Так как автор «Мнимой инквизиции»3, — пишет он, —
упоминает с чужих слов и о самом постановлении, но, как
видно из его слов, не знает не только текста закона, но и его
заголовка, то я сообщу ему, что этот закон называется
и т. д.
Но из моих слов видно только одно — что это я указал
г. Соловьеву на закон 382 года, о котором он, очевидно,
имел до тех пор лишь весьма смутное и неопределенное
понятие. Все это тотчас же станет нам совершенно ясно.
Вот мои «слова», из которых г. Соловьев усмотрел, будто
я не знаю текста закона:
Этой цитате (цитате г. Соловьева из словаря Мейера), —
писал я, — г. Соловьев предпосылает следующие слова,
обращенные им ко мне: «Что касается до законодательного
учреждения инквизиции в Византии, то я не буду
затруднять своего оппонента ссылками на византийские своды
законов». И, не желая затруднять меня, г. Соловьев
предпочел сослаться на словарь Мейера. Но если б он
затруднил себя и заглянул в «византийские своды законов», то
есть в кодексы Феодосия и Юстиниана, то тотчас бы
увидел, как опасно полагаться на энциклопедические
словари, увидел бы, что Мейер ошибся, а его ошибку повторил
и он, «ученый» г. Соловьев. Если б он не ограничился
Мейером, то имел бы более верные сведения о том, что
ему угодно называть византийскою инквизицией. В
кодексе Феодосия находится один только закон, на который,
и то с натяжкой, мог бы сослаться г. Соловьев в качестве
изобретателя восточной инквизиции. Это закон 382 года,
изданный специально против манихеев — против ереси,
которая была опасна не только в религиозном, но и в
социальном отношении. Это была исключительная мера, о
которой в позднейших законах того же кодекса, даже в тех,
которые изданы были и против манихеев, уже ни разу не
упоминается. В 383 году издан был общий закон против
еретиков, которым преследование их было возложено на
провинциальных судей и градоначальников.
В кодексе Юстиниана уже нет не только
вышеприведенного Феодосиева закона, но и никакого другого
закона, напоминающего что-нибудь подобное инквизиции как
-418-

Полемические приемы г. Соловьева
особого и постоянного учреждения. Лица, надобно думать,
более г. Соловьева сведущие в истории Церкви и
церковного права, начало инквизиции как учреждения видят
в известных синодальных свидетелях на западных
церковных судах (Sendgerichte), получивших подобное
образование в IX веке. Подробности г. Соловьев может найти
у Блунчли в «Deutsches Staatswörterbuch, В. V» под словом
«Inquisition».
Из этих моих слов, повторяю, видно лишь одно, а
именно: что это я указал г. Соловьеву на закон 382 года, а он по
моему указанию процитировал этот закон. Дело очень
простое. Прочтя у меня, что он, г. Соловьев, хотя с
натяжкой, но мог бы сослаться на этот закон, он тотчас же его
и отыскал. Если б он имел ясное представление об этом
законе до моего указания, то, без сомнения, привел бы его
в своем прошлом «Письме», а не делал бы
неопределенную ссылку на «византийские своды законов». Самая
неопределенность ссылки свидетельствует о неуверенности
г. Соловьева: «А ну как промахнусь? Лучше уж сослаться
неопределенно». И вот теперь, по моему же точному
указанию справившись с кодексом Феодосия, он меня же в чем-
то обвиняет, мне же предлагает в виде доказательства
мною же ему указанную цитату. Вот уж подлинно: «моим
же добром, да мне же челом», как говорит пословица. Но
и тут г. Соловьев по опрометчивости своей промахнулся.
Он слишком буквально принял мои слова о том, что «с
натяжкой» он мог бы сослаться на закон Феодосия, — и
слишком поспешно, не вникнув хорошенько в дело и не разобрав
его, привел указанную ему мною цитату. Даже и с
натяжкой ему никак нельзя ссылаться на этот закон: ничего из
этого не выйдет. Этот закон не подтверждает его мнения
о существовании инквизиции как учреждения на Востоке,
а опровергает его. Говорится в нем об инквизиторе, да не
о таком, какой нужен г. Соловьеву, — вот в чем беда.
Инквизитор — да не такой, Федот, да не тот. В этом г.
Соловьев убедится из статьи В. А. Грингмута, который как
специалист-филолог взял на себя труд объяснить ему значение
слова «инквизитор». На всю же остальную мою аргумента-
-419-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
цию, на указания, что закон Феодосия был
исключительною мерой, что он в следующем же году исчезает из
кодексов Феодосия и вовсе не упоминается в кодексе
Юстиниана и т. д., г. Соловьев, по своему обыкновению, ничего не
ответил.
Очевидно, г. Соловьев знает только заголовок закона,
но не хочет узнать его текста, по крайней мере в целом.
Закон издан не против всех еретиков, а именно против ма-
нихеев; приведенные г. Соловьевым слова суть именно те,
о которых я говорил, что «с натяжкою» он может ими
воспользоваться. Слово inquisitor в кодексе Феодосия значит
не более как расследователь в полицейскоуголовном смысле,
II
Вот еще образчик полемических приемов г. Соловьева.
Он сделал фальшивую цитату из словаря Мейера. Дело
ясное, не о чем и говорить. Он и не оправдывается — он
путает. Спор шел не о восточной инквизиции, а об
инквизиции вообще, об ее сущности и о том, где она появилась как
учреждение, на Востоке или на Западе, причем г. Соловьев
утверждал, что на Востоке и что это есть общепризнанное
мнение. Для доказательства этого своего утверждения он
и сослался на Мейера. Но в цитате, приведенной им из
Мейера, вовсе ничего не говорится об инквизиции, даже
слово это не упоминается. Зато он преднамеренно выпустил
строки, которые будто бы к спору не относились. А между
тем эти строки относятся именно к спору, так как именно
с них начинается статья Inquisition в словаре Мейера, и они
содержат в себе общее определение этого слова: «Инквизиция
есть суд веры, вызванный к жизни римскою и ер ар хи-
е и». После этого общего определения начинается
историческая часть статьи, в которой сперва говорится о гонениях
на еретиков на Востоке (слова, выписанные г.
Соловьевым), а затем — об учреждении инквизиции на Западе.
Г. Соловьев утаил именно первые строки, содержащие
определение сущности инквизиции, утаил — и цитата
стала фальшивою. Он выпустил эти строки потому, что из
них явствовало то, что я ему доказывал, то есть что, по об-
-420-

Полемические приемы г. Соловьева
щему мнению (которое именно как общепринятое
перешло уже и в словари, и в учебники), инквизиция была
созданием римской иерархии. А теперь г. Соловьев говорит,
будто потому не выписал пропущенных им строк, что они
не относились к спору! Г. Соловьев сделал фальшивую
или преднамеренно урезанную цитату и сам это хорошо
понимает, но, памятуя совет «юрисконсульта-философа»:
«Старайтесь не то чтоб оправдывать себя, а просто
спутать новыми вводными обстоятельства, спутать, и ничего
больше», — он так и делает.
Перейдем еще к одному образчику той же манеры г.
Соловьева.
Я написал, что, по общепринятому в науке мнению,
инквизиция основана на Западе, что в науке не существует
мнения о том, будто инквизиция основана в
Константинополе Феодосием Великим, что это просто ни на чем не
основанное измышление г. Соловьева. Я сослался, между
прочим, на Блунчли. Но г. Соловьев об этой моей ссылке
вовсе не упоминает, а пускает в ход все тот же прием. Он
для доказательства, что такое мнение существует в науке,
просто приводит из речи профессора Чельцова
следующую, не относящуюся к делу цитату:
Не папистическая церковь, мм. гг., изобрела
инквизицию; она была в этом отношении только достойною
преемницей византийской церковной политики4.
Во всей речи проф. Чельцов нигде не сказал, что
инквизиция как учреждение основана Феодосием Великим
в Константинополе, а ведь именно это и хочет
подтвердить г. Соловьев своею цитатой. Но, кроме новой
фальшивой цитаты, и тут у него ничего не вышло.
Для чего же г. Соловьев привел вовсе не идущую к делу
цитату? Да все для того же: «Спутать, спутать, ввести в
дело посторонние, другие обстоятельства».
Из цитаты его можно сделать только тот единственный
вывод, что, по мнению профессора Чельцова,
византийская церковная политика отразилась на Западе
учреждением инквизиции.
-421-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Но в этом утверждении профессор Чельцов
ошибается5. Нельзя сказать, что в деле преследования еретиков
Западная Церковь была ученицею Восточной. Этому делу
Западная Церковь впервые научилась от своего великого
учителя — блаженного Августина, который первый
принципиально обосновал необходимость для христианского
государства казнить еретиков уголовными наказаниями.
Казни, каким подверглись павликиане сначала при
императоре Льве V, а потом при императрице Феодоре, были
жестоки; но они производились все-таки не инквизицией
как особым учреждением, а особенно только для этого дела
назначенными следователями и судьями, которые затем
опять возвращались к исполнению своих прежних
должностей. Словом: это не были члены особой инквизиционной
конгрегации как постоянного учреждения. Папы,
учредившие подобную конгрегацию на Западе, не справлялись
с не существовавшими на Востоке образцами, а
действовали по своему разумению и даже прямо вопреки
воззрениям, какие, по свидетельству самого же профессора Чельцо-
ва, оспаривались Федором Студитом, патриархом Фотием
и др. «Тринадцатое столетие (скажу словами Маассена,
одного из общепризнанных авторитетов в вопросах,
подобных настоящему), тринадцатое столетие родило гнусную
инквизицию» («Девять глав о свободной церкви» и пр.6
в русском перев<оде> проф. Суворова. Ярославль, 1882,
стр. 134). Доказывать более раннее существование
инквизиции как учреждения на. Востоке тем, что там было гонение
на еретиков, значит подменить один предмет
рассуждения другим. Так и делает, по своему обыкновению, г.
Соловьев.
///
Стремление «ввести в дело посторонние
обстоятельства» переходит у г. Соловьева всякую меру. Я пошутил
над ним, сказав, что если он когда-нибудь для
доказательства, что инквизиция существовала в России, сошлется на
Бородинскую битву, то я приведу выписку из учебника
о Бородинской битве. Но г. Соловьев тотчас же схватился
-422-

Полемические приемы г. Соловьева
за эту мою шутку обеими руками, и все для того, чтобы
ввести в дело «посторонние обстоятельства». Он наивно
заявляет, что не станет для доказательства того, что
инквизиция существовала в России, ссылаться на
Бородинскую битву, — и, еще раз открывая Америку, ссылается на
общеизвестные исторические факты. Но ссылается, по
обыкновению, на свою голову. Как известно, католические
влияния, занесенные из Польши в Киев, а оттуда в Москву,
были причиной попыток завести инквизицию и у нас —
попыток, однако, совершенно не удавшихся.
Трибунал, о котором говорит г. Соловьев, учрежден не
по восточному образцу времен Феодосия Великого или
позднейших византийских императоров, а по готовому
западному, с которым, конечно, хорошо были знакомы
киевские ученые, игравшие тогда в Москве выдающуюся
церковно-политическую роль. Большая часть из них, как
известно, получила образование в западных иезуитских
школах и пропагандировала учение этих школ в тогдашнем
русском обществе едва ли не с большим блеском, чем в
настоящее время г. Соловьев.
Образцом католической инквизиции соблазнялись у нас
еще в конце XV столетия, когда производился розыск
о знаменитых новгородских еретиках — жидовствующих.
Вот что, между прочим, писал по этому делу
новгородский архиепископ Геннадий митрополиту Зосиме:
А только государь наш великий князь того (ереси) не
обыщет, а тех не казнит: ино как ему с своей земли та со-
ромота свести? Ано Фрязове по своей вере какову
крепость держат! Сказывал ми посол Цезарев (проезжавший
в Москву чрез Новгород) про Шпанского короля
(Фердинанда Католика), как он свою очистил землю, и яз с тех
речей и список к тебе послал7.
Если подобные внушения не остались без успеха в XV
веке, то нет ничего удивительного в том, что в конце XVII
века у нас, в противодействие лютеранской пропаганде,
исходившей из Немецкой слободы, учреждено было, по настоянию
киевских иезуитских питомцев, нечто похожее на
католическую инквизицию.
-423-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Так-то опасно, увлекаясь своим приемом, забегать
вперед и уже безо всякой нужды вводить в дело
«посторонние обстоятельства».
IV
Коснувшись моего утверждения о том, что в науке не
существует мнения, будто Феодосии основал инквизицию
в Константинополе, г. Соловьев, сделавши, по его мнению,
победоносную цитату из речи профессора Чельцова,
иронически замечает:
Конечно, когда дело идет о науке, то нет лица более
авторитетного, чем автор «Мнимой инквизиции».
Но ирония г. Соловьева пропадает даром. Я не выдавал
себя за ученого и за специалиста по церковной истории.
Напротив, вот что я писал в своей статье «Мнимая
инквизиция на Востоке»:
Без сомнения, ученые специалисты по церковной
истории и по богословию в свое время выступят со своим
веским словом, чтоб обнаружить грубое невежество г.
Соловьева и его иезуитские приемы; но не надо быть специалистом,
чтоб увидеть, в чем заключается сущность дела.
Итак, нисколько не претендуя на ученость, я, однако,
думаю, что сохранил еще настолько здравого смысла, чтобы
судить о том, где истинная наука, а где прикрытое научною
внешностью шарлатанство, чтоб уметь отличить «свечку
от солнца, цаплю от сокола», а г. Соловьева — от
настоящего ученого, каким он себя, по-видимому, считает. Он
становится в позу, он дает «указания»... в виде фальшивых
цитат, он отрекается от собственной ссылки на солунян,
он «поучает», он, принимая ученый вид, ссылается на
учебники и словари, он даже, пользуясь чужими указаниями,
как моим на закон 382 года, делает такой вид, будто это он
сам указывает мне; он даже не стесняется прямою
неправдой, утверждая, что я, «по крайней мере, теперь» признаю,
что в Восточной Церкви были гонения, тогда как я с
самого начала указывал на то, что эти всем известные гонения
-424-

«Счастливое событие»
ничего общего с инквизицией не имеют, — как же он не
серьезный ученый? Все «олухи», по слову Пушкина,
которых «морочит»8 г. Соловьев, без сомнения, признают его
за великого ученого, — и кто же осмелится восстать
против такого авторитетного мнения? И он совершенно
вошел в роль. Он пишет про мои «ругательства против людей
компетентных», то есть против него, г. Соловьева. Но в чем
же г. Соловьев должен быть признан «компетентным
человеком»? В умении делать фальшивые цитаты? В
полемических приемах, усвоенных им у гоголевского
юрисконсульта? В умении пускать в глаза пыль туманными ссылками на
первоисточники для констатирования фактов,
занесенных во все учебники?
Что же касается моих ругательств, то их вовсе не было.
Потому что назвать очевидное шарлатанство — какова
только что упомянутая ссылка на первоисточники —
шарлатанством, назвать очевидно фальшивую цитату
фальшивою цитатой есть не ругательство, а всего только
констатирование факта.
«СЧАСТЛИВОЕ СОБЫТИЕ»
По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Кто прозрел?»
Г. Соловьев в последнее время занял особую и очень
комическую роль — непризнанного и непризванного
пророка и руководителя. Свое достоинство «пророка» он
отстаивает с большою настойчивостью. Стоит только кому-
нибудь усомниться в сем его достоинстве, и он тотчас же
откликнется. Вообще г. Соловьев довольно легко и
охотно выходит из своего философического созерцания,
весьма охотно «производит по своему делу шум», как
выражается один из забавных героев г. Гл. Успенского1, но если
кто захочет действовать наверняка, то ему очень легко
заставить г. Соловьева взяться за перо: стоит только выра-
-425-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
зить сомнение в том, что г. Соловьев — «пророк». Если бы
нашлись шутники, то они посредством только что
указанного способа могли бы постоянно подшучивать над
почтенным философом и публицистом, заставляя его писать
длиннейшие опровержения. Вот вам живой пример.
В майской книжке «Русской мысли», в отделе
библиографии, в совершенно ничтожной рецензии о какой-то
столь же ничтожной статейке из «Русского богатства»,
был мимоходом упомянут г. Соловьев2.
Г. Соловьев как-то написал, будто он что-то
«напророчил» насчет только что пережитого Россией голода3, а
рецензент заметил, что наш философ ничего не пророчил,
а, напротив, сам только недавно «прозрел», то есть
обратился к либеральному образу мыслей.
И что же? Г. Соловьев в июньской книжке той же
«Русской мысли» уже отвечает. Он настаивает на том, будто он
действительно что-то напророчил, прибавляя, что имеет
«свои причины, заставляющие его настаивать на этом», —
но какие, не говорит.
Надо думать, что «причины» эти совершенно простые,
не заключающие в себе ничего таинственного и
мистического. Очень уж это больное место у г. Соловьева, насчет
пророчеств, вот он и волнуется.
Кроме того, г. Соловьев в той же статье говорит, что
это не он «прозрел», а прозрели наши «народники» —
отсюда и самое заглавие статьи «Кто прозрел?».
Наши так называемые «народники» «прозрели»,
обратившись уже к чистому либерализму, — и вот с этим-то
важным и «счастливым событием» г. Соловьев поздравляет
всю Россию... Трудно поверить — но вот факты.
Некто г. В. В.4, либеральный «народник», никому
неведомый, кроме своего муравейника, написал статью тоже
в журнале никому неведомом, в «Русском богатстве»,
и в этой статье предлагает «народникам» обратиться к
чистому либерализму. В этом и заключается «счастливое
событие». Остановившись на статье г. В. В., г. Соловьев,
после пространных рассуждений о ней, в заключение пишет
буквально вот что:
-426-

«Счастливое событие»
Пока спешу лишь отметить факт, что главная причина
обособления так называемых народников от других
людей, заботящихся о благе России, ныне устранена. С
таким счастливым событием следует поздравить и их, и все
русское общество...
И г. Соловьев поздравляет...
После того как г. Соловьев провозгласил, что
единственно «неверующие деятели делают дело Христово»5, что
наши либералы снабжены особою благодатью, что
инквизиция, как учреждение, была основана при Феодосии
Великом и т. д., и т. д. — после всех дурачеств, которым наш
почтенный философ предавался в последнее время, от него
можно было ожидать всего, — но этого, признаюсь, и не
ожидал! Не ожидал, что он поздравит всю Россию с
появлением какой-то статьи какого-то г. В. В. А он взял да и
поздравил!
После этого можно предположить, что г. Соловьев уже
окончательно возьмет на себя роль, так сказать,
официального либерального поздравителя. Станет в одно и то же
время пророчествовать и поздравлять. Он поздравит
Россию с появлением нового романа г. Потапенки, с
появлением новой статьи г. Протопопова о «женском вопросе» —
и, наконец, я уже не знаю с чем. Может быть, он так
войдет во вкус, что станет поздравлять Россию с появлением
и каждой собственной статьи.
Однако, все-таки интересно узнать подробнее, с чем же
на этот раз г. Соловьев поздравляет Россию?
Об этой статье г. В. В. давно уже шумят в либеральных
муравейниках, но это явление обыкновенное. Там
ежемесячно, еженедельно и ежедневно кричат «про ум
Потапенки, про душу Протопопова»6, там ежемесячно,
еженедельно и ежедневно друг друга с чем-нибудь поздравляют:
с появлением «гениального» романа г. Боборыкина,
«идейной» статьи г. Михайловского, «глубоких» исследований
г. В. В. Но почему г. Соловьев присоединился ко всему
этому шуму и хочет кричать о том же уже не на весь
муравейник, а на всю Россию?
-427-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
А вот почему.
Встречаясь с «народничеством» в литературе и
жизни, — пишет он, — я, разумеется, обращал особенное
внимание на специфические черты этого направления, на то,
чем его представители отличаются от прочих людей. Эти
специально-народнические элементы не возбуждали во
мне сочувствия. Не мог я сочувствовать отрицанию
(более или менее резкому и последовательному) культуры
и значения культурного класса для жизни народа, — это
все равно, по-моему, что отрицать значение головы для
человеческого организма; нельзя было также
сочувствовать вытекавшему отсюда практическому требованию
опрощения и уподобления народу, которое в случае
обширного успеха (к счастью, невозможного) привело бы только
к закреплению народа в его бедственном состоянии; еще
менее заслуживало сочувствия потворство диким
инстинктам толпы, с отвержением в угоду им самых
элементарных требований справедливости и человеколюбия, — то,
что с особенною яркостью выразилось в так называемом
антисемитизме, к которому решительно примкнули
некоторые даже почетно известные в своей среде
«народники».
Но все это, может быть, принадлежит к тем односто-
ронностям и той узости, которые были в народничестве,
по признанию самих его приверженцев. Выводы
народнической литературы, говорят они, «требуют пересмотра:
некоторые положения нуждаются в переработке,
некоторые — в пополнении, чтобы быть согласованными с
жизненным опытом последних лет и у нас, и на Западе. Без
такого расширения своей сферы, прогрессивное развитие
литературы, серьезно желающей служить народу,
невозможно».
Ныне эта необходимая переработка народнических
принципов совершена именно в статье г. В. В.,
напечатанной в февральской книжке «Русского богатства». Этот
анонимный писатель, по словам анонимного рецензента,
несмотря на свою анонимность, имеет большое имя.
Плодом его труда явилось следующее сжатое определение
или формула народничества:
«Народные интересы как цель, формы,
вырабатываемые его (?) коллективною мыслью, или другие, соответству-
-428-

«Счастливое событие»
ющие его желаниям, как средство и самодеятельность
населения как рычаг общественной эволюции — таковы три
положения, характеризующие новейшее народничество,
каким оно выросло в пореформенную эпоху нашей
истории (?). Практическое осуществление этих pia desideria*
требует умственного подъема массы, который поэтому и
поставлен как главная задача переживаемого момента».
Приведя эту «формулу» г. В. В. и отметив ее
совершенное безграмотство вопросительными знаками, г.
Соловьев тем не менее замечает:
От социологических формул вообще, а от некоторых
в особенности нельзя требовать полной определенности.
Все согласны, что народные интересы должны быть
целью для общественного деятеля; но каждый различает по
своему истинные интересы народа от мнимых. Но слова,
весьма удачно подчеркнутые обозревателем, имеют
совершенно определенный смысл, и в них все значение
этой формулы.
Допустим, что от «социологических формул вообще
нельзя требовать определенности»; но, надеюсь, от них
можно и должно требовать грамотности? А если
малограмотный человек предъявляет «социологическую
формулу», то остается только оставить ее «без последствий»... за
малограмотностью. Но г. Соловьев рассуждает не так: он
не только не оставляет «формулу» «без последствий», но
и поздравляет Россию с появлением оной...
Что же еще сказал г. В. В. кроме ... «формулы»?
Теперь г. В. В., — пишет г. Соловьев — от имени этого
направления заявляет: «Принципиально не только нельзя
противопоставить интеллигенцию и народ как
антагонистов, но, наоборот, в их союзе нужно видеть залог
преуспеяния и правильного развития».
Слава Богу! — восклицает г. Соловьев, приведя эти
слова, — наконец-то догадались!
* благих намерений (лат.)
-429-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Как еще он не закричал ура! Если б это было на каком-
нибудь либеральном обеде, непременно закричал бы.
«Господа!
Подымем стаканы, содвинем их разом,
Да здравствует солнце, да здравствует разум!7
Господин В. В.! Ваше здоровье!
Господа народники — ура! Великая истина
провозглашена!»
И как не радоваться! Гг. «народники» открыли
либеральную Америку и, как блудные дети, возвращаются под сень
«Русской мысли»...
В этом, собственно, и заключается весь «инцидент»,
как сейчас увидим.
Обращаясь к тому же источнику, которым пользовался
г. Соловьев, то есть к библиографии «Русской мысли» за
май, мы там найдем более подробные указания, из-за чего
происходит либеральное торжество, в котором принял
такое горячее участие г. Соловьев. Вот что читаем там:
И вот, г. В. В., один из серьезнейших и вдумчивых
сторонников народничества, — пишет обозреватель, —
категорически отрицает противупоставление интеллигенции
народу и принижение первой; он доказывает, что
положение это произвольно и не вытекает логически из
основных принципов народничества. «Принципиально не
только нельзя противопоставлять друг другу интеллигенцию
и народ как антагонистов, но, наоборот, в их союзе нужно
видеть залог преуспения и правильного развития», —
говорит он. Из основного положения народничества, что
привлечение народных масс к активному участию в деле
общественной эволюции даст огромный толчок прогрессу
человечества, что развитие общества на началах,
сохранившихся в чувствах, миросозерцании и частью в формах
быта народа, выведет его на путь осуществления
требований правды и справедливости, — из всего этого «никоим
образом нельзя заключить, что интеллигенция с
проповедуемыми ею высокими принципами нравственности и
гуманизма совершенно излишня в предстоящем процессе,
что тысячелетняя деятельность лучших представителей
-430-

«Счастливое событие»
общества в сфере идей не дала ничего, что оказалось бы
полезным народу, что могло бы осветить ему его
собственное миросозерцание, выработанное при неблагоприятных
условиях для умственной деятельности и, без сомнения,
носящее на себе следы этого; что развитие критической
силы мысли не поможет массе разобраться в той сложной
сети отношений новейших обществ, какая образует
данные нового сложения, завещанные прошедшим будущему;
что, наконец, знания интеллигенции и ее опытность в
сфере общественных дел не облегчат задачу приспособления
форм быта к целям общежития». Г. В. В. идет далее и
прямо ставит задачей интеллигенции «дать народу знание
и то социологическое понимание, какое далеко от
сознания неразвитого человека и которое составляет первое
условие активного участия трудящего класса в жизни
общества и в механизме общественной эволюции». Давать
такую роль интеллигенции заставляет г. В. В. то
обстоятельство, что, как мы только что видели,
распространение в массе знаний и умственного развития составляет,
по его мнению, первое условие общественного прогресса
в желательном ему направлении; а это в свою очередь
обусловливается тем принципом, по отношению к
которому гг. В. В. и Юзов далеко расходятся, именно: первый
признает за умственным воспитанием массы
первенствующее значение в сравнении с другим фактором — чувством,
которое единственно кладется Юзовым в основу своей
теории. Подкрепляя свое убеждение о важности воспитания
народной мысли научными и практическими
доказательствами, г. В. В. говорит даже по поводу воспитания чувств,
что «в применении к массе, снискивающей пропитание
в поте лица, следует иметь в виду, что даже свободное, но
правильное проявление эгоистических
общечеловеческих чувств имело бы огромное благотворное значение,
так как оно вызвало бы создание форм жизни,
приспособленных к удовлетворению настоятельных потребностей
большинства, а это составляет общепризнанную цель
общежития, однако плохо всюду достигнутую, и, главным
образом, по причине невежества массы8.
Так видите, в чем дело и в чем заключается «счастливое
событие
-431-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Г. В. В. «пошел дальше» — вот «счастливое событие»! Он
предлагает дать народу «социологическое понимание»
(?), заключенное в статьях наших либеральных журналов
и газет, он хочет «поднять народ до интеллигенции», как
пишут в подобных статьях, он желает, чтобы народ
ознакомился с «интеллигентною» журнальною болтовней,
чтоб он проникся «интеллигентными» чувствами и
мыслями и чтобы в конце концов сам предался той же
«интеллигентной болтовне» о биологии и социологии, о
социализме и о «будущем идеальном устройстве общества». Г. В. В.
прибавляет, что хорошо, если при этом будут пущены в ход
даже «эгоистические общечеловеческие чувства», то есть
в народе будет возбуждена жажда комфорта, будут
разожжены чувства злобы и зависти... Словом, это все то
самое, чего давно хотят и что давно проповедуют либералы,
смотрящие на народ, как на какое-то животное, которое
надо «просветить» посредством журнальных статей и
изложенных в них «последних слов» либеральной
мудрости...
Но г. Соловьев кричит ура!— «спешит отметить факт»,
поздравляет с «счастливым событием»...
Это уже переходит меру всякого дурачества... так что
решительно не знаешь, с чем же «поздравить» самого
г. Соловьева? Тоже с присоединением «ко всем другим
людям» — с окончательным присоединением к уличному,
грошовому либерализму?
«БОГОСЛОВСКИЙ ВЕСТНИК»
О РЕФЕРАТЕ г. Вл. СОЛОВЬЕВА
А. Д. Беляев. «Истинное христианство
и гуманизм»
I
Профессор А. Д. Беляев выступил против мнений г.
Соловьева, высказанных им в реферате, который возбудил
нынешнею зимой столько толков. Почтенный профессор
-432-

«Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева
совершенно разделяет мнения, высказанные в свое время
в «Московских ведомостях» об этом реферате, однако
замечает, что «в полемике были затронуты многие пункты
реферата г. Соловьева, но именно только затронуты,
обсуждались вскользь».
Это и понятно, — прибавляет А. Д. Беляев, — потому что
в ежедневной, и притом светской, газете неудобно
уделять много места для обширных ученых статей о
специальных богословских предметах.
Впрочем, было сделано исключение для одного
вопроса, обсуждавшегося в целом ряде статей, — вопроса о том,
была ли в Восточной Церкви, Византийской и Русской,
инквизиция, — прибавляет г. Беляев. — Г. Соловьев в
своем реферате и в полемике против своих противников
настойчиво утверждал и доказывал: инквизиция была в
Восточной Церкви; они доказывали и, по нашему мнению,
доказали, что инквизиции в Восточной Церкви не было1.
Вследствие этого г. Беляев вопрос об инквизиции
совершенно устраняет из своего изложения, а останавливается
на тех вопросах, которые в «Московских ведомостях»
были только «затронуты». Эти вопросы почтенный
профессор обсуждает подробно, в иных случаях как бы
развивая, дополняя и обосновывая мысли, высказанные нами
в многочисленных наших спорах с г. Вл. Соловьевым.
Нашим читателям, конечно, будет интересно ознакомиться
с прекрасною статьей А. Д. Беляева, мы их и отсылаем
к ней, здесь же остановимся лишь на выдающихся пунктах.
Реферат г. Соловьева по своей совершенной нелепости,
нелогичности и непоследовательности не заслуживал бы
серьезного внимания; но наше общество до того мало
знакомо со своею религией, до того шатко в своих
религиозных понятиях и воззрениях, что даже совершенные
нелепости, высказываемые публично и с большим апломбом,
требуют опровержения. Приходилось же спорить о таком
элементарном и, казалось бы, не подлежащем серьезному
спору вопросе о том, где и кем была основана
инквизиция. Приходилось спорить именно потому, что, не говоря
об области богословской, наше общество и в области ис-
-433-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
тории имеет слишком сбивчивые понятия даже о фактах
совершенно элементарных, давно занесенных в качестве
бесспорных во все учебники. Вот почему нельзя не
отметить статьи г. Беляева. Для тех по крайней мере, которые
сознают смутность своих понятий в вопросах
религиозных и искренно желают узнать истину, она принесет
большую и несомненную пользу.
Г. Беляев чрезвычайно точно и ясно резюмирует
основную мысль г. Соловьева в следующих выражениях:
Итак, истинного христианства нигде на всей земле нет,
и давно нет, — пишет почтенный профессор, — и все те
миллионы миллионов людей, которые за последнюю
тысячу лет признавали себя и других истинными христианами,
на самом деле обманывались, находились в
заблуждении — тем более тяжком и страшном, что ведь они
заблуждались относительно своей личной участи: они были
уверены в своей принадлежности к истинному христианству
и потому имели надежду на спасение, а в
действительности они истинными христианами не были, и надежда их на
спасение была жалким самообманом, пустою мечтой. Уже
этот вывод, вытекающий из взгляда г. Соловьева на
христианство, возбуждает сомнение в правильности его
взгляда и заставляет признать его преувеличенным, даже
абсурдным 2.
Именно такова сущность мнения г. Соловьева, и уже
одна точная и ясная передача этой сущности показывает
всю нелепость подобного мнения. Потому что, если
согласиться с г. Соловьевым, то тотчас же надо сделать
необходимый вывод, что было время, когда Церковь перестала
существовать здесь, на земле. Между тем, замечает г.
Беляев, «как можно думать о прекращении существования
Церкви, хотя бы самом кратковременном, ввиду ясных слов
Иисуса Христа: Я с вами во все дни до скончания векаъ»?
Правда, г. Соловьев объяснял, что «Церковь по
существу по стороны Божественной благодати» вовсе не была
предметом его рассуждений, но ему тогда же возразили,
что Церковь небесную от земной отделить невозможно
и что нельзя говорить об исторических судьбах человече-
-434-

«Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева
ства, не говоря об исторических судьбах христианской
Церкви.
Г. Беляев совершенно присоединяется к этому
возражению, развивает и обосновывает его.
Если бы г. Соловьев говорил о недостатках
еретического, сектантского и неправославного христианства и
называл его христианством неистинным, то, конечно, никто
бы на него не посетовал, — пишет г. Беляев. — Но он
нападал не на одни только извращенные формы, в который
проявилось христианство в истории, а на все
историческое христианство, существовавшее на всей земле
начиная с Средних веков, и это-то христианство он объявляет
неистинным.
Но в таком случае возникает вопрос: где же и в ком,
начиная с Средних веков, существовала Церковь Христова?
Скрывается ли она в отдельных людях, рассеянных по
всей земле, и есть Церковь невидимая, или она живет
в каком-нибудь народе или в частной Церкви? Или же она
вовсе не существует?
Судя по тому, что г. Соловьев все существующее
христианство называет неистинным, а между тем истинная
Христова Церковь должна содержать истинное христианство,
можно подумать, что, по мнению г. Соловьева, истинная
Церковь уже давно прекратила свое существование, что
она существует, так сказать, только на бумаге, а не в
жизни, что хотя и пребывает на земле Божественная сторона
ее, но она в жизнь так называемых христиан не вошла,
стоит особняком от жизни их, или если и вошла в нее, то
совсем не так, как должно, и потому остается
бездейственною, не перерождает людей. Но такое мнение столь
отчаянно и явно ложно, что даже никто из сектантов или
еретиков не решался высказывать его4.
А г. Соловьев, движимый легкомыслием и неясностью
собственных мыслей, решился и высказал...
Мы уверены, что и сам г. Соловьев не отрицает
непрерывности существования Церкви, — замечает г. Беляев. —
Но он или не имеет отчетливого понятия о существе
Церкви и об отношении ее к историческому христианству, или
-435-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
не хотел отказаться от своих мнений относительно судеб
христианской Церкви5.
Конечно, тут действовало или незнание, или упрямое
самолюбие, не позволяющее отказаться от своей ошибки,
какова бы они ни была. Мы склоняемся ко второму
предположению, ибо в вопросе об инквизиции, разъясненном,
как говорится, до последней порошинки, г. Соловьев если
и пошел на уступки ввиду решительной невозможности
поддерживать свое первоначальное категорическое
утверждение, то старается затушевать эти свои уступки
туманною и высокомерною фразеологией так, чтобы не
слишком внимательный или не слишком проницательный
читатель вовсе и не счел бы их уступками...
//
Перейдем к дальнейшим мыслям г. Соловьева.
Как известно, он превознес магометанство и даже
язычество над «историческим христианством», как он
выражается. Но, замечает г. Беляев, коснувшись этого пункта
реферата,
история христианских народов говорит сама за себя. В
течение последних девятнадцати веков где процветали
философия, наука, искусство? В «честном» ли, как выразился
г. Соловьев, магометанстве и язычестве или у
христианских народов? Где было меньше рабства — там или здесь?
Откуда возникло и где постоянно поддерживалось
движение против деспотизма и рабства, как не из христианства
и не в христианстве? В магометанстве и в язычестве
женщина — вещь; в христианстве она — человек. В
магометанстве и в язычестве жестокость, кровавая месть, кровавый
фанатизм, многоженство и многомужие — общее правило;
в христианстве — случайные и нетерпимые исключения.
Все это можно сказать не только об истинном церковном,
православном христианстве (о нем преимущественно),
но и обо всем вообще христианстве, за исключением
разве наиболее уклонившихся от идеи истинного
христианства сект вроде американских мормонов или русских
хлыстов. Даже странно в XIX веке доказывать несравненное
превосходство христианства над магометанством6.
-436-

«Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева
Г. Соловьев, как бы предвидя подобные возражения,
укрылся, как он думал, в другую твердыню. Все это, по его
мнению, сделало вовсе не христианство, а «неверующие
деятели». Они уничтожили рабство, они уничтожили
инквизицию, они восстали против фанатизма и т. д.
Тогда же, в заседании Психологического общества7,
пишущий эти строки заметил г. Соловьеву, что все, что было
хорошего в идеях «неверующих деятелей», «гуманистов»,
заимствовано ими из христианства, потому что они все-
таки выросли и воспитались в христианском обществе.
Г. Беляев, конечно, совершенно независимо от меня
развивает подробно ту же мысль. Вот что он пишет:
Выходит так, что в официальном или церковном
христианстве завелись такие недуги, обнаружились такие
резкие и повальные нарушения духа Христова, духа
христианской любви, что само это христианство собственными
силами не могло уврачевать и не врачевало этих
страшных язв религиозного фанатизма, бесчеловечия и
жестокости, а отличными врачами неисцельных язв церковного
христианства и вместе спасителями его от того глубокого
упадка, к которому они склонилось, явились его враги,
враги веры, враги Христа или, по крайней мере,
равнодушные ко Христу и вообще к религии. Такое смелое,
чтобы не сказать сильнее, перенесение центра тяжести духа
Христова из церковного христианства, в котором будто
бы укоренился совсем противоположный дух, в сердце
неверующих и даже положительных врагов Церкви и
христианства показалось особенно соблазнительным для
многих слушателей реферата и уже одною неожиданностию,
можно думать, озадачило даже не одних религиозных
людей. Поэтому на этом пункте следует остановиться,
несмотря на то что он уже подвергался в печати обсуждению.
Мы не станем говорить о том, что жестокости
религиозного фанатизма проявлялись преимущественно в
неправославных христианских обществах, что они
обнаруживались не повсеместно и не постоянно, что в систему
и принцип они возведены разве только в одном римском
католичестве; мы не станем также ссылкам на
неверующих гуманистов противопоставлять примеры деятельнос-
-437-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ти людей веры в пользу христианской любви и против
религиозного фанатизма; не будем распространяться о том,
что у неверующих гуманистов их наилучшие
просветительные и гуманные тенденции имели склонность
переходить и действительно переходили в свои
противоположности, — их заботы об общем благе часто служили орудием
для достижения их личных честолюбивых и
властолюбивых замыслов, их защита прав человека переходила в
совершенную разнузданность, гуманная мягкость — в
кровожадную жестокость, борьба за свободу и против рабства —
в насилие, отрицание власти — в деспотизм личного
произвола, — все это известно и довольно ясно
свидетельствует или о неискренности этих людей, или о
преобладании в них разрушительного духа оппозиции, борьбы
и вражды ради самой борьбы, или о шаткости основ, на
которых возникла и держится их гуманность, или об
отсутствии высоких мотивов в их любви к меньшей и
страдающей братии. Мы спросим только, откуда заимствовали
они все, что было лучшего в их учении и деятельности?
Откуда взялись у них основные начала их
гуманистической деятельности: идеи о человечности, о равенстве,
свободе, братстве людей? У кого научились они уважать и
высоко ценить эти начала? Откуда почерпнули они силы
распространять и защищать их? Из наивного, грубого,
суеверного, недугующего рабством, узким национализмом
и каннибализмом язычества или из магометанства, хотя
бы и «честного», но фаталистического, безжизненного,
жесткого и кровожадно-фанатического? Но там этих
начал нет и в помине; там они отрицаются в принципе. Не
говоря о том, что без благотворного влияния истинной
религии не может быть ни теплого сердца, ни
возвышенного разума, ни гармонического раскрытия всех сил
духа, — почему же только среди христиан явились
обладатели горячо любящего сердца и возвышенного разума
и почему среди христиан оказались таковыми именно
неверующие, то есть не христиане, а отрицатели, враги
христианства? Если неверующие гуманисты не были ни
христианами, ни язычниками, то почему же оказалась более
благоприятствующею их происхождению среда
христианская, а не языческая? Если христианство поражено
хроническими и тяжкими недугами и даже перестало быть
-438-

«Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева
истинным христианством, то хотя и не невозможно
происхождение из среды его великих ревнителей истинного
христианства, восстановителей идеи его, реформаторов
отступившего от своей идеи христианства, но такие сами
всегда бывают пылкими сторонниками и поборниками
христианства, они вооружаются только против
уклонений от идей христианства, и самая борьба их против
существующих форм христианства происходит от их любви
к идеалу христианства, все равно — правильно или ложно
они понимают его. Но как понять положение, когда
целителями недугов, объявших будто бы все христианство,
являются не ревнители его чистоты, а люди, исторгнувшие
его из своей души, отрицающие его в принципе,
усиливающиеся стереть его с лица земли? Как объяснить то, что
по существу дела и по результатам своей деятельности
они оказываются лучшими христианами, нежели
действительные христиане, и в то же время они заклятые враги
христианства вообще — извращенного или истинного,
это безразлично? Не христиане и в то же время лучшие,
нежели христиане; независимые от христианства по
убеждениям и чуждые ему по симпатиям и в то же время
связанные с ним происхождением и родственные по духу
своей нравственной деятельности; враги его и в то же
время благодетели его — эти неверующие гуманисты
полны непримиримых противоречий. Все дурное у них от
неверия; но откуда у них возвышенно-прекрасное?8
Вот истинно прекрасное, глубокое и сильное
возражение против нелепости, высказанной г. Соловьевым, —
возражение, которого бы не стоила эта нелепость, если б оно
не имело в виду оградить и уберечь «малых сих», готовых
соблазниться9 даже и нелепостью, высказанною
эффектно, с апломбом, с высоты кафедры...
///
Но одна нелепость ведет за собой другую, еще
большую — таков уже обыкновенный и роковой ход вещей. Это
совершенно оправдалось и на г. Соловьеве. Сам чувствуя,
что в его утверждении есть что-то неладное, что трудно
представить не только в действительности, но и в фанта-
-439-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
зии «неверующих деятелей», хулителей Христа, делающих
дело Христово, г. Соловьев ввел в свой тезис совершенно
несообразное, и это не сообразное ни с чем провозгласил
как бы новый догмат. Мы говорим об его утверждении,
будто «неверующие деятели» снабжены особою
благодатью, — и вот почему, несмотря ни на что, могут делать дело
Христово, вот откуда, по мнению г. Соловьева, все, что
есть у них «возвышенно-прекрасного».
Г. Беляев по этому поводу замечает:
Если г. Соловьев высказал мнение о действии в
неверующих исторических лицах особой
нравственно-практической благодати в виде предположения, то ведь он знает,
что для науки могут быть полезны только научные, то
есть имеющие некоторую основательность,
предположения, а не фантастические догадки или праздные и
произвольные выдумки. Если же он считает свое мнение
несомненною истиной, то нельзя не удивляться смелости его
мысли.
Что действия врагов христианства, не только добрые,
но даже и злые, нередко служат на пользу последнему, это
несомненно. Но это — результат установленного порядка
вещей и действия общего Промысла Божия о мире и
человеческом роде, а не особой благодати. Если под благо-
датию разуметь естественные дары Божий, то такая
благодать, называемая естественною, свойственна всем
людям. Но г. Соловьев явно разумеет не эту, а
чрезвычайную, особенную, специфическую благодать, подаваемую
Богом для особых целей, благодать сверхъестественную.
Однако есть ли в Св. Писании и в Св. Предании указания
на сообщение нехристианам и тем более противникам
Христа и христианства благодати — сверхъестественной
по существу и специфической по цели? Никаких. Видов
сверхъестественной благодати много, но все они
составляют исключительную принадлежность христиан и не
проявляются ни в иудействе, ни в магометанстве, ни в
язычестве, ни в безбожниках. Это —азбучная богословская
истина. Да и как могут не верующие во Христа и
противники христианства быть участниками
сверхъестественной благодати, когда она подается Богом не иначе, как
чрез Христа, в христианстве и чрез христианство?
-440-

«Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева
Г. Соловьев замыслил неслыханную
нравственно-практическую благодать, действующую будто бы в
неверующих исторических деятелях, с целью объяснить, каким
образом люди, отрешившиеся от христианства, оказались
по своим нравственным принципам и
нравственно-общественной деятельности лучшими верующих во Христа
и даже исправили само христианство, вдохнув в него дух
Христа, до крайности в нем ослабевший. Но так как такой
благодати на самом деле нет, то с точки зрения г.
Соловьева на христианство и на нравственно-гуманистическую
деятельность неверующих остается необъясненным и даже
необъяснимым факт происхождения последней. Самая
попытка его объяснить происхождение этой
деятельности допущением чуда показывает, что тут что-нибудь да не
так; о том же говорит и неудача этой попытки10.
Эта попытка г. Соловьева, без сомнения, навеяна
разными современными настроениями. В последнее время
особенно усилилось стремление отождествить христианскую
любовь, имеющую источник в Боге и возникающую в
человеке как плод веры и страха Божия, с гуманностью и
альтруизмом. Понятен смысл этих попыток, так же как и их
источник. Источник их заключается в том, что Иисуса Христа
хотят считать обыкновенным человеком, философом и
моралистом, одним из основателей учения о гуманности
и альтруизме. Так смотрят люди неверующие, но и между
верующими находятся такие, которые по легкомыслию
и недостаточной вдумчивости, невольно подчиняясь духу
времени, тоже стараются отождествить христианскую
любовь с альтруизмом.
С точки зрения неверующих, отрицающих в Евангелии
все, что им не нравится, что не соответствует их неверию,
такое отождествление совершенно понятно. Они выдумали
и новое слово: альтруизм, потому что думают, что для той
«усовершенствованной» любви, освобожденной, как они
говорят, от «предрассудков» и догматики, нужно и новое
слово. Но как верующие в то, что Господь Иисус Христос
есть Сын Божий, могут впадать в подобное заблуждение —
это трудно понять. Ибо самое понятие об альтруизме,
о любви естественной, не имеющей источника в Боге
-441 -

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и развивающейся вне веры и вне страха Божия, есть во
всяком случае отрицание личного Бога, Вседержителя и
Промысл ителя. Во всяком случае, говорим, в какой бы окраске
ни выступало понятие об альтруизме, в
спиритуалистической или в материалистической.
В статье г. Беляева прекрасно объясняется
происхождение понятий о гуманности и альтруизме.
Христианство для живущего среди него человека есть
духовная атмосфера, и неверующий, родившийся,
воспитавшийся и живущий в христианской стране, против
воли наполовину христианин, — говорит почтенный
автор. — Отрицая все христианское, неверующие из
христианства же почерпают свои идеи, только берут их
окольным путем, например из философии и из светской науки,
и выдают их за свои собственные и за чисто
рациональные идеи, не имеющие будто бы ничего общего с
христианством, а чтобы замаскировать плагиат и чтобы никто
не сомневался в оригинальности этих идей, придумывают
новые названия. Например, учение о любви к ближним
есть чисто христианское, самобытно христианское
учение. Неверующие моралисты не могут этого отвергнуть;
не могут они отринуть и возвышенности этого учения.
Но, с другой стороны, им не хочется сознаваться, что это
учение принес в мир Христос, а распространили в мире
последователи Христа. И вот они то же самое учение,
только в иной форме, большею частию не в полном виде
и извращенно, раскрывают рациональным образом,
выдают за свое собственное учение и называют его то
гуманизмом, а самую любовь к ближним гуманностию, то, в самое
последнее время, альтруизмом.
И таких-то плагиаторов и извратителей христианского
учения о любви к ближним г. Соловьев признает чудесно
и свыше облагодатствованными и призванными самим
Провидением целить недуги христианства! и
Это особенно следовало бы запомнить тем верующим
людям, которые, впадая в опаснейшее заблуждение,
смешивают альтруизм с христианскою любовью. Они не впали
еще в безумие г. Соловьева, признающего извратителей
христианского учения лучшими слугами Христа, но от та-
-442-

Без догмата
кого смешения до подобного безумия — всего один шаг.
Пусть остерегаются, чтобы как-нибудь невольно не
сделать этого безвозвратно пагубного шага...
БЕЗ ДОГМАТА1
По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Буддийское настроение в поэзии»
I
Статья г. Соловьева еще не окончена. Я и не буду
говорить о ней по существу. Я хочу только изложить здесь
несколько мыслей, которые пришли мне в голову при
чтении этой во многих отношениях интересной статьи. Она
интересна уже тем, что, говоря о поэзии графа Голенище-
ва-Кутузова, г. Соловьев взглянул на дело критики с иной
точки зрения, чем обыкновенно на него смотрят.
«Критика есть некоторое философское рассуждение»,
по прекрасному и глубокому замечанию H. H. Страхова2.
Поясняя эту мысль, надо сказать, что как философия
ставит своею задачей постигнуть смысл мира и жизни, так
критика должна ставить своею задачей постигнуть смысл
«малого мира», который представляет собой всякое
истинно поэтическое произведение.
У нас не только нет такой критики — единственно
законной, — но в современной журналистике утратилось
даже самое понятие о ней. Всем известно, что представляет
собою современная так называемая «критика»: все, что
угодно, кроме критики. Г. Соловьев в своей статье именно
пытается взглянуть на дело с точки зрения истинной
критики, и уже этим одним его статья представляет большой
интерес. Как он осуществляет свою задачу — мы не будем
говорить. Повторяю, на этот раз мне хочется сказать кое-
что лишь «по поводу» статьи г. Соловьева.
Он говорит о буддизме в поэзии и видит яркое
выражение этого буддизма в поэзии графа Голенищева-Кутузова.
Выражение «буддизм» он употребляет не в узком, а в ши-
-443-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
роком смысле слова. Он противопоставляет христианскую
поэзию Пушкина буддийской поэзии графа Голенищева-
Кутузова.
Но при этой зависимости, о которой я упоминаю,
конечно, не для упрека, между поэзией Пушкина и графа
Кутузова существует — не говоря о силе и размерах — ясное
различие в настроении и тоне, — пишет он. — У Пушкина
тон бодрый, радостный и уверенный; при самых
языческих, мирских и даже греховных сюжетах настроение его
все-таки христианское, — это поэзия жизни и
воскресения. У графа Кутузова, напротив, тон минорный,
настроение безнадежное; он — поэт смерти и Нирваны, хотя это
последнее столь ныне злоупотребляемое слово и не
встречается в его стихах3.
Определение тона поэзии Пушкина тут неполное: не
одну бодрость и радость находим мы в его поэзии; в его
лирике всегда чувствуется тихая грусть о чем-то безмерно
дорогом и навсегда утраченном; но совершенно верно, что
у Пушкина «при самых мирских, языческих и даже
греховных его сюжетах настроение все-таки христианское».
Итак, противополагаются настроение христианское
и настроение буддийское. В чем же дело, в чем же самый
корень его? На этот вопрос статья г. Соловьева отвечает
не вполне. Разбирая некоторые произведения графа Голе-
нищева-Кутузова, критик указывает, в чем заключается их
буддийское настроение, но как бы предоставляет самому
читателю отыскать источники этого настроения, так же
как и настроения христианского.
В конце своей статьи г. Соловьев говорит, что
буддийский взгляд на жизнь заключает в себе относительную
истину. Мне кажется, здесь кроется ошибка г. Соловьева,
а из этой ошибки возникла и некоторая неясность его
статьи. Дело в том, что относительной истины нет и быть не
может: может быть или истина, или заблуждение —
средины тут нет по самому существу истины. Собственно
говоря, слова об относительной истине равносильны ходячей
фразе о том, что во всяком заблуждении есть частица ис-
-444-

Без догмата
тины. Но вот это-то и неправда. В заблуждении может
быть (но может и не быть) стремление к истине, и, таким
образом, иногда путем заблуждения можно придти к
истине, но истины в заблуждении быть не может: истина не
сплавляется ни с какою лигатурой. Вот почему, например,
в буддийском настроении может выражаться стремление
к истине, тоска по ней, жажда ее, но буддийское
мировоззрение ложно от начала до конца, и истины в нем нет.
В душевном состоянии человека, который чувствует, что
все в мире непрочно, что счастье хрупко, что человек есть
как бы игрушка каких-то таинственных сил, — в таком
искреннем душевном состоянии есть предчувствие истины,
может быть, и стремление к ней; но как только это
душевное состояние переходит в мировоззрение, так тотчас же
оно обращается в ложь. Обращается в ложь и буддийское
настроение, как только оно переходит в мировоззрение.
И между буддийским мировоззрением и христианскою
истиной — целая бездна. Буддийское мировоззрение говорит,
что мир есть зло, а жизнь есть страдание; христианская
истина говорит, что мир во зле лежит4 и что жизнь
человеческая есть искупительный подвиг. Таким образом,
христианская истина — и только она одна — открывает смысл
существования человечества на земле, между тем как по
буддийскому мировоззрению — да и по всякому иному,
кроме христианского, — жизнь человечества на земле
является совершенною бессмыслицей и история человечества
с ее залитыми кровью страницами представляется
«дьяволовым водевилем», по выражению одного героя у
Достоевского 5, — и только.
Вот почему буддийское мировоззрение видит только
факт, но не понимает смысла факта, христианская истина
объясняет смысл факта. Сейчас я постараюсь пояснить
мою мысль примерами, взятыми из статьи г. Соловьева.
И
Г. Соловьев разбирает три известные всем любителям
поэзии произведения гр. Голенищева-Кутузова, его поэмы
«Старые речи», «Дед простил» и «Рассвет»6. В этих трех
-445-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
произведениях и особенно в поэме «Рассвет» критик
видит яркое выражение буддийского мировоззрения. Я бы
предпочел сказать: буддийского настроения, ибо
поэтическая мысль гр. Голенищева-Кутузова не настолько ясна,
чтобы видеть в ней отражение какого-нибудь твердо
сложившегося мировоззрения. Вот это-то настроение, по
мнению г. Соловьева, и отразилось более или менее во всех
трех произведениях гр. Голенищева-Кутузова. Во всех
в них изображена хрупкость человеческого счастья. Из
первой поэмы мы узнаем, что он любил ее, и она его
любила, но вышла замуж за другого и лишь случайно осталась
верна этому другому. Г. Соловьев в своем разборе очень
искусно показал, что верность была случайная, вовсе не
необходимо вытекающая из самой натуры героини. Но
в конце концов все-таки счастье не состоялось помимо воли
людей, искавших его. Г. Соловьев указывает на очевидное
сходство положений героя и героини «Старых речей»
с положением Онегина и Татьяны. Действительно, это
сходство полное. Героиня драмы, точно так же как
Татьяна, объясняется с героем, отвергает его любовь и остается
верна мужу, — но этим, то есть сходством положений, все
и ограничивается. Внутреннего сходства мы не найдем
уже никакого. Героиня поэмы «Старые речи» осталась
верна мужу случайно, Татьяна осталась верна ему сознательно;
счастье героини поэмы не состоялось помимо ее воли,
Татьяна жертвует своим счастием; героиня поэмы подчиняется
жизни, Татьяна властвует над жизнью, сознательно
подчинившись высшему нравственному закону. Это потому,
что в душе Татьяны живет сознание, что есть в жизни что-
то, стоящее и выше личного счастья, и выше личного
страдания, а у героини поэмы этого сознания нет. Вот
почему героиней поэмы владеют ее впечатления, а Татьяна,
напротив, владеет своими впечатлениями.
Теперь об отношении автора к его изображению.
Лиризм его поэмы есть лиризм недоумения пред жизнью,
лиризм поэмы Пушкина есть лиризм примирения с жизнью
во имя высших запросов души человеческой. Вот бездна,
-446-

Без догмата
разделяющая настроение буддийское, по терминологии
г. Соловьева, и настроение христианское.
Другая поэма, «Дед простил», рассказывает нам тоже
о разбитом счастье, о несбывшихся желаниях, о
погибших надеждах. Героиня, молодая девушка, потихоньку
убегает из отцовского дома, чтоб обвенчаться со своим
женихом. Отец не переносит удара и умирает. И вот между нею
и счастьем, к которому она так жадно стремилась,
становится постоянное воспоминание об убитом ею старике.
Счастье разбито, самая возможность его подорвана в
корне. Чем же? Да какою-то бессмысленною случайностью.
Смысла этой случайности, смысла ясного, автор как бы не
замечает. А этот смысл можно выразить, перефразировав
известный стих Шиллера:
Кто к счастию идет стезею преступленья,
Тому и в счастии не ведать наслажденья...7
Но при той развязке, которою окончил автор свою
поэму, смысл этот затемняется и, напротив, ясно выступает
иная мысль. По справедливому замечанию г. Соловьева,
этот
заключительный смысл поэмы ясен: «последняя мечта»,
от которой должна отказаться страдающая
человечность, — это мечта о возможности примирения и счастья
в жизни хотя бы через посредство новых поколений:
истинный исход только отрицательный — в прекращении
жизни8.
Но к примирению с жизнью ведет только
искупительный подвиг покаяния и добровольно принятого на себя
страдания, а «буддийское» мировоззрение отрицает такой
подвиг и потому видит «истинный исход только в
прекращении жизни», которая, с точки зрения этого
мировоззрения, есть страдание уже сама по себе. Итак, смерть
признается как бы законом жизни, и притом единственным
ее законом.
Сказав о третьей поэме графа Голенищева-Кутузова,
«Рассвет», г. Соловьев замечает:
-447-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Счастье не только случайно, как было показано в
«Старых речах», оно непозволительно, незаконно по
существу. Счастье детей вытесняет из жизни родителей — это
есть роковой грех, непоправимая в жизни обида.
Искупление, примирение — только в смерти. Это заключительное
торжество смерти разрастается в третьей поэме в целый
апофеоз. Тут уже смерть является не только как
единственное разрешение жизненных противоречий, но как
единственное истинное благо и блаженство. Сюжет этой
третьей поэмы гораздо проще, чем во второй и даже в
первой. Герой перебивает невесту у жениха. Тот его вызывает
на дуэль и смертельно ранит. Умирающий прозревает
в истину бытия, которая открывается ему как Смерть9.
В заключение своей статьи г. Соловьев делает такой
общий вывод о смысле и значении разбираемой им поэзии:
Взгляд автора, относящийся к жизни с решительным
отрицанием, заключает в себе относительную истину. Это
правда, что материальная жизнь с ее «страстями,
веселием и тревогой» и случайна, и недостойна, и пуста; это
правда, что прекращение такой жизни само по себе не есть
зло, а скорей благо; это правда, наконец, что человек,
который ввиду прекращения жизни впадает в
созерцательную апатию, лучше человека, который и в предсмертный
час все хотел бы терзать своих врагов или предаваться
распутству. Но что же дальше? Неужели кроме
материальной жизни и ее прекращения нет ничего на свете, ничего,
что давало бы смысл существованию мира и человека?
У нашего поэта никакого намека на этот смысл мы не
находим. Он представляет нам поступки людей и их
необходимые следствия — и то и другое представляет, в
сущности, верно. Несомненно, что отнимать чужую жену или
невесту или для скорейшего удовлетворения своей
эгоистической страсти бросать старого отца — поступки
неугодные и не ведут к добру. Хотя это уже предусмотрено
Моисеевым десятословием10, но такая почтенная старина
этих истин не мешает им быть вечно новыми и нисколько
не уменьшает заслугу графа Кутузова, воплотившего их
в конкретных образах и прекрасных стихах. Но
буддийское настроение (не имеющее уже ничего общего с
Моисеем) заставило нашего поэта остановиться на этой эле-
-448-

Без догмата
ментарной почве и относительную истину своего
отрицательного взгляда принять и выдать за истину безусловную
и окончательную. Из того, что дурные действия дурно
кончаются, он выводит, что вообще никаких действий не
должно быть. Это уже неправильно — почти так же
неправильно, как если бы из того положения, что не нужно
похищать чужих детей, кто-нибудь вывел, что необходимо
бросать своих собственных.
Деяния, совершаемые лицами графа Кутузова,
принадлежат всецело к области дурной материальной жизни,
а их следствия сводятся к прекращению этой жизни.
Герой первой поэмы вследствие неудачи своего
незаконного романа превращается в безнадежного «гостя могил»;
героиня второй поэмы, чтоб искупить свой грех против
отца, убивается молнией, а герой «Рассвета» немедленно
после дуэли переходит в Нирвану. Никакого другого
смысла жизни, кроме факта ее прекращения, мы здесь не
находим.
Взгляд этот, конечно, неутешителен, и им достаточно
объясняется минорный тон, господствующий в поэзии
графа Кутузова. Но, конечно, поэт имеет право отречься
от утешительных обманов и стать на сторону
безнадежной истины. Остается только разобрать: истина ли это? и
Все это очень хорошо и очень верно, но уже из
предыдущего изложения читатель, вероятно, заметил, что мы
не совсем согласны с некоторыми мыслями г. Соловьева.
Посмотрим же, в чем дело и в чем наше разногласие?
Мне кажется, что источник того душевного и
умственного состояния, которое г. Соловьев характеризует как
«буддийское мировоззрение» или как «буддийское
настроение», заключается не в перевесе материальной жизни,
а в перевесе жизни душевной и в полном отсутствии жизни
духовной.
Возвратимся на минуту к поэмам гр. Голенищева-Кутузо-
ва. Как в них поставлено дело? Во всех трех поэмах
решающим моментом является любовь, но не в смысле
материальном, не в смысле грубой, обнаженной чувственности,
а в более тонком и высоком смысле. Любовь, описанная во
всех трех поэмах, есть любовь романтическая, являющая
-449-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
собою тот «сомнительный и лживый идеал», о котором
с такою силой сказано у Пушкина:
Другие два чудесные творенья
Влекли меня волшебной красотой.
Один — Дельфийский идол — лик младой
Был гневен, полон гордости ужасной
И весь дышал он силой неземной.
Другой — женоподобный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал —
Волшебный демон — лживый, но прекрасный...12
Вот этот-то «волшебный демон», столь
соблазнительный для души, жаждущей идеала, но потерявшей уже
связь с действительным, реальным идеалом, — вот этот-то
«волшебный демон» и губит героев поэмы гр. Голенище-
ва-Кутузова. А в поэме «Рассвет» мы замечаем и действие
первого «демона», действие ослепляющего гнева и
«гордости ужасной».
Все лица в поэмах гр. Голенищева-Кутузова — люди с
унылою душой, и с ними сбывается то, о чем говорит Гамлет:
Лукавый властен принять заманчивый,
обольстительный образ; я слаб и предан грусти; быть может, он,
имеющий власть над унылою душой, ведет меня к вечной
погибели 13.
И в поэмах гр. Голенищева-Кутузова лукавый
принимает «заманчивый, обольстительный образ» — образ
идеальной любви, романтической страсти...
Уныние же именно и происходит от перевеса жизни
душевной, не направляемой, не просветляемой жизнью
духовною. Но жизнь духовная невозможна без веры в
Высшее, Всесовершенное Существо, без любви к Нему, ибо
жизнь духовная и заключается в живом общении с этим
Существом. Таким образом, глубочайшая причина того,
что г. Соловьев называет «буддийским настроением»,
заключается в утрате человеком способности жить духовною
жизнью. И, утратив способность жить духовною жизнью,
человек уже живет без догмата, без закона, поставив себе
-450-

Две статьи г. Вл. Соловьева
законом лишь душевную жизнь свою, ничем не
направляемую и ничем не просветляемую.
Современные настроения так называемого
образованного общества и у нас, и особенно в Европе именно и
характеризуются тем, что это общество живет без догмата.
И, живя без догмата, одни, более тонкие натуры с
идеальными запросами, приходят к «буддийскому настроению» —
к отрицанию жизни и к признанию смерти как бы
законом жизни; другие, более грубые натуры, живут просто, не
размышляя, а подчиняясь лишь требованиям своего
темперамента.
И в том и в другом случае смысл жизни утрачивается для
людей, и они бродят как в потемках, подчиняясь
впечатлениям, а не властвуя ими...
ДВЕ СТАТЬИ г. Вл. СОЛОВЬЕВА
Вл. Соловьев. «Жалость и альтруизм». -
«Религиозное начало в нравственности»
I
В этих двух статьях, собственно говоря, только ставятся
вопросы, а разрешаются лишь отчасти — вот почему
статьи имеют характер неполной ясности и неполной
определенности. Однако уже одна правильная постановка
вопроса заключает в себе возможность его правильного
разрешения, и в некоторых случаях в статьях г. Соловьева
мы видим такую правильную постановку.
Между прочим, автор замечает, что напрасно иные
нападают на слово альтруизм, желая заменить его другим,
русским.
Я не знаю, кто нападал на слово альтруизм с этой
стороны, и мне кажется, что дело не в слове, а в том значении,
которое придают ему. С этой стороны мне много раз
приходилось восставать не против употребления слова
альтруизм, а против того значения, которое многие придают
и желают придать этому слову. Г. Соловьев говорит, что
-451 -

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
вот против слова эгоизм никто не восстает, так же точно
не надо бы восставать и против слова альтруизм, которое
выражает понятие, противоположное эгоизму. Но дело
в том, что слово эгоизм все понимают и принимают
приблизительно в одном и том же смысле, словом же
альтруизм постоянно злоупотребляют, придавая ему, как я уже
сказал, не то значение, которое оно имеет.
С недавнего времени понятие об альтруизме стали
отождествлять с понятием о христианской любви; мало
того — понятием альтруизма хотели заменить понятие
о христианской любви. Ошибка тут ясная: природная
жалостливость, которая положена в основу понятия об
альтруизме, входит как элемент в понятие о христианской
любви, и те, которые хотели заменить одно из этих понятий
другим, хотели, в сущности, заменить частью целое.
Альтруизм (как противоположение эгоизму) есть природное
чувство, в большей или меньшей степени свойственное
всем людям, кроме разве нравственных уродов, которые,
как исключение, лишь подтверждают правило;
христианская любовь свойственна только христианам: она не есть
чувство природное, а есть чувство приобретенное — есть
награда и венец подвига жизни. Эту разницу можно было
упустить из виду, лишь задавшись преднамеренною целью
во что бы то ни стало найти иные основы нравственности,
чем основы религиозные. И действительно,
проповедники альтруизма имели эту цель: показать, что на одном
понятии альтруизма можно построить всю нравственность.
Из статей г. Соловьева совершенно очевидно, что он
не разделяет такого мнения; но в его во многом
прекрасных рассуждениях о значении альтруизма есть некоторая
неясность, которая может подать повод к ложным
толкованиям.
Постараемся разобраться в этом деле.
Г. Соловьев начинает с разбора понятий о сорадовании
и сострадании.
Он говорит:
Мы по существу дела находим, что основанием
нравственного отношения к другим существам может быть
-452-

Две статьи г. Вл. Соловьева
принципиально только жалость или сострадание, а никак
не со-радование или со-наслаждение1.
Развивая свою мысль, он замечает, что ведь можно (да,
без сомнения, это и бывает) сорадоваться пьянице в его
пьянстве, сорадоваться сладострастнику в его
сладострастии, мстящему в его мести, преступнику в его
преступлении. И такое сорадование будет безнравственно.
Напротив, сострадание к пьянице, к сладострастнику, к мстящему,
к преступнику всегда будет нравственно, потому что мы
сострадаем не пьянству, не сладострастию, не мести, не
преступлению, а тому необходимому (хотя бы и
заслуженному) страданию, которое испытывают все такие люди
как неизбежное последствие своих поступков.
Так поставлено дело у г. Соловьева.
Мне кажется, что эти рассуждения если не
неправильны, то не совсем ясны и определенны по отношению к
обоим понятиям. Мне кажется, что возможно сострадание
безнравственное, как возможно и сорадование (конечно,
сорадование, а не сонаслаждение) совершенно
нравственное.
Что касается сорадования, то припомним слова
апостола о любви: «Любовь, — говорит он, — не радуется
неправде, а сорадуется истине»2.
Вот случай «сорадования», которое не только
нравственно, но является высшим выражением
нравственного чувства, является плодом воспитанной в человеке
подвигом жизни христианской любви.
И скажем еще: разве сам Спаситель не сорадовался
чистой радости простых людей, когда благословил брак в
Кане Галилейской, претворив воду в вино?3
Перейдем теперь к состраданию. В той же статье г.
Соловьева мы находим одно место, в котором он, хотя
косвенно, как бы опровергает свою первоначальную мысль
о сострадании.
Возражая Шопенгауэру, который признает жалость
и сострадание основой всей нравственности4, указав, что
жалость, по его мнению, есть лишь одна из основ нрав-
-453-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ственности, что в ней выражается только отношение
существа к другим себе подобным, г. Соловьев пишет:
Кроме отношения к другим себе подобным существам,
у человека еще есть отношение к его собственной
материальной природе, а также и к высшим началам всякого
бытия — и эти отношения также требуют нравственного
определения для различения в них добра и зла. Тот, кто
исполнен чувством жалости, конечно, никого не обидит,
никому не причинит страдания — то есть не обидит никого
другого, но себя он очень может обидеть, предаваясь
плотским страстям, унижающим в нем человеческое
достоинство; потому что при самом сострадательном сердце
можно иметь склонность к разврату и другим низменным
порокам, которые, вовсе не противореча состраданию,
противоречат, однако, нравственности, из чего явствует,
что эти два понятия не покрывают друг друга5.
В этих словах г. Соловьева много неясного. Возьмем его
пример во всей его крайности и отвлеченности: возьмем
человека, настолько по природе сострадательного, что он
не способен обидеть никого, и посмотрим, что выйдет из
этой природной сострадательности, не руководимой
иными, высшими нравственными законами. Возьмем также
уже и весь пример г. Соловьева. Человек, приведенный
в этом примере, может быть склонен предаваться
плотским страстям, разврату — и предается им, не воспитавши
свою душу до постижения нравственного закона, во имя
которого он должен обуздывать свои страсти, а имея
в этой душе своей только жалость. И вот, при всей своей
жалости, он — развратник, уже причиняет вред другому,
хотя бы женщине, которая служит объектом его разврата.
Пойдем далее. Никто не станет спорить, что человек и
жалостливый, но предающийся плотским страстям, всегда
беспечен, ленив, а эти лень и беспечность поборают в нем
жалость, и он своим лениво-беспечным отношением к
жизни непременно причиняет вред другим.
Но этого мало.
Припомним чудесные строфы Пушкина в монологе
умирающего царя Бориса, обращенном к Феодору:
-454-

Две статьи г. Вл. Соловьева
О, милый сын! Ты входишь в те лета,
Когда нам кровь волнует женский лик.
Храни, храни святую чистоту
Невинности и гордую стыдливость:
Кто чувствами в порочных наслажденьях
В младые дни привыкнул утопать,
Тот, возмужав, угрюм и кровожаден,
И ум его безвременно темнеет...6
Без сомнения, самый сострадательный по природе
человек, но привыкший «утопать в порочных
наслаждениях», если и не станет «угрюм и кровожаден», то уже
наверно омрачит, ослабит, доведет и свою сострадательность
до распущенности и слабости...
II
Но обратимся к главному пункту. Природная
жалостливость, не управляемая иными высшими нравственными
понятиями, часто именно и обращается во вред другим.
Эта природная жалостливость, не направленная ничем
высшим, часто и, можно сказать, даже постоянно
обращается в чувствительность в дурном смысле этого слова.
Так, судья, из ложной чувствительности оправдывающий
заведомого преступника, приносит ему вред; так, отец, из
ложной чувствительности не наказывающий сына, когда
это необходимо, приносит ему вред; так, правитель, из
ложной чувствительности распустивший свой народ,
приносит ему вред.
Наконец, природная жалостливость, не управляемая
никаким иным высшим чувством, может привести к
чудовищным извращениям. Иные преступления объясняются
именно извращением природного чувства жалостливости.
Такое извращение мы находим, например, в самой основе
преступления Раскольникова. Об этом извращении я
говорил подробно в своем этюде о Тургеневе, и именно
коснувшись личности Раскольникова.
-455-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
К соблазну сатанинской гордыни прибавляется еще
соблазн более тонкий, — писал я. — Недаром Раскольников
пользуется заключительною строчкой одного
стихотворения Пушкина, употребляя выражение «дрожащая тварь»...
Клянусь четой и нечетой,
Клянусь мечом и правой битвой,
Клянуся утренней звездой,
Клянусь вечернею молитвой.
Не я ль в день жажды напоил
Тебя пустынными водами?
Не я ль язык твой одарил
Могучей властью над умами?
Мужайся ж, презирай обман,
Стезею правды бодро следуй.
Люби сирот. И мой Коран
Дрожащей твари проповедуй...
Вот этот-то соблазн, соблазн любви, извращенной,
болезненной, любви к «сиротам», ко всем угнетенным,
любви, идущей рядом со злодейством и вдохновляющей на
злодейство, — этот тонкий, истинно дьявольский соблазн
сильнее всего действует на душу человеческую. В нем,
в этом соблазне, заключается как бы внутреннее
оправдание самозванного «пророка», который за неимением в его
распоряжении «хорошей батареи» пускает в ход
револьвер и динамит *7.
Но и в действительности мы видим много
преступлений, побуждением к которым служило извращенное
чувство жалости. Таково, например, преступление Веры
Засулич8. Жалость, не направленная высшим нравственным
требованием: «не убий»9, привела ее к покушению на
убийство, к самовольному суду над жизнью человеческой —
привела ее к деянию безнравственному. А сколько
преступлений было совершено из любви к человечеству из-за
так называемой «скорби о мире», или «мировой скорби» 10!
* <Николаев Ю.>. «Тургенев». Критический этюд. <М., 1894.>
Стр. 209-210. <Примеч. авт.>
-456-

Две статьи г. Вл. Соловьева
Чтобы не спорить, согласимся с г. Соловьевым, что в
жалости надо искать одной из основ нравственности; но
необходимо также признать, что природная жалость, не
претворенная христианским подвигом жизни в
христианскую любовь, — что природная жалость сама по себе есть
орудие обоюдоострое.
Как можно заметить из общего смысла обеих статей
г. Соловьева, он, по-видимому, именно так и думает; но
в иных местах выражает свою мысль столь неясно, что
кажется, будто он и сам путается относительно истинного
значения понятия альтруизма.
Между прочим, возражая Шопенгауэру, он пишет:
Чувство жалости, как и следует для нравственной
основы, не имеет внешних границ своего применения. От
тесного круга материнской любви, столь сильной уже у
высших животных, оно может (у человека), все более и более
расширяясь, от семьи переходить на род, племя, на
гражданскую общину, на целый народ, на все человечество,
наконец, охватывать собою объем всего живущего во
вселенной. Что в отдельных случаях, при виде конкретного
страдания или нужды, мы можем деятельно жалеть не
только всякого человека — будь он иноплеменник или
иноверец, — но и всякое животное, — это несомненно и есть
дело обыкновенное. Менее обычна, но все-таки
встречается такая широта сострадательного сердца, которая без
всякого видимого повода зараз обнимает напряженным
чувством жалости все множество живых существ целого
мира. Трудно заподозрить в искусственной риторике или
напускном пафосе следующее наивное описание
универсальной жалости как действительного состояния — очень
мало похожее на так называемую «мировую скорбь»
(Weltschmerz): «И было спрошено: что такое сердце милующее?
И отвечал: возгорение сердца у человека о всем
творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонахи о
всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на
них очи у человека источают слезы. От великой и
сильной жалости, объемлющей сердце, и от великого
страдания сжимается сердце его, и не может оно вынести, или
слышать, или видеть какого-либо вреда или малой
печали, претерпеваемых тварью. А почему и о бессловесных,
-457-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со
слезами приносит молитву, чтобы сохранились они и были
помилованы, а также и о естестве пресмыкающихся
молится с великою жалостью, какая без меры возбуждается
в сердце его до уподобления в сем Богу»11.
В этом описании основного альтруистического
побуждения на его высшей степени нет ни «непосредственного
отождествления», ни «снятия границ между я и не-я»\ оно
отличается от рассуждения Шопенгауэра, как живая
правда от литературного красноречия. Эти слова
христианского писателя показывают также, что нам нет надобности,
как ошибочно думал Шопенгауэр, обращаться к буддизму
или к индийским драмам, чтобы научиться молитве: «Да
будут все живые существа свободны от страдания» 12.
Все, что здесь г. Соловьев возражает Шопенгауэру, —
совершенно верно; точно так же верно и замечание, что так
называемая «мировая скорбь» не имеет ничего общего с
реальным чувством универсальной жалости. Но, по моему
мнению, совершенно неверно, что описание Исаака
Сирина есть описание «основного альтруистического
побуждения». В этом описании мы видим изображение чувств,
свойственных человеку, претворившему свою природную
жалость в высокое чувство христианской любви. Это
описание есть как бы иллюстрация к словам о любви
апостола Павла:
Любовь долготерпит, милосердствует; любовь не
завидует, любовь не превозносится, не гордится, не
бесчинствует; не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла;
не радуется неправде, а сорадуется истине; все
покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит13.
Если бы г. Соловьев развил подробнее свое собственное
замечание о том, что универсальная жалость, описанная
Исааком Сириным, ничего общего не имеет с «мировою
скорбью», он тотчас бы увидел, в чем дело. Именно в
подкладке «мировой скорби» мы найдем природную
жалостливость, а никак не в той универсальной жалости, какая
изображена у Исаака Сирина. Возьмем самого сильного
-458-

Две статьи г. Вл. Соловьева
и самого искреннего выразителя того душевного
состояния, которое принято называть «мировою скорбью», —
Байрона. Его слово есть слово протеста без основ,
страданий без исхода, жажды без удовлетворения именно
потому, что он протестует не во имя любви, а во имя природной
жалостливости, которая совместима — да в нем и
совместилась -ис негодованием, и с презрением, и с угрозой.
Природная жалость, не воспитанная верою, не
утвержденная на надежде, не может жалеть даже и демонов, любить
даже и врагов истины; не природная жалость, а только
христианская любовь «не имеет внешних границ своего
применения», как выразился г. Соловьев.
Доказательства этому мы найдем у самого же г.
Соловьева во второй его статье «Религиозное начало в
нравственности», к которой мы обратимся в следующий раз и.
III
Я уже сказал в прошлый раз, что чувство природной
жалости составляет основу альтруизма, а никак не основу
нравственности, как то думает г. Соловьев. Я прибавил,
что доказательства тому мы найдем в его же собственной
второй статье, посвященной исследованию значения
религии в деле нравственности. Но прежде чем перейти к этому
пункту, надо сделать еще несколько замечаний об
альтруизме.
Во второй статье своей г. Соловьев, между прочим,
пишет:
Помимо родительской любви, все остальные
проявления жалости и вытекающего из нее альтруизма
существенно обусловлены равенством, а неравенство является в них
лишь случайным и преходящим моментом. Жалея другого,
я хотя и не отождествляюсь с ним непосредственно, но во
всяком случае уподобляюсь ему, мысленно ставлю себя на
его место, вхожу, так сказать, в его кожу; этим уже
предполагается мое равенство с ним как с однородным.
Признавая другого равным себе, сострадающий сравнивает его
состояние с такими же своими и из их одинаковости
выводит нравственную обязанность участия и помощи15.
-459-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Совершенно невозможно согласиться с тем, что
«проявления жалости и вытекающего из нее альтруизма
существенно обусловлены равенством». Иногда при действии
природной жалости бывает и так; но при действии
природной жалости, олицетворенной уже в альтруизме, чаще
бывает не так.
Чтобы почувствовать себя равным всем людям, мало
одного альтруизма. Всякому человеку трудно признать себя
равным с злодеем, с безумцем, с уличным вором, с
проституткой, трудно признать их равными себе людьми,
своими братьями. Альтруистическая доктрина в самом лучшем
случае поможет снизойти до падшего человека, а не
признать его себе равным во всех отношениях человеком,
человеком с такою же бессмертною душой, как и у каждого
из нас. Только сознание своей греховности, своей незапла-
тимой и неискупимой виновности может заставить
видеть и в глубоко падшем человеке равного себе человека
и брата своего. Но такое чувство, такое сознание дается
только верой. Вот почему совершенно различно
отношение к падшему человеку христианина и отношение к тому
же падшему человека, проникнутого только
альтруистическими чувствами.
В самом деле, если эгоизм осуждает падшего человека
с высоты своей фарисейской добродетели (как в притче
о мытаре и фарисее16) — осуждает как существо низшее
себя, то ведь альтруизм по своей доктрине, оправдывая
падшего человека как жертву среды и обстоятельств,
оправдывает его тоже как существо, низшее себя. Таково всегда
и бывает применение альтруистической доктрины. Как
фарисей, осуждая, самодовольно говорил: «Благодарю Тебя,
Господи, что я не таков, как этот мытарь» 17, так и
«альтруист», оправдывая падшего человека, в глубине души
повторяет то же самое. И только человек, христиански
настроенный, прощая и жалея человека, не ставит его ниже
себя, а признает его равным себе и братом своим.
«Если нет Бога бесконечного, то нет и добродетели, да
и не нужно ее вовсе», — говорит одно действующее лицо
у Достоевского18.
-460-

Две статьи г. Вл. Соловьева
Оно действительно так выходит в дальнейшем
изложении г. Соловьева.
В самом деле, если в душе человека нет абсолютного
и неизменного критерия истины, нет Бога, если душа
человека неспособна воспринять как вечную истину
Откровение Божества, то для такого человека становится
чуждым самое понятие о нравственности в истинном смысле
этого слова. Из своей природной жалостливости,
построив на ней доктрину альтруизма, он может создать для себя
известные правила поведения — но и только. Это будет не
нравственность, а то, что принято называть житейскою
моралью. Нравственные предписания вечны, даны на все века
и для всех народов; житейская мораль — условна,
преходяща, изменяется сообразно с обстоятельствами, с средой
и т. д. Не надо смешивать нравственность с нравственным
комфортом, как это часто делают. Нравственность имеет
свой источник в благоговении пред Существом Высшим,
Всеблагим и Всесовершенным, следовательно,
нравственность бескорыстна:, житейская мораль имеет источник
в тех удобствах нравственного комфорта, какой она
доставляет людям.
К Высшему Существу бывают два отношения:
благоговения и страха. Но даже и человек, по грубости своей
натуры чувствующий только страх и из страха исполняющий
нравственные предписания, все же ближе к истинной
нравственности, нежели человек, руководствующийся
житейскою моралью. Ибо уже в страхе пред Существом
Высшим и пред Его судом заключается признание того,
что существует нравственное и безнравственное,
независимое ни от чего, заключается также и признание высшей
справедливости и незыблемой истины. Таким образом,
нравственность имеет свое основание в чувстве
религиозном и никак уже не в альтруизме. Природная же
жалостливость может явиться лишь удобною почвой для развития
и возрастания нравственного чувства.
Теперь постоянно говорят об «эволюции
нравственности», — но здесь происходит столь обыкновенное у
современных людей смешение понятий: вместо понятия о нрав-
— 461 —

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ственности подставляют понятие о житейской морали.
В действительности происходит только «эволюция»
правил этой морали, если уже употреблять эти слова:
житейская мораль. И в этом-то, и только в этом, заключается то,
что называют «смягчением нравов». Но нравственность
тут ни при чем: «смягчаются» всякие «нравы». Прежде
разбойничали грубо, теперь разбойничают тонко, прежде
прямо отнимали, теперь так «легально» воруют, что даже
и не заметишь, что это воровство. И в этом «нравы»
смягчились. Но нравственность, повторяю, тут ни при чем.
Если бы действительно существовала «эволюция»
нравственности, то мы видели бы появление каких-нибудь
новых нравственных законов. Однако мы видим лишь так
называемое «смягчение нравов», но никаких новых
нравственных законов не появляется. Как были нам открыты
в Евангелии нравственные законы во всей их полноте, так
остаются они и до сих пор. Люди часто (в философских
системах, в еретических учениях и т. д.) убавляют от тех
нравственных законов, которые открыты в Евангелии,
искажают евангельское учение, но никто никогда не
прибавил ни одной йоты к тому, что открыто в Евангелии. Это
признают даже и люди неверующие, но добросовестно
и серьезно мыслящие.
Если даже говорить об «эволюции» нравственности
в человечестве, то и тут ничего подобного нет.
Каждый человек воспринимает душой своею открытую
в Евангелии истину по мере душевных сил своих — вот
и все, что мы видим в действительности. Это восприятие
не зависит ни от времени, ни от места.
В первые века христианства среди нравов грубых мы
видим святых подвижников, достигающих
поразительной нравственной высоты. Такие же подвижники
появлялись и во все века, совершенно независимые в своей жизни
и в своем поведении от нравов, окружавших их.
Припомним нашего Св. Тихона Задонского. Среди нравов еще
диких, еще грубых он являл собою образ кротости,
величайшего смирения и величайшей любви. Это потому, что им
руководили вечные нравственные законы, а не преходя-
-462-

Две статьи г. Вл. Соловьева
щие правила житейской морали. Таким образом, даже
и в этом смысле нет никакой «эволюции»
нравственности: Тихон Задонский остался бы тем же, чем был, в каком
бы месте и в какое бы время он ни жил.
Скажут, что самая «эволюция» житейской морали
находится в зависимости от высших нравственных законов.
Это правда. Без сомнения, тем, что называют
«смягчением нравов» в хорошем смысле этих слов, мы обязаны
христианству; но в этом «смягчении нравов» нельзя видеть
«эволюцию нравственности». Ведь степень
нравственности и безнравственности человека, степень его доброты
или злобы определяется не привычками того времени
и того общества, среди которого он живет, а содержанием
его души. Спаситель предсказал нам, что к концу веков,
с умножением беззаконий, в людях оскудеет любовь19; но
весьма вероятно, что при этом оскудении любви нравы
еще более смягчатся...
W
Итак, основанием нравственности является вера, ибо
без нее невозможно и благоговение перед Высшим
Существом, и чувство своей связи с Ним. И если у человека нет
такой веры, то он, конечно, или будет сообразоваться
с житейскою моралью своего времени, или будет обречен
на бесконечные блуждания.
По-видимому, сыновнее отношение к высшей воле
зависит от веры в эту волю, и этой веры нельзя требовать
от того, у кого ее не имеется: на нет и суда нет, — пишет
г. Соловьев. — Но тут есть недоразумение. Признание
высшего над собою не зависит ни от каких определенных
представлений ума и, следовательно, ни от каких
положительных верований, а в общности своей оно несомненно
обязательно для всякого разумного существа. В самом
Деле, это сводится в последнем основании к признанию
нашей зависимости от чего-то невидимого и неведомого.
Отрицать такую зависимость невозможно. Спрашивается
только: то, от чего я завишу, имеет смысл или нет? Если
не имеет, то, значит, и мое существование, как зависящее
-463-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
от бессмыслицы, тоже бессмысленно, и в таком случае
вовсе не приходится говорить о каких бы то ни было
нравственных принципах, ибо они могут иметь значение
только при уверенности в смысле моего существования,
только под условием разумности мировой связи или
преобладания смысла над бессмыслицею во вселенной. Если
нет целесообразности в общем ходе мировых явлений, то
не может быть целесообразною и та часть этого процесса,
которую составляют человеческие поступки,
определяемые нравственными правилами; а в таком случае не могут
устоять и эти правила как ни к чему не ведущие, ничем не
оправдываемые. Если моя высшая духовная природа есть
только случайное явление, то аскетическая борьба с
плотью вместо усиления моего духовного существа может
привести к его уничтожению, а в таком случае зачем буду
я следовать правилам воздержания и лишать себя
реальных удовольствий для пустого призрака? Точно так же,
если при отсутствии осмысленного нравственного
порядка в мире наша деятельность на благо ближних может
приносить этим самым ближним вместо желанной
пользы только вред, то нравственный принцип альтруизма
упраздняется внутренним противоречием; предполагая,
например, вместе с Шопенгауэром, что сущность мира
есть слепая и бессмысленная воля и что всякое бытие по
существу своему есть страдание, с какой стати буду я
усиливаться помогать своим ближним для поддержания
существования, то есть для увековечения их страдания?
При таком предположении естественное чувство
жалости заставит меня, напротив, приложить все старания
к тому, чтобы умертвить возможно большее число живых
существ.
Сознательно и разумно делать добро я могу только
тогда, когда верю в добро, в его объективное самостоятельное
значение в мире, то есть, другими словами, верю в
нравственный порядок, в Провидение, в Бога20.
Вот прекрасное рассуждение, и мы постараемся извлечь
из него тот смысл, который применим к современному
состоянию умов.
У нас существует два рода религиозного
индифферентизма. Индифферентизм людей толпы, людей посред-
-464-

Две статьи г. Вл. Соловьева
ственных, ограниченных, конечно, очень поверхностен;
вопросы высшие их просто не затрагивают; они даже не
думали о том, что отрицают, а отрицание взяли напрокат
как ходячую моду. Такие люди — жалкие, в сущности,
люди — живут, руководствуясь житейскою моралью своего
времени. Но существует индифферентизм более глубокий.
Если вера вытравлена из души человека с действительно
тонкою нравственною организацией, из души человека,
которому не чужды вековечные вопросы, его положение
делается ужасным, и именно по той причине, на которую
указывает г. Соловьев. Не чувствовать своей зависимости
от чего-то неизбежного и рокового может только
человек, совершенно погрузившийся в мелочи и пошлость
жизни; но чувствовать свою зависимость от чего-то, мне
не ведомого, стихийного и бессмысленного, для человека
с тонкою нравственною организацией — ужасно. Вот
почему мы видим в современности столько людей,
бросающихся из стороны в сторону, от социализма к
«непротивлению злу», от пессимизма к проповеди общественной
деятельности и т. д., — людей, которые никак и ни на чем
не могут успокоиться. Внутреннее состояние их духа
ужасно, но понятно. В сущности, им вовсе не нужны ни
социализм, ни «непротивление», ни политическая или
общественная деятельность — всем этим они стараются лишь
заглушать ту внутреннюю тревогу, тревогу таящегося где-то
в глубине сознания бессмыслицы своего существования —
сознания, тайно ддя них самих сопровождающего их на
всех путях их. И их жалостливость, их «альтруизм»
приносит им не удовлетворение, а одно только раздражение,
ибо, по верному выражению г. Соловьева, деятельность
на благо ближних без точного знания, в чем это благо,
ведет лишь к неразрешимому внутреннему противоречию.
В одном рассказе Чехова простодушный дьякон на
замечание спорившего с ним ученого, что «вера без дел —
мертва»21, отвечает: «А дела без веры и того хуже: одно
препровождение времени»22.
То же самое, уже философски обоснованное, говорит
и г. Соловьев в своей статье. И не худо бы всем, столь мно-
-465-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гим у нас, стремящимся к «общественной деятельности»,
подумать: да не выйдет ли у них эта «общественная
деятельность» только «препровождением времени»?
ЧТО ТАКОЕ ВОЙНА?
Влад. Соловьев. «Смысл войны»
I
Статья г. Соловьева пришлась очень кстати. Вряд ли
есть еще вопрос, окруженный такими недоразумениями,
как вопрос о значении войны и о значении государства.
Оба эти вопроса очень тесно связаны между собой, а
потому г. Соловьев, говоря о войне, невольно касается и
вопроса о государстве. Его мнения, как то и надо было
ожидать, совершенно расходятся с ходячими мнениями об
этих вопросах. Эти ходячие мнения слишком известны
и чрезвычайно однообразны. Заговорите с так
называемыми образованными людьми о подобных вещах, и вы
всегда услышите одно и то же, совершенно определенное, но
не имеющее никаких оснований отрицание войны и
полное непонимание смысла и значения государства. Вообще
же и в войне, и в государстве видят некоторые зло, одни —
неизбежное зло, другие — такое, которое будет
упразднено «прогрессом цивилизации», как они выражаются. Все
эти ходячие мнения являются не плодом размышления
над вопросами чрезвычайной важности, а именно
результатом лености мысли, нежелания или неумения мыслить.
И вследствие этой лености мысли берутся напрокат
первые попавшиеся слова, которые дают возможность
отделаться от вопроса. В самом деле, что может быть проще,
как сказать: «Я не сочувствую войне, я отрицаю войну» —
и таким образом сразу, как говорится, убить двух зайцев:
и отделаться от вопроса, и показать себя стоящим «на
высоте гуманных понятий». Кому какое дело, что это
дешевая гуманность — гуманность, которая ничего не стоит и ни
к чему не обязывает.
-466-

Что такое война?
Статья г. Соловьева имеет уже то достоинство, что она,
быть может, многих заставит задуматься над вопросом
и над правильностью тех ходячих решений вопроса,
которыми пробавляются эти многие. Вперед скажу, что статья
г. Соловьева мне очень понравилась, хотя в самом начале
ее, на мой взгляд, существует некоторое противоречие.
Г. Соловьев начинает свою статью следующими словами:
Если бы кто-нибудь спросил вас: как вы смотрите на
болезнь - нужна она или нет? — то вряд ли бы вы ответили
односложным утверждением или отрицанием. Во всяком
случае, такой ответ был бы необдуманным. А подумав, вы
бы сказали приблизительно так: нет никакого сомнения
в том, что здоровье, вообще говоря, есть благо, а болезнь —
зло, что первое есть норма, а второе — аномалия; нельзя
даже определить, что такое здоровье, иначе как назвав
его нормальным состоянием организма, а для болезни
нет другого определения, как «уклонение
физиологической жизни от ее нормы». Но эта аномалия
физиологической жизни, называемая болезнью, не есть, однако,
бессмысленная случайность или произвольное создание
внешних, посторонних самому больному, злых сил. Не
говоря уже о неизбежных болезнях роста или развития, —
по мнению всех мыслящих врачей, настоящая причина
болезней заключается во внутренних, глубоко лежащих
изменениях самого организма, а внешние ближайшие
причины заболевания (например, простуда, утомление,
заражение) суть только поводы ддя обнаружения причины
внутренней, и точно так же те болезненные явления,
которые обыкновенно людьми незнающими принимаются
за самую болезнь (например, жар и озноб, кашель, разные
боли, ненормальные выделения), на самом деле
выражают только успешную или неуспешную борьбу организма
против разрушительного действия тех внутренних и
большею частию загадочных в своем последнем основании,
хотя фактически несомненных расстройств, в которых
заключается настоящая сущность болезни; отсюда
практический вывод: врачебное искусство должно иметь
главным предметом не внешние проявления болезни, а ее
внутренние причины, оно должно помогать целительным
-467-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
действиям самого организма, должно ускорять и
восполнять эти естественные процессы, а не насиловать их.
В подобном же положении находится вопрос о
хронической болезни человечества — международной вражде,
выражающейся в войнах. Симптоматическое ее лечение,
то есть направленное не на внутренние причины, а лишь
на внешние проявления, было бы в лучшем случае только
сомнительным паллиативом; простое, безусловное ее
отрицание не имело бы никакого определенного смысла.
При нравственном расстройстве внутри человечества
внешние войны бывали и еще могут быть необходимы
и полезны, как при глубоком физическом расстройстве
бывают необходимы и полезны такие болезненные
явления, как жар или рвота1.
Вот хотя и неполная, но правильная постановка вопроса.
Итак, только для близоруких людей, не видящих, что
болезнь есть результат внутреннего расстройства
организма, а не внешних причин, точно так же как и война есть
результат глубокого внутреннего расстройства, — только
на взгляд таких людей война есть зло. Мне кажется, это
совершенно правильный и неотразимый вывод из слов
самого же г. Соловьева. Между тем тут же, после
рассуждений о том, как вообще смотрят на войну, г. Соловьев
приходит к такому заключению:
Итак, — пишет он, — на первый вопрос о войне
существует ответ бесспорный: война есть зло. Но зло бывает
или безусловное (как, например, смертный грех, вечная
гибель), или же относительное, то есть такое, которое
может быть меньше другого зла и сравнительно с ним
должно считаться добром (например, хирургическая операция
для спасения жизни)2.
Таким образом, г. Соловьев считает войну
относительным злом. Так ли это?
Надо, впрочем, оговориться. Без сомнения, во всех
земных делах нет чистого света: везде свет и тень; вопрос,
значит, всегда в том, где больше света и где больше тени. Без
сомнения, и в войне есть теневая сторона. Но г. Соловьев
не в этом смысле называет войну относительным злом,
-468-

Что такое война?
поэтому не в этом смысле и мы предлагаем свой вопрос:
так ли это?
Мы видели уже из предшествующих слов г. Соловьева,
что войну, по его же мнению, ни в каком смысле нельзя
назвать злом.
В дальнейшем же своем изложении он как бы сам себя
опровергает, давая возможность совершенно точно
определить, что такое война. Я подразумеваю то место его
статьи, где он касается вопроса о государстве и вообще о
всякой организации, в том числе и военной.
Военная и всякая вообще принудительная организация
есть не зло, а следствие и признак зла, — читаем мы в его
статье. — Такой организации не было и в помине, когда
невинный пастух Авель был убит по злобе своим братом3.
Справедливо опасаясь, как бы то же самое не случилось
впоследствии и с Сифом и с прочими мирными людьми4,
добрые ангелы — хранители человечества — смешали
глину с медью и железом и создали солдата и жандарма.
И пока Каиновы чувства не исчезли в сердцах людей,
солдат и жандарм будут не злом, а благом. Вражда против
государства и его представителей есть все-таки вражда — и уже
одной этой вражды к государству было бы достаточно,
чтобы видеть необходимость государства. И не странно ли
враждовать против него за то, что оно внешними средствами
ограничивает, а не внутренне упраздняет в целом мире ту
злобу, которую мы не можем упразднить в себе самих!5
Вот прекрасное рассуждение. Но мы оставим в стороне
<?га>его смысл — коснемся только одной частности.
Итак, всякая принудительная организация не есть зло,
а только признак зла. Точно так же и война не есть зло,
а есть признак зла, того зла, которым отравлена природа
человеческая. По легенде, посредством которой г.
Соловьев иллюстрирует свою мысль, добрые ангелы создали
солдата и жандарма. Они создали их, чтоб обуздать злых
людей. Таким образом, эти солдат и жандарм были
признаком того, что на земле существуют злые люди. Скажут:
бывали войны несправедливые, бывали войны, являвшиеся
результатом честолюбия, гордости, результатом нацио-
-469-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нальной ненависти, корысти и т. д. Но мы ведь говорим
об идее войны. И сколько бы ни было уклонений от этой
идеи, вследствие этого она не станет менее незыблемою
и менее высокою.
Идея войны, смысл ее, как и смысл всего, был открыт
христианством. Давно уже было замечено, что
христианство, войдя в мир, ничего не разрушало, но во все
вдохнуло новую жизнь, всему дало истинный смысл и истинное
значение. Христианство не стремилось разрушать ни
государства, ни военной организации. Апостолы, а за ними
христиане первых веков проповедовали покорность
властям не только добрым, но и злым; первые христиане
служили в римских легионах. А уже, конечно, апостолы и их
непосредственные ученики лучше понимали дух и смысл
христианства, нежели современные мудрецы, берущие на
себя смелость толковать Евангелие. Но христианство, не
разрушая государства, внесло совершенно новое понятие
о значении государства, не восставая против войны,
создало совершенно новую идею войны. Христианство
поставило понятие о государстве на надлежащее место.
Христианство уже не видело в государстве чего-то безусловного
и на него оно смотрело (как и на все земное) как на нечто
временное, преходящее, нужное для борьбы со злом мира
и жизни. В этой борьбе со внешними проявлениями зла
христианство и видело задачу государства.
Точно так же в идею войны христианство вдохнуло
новую жизнь; оно подняло идею войны до идеи
самопожертвования. В христианском смысле война есть высшее
проявление любви, той любви, когда человек готов положить душу
«за други своя» 6. Так смотрит на войну христианский воин,
так смотрит на войну наш народ. Наши войны, начиная
с Двенадцатого года и кончая последнею войной7, все
были со стороны народа нашего подвигом великой любви...
U
Но возвратимся к статье г. Соловьева.
Распространившийся у нас взгляд на войну как на
безусловное зло (все равно, будь ли то война за правое дело или
-470-

Что такое война?
нет) привел к тому, что иные, более экзальтированные,
прямо отказываются от исполнения воинской
повинности. (В газетах было опубликовано несколько подобных
случаев.) Эти отказывающиеся обыкновенно ссылаются
на то, что они как христиане не могут служить в войсках.
Г. Соловьев доказывает, что так мыслящие люди мыслят
не по-христиански, а поступающие по этим мыслям
поступают не по-христиански.
Цель военной службы определяется в нашем законе
формулой «защита престола и отечества», то есть того
государственного целого, к которому принадлежит данный
человек, — пишет он. — Возможность вместо защиты
отечества предпринимать несправедливые наступательные
войны не может быть достаточным основанием моих
собственных поступков в настоящем: эти поступки должны
определяться только моими, а не чужими нравственными
обязанностями. Итак, вопрос сводится окончательно к
тому: имею ли я нравственную обязанность участвовать в защите
своего отечества?8
Затем г. Соловьев проводит ту мысль, что все учения,
предписывающие своим адептам не служить в военной
службе, в конце концов сводятся к отрицанию государства.
«Но, — замечает автор, — особенно несостоятелен такой
взгляд, когда он ссылается на христианство».
Что этот взгляд не имеет ничего общего с
христианством, г. Соловьев доказывает следующим рассуждением:
Со времени христианства нам открыто наше
безусловное достоинство, абсолютное значение внутреннего
существа человека, его души. Это безусловное достоинство
налагает на нас и безусловную обязанность осуществлять
правду во всей нашей жизни — не только личной, но и
собирательной; при этом мы несомненно знаем, что
осуществить такую задачу невозможно для каждого человека,
в отдельности взятого или изолированного, что для ее
совершения необходимо восполнение частной жизни общею
историческою жизнью человечества. Один из способов
этого восполнения, одна из форм общей жизни —форма
-471-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
главная и господствующая в настоящий исторический
момент—есть отечество, определенным образом
организованное в государстве. Эта форма не есть, конечно, высшее
и окончательное выражение человеческой солидарности,
и не должно ставить отечество на место Бога и Его
всемирного Царства. Но из того, что государство не есть все,
никак не следует, чтоб оно было не нужно и чтобы было
позволительно ставить себе целью его упразднение.
Четыре года тому назад значительная часть России
была постигнута голодом9. В чем состояла при этом
обязанность отдельного лица в качестве существа безусловно
нравственного? И чувство, и совесть ясно говорили: одно
из двух — или накорми всех голодных, или сам умри с
голоду. Накормить миллионы голодных у меня нет
возможности, и если, однако, совесть нисколько не упрекает
меня за то, что я остался жив, а не уморил себя голодом,
то это происходит единственно только оттого, что мою
нравственную обязанность снабдить хлебом всех
голодающих взяло на себя и могло исполнить государство
благодаря своим собирательным средствам и своей
организации, приспособленной к широкому и быстрому действию.
В этом случае государство оказывается таким
учреждением, посредством которого может быть успешно исполнено
дело нравственно обязательное, но физически
неисполнимое для отдельного лица. Но если государство
исполняет за меня мои прямые нравственные обязанности, то как
же можно сказать, что я ему ничем не обязан и что оно не
имеет на меня никаких прав? Если без него я должен был
бы по совести отдать свою жизнь, то неужели я откажу
ему в моей малой доле тех средств, которые необходимы
ему для исполнения моего же дела?
Но такое же, в сущности, основание имеет и военная
организация государства. Если какие-нибудь дикари вроде
недавних кавказских горцев или теперешних черных
флагов 10 нападут на путешественника с явным намерением его
убить и перерезать его семейство, то он, без сомнения,
обязан вступить с ними в бой — не из вражды или злобы
к ним, а также не для того, чтобы спасти свою жизнь
ценой жизни ближнего, — а для того, чтобы защитить
слабые существа, находящиеся под его покровительством.
Помогать ближним в подобных случаях есть безусловная
-472-

Что такое война?
нравственная обязанность, и ее нельзя ограничить своею
семьей. Но успешная защита всех слабых и невинных от
насилия злодеев невозможна для отдельного человека
и для немногих людей порознь. Собирательная же
организация такой защиты и есть назначение военной силы
государства, и так или иначе поддерживать его в этом
деле человеколюбия есть нравственная обязанность
каждого, не упраздняемая никакими злоупотреблениями и
неправдами11.
Во всем этом рассуждении г. Соловьева мне особенно
хочется указать на следующие строки:
Возможность вместо защиты отечества предпринимать
несправедливые наступательные войны не может быть
достаточным основанием моих собственных поступков
в настоящем: эти поступки должны определяться только
моими, а не чужими нравственными обязанностями.
Я указываю особенно на эти прекрасные строки,
потому что теперь многие отрицательно относятся к
государству на том основании, что оно будто бы не вполне или не
так исполняет свои обязанности. И из такого
утверждения делают выводы, что и мне-де незачем исполнять
своих обязанностей по отношению к государству. Вот этим
многим не мешало бы хорошенько запомнить только что
приведенные слова г. Соловьева и хорошенько вдуматься
в них. Эти многие совершенно упускают из виду, что ведь
чужими грехами свят не будешь...12
Я достаточно сказал о главном содержании статьи г.
Соловьева. Желающих ознакомиться с подробностями
отсылаю к самой этой в высшей степени интересной статье.
Мне же хочется прибавить еще следующее, упущенное из
виду г. Соловьевым. Война есть не только признак зла, но
и признак того, что в мире происходит постоянная
борьба добра с этим злом, но и признак того, что в
человечестве не потухло еще великое чувство самопожертвования,
до готовности пожертвовать даже и самою жизнью за то,
что это человечество считает святым и высоким... И мы
видим из истории, и мы видим из великих художественных
-473-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
произведений (как, например, «Война и мир» Толстого),
что война за правое дело не только облагораживает и
подымает дух отдельных людей, участников ее, но
облагораживает и поднимает дух всего народа... И неизгладимые
следы такого всенародного духовного подъема остаются
навсегда, передаются будущим поколениям, сказываются
в тех неуловимых особенностях народного характера
и народных настроений, которые создают особый
национальный тип...
УТИЛИТАРИЗМ И АЛЬТРУИЗМ
По поводу статьи Вл. Соловьева
«Мнимые начала нравственного поведения»
I
Взгляд, который принято называть «утилитаризмом»,
был выражен во всей своей полноте таким сильным и
тонким мыслителем, как Джон С. Милль. Между тем, можно
с очевидностью показать и логическую, и
психологическую несостоятельность этого воззрения; Милль,
обладавший таким сильным и тонким умом, в своей книге об
утилитаризме1 постоянно впадает в очевидные и
безнадежные противоречия. И, например, утилитаризм Бента-
ма гораздо более узок, но и более последователен, чем
утилитаризм Милля.
Что же это значит?
Да именно вследствие широты своих взглядов,
вследствие большей глубины мысли Милль в своих
рассуждениях об утилитаризме менее последователен и более
противоречив, чем Бентам.
Кто знаком с одною из самых трогательных книг, какие
когда-либо были написаны, — кто знаком с
автобиографией Милля2, для того ясны будут те настроения, которые
привели английского философа к утилитарной теории
нравственности, ясны будут и те противоречия, в
которые он впадал, излагая эту теорию.
-474-

Утилитаризм и альтруизм
Из его автобиографии мы узнаем, что еще в раннем
детстве из его души было вытравлено религиозное
чувство, что еще в раннем детстве он познакомился с
скептическими и отрицательными взглядами иных английских
философов, что все его воспитание и образование были
направлены к тому, чтобы сделать из него чистого
материалиста. Но Милль обладал в высшей степени тонкою
и нежною нравственною организацией, душа его была
преисполнена стремлением к идеальному, и таким образом он
на всю жизнь очутился замкнутым в кругу безнадежных
противоречий. Ум его был не в ладу с его сердцем3 — и в этом
заключался постоянный, скрытый трагизм его жизни.
Евангельское учение о нравственности всегда привлекало
его душу; об «Иисусе Назаретском» он никогда не мог
говорить без сильного волнения, — но вследствие направления
своего ума он искал для евангельской морали
рационалистических основ. Отсюда все противоречия в
рассуждениях его о вопросах нравственных. Его строго логичный ум
сталкивался здесь с непримиримыми противоречиями, —
но лишь в конце жизни он заметил эти противоречия,
уничтожившие всю работу его мысли в области вопросов
нравственных.
В своей книге об утилитаризме Милль, между прочим,
с большим воодушевлением пишет, что с точки зрения
утилитарной нравственности человек между собственных
счастьем и счастьем других должен быть так же
беспристрастным, как если б он был незаинтересованным и
благосклонным зрителем. И прибавляет:
Этика пользы находит всецелое выражение своего духа
в золотом правиле Иисуса Назаретского. Поступать так,
как желаешь, чтобы с тобою поступали, и любить
ближнего, как самого себя, — вот что составляет идеальное
совершенство утилитарной нравственности4.
Очевидно для всякого, что эта ссылка на евангельскую
мораль не связана ни одною нитью с самою основой
теории утилитаризма. Правило, на которое ссылается Милль,
висит в воздухе. Воодушевление, с которым он говорит
-475-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
о предписании Спасителя, свидетельствует только об
идеальных свойствах прекрасной души Милля и в то же
время о том безнадежном противоречии, из которого он не
мог выйти. Дело в том, что самое понятие о счастье, о
«блаженстве» у «Иисуса Назаретского», как называет Милль
Богочеловека, и у него, Милля, были совершенно разные.
Утилитаризм, по понятию Милля, видит счастье в том,
чтобы не только я был обеспечен материально, но чтоб
и все были обеспечены материально, чтобы не только
я не был гоним, но чтобы и никто не был гоним, чтобы не
только я не был злословим, но чтоб и никто не был
злословим; а Спаситель сказал нам: «Блаженны нищие»,
«блаженны гонимые», «блаженны, когда вас будут
злословить» 5.
Очевидно, точка зрения утилитаризма и точка зрения
христианская диаметрально противоположны:
христианство не в том видит счастье, в чем видит его утилитаризм.
Мы видим, что утилитаризм, даже понятый так, как его
понимал Милль (и как его невозможно понимать), то есть
не только как стремление к своему счастью, но и как
стремление ко всеобщему счастью, — даже и так понятый
утилитаризм все же диаметрально противоположен
христианству. Ибо и с точки зрения такого утилитаризма все же
нельзя сказать: блаженны нищие, блаженны гонимые...
Надо притом заметить, что такой утилитаризм, каким
хочет его сделать Милль, совершенно незаконен: он
противоречит всем основам утилитарного понимания
нравственности. Если смысл утилитарной нравственности, как
того хочет Милль, может быть выражен словами
Спасителя: «Люби ближнего, как самого себя»6, то ведь тут уже
есть предписание, а в теории утилитарной нравственности
никаких предписаний не должно и не может быть. С точки
зрения утилитарной, необходимо было бы доказать, что
отношение к ближнему, выраженное в словах Иисуса
Христа, выгоднее всякого иного отношения. А вот этого-то
доказать никак нельзя.
Благородная натура Милля ставила его в такое
противоречие с самыми основами утилитаризма, что с трудом
-476-

Утилитаризм и альтруизм
понимаешь, как он мог быть не только адептом, но и
проповедником этого учения.
В одной из своих книг (не помню, в какой, об
утилитаризме или о свободе7) он, между прочим, с негодованием
говорит:
Лучше быть недовольным мудрецом, нежели
довольным пошляком, недовольным Сократом, нежели
самодовольною свиньей8.
Конечно, это очень сильные и очень благородные
слова; но по утилитарной морали, правильно понятой и
последовательно проведенной, пожалуй, и окажется, что
самое лучшее — быть «довольным пошляком»...
В настоящее время, по-видимому, теория утилитарной
морали не пользуется такою популярностию среди
нашего общества, как еще в очень недавнее время. Теперь
взялись за новое — и со всех сторон усиленно проповедуется
теория так называемой альтруистической нравственности.
Об «альтруизме» говорят со всех сторон: лица светские
и духовные, писатели самых разнообразных направлений,
включительно до тех, которые считают свое
миросозерцание христианским.
Как и всегда у нас, в этой новизне никак не хотят
заметить лишь перифразы того же самого, что занимало
собой общественное внимание еще недавно. В сущности,
в этом альтруизме много того же миллевского утилитариа-
низма, насильственно связанного с христианскою
моралью.
Все эти попытки изобрести какую-то новую мораль
коренятся в одном и том же: в стремлении оторвать
христианскую мораль от христианской догмы. Для всех (кроме
разве «довольных пошляков», о которых говорит Милль)
ясно, что евангельское нравственное учение —
нравственное учение непревзойденное, единственное, к которому
нечего прибавить. Но евангельское нравственное учение
неразрывно связано с христианскою догматикой,
которая точно так же, как и нравственное учение, вся
заключена в Евангелии. Но вот это-то учение о Сыне Божием,
-477-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
пришедшем спасти мир, искупившем этот мир Своею
кровью, Распятом и Воскресшем, — это учение не может
признать и принять современный так называемый
«интеллигентный» человек. И вот почему современный человек
желает утвердить это евангельское учение о
нравственности на иных основаниях. Сообразно с этими иными
основаниями евангельское учение искажается, от него
убавляют, к нему прибавляют — и в таком искаженном виде оно
предлагается то в виде теорий утилитарной морали, то
в виде «альтруизма» и т. д. Таков общий смысл всех этих
«новшеств», тесно между собою связанных, как связаны
между собою теории утилитарной морали и теория
альтруизма.
//
В своей статье, заглавие которой приведено мною
выше, г. Вл. Соловьев говорит следующее о различии
между принципом утилитарным и альтруистическим:
Различие между этими двумя принципами —
утилитарным и альтруистическим, — пишет он, — состоит в том,
что правило: жить для других — предписывается
альтруизмом как должное отношение человека к подобным ему или
как нравственный долг в силу чистой идеи добра, тогда
как по учению утилитаризма человек должен служить
общему благу и беспристрастно судить между своими и
чужими интересами, потому что такое отношение всего
полезнее или выгоднее ему самому, так что нравственная
деятельность не нуждается в каком-нибудь особом
самостоятельном принципе, противоположном эгоизму, а есть
следствие того же эгоизма, правильно понятого; а так как
эгоизм есть у всякого, то утилитарная мораль годится для
всех без исключения и таким образом имеет
преимущество перед моралью прямого альтруизма, утверждается ли
этот последний в силу простого симпатического чувства
или же во имя чистого долга. С этим связано другое
преимущество утилитаризма, по мнению его сторонников;
а именно, они утверждают, что этот принцип совершенно
соответствует действительному историческому
происхождению нравственных чувств и идей, которые все яви-
-478-

Утилитаризм и альтруизм
лись лишь результатом последовательно расширяемых
и развиваемых соображений собственной пользы, так что
самая высокая система нравственности есть лишь
наиболее сложная трансформация первоначальных побуждений
себялюбия. Если б это утверждение и было справедливо,
то вытекающее отсюда для утилитаризма преимущество
было бы все-таки лишь кажущимся. Из того, что дуб
происходит от желудя, а желудями кормят свиней, никак не
следует, чтоб и сами дубы могли служить пищей свиньям.
Точно так же, предполагая, что высшее нравственное
учение имеет генетическую связь с эгоизмом, то есть
произошло из него путем последовательных видоизменений в
прошедшем, мы не имеем права заключать, что эта высшая
мораль и в настоящем, совершенном своем виде может
опираться на своекорыстие или быть пригодною и для
эгоистов9.
Так характеризует г. Соловьев различие между
альтруизмом и утилитаризмом.
По-видимому, здесь есть как бы коренное различие —
но так лишь по-видимому. В действительности такого
коренного различия нет. В конце концов, утилитаризм,
стремясь утвердить христианскую мораль на иных основах
и становясь непоследовательным, приходит к тому, с чего
начинает альтруизм.
Мы видели, как этот процесс совершился у лучшего
представителя и выразителя утилитарной теории — у Мил-
ля. Мы видим, что в противность всем основам
утилитаризма он приходит к предписанию известного морального
правила. С предписания же начинает альтруизм.
Но как в теории утилитаризма, так и в теории
альтруизма главный вопрос — вопрос о том, почему
предписываемое отношение человека к себе подобным есть должное, —
этот вопрос остается открытым. А раз этот вопрос
остается открытым, раз на этот главнейший вопрос мы не
находим ответа ни в теориях утилитаризма, ни в теории
альтруизма — раз это так, то, следовательно (и это следствие
неизбежно), все нравственное учение утилитаризма и
альтруизма остается висящим в воздухе.
-479-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Таким образом, правила нравственного поведения,
предписываемые утилитаризмом, точно так же как и
правила нравственного поведения, предписываемые
альтруизмом, ни для кого не обязательны. Эти правила могут
совпадать с поведением, вытекающим из самой натуры
данного человека, — но и только. Утилитарист Милль по
своей натуре был добр, благороден, правдив и т. д. — его
нравственное поведение соответствовало этим качествам
его души. Но утилитаризм тут бы ни при чем. Напротив,
эти свойства его души заставляли его быть
непоследовательным, когда он развивал свою теорию.
И утилитаризм в лице такого представителя своего, как
Милль, и альтруизм предписывают людям
самопожертвование.
Вот совершенно верное замечание г. Соловьева по
отношению к такому требованию, если его предъявляет
утилитаризм:
Действительные случаи самопожертвования
происходят или 1 ) в силу непосредственного движения
симпатических чувств, когда, например, кто-нибудь с опасностью
<для> собственной жизни спасает погибающего, или
2) в силу сострадательности, составляющей постоянно
господствующее свойство характера, как, например, у
людей, по личной склонности посвящающих свою жизнь
служению страждущим, или 3) в силу высокоразвитого
сознания нравственного долга, или, наконец, 4) в силу
религиозного вдохновения какою-нибудь идеей. Все эти
мотивы вовсе не зависят от соображений пользы. Люди, над
волей которых эти мотивы, порознь или в совокупности,
имеют достаточную силу, будут жертвовать собою для
блага других, нисколько не нуждаясь в основаниях иного
рода.
В подстрочном примечании г. Соловьев прибавляет:
Возможен еще пятый мотив загробного интереса,
желания приобрести вечное райское блаженство. Это
побуждение, хотя утилитарное в широком смысле, связано
с предположениями другого порядка, принципиально
отвергаемыми современною доктриной пользы.
-480-

Утилитаризм и альтруизм
На этом, пятом, мотиве автор не останавливается, так
как пока он разбирает различные нравственные учения
только с точки зрения их логичности и соответствия с
действительностью .
Но то, что говорит г. Соловьев по отношению к
утилитаризму, совершенно применимо и к альтруизму,
возведенному в теорию.
«Люди, над волей которых эти мотивы имеют
достаточную силу» нисколько не нуждаются в альтруистической
теории; людям же, над волей которых эти мотивы не имеют
силы, нисколько не поможет альтруистическая теория.
В другом месте своей статьи, разбирая принцип, так
сказать, эвдемонического аскетизма, ищущего
самоудовлетворения в отказе от внешних благ, г. Соловьев замечает:
Этот принцип самодостаточности, выражая безусловное
требование, имеет на самом деле лишь отрицательную
и условную силу. Во-первых, его действие обусловлено
теми самыми внешними благами, которые он отрицает.
Пока человек к ним привязан, освобождение от этой
привязанности желательно для его высшего сознания и дает
содержание его деятельности. Точно так же, пока человек
чувствителен к случайным страданиям внешней жизни,
торжество над ними, непоколебимость в бедствиях
может давать ему высшее удовлетворение. Но когда он
возвысился над привязанностью к внешним благам и над
страхом внешнего злополучия, то в чем же будет состоять
положительное содержание его жизни? Неужели только
в чувстве услаждения этою победой? Но тогда принцип
самодостаточности превращается в пустое самодовольство,
вместо грандиозного получает комический характер. При
этой неудовлетворительности окончательного результата
нет надобности настаивать на том, что сила духа,
необходимая для его достижения, дается не всякому, да и у того,
кому дается, не сохраняется всегда до конца, так что
принцип самодостаточности не имеет в самом себе
достаточной силы для своего осуществления, оказываясь и с этой
стороны лишь мнимым принципом. Освобождение от
рабства низшим, случайным благам может быть только
условием для получения высшего блага, а не самым этим
-481-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
благом; храм, из которого выброшены идолы, его
наполнявшие, через это одно не становится еще святыней Бо-
жией — сам по себе он остается только пустым местом.
В самом лучшем случае и адепты теории альтруизма
пребывают в таком храме, из которого выброшены идолы —
идолы низших благ, — но в котором не обитает Божество.
Для людей, от природы одаренных душой, склонною
к добру, теория альтруизма не нужна; им нужно иное, им
нужна живая связь с живым Источником добра и любви,
и они не пойдут молиться в храм, который «сам по себе
остается только пустым местом»; людей же, от природы
не расположенных к добру и любви, людей, в душе
которых страсти берут верх, — таких людей теория
альтруизма не может подвигнуть к перемене их душевного
настроения, ибо она не имеет никакой силы и власти над душой
человеческою... Но, не имея власти над душой
человеческою, эта теория представляет собою большой соблазн
и большое удобство для проявления весьма тонких
порочных наклонностей человека. В своем реальном
осуществлении теория альтруизма весьма часто приводит к
настроению евангельского фарисея, говорившего: «Благодарю
Тебя, Господи, что я не такой, как прочие люди»...10
ЕСТЬ ЛИ ПРОТИВУПОЛОЖНОСТЬ
МЕЖДУ НРАВСТВЕННОСТЬЮ
И ПРАВОМ?
Вл. Соловьев. «Нравственность и право»
I
В понятиях нашего общества вопросы об отношении
нравственности к праву, о преступлении и наказании
чрезвычайно запутанны. Причина тому очень понятная. Эти
вопросы не так давно стали занимать наше общество,
и каждый толкует их по-своему. В подобных толкованиях
часто доходят до совершенно вздорных утопий, до оче-
-482-

Есть ли противуположность между нравственностью и правом? _^^
видных нелепостей, которые тем не менее обсуждаются
совершенно серьезно и находят себе сторонников.
Так, например, несколько лет тому назад в одном из
распространенных и тогда самом влиятельном в смысле
воздействия на общество журнале — теперь он уже не
существует — появилась статья, озаглавленная
«Необходимы ли тюрьмы?» 1 В этой статье, представлявшей собою
поверхностную компиляцию из нескольких иностранных
книжек с добавлениями и комментариями во вкусе уже
доморощенного радикализма, вопрос решался
отрицательно. Дело, однако, шло вовсе не о тюрьмах, не о замене их
каким-нибудь иным наказанием: словом «тюрьма»
пользовались только ради эффектности заглавия — вопрос шел
о том, необходимо ли наказание вообще, и решался
отрицательно. Идеи, подобные тем, какие были изложены
в упомянутой статье, и до сих пор бродят в нашем
обществе, и вот почему желательно, чтоб общество
ознакомилось с более зрелыми взглядами на подобные вопросы.
Именно такие взгляды мы находим в статье Вл. Соловьева
«Нравственность и право».
К сожалению, статья г. Соловьева, вероятно,
покажется не совсем ясною для не очень внимательных
читателей: она написана слишком отвлеченно; кроме того, и по
существу дела — в самой постановке вопроса у г.
Соловьева замечается некоторая неясность. Поэтому тем более
необходимо остановиться на этой во многих отношениях
замечательной статье.
На второй же странице статьи г. Соловьева мы находим
образчик той неясности, о которой только что
упоминали. Говоря о возможности противоречий между
формальною правомерностью известных действий и сущностью
права, г. Соловьев желает пояснить свою мысль
«действительным примером», в котором ясно сказалось, по его
мнению, «противоречие между формально-нравственным
характером действия и существом нравственности».
Этот пример г. Соловьев берет из недавнего газетного
сообщения.
-483-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Недавно, как сообщали газеты, — пишет он, — среди
Москвы, на Никольской улице, около часовни Св.
Пантелеймона 2 толпа народа чуть не до смерти избила и
искалечила женщину, заподозренную в наведении болезни на
мальчика посредством заколдованного яблока. Эти люди
действовали безо всяких корыстных целей и внешних
соображений, у них не было никакой личной вражды к этой
женщине и никакого личного интереса в ее избиении;
единственным их побуждением было сознание, что такое
вопиющее злодеяние, как отравление посредством
колдовства, должно получить справедливое возмездие. Таким
образом, нельзя отнять у этого дела характер формально-
нравственный, хотя всякий согласится, что по существу
оно было совершенно безнравственным \
«Нельзя отнять у этого дела характер
формально-нравственный», — пишет г. Соловьев. Но с этим-то и
невозможно согласиться. Толпой был совершен самосуду а всякий
самосуд в стране, где есть правильно организованный суд,
всякий самосуд, не вызванный неотвратимою
необходимостью обороны, — всякий такой самосуд не только
внутренне безнравственен, но не может быть и формально
нравственным. Независимо от мотивов такого самосуда
он всегда сопровождается чувствами злобы, ненависти,
раздражения, и вот эти-то чувства делают его
безнравственным во всех отношениях и во всяком случае. Г.
Соловьев выбрал неудачный пример — и причина этому, мне
кажется, заключается в том, что он неясно установил
различие между понятием о нравственности в обширном
смысле и понятием о формальной нравственности. В этом
и заключается, как увидим далее, причина неясности иных
мест его статьи.
В самом деле, в суждении о нравственном и
безнравственном важен не столько факт, сколько смысл факта,
важен не столько поступок, сколько мотив поступка. Когда
евангельский фарисей отдавал столько-то на храм,
столько-то бедным4, его поступки имели «характер формально-
нравственный», но все душевное расположение его было
безнравственно. Когда кто-нибудь совершает благодеяние
из тщеславия, самый факт благодеяния имеет характер
-484-

Есть ли противуположность между нравственностью и правом?
формально-нравственный, но душевное расположение
такого благодетеля совершенно безнравственно. Эти
примеры, кажется мне, гораздо больше уясняют мысль г.
Соловьева, нежели пример самосуда толпы.
И как только мы станем на эту точку зрения, как только
поймем различие между внутренне-нравственным и
формально-нравственным, так тотчас для нас ясно станет
отношение нравственности к праву. Право имеет дело с
фактом, с поступком, нравственность имеет дело с смыслом
факта, с мотивом поступка. С точки зрения формальной,
«оправданным» ушел бы фарисей, ибо все его поступкибе-
зукоризненны; с точки зрения нравственной, как мы
знаем, «оправданным» ушел грешный мытарь...
Различие между правом и нравственностию ясно, мы на
него указали; теперь надо обратиться к вопросу:
существует ли противоречие между правом и нравственностию?
//
Без сомнения, в христианском государстве право не
может и не должно быть в противоречии с нравственностию.
Ведь законы существуют для злых, а не для добрых, и во
всяком случае пресекают только злые действия. Злое же
действие никогда и ни в каком случае не может быть
нравственным, по какому бы мотиву оно ни совершалось.
Следовательно, между принудительным законом и
нравственностью может возникнуть противоречие либо при ложном
понимании идеи нравственности, либо при ложном
понимании идеи права.
По совершенно верному замечанию г. Соловьева,
взаимное отношение между нравственною областью и
правовою есть один из коренных вопросов практической
философии. Это есть, в сущности, вопрос о связи между
идеальным нравственным сознанием и действительною
жизнью; от положительного понимания этой связи
зависит жизненность и плодотворность самого нравственного
сознания. Правом и его воплощением — государством —
обусловлена реальная организация нравственной жизни
в целом человечестве, и при отрицательном отношении
-485-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
к праву как таковому, при полном отделении правовых
понятий и учреждений от этической области нравственная
проповедь остается в лучшем случае только невинным
пустословием 5.
Развивая мысль о неразрывной связи права с
нравственностью, г. Соловьев говорит:
Нет такого нравственного отношения, которое не
могло бы быть правильно и общепонятно выражено в
терминах правовых. Что может быть дальше, по-видимому, от
всего юридического, как любовь к врагам?6 И, однако,
если высший закон обязывает меня любить врагов, то
ясно, что мои враги имеют право на мою любовь. Если
я им отказываю в любви, то я поступаю несправедливо,
нарушаю правду. Вот термин, в котором одном
воплощается существенное единство юридического и
нравственного принципов. Ибо что такое право, как не выражение
правды, а, с другой стороны, в той же правде или
справедливости, то есть к тому, что должно или правильно в
смысле этическом, сводятся и все добродетели. Тут дело идет
не о случайной одинаковости терминов, а о существенной
однородности самых понятий.
Таким образом, различием между правом и
нравственностью не обусловливается их противоположность: как
нравственность заключается в осуществлении правды,
так и право имеет целию осуществление правды на земле.
Только нравственность требует осуществления
положительного идеала правды, право же может осуществлять
правду отрицательным путем: запрещением неправды
и борьбой с ней в тех границах, в которых эта борьба
доступна принудительному закону. Если высший идеал
нравственности заключается в том, например, чтобы любить
врагов своих, то формальный закон требует от нас
осуществления первой ступени, ведущей к этому идеалу,
запрещая нам под угрозой кары делать вред нашим ближним;
если высший идеал нравственности требует от нас, чтобы
мы отдали и рубашку, когда у нас просят кафтан, то закон
в пределах, для него возможных, требует, чтобы мы не
отнимали чужого кафтана и чужой рубашки. Идея права,
-486-

Есть ли противуположность между нравственностью и правом? _^=
верно понятая, ни в чем не расходится с идеей
нравственною; только, как я уже заметил, нравственная идея
осуществляется в праве отрицательно — запрещением зла.
В наше время очень часто приходится слышать
возражения против принудительности закона. Возражающие
ставят вопрос на почву нравственную. Говорят
обыкновенно, что уже самая принудительность несовместима с
нравственностью. Ложность подобных возражений
прекрасно показана в статье г. Соловьева.
Он резюмирует все подобные возражения в следующих
словах:
Раз совершенное добро утверждается в сознании как
идеал, то не следует ли предоставить каждому свободно
реализовать его в меру своих возможностей? Зачем
возводить в закон принудительный минимум нравственности,
когда требуется свободно исполнять ее максимум? Зачем
с угрозой объявлять: не убей, — когда следует кротко
внушать: не гневайся?7
Но, — пишет далее г. Соловьев, — все это было бы
справедливо, если бы совершенное добро состояло в
эгоистическом бесстрастии или равнодушии к страданиям
ближних. Но так как в истинное понятие добра непременно
входит альтруистическое начало, то есть сострадание
к бедствиям других и обязанность деятельно избавлять их
от зла или помогать им, то нравственная задача никак не
может ограничиваться одним сознанием и возвещением
совершенного идеала. Пока одни стали бы добровольно
стремиться к этому идеалу и совершенствоваться в
бесстрастии, другие беспрепятственно упражнялись бы в
совершении всевозможных злодейств и, конечно, истребили
бы первых прежде, чем те могли бы достигнуть высокой
степени нравственного совершенства. Действительное
нравственное сознание, как и простой инстинкт
самосохранения в человечестве, не могут допустить такого
хаотического состояния8.
К этому, кроме того, надо прибавить, что в обществе,
где был бы уничтожен принудительный закон, воцарилась
бы постоянная война, потому что кроме злых активно
действовали бы и добрые, сопротивляясь силой злым деяни-
-487-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ям. Такой исход был бы совершенно неизбежен, если бы
в обществе нашлись люди (а конечно, такие нашлись бы),
которые не могли бы равнодушно смотреть на злые
деяния, даже и не против них направленные.
Странно как-то и говорить о таких элементарных
вещах; но, к сожалению, даже относительно подобных,
казалось бы, ясных вопросов в обществе нашем
распространены понятия сбивчивые, неясные, часто нелепые.
Закон, конечно, не может заставить людей быть
добродетельными, и не в этом его задача; но он может и должен
бороться с тем злом, борьба с которым ему доступна. В
одном месте своей статьи г. Соловьев совершенно
справедливо замечает:
Право в интересе свободы не мешает людям быть
злыми, не вмешивается в их свободный выбор между добром
и злом; оно только в интересе общего блага препятствует
злому человеку стать злодеем, опасным для самого
существования общества. Задача права вовсе не в том, чтобы
лежащий во зле мир обратился в Царствие Божие, а
только в том, чтоб он до времени не превратился в ад9.
Вот в этом-то, в том, чтобы мир до времени не
обратился в ад, — в этом заключается великая задача права и
земного правосудия...
НЕЧТО О ГОСУДАРСТВЕ
И О САМОДЕРЖАВИИ
Вл. Соловьев. «Значение государства»
I
Значение государства — вот важный вопрос,
занимающий умы современного образованного человечества.
Часто, впрочем, этот вопрос сводится к вопросу о
формах правления. Такая постановка дела совершенно
неправильна, потому что самый ответ о преимуществах той или
другой формы правления может вытекать только из раз-
-488-

Нечто о государстве и о самодержавии
решения вопроса о значении государства вообще. Так оно,
впрочем, и случилось в действительности. Как только в
Европе изменился взгляд на значение государства вообще,
так тотчас же изменился и взгляд на формы правления,
и монархия сменилась конституционным государством.
Этот взгляд на значение государства, который привел
к конституционной монархии и к парламентской
республике, очень ясно был у нас формулирован и высказан
Кавелиным в его полемике с Достоевским К К сожалению,
ответ Достоевского мы имеем только в черновом наброске,
помещенном в его «Записной книжке», но тем не менее
в этом ответе с ясностью обозначены два
противоположные взгляда на государство.
Государство создается для средины (утверждение
Кавелина). Когда же это государство, создаваясь, говорило:
я создаюсь для средины? — пишет Достоевский. — Вы
скажете, что так делала история. Нет, всегда вели
избранные! И тотчас после этих мужей средина действительно,
это правда, формулировала на идеале высших людей свой
срединненький кодекс. Но приходил опять великий или
оригинальный человек и потрясал кодекс. Да вы,
кажется, принимаете государство за нечто абсолютное.
Поверьте, что мы не только абсолютного, но даже более или
менее законченного государства не видали.
Общество слагалось вследствие потребности ужиться
(утверждение Кавелина). Это неправда, а всегда вследствие
великой идеи, — отвечает Достоевский2.
Без сомнения, прав Достоевский. В истории мы видим,
что люди всегда объединялись в государство во имя
высшей идеи. И если в Европе в продолжение всего
нынешнего столетия мы видели и видим попытки создать или,
вернее говоря, приспособить государство «для средины», то
ведь это вовсе не творческие попытки, а последствие
разложения европейских государств. Но и в Европе люди
объединились в государства опять-таки во имя высшей идеи.
И пока жила эта высшая идея, государство было крепко
и развивалось; как только она стала потухать в сознании
л*одей, государство начало разлагаться, и в истории Фран-
-489-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ции мы видим ясно процесс этого разложения, процесс
вырождения монархии, переход к парламентаризму, то есть
к государству, приспособленному для средины. Без
сомнения, этот процесс должен дойти до своего конца, и этот
конец уже виден во все возрастающем могуществе
социалистических идей.
Рядом с современным пониманием значения
государства возникает и совершенно отрицательное отношение
к нему — совершенное отрицание самой идеи государства.
Идею европейского чистого анархизма всего яснее
выразил Бакунин в своей книжке «Государственность и
анархия» 3. Эта книжка, изданная за границей лет пятнадцать,
двадцать тому назад, была в большом ходу среди нашей
молодежи, а теперь совершенно забытая, очень
поучительна. Предлагалось новое устройство человечества уже
без государства. Собственно говоря, Бакунин предлагал
известную формулу Лудовика XTV: «Государство — это я»4 —
перевести на каждого человека. По теории Бакунина,
нужно такое общественное устройство, при котором каждый
мог бы сказать: «Государство — это я». Мысли Бакунина
интересны как последовательное развитие идеи
индивидуализма, доведенное до самого своего конца.
Еще более ярким выразителем идеи индивидуализма,
а также идеи отрицания не только государства, но и
всякого общественного устройства, является Л. Н. Толстой. Он
не проповедует уничтожения государства путем насилия,
как Бакунин; напротив, он думает, что государство, да и
всякое общественное устройство, само собой уничтожится,
как только люди усвоят себе истинное, по его мнению,
разумение жизни. Собственно, все эти идеи Толстого
сводятся к отрицанию истории и к отрицанию того
таинственного зла, которое живет и действует в мире и с которым
человечество борется в процессе своего исторического
развития. Но...
Умирающий тургеневский Базаров, между прочим,
говорит: «Да, поди попробуй отрицать смерть. Она тебя
отрицает — и баста!»5
-490-

Нечто о государстве и о самодержавии
То же самое пришлось бы сказать и Толстому, если б он
глубже вдумался в вопрос. Зло самого его отрицает, ибо
оно есть и в нем, как во всех нас; история самого его
отрицает, ибо и он есть ее порождение...
Итак, мы видим три взгляда на государство.
По первому взгляду, государство должно быть
одухотворено высшею идеей и выражать собою эту идею, поскольку
оно ее может выразить в своей земной ограниченности.
По второму — государство должно быть приспособлено
к потребностям средины; и, наконец, третий взгляд так
или иначе вовсе отрицает самую идею государства. В
статье г. Соловьева мы находим несколько интересных
замечаний о различных взглядах на значение государства.
//
Называя государство городом, — пишет г. Соловьев, —
греки — первые создатели чисто человеческой культуры —
указали на существенное значение для государства его
культурной задачи, и верность этого указания
подтверждается разумом и историей. Если свободные роды и
племена принимают принудительную организацию, если
частные интересы подчиняются условиям, необходимым для
существования целого, то это делается не с тем, конечно,
чтобы поддерживать дикую, полузвериную жизнь людей6.
Сделав это указание, г. Соловьев совершенно верно
замечает, что все, отрицающие государство и его значение,
необходимо являются и противниками образованности.
Без сомнения, такое совмещение совершенно
необходимо. Но так как прямо отрицать образованность решаются
немногие, то обыкновенно указывают на несоответствие
между внешнею, материальною культурой и духовным
просвещением человека. «Все согласны, что
малообразованный праведник без сравнения лучше высококультурного
негодяя», — но из этого ничего не следует.
Противники культуры, воображающие, что
существование необразованных праведников доказывает
что-нибудь в пользу их мнения, закрывают глаза на то, что мы
имеем здесь примеры необразованности лишь весьма от-
-491-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
носительной, — читаем в статье г. Соловьева. — Но
именно решающее значение имеет здесь вопрос: могли ли бы
даже такие праведники появиться в среде безусловно
дикой? Мог ли бы, например, пресловутый Акимыч из
«Власти тьмы»7 явиться среди каннибалов, и если бы даже
явился, то не был ли бы он ими немедленно съеден, так
что его мудрость осталась бы совершенно бесполезною
для публики русских театров? Отчего исторический Будда
проповедовал свое учение не полудиким арьям, для
которых коровье масло было высшим благом, а жителям
культурных индийских государств? Отчего сам Богочеловек
мог родиться только тогда, когда настала «полнота
времен» 8? Отчего Он явился лишь в VIII веке после
основания вечного города9, в пределах великого Римского
государства, среди культурного населения Галилеи и Иерусалима?
Когда твердят общее место о «галилейских рыбаках», то
забывают, во-первых, что «паче всех потрудился» 10 для
христианства (как по сознанию самой церкви, так и по
сознанию ее врагов) ученый книжник и образованный
римский гражданин Павел, ссылавшийся на эллинских
поэтов и на римские законы; во-вторых, и рыбаки-апостолы
вовсе не были дикарями и невеждами, а были воспитаны
на Книге Законов и Пророков11; и, наконец, в-третьих,
для исполнения своего дела они должны были еще
научиться писать по-гречески.
Конечно, эта аргументация совершенно убедительная,
но слишком общая.
Есть культура и культура — и это необходимо
различать. Культура, имеющая в основании своем идею ложную
или хотя бы истинную, но отравленную какою-нибудь
ложью, в развитии своем опять-таки приведет к одичанию,
и еще худшему, чем первобытное, — к «культурному
одичанию». Мы видим уже пример такого «культурного
одичания» в Европе, и всякому понятно, что к нему привел весь
роковой ход европейской истории... Великая идея, идея
христианская, была положена в основу европейской
культуры, и культура эта пышно расцвела, произвела те «святые
чудеса», о которых говорил Хомяков12; но католическая
ложь, отравившая великую идею, отразилась тем
вырождением, разложением культуры, которое мы видим в Ев-
-492-

Нечто о государстве и о самодержавии
ропе, тем «культурным одичанием», начало которого
можно там уже заметить...
Но, конечно, без культуры человечество никогда бы не
вышло из дикого состояния; следовательно, никогда не
могло бы воспринять всемирную истину христианства.
Между тем культурная работа может совершаться только
в ограде государства; следовательно, отрицание
государства равносильно желанию привести человечество снова
в дикое состояние. Без сомнения, такого желания у
отрицателей государства нет; но неумолимая внутренняя
логика их собственной идеи необходимо приведет их именно
к этому.
Итак, люди объединялись в государство всегда во имя
высшей идеи. Высшая идея создала Грецию, высшая идея
создала Рим. Но и Греция, и Рим погибли именно потому,
что идея, создавшая их, не была идеей универсальною.
Вся культурная работа Греции и Рима создала только
почву для восприятия уже вечной и универсальной идеи —
идеи христианской. И только когда идея христианская
одухотворила государство, оно получило истинное свое
значение. В Европе идея христианского государства
погибает, отравленная католическою ложью. И г. Соловьев
совершенно правильно ищет выражения идеи
христианского государства в Византии, которая передала ее России.
Вот что он пишет об этом:
Византийская политическая идея характеризуется тем,
что признает в государстве сверхправовое начало, которое,
не будучи произведением данных правовых отношений, может
и призвано самостоятельно изменять их согласно требованиям
высшей правды. Эта идея до новейшего времени не была
чужда и Западной Европе, но здесь она была лишь
собственно тенденцией одного из политических элементов,
наряду с другими боровшегося за преобладание, —
именно королевской власти. Торжество этого элемента над
другими было лишь временно и неполно, и в настоящее
время идея абсолютной монархии никаких корней в
жизни и сознании западноевропейских народов не имеет.
В Византии хотя идея абсолютной монархии, или
христианского царства, утверждалась в отвлеченной форме,
-493-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
но не могла получить надлежащего развития ни в
сознании, ни в жизни «ромеев», над которыми слишком еще
тяготели предания римского государственного
абсолютизма, лишь поверхностно украшенного христианскою
внешностью. Между тем по существу дела эти две идеи не
только не тождественны, но в известном отношении
находятся друг с другом в прямом противоречии. По
римской идее, государство как высшая форма жизни есть все,
оно само по себе есть цель, и когда вся полнота
государственной власти — вся res publica — сосредоточилась в
едином императоре, то он помимо всякой лести и рабских
чувств, а в силу самой идеи был признан обладателем
Божественного достоинства, или человекобогом. Апофеоз
императоров составлял, без сомнения, самую
существенную и самую искреннюю часть римской религии того
времени. У этой религии была своя терминология, которая
в значительной степени перешла и в Византию. И здесь
все касавшееся монарха или все от него исходившее
(например, письма, указы) назывались святыми или
священными. При всем том с религией Богочеловека не могла
совмещаться идея человекобога. В христианской Византии
императорская власть могла почитать священною лишь
как особое служение истинному Богу13.
Развивая свои мысли далее, указывая на различие
между деспотией, между римской идеей власти и идеей
христианского самодержавия, г. Соловьев говорит следующие
прекрасные слова:
Восточный деспот ограничен неподвижными
традиционными учреждениями и полновластен только в
удовлетворении своих страстей. Римский император знает
только физические границы своему произволу; не отвечая
перед людьми, он не отвечает и перед Богом, ибо сам есть
бог, хотя довольно жалкий. В противоположность тому
и другому представлению, христианская монархия есть
самодержавие совести. Носитель верховной власти,
порученной ему от Бога правды и милости, не подлежит никаким
ограничениям, кроме нравственных; он может все, что
согласно с совестью, и не может ничего, что ей противно.
Он не должен зависеть от «общественного мнения»,
потому что общественное мнение может быть ложным; он
-494-

Чего нам опасаться?
невесть слуга народной воли, потому что воля народа
может^ быть безнравственною; он не представитель страны,
потому что страна может быть поглощена Мертвым
морем. Он поставлен выше всего этого — он есть
подчиненный, служитель и представитель только того, что по
существу не может быть дурным, — воли Божией, и величие
такого положения равно только величию его
ответственности.
Охарактеризовав так идею христианского
самодержавия или, все равно, идею христианского государства,
г. Соловьев замечает, что «Византия не исполнила своего
исторического призвания» — создать христианское
государство. Но вместе с христианством она передала и это
свое «призвание» России. Задача России и заключается
в создании христианского государства и христианской
культуры. К этому и стремится наше самодержавие в
историческом процессе своего развития. И если Европа стоит
между отрицанием государства в идее и парламентаризмом,
представляющим собою результат процесса разложения
самой идеи государства, то тем более нам надо держаться
за наше историческое самодержавие. В этом
самодержавии мы имеем ту драгоценность, которую уже утратила
Европа, мы имеем великую идею, имеющую и право, и
возможность жизни в будущем...
И, скажу словами г. Соловьева: «величие такого
положения» — величие положения не только Самодержца, но
и всего народа русского — «равно только величию его
ответственности »...
ЧЕГО НАМ ОПАСАТЬСЯ?
Вл. Соловьев. «Византизм и Россия»
I
Самое слово «византизм» давно уже обратилось у нас
в какую-то бранную кличку. Стоит написать о каком-нибудь
авторе, что он проповедует «византизм», — и судьба его
-495-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
решена: он потеряет в общественном мнении. Так
поступали с покойным К. Н. Леонтьевым1. Никто из его
противников не пытался даже разбирать его глубокие и
остроумные воззрения; от него обыкновенно отделывались одним
этим магическим словом — «византизм». «Византизм» —
о чем же тут и толковать? «Византизм» — это что-то до того
уже «ретроградное», что «ретрограднее» и быть не может;
сторонник «византизма», каким был Леонтьев,
представляет собою нечто ни с чем не сообразное в наш
просвещенный век, когда благодаря нашим просвещенным
журналистам всякий гимназист понимает прелесть «свободы»
и жестокость «рабства». Вот что такое «византизм».
Надо, однако, заметить, что наши просвещенные
журналисты в этом, как и во многих случаях, плохо понимают
значение слова, которое употребляют. Впрочем, наши
журналисты, кажется, считают это одним из своих
преимуществ. Очевидно, они думают, что если употреблять
только те слова, значение которых понимаешь, и таким
образом усвоить себе манеру писать просто, точно и ясно,
то из этого ничего хорошего не выйдет. Читатель начнет
понимать каждое слово и, таким образом развратившись,
станет, пожалуй, требовать от автора и внутренней
логики; с другой стороны, и от противника нельзя будет
отделываться словами, например, называть его поклонником
«византизма» и таким образом предать общему
посмеянию, если не позору; наконец, тут возникает уже сущая
ересь, по мнению иных наших журналистов, — возникает
возможность правильного спора, требующего и усилий
мысли, и желания действительно раскрыть истину. Вот
каковы неудобства простого, ясного и точного
изложения. К этим неудобствам прибавляется и еще одно, самое
неудобнейшее: иные наши журналисты не умеют писать
просто, ясно и точно. Это причина, можно сказать, уже не
устранимая, и журналисту поневоле приходится
употреблять непонятные ему слова, делая при том вид, что он их
понимает. Иные, впрочем, до того уже привыкли к своему
ремеслу, что и действительно думают, будто они
понимают употребляемые ими слова. Но спросите такого, что он
-496-

Чего нам опасаться?
подразумевает хотя под словом «византизм», — он
затруднится ответить. В сущности, в глубине души он о «визан-
тизме» думает то самое, что Тяпкин-Ляпкин о «моветоне»:
«А чорт его знает, что оно значит. Еще хорошо, если
мошенник, а может быть, и того хуже»2, — но у него уже
недостает наивности, чтобы признаться в этом.
Наши либералы никогда ничего не выдумали, не они
обратили и слово «византизм» в слово позорное. Это за
них сделал Чаадаев, и они только у него заимствовали,
забыв совершенно источник заимствования. Чаадаев,
приверженец католицизма как всемирного культурного
начала, позорил Византию за то, что мы получили от нее, по
его мнению, «растленную веру», то есть православие,
которое стояло поперек дороги всем его мечтаниям о
всемирной роли России под знаменем католицизма. Он знал,
что говорил, и употреблял слова, значение которых
понимал; поэтому с ним можно было спорить; с ним и спорил
Пушкин, с несокрушимою логикой уничтоживший в
своем известном письме3 всю аргументацию Чаадаева. Между
прочим, он коснулся и вопроса о «растленной вере».
Сказав о переводе брошюры Чаадаева4 (она была написана на
французском языке), он продолжает:
Что касается мыслей, вы знаете, что я далек от полного
согласия с вашим мнением. Нет сомнения, что и «схизма»
нас отделила от остальной Европы, и что мы не
участвовали ни в одном из великих событий, которые ее
волновали; но мы имели наше собственное призвание. Кто же,
как не Россия, не ее громадное пространство, поглотили
монгольское завоевание? Татары не посмели перейти
наши западные границы и оставить нас в тылу. Они
удалились в свои пустыни, и христианское просвещение было
спасено. Для этого мы должны были жить совершенно
особою жизнью, которая, оставив нас христианами,
сделала, однако, нас чуждыми христианскому миру, так что
благодаря нашему мученичеству католическая Европа без
помехи могла энергически развиваться.
Вы говорите, что источник, из которого мы черпали
христианство, был нечист, что Византия была достойна
-497-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
презрения и презираема и т. п. Но, друг мой! разве Сам
Христос не родился евреем и Иерусалим не был притчей
во языцех? Разве Евангелие от этого менее дивно? От
греков мы приняли Евангелие и предание, а не дух
ребяческой мелочности и прений. Нравы Византии отнюдь не
были нравами Киева. Русское духовенство до самого
Феофана было достойно уважения: оно никогда не
осквернялось бесславными делами папства и, конечно, не вызвало
бы реформации в ту минуту, когда человечество
нуждалось более всего в единстве.
Вот взгляд Пушкина, высказанный кратко и ясно; но
тут каждое слово — драгоценно, каждая фраза —
исполнена содержания, которое можно раскрыть лишь в
обширном рассуждении.
Я нарочно привел этот отрывок из письма Пушкина,
так как он имеет прямое отношение к статье г. Соловьева,
о которой мы хотим говорить.
//
Статья г. Соловьева — прекрасная статья, но и за всем
тем редко приходится вполне соглашаться с этим
писателем.
Языческий Рим пал потому, что его идея абсолютного,
обожествленного государства была несовместима с
открывшеюся христианскою истиной.
Этими словами г. Соловьев начинает свою статью.
Пусть Западная Римская империя погибла именно от
этого. Но, погибая, она передала свою идею о государстве как
о чем-то абсолютном римскому католицизму, и эта идея
своеобразно отразилась в стремлении папства к
светскому господству. Римское начало внесло отраву в западное
христианство — и вот этого-то не договаривает г.
Соловьев, столь строго относящийся к Византии, столь строго
судящий ее. Нельзя возражать, что г. Соловьеву не надо
было говорить об этом, что не это составляет предмет его
речи. Вопросы о западном и восточном христианстве,
и именно при той постановке дела, какую мы находим
-498-

Чего нам опасаться?
у г. Соловьева, так тесно связаны между собою, что
разъединять их нельзя.
О Византии г. Соловьев говорит следующее:
Византия, смирившись мыслью перед высшим
началом, считала себя спасенною тем, что языческую жизнь
она покрыла внешним покровом христианских
догматов, — и погибла5.
Вот какова, по мнению г. Соловьева, причина гибели
Византии.
Итак, два Рима пали, остался, по предчувствию наших
предков, третий Рим: «Два Рима пали, третий —
Московское царство — стоит, а четвертому не бывать...»6
По-видимому, г. Соловьев разделяет воззрения наших предков;
и по его, скажем, предчувствию, Россия — третий Рим.
Поэтому он и пишет:
Если общее свойство старого и нового Рима состоит
в том, что они пали, то всего важнее нам знать, отчего они
пали и, следовательно, чего должно избегать третьему,
новейшему Риму, чтобы не подвергнуться той же участи7.
Вот как поставлено дело, вот в чем заключается смысл
статьи г. Соловьева: он хочет предостеречь Россию.
Посмотрим, как он ее предостерегает.
Но прежде всего мне странною кажется самая
постановка вопроса. Как это — отчего пали? В самом слове пал
заключается предположение как бы о насильственной смерти.
Но почему же смерть Рима, смерть Византии надо
непременно считать насильственною? Где доказательства тому?
Вот, например, К. Н. Леонтьев развивал такой взгляд,
что государства, национальности — некоторые особые
организмы, которые, как и люди, живут сперва жизнью
младенческою, юношескою, мужественною, потом
стареют, дряхлеют и умирают8. Эти соображения Леонтьев
высказал как некоторое дополнение к теории
культурно-исторических типов Данилевского. И вот с точки зрения
этой исторической теории, пожалуй, и совсем
устраняется вопрос: отчего пал?
-499-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Я знаю, что г. Соловьев не признает этой теории (хотя
между усерднейшими поклонниками ее можно указать
такого историка, как К. Н. Бестужев-Рюмин9), тем не менее
эта теория имеет драгоценное свойство объяснять
важнейшие исторические явления.
Л. Н. Толстой в одном своем сочинении, кажется,
«О жизни», говорит, что человек умирает не от чахотки
или инфлуэнцы, а потому, что ему больше незачем жить10.
И как только ему больше незачем жить, он умирает
насильственною или естественною смертью — это уже все
равно. Все равно, потому что случайность смерти кажется
нам случайностью только потому, что мы не понимаем ее
смысла. Это свое глубокое замечание Толстой развивает
очень подробно, остроумно и убедительно. Кстати, такой
взгляд на значение смерти совершенно совпадает и с
христианским воззрением.
Вот точно так же и политические организмы умирают
тогда, когда им больше незачем жить, все равно, умирают
ли они насильственною или естественною смертью. Рим
сказал все, что мог сказать миру, внес в общую
сокровищницу человечества все, что мог внести, — и, окончив свое
дело, не нашел уже в себе силы сопротивления — и погиб.
Византия точно так же. Она сделала свое великое дело:
среди ожесточенной борьбы с языческою философией
выработала христианскую догматику; вся ее нравственная
мощь истощилась на это, ей незачем было жить больше,
и когда она столкнулась с натиском мусульманского мира,
то уже не нашла в себе силы сопротивления.
Таков, на наш взгляд, смысл того, что г. Соловьев
называет падением Византии...
///
Может быть, иные читатели найдут эти рассуждения
несколько схоластическими — мало относящимися к
предмету нашей речи; но это не так. Как уже сказано, смысл
статьи г. Соловьева заключается в тех советах и в тех
предостережениях, какие он желает преподать России — к
этому он и ведет все свои рассуждения о Византии и «визан-
-500-

Чего нам опасаться?
тизме». Но именно от того или иного взгляда на смысл
падения Византии будут зависеть и характер советов и
предостережений. Быть может, при изменении взгляда на
смысл событий иные советы и предостережения г.
Соловьева отойдут на второй план, а на первый выступят
совсем другие... Объяснив, что Византия пала, конечно, не
от столкновения с турками, г. Соловьев продолжает:
Была внутренняя, духовная причина падения
Византии, и так как она не заключалась в ложном предмете
веры, — ибо то, во что верили византийцы, было
истинно, — то причиною их гибели следует признать ложный
характер самой их веры, то есть их ложное отношение
к христианству: истинную идею они понимали и применяли
неверно. Она была только предметом их умственного
признания и обрядового почитания, а не движущим началом
жизни. Гордясь своим правоверием и благочестием, они
не хотели понять той простой и самоочевидной истины,
что действительное правоверие и благочестие требуют,
чтобы мы сколько-нибудь сообразовали свою жизнь с тем,
во что верим и что почитаем, — они не хотели понять,
что действительное преимущество принадлежит
христианскому царству перед другими, лишь поскольку оно устро-
яется и управляется в духе Христовом.
Разумеется, от самого искреннего и добросовестного
признания того, что с исповеданием высшей истины
связаны соответствующие жизненные требования, еще
очень далеко до осуществления этих требований; но, во
всяком случае, такое признание уже побуждает к усилиям
в должном направлении, заставляет делать что-нибудь для
приближения к высшей цели и, не давая сразу
совершенства, служит внутренним двигателем совершенствования.
Но в Византии именно отрицались сами жизненные
требования христианства, не ставилось никакой высшей задачи
для жизни общества и для государственной деятельности.
Несовершенство есть общий удел, и Византия погибла,
конечно, не потому, что была несовершенна, а потому,
что не хотела совершенствоваться. В личных своих
грехах эти люди иногда каялись, но о своем грехе
общественном совсем они забыли, и падение своего царства
приписывали только грехам отдельных людей. Но если личные
-501-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
грехи человека могут погубить его, а раскаяние и
исправление — спасти от гибели, то можно ли ставить от этого
в зависимость судьбу царств? Если три праведника могут
спасти город, то, конечно, лишь в том случае, когда они —
настоящие праведники, то есть не ограничивающиеся
эгоистическими заботами о себе самих, а думающие также
и о спасении всего города; если же они этого не делают,
то они вместе со своими дурными согражданами виновны
в грехе общественном, от которого город и погибает и.
Так вот в чем дело. Византия пала потому, что мало
занималась общественными делами в христианском духе.
Пусть так. Какое же, однако, предостережение для нас,
для нашего общества извлекает отсюда г. Соловьев?
Кажется, все внимание нашего общества обращено на
«общественные дела»; за ними, за этими «общественными делами»,
забываются, отходят на задний план все иные интересы:
интересы литературы, науки, искусства; если в нашем
обществе интересуются этим, то опять-таки лишь
постольку, поскольку это относится к «общественным делам» —
значит, вовсе не интересуются. Точно так же всем
известно—и, думаю, г. Соловьеву также, — что эта
«общественная деятельность» вовсе не проникнута христианским
духом, руководствуется вовсе не высшими христианскими
идеалами. Казалось бы, ясно, какое предостережение в
применении к нашему обществу надо извлечь из примера
Византии... Но, к удивлению, г. Соловьев извлекает из своего
примера совершенно обратное предостережение.
Сказавши о недостатке сознательности в русском обществе, он
пишет следующие заключительные строки в своей статье:
Этим же недостатком сознательности в русском
обществе объясняются еще особые странности в нашей
новейшей истории. С одной стороны, люди, требовавшие
нравственного перерождения и самоотверженных подвигов
на благо народное, связывали эти требования с такими
учениями, которыми упраздняется само понятие о
нравственности: «Ничего не существует, кроме вещества и
силы, человек есть только разновидность обезьяны, а потому
мы должны думать только о благе народа и полагать душу
-502-

Чего нам опасаться?
свою за меньших братьев12». С другой стороны, люди,
исповедовавшие, и даже с особым усердием, христианские
начала, вместе с тем проповедовали самую дикую
антихристианскую политику насилия и истребления. Первое
противоречие принадлежит прошедшему. Второе, более
глубокое и пагубное, еще тяготеет над нами. Пора
наконец освободиться от этого исторического яда,
поражающего самые источники нашей жизни13.
Вот поистине странные речи!
Под первою категорией людей, очевидно,
подразумеваются наши революционеры разных оттенков. Правда,
они говорили «о благе народном», никогда, однако, не
имея ясного понятия, в чем заключается это «благо» и
чего они, революционеры, желают достигнуть. Но чтоб они
требовали «нравственного перерождения» — это
совершенная новость. Напротив, никто так не восставал
против проповеди «нравственного перерождения», как наши
революционеры, ибо они видели в этой проповеди
подрыв своим общественным стремлениям. С другой
стороны, г. Соловьев указывает на изуверов. Что изуверы везде
бывают — есть они и у нас, это бесспорно; но чтоб эти
изуверы имели у нас хотя бы тень влияния на общество — об
этом смешно и говорить. Если в нашем обществе и
существует религиозное брожение — религиозным движением
того, что совершается в этом обществе, я не могу
назвать, — то в этом брожении скорее замечается склонность
к сентиментальному пониманию христианства, а не к
изуверству. И, на мой взгляд, это сентиментальное
христианство, совершенно искажающее и, хуже всего,
принижающее христианскую идею, хуже всякого изуверства. Ибо
изуверство — дело ясное и непривлекательное,
сентиментальное же христианство — дело неясное и для многих
малодушных и равнодушных весьма привлекательное...
Но замечательно, что, указавши на две, по его мнению,
опасности, г. Соловьев не заметил главной, с его же точки
зрения, — именно, что общество наше, столь
стремящееся к общественной деятельности, не только не проникну-
-503-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
то христианскими началами, а, напротив, проникнуто
началами совсем иными...
Нет, совсем не те предостережения, какие надо было
извлечь, извлек г. Соловьев из примеров падения государств.
Мы видим, что насильственно погибают те
национальности, которые не могли осуществить свою культурную
миссию. Культурная миссия России заключается в создании
своей, самобытной культуры, в основе которой положена
идея православного христианства, принятая нами от
Византии. Вот исторический путь, с которого нельзя
уклоняться России под страхом погибели...

Л. А. ТИХОМИРОВ
(1852-1923)
дейный путь Льва
Александровича
Тихомирова,
общественного деятеля и публициста, был во
многом похож на путь Говорухи-Отро-
ка: они вместе судились по «Процессу
193-х», вместе сидели в Доме
предварительного заключения, о чем
Тихомиров оставил воспоминания
(Памяти Ю. Н. Говорухи-Отрока. М., 1896.
С. 4—8). Но, в отличие от
Говорухи-Отрока, случайно замешавшегося тогда
в политику, Тихомиров в молодости
был настоящим революционером:
после выхода на свободу он играл видную
роль в террористической подпольной
организации «Земля и воля»;
эмигрировав в 1882г., вместе с
П.Л.Лавровым издавал за границей «Вестник
народной воли», который нелегально
ввозился в Россию.
Перелом в его взглядах произошел
только в 1888 г.; о том, как он
раскаялся в своих революционных
заблуждениях, он рассказал в изданной за
рубежом книге «Почему я перестал быть
революционером?». В 1889 г.
Тихомиров обратился к правительству с прось-
-505-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
бой о разрешении ему вернуться в Россию, и такое разрешение
было им получено.
Язвительные отклики на книгу Тихомирова появились
раньше, чем она попала в Россию. В газете «Новости» появился
отклик на ее заграничное издание — «Запоздалое раскаяние».
Говоруха-Отрок нашел необходимым поддержать Тихомирова,
сразу три фельетона он посвятил объяснению причин, по
которым нравственно не окрепшая молодежь так легко попадала
в сети революционеров (Г. Старая погудка // ЮК. 1888. 27—
29 сент.№ 2659-2661).
Первоначально в России были опубликованы пространные
извлечения из книги Тихомирова, на эту публикацию Говоруха-
Отрок также откликнулся, отметив, что видит в этой книге
свидетельство перелома в русских умах, происшедшего за последнее
десятилетие. «Я много раз старался доказать, — писал Говоруха-
Отрок, — что русский нигилизм есть явление психологическое, а не
политическое, и конечно, только с этой точки зрения понятны
случаи такого покаяния, как покаяниет. Тихомирова — покаяния,
не вызванного никакими расчетами и являющегося только делом
совести, и больше ничем...» (Г. По поводу брошюры г.
Тихомирова: Л. Тихомиров. Почему я перестал быть революционером? //
ЮК. 1888. 13 авг. № 2618. С. 2). Судьба Тихомирова была
поводом для размышлений о природе нигилизма, в том, что он писал
о причинах разочарования в революционной деятельности для
Говорухи-Отрока особенно важен был «психологический
процесс, который привел г. Тихомирова к признанию исторической
России» (Там же. С. 3).
Именно Тихомиров был направлен редакцией газеты
«Московские ведомости» в феврале 1889 г. к Говорухе-Отроку в
Харьков с предложением о сотрудничестве; в 1890-х гг. они оба
печатались в одних и тех же консервативных изданиях, при этом
Тихомиров выступал почти исключительно в роли публициста.
Близости между ними не было никогда, но точки
соприкосновения были: например, оба они были идейно тяготели к К.
Леонтьеву и оба посещали его в Сергиевом Посаде после переезда его
из Оптиной пустыни.
В публикуемой далее статье речь идет не только о книге
Тихомирова, здесь Говоруха-Отрок наиболее полно излагает свою
точку зрения на революционное движение и террор, которые,
как ему казалось, после 1 марта утратили общественное
сочувствие в кругах интеллигенции. Говоруха-Отрок оказался плохим
-506-

По поводу брошюры Л. А. Тихомирова
пророком, он не мог и подозревать, какое возрождение
предстоит революционным идеям, какой всплеск насилия и террора
произойдет в России в XX в.; не подозревал он и о том, что его
сверстнику Л. Тихомирову предстоит пережить не только
возрождение идей террора, но и воочию увидеть окончательное
торжество нигилизма, от которого оба они в своей
деятельности пытались спасти Россию.
ПО ПОВОДУ БРОШЮРЫ
Л. А. ТИХОМИРОВА
Лев Тихомиров. Начала и концы
I
Брошюра г. Тихомирова произвела впечатление. Когда
статьи, составляющие ее, печатались в «Московских
ведомостях» *, в газетах делались из них обширные выдержки.
О самой брошюре появились довольно многочисленные
и разнообразные отзывы. Кроме содержания брошюры,
представляющего несомненный интерес, возбуждению
общего внимания способствовало и самое имя автора. Л. А.
Тихомиров, как известно, был в свое время одним из видных
вожаков нашей так называемой «революционной партии»2.
Интересно было послушать, что такой человек скажет о
деле, слишком ему знакомом и в то же время интересующем
всех; интересно было узнать, какой психологический
процесс привел г. Тихомирова к тому, что он перестал быть
революционером. Об этом наш автор уже рассказывал
в первой своей брошюре, появившейся года три назад за
границей и озаглавленной, если не ошибаюсь, «Как и
почему я перестал быть революционером»3; эта брошюра,
к сожалению, имела весьма малое распространение в
России, и, кроме того, в ней мы находим лишь намеки на то,
что гораздо полнее развито в «Началах и концах».
Прежде всего, статьи г. Тихомирова поражают своею
искренностью и совершенным спокойствием. Он никого
не винит. Он лишь излагает то, что передумал и
перечувствовал. Это не памфлет, направленный против кого бы
-507-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
то ни было, — и в этом главная сила статей г. Тихомирова.
Я подразумеваю — для людей, в которых есть что-нибудь
теплое, для людей, у которых «направление» не иссушило
сердца. Брошюра г. Тихомирова должна заставить их
задуматься. Он обращается к их совести, он взывает к их
правдивости. Он ничего не искажает, ничего не
преувеличивает; он лишь констатирует факты, факты, всем известные,
от которых нельзя отпереться, — и эта факты говорят
сами за себя.
Выход в свет брошюры г. Тихомирова совпал с недавно
окончившимся в Париже процессом анархистов4. Это
придает ей еще большее значение. Многие у нас думают,
что революционное движение в России было и быльем
поросло, отпето и похоронено; однако оказывается, что
это не совсем так.
Весьма недальновидны те, которые действительно
думают, и весьма недобросовестны те, которые, не думая
так, тем не менее печатно утверждают, что все это так
себе и, собственно говоря, к нам и к нашим делам отношений
не имеет. Все равно, где это привидение вынырнуло и
показалось: у нас ли в России или в Париже, но, несомненно,
оно наше, нашей фабрикации, «собственного
приготовления», так сказать. Это-то и важно. Что наш либерализм
и прочие наши «измы» истрепались уже до
неузнаваемости, опошлились, вульгаризовались, совершенно
приняли характер уличного течения, — это столь несомненно,
столь очевидно, что против этого вряд ли кто станет
спорить. Достаточно припомнить, кто у нас сменил
Грановских и Герценов, чтоб убедиться в этом, достаточно
указать на то, что теперешним нашим либеральным мнением
руководят и направляют уже решительно уличные люди
и уличные органы печати, чтобы признать бесспорность
факта вырождения нашего либерализма и вообще всех
наших «измов», — но во всем этом я не вижу ничего
особенно успокоительного, даже совершенно напротив.
В самом деле, либерализм Герценов и Грановских было
явление уединенное — да иначе и случиться не могло. Это
были люди большого ума, большого дарования, широкого
-508-

^==L_ По поводу брошюры Л. А. Тихомирова _^ЕЕ
образования — что могло быть у них общего с массой, с
толпой? В то время стать либералом можно было лишь умея,
хотя ошибочно, но самостоятельно мыслить; в то время
числиться либералом было невыгодно и небезопасно; для
того чтобы стать либералом, нужна была известная
смелость, либерализм Герценов и Грановских был ошибкой
больших умов, являвшейся результатом всего рокового
хода нашей новой истории; либерализм толпы и ее
уличных руководителей есть явление даже не
психологическое, а просто некоторого рода физиологическое
отправление и в самом лучшем случае дурная привычка.
Но тем не менее этот уличный либерализм, несмотря на
всю свою бессодержательность и именно благодаря этой
бессодержательности, есть явление, в сущности, гораздо
более вредное, нежели, например, либерализм Герценов
и Грановских. Вреден он именно своею
общедоступностью, своею способностью распространяться с быстротой
заразы. Для того чтобы стать либералом уличного стиля,
так сказать, не надо ни ума, ни способностей, ни
образования, — надо только уметь поднять на улице ходячее
мнение, а это, конечно, сумеет сделать всякий глупец. Между
тем этот «всякий глупец», сам по себе представляющий
совершенное ничтожество, в массе является известного
рода силой; в массе он создает известного рода почву, на
которой могут возрастать и укрепляться такие явления,
какие еще столь недавно предъявляла наша жизнь в виде
анархической пропаганды и террористических деяний.
В самом деле, чем, если не сочувствием нашего так
называемого либерального общества к террористам и
политическим убийцам, объяснить чуть только не благоговение,
изумление и поклонение им? Чем объяснить, что в глазах
либерального общества эти люди окружались ореолом
подвига?
Объяснение тут очень простое, то самое, какое дал еще
Шуйский в «Борисе Годунове» Пушкина, пророча
возможность успеха Самозванца: «Им нравится безумная
отвага» 5, — говорит он царю Борису.
-509-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
И действительно, толпе, решительно не способной ни
на какую отвагу, кроме разве стадной и бессознательной,
толпе всегда нравится «безумная отвага», каково бы ни
было содержание этой отваги и каковы бы ни были ее
мотивы. Но толпе обыкновенной так просто и нравится
«безумная отвага»; в том же «Борисе Годунове» Курбский на
вопрос Самозванца, как говорят о нем в народе, отвечает,
что говорят: «Хоть вор, а молодец»6. Тут еще не
затерялось различие между «безумною отвагой» и подвигом.
В либеральной толпе, где уже искажены и спутаны все
нравственные понятия, эту «безумную отвагу» возводят
на степень подвига и преклоняются пред нею. Так и было
в недавно пережитый нами период различных
террористических попыток.
Психологическое объяснение этого факта весьма
простое. Человек толпы, нравственные понятия которого
решительно были спутаны поднятым им на улице
ходячим либеральным мнением, в то же время не находил
в своей душе способности рискнуть собою ради чего бы то
ни было, и вот всякий риск собою, своею головой является
пред ним уже в ореоле подвига. Чтоб оценить по
достоинству «подвиги» Стеньки Разина, Желябова или Гартмана,
нужно в самом себе носить сознание готовности на
действительный подвиг, а такого сознания в либеральной толпе,
конечно, не было и не могло быть. Ее поражал до
ошеломления самый факт разбойничьей изворотливости,
ловкости и разбойничьей отчаянности; в то же время ходячее
либеральное мнение подкладывало подо все это иллюзию
высокого мотива любви к человечеству, — и дело было
сделано.
Упускалось из виду, что именно любви-то здесь не было
и не могло быть; упускалось из виду, что любовь, как и
всякое чувство, есть нечто цельное, органически
развивающееся; что если она есть, то она проявляется везде и во
всем; что поэтому нельзя любить человечество, не любя
человека, что разрешение крови по совести, как разрешали
себе ее наши террористы, прямо свидетельствует об
отсутствии любви; что именно к ним, к нашим террористам, со-
-510-

По поводу брошюры Л. А. Тихомирова
вершенно применимы слова Апостола, сказавшего: «Если
ты и плоть свою отдашь на растерзание, но не будешь
иметь любви — нет тебе в том пользы»7.
О, я вовсе не хочу судить и осудить этих людей в сердце
своем; я не могу знать того, что знает только Он,
сказавший: «Мне отмщение, Аз воздам»8; я не могу знать, что
творилось в их сердце, какой переворот, быть может,
совершился в душах этих людей во мгновение
предсмертной тоски там, на ступенях эшафота, — я констатирую
и стараюсь по возможности объяснить только факты,
находящиеся в пределах нашего, земного, кругозора. А эти
факты ясно говорят, что любви здесь не было и не могло
быть, а были в лучшем случае всего только книжные
мечты и теоретическое раздражение сердца, приведшие к
тому, что эти люди «уверовали в злодейство и поклонились
ему», как великолепно выразился про них Достоевский9.
II
Такова одна сторона дела; таково было отношение
либерального общества к политическим убийствам. Надо
остановиться и на другой стороне, надо остановиться на
вопросе: в чем же заключался смысл наших разнообразных
политических попыток?
В этом пункте я не согласен с г. Тихомировым и вижу
некоторую неполноту в его объяснении. В самом
возникновении у нас террористических попыток он видит
некоторую неожиданность; эпоху политических убийств он
объясняет отчасти местью, в большей же степени тем,
что наши революционеры после неудачного хождения
в народ были приперты к стенке и единственный выход
из своего бессмысленного положения увидали в другой
бессмыслице — в применении системы террора; что им
приходилось или отказаться от всякого дела, или найти
это дело в террористических попытках.
Отчасти это, может быть, и верно, но верно разве в
смысле характеристики тогдашнего революционного
настроения вообще, настроения революционной массы, которым
воспользовались ее вожаки. В сущности же, система тер-
-511-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
рора, с точки зрения этих вожаков, вовсе не являлась
только отчаянною бессмыслицей, а, напротив, имела
совершенно определенный смысл, тот самый, какой имела
и вся революционная пропаганда.
Во-первых, г. Тихомиров ошибается вот в чем:
террористические попытки, и даже, можно сказать, система
террора начала применяться нашими революционерами
вовсе не после Процесса ста девяноста трех10; не выстрел
Веры Засулич11 был первым проявлением этой системы,
а выстрел Каракозова12. Надо быть слишком наивным,
чтобы думать, будто выстрел Каракозова был
совершенною случайностью, единичным делом безумного фанатика,
а не проявлением системы. И если после выстрела
Каракозова наступил сравнительно большой перерыв,
длившийся до покушения Веры Засулич, то на это были свои
причины.
Позволю себе маленькое соображение, на котором не
особенно настаиваю, но которое не лишним будет
высказать. Нельзя ли попытаться объяснить сравнительно
медленное развитие у нас системы революционного террора,
которая с восьмидесятых годов является уже
единственною системой, практикуемою нашими
революционерами, — нельзя ли объяснить сравнительно медленное
развитие этой системы тем, что в пореформенное время
среди нашего либерального общества, а также и в части
революционных кружков получили широкое
распространение модные тогда у нас европейские теории,
представленные Боклем, Дрепером13 и другими, провозгласившие
совершенно ничтожное будто бы значение личностей в
общей ходе истории? Не благодаря ли этим именно теориям
наше революционное движение с прямой своей дороги,
ведшей к развитию системы террора, уклонилось на
время к первоначальной пропаганде Петра Лаврова (первые
книжки его журнала «Вперед» и), отразившейся
знаменитым хождением в народ?
Как бы то ни было, террористическая идея постоянно
жила в наших революционных кружках с самого их
возникновения и только систематически начала применяться
-512-

По поводу брошюры Л. А. Тихомирова
с конца семидесятых годов. Но уже в революционном
катехизисе Нечаева15 мы находим окончательную и полную
программу системы террора — программу, которая
буквально применялась в эпоху от конца семидесятых годов,
применялась и исповедовалась нашими террористами
даже во всех подробностях.
Я уже сказал выше, что революционная пропаганда
вообще и система террора в частности как явления одного
порядка имели и одну и ту же первейшую и главнейшую
цель; эта цель заключалась в том, чтобы поколебать
престиж власти: поколебать в обществе уважение к власти,
боязнь власти, что и достигалось первым способом, то есть
простою пропагандой, путем легальной и нелегальной
журналистики и пр.; поколебать в народе почитание
власти, в том числе и власти царской, — боязнь власти, — чего
надеялись достигнуть системой террора. Вот в чем
главный смысл системы террора, вот зачем она применялась,
и ничего бессмысленного, предпринятого только с
отчаяния, дабы создать себе хотя бы призрак дела, не было, а,
напротив, это-то и было самым делом, весьма хитро
задуманным, ловко и отчаянно выполненным и не приведшим
к намеченным результатам единственно потому, что, к
счастию, в народе русском нет даже и признака какого бы то
ни было «бунтовского» брожения.
Итак, система террора была совершенно осмысленною
системой. По отношению к «интеллигенции», уже
окончательно «распропагандированной» в смысле отрицания
и неуважения власти, но от которой революционеры не
ожидали активного содействия, система террора
приносила ту пользу, что удерживала эту «интеллигенцию» в силе
«революционной партии»; по отношению к правительству
системой террора надеялись вынудить его к пагубным
уступкам, всего более пагубным, конечно, по тому
неотразимому впечатлению, которое подобные уступки
неминуемо произвели бы как на общество, так и на народ,
дискредитируя в глазах того и другого силу власти. Наконец, по
отношению к народу система террора была просто призы-
вом к бунту, пропагандой, примером — призывом к «русскому
-513-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
бунту», «бессмысленному и беспощадному», по вещему
слову Пушкина16. Да система террора и была началом такого
бунта, «бессознательного и беспощадного», имела весь его
характер, — и уже не вина наших террористов, что 1
марта 17 доказало совершенно обратное тому, что они хотели
доказать: доказало раз навсегда совершенное и
окончательное политическое бессилие нашей «интеллигенции»
и, наоборот, несокрушимую политическую силу нашего
народа. Все хорошо помнят, чего хотела, какие желания
высказывала наша «интеллигенция» после 1 марта; г.
Тихомиров в своей брошюре еще раз очень рельефно и ярко
вспомнил об этом. «Интеллигенция» наша желала и
требовала того же, чего желала и требовала раньше: она
желала, чтобы мы шли далее по тому же пути, который привел
к 1 марта, по пути уподобления Европе, по пути
перевоплощения нашего в европейцев. Но именно с 1 марта и
начался тот поворот на дорогу национального развития,
именно с 1 марта и выразилось стремление, более или менее
общее, найти и осмыслить начала своей культуры, развить
их, уяснить и ввести в жизнь; именно с 1 марта
славянофильская идея — понимая это слово в самом его общем
значении, — составлявшая дотоле достояние немногих
избранных умов, начинает входить в сознание общества;
именно с 1 марта пробуждается в обществе и отражается
в печати интерес к вопросам религиозно-философским,
и хотя едва возникает, но уже возникает и для общества
вопрос о значении и сущности православия как нашего
культурно-исторического начала, противополагаемого
культурно-историческому началу европейскому.
В этом-то — в том, что после 1 марта, когда весь ход
предшествующих событий толкал нас налево, мы, тем не
менее, повернули направо, — в этом и сказались ярко как
совершенное бессилие моральное, умственное и
политическое нашей «интеллигенции», так и несокрушимая сила
нашего народа и его традиций, ибо все влияния и
воздействия правительственные, литературные (хотя бы
влияние Достоевского), публицистические (хотя бы влияние
Каткова и Аксакова), повернувшие нас направо, несомнен-
-514-

==_ По поводу брошюры Л. А. Тихомирова __£^^
но, более порождены воздействием духа народного,
традиций народных.
Пусть этот поворот совершается медленно, пусть он
неясно выразился, пусть в обществе бродят еще самые
разнообразные элементы, — но что, в общем, мы идем
направо, а не налево — это не подлежит сомнению. Этот ход
направо ярко замечается в области правительственной,
его можно заметить в области литературы,
публицистики, в общественной жизни.
И весьма недальновидны те либеральные наши
публицисты, которые искренно утверждают и искренно верят,
что этот поворот и ход направо обусловлен только
правительственными мерами; что этими мерами либерализм
наш, так сказать, искусственно задержан в своем
развитии. Не правительственные меры умалили в глазах
общества, свели почти на ничто значение отрицательной
литературы шестидесятых и семидесятых годов и, напротив,
выдвинули на первый план действительную русскую
литературу, до того совершенно заслоненную, в лице Пушкина,
Достоевского, Толстого, Гончарова и пр.; не
правительственные меры сделали то, что, например, Добролюбов
и Писарев умаляются, а хотя бы А. А. Григорьев
вырастает и выходит из забвения; не правительственные меры
создали популярность Достоевского и Аксакова, заставили
общество в широком смысле признать деятельность и
заслуги Каткова; не правительственные меры, наконец,
извлекли из забвения и поставили пред глазами общества
такие книги, как хотя бы книгу Данилевского «Россия и
Европа», которую уже невозможно стало «замалчивать», как
замалчивали ее прежде, и которая, напротив, стала
центром ожесточенной полемики18, привлекающей к себе
живое внимание общества. Все это сделали, конечно, не
правительственные меры, все это свидетельствует не об
искусственном задерживании развития нашего
либерализма, а о том, что либерализм этот находит, наконец,
себе отпор в среде самого общества, еще так недавно
рабски ему подчинявшегося. Все это надо было бы принять
-515-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
во внимание нашим либеральным публицистам, если их
утверждения искренни, а не один ловкий изворот...
Я вовсе не хочу сказать, что у нас так уже все обстоит
благополучно; напротив, очень многое обстоит совсем не
благополучно. Правда, мы пошли направо, но наша
разношерстная «интеллигенция» столь разрыхлена, так
страдает отсутствием всяческой дисциплины: умственной,
моральной, материальной, так мало образованна или,
вернее, вовсе не образованна, что собрать ее воедино,
привести, так сказать, к одному знаменателю представляется
задачей трудною, тем более что «не спит в гробу» 19 уличный
либерализм, он живет и действует; «не спит в гробу» и
прямое его последствие — анархизм...
Система террора может действовать только там, где
ддя нее есть достаточно разрыхленная почва. Такую почву
представляла наша «интеллигенция». Но это было поле
не обширное. Исчерпав все, что здесь можно было
исчерпать, система террора сокрушилась о ту неразрыхленную
целину, какую представляет собою народ русский. Но ведь
и эту целину можно разрыхлять, и уличный либерализм,
быть может, даже и бессознательно, к тому и стремится.
И если народ наш ставил несокрушимые препятствия
прямым воздействиям революционным, если он отвращался
от воздействий либерализма в школе, в земстве и т. д., то
и он не застрахован от незаметной и как бы неощутимой
заразы уличного либерализма. Этот разлагающий,
расслабляющий, разрыхляющий уличный либерализм войдет
и уже входит в народ вместе с «пинжаком» и «турнюром»20,
вместе с опереточным куплетом, вместе с уличным
листком или уличною книжкой; этот уличный либерализм
поставлен пред народом как пример и соблазн всею тою
низшего сорта «интеллигенцией», которая так или иначе
близко соприкасается с народом. Этот уличный
либерализм не столько вреден принципиально — ибо, в
сущности, он не представляет собой никакого принципа, —
сколько именно своею неопределенною распущенностью,
посредством которой он исподволь разрушает и
подтачивает всяческую дисциплину и главным образом разрушает
-516-

По поводу брошюры Л. А. Тихомирова
и подтачивает уважение к какой бы то ни было
дисциплине. Это-то отсутствие дисциплины и создает ту хамскую
и трусливую оппозицию, то «подхихикиванье», которые
сами по себе совершенно ничтожны, но представляют
собою хорошую почву для явлений уже вовсе не
ничтожных, а ужасных и пагубных...
Вот от этого-то разлагающего и растлевающего
уличного либерализма и необходимо охранить наш народ,
внеся в жизнь осмысленную дисциплину, которая заставила
бы всех повылезших из щелей «мошек и букашек», всех
«сверчков», покинувших свой «шесток»21, снова
возвратиться на подобающие им места...
///
В одном месте своей брошюры, указав на ту
изумительную легкость, с которою пропагандисты совращали нашу
молодежь, г. Тихомиров замечает:
Положа руку на сердце — много ли сделал
пропагандист? В нем ли суть или в том и тех, кто воспитал эту
молодежь в таком духе, что она немедленно решилась
примкнуть к революционному действию, как только поверила,
хотя бы ошибочно, в его возможность?22
Вопрос, поставленный здесь г. Тихомировым, — вопрос
очень сложный, и вообще на него ответить
затруднительно: пришлось бы начать чуть не с Адама. Отыскивать
виноватого — тяжелая и бесплодная работа, да это и не
входит в мою задачу: я хочу лишь констатировать факты. Они
всем известны и у всех на глазах. Что за воспитание
получал наш будущий революционер, молодой человек
«среднего рода», каких именно большею частию и
совращали? Самое правильное будет сказать: вовсе никакого. По
традиции или ради диплома и связанного с ним хлебного
«места» его отдавали с гимназию, «проводили» чрез
университет, причем единственное требование, которое
предъявлялось к этим заведениям, заключалось в том, чтоб
учили полегче, так как на самую науку смотрели лишь как на
неизбежный искус, чрез который необходимо пройти, что-
-517-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
бы получить «обеспечение в жизни». В гимназии учили
плохо, в университете и того хуже; в семье же смотрели
на учебники и профессорские записки просто как на
некоторые орудия пытки — и только. Этот взгляд усваивал
и мальчик. Учение он отбывал как повинность, а уже в
высших классах начинал зачитываться Писаревым,
Добролюбовым, Чернышевским, журнальными статьями и
газетными фельетонами. В таком виде, так препарированный,
совершенно невежественный и в то же время совершенно
не желающий ничему научиться, он приходил в
университет. Тут он ожидал найти разрешение своих «вопросов»,
вычитанных им из журнальных фельетонов.
Профессорские лекции услужливо предлагали ему разрешение этих
«вопросов». В сущности, здесь говорилось все то же, что
и в журнальном фельетоне, но только умереннее, и притом
обставленное всеми формами и всем внешним аппаратом
науки. Здесь молодой человек находил «ученых» самого
последнего фасона. Здесь он уже окончательно узнавал,
что ничего вечного и непременного нет, а все условно
и относительно; что «последнее слово» философии
заключается в позитивизме или материализме; что
усовершенствованные государственные и общественные формы
находятся в Европе, а у нас одна косность. Здесь он
выслушивал лекции, проникнутые духом последнего привоза
заграничных книжек, выслушивал лекции, которые
являлись всего только плохим переводом с иностранного. То,
что не договаривалось здесь, договаривалось опять-таки
журналистикой, и таким образом получался совершенно
готовый доморощенный революционер. Остальное было
делом случая и личного характера. Если молодой человек
был посмелее или полегкомысленнее, он попадал в какой-
нибудь «кружок», а оттуда уже шел по торной дороге; если
он был потрусливее — он отыскивал себе теплое местечко
и оставался во многочисленных рядах «сочувствующих».
Самые элементарные нравственные понятия до того
исказились, что такой «сочувствующий», нимало не смущаясь,
занимал казенное место, днем подличал и пресмыкался
пред начальством, а вечером предавался революционной
-518-

По поводу брошюры Л. А. Тихомирова
болтовне. Все это имело совершенно очевидную причину:
во-первых, двухсотлетнюю отвычку от какого бы то ни
было дела, от какой бы то ни было самостоятельной
мысли, а, во-вторых, ту, что в жизни, освобожденной от какой
бы то ни было дисциплины, все сверчки пососкакивали со
своих шестков, все «мошки» и «букашки» повылезли из
своих щелей и принялись обсуждать самые сложные вопросы
науки, искусства, политики, государственной жизни и пр.
По-видимому, занятие невинное, никому не мешающее
и представляющее собой лишь довольно забавное
зрелище, а между тем это-то невинное занятие и привело к тому
брожению, которое мы так недавно пережили и которое
отразилось фантастическим безумием и преступлением.
Мне, может быть, заметят, что я слишком умаляю
значение нашего революционного движения последних лет.
Не думаю. Напротив, мне кажется, наши публицисты
разных оттенков придавали ему слишком преувеличенное
значение, видели в нем слишком глубокое содержание.
Мне кажется, что дело тут затемнялось огромностью
факта, совершившегося 1 марта. Но ведь 1 марта было
результатом всего рокового хода нашей новой истории,
а в этом роковом ходе революционное брожение наше
играло самую незначительную роль. Оно было нищенски
ничтожно по идее и еще ничтожнее по людям,
представлявшим собой эту идею. Древо познается по плодам его23—
какой же плод нашего революционного брожения? У нас
в России оно не дало никакого плода и оказалось
решительным пустоцветом; но оно дало плод на другой,
родственной нам почве, именно в освобожденной нами Болгарии.
Ведь эта тамошняя «интеллигенция», ведь эти тамошние
«палочники»24 — плоть от плоти и кость от костей нашей
«интеллигенции»; ведь большая часть тамошних
«деятелей» получила свое «интеллигентное» воспитание у нас;
ведь они, подобно нашей «интеллигенции», карикатурят
Европу — и чем же Стамбулов отличается от наших
Желябовых, Гартманов, Плехановых и т. п.? Ровно ничем, это
тот же тип со всеми подробностями. И если бы наша
«интеллигенция» и наши революционеры не встретили для
-519-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
себя неодолимой преграды в народе и в вековой власти
самодержавной, то и у нас, только уже в размерах
колоссальных, они разыграли бы ту же трагикомедию, какая
разыгралась в Болгарии. Итак, весь «плод», какой дало наше
революционное брожение, — это Стамбулов со своими
палочниками. Судите о дереве по плоду...
Повторяю, наше революционное движение было
ничтожно по содержанию и еще ничтожнее по личностям,
в нем участвовавшим. Действительно, нельзя указать ни
на одного из наших революционеров, которому можно
было бы присвоить название лица трагического, ибо
«безумная отвага» и разбойничья изворотливость ничего
трагического собою не представляют. А между тем русская
жизнь так богата трагическими характерами,
следовательно, какую же ничтожную полосу этой жизни подчинило
себе революционное брожение наше, захватившее в свой
круг лишь характеры ничтожные и низменные! Все, что
было в России замечательного, на всех путях жизни, на
всех поприщах: государственном, литературном,
общественном — стояло вне этого движения, относилось к нему
отрицательно, — и будущему историку России в
царствование Александра II среди всех знаменательных и
грандиозных событий этой эпохи придется отвести нашему
революционному движению самое ничтожное место, придется
указать ничтожную его роль — роль палки, попавшей в
колесо истории и мешавшей правильному его ходу.
И в противоположность революционной ничтожности
русская жизнь этой эпохи предъявит будущему историку
ряд характеров истинно трагических, предъявит и
величавый образ покойного императора...
Теперь уже личность покойного императора
достаточно выяснилась, так что можно отчасти предвидеть тот
приговор, который произнесет над ним история. Питомец
Жуковского, романтик и идеалист по натуре и по
воспитанию, жизнью заплативший за воплощение благородной
мечты своей юности, оклеветанный врагами, не понятый
даже друзьями, Александр II навсегда останется в истории
не только как великий император и законодатель, не толь-
-520-

По поводу брошюры Л. А. Тихомирова
ко как освободитель миллионов, но и как лицо глубоко
трагическое.
Наши революционеры хотели цементировать свое
дело кровью; это их мысли выразил Некрасов, сказав:
...Дело прочно,
Когда под ним струится кровь25.
Да, правда, — но не кровь, разбойнически пролитая,
а кровь невинная, кровь мученическая, и такая кровь,
кровь трагически погибшего императора, была пролита
не за дело революции, а за дело возрождения России...
Эта кровь призывала и призывает к покаянию и
очищению всенародному...
Дело наших революционеров — дело, нравственно
погибшее уже по одному тому, что у них там, на левой стороне,
есть только убийцы, а здесь, на правой, есть мученик, образ
которого исчезнет из памяти и из сердца народа русского,
разве когда сам народ этот потеряет свой «образ и
подобие» 26, перестанет быть народом православным...

В. В. РОЗАНОВ
(1856-1919)
асилию Васильевичу
Розанову Говоруха-От-
рок во многом обязан
сохранением памяти о нем в XX в.:
поскольку печатался критик
преимущественно в газетах, а его наследники
так и не сумели издать его сочинения,
на новые поколения читателей он
вряд ли мог рассчитывать.
Прочувствованный мемуарный очерк
Розанова, вошедший в его книгу
«Литературные изгнанники», и содержащаяся там
аттестация («лучший критик 90-х
годов») долгое время оставались
единственным значимым упоминанием
о нем.
Говоруха-Отрок также выделил
Розанова среди других критиков и
горячо его приветствовал, отметив одну
из первых его статей — «Место
христианства в истории», а также назвав
«прекрасной» статью «Сумерки
просвещения». Говоруха-Отрок
полностью солидаризировался с Розановым
в одном из ключевых для него
вопросов — о том, что лежит в основании
культуры: «народ, и только народ»
(статья «Нечто о русской культурно^
сти»; наст, том, с. 546).
-522-

В. В. Розанов
Одному из главных сочинений Розанова 90-х годов —
«Легенде о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского» — Говоруха-От-
рок посвятил несколько статей, и хотя отчасти эти статьи
носили полемический характер, это был спор с единомышленником,
выяснение обоюдоважных вопросов. Первый из них касался
судеб славянофильства, основания которого каждое новое
поколение мыслителей считало необходимым переформулировать
в соответствии с собственными запросами. Говоруха-Отрок
горячо поддержал мысль Розанова о современном им
противостоянии России и Европы как противостоянии двух цивилизаций,
каждая из которых имеет свои задачи. В статье «Две партии»
Говоруха-Отрок вслед за Розановым смысл этого противостояния
изложил следующим образом: «Все усилия европейской науки,
искусства, философии направлены не к достижению "правды
Божией", как было когда-то в старой Европе, когда там еще
были "подвижники" науки, философии, искусства, а к достижению
нравственного и материального комфорта, к достижению
земных целей, к осуществлению земных желаний. Душа
человеческая, бессмертная душа отринута, и о ней уже никто не
задумывается. Понятие о связи жизни земной с жизнью нездешней
бесповоротно утрачено, единство жизни нарушено...» (наст,
том, с. 533-534).
В 1890-х гг. Говоруха-Отрок видел в Розанове несомненного
последователя славянофилов и мыслителя, близкого себе: «Его
философия — философия уже чисто религиозная, с сильным
оттенком мистики, и вот с точки зрения этой философии он
рассматривает произведения художественные» (статья «Блудные
сыны»; наст, том, с. 536—537). В то время так оно и было, отход
Розанова от славянофильства начался позднее, уже в 1900-х гг.,
Говоруха-Отрок застал только ранний этап его литературной
деятельности.
И только вопрос о Гоголе так и остался предметом
нерешенного спора между ними, закончить который Говорухе-Отроку
помешала смерть. В этой дискуссии он остался верен своему
мнению, что главным в творчестве Гоголя являются те высокие
христианские идеалы, с высот которых он судит человечество,
Розанов же видел в гоголевской сатире своего рода завершение
того разрушительного, отрицательного взгляда на
действительность, начало которому положили писатели «натуральной
школы». Такое отношение к Гоголю возникло у Розанова во многом
-523-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
под влиянием К. Леонтьева, и он оставался верен ему на
протяжении всей последующей жизни, оказав существенное
воздействие на восприятие творчества писателя символистами.
ДВЕ «ВЕЛИКИЕ» ПАРТИИ
По поводу статьи г. В. Розанова
«О борьбе с Западом в связи с литературною
деятельностью одного из славянофилов»
I
Таким выражением: «две великие партии» — г. Розанов
обозначает два течения нашей мысли, выразившиеся в
западничестве и в славянофильстве. Далее из самого
разбора мнений г. Розанова мы увидим, насколько и в каком
смысле приложим здесь эпитет «великие»; теперь же
остановимся на самой сущности того, что высказано автором
о нашем западничестве и о нашем славянофильстве.
Работа г. Розанова посвящена разбору сочинений H. H.
Страхова, но на нескольких страницах, составляющих почти
треть всей статьи, автор касается общих вопросов и, как
думается, основных вопросов русской жизни, делая,
однако, исходною точкой своих рассуждений две «великие»
партии, как он их называет, — западническую и
славянофильскую. Вот этими-то страницами мы и займемся.
Г. Розанов — писатель умный и остроумный, а судя по
иным его работам, как, например, по прекрасной статье
его «Место христианства в истории», появившейся, если
не ошибаюсь, в одной из первых книжек «Русского
вестника» за текущий год \ — он писатель совершенно
установившийся. Симпатии его, очевидно, более склоняются к
славянофильству, понимая этот термин в широком смысле,
чем к западничеству, и лишь стремление, по существу
своему похвальное, к утрированной, так сказать, точности
мысли, производит в настоящей его статье как бы
некоторую неясность. Это иногда случается. Утрированная
воздержность в выражении своей мысли приводит к другой
-524-

Две «великие» партии
крайности: желая избежать грубой, прямолинейной
ясности, автор вступает в область неясных недоговорок,
полунамеков и умолчаний.
Сущность своих мыслей г. Розанов излагает в
следующих выражениях:
Очевидно, — пишет он, — какое-то тонкое и глубокое
зло, которого мы не в состоянии различить,
анализировать и понять, вошло в целый строй европейской
цивилизации, и для того чтобы наука достигла когда-нибудь
возможности оценить его, по-видимому, ей нужны гораздо
более глубокие сведения о природе человеческой души
и о строе исторического развития, нежели какими она
обладает теперь. Мы же можем пока только чувствовать, что
совершилось что-то похожее на древнюю историю о том,
как некогда голодный сын старого отца променял свое
первородство и связанные с ним обетования на чечевичную
похлебку. Что-то невозвратимо дорогое, без чего и
невозможно жить, европейское человечество утратило, созидая
свою цивилизацию, и томится, войдя в ее чудные формы.
Здесь именно, — продолжает г. Розанов, — и лежит
разгадка наших особенных отношений к Западной Европе
и причина возникновения двух великих партий, которые
в течение целого столетия разделяют нашу литературу
и наше общество на два враждующие лагеря. Еще не так
давно проводилась мысль, что значение этих партий уже
минуло теперь, что никто более не может в настоящее
время оставаться ни чистым западником, ни
исключительным славянофилом. Напротив, мы думаем, что спор этот
не кончен, и даже утверждаем, что значение его далеко
переступает тесные границы национального и имеет
всемирно-историческую важность. В подобном же
отношении к западноевропейской цивилизации, в каком стоит
и наш народ, стоит длинный ряд других народов, но только
у нас возник вопрос, следует ли, оставив путь
самостоятельного развития, вступать на путь европейской
цивилизации или удержаться от этого? Другие же народы
вступают или готовятся вступить на этот путь, не задавшись
вопросом, который так смущает нас. Ясно, что то или иное
решение, которое мы вынесем для него, будет иметь
значение и для всех других народов2.
-525-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Постановка вопроса не новая. То же самое мы найдем
у славянофилов, так же ставил вопрос, но гораздо
определеннее, нежели так называемые старые
славянофилы 3, Н. Я. Данилевский в своей книге «Россия и Европа»4;
наконец, так же точно поставлен этот вопрос, но уже с
совершенною отчетливостью, простирающеюся даже на
подробности, в книге К. Н. Леонтьева «Византизм и
славянство» 5. Но в такой постановке вопроса выступают лишь
самые его общие очертания, в такой постановке вопрос
лишь сводится к другому: есть ли западноевропейская
цивилизация единственно существующая и единственно
возможная или нет? На этот вопрос думал ответить Н. Я.
Данилевский своею теорией культурно-исторических типов,
подвергавшеюся в последнее время критике с самых
разных сторон; на этот вопрос отвечает и К. Н. Леонтьев,
который в упомянутой выше своей книге дает уже
положительное указание: не только возможна иная цивилизация,
нежели европейская, говорит он, но она и существовала;
это цивилизация византийская, преемниками которой, по
мнению автора «Византизма и славянства», являются или
должны являться мы, русские.
В последнее время разнообразные противники
славянофильства, понимая этот термин в общем и широком
смысле, сосредоточили свои нападки именно на теории
культурно-исторических типов Данилевского.
Предполагают, что, пошатнув эту теорию, пошатнут, так сказать,
самую основу славянофильства. По-видимому, и иные
защитники этой теории смотрят на дело так же, отстаивают
ее не только как историческую теорию, на их взгляд,
верную, но и как бы последнее свое достояние. Но в этом-то
и ошибка. Теория эта, как и всякая другая, имеет лишь
весьма второстепенное значение в вопросе, разделяющем
враждующих противников, в вопросе —
«перевоплотиться» ли нам в европейцев или оставаться самими собой.
Это нам сделается яснее, когда мы обратимся к
утверждению г. Розанова, выраженному им в вышеприведенных
словах его: «Еще не так давно проводилась мысль, что
значение этих партий минуло теперь, что никто более не мо-
-526-

Две «великие» партии
жет в настоящее время оставаться ни чистым западником,
ни исключительным славянофилом». Г. Розанов, как мы
видели, не согласен с этим. «Напротив, — говорит он, —
спор не кончен», —и теперь^го именно приобретает он
особое значение приобретает «всемирно-историческую
важность». Далее г. Розанов объясняет, в чем заключается
эта «всемирно-историческая важность».
Да, совершенно верно, спор не кончен, он
приобретает особенную важность, но именно потому, что
славянофильство кончилось и на его место в общественном
сознании встало и вырастает нечто другое, что и придает спору
«всемирно-историческую важность».
Вл. С. Соловьев в своей книге «Национальный вопрос»6
с особою настойчивостью и уже заранее торжествуя победу
указывал на то, что и самое славянофильство наше имеет
западное происхождение. Конечно, как аргумент ad homi-
nem *, это указание может иметь успех. В своей полемике
с г. Соловьевым я ему на это возразил вот что. Лом,
пробивающий скалу, из которой побежал источник, орошая поля
и нивы, есть ли причина источника? Конечно, нет. Вот
таким ломом были европейские влияния, пробившие скалу,
из которой побежал источник живой воды —
славянофильство. Но, конечно, не европейские влияния дали
содержание славянофильству.
Правда, без лома, быть может, скала на веки вечные
осталась бы не пробитою, быть может, источник так бы
и не обнаружился, — но все-таки не в ломе причина
источника. Несомненно также, западноевропейские влияния
внесли разлагающий элемент и в самое славянофильство,
вызванное ими; несомненно, они замутили чистый
источник этого учения, — но сущность осталась
неприкосновенною. Эта сущность заключается в указании, сделанном
славянофилами, на православие как на наше особое культурное
начало, противоположное культурному началу
западноевропейскому. Вот что заключено было в оболочке славяно-
* к человеку (лат.)
-527-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
фильства. Оболочка эта сгнила, отпала, славянофильство
умерло, но содержание осталось. На место туманного,
неопределенного и неопределившегося славянофильства,
на место доктрины и теории встало новое начало —
православие. Оно заняло место в борьбе с нашим западничеством,
и вот почему значение этой борьбы «далеко переступает
узкие границы национального и имеет (я бы сказал:
"приобретает") всемирно-историческую важность».
Изо всех наших «западников» это понял отчетливо, по-
видимому, только г. В. Соловьев. Наши либеральные
западники борются с православием во имя европейского
рационализма, как и со всякою религией. Иные из них, выбирая,
на их взгляд, из двух зол, даже предпочитают православие
католицизму, как предпочитал, например, Чернышевский.
Г. Соловьев восстает против православия не как против
религии, а именно как против особого культурного
начала во имя иного культурного начала, по его мнению,
единого истинного, единого животворящего, — католического.
Таким образом, смысл и границы той борьбы, которая
началась с литературных споров между славянофилами
и западниками, — определился.
В центре этой борьбы находится православие.
Против него — западничество в двух его формах: в
форме католицизма, борющегося с ним как с началом
культурным, и в форме рационализма, борющегося с ним как с
началом религиозным. Выразителем первого является у нас
г. Соловьев, выразителем второго — граф Л. Н. Толстой.
Оба они выступили как пророки и проповедники и,
действуя во имя разных начал, в конце концов делают одно
и то же дело, стремятся разрушить одну и ту же
твердыню...
Теперь, надеюсь, станет понятно, что все эти споры
о теориях, «научно обосновывающих» славянофильство,
по малой мере, совершенно второстепенная вещь.
Состоятельна ли теория Данилевского, удовлетворяет ли она
«научным требованиям» — от этого дело не изменится ни
на волос. И странно было бы связывать подобные
вопросы с вопросом о «научности» или «ненаучности» какой бы
-528-

Две «великие» партии
то ни было теории, странно было бы ставить в
зависимость будущность России от большего или меньшего
остроумия Данилевского и его противников.
//
Но возвратимся к статье г. Розанова. Стараясь
объяснить возникновение нашего западничества и нашего
славянофильства, он говорит:
Есть в европейской цивилизации одна черта, которую
очень трудно объяснить, но которой невозможно не
почувствовать всякому, кто внимательно к ней
присматривался. «Страна святых чудес» (выражение Хомякова)7 —
она неудержимо влечет нас к себе, и все, что находили мы
в ней, мы не можем не одобрить, не в силах отрицать;
сколько душевной красоты разлито в ее истории, в этих
крестовых походах, в ее свободных коммунах, в
величественном здании средневекового католицизма и в том
полном одушевления восстании против него, которое мы
называем Реформацией! Где найдем мы этот трепет
жизни, какой наблюдаем в Возрождении, где увидим
ясновидцев-художников, как Рафаэль и Мурильо, и окутанные
вечным полумраком чудные кафедралы, стены которых
возводились благочестивым населением целых городов?
И какою мыслью все это облито, мыслью еще более,
нежели красотою. Станем ли говорить мы, что все это только
внешность? Не будем ни обманываться, ни обманывать:
именно обилие духа неудержимо влечет нас к этой
цивилизации, глубокая вера, скрытая в ее истории,
чрезвычайное чистосердечие в отношении к тому, что она делала
в каждый момент этой истории, к чему стремилась, чего
хотела. Разве эти художники, которые постом и ночною
молитвою приготовлялись к своему труду, не были
глубокие люди? Разве перепуганные и обрадованные спутники
Колумба, запевшие «Тебе Бога хвалим»8 на цветущем
берегу новой земли, не были верующие? Оставим ложное
и злое в своем отношении к Европе — оно недостойно
нас, недостойно того смысла, уразуметь который мы
хотим, подходя к ней9.
Хорошо: не будем обманываться. Сознаемся, что та
Европа — Европа великих королей и полководцев, Европа
-529-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
великих художников и великих подвижников, Европа
готических храмов, загадочного мистицизма, Европа
поэтическая, Европа, одетая в пурпур и злато, Европа, еще
отблеск которой можно уловить в диком трагизме великой
революции, в судьбе плененного и заточенного на
острове императора — сознаемся, что та Европа была дорога
нашему сердцу, что в ней было обаяние, которому нельзя
было, да и не надо было противиться. Скажем больше.
Понятны увлечения наших первых западников, увлечения
Грановских и Герценов, тогдашнею Европой с ее Гёте
и Байронами, с ее туманным социализмом, с ее
картинными революциями, с ее парламентаризмом даже — тогда
еще свежим и живым, еще не обнаружившим своей
сущности, еще манившим в какую-то безвестную даль, еще
обещавшим раскрыть и обнаружить целый мир неведомых
чудес. Понятно было их увлечение тою Европой —
увлечение издали, увлечение Европой, так сказать,
рассматриваемою с птичьего полета. Но как понять увлечение тепе-
решнею Европой с ее вырождающимся парламентаризмом,
нехитрый и не чистый секрет которого понятен всякому,
с ее социализмом, в котором уже нет ничего туманного,
а, напротив, все ясно до полной обнаженности, с ее
наукой, искусством, литературой, которые все более и более
приспособляются либо к требованиям буржуазной сытой
толпы, либо к требованиям толпы голодной и
разнузданной, с ее общественностию, в которой холодный,
рассудительный и расчетливый разврат сменил старую
романтику? Как можно увлекаться этою Европой? Какие «святые
чудеса» найдем мы там теперь? Чему мы там поклонимся,
во что уверуем?
Другое дело, другой вопрос: как та, старая Европа
преобразилась в эту, новую, — и не о том у нас теперь речь.
Как бы то ни было, факт совершился, и что же нам
остается делать ввиду этого совершившегося факта?
Обманывать себя иллюзией той, старой, Европы, которая
похоронена и никогда не воскреснет?
«Надо понять смысл европейской цивилизации», —
говорит г. Розанов и тут же прибавляет, что понять ничего
-530-

Две «великие» партии
нельзя, что есть нечто неуловимое в европейской
цивилизации, ведущее ее к гибели, но в чем это нечто, так и
остается тайной.
Посмотрим, в чем дело.
Одно несомненно для нас, — пишет г. Розанов, — это
что в европейской цивилизации есть какое-то странное
искривление, что, будучи столь правильною в частях, она
заключает что-то ложное в своем целом, и то, над чем
трудились столько поколений и с такими надеждами, вовсе
не достигает цели, ради которой над ним трудились.
Первосвященники, законодатели, мудрецы и поэты целого
ряда народов, самых глубоких и даровитых в истории,
воздвигли чудное здание, и вот, когда оно почти уже
готово и осталось положить последние камни, мы, поздние
потомки их, входя в это здание, испытываем странное
смущение, тревожно, как никогда, бьется наше сердце,
и рука не поднимается, чтобы подобрать оставшиеся
камни и положить их на место. Великий Гёте задумывался над
ним, Байрон с отвращением и ненавистью бросал в него
свои проклятия, все торопливо стараются выйти, и только
слепые да совершенно глупые, не испытывая никакого страха,
продолжают идти вперед™.
Собственно говоря, подчеркнутыми строчками г.
Розанов произносит решительный приговор над нашими
«западниками», ибо ведь эти они хотят идти за «слепыми или
совершенно глупыми». Но если так, то где же наши две
«великие партии», о которых раньше говорил г. Розанов? Их
нет, этих партий, потому что разве можно назвать
«великою партией» людей «слепых» или «совершенно глупых»?
Из них, из этих партий, славянофильство умерло и не
воскреснет, западничество выродилось так, что в нем
остались или «слепые», или «совершенно глупые». Между тем
г. Розанов прав, утверждая, что борьба не кончена, а,
напротив, приобретает «всемирно-историческую важность».
Дело в том, что действительно существуют две «великие
партии», но только не те, на которые указывает г. Розанов.
Россия и Европа — вот эти две «великие партии». Россия,
носительница православия как религии и как культурного
-531-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
начала, а против нее католическая Европа и
рационалистическая Европа. Наша домашняя, в сущности, уже
кончившаяся борьба между западниками и славянофилами была
лишь прологом к этой начинающейся великой борьбе...
И, быть может, уже исполняются «времена и сроки» и...
Пролог разыгран,
И драма царская растет...12
Я говорю не о материальной борьбе между Россией
и Европой — это дело второстепенное, — я говорю о
борьбе моральной. Готовы ли мы к ней в такую минуту, когда,
быть может, уже нельзя отступать, когда мы стали с
Европой лицом к лицу, когда в России и с высоты престола,
и с высоты святительских кафедр провозглашен лозунг
этой борьбы: Православие} Готовы ли мы — вот в чем
вопрос...
///
Чтобы дать хотя намек на ответ, надо все-таки
возвратиться к Европе, надо постараться уяснить себе, что же
это такое, «невознаградимо дорогое, без чего и
невозможно жить», по прекрасному выражению г. Розанова, — что
же это такое «утратило европейское человечество,
созидая свою цивилизацию», где та «ложь в целом», которая
губит Европу?
Эту ложь наши так называемые старые славянофилы
указывали в католицизме, который и есть основа
западноевропейской культуры. Быть может, славянофилы
(главным образом Хомяков, занимавшийся преимущественно
этими вопросами) ошибались в частностях, быть может,
иные их обобщения окажутся неверными, быть может, их
труды в этом направлении требуют тщательного
пересмотра и проверки, но сущность их указания правильна.
Я не говорю о догматической стороне католицизма:
это вопрос факта, который может быть разрешен только
специальными исследованиями, — я говорю об его духе.
Не частными пороками своих представителей, не
индульгенциями, не распущенностью духовенства, не неслы-
-532-

Две «великие» партии
ханным развратом самих пап, не кощунственными
обманами даже внес католицизм в европейскую цивилизацию
ту ложь, вследствие которой Европа потеряла то
«невознаградимо дорогое, без чего и невозможно жить». Внес
он эту ложь своим деспотизмом, своим надругательством
над умом человеческим, над душою человеческою. Он
потребовал от ума человеческого не той необходимой и
благодетельной дисциплины, которая присуща самому этому
уму, он потребовал от человеческого ума подчинения
своему произволу. Он потребовал от души человеческой не
свободного подчинения во имя живой веры, а
мертвенного, бессмысленного послушания. Он восстал не против
заблуждений ума человеческого, а против самого этого
ума, в котором он не хотел принять прекрасного дара Бо-
жия; он восстал не против заблуждений совести
человеческой, а против самой этой совести.
И ум человеческий, и совесть человеческая, восставшие
против деспотического произвола, вместе с ним сбросили
с себя и какую бы то ни было дисциплину. Европейское
человечество, освободив себя от произвола католичества,
уверовало в свой разум и поклонилось ему13. Крайность
вызвала другую крайность: деспотический произвол
привел к разнузданности мысли, к разнузданности чувства.
Мало-помалу Европой были забыты великие слова:
«Ищите прежде всего правды Божией, остальное приложится
вам» 14, — и она начала искать именно этого «остального».
Таким образом, совершенно верным представляется
следующее замечание г. Розанова, высказанное в одном месте
его статьи:
Прогресс как улучшение составляет сущность
европейского развития, и европейскую цивилизацию можно
определить как полноту улучшенных форм человеческого
существования15.
Здесь и заключается язва этой цивилизации. Не
«правды Божией» ищет она. Все усилия европейской науки,
искусства, философии направлены не к достижению
«правды Божией», как было когда-то в старой Европе, когда там
-533-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
еще были «подвижники» науки, философии, искусства,
а к достижению нравственного и материального
комфорта, к достижению земных целей, к осуществлению земных
желаний. Душа человеческая, бессмертная душа
отринута, и о ней уже никто не задумывается. Понятие о связи
жизни земной с жизнью нездешней бесповоротно
утрачено, единство жизни нарушено, и европейское
человечество, оставшись лишь с понятием об одной земной
жизни, которую оно считает всем, без сомнения, кончит тою
«смертною тоской», «тоской, какой не было с сотворения
мира», которую пророчил ему покойный Достоевский16...
А пока оно живет и движется «средь торжествующей хулы
на Духа Свята»17, по слову поэта. Ибо что выражает собою
вся современная европейская цивилизация, уверовавшая
в разум человеческий как в непреложный критерий
истины, уверовавшая в «кровь и железо» 18, посредством
которых решаются «великие вопросы в жизни народов», — что
выражает собою эта европейская цивилизация, как не
постоянную «хулу на Духа»19?
«Дух Жизни» — вот что «невообразимо дорогое, без
чего невозможно жить, утратило европейское человечество,
созидая свою цивилизацию»...
Но этот «Дух Жизни» — присутствует ли он еще у нас? —
вот что надо узнать, вот в чем надо испытать себя, чтобы
ответить на вопрос: «Готовы ли мы?»
О, конечно, этот Дух еще веет там, в темной массе
нашего народа. Там еще ищут «правды Божией», там еще
чувствуют общий, великий смысл жизни, там еще не
утратилась память о том, что здешняя, земная жизнь есть
всего лишь приготовление к иной, нездешней жизни, там
еще чувствуют, что «великие вопросы в жизни народов»
решаются не «кровью и железом», а веянием Духа Бо-
жия, — но там, в народе, все это живет как сильное, но не
осмысленное чувство, там все это живет лишь благодаря
вековым влияниям Церкви, которая до сих пор одна
воспитывала душу народную, там все это живет, еще никогда
не столкнувшееся с иными, чуждыми началами, еще
никогда не вступавшее в борьбу с ними... Пред народом на-
-534-

«Блудные сыны»
шим еще не засиял во всей своей обольстительной
красоте тот
...сомнительный и лживый идеал,
Волшебный демон, лживый, но прекрасный20, —
каким для нашего образованного общества
представляется Европа с ее вековою борьбой, с ее великими победами
и великими поражениями.
Вопрос не о народе нашем. Вопрос о том, готовы ли мы —
...хранители огня на алтаре,
Вверху стоящие, что город на горе,
Дабы всем виден был и в ту светил бы тьму...21
Вопрос в том, готовы ли мы, сумеем ли мы заключить
в незыблемые формы мысль всенародную, чувство
всенародное, чтобы противопоставить их европейской мысли,
европейскому чувству...
«БЛУДНЫЕ СЫНЫ»
По поводу статьи г. Розанова «Легенда
о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского»
I
Я уже имел случай писать о статье г. Розанова1 и
возвращаюсь снова к продолжению ее, появившемуся в
февральской книжке «Русского вестника». Говоря о первой статье
г. Розанова, я коснулся главным образом мнения его о
Гоголе, — о Достоевском же, который и составляет главную
тему работы нашего критика, я упомянул лишь мельком,
указывая, что г. Розанов не приводит его в связь с Гоголем.
Тогда же я заметил, что г. Розанов преувеличивает размеры
дарования Достоевского, отводит ему слишком
самостоятельное место, совершенно выводя его не только из-под
влияния Гоголя, но даже из-под влияния Пушкина. Я
заметил, что, напротив, Достоевский весь в Гоголе, и там, где
выходит из-под его власти, становится либо сентимента-
-535-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
лен, либо фантастичен в дурном смысле этого слова. На
том же настаиваю я теперь, прочтя вторую статью г.
Розанова. Здесь уже ничего нет о Гоголе, но все-таки значение
Достоевского преувеличивается именно тем, что и здесь
косвенно как бы отрицается его литературная
генеалогия, его связь с предшествующими великими
литературными явлениями — именно тем, что и здесь он поставлен
как бы на особое, совершенно самостоятельное место.
Но и за всем тем статья г. Розанова производит самое
отрадное впечатление. По своим приемам она примыкает
к лучшим традициям нашей литературной критики. Г.
Розанов не задается никакими целями, кроме критических:
он хочет раскрыть смысл произведений Достоевского,
в чем и заключается задача критики, задача, которую
вольно или невольно совершенно упускают из виду наши
современные писатели, берущиеся рассуждать о тех или
иных произведениях изящной словесности.
Обыкновенно все эти рассуждения, хотя бы дело шло о самых
крупных литературных явлениях, хотя бы дело шло о
Достоевском или Толстом, — все эти рассуждения сводятся к тому,
чтобы провести какую-нибудь идейку, которая, собственно
говоря, никакого отношения к разбираемому
произведению не имеет. Уже в отсутствии такого приема
заключается большая заслуга г. Розанова, — но есть у него и иные,
положительные заслуги.
H. H. Страхов давно уже заметил, что «критика есть
некоторое философское рассуждение»2, и это
действительно так, ибо раскрыть смысл художественного
произведения можно, только взглянувши на него с той или иной
философской точки зрения. Так и поступали все критики,
заслуживающие этого названия; так поступали наши
Белинский и Ап. А. Григорьев. Белинский в первый и самый
плодотворный период своей деятельности был гегелиан-
цем, А. Григорьев — шеллингианцем с сильною наклоннос-
тию к народно-религиозному миросозерцанию. Г.
Розанов делает еще шаг вперед. Его философия — философия
уже чисто религиозная, с сильным оттенком мистики,
и вот с точки зрения этой философии он рассматривает
-536-

«Блудные сыны»
произведения художественные. Таким образом, он вносит
в область нашей литературной критики нечто
совершенно новое, ставит все это дело на новую почву. В этом его
главная заслуга, с этой стороны его статьи представляют
особый интерес.
Наша философская мысль в последнее время начала
выходить на самостоятельную дорогу; в этой области
у нас есть уже представители миросозерцания
религиозного, мистического, каковы Вл. С. Соловьев, Л. М.
Лопатин, кн. С. Трубецкой и другие; но в области литературной
критики г. Розанов является если не первым, то одним из
первых, выступивших на эту дорогу. Прилагая воззрение
религиозное к анализу произведений художественных, он
достиг неожиданных и прекрасных результатов. Никем
до сих пор смысл созданий Достоевского не был выяснен
с такою глубиною и отчетливостью, как им. Я не хочу
сказать этим, что в статьях г. Розанова нет промахов и
ошибок, — на самую крупную из них по отношению к Гоголю
я уже указывал; я не хочу сказать этим, что статьи его
представляют собою всестороннюю оценку
Достоевского, раскрывают весь смысл его произведений. Напротив,
в статьях г. Розанова поражает частичный анализ
произведений Достоевского, но зато этот анализ очень глубок
и достигает, так сказать, до самой сути дела.
//
Мне кажется, частичность этого анализа объясняется
именно новизной точки зрения, примененной г.
Розановым к литературной критике. Ему здесь почти не за кем
идти, он сам должен пробивать дорогу — и вот почему он
ходит по тропинкам, лишь предчувствуя возможность
широкого пути. Точка зрения его слишком обширна, слишком
глубока, чтобы можно было выяснить ее всю сразу,
особливо в применении к разбору художественных
произведений. Вот как сам г. Розанов выясняет в общих чертах эту
свою точку зрения:
Без сомнения, — пишет он, — высочайшее созерцание
судеб человека на земле содержится в религии. Ни исто-
-537-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
рия, ни философия или точные науки не имеют в себе
и тени той общности к цельности представлений, какие есть
в религии. Это — одна из причин, почему она так дорога
человеку и почему так возвышает его ум, так просвещает
его. Зная целое и общее, уже легко найтись, определить
себя в частностях; напротив, как бы много частностей мы
ни знали, — а они одни даются историей, науками,
философией, — всегда можно встретить новые, которые
поставят нас в затруднение. Отсюда твердость жизни, ее
устойчивость, когда она религиозна.
Три великие мистические акта служат в религиозном
созерцании опорными точками, к которым как бы
прикреплены судьбы человека, на которых они висят, как на
своих опорах, — читаем далее у г. Розанова. — Это акт
грехопадения: он объясняет то, что есть; акт искупления: он
укрепляет человека в том, что есть; акт вечного возмездия
за добро и зло, окончательного торжества правды — он
влечет человека в будущее3.
Такова постановка дела у г. Розанова. Позволю себе
несколько пояснить его мысль. Религиозное воззрение
потому дает «твердость жизни» вообще, что, с одной стороны,
оно приемлемо как догмат верою массы, с другой — оно
одно должно служить основой философского созерцания.
Если признать вместе с г. Розановым, что даже и
философия «не имеет в себе общности и цельности
представления», то ведь такая философия вовсе и не есть
философия. К ней не приложимо это название, так как задача
философии всегда заключалась в том, чтобы раскрыть
смысл мироздания. Таким образом, единственная
возможность философии заключается в религиозном воззрении,
единственный смысл ее — в полном раскрытии и уже
научном обосновании тех трех мистических актов, о которых
говорит г. Розанов.
Но если критика есть действительно «некоторое
философское рассуждение», если, таким образом, ее задача
заключается в раскрытии и объяснении того, так сказать,
«малого мира», которым является всякое произведение
художественное, то и для нее, без сомнения, обязательно
то же самое религиозно-философское воззрение. Вот по-
-538-

«Блудные сыны»
чему критический прием г. Розанова совершенно
правилен и должен дать плодотворные результаты.
С этой точки зрения г. Розанов старается вскрыть
смысл неоконченного романа Достоевского «Братья
Карамазовы» — и нельзя не признать верности некоторых
его замечаний.
Сравнивая «Братьев Карамазовых» с «Анной
Карениной», г. Розанов пишет:
Он (роман Достоевского) также есть синтез душевного
анализа, философских идей и борьбы религиозных
стремлений с сомнениями. Но задача взята в нем шире:
в то время как там (в романе Толстого) показано, как
непреодолимо и страшно гибнет человек, раз сошедший
с путей, не им предустановленных, здесь раскрыто
зарождение новой жизни среди умирающей. Старик
Карамазов — это как бы символ смерти и разложения, все стихии
его духовной природы точно потеряли скрепляющий
центр, и мы чувствуем трупный запах, который он
распространяет собою. Нет более регулирующей нормы
в нем, и все смрадное, что есть в человеческой душе,
неудержимо повеяло из него, грязня и пачкая все, к чем он
не прикасается. Никогда не появлялось в нашей
литературе лица, для которого менее существовал какой-нибудь
внешний и внутренний закон, нежели для этого человека:
беззаконник, ругатель всякого закона, пачкающий всякую
святыню, — вот его имя, его определение. Наше
общество, идущее вперед без преданий, недоразвившееся ни
до какой религии, ни до какого долга и, однако,
думающее, что оно уже перешло всякую религию и всякий долг,
широкое лишь вследствие внутренней расслабленности —
в основных чертах верно, хотя и слишком жестоко
символизировано в этом лице. Вскрыта главная его черта —
отсутствие внутренней сдерживающей нормы и как
следствие этого — обнаженная похоть на все, с наглою
усмешкой в ответ каждому, кто встал бы пред ним с укором4.
Без сомнения, все здесь сказанное очень верно, хотя
в том, что пишет г. Розанов о нашем обществе, есть если не
преувеличение, то односторонность. Конечно, в общих
чертах наше общество было таково, — да и объяснение это-
-539-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
го явления находим тут же, у г. Розанова, в одном слове:
«без преданий», или, лучше сказать, оторвавшееся от
преданий. А раз оторвавшись от преданий, этому обществу
уже по необходимости пришлось начинать все сначала,
идти медленным и трудным путем до усвоения высших
идей, которыми только может быть жив человек: идеи
религиозной, идеи долга, идеи и внешнего, и внутреннего
закона. Вот почему в этом обществе и могла еще
зародиться новая жизнь, на которую намекает Достоевский в
своем туманном, неопределенном, но, конечно, пророческом
Алеше Карамазове. Дело в том, что Европа путем всей
своей истории шла от религиозного и мистического
воззрения к нигилизму; наше общество, наоборот, от
нигилизма, порожденного у нас отражениями европейского духа
на почве, созданной Федорами Павловичами
Карамазовыми, шло и идет к религиозному воззрению, доразвива-
ется и, без сомнения, доразовьется до понятия о долге,
о законе внутреннем и внешнем.
В этом-то все наше спасение, этим-то мы и
застрахованы от участия в общеевропейском шествии по пути
разложения. У нас перегнило только «пшеничное зерно» и уже
дает молодые ростки5 — у них догнивает уже созревший
колос.
И действительно, среди нашей карамазовщины, среди
нашего общественного разложения, так удачно
символизированного Достоевским в изображении, кажется мне, не
одного Федора Павловича, а вообще всей
карамазовщины, — среди всего этого у нас постоянно из перегнивших
зерен появлялись свежие ростки. Общественная,
политическая и религиозная мысль, связанная с преданиями,
постоянно жила в нашем обществе, отражаясь главным
образом в произведениях художественной литературы —
в Пушкине, в Гоголе, в Толстом, в Достоевском. А что наш
нигилизм заключен только в карамазовщине и ни в чем
больше — это вне всяких сомнений. Это показано
Достоевским и в его романе, об этом он говорит совершенно
определенно и в своей «Записной книжке», напечатанной
после его смерти. Вот что мы читаем там:
-540-

«Блудные сыны»
Нигилизм у нас появился потому, что мы все нигилисты.
Нас только испугала новая, оригинальная форма его
проявления. (Все до единого Федоры Павловичи.)
Комический был переполох и заботы мудрецов отыскать: откуда
взялись нигилисты? Но они ниоткуда не взялись и все
были с нами, в нас и при нас. Нет, как можно, толкуют
мудрецы, мы не нигилисты, а мы только отрицанием России
хотим спасти ее (то есть стать аристократами над
народом, вознеся народ до нашего ничтожества)б.
Эта мысль сквозит и в романе — особенно в образе
Ивана Карамазова. У него большой ум, широкое
образование, — и то, и другое он прилагает к тому, чтоб осмыслишь
карамазовщину, возвести ее в систему, и вся его теория,
все его миросозерцание есть не более как философия
карамазовщины. Вся разница между ним и Федором Павловичем
в том, что он сознательный нигилист, а отец его —
бессознательный. И, без сомнения, более или менее
сознательный нигилизм детей вырос на почве бессознательного
нигилизма отцов. Дети лишь осмыслили этот нигилизм, дали
ему форму, создали для него логические определения,
а самые выдающиеся из них, подобные Ивану Карамазову,
возвели его на степень философской системы, и системы
очень высокой по достоинству своих логических
построений. Карамазовская аргументация отточилась как бритва,
и бессознательное отрицание Федора Павловича было
возведено в догмат, и грязный его разврат был облечен
в тогу какого-то странного, нигилистического
романтизма...
III
Я уже имел случай заметить, что анализ г. Розанова
частичный7, а между тем, с его точки зрения, можно
посмотреть на дело более общо, и тогда частности, которые
подверг анализу наш автор, войдя в общую систему, получат
еще более глубокий смысл.
Покойный архиепископ Никанор бросил мельком
удивительное замечание о том, что произведения
Достоевского являются как бы прекрасными иллюстрациями к прит-
-541-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
че о блудном сыне8. Замечание глубокое, дающее
возможность привести образы, созданные автором
«Преступления и наказания», в общую систему.
Без сомнения, везде у Достоевского все тот же «блудный
сын» — и «блудный сын», являющийся представителем
карамазовщины непосредственной, как Федор Павлович,
и «блудный сын», являющийся представителем
карамазовщины осмысленной, возведенной в философскую
систему, как Раскольников, как Иван Карамазов, как многие
лица в «Бесах» и т. д.
И Федор Павлович — «блудный сын», и он отделился от
Отца, потребовал у него свою часть, свое имущество, — но
только по своей непосредственности, по своей дикости,
так сказать, взял не все дарованное ему имущество. Он
взял лишь свои страсти, свои чувства и с ними пошел
скитаться, и их расточал с блудницами и с друзьями. Питаясь
пищей свиней, он был совершенно удовлетворен, и у него
не было побуждения возвратиться в дом Отца9.
Не так было с детьми, осмыслившими уже
карамазовщину, не так было с Раскол ьниковым, с Иваном
Карамазовым. О, они тоже отделились от Отца, но захотели взять
и взяли все наследство: они взяли и свои страсти, и свои
чувства, но взяли и ум, и разум, дарованный им Отцом,
взяли и стремление к идеалу, и вечную жажду этого
идеала. И вот, когда им, отделившись от Отца, расточив свое
духовное имущество, пришлось обратиться к пище
свиней, они уже не могли удовлетвориться этою пищей, они
искали другого и стали сами себе создавать рукотворных
идолов. Стремление к идеалу их, отвергнувших вечный
и незыблемый идеал, приводит одного из них к
преступлению, другого, как верно замечает г. Розанов, к
неизбежности самоубийства, к неизбежности растерзать свою
собственную, мучающую его плоть. Главная черта этой, уже
осмысленной, карамазовщины заключается в признании
за собою ее представителями права своим судом судить,
в разрешении себе крови по совести. Когда следователь
Порфирий Петрович («Преступление и наказание»)
обнаруживает эту идею Раскольникова о праве проливать кровь
-542-

«Блудные сыны»
по совести, простодушный, но умный Разумихин в ужасе
восклицает: «Да ведь это разрешение крови по совести
страшнее даже законного разрешения проливать кровь».
И Порфирий Петрович прибавляет: «Страшнее-с» 10.
Старик Архип в драме Островского «Грех да беда на
кого не живет», этот представитель народной правды и
народной мудрости, представитель непосредственного еще
религиозного воззрения, говорит женоубийце Краснову:
«А ты, гордый самовольный человек, своим судом судить
задумал. Не захотел ты дождаться милосердного суда
Божьего, так иди же теперь сам на суд человеческий» п.
Здесь, как видим, полное и широкое разрешение
вопроса. Эти же удивительные слова с еще большим правом и
с еще большим смыслом можно обратить к
представителям нашей осмысленной карамазовщины. Мужик Краснов
своим судом судит под влиянием затуманившей его
страсти — ревности, с ним именно случились только «грех да
беда», от которых не застрахован никто; Раскольниковы
и Карамазовы судят своим судом холодно, обдуманно,
оправдывая логическою выкладкой карамазовское
чувство. Логическую выкладку они, конечно, взяли оттуда, из
Европы, а карамазовщина у них была своя, домашняя,
унаследованная от Федоров Павловичей. И вот на этих
двух полюсах европейского воззрения и карамазовских
традиций замкнулся логический круг. И Раскольников,
и Иван Карамазов только реализируют европейское
утилитарное воззрение на нравственность. Ибо если
источник нравственности не в Абсолютном Начале, если,
напротив, нравственное чувство есть всего только результат
общественной «эволюции», как теперь выражаются, то,
без сомнения, логические выводы Раскол ьникова и Ивана
Карамазова совершенно верны. Положим, эти выводы
находят себе сопротивление в самой природе человеческой,
но Раскольников со своей точки зрения совершенно прав,
когда видит в этом сопротивлении всего только результат
старых предрассудков.
Но дело в том, что наши Раскольниковы и Карамазовы
являются не только «блудными сынами» по отношению
-543-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
к Отцу Небесному но «блудными сынами» и по отношению
к народу своему, в котором живет крепкое чувство,
выраженное хотя бы в приведенных мною словах деда Архипа;
в Европе же нигилизм (употребляю это слово на этот раз
в очень общем смысле) является результатом всего
рокового хода тамошней истории и уже в массе народной не
находит себе отпора, и уже из массы народной не раздается
там глубокое слово, примиряющее противоречия мысли
и чувства. Там круг сомкнулся: инквизиционные костры
заключились революционною гильотиной,
Варфоломеевская ночь и драгонады12 — Парижскою коммуной и
версальскими палачами. Там круг сомкнулся — и все
дальнейшее, что там совершится, без сомнения, уже не выйдет из
пределов этого замкнутого круга. У нас же, как только
кончится карамазовщина, так тотчас же кончится нигилизм во
всех его видах, — конечно, если мы будем говорить о
нигилизме как об общественном течении. И не говоря уже
о той новой жизни, которая пробивается сквозь
карамазовщину, самые наши «блудные сыны» возвратятся к Отцу
своему, как возвратился благороднейший из них —
Раскольников...
НЕЧТО О РУССКОЙ КУЛЬТУРНОСТИ
«Сумерки просвещения»,
статья В. В. Розанова
I
Свою прекрасную статью г. Розанов начинает
следующею выпиской из Парацельса:
После сорокадневного брожения в закрытой колбе
вещество оживляется и двигается, что легко видеть. Оно
принимает форму, подобную человеческой, совершенно
прозрачную, но еще без corpus. После того его нужно
кормить arcano sanguitis humani * в продолжение сорока не-
* тайной сущностью человеческой крови (лат.)
-544-

Нечто о русской культурности
дель и держать постоянно при одинаковой теплоте ventris
equini*; тогда выйдет совершенно живое человеческое
дитя со всеми членами, какие бывают у всякого другого
дитяти, рожденного женщиной, но только гораздо
меньшей величины; такое дитя мы называем Homunculusl.
Таков был рецепт Парацельса. Гётевский Вагнер
пробовал его осуществить, современные Вагнеры его
осуществили посредством «рациональной» школы. Мы имеем
Гомункула — всесветную, космополитическую
«интеллигенцию» XIX века. Приготовляют этого «гомункула» как раз
по рецепту Парацельса. Закупоривают вещество в колбу —
в «рациональную» школу, окармливают «краткими
науками», заключенными в учебниках, держат в постоянно
теплоте равнодушия к истине — и таким образом получается
«гомункул». Как «гомункул» есть только некоторое
призрачное подобие человека, так и «интеллигентный»
гомункул современности есть всего только некоторое
призрачное подобие культурного человека. Окончательную
шлифовку этому гомункулу дает современная литература,
являющая собой в самых распространенных своих
течениях нечто уродливое, равнодушное к истине, являющая
собой не результат движения духа человеческого, а
результат низменного, тупого ремесла, результат «фабричного
производства», выделывающего печатные листы так же,
как на фабрике выделывают грошовые олеографии для
конфектных коробов.
Если не ошибаюсь, таков общий смысл статьи г.
Розанова, именно это он хотел сказать ею. Он говорит о
несостоятельности нашей и европейской средней и высшей
школы и указывает на эту несостоятельность как на одну
из главных причин бескультурности так называемой
«интеллигенции».
Мы не намерены исчерпать все богатое содержание
обширной статьи г. Розанова. Вопрос о школе мы оставим
в стороне. Нас более интересует другой вопрос: кто же
у нас в России составляет культурный класс, если наша
* чрева кобылы (лат.)
-545-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
«интеллигенция» в общей своей массе является
бескультурною? Г. Розанов дает ответ на этот вопрос. Народ,
и только народ, является у нас представителем культуры.
Такой ответ много раз давали и мы, когда нам
приходилось касаться этого вопроса. Мы говорили, что среди
нашего образованного общества есть отдельные культурные
люди, разбросанные, разъединенные и уединенные, но
что в общем, в своей совокупности наше образованное
общество бескультурно. Так же думает и г. Розанов. Он и
ставит вопрос, и отвечает на него весьма оригинально. При
такой постановке и разработке вопроса общая мысль
нашего автора является неотразимою.
В самом деле, что такое наша интеллигенция в общем?
Говоря о возможном типе школы, сказав, что этот
вопрос почти и не затронут теоретически, г. Розанов
замечает:
Правда, он разрешен практически, но так, как задача
о квадратуре круга разрешена учеными, населяющими
Бедлам2. Плоды, ею (школой) даваемые, несмотря на
долгое питание горькими корнями, оказываются, к
удивлению, также горькими. Их никто не хочет; государство,
церковь, наука, литература, — наконец, сама школа с ее
представителями одинаково в страхе от ужасающей
«интеллигенции», которая ничего не понимает, ни к чему не
привязана, ничего не чтит и, поедая все кругом, не думает
о завтрашнем дне, когда ей самой придется умереть с
голода 3.
В другом месте г. Розанов говорит:
Мы (то есть «интеллигенция») обходимся в своем
созерцании безо всякого нравственного центра, без единой
абсолютной скрепы, и выносим этот хаос сцепленных
и кажущихся «относительностей», хотя они не отвечают
действительной и полной правде. Но мы предпочли
правду для глаз своих, для ушей, для ощущения — правде своей
совести своей души; будем же благодарить Бога, что не
все таковы, как мы, что, во многом ошибаясь глазами
и ушами, есть люди (народ), не ошибающиеся умом и серд-
-546-

Нечто о русской культурности
цем. Будем хранить их особую и высокую правду, не мешая
к ней нашей, относительной и низшей4.
Так смотрит г. Розанов на «интеллигенцию».
Таков же, как известно, и взгляд графа Л. Н. Толстого.
Припомните четвертый том его сочинений, где собраны
его истинно превосходные статьи о народном
образовании5; припомните те страницы, где говорится о плодах
школы и литературных веяний, где говорится о том, чем
становится молодой человек, подвергнувшийся этим двум
влияниям. Вывод из этих превосходных страниц графа
Толстого будет именно тот, который сделан в словах г.
Розанова.
Вот еще свидетельство г. Вл. Соловьева. В одной
недавней своей статье (не публицистического, а философского
характера), озаглавленной «Смысл любви»6, он пишет:
Но если неизбежность смерти несовместима с
истинною любовью, то бессмертие совершенно несовместимо
с пустотой нашей жизни... То меньшинство (то есть
именно «интеллигенция»), — говорит он далее, — которое
имеет возможность деятельно заботиться не о средствах
только, но и о целях жизни, вместо этого пользуется своею
свободой от механической работы главным образом для
бессмысленного и безнравственного времяпровождения.
Мне нечего распространяться про пустоту и
безнравственность — невольную и бессознательную — всей этой
мнимой жизни после ее великолепного воспроизведения
в «Анне Карениной», «Смерти Ивана Ильича» и «Крейце-
ровой сонате»7.
Таков взгляд на «интеллигенцию» трех писателей,
мнения которых, вероятно, оказались бы очень несходными
относительно других вопросов; но здесь эти писатели
совершенно единодушны. Это единодушие тем более
знаменательно, что каждый из этих писателей смотрит на
«интеллигенцию», так сказать, со стороны: ни один из них не
принадлежит к «интеллигенции», каждый из них
занимает особое, уединенное место, не разделяя «ни общих
мнений, ни страстей»8.
-547-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Интереснее всех в этом деле, конечно, граф Л. Н.
Толстой, и не только по своему значению, а еще потому, что
он, кроме того что рассуждал о занимающем нас вопросе,
ведь удивительный художник, он изображает.
Изображение, без сомнения, всегда значительнее, важнее и нужнее
рассуждения: в художественном изображении дается
нечто, если можно так выразиться, до того осязательное,
против чего и спорить нельзя.
И вот мы видим, какую картину «образованного
общества» дает граф Толстой в «Анне Карениной» — картину,
в иных своих частях печальную, а в иных — возбуждающую
отвращение, несмотря на величайшую художественную
правду изображения. Самое лучшее лицо в этой картине,
Константина Левина, во-первых, лишь в весьма
незначительной степени можно причислить к «интеллигенции»,
а, во-вторых, если б и так, то и этот Левин только и
делает, что «хромает на оба колена» и решительно не знает, за
кем идти — за Иеговой или за Ваалом9...
Но самое характерное произведение графа Толстого
в этом смысле, то есть в смысле нашего вопроса об
«интеллигенции», — это, без сомнения, «Смерть Ивана Ильича».
В большой своей статье об этой повести, появившейся
года два назад в одном из наших журналов, я уже
указывал, что в «Смерти Ивана Ильича» Толстой как бы
пытался осуществить программу Гоголя, набросанную им для
«Мертвых душ». Напомню читателю кое-что из этих
отрывочных заметок Гоголя.
Идея города. Возникшая до высокой степени пустота.
Пустословие, сплетни, перешедшие пределы. Как все это
возникло из безделья и приняло выражение, смешное
в высшей степени10.
И далее — как бы уже прямо комментарии к «Смерти
Ивана Ильича»:
Как пустота и бессильная праздность жизни сменяются
мутною, ничего не говорящею смертью. Как это
страшное событие совершается бессмысленно. Не трогаются.
Смерть поражает не трогающийся мир. И еще сильнее
-548-

Нечто о русской культурности
между тем должна представиться читателям мертвая
бесчувственность жизни.
Проходит страшная мгла жизни, и еще глубокая скрыта
в том тайна. Не ужасное ли это явление — жизнь без
подпоры прочной? Не страшно ли великое она явление? Так
слепа... (неразобранное место) жизнь при бальном
сиянии, при фраках, при сплетнях и визитных билетах.
Замысел Гоголя был колоссальный. Из тех же заметок
мы узнаем, что в своей поэме он хотел представить
«прообразована бездеятельности жизни всего человечества
в массе»; он задавался таким вопросом: «Как низвести
всемирную картину безделья во всех родах до сходства с
городским безделием? И как городское безделие вознести
до прообразования безделья всемирного?»
Толстой взял задачу гораздо более узкую. Но,
повторяю, без сомнения, приведенные нами выше места из
заметок Гоголя могут служить комментарием и как бы
ключом к «Смерти Ивана Ильича».
Гоголь, в сущности, наблюдал то же общество, как и
Толстой. В упомянутой уже моей статье я развил подробно
эту мысль, доказывая, что между обществом,
изображенным в «Мертвых душах», и современною
«интеллигенцией» нет никакой существенной разницы, что изменилась не
сущность, а форма выражения. Вот почему заметки
Гоголя о тогдашнем обществе совершенно применимы к
современному, изображенному Толстым. Но в изображении
Толстого дело представляется более близким нам, а потому
и более ясным. Пожалуй, очень подробно надо доказывать,
что современный средней руки «интеллигент», медик,
чиновник, профессор, журналист, адвокат, решительно
ничем по существу не отличается от Чичикова, Манилова или
Ляпкина-Тяпкина; но уже гораздо легче выяснить, что этот
современный «интеллигент» ничем не отличается от
толстовского Ивана Ильича. А ведь в этом-то главное дело.
Что же изображено в «Смерти Ивана Ильича»? Да вот
эта самая «интеллигенция», подобно гомункулу,
приготовленная в колбе, выбитая по трафаретке, так что как бы
уже стерлись в ней, в этой «интеллигенции», черты инди-
-549-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
видуальности. Жизнь каждого протекает по одному руслу,
мнения, страсти и пристрастия — все общее. Игра в
«убеждения» вовсе не нарушает этого однообразия.
Совершенно все равно, консерватор или либерал этот
«интеллигент» — под его консерватизмом или либерализмом мы
найдем все одно и то же: пустоту, омертвевшую ткань
жизни, все ту же «жизнь без подпоры прочной». В
отношениях интимных, семейных, где более всего высказывается
душа человеческая, мы видим все ту же мертвую ткань.
Брак, лишенный значения таинства, обращается в
простое сожительство, семейство, лишенное духовного
единения, — в простое собрание людей разного возраста,
связанных гражданским законом и обычаем. Незачем было
писать «Крейцерову сонату», чтобы сделать это ясным.
В этом произведении взято исключительное положение.
«Крейцерова соната» гораздо искусственнее, чем «Смерть
Ивана Ильича»; в ней больше преднамеренности, и это
затемняет дело. В «Смерти Ивана Ильича» история
«общеинтеллигентного» брака изображена на фоне
обыкновенным потоком текущей жизни, и вот почему это
изображение производит неотразимое впечатление.
И когда всматриваешься в картину, изображенную
в «Смерти Ивана Ильича», то перестают казаться
преувеличенными слова г. Розанова об «ужасающей
интеллигенции», которая «ничего не понимает, ни к чему не
привязана, ничего не чтит и, поедая все кругом, не думает
о завтрашнем дне, когда ей самой придется умереть с
голода».
//
Приступая к вопросу о том, культурен ли наш народ,
г. Розанов старается установить самое понятие культуры
и культурности:
Прежде всего спросим: есть ли наш сельский
необученный люд что-то совершенно некультурное, первобытное;
или, напротив, он культуре и вовсе не первобытен? —
пишет он. — Его сведения элементарны и ненаучны; к тому
же они все носят эмпирический характер, и эмпириче-
-550-

Нечто о русской культурности
ский же склад носит его ум, трудно поддающийся всякой
попытке вовлечь его в продолжительное рассуждение,
в последовательное обдумывание; далее, живые сокровища
знания недоступны ему, и с ними недоступна наука в
вековом своем богатстве, и родная литература; наконец,
политические страсти, которые владеют нами, его не
занимают. Но исчерпывается ли этим понятие культуры и что
такое вообще она?
Ближайшее и родственное с этим понятием есть
понятие «культа»: культура есть все, в чем завит, скрыт
какой-нибудь культ. Поэтому первобытный, элементарный
человек есть не только тот, кто, озирая мир новыми
и изумленными глазами, ничего не различает в нем и
одинаково дивится солнцу и пылающему вдали костру, но
и тот, кто всему перестал изумляться, ко всему охладев,
так же, как и дикарь, только ощущает свои потребности
и удовлетворяет их п.
Таков именно и есть культурный человек «конца века»,
представитель «культурного одичания». Он так же, как
дикарь, ничего не различает в мире и лишь «ощущает свои
потребности и удовлетворяет их». Разница в том, что
потребности дикаря очень элементарны, потребности
представителя «культурного одичания» очень сложны, хотя
сущность и источник тех и других потребностей одни и те
же. Разница в том, что дикарь для удовлетворения своих
потребностей довольствуется куском мяса и шкурой
убитого им животного да своим шалашом, а представитель
культурного одичания для удовлетворения тех же животных
своих потребностей создает фабрики и заводы, огромную,
сложную машину всевозможных производств, пользуется
телеграфом и телефоном, железною дорогой и
электрическим освещением, он эксплуатирует в свою пользу, для
удовлетворения своих потребностей великие открытия
и изобретения, великую работу ума человеческого, к
которой он сам вовсе и не причастен.
В этом все отличие его от дикаря; духовная же жизнь
представителя культурного одичания ничем не выше
духовной жизни дикаря, а скорее ниже. И у дикаря есть
смутный инстинкт, смутное искание нравственных начал —
-551-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и вот почему среди дикарей иногда так быстро действует
евангельская проповедь; представитель культурного
одичания, заменив понятие о нравственности понятием
о нравственном комфорте, совершенно успокоился, даже
и предполагая, что стремления к нравственному
комфорту, а не к нравственности есть признак одичания,
омертвения души.
Развивая далее свои мысли о культуре, г. Розанов
говорит:
Культура начинается там, где начинается любовь, где
возникает привязанность; где взгляд человека,
неопределенно блуждавший повсюду, на чем-нибудь
останавливается и уже не ищет отойти от него. Тотчас, как произошло
это, является и внешнее выражение культуры, сложность:
новые и особые чувства отличаются от прежних,
обыкновенных. Они выделяются, образуют свежую и особенную
ветвь в духовном существе человека, рост которой
обыкновенно сосредоточивает в себе все его дальнейшее
развитие, требует всех его сил.
Предметом культа может быть все, в меру духовных
даров того, в ком культ. Им может быть земля, с любовью
и вниманием возделываемая, когда человек смотрит на
нее как на «кормилицу» свою, детей своих, своих предков;
когда он молит для нее дождя, когда бесплодие ее он
считает себе «наказанием Божиим»; и, напротив, человек
дик, бескультурен относительно земли, когда поступает
с нею как хищник, ворующий ее дары и с ними убегающий
на другое поле, чтобы так же обокрасть его, обесплодить
и бросить. Предметом такого же различного отношения
может быть домашний кров; это — или гнездо, где человек
вырос, где схоронены ему близкие, которое он увьет,
сбережет своим детям; или помещение, где он находится до
приискания другого, удобнейшего. Свой край, наконец,
родина, суть более обширные, но однородные с этими
предметы культа, особой любви. Но здесь повсюду ими
служат собственно не эти предметы, а сам человек и его
ближние; только через себя и этих ближних он любит их,
чтит, предпочитает всем подобным и даже лучшим, где
нет этих ближних. Есть иные предметы, чисто духовные,
которые человек окружает также благоговением, но уже не ради
-552-

Нечто о русской культурности
себя, но, напротив, себя оценивает в меру того, насколько он
крепок им, предан12.
Вот прекрасное определение культуры. Высшая
культурность именно и оценивается тем, насколько человек
способен к благоговению пред великими явлениями духа,
насколько он оценивает себя мерой этой преданности
и благоговения. Вот этой-то высшей культурности и нет
в современном «культурном» человеке. Если он чему
предан, то только своему эгоистическому я: он смотрит на
весь мир как на нечто служебное, долженствующее
удовлетворять его я, и с этой точки зрения относится ко всему
и оценивает все. С природой он поступает именно «как
хищник, ворующий ее дары», от людей он требует любви
к себе и охотно поглощает эту любовь, если ему дают ее,
но сам в своем сердце не имеет любви. Проповедуемый
им «альтруизм» есть только средство для удовлетворения
потребностей своего собственного комфорта. Людское
горе, людские страдания не заставляют его «обратить очи
в глубь души», покаяться, признать и себя виновным во
всем зле жизни и мира, а только мозолят ему глаза,
расстраивают его нервы, мешают его комфорту, и вот почему
он, не понимая смысла этих страданий, не сочувствуя им,
желает, чтоб они исчезли «по моему прошенью, по
щучьему веленью» 13, — исчезли, не досаждали бы ему, не мешали
бы его комфорту. Отсюда все утопические планы этого
представителя «культурного одичания», направленные
к уничтожению земных бедствий, отсюда и его нелепая
вера в то, что мир есть какая-то машина, а не нечто
органически развивающееся по непреложным нравственным
законам, — машина, которую только стоит перестроить,
чтобы все пошло как по маслу. И он, забывая о своей душе,
об ее язвах, о трудном подвиге, который необходим для
исцеления этих язв, предпочитает заниматься легким
и праздным делом составления планов для перестройки
всего мироздания.
Он уже утратил понимание того, что в великом, живом
и живущем организме вселенной он есть живая клеточка,
самостоятельная, сама себе довлеющая, но органически
-553-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
связанная с целым, что болезнь этой одной клеточки
отражается болезнью всего организма, что, пока будет хотя
одна больная, зараженная клеточка, будет страдать и весь
организм. И, не понимая этого, он не может понять, что
назначение человека заключается в том, чтобы прежде
всего исцелить себя, свою душу, и потом уже исцелить
других; что пока душа человека больна, изъязвлена, он может
только чувствовать себя виновным во всем зле мира и
жизни, но не исцелять это зло.
Таково настроение современного «культурного»
человека. Таково ли настроение народа нашего?
Вот что читаем об этом в статье г. Розанова:
Теперь, если мы примем это объяснение культуры, —
а другого нет для нее по самому смыслу слова, — то вопрос,
поставленный выше, получает ясное разрешение: будучи
чрезвычайно первобытен во всем второстепенном, наш
простой народ в то же время во всем существенном,
важном высоко и строго культурен. Собственно, бескультурно
то, что вокруг него, среди чего он живет, трудится,
рождается, умирает; но внутри себя, но он сам, но его душа
и жизнь — культурны. В этом отношении он составляет как
бы антитезу высшим классам, над ним лежащим, которые
культурны в подробностях быта, во всем, что окружает
их, но не в строе своем внутреннем и также не в
существенных моментах жизни. Можно сказать, и, к
прискорбию, уже давно, что рождается, думает, чувствует себя
и других и, наконец, умирает человек высших слоев если
не как животное, то несколько близко к этому; и только
трудится он не только как человек, но и как человек
усовершенствованный, искусно приподнятый на высоту.
Напротив, грубый люд наш, правда, трудится почти как
животное, но он думает, но он чувствует, но он умирает как
христианин, то есть как человек, стоящий на высшей
доступной степени просвещения14.
Стоит только вспомнить хотя ту же «Смерть Ивана
Ильича», эту картину «культурного общества», чтобы
согласиться, что наш современный «культурный человек»
«умирает как животное» и что «грубый люд наш» умирает как
христианин. А в этом, в отношении к смерти, мера всему.
-554-

Нечто о русской культурности
Кто не умеет жить, кто не имеет разумения смысла жизни,
тот не умеет и умирать.
Жестокое это слово «умирает как животное», но оно
истинное. Припомните удивительный рассказ того же графа
Толстого «Холстомер», где именно проводится параллель
между смертью животного и смертью «культурного
человека». В этом рассказе дана ужасающая картина; автор
является в нем как бы безжалостным анатомом,
вскрывающим омертвелую ткань души «культурного человека»; но
это картина, поучительная для всех, кто еще способны
чем-нибудь поучаться...
Но обратимся к дальнейшим замечаниям г. Розанова.
У простого народа, — говорит он, — культура
выражается в ряде определенных готовностей, навыков,
потребностей. Она почти не выражается в слове и не может быть
выражена, потому что не лично усвоена, не через
увещание или чтение, но передана бесчисленным рядом
поколений, предшествующих каждому единичному
поколению, теперь живущему. Но и Бруно, всходя на костер
и готовясь осветить мир светом своей личности, быть
может, не мог бы отчетливо доказать, почему он это делает,
а не бежит и не скрывается. Но теорема Эвклида,
отчетливо пересказанная, в смысле просвещения, для развития
человеческой культуры была ли важнее, чем это
неопределенное и смутное движение души, которое связало ему
бегство и возвело его на костер? И так же точно, когда
молча принимал и всегда готов принять мученичество за
веру простолюдин наш, когда он угрюмо не дает лекарю
разрезать тело своего соседа для выяснения нужных
подробностей, — во всем этом, в бесчисленных подобных
случаях, молча сопротивляясь или твердо требуя, он высоко
и строго культурен в характере, в натуре, в глубоком
напряжении своих страстей.
В обществе нашем есть, без сомнения, люди высокой
культурности, культурные «в характере, в натуре», в
глубоком напряжении не только своих страстей, но и своей
мысли. Но это единицы, люди разъединенные и
уединенные. «Интеллигентная» же масса у нас бескультурна. Эта
масса подъемом ума и чувства не может возвышаться на
-555-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
степень культурной массы. Что же может ее возвысить на
эту степень? Предание, которое делает культурным наш
народ, несмотря на его темноту, и которого нет у
«интеллигентной» массы. И пока в нашем обществе не будет
создано это предание, пока не образуются моральные навыки,
передаваемые одним поколением другому, до тех пор это
общество останется обществом бескультурным, до тех
пор оно все более и более будет погружаться в состояние
«культурного одичания».
Вот почему лучшим людям общества необходимо
направить все усилия к созданию этого предания, этих
навыков — предания, которое, как стихия, существует в
народе нашем.
ВО ЧТО ВЕРОВАЛ ДОСТОЕВСКИЙ?
«Легенда о Великом Инквизиторе Достоевского».
Опыт критического комментария В. Розанова
I
В книге г. Розанова мы находим, кроме его статьи о
Достоевском, еще две небольшие статьи о Гоголе. Эти две
статьи отчасти случайного происхождения. В своем
исследовании о Достоевском г. Розанов высказал, между прочим,
мнение о Гоголе очень своеобразное, но, на мой взгляд,
совершенно неверное. Я тогда же разобрал это мнение
в статье своей «Гоголь и Достоевский» *, и вот этот разбор
вызвал статью г. Розанова «Несколько слов о Гоголе»,
если не ошибаюсь, нигде не напечатанную и в первый раз
появляющуюся в изданной г. Розановым книге2. Эта
статья является ответом на мои суждения о Гоголе. Другая
статья, озаглавленная «Как произошел тип Акакия
Акакиевича», представляет собою как бы комментарий и
дополнение к первой. Мнениям г. Розанова о Гоголе я посвящу
отдельную статью3, теперь же останавливаюсь лишь на его
мнении о Достоевском. О статьях его, озаглавленных
«Легенда о Великом Инквизиторе Достоевского», которые
-556-

Во что веровал Достоевский?
несколько лет тому назад были напечатаны в «Русском
вестнике» и теперь появляются отдельною книгой4, я
высказывался по мере их появления. Тогда же я указывал на
них как на статьи замечательные и по глубине понимания
Достоевского, так и по тем «комментариям» к его
произведениям, которые даны были в этих статьях. Но с мыслию
о самом Достоевском, высказанною г. Розановым в этих
статьях, вряд ли можно согласиться. На этой мысли мы
главным образом теперь и остановимся.
В самом начале своей книги г. Розанов говорит:
Даже в минуты совершенного сомнения относительно
загробного существования мы находим некоторое
утешение: «Пусть мы умрем, но останутся дети наши, а после
них — их дети», — говорим мы в своем сердце,
прижимаясь к дорогой нам земле. Но это бессмертие, эта жизнь
нашей крови после того, как мы станем горстью праха,
слишком неполна: это какое-то разорванное
существование, распределенное в бесчисленных поколениях, и в нем
не сохраняется главного, что мы в себе любим, — нашей
индивидуальности, цельной личности. Несравненно
полнее существование, которое достигается в великих
произведениях духа; в них создающий увековечивает свою
личность со всеми особыми ее чертами, со всеми изгибами
своего ума и тайнами своей совести. Порою он не хочет
раскрыть какой-нибудь стороны своей души, и, однако,
жажда в нем бессмертия, индивидуальной, особой от
других жизни так велика, что он скрывает, запрятывает
среди прочего и все-таки оставляет в своих произведениях
отражение этой стороны: проходят века — и нужная
черта вскрывается и встает полный образ того, кто уже не
боится более смутиться пред людьми.
Вот эту-то «сторону души», эту «черту» Достоевского,
«дополняющую образ» его, и хочет вскрыть г. Розанов. Но,
вскрывая эту черту, автор высказывает чрезвычайно
странную мысль. По его мнению, разгадка Достоевского
заключается в том, что он не верил в Бога, но верил... в черта.
Спешу уверить, что в моих словах не скрывается никакой
насмешки. Такова действительная и подлинная мысль г. Ро-
-557-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
занова, высказанная с совершенною отчетливостью.
Разобрав «Легенду о Великом Инквизиторе», г. Розанов пишет:
Один человек (то есть Достоевский), который жил
между нами, но, конечно, не был похож ни на кого из нас,
непостижимым и таинственным образом почувствовал
действительное отсутствие Бога и присутствие другого,
и пред тем как умереть, передал нам ужас своей души,
своего одинокого сердца, бессильно бьющегося любовью
к Тому, Кого нет, бессильно убегающего от того, кто есть5.
Все дело в том, что г. Розанов принял мысли
Инквизитора «Легенды» за действительную веру Достоевского —
веру в правду «могучего и страшного духа»6, который
искушал Спасителя. Г. Розанов приписывает самому
Достоевскому мысль Инквизитора о том, что иначе не может
быть устроено человечество, как на основании принципов
«могучего и страшного духа». Слова Алеши, обращенные
к Ивану, рассказавшему «Легенду», — «и ты с ним» — г.
Розанов относит к самому Достоевскому:
И ты с ним, — пишет он, обращая эти слова к автору
«Легенды», — с могучим и умным духом, предлагавшим
искушающие совет в пустыне Тому, Кто пришел спасти мир,
и которые ты так хорошо понял и истолковал, как будто
придумал их сам.
Пусть читатель не подумает, что г. Розанов обвиняет
Достоевского в лицемерии, в иезуитизме, в том, что он
проповедовал не то, что думал. Нет, наш автор берет дело
гораздо глубже.
Всю жизнь он проповедовал Бога, — пишет г. Розанов
о Достоевском, — и из тех, которые слышали его, одни
смеялись над его постоянством и негодовали на его
привязчивость, другие ей умилялись, на него указывали. Но
он будто не слышал ни этого негодования, ни этого
умиления. Он все говорил одно, и только удивительно было
всем, почему он с такою радостною, утешительною идеей
в сердце сам так беспросветно сумрачен, так тосклив
и тревожен. Он говорил о радости в Боге, он всем указы-
-558-

Во что веровал Достоевский?
вал на религию как на единоспасительную для человека,
и слова его звучали горячо и страстно, и самую природу,
о которой он никогда не упоминал обыкновенно, он как
будто начинал любить в это время, понимать ее трепет,
красоту и жизнь. Точно как и она увяла от дыхания какого-
то ледяного ощущения в душе его и оживала, когда он
забывался от него хоть в звуке своих слов.
Вот как трагически поставлено дело у г. Розанова:
проповедью Бога Достоевский лишь заглушал свою вечную
внутреннюю тревогу — тревогу неверия.
//
По поводу всего этого я попробую развить подробнее
некоторые мысли, высказанные мною несколько лет
назад о европейских и наших «блужданиях» в поисках за
истиной. Я тогда говорил о Карлейле и об его книге «Герои
и героическое в истории»7.
Карлейль сам, по-видимому, не совсем ясно понимал
главного и самого существенного значения своей идеи о
героях и о поклонении им. Ведь герои, великие люди
служили для человечества теми центрами, в которых это
человечество объединилось. Только общность почитания,
поклонения, благоговения может заставить людей
соединиться между собою — и как только общность этого
почитания, поклонения, благоговения уничтожается, так
тотчас же наступают разъединение и раздор. Так было всегда.
Сами по себе люди не могут соединиться для этого — они
слишком субъективны. Сам по себе они никогда не
столкуются, потому что невозможно привести в гармонию все
мнения, все желания, все страсти человеческие. Только
единство благоговения, подавляющего личные чувства,
может соединить людей. Наш век именно это и отверг. Не
надо «героев», провозглашено теперь, не надо
благоговения, не надо покорности, не надо поклонения — это
чувства рабские. Человечество устроится само собою, без
Бога8 и, уже конечно, без «героев». Каждый должен
понимать и свою пользу, и общее благо — и вот в этом-то
понимании и будет заключаться отныне «слово соединяющее»9,
-559-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и вот в этом-то понимании объединится человечество,
как не объединялось никогда до сих пор.
Таким образом, провозглашен лозунг общего раздора
и разъединения. Ибо все отдано на волю каждого, ничему
и никому не подчиненную. Возражают, что как раз
наоборот: человечество именно идет к единению. Все
смешивается, индивидуальность стирается, устанавливаются
общие вкусы, понятия, чувства — словом, все подгоняется
под одну тусклую краску. Что же из этого? Именно здесь-
то, на почве этого смешения, на почве единства
приноровленных к среднему уровню понятий и вкусов, — здесь-
то и наступят раздор и разногласие. Потому что раздор
и разногласие произведут мелочные страсти
человеческие, которые в людях, не поклоняющихся уже ничему
больше, кроме себя, кроме своей личности, выступят уже
принципиально, с правом и с авторитетом.
«Герой» снова придет и все решит — такова вера Кар-
лейля. Но во имя чего он придет и кем будет принят?
Толпой, которая уверовала в себя и поклонилась себе? 10 Но
разве такая толпа может уверовать во что-нибудь высшее?
А именно такая толпа, в себя верующая и себе
поклоняющаяся, создается теперь в Европе.
Герои — это великие люди, посланные в этот мир. Так
думает Карлейль. Но кем посланные? Богом?
«Бог Карлейля — есть тайна» и, — замечает Тэн
совершенно правильно. Его Бог есть тайна для него самого.
И вот почему его идея о героях, о поклонении им висит
как бы на воздухе, безо всякой поддержки. Бог для него
тайна, и только, а Христос — только самый великий
человек, какой когда-либо появлялся в мире. Карлейль, сам
проникнутый глубоко религиозным настроением, глубоко
постигающий дух и смысл христианства, в то же время не
может найти формы для выражения этого своего
настроения. Отсюда все его противоречия, отсюда все его
непоследовательности. Он, проповедник поклонения и
благоговения, не может найти в душе своей столько нравственной
силы, чтобы возвыситься до истинного поклонения, до
истинного благоговения — до веры в Провидение, до веры
-560-

Во что веровал Достоевский?
во Христа, до веры в непостижимое чудо воплощения
Сына Божия. А между тем только такая вера могла бы
свести к одному центру все его глубокие размышления о
значении великих людей в истории, могла бы дать им смысл
и значение. Без этого его глубокие размышления о
героическом самоотречении остаются неполными и
неоправданными. От чего же надо отречься? От своей воли,
подчинить ее воле высшей; но где же эта высшая воля
у Карлейля — высшая воля, которую мог бы узнать,
которую мог бы почувствовать человек? У него есть только
сознание какой-то тайны, непонятной и безмолвной. Вот
почему его глубокий ум, его мужественное сердце не
выдержали, и он кончил какими-то странными мечтаниями
о неопределенном будущем человечества. Путем борьбы
и страданий, пережив мучительный душевный переворот,
он понял и почувствовал, что есть в жизни что-то высшее
и личного счастья, и личного страдания, но что это
такое — он не знал...
Не таков у нас, русских, переход от неверия к вере.
Вспомним хотя бы душевные перевороты, изображенные
нашими художниками в их произведениях, вспомним хотя
бы одного из самих этих художников — Достоевского,
о котором у нас и идет речь. И он пережил такой же
душевный переворот, как Карлейль, и он погружался в
бездну глубокого отчаяния и пессимизма, и он вышел из этой
борьбы со своею идеей: «Если нет Бога бесконечного, то
нет и добродетели, да и не нужно ее вовсе» 12. Таков был
результат его душевной борьбы. А отсюда уже один шаг до
веры в Провидение, до веры во Христа, в Искупителя
рода человеческого. И Достоевский достиг этой веры,
и только она, эта вера, сделала для него ясным все: самый
глубочайший смысл мира и жизни, самые глубокие тайны
добра и зла. Глубочайшую тайну зла и обнаружил он в
«Легенде», но, чтобы постигнуть ее, надо было постигнуть
и глубочайшую тайну добра.
Не умом, не талантом превосходил Достоевский
Карлейля — не они спасли его от бесконечных блужданий
около истины, — а нечто другое. Что же?
-561-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Может быть, мы найдем объяснение этому в
прекрасных мыслях, высказанных самим г. Розановым на
последних страницах его статьи о Достоевском.
Когда нам будут указывать на неизъяснимое величие
католицизма, — пишет он, — на безбрежность мысли,
заложенной в нем, которою он увит и обоснован с седой
схоластики и до наших дней, — мы согласимся со всем этим
и признаем также, что ничего подобного нет в нашей
Церкви и ее истории. Если нам будут указывать на все плоды
протестантизма: на эту богобоязненность жизни, на
свободу критики в нем и высокое просвещение, которое
отсюда вытекло, — мы скажем, что все это видим и никогда
не закрывали на это глаза. Мы спросим только: но
христианство, но дух евангельский, но то, о чем учил нас словом
и жизнью Спаситель? Ничего нет у нас, ни высоких
подвигов, ни блеска завоеваний умственных, ни замыслов
направить пути истории. Но вот перед вами бедная церковь,
вокруг рассеянные, около нее группирующиеся домики.
Войдите в нее и прислушайтесь к нестройному пению
дьячка и какого-то мальчика, Бог знает откуда
приходящего помогать ему. Седой высокий священник служит
всенощную. Посреди церкви, на аналое, лежит образ, и
неторопливо тянутся к нему из своих углов несколько
стариков и старух. Всмотритесь в лица всех этих людей,
прислушайтесь к голосу их. Вы увидите, что то, что уже утеряно
всюду, что не приходит на помощь любви и не укрепляет
надежду, — вера живет в этих людях. То сокровище, без
которого неудержимо иссякает жизнь, которого не находят
мудрые, которое убегает от бессильно жаждущих и
гибнущих, — оно светится в этих простых сердцах, и те
страшные мысли, которые смущают нас и тяготят мир,
очевидно, никогда не тревожат их ум и совесть. Они имеют веру,
и с нею надеются, при ее помощи любят. Что в том, что
дьячок невнятно читает на клиросе молитвы: но он верит
смыслу их, и те, которые слушают его, нисколько не со- I
мневаются, что за этот смысл он умрет, если будет нужно,
и внидет в царство небесное; как и все они умрут и по
делам своим примут мзду, к которой готовятся.
С этим покоем сердца, с этою твердостью жизни могут
ли сравниться экзальтация протестантизма и всемирные
-562-

Во что веровал Достоевский?
замыслы великой и гибнущей церкви? Уныние в первом,
тоскующее желание во второй не есть ли симптомы
утраты чего-то, без чего храм остается только зданием и толпа
молящихся — только собравшеюся толпой? И весь блеск
искусств, которым они окружают себя, эта несравненная
живопись, эта влекущая музыка, эти величественные ка-
федралы — не вытекает ли все это из желания пробудить
в себе то, что в той невидной церкви не было потеряно?
Весь необъятный порыв желания, которым полна и
трепещет Европа, не есть ли только желание залить великую
грусть, которую она хочет и не может пересилить; и вся
красота, величие и разнообразие ее жизни, ее
цивилизации не напоминают ли великолепную ризу, в которую
никогда более не облечется священник?13
Вот в этом-то, в стихии народной, в духе и настроении
нашего народа, нашел Достоевский веру, давшую исход его
сомнениям, просветлившую его ум, очистившую его
сердце, давшую ему возможность выйти победителем из той
страшной и трагической душевной борьбы, отражение
которой мы видим в «Легенде». Иначе, без этого
настроения, вынесенного из соприкосновения с почвой, ни ум,
ни талант не помогли бы ему, не вывели бы его из вечных
блужданий около истины.
Вот те общие соображения, которые я хотел
противопоставить мысли г. Розанова. В следующей статье я
подробно разберу те доказательства, которые он приводит в
подтверждение своей мысли.
///
Г. Розанов очень неясно развил свою мысль о том, что
Достоевский, проповедуя Бога, не веровал в Него и что
в этом-то заключался трагизм его жизни. Как мы уже
указали в прошлой статье, ошибка г. Розанова заключается
в том, что он мысли и чувства Ивана Карамазова, или,
лучше сказать, мысли и чувства Великого Инквизитора,
приписывает самому Достоевскому, и притом как
окончательные его мысли и чувства. Г. Розанов мог бы формулировать
свою мысль яснее, если б обратил внимание на другое ме-
-563-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
сто в романе «Братья Карамазовы», а именно на разговор
старца Зосимы с Иваном Федоровичем. После того как
Иван изложил свои взгляды на религию и на Церковь,
высказал мнение о том, что без бессмертия не может быть
и добродетели, старец заметил:
— Блаженны вы, если так веруете, или уже очень
несчастен 14.
Но приведем весь разговор:
— Почему несчастен? — улыбнулся Иван.
— Потому что, по всей вероятности, не веруете сами ни
в бессмертие вашей души, ни даже в то, что написали
о Церкви и о церковном вопросе.
— Может быть, вы правы. Но все же я не совсем
шутил, — вдруг странно признался, впрочем быстро
покраснев, Иван Федорович.
— Не совсем шутили, это истинно. Идея эта (то есть
о бытии Божьем) еще не решена в вашем сердце и мучает
его. Но и мученик иногда любит забавляться своим
отчаянием, как бы тоже в отчаянии. Пока с отчаяния вы
забавляетесь и журнальными статьями, и светскими спорами,
сами не веруя своей диалектике и с болью сердца
усмехаясь ей про себя. В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше
великое горе, ибо настоятельно требует разрешения.
— А может ли быть он во мне решен? Решен в сторону
положительную? — продолжал странно спрашивать Иван
Федорович, все с какою-то необъяснимою улыбкой
смотря на старца.
— Если не может решиться в положительную, то
никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это
свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите
Творца, что дал вам сердце высшее, способное такою
мукою мучиться, «горняя мудрствовати и горних искати15,
наше бо жительство на небесах есть»16. Дай вам Бог,
чтобы решение сердца вашего постигнуло вас еще на земле,
и да благословит Бог пути ваши.
Насколько я мог понять г. Розанова, именно такое,
постоянное до конца жизни, состояние души приписывает
он самому Достоевскому. Вопрос не мог быть решен им,
-564-

Во что веровал Достоевский?
по мнению г. Розанова, ни в ту, ни в другую сторону. Как
Иван Карамазов, он постигал разумом необходимость
веры, но не принял сердцем этой веры. Формула веры
Ивана Карамазова очень замечательна. В откровенной
беседе с Алешей он, делая как бы вывод изо всего сказанного,
говорит: «Бога принимаю, но мира Его не принимаю» п.
Это и есть высшая формула неверия, высшая формула
атеизма, не происходящего от грубости натуры, но
атеизма глубокого, высокомерного и трагического. «Бога
принимаю», то есть разумом своим, а не сердцем своим
принимаю, принимаю как необходимую первую посылку, без
которой все логическое построение мира распадается;
«мира Его не принимаю», то есть не принимаю уже не
разумом, ибо разум необходимо принимает мир как факт,
а отрицаю сердцем, ибо несовместим этот мир,
погрязший во зле, с сердцем моим, жаждущим добра и
примирения. Вот что выйдет, если раскрыть скобки в формуле
Ивана Карамазова.
И вот это-то сердце, не принимающее мира Его,
создает с помощью ума чудовищную легенду о Великом
Инквизиторе — создает план переустройства всего мира,
создает в воображении своем такой мир, который можно было
бы принять — хочет устроить человечество во имя Бога,
но без Бога «исправить подвиг Его» (то есть Христа).
Что все это выдумано и выстрадано Достоевским в
полной муки душе его, в этом нельзя сомневаться; но также
нельзя сомневаться и в том, что создатель всегда выше им
созданного, что художник может воплотить в образах
муки души своей только тогда, когда сам уже вышел из них
победителем, когда нашел почву для примирения.
И Достоевский вышел из мук души своей победителем,
нашел почву для примирения если не в учении
православной Церкви — ибо он никогда твердо не стоял на почве
церковной, — то в духе православия, в том духе, которым
проникнут народ наш.
«Братья Карамазова», несмотря на свой огромный
размер, роман неоконченный. Предполагался другой роман,
в котором и должна была разрешиться участь героев пер-
-565-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
вого. Но и из первого романа понятно, к чему вел
Достоевский своего Ивана Карамазова. Только великим
страданием покупается благодать веры — и это великое
страдание уже началось для Ивана в первом романе. Великим
страданием и сам Достоевский купил благодать веры: в
каторжной тюрьме, среди безвыходной тоски, нашел он
Бога и, найдя Его, уже мог воплотить те идеи о Боге и о мире,
которые мучили его душу.
Как мы знаем из признаний самого Достоевского, Лик
Христов еще во время его молодости, во времена
увлечений европейскими доктринами, неотразимо действовал
на его душу.
Рассказывая о своем знакомстве с Белинским, которое
состоялось в то время, когда Белинский увлекался
социалистическими учениями, Достоевский пишет в своем
«Дневнике» за 1873 год:
В новые нравственные основы социализма (которых,
однако, не указано до сих пор ни единой, кроме гнусных
извращений природы и здравого смысла) он (то есть
Белинский) верил до безумия и безо всякой рефлексии; тут
был один лишь восторг. Но как социалисту ему прежде
всего следовало низложить христианство; он знал, что
революция непременно должна начинать с атеизма. Ему надо
было низложить ту религию, из которой вышли
нравственные основания отрицаемого им общества.
Семейство, собственность, нравственную ответственность
личности — он отрицал радикально. (Замечу, что он был тоже
хорошим мужем и отцом, как и Герцен.) Без сомнения, он
понимал, что, отрицая нравственную ответственность
личности, он тем самым отрицает и свободу ее; но он
верил всем существом своим (гораздо слепее Герцена,
который, кажется, под конец усумнился), что социализм не
только не разрушает свободу личности, а напротив — вос-
становляет ее в неслыханном величии, но на новых и уже
адамантовых основаниях.
Тут оставалась, однако, сияющая личность самого
Христа, с которой всего труднее было бороться. Учение
Христово он, как социалист, необходимо должен был
разрушать, называть его ложным и невежественным челове-
-566-

Во что веровал Достоевский?
колюбием, осужденным современною наукой и
экономическими началами; но все-таки оставался пресветлый лик
Богочеловека, его нравственная недостижимость, его
чудесная и чудотворная красота. Но в беспрерывном,
неугасимом восторге своем Белинский не остановился даже
и перед этим неодолимым препятствием, как
остановился Ренан, провозгласивший в своей полной безверия
книге «Vie de Jesus» *, что Христос все-таки есть идеал красоты
человеческой, тип недостижимый, которому нельзя уже
более повториться даже и в будущем.
— Да знаете ли вы, — взвизгивал он раз вечером (он
иногда как-то взвизгивал, если очень горячился),
обращаясь ко мне, — знаете ли вы, что нельзя насчитывать грехи
человеку и обременять его долгами и подставными
ланитами, когда общество так подло устроено, что человеку
невозможно не делать злодейств, когда он экономически
приведен к злодейству, и что нелепо и жестоко требовать
с человека того, чего уже по законам природы не может
он выполнить, если бы даже хотел...
В этот вечер мы были не одни; присутствовал один из
друзей Белинского, которого он весьма уважал и во многом
слушался; был тоже один молоденький начинающий
литератор, заслуживший потом известность в литературе.
— Мне даже умилительно смотреть на него, — прервал
вдруг свои яростные восклицания Белинский, обращаясь
к своему другу и указывая на меня, — каждый-то раз, когда
я вот так помяну Христа, у него все лицо изменяется,
точно заплакать хочет... Да поверьте же, наивный вы
человек, — набросился он опять на меня, — поверьте же, что
ваш Христос, если бы родился в наше время, был бы
самым незаметным и обыкновенным человеком; так и
стушевался бы при нынешней науке и при нынешних
двигателях человечества.
— Ну, не-е-ет! — подхватил друг Белинского. (Я помню,
мы сидели, а он расхаживал взад и вперед по комнате.) —
Ну, нет: если бы теперь появился Христос, Он бы
примкнул к движению и стал во главе его...
— Ну да, ну да, — вдруг и с удивительною поспешностью
согласился Белинский. — Он бы именно примкнул к
социалистам и пошел за ними.
* «Жизнь Иисуса» (фр.)
-567-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Эти двигатели человечества, к которым
предназначалось примкнуть Христу, были тогда все французы: прежде
всех Жорж Занд, теперь совершенно забытый Кабет18,
Пьер Л еру и Прудон, тогда еще только начинавший свою
деятельность. Этих четырех, сколько припомню, всего
более уважал тогда Белинский. Фурье уже далеко не так
уважался. О них толковалось у него по целым вечерам.
Был тоже один немец, пред которым тогда он очень
склонялся, — Фейербах. (Белинский, не могший всю жизнь
научиться ни одному иностранному языку, произносил: Фи-
ербах.) О Штраусе говорилось с благоговением19.
ТУ
Но, несмотря на неотразимо стоявший пред ним Лик
Христов, Достоевский, тогда молодой человек, был
увлечен западническим потоком. И семена иных европейских
идей так глубоко запали в его душу, что бессознательно
для него самого эти идеи наложили печать на всю его
последующую деятельность до самого конца. Вот почему,
проникнувшись высоким духом и высоким настроением
православия, он тем не менее никогда не мог стать на строго
церковную почву, хотя хотел приблизиться и приближался
к ней. Но западничество его было западничеством
высшего порядка. Это не было наивное и полудетское
западничество Белинского, с восторгом и благоговением
подхватывавшего всякое «последнее слово», сказанное в Европе.
В процессе своего развития, сбрасывая с себя шелуху
западничества, Достоевский глубоко понял самую суть и смысл
европейской идеи — и это свое понимание выразил в
«Легенде о Великом Инквизиторе». Он как бы
перевоплотился в человека романской расы, до того, что, например,
г. Розанов готов приписать ему самому мировоззрение
Великого Инквизитора. Он до того перевоплотился, создавая
«Легенду», что в европейской поэзии мы можем указать
как бы прообраз того лица, которое он создал. Я
подразумеваю Великого Инквизитора, появляющегося в трагедии
Шиллера «Дон Карлос». Это тот же огромный образ, как
и у Достоевского, и если б Он появился снова на земле,
как является в «Легенде», то шиллеровский Великий Инк-
-568-

Во что веровал Достоевский?
визитор точно так же заключил бы его в узы и готов был
бы сжечь, — ибо Он мог бы помешать их делу.
Перечтите всю эту сцену (10-я сцена последнего акта)
между Филиппом и Великим Инквизитором, и вы там
найдете как бы программу «Легенды» Достоевского.
Припомним слова шиллеровского Великого Инквизитора,
обращенные к Филиппу:
Если
Уж от слов одних распалось зданье
Всех ваших правил, то с каким лицом,
Я спрашиваю вас, стам тысяч слабым
Душам вы подписали приговор?
За что ж они-то на костер всходили?20
На возражение короля: «ив человеке нужду ощутил» —
Инквизитор отвечает:
Что вам в человеке?
Для вас он цифра - больше ничего.
Иль мне с седым своим учеником
Под старость лет начать твердить зады?
Земной владыка, разучись нуждаться,
В чем потерпеть отказ он может. Если
Сочувствия вы станете искать,
То сделаете свет своею ровней.
Здесь вся идея «Легенды» Достоевского, что нисколько
не умаляет ее значения, ибо эта идея в «Легенде» развита
с такою силой, с таким проникновением всех
подробностей, с такою поразительною ясностию, что кажется, будто
и все прошедшие века со всею их борьбой, и все будущее
Европы воплотилось в лице Великого Инквизитора
«Легенды».
Но, выразив с такою силой европейскую мысль, он
противопоставляет ей еще с большею силой мысль
православную: Лик Христов, как его чтут в православии, и учение
Христово, как его понимает православие, учение, по
которому человек не цифра, не камень для здания, а бесконечно
ценен сам по себе; учение, которое, требуя послушания,
требует послушания свободного и не принимает, а отверга-
-569-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ет послушание рабское; учение, которое не сковывает
разум человеческий требованием слепого подчинения
авторитету, а, напротив, ценя разум как великий и прекрасный
дар Божий, говорит людям: «Все испытуйте— доброго
держитесь»21.
Таков смысл «Легенды». В ней обнаружена вся глубина
зла и лжи, но в то же время показана и глубина истины;
а и то и другое можно было сделать, лишь веруя в Истину.
Г. Розанов чрезвычайно проницательно указывает одну
черту Достоевского.
Всю жизнь он проповедовал Бога, — пишет г. Розанов. —
Из тех, которые слышали его, одни смеялись над его
постоянством и негодовали на его привязчивость, другие
ею умилялись, на него указывали. Но он будто не слышал
ни этого негодования, ни этого умиления. Он все говорил
одно, и только удивительно было всем, почему он с такою
радостною, утешительною идеей в сердце сам так беспросветно
сумрачен, так тосклив и тревожен22.
В подчеркнутых строках, в которых действительно
с большою глубиной указан характер настроения
Достоевского, заключается самый главный, так сказать,
психологический аргумент г. Розанова.
Но вот в чем ошибка. Нет на земле такого верующего
человека, который бы не испытывал мучительных
сомнений — сомнений, происходящих оттого, что нет на земле
человека, который достиг бы совершенной чистоты,
полной безгрешности. В Достоевском эти сомнения
отражались мукой его сердца, беспокойностью его настроения.
И чем выше, глубже, разностороннее натура человека, тем
эти сомнения язвительнее, тем более они наполняют душу
мраком, а сердце печалью. Так и было с Достоевским.
Великая скорбь о себе, о мире, о человеке проникает собою
все его писания.
Но муки его вовсе не были муки Ивана Карамазова.
У Ивана не могло быть никаких сомнений, потому что не
было и веры. Мука Ивана заключалась в том, что он
разумом своим понимал необходимость бытия Божия, но в
Бога не верил. Мука Достоевского заключалась в том, что ве-
-570-

По поводу статьи В. В. Розанова
ра его иногда застилалась сомнением. Подобное состояние
души превосходно и высокохудожественно изображено
на некоторых страницах так называемой «Исповеди»
графа Толстого23. Но вдохновлялся Достоевский не своими
сомнениями (ибо сомнением вдохновляться
невозможно), а своею верой — и именно это дало смысл,
направление и окраску всем его писаниям, дало ему ту силу
проникновения в душу человеческую, которой мы изумляемся.
Достоевский был не трагический атеист вроде Ивана
Карамазова, как то, по-видимому, думает г. Розанов.
Трагизм его заключался в ином: в борьбе его «страдающей
и бурной» души24, в борьбе со своею натурой, страстной,
беспокойной, постоянно выходящей из равновесия. Но
подробней вряд ли об этом можно говорить теперь, во-
первых, по неимению достаточных биографических
данных, а, во-вторых, потому, что память о Достоевском еще
слишком свежа. Теперь вряд ли кто решится
воспроизвести всю картину его душевной жизни, показать и все
величие, и все язвы этой души, показать ту борьбу добра и зла,
которая совершалась в этой страстной, беспокойной
и страдающей душе, с такою отчаянною смелостью
созерцавшей «бездну над собой и бездну под собой»25.
ПО ПОВОДУ СТАТЬИ В. В. РОЗАНОВА
В. Розанов. «Открытое письмо
к г. Алексею Веселовскому»
I
Статья г. Розанова заинтересовала очень многих. И
действительно, имея один недостаток — некоторую неясность,
она имеет много достоинств. Мысли, высказанные в ней,
несколько отрывочны, но очень глубоки и жизненны.
Г. Розанов — странный писатель. Без сомнения, он даровит
и искренен: качества, редко встречающиеся в нашей
современной литературе, которая мало-помалу обращается
в низменное и постыдное ремесло (постыдное, говорим
-571-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
мы, ибо самое обращение литературы в ремесло —
постыдно), но в то же время г. Розанов иногда вовсе не хочет
рассуждать, в чем и состоит задача критики и публицистики,
а предпочитает изрекать. Положим, и самые изречения его
часто очень любопытны и всегда искренни, но этот, так
сказать, «апокалипсический» прием изложения не всегда
удобен. Подобный прием показывает, что мысль, иногда
очень глубокая, не выношена самим автором, не уяснена
им окончательно для самого себя, что эта мысль пока есть
всего только еще субъективное его чувство, которого он
сам не успел осмыслить. Без сомнения, такое
субъективное чувство и есть первая ступень в глубокой мысли, но
только первая ступень.
Ап. Григорьев превосходно сказал, что мысль, если она
не плоть и кровь наша, не наши чувства, вымучившиеся
до слов, формул и определений, — вовсе и не есть мысль,
а одно баловство1; и прибавим, что писатель, у которого
нет таких мыслей, не заслуживает и названия писателя:
он — или ремесленник, или дилетант, обращающий
литературу в потеху своего тщеславия. У г. Розанова есть
такие мысли (как, например, в его прекрасных статьях о
Достоевском2 или в его статье в «Вопросах философии»
о H. H. Страхове3), но иногда он остается на первой
ступени сильного субъективного чувства, еще не «вымучивше-
гося», говоря словом Григорьева, до действительной
мысли. И тогда наш автор не рассуждает, а изрекает.
Как я уже сказал, любопытны и эти его «изречения»,
но они всегда требуют пояснений, а часто дают повод для
двусмысленных толкований.
Темой настоящей статьи г. Розанова послужила мысль
об отношении идеала к действительности, или об
отношении к ней представителей новой мысли, новой идеи — о
правах носителей этой идеи и о правах действительности.
Я не знаю, имел ли г. Розанов в виду эту тему так, как
я ее формулировал, но смысл его статьи, мне кажется,
заключается именно в этом.
Как видите, тема обширная и глубокая, тема, которую
можно характеризовать словами Фауста:
-572-

По поводу статьи В. В. Розанова
Немногие кой-что знавали, да и тех,
Когда они, в сердечной простоте,
Народу помыслы и души поверяли,
Их искони и жгли, и распинали...4
Итак, вот в чем смысл и значение вопроса — вопрос
идет об отношении этих носителей нового к
действительности, об их правах и о правах действительности.
И если вопрос поставить так (а иной постановки его, на
мой взгляд, быть не может), то надо сказать, что для
разрешения его г. Розанов выбрал совершенно неудачные
примеры: он говорит о «пострадавших» якобы от
действительности Чаадаеве, Писареве и Чернышевском и старается
доказать, что действительность была права. Но тут не
может быть и речи о том, кто прав, кто виноват, по той
простой причине, что ни Чаадаев, ни Чернышевский, ни
Писарев не только не пострадали от действительности, но
и не могли пострадать.
Посмотрим, в чем дело.
Г. Розанова возмутили иные мысли г. Алексея Веселов-
ского. Г. Веселовский в своей статье «Гоголь и Чаадаев»5,
между прочим, написал: «Приближается годовщина
великой комедии и многострадального письма (то есть
известного письма Чаадаева)6. Она наводит на грустные мысли».
Почему «многострадального» — письма и, вероятно,
автора его? — пишет г. Розанов, приведя эти строки из
статьи г. Веселовского. — Чаадаева в течение нескольких
недель посещал доктор и свидетельствовал его умственные
способности — шутка, более остроумная, чем
отяготительная для «автора». Слава мелась по его следам, доме-
лась до нашего времени и выразилась в
робко-почтительных, жалостливо-прискорбных строках вашей статьи как
последнем и не последнем эхо. Я припоминаю и еще
жалобы о «страдальчестве» писателей, проживавших долгие
годы не среди удовольствий «Северной Пальмиры»7, но
более скромных радостей Саратова, Перми или еще
каких мест.
Какая несправедливость, какой аристократизм духа!
Почему их страдания, описанные, рассказанные, вылив-
-573-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
шиеся слезами типографской краски, — оценены,
взвешены, и негодование шумит вокруг их как некоторая
мстительная память, и почему тихие слезы, невидные, не
взвешенные, но истинно горячие, — заметены в сор истории
потому только, что они не литературно выражены, что не
были переданы в письме ни к какому знаменитому
писателю и никогда не увидели «света»?
Как возмутительно!
Вот прекрасные строки, в которых выражена очень
глубокая мысль; но бросается в глаза несоответствие
между воодушевлением и глубокою мыслью этих строк и тем
поводом, по которому они написаны.
Г. Веселовский, вероятно, будет удивлен таким
«пламенным натиском» на него. В самом деле, он в своей статье
механически повторил несколько шаблонных, стершихся,
как ходячая медная монета, либеральных фраз, даже и не
задумываясь об их смысле, — и вот эти фразы, которые
и сам-то г. Веселовский не принимает серьезно, г. Розанов
принял серьезно. Зрелище поистине глубоко комическое —
комическое потому, что противнику г. Розанова прямо
непонятен будет его искренний энтузиазм.
По-видимому, и сам г. Розанов это понимает и
чувствует. Он совершенно ясно видит, кто такой г. Веселовский
как писатель. Вот превосходные, необыкновенно меткие
его слова, обращенные к г. Веселовскому:
Под формулу Чаадаева о вере растленной, о жизни
бездушной на Севере — подходите вы и ваши вялые
слушатели в аудиториях теперешнего университета или не более
разгоряченные читатели статей ваших, о которых
сатирик наших дней сказал, что «они почитывают», в то
время как авторы «пописывают»8, — и все тем кончается, не
мешая нисколько пищеварению.
В другом месте своей статьи г. Розанов еще яснее и еще
с большею проницательностью выражает свою мысль:
Ведь это вы, вялый собиратель упавших колосьев на
ниве истории, можете одновременно и восхищаться
«Письмом» Чаадаева — без сомнения, видя в нем только
-574-

По поводу статьи В. В. Розанова
красоту формы и некоторую литературную
«знаменитость» , и оставаться чиновником своей империи и сыном
своей церкви — без сомнения, и в них видя только
необходимый ритуал своего личного habitus'a *.
Так вот в чем дело, вот какие настроения руководят
писателями, подобными г. Веселовскому. Отсюда и тот
особый смысл, который они придают словам
«многострадальный», «страдание», «мученичество» и т. п. Не говоря уже
о Чернышевском, Писареве и т. д., на языке подобных
писателей чиновник, лишенный казенного жалованья за
слишком неосторожное высказывание
противоправительственных мнений, «пострадал за убеждения», да и сам
такой чиновник, по теперешнему времени, считает себя
«мучеником своих убеждений». И подобные люди никак
не могут заметить самого главного, а именно — что
убеждений-то у них вовсе нет, потому что — и я полагаю, что это
для всякого ясно, — убежденный человек просто не сумеет
совместить свои, положим, антимонархические
убеждения с казенным окладом. Это прямо невозможно.
Обыкновенно, как старинные взяточники ссылались на жену и
детей, в подобных случаях ссылаются на «обстоятельства».
Не худо по этому случаю припомнить слова Берне:
И благородный человек, — говорит он, — может быть
рабом обстоятельств, но лакеем обстоятельств может быть
только человек неблагородный 9.
Очевидно, такие «мученики убеждений», о каких мы
сейчас говорили, есть не «рабы обстоятельств», а «лакеи
обстоятельств». О каких же убеждениях тут может быть
речь?
Но возвратимся к прерванному.
//
Я уже сказал, что г. Розанов выбрал неудачные
примеры. Без сомнения, и теперь есть те, которые, по словам
Фауста, когда «народу помыслы и души поверяли, их иско-
* внешность {лат.)
-575-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ни и жгли, и распинали». Конечно, теперь не жгут и не
распинают, но есть иные виды мученичества для тех,
которые говорят хотя чуть-чуть новое слово. Однако ни
Чернышевский, ни Писарев не принадлежали к числу
таких людей, и «действительность» не только не восстала
против них, а, напротив, приняла их с распростертыми
объятиями.
У Достоевского в «Преступлении и наказании» есть
прекрасное замечание о людях, которые действительно
говорят новое, и о людях, которым только кажется, будто
они говорят новое. Свою мыль Достоевский влагает в уста
Раскольникова.
Несмотря на врожденную склонность их (то есть
людей, которым кажется, что они говорят новое) к
послушанию, — говорит Раскольников, — по некоторой игривости
природы весьма многие из них любят воображать себя
передовыми людьми, «разрушителями», и лезть в «новое
слово», и это совершенно искренно. Действительно же
новых они в то же время весьма часто не замечают и
презирают как отсталых и унизительно думающих людей10.
И Чернышевский, и Писарев именно принадлежали
к таким людям и поэтому не только не встретили гонения
со стороны общества, а были встречены восторгами
большинства. Если они «пострадали», то вовсе не вследствие
их столкновения с «действительностью», а вследствие их
столкновения с действующими в России законами.
Чернышевский, как известно, был сослан в Сибирь,
а потом доживал свой век в Саратове; Писарев просидел
некоторое время в крепости. Но литературная их
деятельность тут была ни при чем. Чернышевского судили за
политическое преступление, как судили многих не
литераторов; Писарев попал в крепость по обвинению или
подозрению в политическом преступлении, как попадали
многие не литераторы. Что литературная их деятельность тут
была ни при чем, ясно указывает уже тот факт, что
Чернышевский написал свой роман «Что делать?» в тюрьме11,
а Писарев из крепости12 посылал статьи в «Русское слово»,
которые там и печатались за его подписью.
-576-

По поводу статьи В. В. Розанова
И роман Чернышевского, написанный в тюрьме, и эти
статьи Писарева встречались большинством читающего
общества с восторгом — о каком же столкновении с
«действительностью» тут может быть речь?
Если есть у нас яркий пример писателя, пострадавшего
от «действительности», так это — Гоголь. Он в самом деле
нравственно пострадал от «действительности». Когда
появилась его «Переписка» 13, на него восстало все
читающее общество, мнение которого выразил Белинский,
назвавший Гоголя в своем известном письме «апологетом
невежества и апостолом кнута» 14, — восстали против
Гоголя даже и его друзья.
Ничего подобного ни с Чаадаевым, ни с
Чернышевским, ни с Писаревым не было.
Г. Розанов прекрасно объясняет смысл деятельности
Чернышевского, Писарева и их эпигонов.
Он (Чернышевский) не понимал, как не понимал
Писарев, — пишет г. Розанов, — не понимали все «они», — что
его роль в истории, положение в литературе, заслуга
перед землей есть заслуга городской «барыньки»,
пришедшей на деревню посмотреть «девушек» и втихомолку,
отведя их в сторону от родного дома, объяснять им, что есть
места более приятные, занятия более легкие, чем
каторжный труд над жнитвом, и притом — где они будут ходить
не в посконных сарафанах, но в шерстяных и даже в
шелковых «принцессах»...
Совершенно верно. Именно таков был смысл
деятельности этих писателей, — и эта деятельность имела успех.
Но успех этот объясняется просто невежеством
большинства читающего общества, отсутствием в нем какого бы то
ни было определенного миросозерцания.
Эти писатели, Чернышевский, Писарев и пр.,
говорили, что жизнь есть не труд, не страдание, не
самоотречение, не тяжелый подвиг, а наслаждение15; их проповедь
была проповедью «реабилитации плоти» 16 — и «ветреное
племя» 17, конечно, пошло за ними. Пропаганда хорошо
была рассчитана на дурные стороны природы человеческой.
Брак, семья, воспитание детей —дело тяжелое, трудное,
-577-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
подвиг — самопожертвование; «свободная любовь» — дело
легкое и приятное, доставляющее все удовольствия и не
налагающее никаких обязанностей. И проповедники
новой нравственности, в сущности, сказали своим адептам
следующее: «Делайте открыто то, что вы делали до сих
пор потихоньку, не стыдитесь того, чего прежде
стыдились, ибо стыдного тут ничего нет». И как же было людям,
не имевшим прочного миросозерцания, не поддаться
такой соблазнительной проповеди...
///
Но обратимся к Чаадаеву.
Напрасно г. Розанов придает так мало значения его
деятельности. Она значительнее, чем ему кажется. Г.
Розанов, приводя отрывок из воспоминаний Буслаева18,
особенно указывает на то, что Буслаев, упомянув о письме
Чаадаева, замечает, что после он его не перечитывал.
В этом г. Розанов видит отношение Буслаева к этому
письму как к явлению ничтожному. Но это не так. Буслаеву
и незачем было его перечитывать: раз прочтя это письмо,
он ясно понял его значение. А значение «Философических
писем» заключается в том, что ими положено начало нагиему
западничеству. Характер деятельности Чаадаева не имеет
ничего общего с характером деятельности
Чернышевского и Писарева, но деятельность Чернышевского и
Писарева связана как с исходным своим пунктом с письмом
Чаадаева. Почему, например, тот же г. Веселовский с таким
сочувствием относится к Чаадаеву? Что за странное
явление? Чаадаев проповедовал католицизм и всемирную
будущность России под его знаменем, — казалось бы, что
общего у г. Веселовского, русского «умеренного либерала»,
с такою проповедью?
Но наши либералы ценят в Чаадаеве другое; они ценят
в нем то, что он первый выступил с радикальным
отрицанием России, ее духа, ее истории, ценят они то, что он
первый сказал про Россию, что она — чистый лист бумаги, на
котором можно написать все, что угодно, что народ
русский — этнографический материал, который можно обра-
-578-

По поводу статьи В. В. Розанова
ботать как угодно. И вот по этой-то канве, созданной
Чаадаевым, наше западничество вышивает свои узоры;
отправляясь от мысли Чаадаева, стали возможны и
Добролюбовы, и Писаревы, и Чернышевские, и вообще стало
возможным, получило точку опоры все наше
западничество. Таково, в кратких словах, значение деятельности
Чаадаева.
Что касается отношения к Чаадаеву современного ему
общества, то оно совершенно понятно. Мы сказали уже,
что характер деятельности Чаадаева не имеет ничего
общего с характером деятельности Чернышевского или
Писарева; но взрыв общественного негодования,
обрушившийся на Чаадаева, объясняется тою же нашей
некультурностью, как и взрыв восторга, каким была встречена
деятельность Добролюбова, Чернышевского и Писарева.
Общество, негодовавшее на Чаадаева, имело веру в
Россию, в народ наш, в нашу историю, в православие, но веру
инстинктивную, неосмысленную. Отсюда и негодование.
Затронули то, во что общество веровало, но чего по своей
некультурности не могло отстоять на почве твердой мысли
и осмысленного убеждения. Люди же высокого ума и
культуры, также веровавшие в Россию, но веровавшие
осмысленно, имевшие определенное и твердое мировоззрение,
отнеслись к Чаадаеву совершенно спокойно. Так отнесся
к нему Пушкин. Припомните его знаменитое письмо к
Чаадаеву 19. В этом письме мы находим спокойный и твердый
тон уверенного в своей правоте человека, наряду с
одушевлением истинного патриота, и неотразимую
аргументацию, которая именно своим спокойствием почти
безжалостно раздавливала противника. Так же спокойно отнесся
к Чаадаеву и император Николай Павлович. Теперь уже
совершенно выяснилось что мера, им принятая против
Чаадаева20, была принята единственно для успокоения
общественного возбуждения, произведенного
«Философическим письмом».
И посмотрите, в наше время, после славянофилов,
после того, как была создана наша художественная
словесность, в наше время, когда все более усиливается и углуб-
-579-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ляется русское самосознание, совершенно аналогичная
чаадаевской проповедь, проповедь г. Вл. Соловьева,
собственно говоря, прошла бесследно. Она возбудила
сочувствие между либералами, по тем же причинам, как и
проповедь Чаадаева, но не вызвала никакого общественного
возбуждения. Люди, осмысленно верящие в Россию (как,
например, H. H. Страхов и Д. Ф. Самарин21), спокойно и
твердо разоблачили ложность этой проповеди — вот и все.
Сделав эти, казавшиеся мне необходимыми, замечания
на статью г. Розанова, я в то же время не могу не выразить
величайшего сочувствия прекрасным заключительным
строкам этой статьи.
Г. Розанов приводит отрывок из воспоминаний Буслаева
о том, как пострадал цензор, ректор университета
Болдырев, который, нагло обманутый Надеждиным,
воспользовавшимся добродушною доверчивостью старика,
пропустил статью Чаадаева. Приведя этот рассказ и упомянув, что
Буслаев лишь несколько строк посвящает самому письму
Чаадаева, г. Розанов пишет эти прекрасные строки:
И одновременно он (то есть Буслаев) живо и ярко
изображает всю ту маленькую, незатейливую
действительность, на фоне которой кичливо и самонадеянно
выскочило это «Письмо»; он не забыл ни одного отчества милых
людей, потерпевших в этой передряге, не забыл
«захлебывающегося» рассказа взволнованной женщины, ни
ломберного стола, ни вечерних утех старого ректора. Вся эта
живая жизнь, без выдающегося, без героического —
очевидно, в сознании великого ученого (и вместе
несравненного художника), — носит в себе несравненно более цены
и достоинства, она более заслуживает нашего почтения
и любви, чем несколько печатных страниц рассуждения
ума сухого и непроницательного, сердца бедного и
недалекого, но ничего об этой своей недалекости не знающего.
В этих строках высказано надлежащее, истинное
отношение как к Чаадаеву, так и к воспринявшему в нем
начало западничеству — отношение твердое и прямое, чуждое
ненужного и затемняющего дело раздражения...
-580-

А. П. ЧЕХОВ
(1860-1904)
тношение Говорухи-
Отрока к Чехову
составляет весьма
показательный сюжет для характеристики
не только писателя, но и самого
критика: здесь произошло взаимное
отражение двух эстетических систем.
С одной стороны, мы видим,
насколько писательский облик Чехова с
первых шагов его в большую литературу
был нов для литературы конца XIX в.,
насколько полностью раскрыться ему
предстояло лишь в следующем, XX
столетии. Столь же очевидным
становится и то, насколько Говоруха-Отрок так
и остался человеком XIX в., и, верно
улавливая те или иные новаторские
черты в Чехове, он готов объяснить
их чем угодно, только не тем, что
появился писатель, которого нельзя
объяснить, оставаясь в рамках
прежних эстетических представлений.
Разумеется, надо оговориться, что
Говоруха-Отрок застал только ранний
период творчества Чехова, все лучшее
было написано позднее.
По существу, только повесть
«Степь» Говоруха-Отрок сумел и
понять, и оценить почти сразу, но с обя-
-581-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
зательной оговоркой «почти»; на примере отношения к ней
можно видеть, как постепенно «дозревал» критик до ее
понимания. Поначалу он писал о «Степи» с явной снисходительностью:
«...у г.Чехова нет объединяющей мысли. Отсюда — какая-то
растерянность в тоне и приемах, недоконченность в изображении,
так что иногда ровно ничего и понять нельзя. Вот почему
большая часть мелких рассказов г. Чехова <...> представляет собою
только всего что бойко рассказанные анекдоты; вот почему
в его немногих более крупных вещах, как, например, в рассказе
"Степь", можно найти намек на удачный образ (отец
Христофор), но и только» (статья о «Скучной истории»; наст, том,
с. 588).
Уже два года спустя, в отзыве на «Палату № 6», градус похвал
резко повысился: «В своей повести "Степь" он создал лицо отца
Христофора, живое, жизненное и правдивое. Отец
Христофор — тип положительный, и, конечно, большая заслуга
правдиво воспроизвести такой тип» (наст, том, с. 612). Но и здесь
общая оценка творчества Чехова оставалась снисходительной:
«Миросозерцание г. Чехова слишком неопределенно, мысль его
слишком слаба и разбросанна, он сам себе не может дать отчет
в своих наблюдениях, чувствах и впечатлениях, и вот почему, как
только пытается взять дело поглубже, заглянуть дальше
поверхности, так все у него срывается, и все его наблюдения, чувства,
впечатления не отливаются в строгие и законченные формы,
а накопляются какою-то бессмысленною грудой, в которой не
может разобраться ни сам автор, ни читатель» (наст, том, с. 613—
614). (Кстати, этот рассказ чеховеды на протяжении
нескольких десятилетий интерпретировали с помощью одной-един-
ственной цитаты из Ленина: «Вся Россия — палата № 6», которая
и по сей день продолжает подвергаться нещадной
эксплуатации, теперь уже в сочинениях школьников.) Наконец, в
рецензии на «Рассказ неизвестного человека» «Степь»
рассматривается как произведения классическое: «В таких его произведениях,
как "Степь", где создано прелестное лицо отца Христофора, все
ясно, просто, перед читателями действительно развертывается
как бы "сама жизнь", очищенная ото всего случайного и
ненужного...» (наст, том, с. 635).
Последняя рецензия затрагивала и одну из весьма значимых
для Говорухи-Отрока тем: рассказ посвящен судьбе
несостоявшегося террориста. Свой главный вопрос к автору и его герою
критик сформулировал так: «Как созрела в душе "неизвестного
-582-

А. П. Чехов
человека" ненависть против старика Орлова <...> как созрела
эта фантастическая ненависть, во имя которой на наших глазах
совершались дела мрачные, фантастические, кровавые,
поражавшие своею непонятностью <...> вот психологический
вопрос, главный и основной вопрос по отношению к нигилизму,
вопрос, который должен быть разрешен художником в
изображении такого состояния души человеческой. Здесь узел всего
дела, именно его надо развязать, и тогда все темное станет
ясным, все тайное обнаружится, — тогда станет понятною самая
сущность того душевного состояния, которое обозначают
словом нигилизм» (наст, том, с. 638—639). Ответ, который
предлагает автор, Говоруху-Отрока не удовлетворяет: «...этот-то узел
в повести г. Чехова не развязан, а потому загадка остается
загадкой» (наст, том, с. 639). Эта, как и некоторые другие статьи Гово-
рухи-Отрока о Чехове, могут служить примером непонимания
нового подхода к изображению внутреннего мира человека,
исключающего готовые ответы и рецепты спасения.
Впрочем, Говоруха-Отрок отметил и сочувственно оценил
некоторые особенности отношения Чехова к своим героям:
«Очевидно, все его симпатии на стороне простых людей — на
стороне баб, мужиков, дьячков, старомодных сельских
священников и т. д. <...> Отношение же его к так называемым
интеллигентным людям и не совсем определенное, и двойственное, но
большею частью насмешливое и как бы пренебрежительное»
(статья о рассказе «Убийство»; наст, том, с. 672).
При этом новизну писательских приемов в изображении
человека он склонен был относить к недостаткам: в отзыве о
рассказе «Анна на шее» Говоруха-Отрок утверждал, что «он
написан небрежно», «производит впечатление анекдота» (там же),
и даже ставил Чехову в образец героиню пьесы Островского
«Бесприданница». Наиболее сочувственные отзывы посвящены
тем рассказам, которые критику удавалось «додумать» за
писателя, перевести на язык собственных эстетических и этических
понятий, как это было с рассказом «Супруга». Во вступительной
статье мы приводили свидетельства о том, что нечто подобное
приходилось пережить самому Говорухе-Отроку; может быть,
поэтому с таким воодушевлением критик изложил в этом отзыве
собственные взгляды на современное ему отношение к браку,
сложившееся под влиянием «веяний времени». Но там, где
тема чеховского рассказа оказывалась менее созвучной
(например, в отзыве на рассказ «Ариадна»), Говоруха-Отрок опять
-583-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и опять писал о «поверхностном отношении к жизни» и
«совершенном игнорировании внутреннего смысла событий» (наст,
том, с. 694).
В свое время К. И. Чуковский в книге о Чехове предложил
заглавие для «статей и рецензий о Чехове, печатавшихся в
современной ему журналистике», — «Двадцать лет непонимания»
(Чуковский К. Чехов // Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М.: Тер-
ра — Книжный клуб, 2001. Т. 4. С. 273). Говоруха-Отрок не был
исключением в этом ряду, почти во всех его статьях
проявлялась отмеченная Чуковским «непривычка к новаторским
методам» писателя, которая заставляла его утверждать, что Чехов
«ничего не проповедует, никуда не зовет, ничему не учит, ни на
что не жалуется, ничего не желает» (Там же. С. 274).
ОЧЕРКИ
СОВРЕМЕННОЙ БЕЛЛЕТРИСТИКИ
Г. Чехов. По поводу его нового рассказа.
А. Чехов. «Скучная история»
I
Г. Чехов пользуется популярностью. Книжки,
издаваемые им, раскупаются и читаются; критика, если можно
назвать этими словами нашу газетную и журнальную
«критику», относится к нему благосклонно. Его хвалят в изданиях
совершенно различных «направлений». Вообще г. Чехов
представляет собою литературное явление, о котором
«говорят», и вот почему необходимо на нем остановиться,
необходимо разобраться в этом деле. Попробуем сделать это.
Несомненно, произведения г. Чехова выдаются на фоне
современной беллетристики, но это еще довольно
скользкая рекомендация, ибо нужно ли говорить, каков этот
фон? Ведь трудно даже сказать, кто в наше время не
печатает в журналах и не издает отдельно своих творений?
Бесчисленные беллетристы, бесчисленные поэты, не
говорю уже о драматургах, — грамотные, полуграмотные и
даже решительно безграмотные — все печатают, все издают.
-584-

Очерки современной беллетристики
Не так было еще в недавнее время. Тогда издать книжку
считалось чуть ли не подвигом; издать плохую книжку —
непростительною наглостью. Тургеневы и Толстые робко
выступали на литературную арену, подписывались
псевдонимами или начальными буквами своих фамилий,
«издавались» разве после усиленных настояний своих друзей
и почитателей. Все это, конечно, мелочи, но мелочи,
свидетельствовавшие об уважении к литературе. Конечно,
и тогда были литературные промышленники, но эти
промышленники отделялись от литературы, как масло от
воды; не они «давали тон». Теперь не так, теперь тон дают
именно разные литературные промышленники, а этот
тон отражается и на людях, не совсем лишенных
дарования, как отразился он хотя бы на г. Чехове. «На войне, как
на войне», — решают такие люди, не совсем лишенные
дарования, и делают все, чтобы пробиться, чтобы
достигнуть успеха во что бы то ни стало — всегда в ущерб
дарованию, всегда в ущерб литературности.
Так случилось и с г. Чеховым. Начал он с писания
«рассказцев» в «Будильнике», в «Осколках» и тому подобных
изданиях; потом писал в газетах «еженедельную»
беллетристику: новый род, созданный общим понижением у нас
литературности; немудрено, что и беллетристические
вещи, помещаемые им теперь в журналах, тоже отдают
запахом «еженедельной» беллетристики. Некогда обдуматься,
некогда опомниться, некогда привести себя в порядок; да
и трудно отвыкнуть от укоренившихся привычек,
которые проедают, как ржа, и без того весьма небольшое,
весьма невысокого качества дарование.
Все это очень жаль. Правда, иные находят, что и вовсе
не стоит говорить о беллетристике, что это, так сказать,
«ложный род» 1. Так думает Шопенгауэр. Он находит, что
беллетристика, даже талантливая, вредна уже тем одним,
что заслоняет от читателей, по его выражению, истинно
художественные произведения. Так думал, и совершенно
независимо от Шопенгауэра, потому что не был знаком
с его произведениями, Ю. Ф. Самарин. Он считал
беллетристику делом решительно бесполезным, о чем и развил
-585-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
свои мысли в прекрасной статье, помещенной в первом
томе его «Сочинений»2.
Если посмотреть с этой точки зрения, то, конечно,
нечего и сожалеть, что маленькие беллетристические
дарования, вроде дарования г. Чехова, увлекаются
«промыслом» в ущерб литературности.
Но, во-первых, беллетристика бывает разная, а
во-вторых, куда уже нам до художества! Художество у нас было,
но уже и быльем поросло. Да ведь художество — дело
слишком большое, большими обстоятельствами
обусловленное, а жизнь все течет и течет, предъявляет все новые
и новые явления, о которых интересно узнать что-нибудь
хотя бы уже не от художника, а от даровитого
беллетриста. Ведь художество требует, кроме дарования, кроме
способности воплощать в образах свои мысли и чувства, —
ведь оно требует еще способности «проникновения», для
которого необходима высокая объективность, дающаяся
недаром, объективность, которую можно лишь
выстрадать. Ведь подвиг художника — это в своем роде подвиг
аскета и мученика, подвиг всей жизни. Прочтите
биографию любого из великих и даже не великих, но истинных
художников, — прочтите такую биографию, и вы увидите,
что она всегда есть история психологического
мученичества, история тяжелого подвига. Разве не мученики
Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Достоевский? Разве не
мученик граф Л. Н. Толстой, разве его «Исповедь» (которая во
многих местах представляет образцы высокого
художества), разве его «Смерть Ивана Ильича» не есть крик
невыносимой боли?
И вот если художник возносит нас в сферу чистого
созерцания, в сферу «проникновений» очищенного великим
страданием духа, то беллетрист (то есть хороший
беллетрист), оставаясь на земле, даст нам результаты —
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет...3
Если художество есть поучение мудреца,
проникающего в самую сущность вещей, то хорошая беллетристика
-586-

Очерки современной беллетристики
есть бесхитростный рассказ неглупого, наблюдательного
и искреннего человека. Вот почему произведения
хороших беллетристов, вроде А. Додэ (подразумеваем
преимущественно первоначальные его произведения), нашего
Вл. Короленко (подразумеваем лишь книжку его
«Рассказов» 4), производят на читателя такое впечатление, как
рассказ старого, давнишнего друга, который, возвратившись
из далекого странствования, уютно усевшись у
пылающего комелька, рассказывает о том, что он видел и слышал,
что пережил и перечувствовал. Он ведь и не претендует
на «проникновение» и «откровение», он ведь не желает
и не может обнаружить пред слушателем еще новые
глубокие и вечные тайны души человеческой; он просто
рассказывает о неизвестных местах и людях, вместе с вами
плачет и смеется, удивляется и восхищается, недоумевает
и негодует. Так рассказывать может не всякий, и вот
почему — это тоже талант; и вот почему такой беллетрист
может рассказать о том, что вокруг вас, что вы видите
каждый день так, как бы рассказывал о неведомых местах
и людях. Пусть он скользит по поверхности, не
проникает вглубь, но все-таки кое-что он для вас осветит, кое-что
осмыслит, хотя на мгновение тронет вас, заставит
улыбнуться или задуматься.
К таким беллетристам, как я уже сказал, можно
причислить А. Додэ и, с некоторыми оговорками, нашего Вл.
Короленко; но кто знаком с произведениями Чехова, тот вряд
ли решится причислить сюда и его: чего-то у него
недостает, чего-то не хватает...
Есть другой род беллетристики. Дело в том, что под
художество подделаться нельзя, под беллетристику —
можно. И подделываются. Случалось ли вам видеть
неуклюжих и недалеких болтунов, любящих рассказывать всем
и про все? Если такой болтун успеет научиться шаблонным
литературным приемам, он свою тяжелую и плоскую
болтовню облекает в форму романа или повести — и вот вам
источник многих романов и повестей, которые мы
встречаем на журнальных страницах. Случалось ли вам видеть
сплетников, которые всегда знают «всю подноготную»?
-587-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Если подобный сплетник овладеет шаблонным
литературным приемом, он тотчас же свою сплетню облекает в
форму романа или повести, — и вот вам еще новый «род»
беллетристики. Наконец, если один из бесчисленных у нас
Хлестаковых сумеет как-нибудь овладеть тем же
шаблонным литературным приемом, он тотчас же облекает свое
вранье в форму романа или повести — и вот еще новый
источник многочисленных наших «журнальных» романов.
Все это сходит за беллетристику, между тем как все это
есть какая-то скучная и неприличная канитель,
находящая, однако, свой круг читателей.
Г. Чехова нельзя, конечно, причислить и к подобного
рода беллетристам: он остается где-то посредине. Он, как
я уже сказал, не лишен дарования, он умеет рассказывать,
и даже очень бойко, видна у него и наблюдательность,
порой умение схватить живые черты, — но, не говоря уже
о некоторой вульгарности приема и языка, о постоянном,
утрированном подражании внешним приемам Л. Толстого,
приемам, оторванным от их внутреннего смысла и
значения, не говоря о том, что «бойкость» является плохою
заменой легкости и изящества языка, — не говоря уже обо
всем этом, надо заметить, что у г. Чехова нет объединяющей
мысли. Отсюда — какая-то растерянность в тоне и приемах,
недоконченность в изображении, так что иногда ровно
ничего и понять нельзя. Вот почему большая часть мелких
рассказов г. Чехова (а они составляют, по крайней мере,
три четверти всех его произведений) представляют собою
только всего что бойко рассказанные анекдоты; вот
почему в его немногих более крупных вещах, как, например,
в рассказе «Степь», можно найти намек на удачный образ
(отец Христофор), но и только.
Я сейчас сказал: «нет объединяющей мысли» — и боюсь
быть превратно понятым. Говоря так, я, конечно, не
требую от беллетристического произведения того, что
принято называть «тенденциозностью», потому что мысль
и тенденция — два понятия, совершенно разные и даже
исключающие друг друга. Мысль — это нечто органическое,
растущее и развивающееся, тенденция — нечто механиче-
-588-

Очерки современной беллетристики
ское, механически воспринимаемое; чтобы иметь мысль,
надо иметь ум, а тенденцию иначе и воспринять нельзя,
как в решительно пустую голову. Мысль освещает явления
жизни, объясняет их — объясняет смысл фактов и сама
расширяется, развивается, усложняется под напором фактов;
на тенденцию только всего что нанизывают факты, как
грибы на ниточку. И если какой-нибудь гриб не лезет, то
просто его отбрасывают. Люди мыслящие имеют и
миросозерцание, которое есть результат работы мысли; люди,
у которых мысли нет, а есть лишь тенденция,
миросозерцания (в философском смысле этого слова, конечно) иметь
не могут, и просто, не рассуждая, прикидывают к жизни
раз взятый напрокат аршин и меряют. Наконец, столь же
невозможно произведение художественное, не
проникнутое объединяющею мыслью, как невозможно
тенденциозное художественное произведение.
Так вот, г. Чехов ушел от тенденциозности, которой
почти нет в его произведениях, но не дошел до объединяющей
мысли, а стал писать как Бог на душу положит. Это признак
теперешней какой-то общей умственной и нравственной
усталости: «мыслили, мыслили, ничего не вышло, дай-ка
совсем бросим, а будем писать так, авось что-нибудь и
выйдет».
Но в том-то и дело, что мы в последние двадцать пять,
тридцать лет очень мало мыслили, а подменив понятие
о мысли понятием о тенденции, только и делали, что
занимались бессмысленною и вредною умственною
гимнастикой... А теперь, когда спохватились, оказалось, что
решительно разучились мыслить, одним из ярких примеров
чего может служить г. Чехов, писатель, не лишенный
дарования, но и за всем тем ничего не предъявляющий,
кроме «коротеньких строчек, коротеньких мыслей», как
выразился как-то покойный Салтыков5.
И снова боюсь быть понятым превратно. Я говорю не
о формальной стороне и уже, конечно, не о величине, не
о размерах рассказов г. Чехова. Чтобы не ходить за
сравнениями к большим художникам (тут всегда возражают: «Ну,
что это вздумали сравнивать с Тургеневым и Толстым!»),
-589-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
возьмем одного из современных беллетристов, уже здесь
упомянутого г. Короленко. Дарование у него тоже
небольшое, но у него есть «объединяющая мысль», есть
миросозерцание, еще не законченное, не выработанное,
очевидно, еще самому ему неясное, но оно есть, и он не пишет
так, на авось, а потому каждый, самый маленький рассказ
его (из удачных, конечно), как, например, «Старый
звонарь» 6, совершенно закончен и производит цельное,
изящное впечатление; даже «отрывки» его, и те производят
впечатление законченности. Не то у г. Чехова. Возьмите
самый большой рассказ его «Степь» или последнюю его
повесть, давшую предлог для этой статьи: рассказано
много, а сказано мало, и что есть там живого, тонет в массе
ненужного, как и во всех очерках г. Чехова.
//
Все сказанное о г. Чехове я не стану подтверждать
выписками и подробным разбором его многочисленных
очерков и рассказов. Это была бы совершенно
бесполезная и ненужная работа. Произведения г. Чехова
популярны, читаются; следовательно, каждый интересующийся
этим делом сам может проверить, правильна ли
характеристика этих произведений, которую я дал здесь.
Прибавлю, что все сказанное мною выше совершенно может быть
отнесено и к последнему рассказу нашего автора «Скучная
история», на котором, однако, все же нам придется
остановиться несколько подробнее.
Иной читатель после всего сказанного, быть может,
подумает, что не стоило бы и писать о г. Чехове; но если
некоторая популярность этого автора объясняется более
тем, что, как говорится, «на безрыбье и рак рыба, на
безлюдье и Фома дворянин», то во всяком случае критике
нельзя оставить это дело так, не выяснив, что Фома есть не
более как Фома, а если и попал в «дворяне», то
единственно по недоразумению, весьма, впрочем, естественному
в наше время полного упадка литературности,
объясняемого чрезвычайным расширением круга читающей
публики, причем увеличение количества идет в ущерб качеству.
-590-

Очерки современной беллетристики
Прежде чем скажем о новом рассказе г. Чехова, надо
сделать одно замечание. Иные наши «критики»,
занимавшиеся произведениями г. Чехова, указывали на
пессимистический их колорит7. Все дело тут опять-таки в недоразумении,
происходящем от употребления иных слов совершенно
не в том значении, какое они действительно имеют.
Злоупотребляют у нас и словом пессимизм. Наряду с другими
словами, имеющими высокое значение, ему придали
обиходный смысл. Надо устранить это недоразумение.
Есть высокий пессимизм— пессимизм христианский. Это
учение признает, что «мир во зле лежит»8, — и указывает
почву для «примирения» в высоких идеях покаяния,
страдания и искупления. Таким пессимизмом проникнуты
создания величайших художественных гениев, как Шекспир,
как Сервантес, как наши Гоголь и Пушкин. На крыльях
этого миросозерцания, этого пессимизма они подымались
в самые высшие области искусства, стремясь отыскать
идеальное в реальном, бесконечное в конкретном, а в этом
и заключается высшая задача искусства.
Есть еще иной пессимизм — пессимизм философский.
Ярким выразителем его является Шопенгауэр. Это
учение не столь высокое, как учение христианского
пессимизма, но все еще высокое. Это учение трагическое. Оно
взрезывает анатомическим ножом все земные дела и
приходит к тому же, что «мир во зле лежит», но, не зная и не
признавая вечного идеала, стоящего над миром и
светящего во тьму мира, это учение видит только эту тьму, а
потому впадает в безнадежные противоречия, вращаясь в
замкнутом круге протеста без основ, страданий без исхода,
жажды без удовлетворения. Таким пессимизмом
проникнуты произведения многих, менее великих, чем названные
раньше, но все же великих художников. Достаточно
назвать Байрона, достаточно назвать нашего графа Л. Н.
Толстого, в художественных созданиях которого ярко
отразился этот философский пессимизм, смешанный уже
с русскою мистикой.
В произведениях г. Чехова нет и следа того или другого
пессимизма, но в них, действительно, отразился ходячий
-591-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
пессимизм, пессимизм толпы, пессимизм, создавшийся
и существующий спокон века на почве маленького,
ходячего здравого смысла и мелочной претензии маленьких
личностей. Это тот пессимизм, о котором хорошо сказал
Достоевский, коснувшись «отрицателей и мудрецов в
пятачок серебра» 9. Вот таким-то пессимистическим
«отрицателем и мудрецом в пятачок серебра» является во
многих своих произведениях и г. Чехов. Этот пессимизм не
задается «гамлетовскими вопросами», он не спрашивает:
Отчего, под ношей крестной,
Весь в крови влачится правый10...
Этому пессимизму нет дела до того, «что будет там,
в стране безвестной, откуда ни один пришлец не
возвращался» и; этому пессимизму недоступны «вопросы» гейнев-
ского юноши, «в безумной тоске» допрашивавшего море:
Кто мне откроет, что тайна от века,
В чем состоит существо человека,
Как он приходит, куда он идет,
Кто там вверху, над звездами, живет? 12
Этот пессимизм просто самодовольно брюзжит на
жизнь или самодовольно же подхихикивает над нею с
точки зрения своего крохотного «ходячего»
миросозерцания. От этого пессимизма чрезвычайно легок переход
к сентиментальности и к драматизованию совершенных
пустяков. Подтверждением сказанному могут служить
многие произведения г. Чехова, но лучшее
подтверждение мы найдем в его драме «Иванов» 13.
Г. Чехов пробовал себя и в драматическом роде. Его
драма, как, по крайней мере, писали в газетах, имела успех
на сцене, что неудивительно, так как трудно даже сказать,
какие изделия наших бесчисленных драматического цеха
мастеров не имеют успеха на современной сцене. Но не
в том дело. Драма г. Чехова — произведение ничтожное.
Вульгарность языка и приемов здесь особенно бросается
в глаза; вместо действия и движения — ряд ненужных и
утомительных диалогов. Словом, автор имел ошибочное суж-
-592-

Очерки современной беллетристики
дение — и в этом все дело. Он думал, что если
действующие лица налицо и разговаривают, то это и есть драма; но
это не драма, а просто «диалоги». Но я заговорил о драме
г. Чехова не с целию ее разбирать — нам она нужна лишь
как хорошая иллюстрация к вышесказанному. Герой
драмы — Иванов — «разочарованный» и «разбитый» человек —
словом, пессимист. О характере его ничего нельзя
сказать; характер этот так и остается тайной автора.
Никаких «действий» Иванов не совершает, то есть таких,
которые бы характеризовали человека. Действующие лица
много говорят о герое пьесы, но опять-таки не о его
действиях, а лишь высказывают свои мнения о нем. Что
касается до «сокровенных мотивов», то и здесь автор
оставляет нас в неведении. Иванов очень много говорит о себе
и от себя, но все, что он говорит, характеризует его как
человека недалекого и склонного к ненужным
излияниям—не более. Он «устал жить», потому что «растратил
свои силы», — вот смысл всего, что он говорит о себе,
насколько можно уловить этот смысл в его бессвязной
и придурковатой болтовне. Как и на чем растратил
Иванов свои силы до «смертной усталости», он объясняет сам
в следующих выражениях:
Видишь ли, что я хотел сказать. У меня был рабочий
Семен, которого ты помнишь. Раз во время молотьбы он
захотел похвастать своею силой, взвалил себе на спину
два мешка ржи и надорвался. Умер скоро. Мне кажется,
что я тоже надорвался. Гимназия, университет, потом
хозяйство, школы, проекты. Веровал я не так, как все,
занимался не так, как все, горячился, рисковал, деньги свои,
сам знаешь, бросал направо и налево, был счастлив и
страдал, как никто во всемуездеи.
Весь монолог — верх совершенства, и может заставить
расхохотаться мертвого, но я думаю, что при одних этих
словах: «был счастлив и страдал, как никто во всем уезде» —
в театре должен был раздаться взрыв неудержимого
смеха. А между тем автор выставляет своего героя вовсе не
смешным, и даже совершенно напротив, чуть только не
-593-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
лицом трагическим, а во всяком случае «мрачным
пессимистом».
Вот это-то и есть тот самый обиходный, вульгарный
пессимизм, о котором я говорил выше. Иллюстраций из
той же пьесы г. Чехова можно было бы привести
множество. Возьмем лишь одну, так как она очень характерна.
Вот это место, которое, подобно только что
приведенному, достигает, так сказать, обратного действия, то есть
вызывает смех. Объясняясь с «героиней» пьесы, Шурочкой,
Иванов говорит: «Я умираю от стыда, что я, здоровый,
сильный человек, обратился не то в Гамлета, не то в Ман-
фреда» 15. Даже по нашему «свободному от просвещения
времени» редко кто договаривался до подобного, а г.
Чехов договорился. Он сочувствует своему герою, он
относится к нему серьезно, а «герой» объясняет, что Гамлеты
и Манфреды всё от глупостей страдали, всё «проклятые
вопросы» разрешали, разрешить не могли, всё
добивались, «что будет там?» 16 — а мы, мол, от «школ», да от
«проектов», да еще от «школьного переутомления» (зри
монолог: «гимназия, университет») страдали так, «как во всем
уезде никто не страдал», — и пожалуй, Гамлет-то с Манфре-
дом нам в подметки не станут.
Теперь, надеюсь, совершенно понятно, каким
«пессимизмом» проникнуты произведения г. Чехова...
///
Мне не много придется прибавить, говоря о последнем
рассказе г. Чехова, озаглавленном «Скучная история».
«Скучная история» и рассказана весьма скучно. Кто-то
из «критиков» г. Чехова заметил, что «Скучная история»
есть подражание «Смерти Ивана Ильича» графа Л. Н.
Толстого п; кто-то другой опровергал это. Но оба эти «кто-то»
не нашли нужным изложить свои мысли, а просто, как
у нас водится, подтверждали по многу раз каждый свое
мнение: «подражал — не подражал», — и все тут.
Собственно говоря, подражание, конечно, очевидное, но
постольку же, поскольку, например, продающиеся мальчишками
игрушечные модели Исаакиевского собора, сделанные из
-594-

Очерки современной беллетристики
мела и разноцветной бумаги, могут быть названы
«подражанием» Исаакиевскому собору. Чтобы понять это, стоит
лишь указать на смысл и значение «Смерти Ивана
Ильича», чего, к сожалению, наша критика, занимающаяся
всем на свете, до романов Ольги Шапир включительно,
до сих пор не сделала.
Коснувшись в статье, посвященной произведениям
г. Чехова, «Смерти Ивана Ильича», мне придется лишь
кратко указать на самую сущность дела, не развивая своих
мыслей подробно, да для нашей ближайшей цели это и не
нужно. Как все наши замечательные литературные
явления всегда сводятся к Пушкину и Гоголю, в них имеют
свое начало, так точно к Гоголю сводится и «Смерть
Ивана Ильича». Это не более как неполное и одностороннее
развитие гоголевской темы. Гоголю мы обязаны
изумительным по своей глубине анализом нашей
общественности, сложившейся под воздействием европейских влияний.
Его создания являются глубочайшим художественным
обличением «петербургского» периода нашей истории, той,
«французско-нижегородской общественности», которая
развилась в продолжение этого периода. В его
произведениях отразилась именно та общественность, которая уже
утратила —
И нравы, и язык, и старину святую18,
которая променяла
...величавую одежду на другую
По шутовскому образцу...
которая вместе с «нравами» и одеждой утратила и связь
со своим народом, забыла его веру, коидеалы. В созданиях
Гоголя отразились нравы того «образованного
общества», которое изменило своей задаче: осмыслить
инстинктивную веру народную, заключить в незыблемые формы
инстинктивные идеалы народные — таков общий смысл
созданий Гоголя. Изумительная картина нашей
общественности, отразившей в себе европейский склад жизни, дана
Гоголем главным образом в «Мертвых душах». Картина,
-595-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нарисованная Гоголем, в своем ужасающем значении
остается верною и теперь. По существу своему теперешняя наша
общественность ничем не отличается от изображенной
Гоголем, кроме иных форм выражения, И вот ужасающий
смысл созданной им смешной картины разъяснен самим
же Гоголем в сохранившихся случайно черновых
набросках, где он намечает существенные черты своего
произведения. Вот что мы читаем в этой программе:
Идея города. Возникшая до высшей степени пустота.
Пустословие, сплетни, перешедшие пределы. Как все это
возникло из безделия и приняло выражение в высшей
степени смешное19.
И далее:
Как пустота и бессмысленная праздность жизни
сменяется мутною, ничего не говорящею смертью. Как это
страшное событие совершается бессмысленно. Не
трогаются. Смерть поражает нетрогающийся мир. И еще
сильнее, между тем, должна представиться читателю
мертвенная бесчувственность жизни. Проходит мгла жизни и еще
глубже скрытая в ней тайна. Не ужасное ли это явление —
жизнь без подпоры прочной? Не страшно ли великое она
явление? Так слепа... (следуют неразобранные строчки)
жизнь при бальном сиянии, при фраках, при сплетнях
и визитных билетах.
Вот какую программу для поэмы вынес Гоголь из
наблюдений над современною ему общественностью; эту
программу он, к великому несчастию, лишь в самой малой
мере осуществил в «Мертвых душах», унеся с собой в
могилу тайну потрясающих образов и картин,
долженствовавших возникнуть на фоне его программы. Такую же
точно программу поэмы мог бы вынести и современный
художник из наблюдений над окружающею его
общественностью; он мог бы ее осуществить в изображении
современных типов. Мы и находим это у иных современных
писателей, между прочим, у графа Л. Н. Толстого.
Например, слова из программы Гоголя: «так слепа... жизнь при
бальном сиянии, при фраках, при сплетнях и визитных
-596-

Очерки современной беллетристики
билетах» — могли бы послужить прекрасным эпиграфом ко
многим главам «Анны Карениной»; «Смерть Ивана
Ильича», наконец, как бы прямо осуществляет эту программу,
особливо второй ее пункт, начинающийся словами: «Как
пустота и бессмысленная праздность жизни»20 и т. д.
Далеко не совершенно воплощенный замысел этого
произведения Л. Н. Толстого (что особенно бросается в глаза
в последней главе) уже совершенно совпадает с
гоголевскою программой. В «Смерти Ивана Ильича» мы
встречаемся с художественным воспроизведением такой же точно
общественности, какая воспроизведена у Гоголя. Сам Иван
Ильич, общество, окружающее его, — все это гоголевские
типы, взятые лишь с иным приемом и в измененной
обстановке. Весь склад чувств и мыслей этих людей, этого
общества — те же самые, как и у общества, изображенного
Гоголем. Только в общественности, воспроизведенной
Толстым, эти чувства и мысли выражаются не в таких
грубых, а в более утонченных формах. Таким образом, все
различие заключается в более совершенной дрессировке,
которую иные называют воспитанием. Но сущность та
же, интересы те же, центр, вокруг которого вертится все,
тот же. Это ничего, что у Гоголя берут взятки, а у Толстого
не берут; дело вовсе не во взятках, потому что ведь и
взятки есть всего только форма выражения. Но если вы
перечтете внимательно хотя гоголевские отрывки: «Утро
делового человека», «Тяжбу», а вслед за тем внимательно
прочтете те главы в «Смерти Ивана Ильича», где
описывается обычное течение жизни героя этого рассказа и
общества, его окружающего, — вы тотчас же заметите, что
смысл жизни толстовского Ивана Ивановича и
гоголевских Ивана Ивановича («Утро делового человека») и Про-
летова («Тяжба»), — что смысл жизни всех этих людей
один и тот же; что объекты их мыслей и желаний одни
и те же; что отношение их к своему делу, к своей службе —
одно и то же, как и к жизни вообще, что даже манера
мыслить и выражаться одна и та же, только у Ивана Ильича
утонченнее, цивилизованнее. Все это так ясно, что, если
бы понадобилось, то можно было бы даже не доказать,
-597-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
а просто показать все это одним сопоставлением выписок
из названных произведений Гоголя и Толстого.
В остальном, как я уже заметил, Толстой, увлеченный
своею религиозно-философскою доктриной,
застилавшею его художественное зрение на иных и важнейших
пунктах, не довел дела до конца, не воплотил в
совершенстве свой замысел. В изображении душевного состояния
Ивана Ильича, когда пред ним, уже осененным
таинственным крылом смерти, предстал ужасающий вопрос о
смысле его жизни, великолепно воплощены в образах эти слова
гоголевской программы: «Проходит странная мгла жизни
и еще глубже21 скрытая в ней тайна. Не ужасное ли это
явление — жизнь без подпоры прочной}» В изображении
впечатления, какое производит смерть Ивана Ильича на
общество (1-я глава), снова великолепно передано, «как это
страшное событие совершается бессмысленно (для
окружающих). Не трогаются. Смерть поражает нетрогающий-
ся мир. И еще сильнее, между тем, должна представиться
читателю мертвенная бесчувственность жизни». И это последнее
требование Гоголя, выраженное в подчеркнутых нами
строках, в совершенстве выполнено Толстым. Но в
описании самой смерти Ивана Ильича (последняя глава) не
с полною художественною ясностью, а шатко и с
колебаниями передано, «как пустота и бессмысленная праздность
жизни сменяется мутною, ничего не говорящею смертью».
Повторяю, и у Гоголя, и у Толстого изображена одна и та же
общественность, проведена одна и та же идея города, —
общественность, явившаяся как последствие европейского
влияния на нашу так называемую «образованную» толпу.
W
Так вот чему вздумал подражать г. Чехов, вот за какую
тему взялся этот выразитель мнений и чувств той самой
«образованной» толпы. Как и всякий подражатель, он,
конечно, схватил лишь внешние приемы, оторванные от их
смысла, да и те вульгаризовал. Толстой отмечает,
например, иные мелочи в отношениях Ивана Ильича к
окружающим, к жене, к дочери и т. д. — и г. Чехов старается де-
-598-

Очерки современной беллетристики
лать то же, но выходит вовсе не то. У Толстого эти мелочи
дают смысл всему рассказу, у г. Чехова они решительно
бессмысленны и не нужны. Так, когда Толстой этими
мелочами рисует картину охлаждения Ивана Ильича к его
жене, то причина этого охлаждения понятна и доказана
ясно: она лежит в тех мотивах, по которым Иван Ильич
женился, а мотивы эти заключались в некотором
физическом влечении да в желании поступить и в этом случае
так, как поступают «все». И когда физическое влечение
стихло, то брак, в основу которого не было положено
никакой высокой идеи, уже по одному этому обратился в
вульгарное «сожительство», тягостное для обеих сторон.
Г. Чехов, рабски, но бессмысленно подражая Толстому,
изображает так отношения героя своего рассказа к его
жене:
Я смотрю на свою жену и удивляюсь, как ребенок
(рассказ ведется в форме записок героя). В недоумении
я спрашиваю себя: неужели эта старая, очень полная,
неуклюжая женщина, с тупым выражением мелочной22
заботы и страха пред куском хлеба, со взглядом, отуманенным
постоянными мыслями о долгах и нужде, умеющая
говорить только о расходах и улыбаться только дешевизне, —
неужели эта женщина была когда-то тою самою
тоненькою Варей, которую я страстно полюбил за хороший, ясный
ум, за чистую душу, красоту и, как Отелло Дездемону, за
«сострадание к моей науке»?23
Не говоря уже об этой совершенно нелепой ссылке на
Отелло, так как тут автор вследствие излишней
«бойкости» просто заболтался, в приведенной цитате ярко
сказывается бессмысленное подражание Толстому. Начало цитаты
не вяжется с подчеркнутыми строками, как и обратно. 1е-
рой рассказа даже не думает, что он ошибся в своей жене,
что не было ни «ясного ума», ни «чистой души»; он просто
думает, что каким-то волшебством «ясный ум» и «чистая
душа» превратились в тупость и в мелочность.
Волшебства, конечно, никакого нет, а вся эта бессмыслица
является просто результатом бессмысленного же подражания.
-599-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Но это подражание, так сказать, «косвенное». «Прямое»
же, образчики которого можно встретить на каждой
странице «Скучной истории», доходит до комизма, до простого
переписывания «из Толстого». Вот один такой образчик.
В детстве она (дочь героя рассказа) очень любила
мороженое, и мне часто приходилось водить ее в
кондитерскую, — читаем у г. Чехова. — Мороженое для нее было
мерилом всего прекрасного. Если ей хотелось похвалить
меня, она говорила: «Ты, папа, сливочный!» Один
пальчик назывался у нее фисташковым, другой сливочным,
третий малиновым и т. д. Обыкновенно, когда по утрам
она приходила ко мне здороваться, я сажал ее к себе на
колени и, целуя ее пальчики, приговаривал: сливочный...
фисташковый... лимонный...
Г. Чехов, по наивности думая, что все уже совершенно
позабыли «Войну и мир» и Наташу Ростову, пользуется
буквально сценой из этого романа24, лишь вульгаризируя
ее, и воображает, что это сойдет за оригинальное...
Дело в том, что г. Чехов не понял смысла «Смерти
Ивана Ильича», и потому весь его рассказ является
бессмысленным подражанием этому произведению и манере
Толстого вообще. Приведенных образцов того и другого
подражания, «прямого» и «косвенного», достаточно,
чтобы подтвердить мою мысль. Но г. Чехов благодаря своей
бойкости не ограничивается подражанием; он хочет
пойти «дальше Толстого». Толстой в своей повести изобразил
жизнь и смерть обыкновенного, заурядного
«интеллигента»; г. Чехов в своем рассказе хочет изобразить жизнь
и смерть или, по крайней мере, так сказать, предсмертное
состояние «знаменитого ученого». «Так выйдет
позабористее», — думает г. Чехов, знающий свою публику, — и,
точно, выходит «позабористее». Рассказ написан в форме
«Записок» «знаменитого ученого» и начинается так:
Есть в России заслуженный профессор Николай
Степанович такой-то, тайный советник и кавалер; у него так
много русских и иностранных орденов, что когда ему
приходится надевать их, то студенты величают его иконоста-
-600-

Очерки современной беллетристики
сом. Знакомство у него самое аристократическое; по
крайней мере за последние 25—30 лет в России нет и не
было такого знаменитого ученого, с которым он не был
бы коротко знаком. Теперь дружить ему не с кем, но если
говорить о прошлом, то длинный список его славных
друзей заканчивается такими именами, как Пирогов,
Кавелин и поэт Некрасов, дарившие его самой искреннею
и теплою дружбой. Он состоит членом всех русских и трех
заграничных университетов. И прочее, и прочее. Всё это
и многое, что еще можно было бы сказать, составляет то,
что называется моим именем.
Так пишет сам о себе Николай Степанович, по
утверждению г. Чехова; — так начинает свой рассказ г. Чехов. Не
правда ли, «забористо»? Цель достигнута, обиходный
читатель совершенно заинтригован и, по всегдашней
обывательской привычке, пускается в бесконечные догадки:
«Кто это?» Догадки праздные, потому что Николай
Степанович, очевидно, есть один из тех министров и
посланников, с которыми играл в карты Хлестаков25, — но ведь
обывателю это все равно, да и самому г. Чехову тоже все
равно. Вышло «забористо» — и все тут, а уже это не беда,
что, кроме «забористости», в рассказе ничего больше
и нет.
«Пойти дальше Толстого»... Да, Толстой изобразил
человека заурядного, не имеющего никакого
миросозерцания, кроме того, какое свойственно его среде; Иван
Ильич живет, думает и чувствует «как все»; и вот такого-то
человека автор заставил столкнуться с вопросом о жизни
и смерти, о смысле жизни — и вот на этом-то фоне создал
потрясающую картину растерянной, смятенной,
измученной души человеческой. Иван Ильич, заурядный Иван
Ильич отошел на задний план, а на первом вырос в
размерах колоссальных и предстал пред смущенным читателем
вековечный вопрос о жизни и смерти, будя в душе его
другой вековечный вопрос:
...Страх, что будет там?26
Г. Чехов взял «знаменитого ученого», следовательно,
человека с определенным, сложившимся миросозерцани-
-601-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ем, выработанным годами и десятилетиями усиленной
мысли, напряженного чувства, и такого-то человека
ставит лицом к лицу с тем же вековечным вопросом:
...Страх, что будет там?..
И что же вышло? Совершенно пустяки. Принимаясь за
«Записки» «знаменитого ученого» Николая Степановича,
вы с полным правом ожидаете встретить глубокую
психологическую историю борьбы сильного духа, закаленной
мысли с самим собою, борьбы, в которой каждый шаг,
каждый вершок уступается с боя; вы ожидаете встретить
историю ломки целого миросозерцания, упорно
отстаивающего себя; вы ожидаете встретить изображение ума
большого, сердца широкого, — хотя ума
заблуждающегося, хотя сердца отравленного; вы уже предчувствуете, как
с трепетом будете ждать исхода этой роковой борьбы...
И что же находите? Вместо действительных «Записок»
«знаменитого ученого» собственный рассказ г. Чехова,
подобный всем его рассказам, — собственный рассказ г.
Чехова, на этот раз скрывшегося под личиной «знаменитого
ученого». Но личина никого не может ввести в
заблуждение: «Записки» сочинены в том же вульгарном тоне, с тем
же вульгарным приемом; нельзя поверить, чтоб их писал
«знаменитый ученый»; мысли автора «Записок» заняты
совершенными мелочами, суждения его об явлениях
жизни, науки, искусства обличают не глубокий ум, не широкое
сердце, а набитую на писании «еженедельной
беллетристики» руку, и «знаменитый ученый» в «Записках», которые
приписывает ему г. Чехов, является не более как
раздражительным старикашкой, весьма недалеким, с
претензией на «пессимизм», глубокомыслие и остроумие. А
«пессимизм» тот же самый, как и везде у г. Чехова,— ходячий,
обиходный...
Как-то Достоевский, характеризуя тупость иных
наших самоубийц, с негодованием и сожалением восклицал:
«И ни одного гамлетовского вопроса!»27 То же можно
сказать о «Записках», приписываемых г. Чеховым
«знаменитому ученому»: «И ни одного гамлетовского вопроса!»
-602-

j^^_ Очерки современной беллетристики __^^=
А разве возможны такие «записки» без «гамлетовских
вопросов»?
Г. Чехов в начале своего рассказа очень кстати
напомнил нам одно имя: имя Пирогова. Но если бы он,
припомнив имя, дал себе труд припомнить и «Дневник»,
оставленный нам Пироговым и составивший первый том его
сочинений28, он, быть может, отказался бы от своей
бойкой затеи: сочинить и предложить своим читателям
«записки знаменитого ученого». Быть может, он тогда бы
понял, как пишутся такие «записки», каковы их смысл
и значение. А «Дневник» Пирогова именно, как бы
нарочно, написан на тему рассказа г. Чехова. В нем с
потрясающею правдивостью изображена борьба с самим собою
крепкого духа, обширного ума, столкнувшихся с
«гамлетовским вопросом»; там именно изображено распадение
годами сложившегося, законченного и прочного
миросозерцания, не давшего ответа на вопрос о смысле и
значении жизни и смерти...
Но г. Чехову явно до всего этого весьма мало дела; он
думает, что «бойкость» его выручит, и действительно, она
выручает его в глазах нетребовательных читателей. Для
таких читателей в рассказе выведена какая-то
бесшабашная девица, которая «отрицает брак» даже не во имя какой-
нибудь утопии, а просто во имя того весьма не нового,
впрочем, соображения, что и «без мужа» прожить можно:
«мущин» сколько угодно, была бы охота»; эта девица,
которую нельзя назвать в печати приличествующим ей именем,
по обыкновению современных драматургов и
романистов, которому следует на этот раз и г. Чехов, окружается
ореолом и окутывается в туман базарного романтизма.
Для таких же читателей в рассказе выведен какой-то
невозможный профессор, «злой ум», по мнению
«знаменитого ученого» Николая Степановича, произносящий, тем не
менее, на многих страницах разные тупые пошлости,
выдаваемые автором за остроумие, и занимающийся
пережевыванием не менее тупых сплетен. Тут же есть столь
свойственные г. Чехову «анекдоты» о студенте, о молодом
враче, желающем держать на доктора, и т. д., и т. д.
-603-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
И вот при помощи таких-то нехитрых средств и
способов г. Чехов желает пойти дальше Толстого...
Здесь можно было бы и окончить характеристику
литературной деятельности нашего автора, но прибавлю еще
только несколько строк.
Г. Чехов любит описывать природу, а его «критики»
находят, что он в этом деле мастер. Не будем спорить, а
приведем лишь один отрывок из «описаний природы»,
встречающихся в рассказах нашего автора. Вот как г. Чехов
описывает восход солнца:
Окруженное легкою мутью, показывалось29 громадное,
багровое солнце. Широкие полосы света, еще холодные,
купаясь в росистой траве, потягиваясь и с веселым видом, как
будто стараясь показать, что это надоело им, стали ложиться
по земле. Серебристая полынь, голубые цветы свинячьей
цыбульки, желтая сурепа, васильки — все это радостно
запестрело, принимая свет солнца за свою собственную улыбку30.
Подчеркнутые строчки не требуют комментариев, —
замечу только, что г. Чехов подобным образом описывает
природу на двух, трех и пяти страницах подряд...
Но и за всем тем г. Чехов имеет не только читателей,
но и почитателей... Печальный «признак времени» —
времени серенького, вульгарного, не литературного...
ЧЕРТЫ НРАВОВ
По поводу повести А. Чехова «Жена»
I
Вот что я писал о г. Чехове года два назад1 :
Он не лишен дарования <...> например, в рассказе
«Степь» можно найти намек на удачный образ (отец
Христофор), но и только.
И далее:
Так вот, г. Чехов ушел от тенденциозности, которой
почти нет в его произведениях, но не дошел до объединяющей
-604-

Черты нравов
мысли, а стал писать как Бог на душу положит. <...>
Возьмите самый большой рассказ его, «Степь», или
последнюю его повесть, давшую предлог для этой статьи:
рассказано много, а сказано мало, и что есть там живого, тонет
в массе ненужного, как и во всех очерках г. Чехова.
После этого отзыва, сделанного на основании
нескольких книжек рассказов г. Чехова и появившейся тогда
новой его повести «Скучная история», он ничего или почти
ничего не писал. Теперь появляется новая его повесть
«Жена». Я принялся за нее с интересом. В два года много
воды утекло, в два года мало ли какие превращения могли
произойти с г. Чеховым. Но оказалось, что вода не утекла
и превращений не произошло. Г. Чехов остался тем же
г. Чеховым со всеми особенностями,
охарактеризованными в только что приведенных выписках. Все то же
утрированное подражание внешним приемам Л. Н. Толстого, все
то же отсутствие объединяющей мысли, все то же
«коротенькое», если позволено будет так выразиться,
отношение к жизни. Если что прибавилось, то разве претензия
на что-то как бы высшее, на широкий захват, на глубокий
анализ. Но претензия так и осталась претензией, и, быть
может, благодаря именно ей повесть г. Чехова вышла
гораздо слабее прежних его произведений. Так, внешнее
подражание Толстому доведено здесь до комизма, а
внутреннего содержания уже решительно никакого нет. На первой
же странице своей повести г. Чехов пишет:
Обеспокоенный анонимным письмом и тем, что
каждое утро какие-то мужики приходили в людскую кухню
и становились там на колени, и тем, что ночью из амбара
вытащили двадцать кулей ржи, сломав предварительно
стену, и общим тяжелым настроением, которое
поддерживалось разговорами, газетами и дурною погодой, —
обеспокоенный всем этим, я работал вяло и неуспешно...
Это до смешного похоже на Толстого, до того, что вы
невольно вспоминаете, на какой странице у Толстого вы
читали что-то подобное. Это, конечно, пустяки, и не в том
дело. Но вот что интересно. Почему это наши новейшие
-605-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
беллетристы даже и в подражании нейдут дальше
внешнего? Как только они пытаются подражать внутреннему
смыслу созданий Толстого, так у них ничего не выходит.
Не удивительно, что Толстой наложил свою мощную руку
на разных беллетристов «третьего сорта», — это явление
обыкновенное и постоянно повторяющееся в истории
литературы, — но удивительно, что даже и подражать не
умеют. Так, г. Чехов в своей настоящей повести, очевидно,
хотел подражать «Крейцеровой сонате», но и того не сумел.
«Крейцерова соната» — произведение не
художественное, без сомнения, но оно проникнуто таким пафосом
отчаяния, в нем слышатся такие страшные вопли и
стенания нестерпимой душевной боли и муки, что уже этим оно
производит неотразимое, хотя и тягостное впечатление
на читателя. В этом произведении мы видим страшную
борьбу «великого, но омраченного духа»2 с самим собой —
и уже одно это зрелище приковывает наше внимание. Но
разве этому можно подражать? Вот почему то, что у
Толстого выходит ужасно и отвратительно, у его
подражателей выходит скучно и низменно; вот почему, где Толстой
режет по живому, там его подражатели лишь копаются
в своих собственных мелких чувствах и мыслях — и ни до
чего не могут докопаться.
Собственно говоря, больше и нечего сказать о повести
г. Чехова, и я не начал бы этой беседы, если б эта повесть
не давала возможности высказать кое-что по поводу ее.
И здесь, как и во всех больших произведениях г. Чехова,
«рассказано много, а сказано мало», кое-что «живое тонет
в массе ненужного», — но вот этим-то «живым», этими-то
кое-где мелькающими чертами живой жизни можно
воспользоваться.
//
Фоном для своей повести г. Чехов избрал самую
современнейшую современность: действие происходит в одном
из уездов, пострадавших от неурожая. На этом фоне, на
фоне голода, автор показывает своих действующих лиц.
С одной стороны выступает уездная «интеллигенция» в ли-
-606-

Черты нравов
це доктора Соболя и Ивана Ивановича Брагина, с другой
стороны — помещик и «ученый» инженер, пишущий
«Историю железных дорог», резонер и доктринер, и его жена
Наталья Гавриловна, дама «не понятая», не понятая, по
крайней мере, своим мужем. Г. Чехов, по-видимому,
противопоставляет простоту и простодушие уездной
«интеллигенции» резонерству «развитого» инженера и
заставляет этого резонера отступить, так сказать, на всех пунктах.
Простота и простодушие, конечно, вещи хорошие, но
давно уже сказано, что иная «простота хуже воровства», —
и вот г. Чехов не замечает, что его «интеллигенты»
отличаются именно этою самою простотой. Это те же, еще
гоголевские, типы, но уже окрещенные именем
«интеллигенция». Вот в чем дело, и вот чего не замечает автор. Не
замечает, но выдает своих героев общим тоном их
поведения и разговоров, их манерой держаться и держать себя.
Прочитывая сцены из повести г. Чехова, в которых
принимают участие его «интеллигенты», невольно
припоминаешь несколько строк из «Мертвых душ».
Жители города, — писал Гоголь, — и без того, как мы
уже видели в первой главе, душевно полюбили Чичикова,
а теперь, после таких слухов, полюбили еще душевнее.
Впрочем, если сказать правду, они все были народ
добрый, жили между собою в ладу, обращались совершенно
по-приятельски, и беседы их носили печать какого-то
особенного простодушия и кротости: «Любезный друг Илья
Ильич!»; «Послушай, брат, Антипатр Захарович!»; «Ты
заврался, мамочка Иван Григорьевич!» К почтмейстеру,
которого звали Иван Андреевич, всегда прибавляли
«шпрехен зи дейч, Иван Андрейч!» Словом, все,было
очень семейственно. Многие были не без образования:
председатель палаты знал наизусть «Людмилу»
Жуковского, которая еще была тогда не простывшею новостию, и
мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул,
долина спит», и слово чу произносил так, что в самом деле
виделось, как будто долина спит, для большего сходства
даже зажмуривал глаза. Почтмейстер вдался более в
философию и читал весьма прилежно, даже по ночам, «Юнго-
вы ночи» и «Ключ к таинствам натуры» Эккарстгаузена,
-607-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
из которых делал весьма длинные выписки; но какого
рода они были, это никому не было известно; впрочем, он
был остряк, цветист в словах и любил, как сам выражался,
уснастить речь. А уснащивал он речь множеством разных
частиц, как-то: «сударь ты мой, этакий какой-нибудь,
знаете, понимаете, относительно, так сказать» и прочими,
которые сыпал он мешками; уснащивал он речь, тоже
довольно удачно, подмаргиванием, прищуриванием одного
глаза, что все придавало весьма едкое выражение его
сатирическим намекам. Прочие тоже были люди более или
менее просвещенные: кто читал Карамзина, кто
«Московские ведомости», кто даже и совсем ничего не читал. Кто
был то, что называется тюрюк, то есть человек, которого
нужно было поднимать пинком на что-нибудь; кто был
просто байбак, лежавший, как говорится, весь век на боку,
которого даже напрасно было подымать: не встанет ни
в каком случае. Насчет благовидности уже известно, все
они были люди надежные. Все были такого рода,
которым жены в нежных разговорах, происходящих в
уединении, давали названия: кубышки, толстунчика, пузанчика,
чернушки, кики, жужу и пр. Но вообще они были народ
добрый, полный гостеприимства, и человек, вкусивший
с ними хлеба-соли или просидевший вечер за вистом, уже
становился чем-то близким3.
«Интеллигенция», изображаемая г. Чеховым,
совершенно ничем не отличается от общества, описанного
Гоголем, — так что решительно не знаешь, в чем же видеть
«прогресс»? Конечно, все это не так важно: не так важно,
что доктор Соболь ни к селу ни к городу всех называет
«экчелленца», а Иван Иванович при всяком удобном и
неудобном случае говорит «чепухенция» и т. п. словечки, но
ведь и умиляться тут особенно нечем. Позвольте лишь
одно замечание, невольно напрашивающееся. Что это
значит в самом деле, что, например, мужик по-своему держит
себя просто и с достоинством, а «интеллигент» никак
этого не умеет сделать? Не говорю уже о достоинстве, но
и простоту он подменил вульгарностью. Не доказывает ли
это именно полного отсутствия какого бы то ни было
внутреннего содержания?
-608-

Черты нравов
Однако воротимся к прерванному. Итак, «ученый»
инженер г. Чехова никак не может освоиться с уездным
обществом, его коробит эта вульгарность, принимаемая
многими за простоту, — а г. Чехов, по-видимому, находит, что
причиной этому служат доктринерство и резонерство его
героя. Конечно, доктринерство и резонерство — вещи
очень плохие, однако, сдается мне, что вовсе не надо быть
резонером и доктринером, чтобы не иметь особого
пристрастия к обществу мещански-вульгарному и
распущенному. Тем не менее, «героиня» повести г. Чехова, Наталья
Гавриловна, чувствует себя в этом обществе как рыба в
воде, желает играть в нем роль, и вот уже одно это наводит
на мысль, что вряд ли эта дама есть «не понятая натура»,
как, по-видимому, склонен думать автор; вряд ли она
вроде этакой «оссиановской женщины», как выражается
Стива Облонский про одну балетную танцорку, живущую у
него на содержании4...
///
Герой повести г. Чехова, от имени которого и ведется
рассказ, описывает отношения свои к жене так:
Моя вторая семья, т. е. жена Наталья Гавриловна, жила
в нижнем этаже, в котором занимала все комнаты.
Обедала, спала и гостей своих она принимала у себя внизу,
совсем не интересуясь тем, как обедаю, как сплю и кого
принимаю я. Отношения наши были просты и не натянуты,
но холодны, бессодержательны и скучны, как у людей,
которые давно уже далеки друг другу, так что даже их жизнь
в смежных этажах не походила на близость. Любви
страстной, беспокойной, то сладкой, то горькой как полынь,
какую прежде возбуждала во мне Наталья Гавриловна, уже не
было; не было уже и прежних вспышек, громких
разговоров, попреков, жалоб и тех взрывов ненависти, которые
оканчивались обыкновенно со стороны жены поездками
за границу или к родным, а с моей стороны — посылкой
денег понемногу, но почаще, чтобы чаще жалить
самолюбие жены. (Моя гордая, самолюбивая жена и ее родня
живут на мой счет, и жена при всем своем желании не может
-609-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
отказаться от моих денег — это доставляло мне
удовольствие и было единственным утешением в моем горе.)5
Вот как поставлено дело. Совершенно так, как
предписано в «Крейцеровой сонате», — однако выходит то, да не то.
Но не станем забегать вперед, а сперва отыщем то
немногое живое, что есть в повести г. Чехова.
Вот как рисуются отношения Натальи Гавриловны к ее
мужу Павлу Андреевичу:
Жена говорила с Иваном Ивановичем и смеялась. Ее
щеки, смеющийся глаз (она сидела ко мне в профиль)
и движения головы говорили мне: «Для вашего и моего
спокойствия я решила при всех обстоятельствах не
замечать вас вовсе».
А вот еще. Павел Андреевич решается пойти к жене
вниз. У нее гости. Через четверть часа после прихода
мужа разыгрывается такая сцена:
— Павел Андреевич, мне нужно поговорить с вами, —
сказала мне жена.
Она извинилась пред гостями и вышла в соседнюю
комнату. Я встал и пошел за ней.
— Вы сию же минуту уйдете к себе наверх, — сказала
она, стоя близко и глядя мне в грудь.
— Вы дурно воспитаны, — сказал я.
— Вы сию же минуту уйдете к себе наверх, — резко
повторила она и сделала правою рукой быстрый жест, как
будто отрывая нитку, и с ненавистью посмотрела мне в лицо.
Она стояла так близко, что если б я немного нагнулся,
то моя борода коснулась бы ее лица.
— Но что же такое, — сказал я, — в чем я так вдруг
провинился?
Подбородок ее задрожал, она торопясь вытерла глаза,
мельком взглянула на себя в зеркало и прошептала:
— Начинается опять старая история. Вы, конечно, не
уйдете. Ну, как хотите. Я сама уйду, а вы оставайтесь.
Она с решительным лицом, а я, пожимая плечами и
стараясь насмешливо улыбаться, вернулся в гостиную. Здесь
уже были новые гости: какая-то пожилая дама и молодой
человек в очках. Не здороваясь с новыми и не прощаясь
со старыми, я пошел к себе6.
-610-

Черты нравов
Такие и более выразительные сцены между супругами
происходят довольно часто — и тем не менее Наталья
Гавриловна оказывается «непонятою женщиной», которой
сочувствует «весь уезд», и даже женщиной с «оссиановским
оттенком». Вот почему и выходит хотя и по прописи
Толстого, но вовсе не то.
Не в обиду будь сказано нашим реалистам, именно
реализма-то у них и нет. Настоящий реалист, как, например,
Толстой, только взглянул бы на подобную даму, как тотчас
же понял бы ее всю, до последней порошинки, понял бы,
что это просто уездная дама, держащая под башмаком
своего даже не ничтожного вообще, а имеющего ничтожный
характер мужа, что тут нет ничего романического,
никакой «тонкой психологии», а просто есть то, что прежде
называли «бойкими барынями», «разухабистыми дамами»
и т. п.
В этом все дело. Влюбленному и находящемуся под
башмаком Павлу Андреевичу простительно писать: «моя
гордая и самолюбивая жена», — но автору
непростительно этому верить. Тут есть гонор уездной дамы, а не гордость
и самолюбие. Я уже не говорю о совершенном отсутствии
у Натальи Гавриловны элементарного чувства
благодарности к мужу, который заботится о ней, для нее трудится,
работает, хлопочет, но у нее нет и ни малейшего
самолюбия, ни малейшей гордости, и вот почему она чувствует
себя так удобно в роли законной содержанки. Ибо женщина,
у которой все отношения к мужу исчерпываются тем, что
она пользуется его деньгами, есть всего только законная
содержанка. А в данном случае еще и наглая, не имеющая
самолюбия, но имеющая гонор, такой точно, как у
поляка, описанного Достоевским в «Братьях Карамазовых»7.
Но дело не кончается этим. «Непонятая женщина»
начинает помогать голодающим, тоже, конечно, на чужой счет,
«чтобы найти оправдание своей жизни», как выражается
она. Вот она, черта современности! И эта «бойкая
барыня», у которой нет за душой ничего, кроме жесткости
и нервозной чувствительности, и она лезет туда же, и она
желает «найти оправдание своей жизни», и она думает,
-611-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
что находит это «оправдание», составляя разные
комитеты из уездных «интеллигентов» для приятного
препровождения времени...
Жалкие люди, жалкие нравы...
НОВЫЙ РАССКАЗ г. ЧЕХОВА
А. Чехов. «Палата №6»
I
Г. Чехов, без сомнения, писатель не без дарования.
У него есть недурные маленькие рассказцы — что-то вроде
анекдотов, подчас мило и тонко написанных. В своей
повести «Степь» он создал лицо отца Христофора, живое,
жизненное и правдивое. Отец Христофор — тип
положительный, и, конечно, большая заслуга правдиво
воспроизвести такой тип. Но этим дело и кончилось, на этом
дарование г. Чехова как бы истощилось. Все, что он писал
после, было решительно плохо, вычурно, придуманно,
безжизненно, как его повести «Скучная история» и «Жена».
Что же это значит? Нам кажется, что г. Чехов просто не
умеет пользоваться своим дарованием. Есть что-то
связывающее ему руки. В своих последних произведениях и
особенно в самом последнем, «Палата № 6», г. Чехов
напоминает человека, который видел яркий и художественный
сон, но не умеет его рассказать. Он делает усилия, но не
может вспомнить ничего, кроме голой и безжизненной
фабулы сна, а краски, а те черты, которые придавали
всему такую яркость и правдивость, — все это исчезло,
забылось, и рассказчик только мучается, напрягаясь
вспомнить это исчезнувшее и забытое...
Такое впечатление производит последнее
произведение г. Чехова. Это остов, скелет, лишь одетый кожей, но
лишенный красок, живого тела, блеска живых глаз,
отражающих впечатления, скелет немой, ничего не
говорящий сам, а лишь возбуждающий фантазию зрителя,
которому хочется догадаться, что же это был за человек, остов
которого он видит пред собой, как он смотрел, как улы-
-612-

Новый рассказ г. Чехова. «Палата № 6»
бался, в чем состояли его радости и печали, когда он был
еще нечто, а не ничто.
Без сомнения, в даровании г. Чехова есть какой-то
изъян, который мешает развернуться этому дарованию.
Г. Чехов умеет наблюдать и много наблюдал, может быть,
много и чувствовал, иные впечатления ярко отражались
в его душе, как, например, те, из которых он создал образ
отца Христофора, а между тем духом глухим и немым веет
от его последних произведений. Мне кажется, это
происходит оттого, что г. Чехов никак не может осмыслить
своих собственных наблюдений, чувств и впечатлений. Пока
эти наблюдения, впечатления, чувства выливались сами
собой, как вода из переполненного сосуда, он писал свои
маленькие, очень живые очерки, наконец, написал отца
Христофора, но как только г. Чехов сделал попытку
мыслить, так тотчас же все смешалось пред ним, и, не будучи
в силах осмыслить свои впечатления, наблюдения,
чувства, он начал сочинять, выдумывать одною головой. Эта
головная работа дала общий колорит его последним
произведениям, и если в них проскальзывает время от
времени что-нибудь живое, то не только помимо воли автора,
а прямо вопреки его намерениям. Могут подумать, будто
я хочу сказать, что здесь мысль мешает непосредственному
творчеству. Нет, не мысль, а недостаток мысли, слабость
ее. Г. Чехов не мыслит, он только пытается мыслить, в его
мысли нет ясности, для него самого все спутано и темно.
Конечно, одною мыслию, как бы она ни была ясна и
глубока, нельзя творить, но ведь и творчество, акт
бессознательный, все-таки есть результат долгой и упорной работы
мысли. Только на пламени труда, как сказал Пушкин, — на
пламени мысли «кипит воображенье» 1 и создаваемые им
образы являются не результатом разнузданной фантазии
или мимолетного каприза, а результатом вдохновения,
введенного в пределы строгих художественных требований.
Миросозерцание г. Чехова слишком неопределенно,
мысль его слишком слаба и разбросанна, он сам себе не
может дать отчет в своих наблюдениях, чувствах и
впечатлениях, и вот почему, как только пытается взять дело по-
-613-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
глубже, заглянуть дальше поверхности, так все у него
срывается, и все его наблюдения, чувства, впечатления не
отливаются в строгие и законченные формы, а
накопляются какою-то бессмысленною грудой, в которой не может
разобраться ни сам автор, ни читатель.
Подтверждением всему сказанному служит и последняя
его повесть «Палата № 6». Очевидно, г. Чехов хочет здесь
заглянуть глубже поверхности жизни, для этого
раскидывает и разбрасывает все, что есть на поверхности, но до
глубины все-таки добраться не может.
//
В повести два главные лица: доктор Андрей Ефимович
и заключенный в городской больнице, в палате № б,
сумасшедший, Иван Дмитриевич Громов, бывший судебный
пристав.
Кончается дело тем, что доктор Андрей Ефимович,
тоже сойдя с ума, попадает в ту же палату № 6, где сидит
бывший его пациент Иван Дмитриевич. Нам надо
ознакомиться с этими лицами. Вот что автор рассказывает об
Иване Дмитриевиче:
Он никогда, даже в молодые студенческие годы, не
производил впечатления здорового. Всегда он был бледен,
худ, подвержен простуде, мало ел, дурно спал. От одной
рюмки вина у него кружилась голова и делалась истерика.
Его всегда тянуло к людям, но, благодаря своему
раздражительному характеру и мнительности, он ни с кем
близко не сходился и друзей не имел. О горожанах он всегда
отзывался с презрением, говоря, что их грубое
невежество и сонная животная жизнь кажутся ему мерзкими
и отвратительными. Говорил он тенором, громко, горячо
и не иначе как негодуя и возмущаясь, или с восторгом
и удивлением, и всегда искренно. О чем, бывало, ни
заговоришь с ним, он все сводит к одному: в городе душно
и скучно жить, у общества нет высших интересов, оно
ведет тусклую, бессмысленную жизнь, разнообразя ее
насилием, грубым развратом и лицемерием; подлецы сыты
и одеты, а честные питаются крохами; нужны школа,
местная газета с честным направлением, театр, публичные
-614-

Новый рассказ г. Чехова. «Палата N° 6»
чтения, сплоченность интеллигентных сил; нужно, чтоб
общество сознало себя и ужаснулось. В своих суждениях
о людях он клал густые краски, только белую и черную, не
признавая никаких оттенков; человечество делилось у
него на честных и подлецов; середины же не было. О
женщинах и любви он всегда говорил страстно, с восторгом,
но ни разу не был влюблен.
В городе, несмотря на резкость его суждений и
нервность, его любили и за глаза ласково называли Ваней. Его
врожденная деликатность, услужливость, порядочность,
нравственная чистота и его поношенный сюртучок,
болезненный вид и семейные несчастия внушали хорошее,
теплое и грустное чувство; к тому же он был хорошо
образован и начитан, знал, по мнению горожан, все и был в
городе чем-то вроде ходячего справочного словаря. Читал
он очень много. Бывало, все сидит в клубе, нервно
теребит бороду и перелистывает журналы и книги; и по лицу его
видно, что он не читает, а глотает, едва успев разжевать. Надо
думать, что чтение было одною из его болезненных
привычек, так как он с одинаковою жадностью набрасывался
на все, что попадало ему под руки, даже на прошлогодние
газеты и календари. Дома у себя читал он всегда лежа2.
Таков был Иван Дмитриевич в здоровом состоянии.
Затем он сошел с ума, им овладела «мания преследования»,
и его заключили в палату № 6.
Доктор Андрей Ефимович, по-видимому, человек
иного рода. Вот что узнаем мы о нем от автора.
Доктор Андрей Ефимыч Рагин замечательный человек
в своем роде. Говорят, что в ранней молодости он был
очень набожен и готовил себя к духовной карьере и что,
кончив в 1863 году курс в гимназии, он намеревался
поступить в духовную академию, но будто бы его отец, доктор
медицины и хирург, едко посмеялся над ним и заявил
категорически, что не будет считать его своим сыном, если
он пойдет в попы. Насколько это верно, не знаю, но сам
Андрей Ефимыч не раз признавался, что он никогда не
чувствовал призвания к медицине и вообще к
специальным наукам.
Как бы то ни было, кончив курс по медицинскому
факультету, он во священники не постригся. Набожности он
-615-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
не проявлял и на духовную особу в начале своей
врачебной карьеры походил так же мало, как теперь3.
Нрав Андрей Ефимович имел очень странный.
Андрей Ефимыч чрезвычайно любит ум и честность,
но, чтоб устроить около себя жизнь умную и честную,
у него не хватает характера и веры в свое право.
Приказывать, запрещать и настаивать он положительно не умеет.
Похоже на то, как будто он дал обет никогда не возвышать
голоса и не употреблять повелительного наклонения.
Сказать «дай» или «принеси» ему трудно; когда ему хочется
есть, он нерешительно покашливает и говорит кухарке:
«Как бы мне чаю...» или «Как бы мне пообедать». Сказать
же смотрителю, чтоб он перестал красть, или прогнать
его, или совсем упразднить эту ненужную паразитную
должность — для него совершенно не под силу. Когда
обманывают Андрея Ефимыча, или льстят ему, или подносят
для подписи заведомо подлый счет, то он краснеет, как рак,
и чувствует себя виноватым, но счет все-таки
подписывает; когда больные жалуются ему на голод или на грубых
сиделок, он конфузится и виновато бормочет: «Хорошо,
хорошо, я разберу после... Вероятно, тут недоразумение...»
К должности своей Андрей Ефимович сперва
относился очень горячо, много работал, но потом повел дело, как
говорится, спустя рукава, однако не просто спустя рукава,
а, так сказать, философски. Он думал, во-первых, что
невозможно при жалких условиях, в которых находится
больница, вести дело как следует, а во-вторых, он
рассуждал еще и следующим образом:
Да и к чему мешать людям умирать, если смерть есть
нормальный и законный конец каждого? Что из того,
если какой-нибудь торгаш или чиновник проживет
лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины
в том, что лекарства облегчают страдания, то невольно
напрашивается вопрос: зачем их облегчать? Во-первых,
говорят, что страдания ведут человека к совершенству,
и, во-вторых, если человечество в самом деле научится
облегчать свои страдания пилюлями и каплями, то оно
совершенно забросит религию и философию, в которых до
сих пор находило не только защиту от всяких бед, но даже
счастие. Пушкин пред смертию испытывал страшные му-
-616-

= Новый рассказ г. Чехова. «Палата № 6» =
чения, бедняжка Гейне несколько лет лежал в параличе;
почему же не поболеть какому-нибудь Андрею Ефимычу
или Матрене Савишне, жизнь которых бессодержательна
и была бы совершенно пуста и похожа на жизнь амебы,
если бы не страдания? Подавляемый такими
рассуждениями, Андрей Ефимыч опустил руки и стал ходить в
больницу не каждый день.
Так рассуждал Андрей Ефимович. Однако, хотя он
упомянул о религии, но религиозен не был. Миросозерцание
свое Андрей Ефимович выражает в следующих словах:
Мне часто снятся умные люди и беседы с ними, —
говорит он своему приятелю Михаилу Аверьянычу — Мой
отец дал мне прекрасное образование, но под влиянием
идей шестидесятых годов заставил меня сделаться
врачом. Мне кажется, что если б я тогда не послушался его,
то теперь я находился бы в самом центре умственного
движения. Вероятно, был бы членом какого-нибудь
факультета. Конечно, ум тоже не вечен и преходящ, но вы
уже знаете, почему я питаю к нему склонность. Жизнь
есть досадная ловушка. Когда мыслящий человек
достигает возмужалости и приходит в зрелое сознание, то он
невольно чувствует себя как бы в ловушке, из которой нет
выхода. В самом деле, против его воли вызван он какими-
то случайностями из небытия к жизни... Зачем? Хочет он
узнать смысл и цель своего существования, ему не говорят
или же говорят нелепости; он стучится — ему не
отворяют; к нему приходит смерть —тоже против его воли.
И вот, как в тюрьме, люди, связанные общим несчастием,
чувствуют себя легче, когда сходятся вместе, так и в
жизни не замечаешь ловушки, когда люди, склонные к анализу
и обобщениям, сходятся вместе и проводят время в
обмене гордых, свободных идей. В этом смысле ум есть
наслаждение незаменимое4.
Так разговаривал Андрей Ефимович со своим
приятелем почтмейстером. И когда почтмейстер спросил: «А вы
не верите в бессмертие души?», Андрей Ефимович
отвечал: «Нет, уважаемый Михаил Аверьянович, не верю и не
имею оснований верить».
-617-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
III
Таковы два лица, изображенные в повести г. Чехова.
Оба они проживают в губернском городе, обоих их
окружают, по свидетельству автора, пошлые лица и пошлая
жизнь, их не удовлетворяющая, оба они сходят с ума. Иван
Дмитриевич буквально сходит с ума, им овладевает мания
преследования; Андрей Ефимович, собственно говоря,
с ума не сходит, он просто впадает в апатию, в
подавленное состояние духа, а услужливые его приятели
принимают это за сумасшествие, сажают его в палату № 6, где он
и умирает.
Чего же хотели Иван Дмитриевич и Андрей
Ефимович, что могло их удовлетворить?
Иван Дмитриевич хотел, чтобы в городе был театр,
библиотека и «интеллигенция». Андрей Ефимович —
чтобы вся его судьба повернулась иначе, чтоб он был не
врачом, а профессором и мог бы «проводить время в обмене
гордых и свободных идей».
Так поставлено дело.
Но из рассказа самого автора мы видим, что Иван
Дмитриевич — человек совершенно ограниченный, хотя с
недурным сердцем и с зачатками доброты и великодушия.
Он настолько ограничен, что, имея страсть к чтению, не
может понимать, что читает, «а глотает все не
разжевывая». Что же его погубило? А вот то, что расшевелило его
ограниченный ум, заставило его, не способного мыслить,
делать усилия, чтобы мыслить о вещах, ему недоступных.
Эти усилия не привели его ни к чему, вместо мысли он
схватывал слова, но <они> теоретически раздражили его
сердце, истощили его нравственный организм, измучили
его ум до того, что он помутился.
Погубило его именно то, чего он желал для своего
города: погубило его образование, распространяемое во
что бы то ни стало, на почтовых, и какое бы то ни было,
погубило его это современное стремление заставить
мыслить всех, обо всем и о том, о чем многие, огромное
большинство, не могут мыслить по ограниченности своего
ума. Это стремление отражается двумя результатами: или
-618-

Новый рассказ г. Чехова. «Палата № 6»
оно губит таких людей, как Иван Дмитриевич, людей
ограниченных, но искренних по природе, деликатных и
добродушных, или создает множество пошляков с заученною
«общеинтеллигентною» фразеологией, бессмысленною
и пошлою, пошляков, каких мы теперь встречаем на
каждом шагу везде, начиная от таких глухих углов, какой
описан в повести г. Чехова, и до разных столичных «центров
цивилизации». И вот в этих-то «центрах» таких пошляков
еще более, ибо они скопляются вокруг разных своих
руководителей и наставников.
Таков смысл судьбы Ивана Дмитриевича. Он жертва
современной торопливости и суетливости, жертва
современной пошлой фразеологии, истинного смысла которой,
по своей умственной ограниченности, он не мог понять.
Что же представляет собою Андрей Ефимович, отчего
погиб он?
В сущности, от того же самого, от чего и Иван
Дмитриевич, только на иной лад. Он по натуре мягкий, робкий
и скромный человек. Последуй он настроению своей
ранней юности, из него вышел бы хороший священник, а
вернее — монах. Но это настроение было в нем разрушено
веяниями времени. Потеряв религиозное чувство, которое
вследствие умственной ограниченности, вследствие
нравственного слабосилия своей природы он не мог осмыслить
своею растревоженною мыслию, он стал
философствовать. Это понятно. По натуре Андрей Ефимович склонен
к созерцанию. Но его мысль слишком слаба, чтобы
философствовать правильно. И он стал философствовать
неправильно. Бессознательно для самого себя он своею
философией только оправдывал свои личные настроения.
Когда оставшееся все-таки в душе его нравственное чувство
подсказывало ему, что он не прав, он свои
безнравственные действия оправдывает философствованием. Ему не
хочется возиться с больными, по слабости своей натуры
он не может бороться с злоупотреблениями, с которыми
должен бороться из сознания долга, и вот он, чтобы
заглушить голос совести, философствует. Он начинает уверять
себя, что незачем мешать людям умирать, незачем утолять
-619-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и облегчать человеческие страдания, что незачем
бороться с тем злом, с которым он обязан бороться. Эти
философствования наваливаются на его совесть таким гнетом,
что она замирает. Совесть-то замерла, но нервная
впечатлительность осталась, и вот эта-то нервная
впечатлительность, не находящая себе ни в чем исхода, как болезнь,
обратилась внутрь и довела Андрей Ефимовича до апатии,
до того подавленного состояния духа, которое
окружающие приняли за сумасшествие...
Что же погубило Андрея Ефимовича?
Да именно то самое, чего он желал. Он желал
«проводить время в обмене гордых и свободных идей». Он видит
и причину своих несчастий, неудачу своей жизни именно
в том, что не может так проводить время. Но он глубоко
ошибается. Если б он имел возможность проводить время
в обмене «гордых и свободных идей», то дело кончилось
бы точно так же: апатией и подавленностию. Назначение
человека заключается в том, чтобы жить духовною жиз-
нию, и если человек уклоняется от своего назначения, если
его душа не живет, то есть не борется, не страдает,
стремясь к нравственному усовершенствованию, то человек
непременно и неизбежно, по непреложному закону
жизни, начинает нравственно умирать и кончает
нравственною смертию, как кончил Андрей Ефимович. И если б он
имел случай и возможность предаваться обмену «гордых
и свободных идей», то есть разговорам о разных высоких
материях, то кончил бы тем же, то есть нравственною
смертию. Потому что в этих разговорах о высоких
материях нет жизни, а всего только суррогат жизни, эти
разговоры именно есть тот камень, который теперь так часто
подают просящим хлеба5. Ему с самой юности, когда он
просил хлеба, подали этот камень, и он всю жизнь носил
его с собою, считая его хлебом и думая, что не может
насытиться этим хлебом только потому, что не имеет
сотрапезников...
Таков смысл двух лиц, выведенных в повести г. Чехова.
Но там этот смысл затемнен неясным отношением к этим
лицам самого автора и неясностью изображения.
-620-

Нигилисты
Повесть г. Чехова во многих отношениях
замечательна—замечательна не как художественное изображение
современности, а как некоторый симптом ее. Я не успел
здесь высказать всего, что можно и должно было сказать
об этой повести, и потому постараюсь возвратиться к ней
в другой раз.
НИГИЛИСТЫ
А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека»
I
Теперь для многих даже как-то странно слышать это
слово: «нигилисты». Мы успокоились, мы уверены, что
«нигилисты» были и быльем поросли. Общепринятые
и общедоступные признаки нигилизма — господин в
пледе и с растрепанною шевелюрой, барышня стриженая
и в очках — отошли в область преданий. Теперь все
спуталось. Теперь часто можно видеть, как господин в пледе
и с растрепанною шевелюрой ставит свечки у Иверской *,
а барышни совершенно перестали стричь волосы и носить
очки. И поэтому мы успокоились. Общедоступные
признаки исчезли, и мы решили, что нигилизм был и быльем
порос.
Такой оптимистический взгляд явился вследствие
того, что, в сущности, мы никогда не понимали, что такое
нигилизм, и судили о нем единственно по общедоступным
признакам. Кроме растрепанной шевелюры и стриженых
волос, в обществе мало что и знали о нигилизме, и лишь
когда случалось что-нибудь экстраординарное, вроде
взрыва поезда или уличной демонстрации, в обществе
говорили: «Это нигилисты», а самые «умные головы» подымали
многознаменательно палец и говорили: «Организация-с!»
И думали, что этим все сказано. Нигилизм и нигилисты
представлялись чем-то таинственным и загадочным, как
бы каким-то особенным масонским братством, и у всякого
мало-мальски рассудительного человека просто, как гово-
-621-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
рится, «уши вянули», прислушиваясь к тогдашним
«интеллигентным» толкам обо всех этих делах.
Но когда тут же, наряду со всевозможными
анархистскими покушениями, происходило банковое,
железнодорожное и всяческое воровство, — та же самая
«интеллигенция» не видела в этом никакого «нигилизма», а просто
почти каждый из «интеллигентов» думал: «Как бы и мне
то же». Это был нигилизм житейский. И вот эти-то господа
«интеллигенты», придерживавшиеся житейского
нигилизма, никак не могли понять нигилизма принципиального,
он для них оставался явлением загадочным и
таинственным. Отсюда — суждение по внешним признакам — и
только, отсюда — полное равнодушие к явлению и к его
ужасающему смыслу.
Между тем именно на почве этого житейского
нигилизма вырос и нигилизм принципиальный. Это хорошо
понимал Достоевский.
Спрашивают, откуда у нас взялись нигилисты, — писал
он, — да ниоткуда не взялись, а всегда были с нами, в нас
и при нас2.
Чтобы сделать яснее свою мысль, напомню читателям
то, что было мною сказано в прошлых моих
«Литературных заметках». Я тогда разбирал статью г. П. Кускова
«Наши идеалы», помещенную в февральской книжке
«Русского обозрения»3. Статья, как помнят читатели, написана
в форме диалога между русским и иностранцем. Русский
говорит о наших идеалах в противоположность ихним,
западноевропейским. Он говорит, между прочим: «Ваш
идеал — богатство» — и прибавляет, что хотя и у нас есть люди
алчные, корыстные, служащие только своему чреву, но что
богатство не наш идеал. Отсюда и разница между
отношением к своему богатству нашего богача и
западноевропейского. Наш богач если приобрел свое богатство неправедно
или даже если только относится к нему не по-христиански,
находится всегда в состоянии беспокойства и
внутреннего ужаса, откуда и такое специфически русское явление,
как «самодурство», замечает автор; «ваш богач, — продол-
-622-

Нигилисты
жает он, — человек спокойный, степенный, он утопает
в чувстве собственного достоинства».
Откуда же такая разница?
Наш народ думает, что богатому трудно спастись,
потому что богатство обязывает, налагая на человека трудный
подвиг, заключающийся в том, чтобы по-христиански
относиться к своему богатству. Точно так думает и наш богач.
Не по-христиански относясь к своему богатству, он
мучается, всегда сознавая в глубине своей души, что поступает
не так, как должно. Европейский богач, напротив,
смотрит на свое богатство, как на свое право, а потому спокоен
и доволен.
Наш народ думает, что если богач должен
по-христиански относиться к своему богатству, то и бедняк должен по-
христиански относиться к своей бедности, то есть должен
терпеливо переносить свою бедность, ради спасения души.
Европейский бедняк, уже чуждый христианского
настроения, относится к своей бедности иначе. Он видит в ней
как бы нарушение своего права, так же точно как
европейский богач видит в своем богатстве свое право. А отсюда
стремление восстановить свое право, выразившееся
теоретически в социализме и практически в анархистских
попытках; отсюда то, что в Европе принято называть
«социальною борьбой», борьбой между классами — явление,
невозможное у нас до тех пор, пока народ наш сохранит
свое воспитанное в нем веками христианское настроение.
Наш народ думает, что всякий чем-либо владеющий
владеет вовсе не по праву, а по Божьему произволению; что он
только приставник к своему имуществу, приставник, от
которого потребуют отчет там, где будут судить наши дела
и помышления. Из такого христианского убеждения
нашего народа вытекает его взгляд на богатство и бедность.
Народ наш думает, что безусловную ценность имеет
только одно — бессмертная душа человеческая; все
остальное условно и относительно, в том числе бедность и
богатство. С точки зрения европейской — не так. С этой точки
зрения, материальные блага имеют безусловную ценность.
В этом-то, в том, что безусловная ценность придается чему-
-623-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
то иному, кроме души человеческой, и заключается самая
глубокая сущность нигилизма.
Эта идея, идея нигилизма, благодаря европейским
воздействиям, отразилась и у нас. В обществе нашем исчезло
христианское настроение, и как только оно исчезло, так
тотчас появился житейский нигилизм. На почве этого
житейского нигилизма вырос у нас нигилизм
принципиальный, и Достоевский был совершенно прав, сказав, что
нигилизм у нас ниоткуда не взялся, а всегда был с нами, при
нас и в нас.
Однако, принципиальный нигилизм получил у нас
совершенно особый, не европейский характер, получил,
так сказать, русскую окраску. В Европе анархизм есть
явление политическое, у нас это явление психологическое —
и только. В Европе анархизм явился как результат
последовательного хода всей тамошней истории, у нас он не
имел никакой связи с вековыми идеалами народными,
есть явление только болезненное, есть нарыв на живом
и мощном теле народном, есть выражение тоски блудного
сына, растратившего свое душевное имущество с
блудницами и ложными друзьями, но не находящего еще в себе
мужества, чтобы вернуться в отчий дом 4. Вот почему наш
нигилизм в житейском своем выражении есть явление
отвратительное и грязное, в принципиальном же своем
выражении — явление, с одной стороны, ужасное, с другой —
трагическое и трогательное. В своем выражении
трагическом и трогательном наш нигилизм вовсе не есть
результат убеждения, результат какого-нибудь логического
вывода, он вовсе не есть стремление к чему-нибудь
определенному, к каким-нибудь политическим правам, к тому
или иному общественному переустройству — он есть
просто душевное состояние, результат какого-то странного
и мрачного отъединения от жизни — от всей жизни, во
всей ее совокупности.
Я говорю о серьезном нигилизме и его представителях,
а не о том, наполовину смешном, наполовину грязном,
хвосте нигилизма — хвосте, который бывает во всяком
движении. Не говорю и о так называемом «литературном ни-
-624-

Нигилисты
гилизме», вся роль которого заключалась в том, что он
состоял на побегушках у нигилизма, плелся за ним в хвосте,
всегда растерянный и, несмотря на постоянный
напускной или нервозный азарт, всегда малодушный и
равнодушный к чему бы то ни было, кроме своих домашних дел.
II
В своем рассказе г. Чехов старается изобразить и тот,
и другой вид нигилизма, то есть житейский и
принципиальный. Свою тему г. Чехов, по-видимому, хочет взять
очень широко, но рассказ не окончен, так что пока про
автора можно сказать: «высоко летает, где-то сядет», — но уж
и по началу рассказа можно заметить, что сядет он не на
том месте, где следует. Тем не менее, в той части рассказа,
которая уже появилась в печати, есть интересные места.
Самый рассказ ведется от имени нигилиста — и
нигилиста принципиального. Автор, совершенно непонятно для
чего, затушевывает это, хотя флер, накинутый им,
слишком прозрачен. Не надо бы вовсе никакого флера, об этих
делах пора заговорить открыто, пора сказать всю правду,
тем более беллетристу, который не рассуждает, а
изображает. Чем яснее, художественнее, беспристрастнее будет
изображение, тем лучше. При ясном изображении
невозможны станут темные догадки, кривые толки,
невозможны станут ни либеральные, ни консервативные софизмы,
до сих пор затемнявшие дело огромной важности и
огромного значения. Отыскивать виноватого вообще очень
тяжелая и бесполезная работа, а художнику оно и вовсе не
пристало. Его дело — дать яркое художественное
изображение, и в самом этом изображении само собою станет
ясным, кто виноват, и, вернее всего, станет ясным, что
виноваты все, каждый в свою меру, в меру того, что было
дано ему и чего он не сумел сохранить и сберечь.
Но вот что рассказывает о себе «неизвестный человек».
По причинам, о которых не время теперь говорить
подробно, я должен был поступить в лакеи к одному
петербургскому чиновнику, по фамилии Орлову. Было ему
около тридцати пяти лет, и звали его Георгием Иванычем.
-625-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
К этому Орлову поступил я не ради его самого, а ради
его отца, известного государственного человека,
которого считал я серьезным врагом своего дела. Я рассчитывал,
что, живя у сына, по разговорам, которые услышу, и по
бумагам и запискам, какие буду находить на столе, я в
подробности изучу планы и намерения отца5.
«Неизвестный человек» напрасно думает, что о
причинах, заставивших его поступить в лакеи, теперь «говорить
не время». Надо было бы прямо сказать, что он,
«неизвестный человек», — анархист, что в этом, в анархизме,
заключалось то «дело», которого «серьезным врагом» был отец
Орлова. Подобные случаи, когда анархисты поступали,
ради своих целей, в лакеи или на подобные должности,
бывали, — случаи, конечно, в высшей степени интересные
в психологическом отношении. Далее «неизвестный
человек» рассказывает о себе:
У меня тогда начиналась чахотка. Не знаю, под
влиянием ли болезни или начинавшейся перемены
мировоззрения, которой я тогда не замечал, мною изо дня в день
овладевала страстная, раздражающая жажда обыкновенной,
обывательской жизни. Мне хотелось душевного покоя,
здоровья, хорошего воздуха, сытости. Я становился
мечтателем и, как мечтатель, не знал, что собственно мне
нужно. То мне хотелось уйти в монастырь, сидеть там по
целым дням в башенке у окошка и смотреть на деревья
и поля; то я воображал, как я покупаю десятин пять земли
и живу помещиком; то я давал себе слово, что займусь
наукой и непременно сделаюсь профессором какого-нибудь
провинциального университета. Я — отставной лейтенант
нашего флота; мне грезилось море, наша эскадра и
корвет, на котором я совершил кругосветное плавание. Мне
хотелось еще раз испытать то невыразимое чувство,
когда, гуляя в тропическом лесу или глядя на закат солнца
в Бенгальском заливе, замираешь от восторга и в то же
время грустишь по родине. Мне снились горы, женщины,
музыка... Похоже было на то, как будто я только впервые
стал замечать, что, кроме задач, составлявших сущность
моей жизни, есть еще необъятный внешний мир, с его
веками, бесконечностью и с миллиардами жизней в про-
-626-

Нигилисты
шлом и настоящем. Я с любопытством, как мальчик,
всматривался в лица, вслушивался в голоса. И когда я
стоял у двери и смотрел, как Орлов пьет кофе, я чувствовал
себя не лакеем, а любопытным зрителем.
Как видят читатели, здесь именно изображено то
душевное состояние, о котором я говорил в предшествующей
главе,— душевное состояние, производимое
отъединением ото всей жизни, во всей ее совокупности. Для
человека, находящегося в таком душевном состоянии,
действительный мир исчезает, и пустота, образовавшаяся на месте
этого исчезнувшего мира, населяется призраками и
фантомами, бесформенными и бессодержательными, но
кажущимися чем-то реальным, с чем можно и должно бороться.
Это замечает и сам «неизвестный человек», замечает
под влиянием «начинавшейся перемены мировоззрения».
Похоже было на то, — говорит он, — как будто я впервые
стал замечать, что, кроме задач, составляющих сущность
моей жизни, есть еще необъятный внешний мир, с его
веками, бесконечностью и миллиардами жизней в прошлом
и настоящем6.
За эти строки многое можно простить г. Чехову. Они
показывают, что он глубоко вдумался в явление и схватил
его истинную сущность, по крайней мере, в общих
очертаниях. Всегда переход от принципиального нигилизма к
чему-нибудь иному начинается именно с этого, с признания
действительности, и признания того, что эта
действительность, «с ее веками, с ее бесконечностью», должна
быть понята и объяснена. Таков всегда первый шаг. Этим
первым шагом уже намечается весь дальнейший путь,
тернистый, трудный, медленный и болезненный путь
измученной души, ставшей в непримиримое противоречие
с выводами ума. Этот путь, раз на него вступит человек от
принципиального нигилизма, если этот нигилизм не был
всего только потехой самолюбия, непременно приведет
к христианскому мировоззрению, ибо только оно может
разрешить вопрос во всей полноте, вопрос о жизни нера-
зорванной, о жизни, взятой во всей ее совокупности. Ибо
-627-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
только в жизни, взятой во всей ее совокупности,
разрешаются и находят примирение те ужасающие контрасты,
которые мучают и истязают душу человеческую.
Наших анархистов часто сравнивали с Дон Кихотом7.
Это сравнение неверное. Дон Кихот сражается с
мельницами, для него мир тоже населен призраками и фантомами,
и в этой части своего душевного состояния он, пожалуй,
имеет сходство с анархистами; но в душе у Дон Кихота
есть нечто твердое, нечто незыблемое, нечто не
призрачное, а действительное. В этом разница. В душе же
«неизвестного человека» нет ничего твердого и незыблемого, там
все так же призрачно, опустошенная душа его наполнена
такими же призраками и фантомами, какими наполнен
и мир, созданный грезой этой души.
///
«Неизвестному человеку», поступившему в лакеи, не
пришлось, однако, достигнуть своей цели. Оказалось, что
Орлов не имеет никаких сношений со своим отцом.
«Неизвестному человеку» оставалось только наблюдать жизнь
своего барина, и вот тут-то он столкнулся с картиной
житейского нигилизма, того житейского нигилизма, на
почве которого расцвел, созрел и дал плод нигилизм
принципиальный.
Главными представителями житейского нигилизма
являются сам Орлов и его приятель Пекарский. Орлов был
человек образованный, «следил» за литературой, читал
книги на трех языках, кроме русского, но ни во что не
верил, кроме своего чрева. О Пекарском сам автор
рассказывает следующее:
Самым солидным и, пожалуй, интересным был гость по
фамилии Пекарский, высокий, худощавый человек, лет
сорока пяти, с длинным, горбатым носом, с большою
черною бородой и с лысиной. Глаза у него были большие,
навыкате, и выражение лица серьезное, вдумчивое, как
у греческого философа. Служил он в управлении
железной дороги и в банке, был юрисконсультом при каком-то
важном казенном учреждении и состоял в деловых отно-
-628-

Нигилисты
шениях со множеством частных лиц как опекун,
председатель конкурса и т. п. Имел он чин совсем небольшой
и скромно называл себя присяжным поверенным, но
влияние у него было громадное. Его визитной карточки или
записки достаточно было, чтобы вас принял не в очередь
знаменитый доктор, директор дороги или важный
чиновник; говорили, что по его протекции можно было
получить должность даже четвертого класса и замять какое
угодно неприятное дело. Считался он очень умным
человеком, но это был какой-то особенный, странный ум. Он
мог в одно мгновение помножить в уме 213 на 373 или
перевести стерлинги на марки без помощи карандаша и
табличек, превосходно знал железнодорожное дело и
финансы, и во всем, что касалось администрации, для него не
существовало тайн; по гражданским делам это был
искуснейший и непобедимый адвокат. Но этому
необыкновенному уму было совершенно непонятно многое, что знает
даже иной глупый человек. Так, он решительно не мог
понять, почему это люди скучают, плачут, стреляются и даже
других убивают, почему они волнуются по поводу вещей
и событий, которые их лично не касаются, и почему они
смеются, когда читают Гоголя или Щедрина... Все
отвлеченное, исчезающее в области мысли и чувства, было для
него непонятно и скучно, как музыка для того, кто не
имеет слуха. Когда при нем заговаривали, например, о
непротивлении злу, о любви или о новом романе Зола, то он
стучал пальцами по столу и внимательно прислушивался
к этому стуку. На людей он смотрел только с деловой
точки зрения и делил их на способных и неспособных. Иного
деления у него не существовало. Честность и
порядочность составляют лишь признак способности. Кутить,
играть в карты и развратничать можно, но так, чтобы это
не мешало делу. Веровать в Бога не умно, но религия
должна быть всячески охраняема, так как для народа
необходимо сдерживающее начало, иначе он не будет работать.
Наказания нужны только для устрашения. На дачу выезжать
незачем, так как и в городе хорошо. И так далее. Он был
вдов и детей не имел, но жизнь вел на широкую, семейную
ногу и платил за квартиру три тысячи в год8.
Остальные гости Орлова были просто прихлебатели.
Мы не станем останавливаться на описании времяпре-
-629-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
провождения всех этих господ, остановимся лишь на их
разговорах.
За ужином они продолжали свой картежный разговор
и потом постепенно переходили к другим сюжетам.
О, если бы вы знали, что это были за разговоры!
Начиналось обыкновенно с того, что Орлов со смеющимися
глазами заводил речь о каком-нибудь знакомом, о недавно
прочитанной книге, о новом назначении или проекте;
льстивый Кукушкин подхватывал в тон, и начиналась, по
тогдашнему моему настроению, препротивная музыка.
Ирония Орлова и его друзей не знала пределов и,
подобно больному волку, который на своем пути рвет все — и
людей, и солому, и камни, — не щадила никого и ничего.
Говорили о религии — ирония, говорили о философии,
о смысле и целях жизни — ирония, поднимал ли кто вопрос
о народе, его страданиях, будущности — ирония... В
Петербурге есть особая порода людей, которые специально
занимаются тем, что вышучивают каждое явление жизни;
они не могут пройти даже мимо голодного или
самоубийцы без того, чтобы не сказать пошлости. Но Орлов и его
приятели не шутили, и я напрасно силился объяснить их
иронию то неискренностью, то великосветским
бахвальством. Они с иронией говорили, что Бога нет и со смертью
личность исчезает совершенно; бессмертные существуют
только во Французской академии9. Истинного блага нет
и не может быть, так как наличность его обусловлена
человеческим совершенством, а последнее есть логическая
нелепость.
Из таких теоретических положений вытекали сами
собою и их практические суждения:
От вина к концу ужина становились веселее и
переходили ко всегда новому и неисчерпаемому вопросу о любви
и женщинах. Начинали с легких сплетен и шуток.
Подсмеивались над семейною жизнью Грузина, над победами
Кукушкина или над Пекарским, у которого будто бы в
расходной книжке была одна страничка с заголовком: На дела
благотворительности и другая — На физиологические
потребности. Затем мало-помалу переходили к обобщениям. По
их мнению, основанному, главным образом, на опыте Ор-
-630-

Нигилисты
лова, нет верных жен; нет такой жены, от которой, при
некотором навыке, нельзя было бы добиться ласок, в
самом грубом смысле этого слова, не выходя из гостиной,
в то время когда в кабинете сидит муж.
Девочки-подростки развращены и уже знают все.
Говорили за ужином, что чистоты нравов не было
никогда и нет ее, очевидно, она не нужна; человечество до
сих пор прекрасно обходилось без нее. Вред же от так
называемого разврата несомненно преувеличен.
Извращение, предусмотренное в нашем уставе о наказаниях, не
мешало Диогену быть философом и учителем; Цезарь
и Цицерон были развратники и в то же время великие
люди. Старик Катон имел жестокость жениться на
молоденькой, но все-таки продолжал считаться суровым
постником и блюстителем нравов10.
Таковы эти житейские нигилисты. Их можно найти
везде: в высшем кругу, к которому принадлежат
действующие лица рассказа г. Чехова, в среднем, в низшем. Вся эта
«интеллигенция» связана единством идеи — идеи
житейского нигилизма. Для этого житейского нигилизма
существует только свое эгоистическое л, и с точки зрения этого
я он обсуждает все вопросы мира и жизни. Нравственность
здесь заменена понятием нравственного комфорта и
условных приличий. Все, что вне этого, — сведено просто на
физиологию. Любовь — физиологическое отправление,
брак — условная форма общежития, имеющая только
значение декорации. Религия, государство, семья — тоже
декорации, необходимые в житейском обиходе. Народ —
грубая масса, ей нужна узда религии; верования, идеалы этого
народа — грубые предрассудки, остатки дикости и
варварства.
Очень понятно, как на такой почве возник нигилизм
принципиальный. Этот принципиальный нигилизм,
рассмотрев, что под поверхностью жизни, под
поверхностью житейского нигилизма скрывается мощная стихия
народная, с ее незыблемыми верованиями, с ее чистыми
и высокими идеалами, начал расшатывать декорации,
которыми прикрывался житейский нигилизм. Но то, из чего
житейский нигилизм хотел сделать только декорацию,
-631-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
оказалось вовсе не декорацией, а живою и живущею
идеей—и принципиальный нигилизм должен был отступить,
растерянный и смущенный. Принципиальный нигилизм
«стал замечать», что, кроме житейского нигилизма, кроме
этого отвратительного призрака, «есть еще необъятный
мир с его веками, бесконечностью и с миллиардами
жизней в прошлом и в настоящем»... Своим «прозрением»
принципиальный нигилизм был обязан столкновению со
стихией народною...
Таков в общих чертах ход дела — дела еще только
начинающегося, дела тяжелого, трудного, дела возрождения
нашего общества... И когда думаешь обо всем этом,
невольно приходят на память как бы пророческие слова
Достоевского о том, что «народ спасет себя — и нас» и...
НИГИЛИЗМ
А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека»
I
В мартовской книжке «Русской мысли» появилось
окончание повести г. Чехова, о которой я уже имел случай
говорить1. Я тогда заметил, что, судя по началу повести,
о г. Чехове можно сказать, что он «высоко летает — где-то
сядет», и прибавил, что сядет он, вероятно, не на то
место, где следует. Так оно и случилось.
Трудно представить большую неясность изображения,
чем ту, какую мы находим в повести г. Чехова. Очевидно,
для него самого все дело представляется в очень смутных
очертаниях, и потому он все свое внимание устремляет на
подробности, оставляя сущность в стороне. Эта сущность
заключается в нигилизме, который автор хотел изобразить
во всех его проявлениях, принципиальных и житейских.
Тема, без сомнения, заслуживающая полного внимания,
но в то же время тема, требующая, более чем всякая
другая, совершенной ясности изображения. Весь вопрос для
художника заключается тут в анализе того странного
душевного состояния, которое обозначают словом нигилизм.
-632-

Нигилизм
Оговорюсь, чтобы не было недоразумений.
Теперь весьма неразборчиво употребляют это
выражение: психологический анализ; теперь всякий бездарный
беллетрист на многих страницах предающийся пустословию
о чувствах, намерениях и мотивах поступков своих героев,
совершенно уверен, что он дает психологический анализ.
Между тем это всего только какое-то психологическое
пустословие — пустословие на психологические темы,
большею частию пересказ ненужных подробностей, смысла
которых совершенно не понял сам автор.
Психологический анализ — дело очень трудное и сложное. Чтобы не
пустословить на психологические темы, а действительно
изображать сложные и часто таинственные движения
души человеческой (а в этом-то и состоит то, что принято
называть психологическим анализом), нужно понимать
метафизическую сущность этой души вообще и свою
собственную душу в частности. А чтобы знать свою душу, нужно
подняться на ту высоту объективного созерцания,
достигаемую лишь подавлением своего эгоистического л, когда
человек справедливо судит самого себя, справедливо судит
все самые потаенные движения своей души, все самые
потаенные свои помыслы. Сказано: «Вынь прежде бревно из
своего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучец из глаза
брата твоего»2, — и не только увидишь, как, но и увидишь,
откуда взялся этот сучец. Очисти прежде свою душу, и тогда
увидишь, как и почему загрязнилась душа твоего
ближнего, поймешь и почувствуешь его страдание, увидишь
истинный источник его, поймешь смысл душевной борьбы его.
Все замечательные художники так и смотрели на свое
дело — смотрели на него как на нравственный подвиг.
Чтобы не ходить далеко за примерами, напомню недавний.
Граф Л. Толстой говорит не о наслаждении творчества,
а о страдании творчества, о том тернистом пути
самоочищения, не пройдя которого писатель никогда не может
быть творцом.
Психологический анализ современных беллетристов
есть результат грубого и бессмысленного подражания,
и вот почему этот их «анализ» является всего только бес-
-633-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
смысленных пустословием. Они подражают Толстому,
Достоевскому, не понимая смысла образов, созданных этими
художниками, не понимая смысла их творческих
приемов, а усвоив себе только внешнее, и, как и все
подражатели, даже в этом внешнем они схватывают большею
частью лишь то, что является недостатком у их образцов.
Толстой, описывая возвращение Анны Карениной из
Москвы, где в ее душу заронилась искра преступного
чувства к Вронскому, говорит, что Анна, увидав на вокзале
встречающего ее мужа, заметила, что у него торчат уши,
чего прежде не замечала3. Одним этим штрихом Толстой
оттеняет весь сложный процесс, совершившийся в душе
Анны во время ее поездки в одном поезде с Вронским из
Москвы в Петербурге.
Подражатели же Толстого, не понимая смысла его
приема, берут только внешность, думая, что все дело в том,
чтобы заметить и описать как можно больше ненужных
и случайных мелочей, и, поступая так, простодушно
воображают, будто делают то самое, что делает Толстой.
У Толстого во время объяснения Анны с мужем после
роковых скачек, когда Анна слишком ясно обнаружила
свое чувство к Вронскому, Каренин вместо «сколько я
перестрадал» говорит «сколько я пелестрадал»4. Нельзя было
лучше и трогательнее выразить состояние души Каренина,
души слабой и малодушной, обессиленной и измученной,
как выразил это Толстой этою ошибкой в слове, — а
подражатели его думают, что весь фокус в том, чтобы
замечать, когда и как люди ошибаются в словах, и пользоваться
этими наблюдениями ради придания большего «реализма»
своим произведениям. Но ведь Толстой руководствовался
здесь не наблюдением, а своим внутренним чувством,
своим «проникновением» в то состояние души, которое
изображал.
Толстой любит часто изображать то состояние, когда
в душе как бы в одно время возникают совершенно
противоположные чувства и мысли; его подражатели,
злоупотребляя этим наблюдением Толстого, прямо уже
заставляют своих героев иметь постоянно противоположные
-634-

Нигилизм
чувства и мысли, наивно думая, что в этом-то и
заключается самая тонкая «психология». Но «психологии» никакой
не выходит, а выходит просто какой-то бессмысленный
набор слов.
И у Толстого, и у Достоевского есть один очень
большой недостаток. Их анализ всегда по существу верен, но
часто очень запутан и затемнен ненужными примесями.
Это потому, что и Толстой, и Достоевский описывают
состояние души, а не показывают его в самом действии, в
самом изображении, как делают то, например, Пушкин
и Шекспир.
Подражатели тотчас усвоили себе этот недостаток
более, нежели что-либо, и уже на целых страницах
предаются пустопорожней болтовне, думая, будто описывают
состояние души своих героев.
//
Так поступают бездарные современные беллетристы.
Я не причисляю к ним г. Чехова. Напротив, он очень
даровит. Но неясность мысли, недостаток вдумчивости делают
то, что и он часто впадает в те же погрешности. Особенно
случается это с ним, когда он берется за темы трудные
и сложные, смысл которых понимает смутно, лишь в
общих очертаниях. Тут талант почти покидает его. В таких
его произведениях, как «Палата № 6»5 или «Рассказ
неизвестного человека», нельзя узнать г. Чехова, автора
«Степи» и небольших, часто прекрасных, рассказов. В таких
его произведениях, как «Степь», где создано прелестное
лицо отца Христофора, все ясно, просто, перед
читателями действительно развертывается как бы «сама жизнь»,
очищенная ото всего случайного и ненужного, и напротив,
в таких его произведениях, как «Палата № 6» и «Рассказ
неизвестного человека», все манерно, неясно и смысл
жизни затемнен ненужным и случайным. В этих его
произведениях приходится разбираться с трудом, отыскивая
верные намеки, стараясь развить и объяснить их.
Читатели помнят, что герой г. Чехова, «неизвестный
человек», от имени которого ведется рассказ, — анархист.
-635-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Он, запасшись фальшивым паспортом, поступает в лакеи
к некоему Орлову. Отец этого Орлова — известный
государственный человек, — по мнению поступившего в лакеи
анархиста, самый опасный и страшный враг его партии
и его дела. Ради этого-то государственного человека он
и поступил в лакеи к его сыну, чтобы следить за деятель-
ностию старика Орлова. Вскоре, однако, он убеждается,
что это ему не удастся, так как оказывается, что отец с
сыном почти не имеют сношений. О прошлом
«неизвестного человека» мы узнаем только, что он был лейтенантом
морской службы, совершил кругосветное плавание, а
потом много перенес и имел много приключений в качестве
анархиста. В окончании рассказа выясняется и
окончательная его цель. Он поступил в лакеи, чтоб убить старика
Орлова. Но как раз в это время, в бытность его лакеем,
в нем начинается душевный переворот, которого сперва
он даже сам не замечает. Из-за фантастической грезы,
созданной его душой и которая привела его к анархизму,
начинает выступать для него действительная жизнь «со
всеми ее веками, бесконечностью, с миллионами людей
в прошлом и настоящем». Уголок этой действительной
жизни, смысл которой нужно понять и объяснить, к
которой надо отнестись так или иначе, он находит и в том
доме, куда поступил лакеем. Наконец, эта действительность
захватывает его самого, ставит его в положение
действующего лица в ней. Он влюбляется в любовницу молодого
Орлова, Зинаиду Федоровну. Но он все еще остается
анархистом, все еще остается при своих идеях, и лишь внут-
ренно, неведомо для него самого, в самой глубине души
его эти идеи поколеблены и не имеют более силы.
Случай — случай, которого он не ожидал и не мог ожидать, —
открыл ему глаза. Случай отдал в его власть страшного его
врага — старика Орлова. Здесь кульминационный пункт
повести, и вот как г. Чехов рассказывает этот случай.
На пороге стоял старик лет шестидесяти в длинной до
земли шубе и в бобровой шапке.
— Дома Георгий Павлович? — спросил он.
-636-

Нигилизм
Сначала я подумал, что это один из ростовщиков,
кредиторов Грузина, которые иногда хаживали к Орлову за
мелкими получками, но, когда он вошел в переднюю
и распахнул шубу, я увидал густые брови и характерно
сжатые губы, которые я так хорошо изучил по фотографиям,
и два ряда звезд на форменном фраке. Я узнал его: это был
отец Орлова, известный государственный человек.
Я ответил ему, что Георгия Ивановича нет дома. Старик
крепко сжал губы и в раздумье поглядел в сторону,
показывая мне свой сухой, беззубый профиль.
— Я оставлю ему записку, — решил он. — Проводи меня.
Он оставил в передней калоши и, не снимая своей
длинной, тяжелой шубы, пошел в кабинет. Тут он сел
в кресло перед письменным столом и, прежде чем взяться
за перо, минуты три думал о чем-то, заслонив глаза рукою,
как от солнца, — точь-в-точь как это делал его сын, когда
бывал не в духе. Лицо у него было грустное, задумчивое,
с выражением той покорности, какую мне приходилось
видеть на лицах только у людей старых и религиозных.
Я стоял позади, глядел на его лысину и на ямку в затылке,
и для меня было ясно как день, что этот слабый, больной
старик теперь в моих руках. Ведь во всей квартире кроме
меня и моего врага не было ни души. Стоило бы мне
только употребить немножко физической силы, потом сорвать
часы, чтобы замаскировать цель, уйти черным ходом,
и я получил бы неизмеримо больше, чем мог
рассчитывать, когда поступал в лакеи. Я думал: едва ли когда
представится мне более счастливый случай. Но вместо того
чтобы действовать, я совершенно равнодушно
посматривал то на лысину, то на ямку, то на мех и покойно
размышлял об отношениях этого человека к своему
единственному сыну и о том, что людям, избалованным богатством
и властью, вероятно, не хочется умирать...
— Ты давно служишь у моего сына? — спросил он,
выводя на бумаге крупные буквы.
— Третий месяц, ваше высокопревосходительство.
Он кончил писать и встал. У меня еще оставалось
время. Я торопил себя и сжимал кулаки, стараясь выдавить из
своей души хоть каплю прежней ненависти; я вспоминал,
каким страстным, упрямым и неутомимым врагом я был
еще так недавно... Но трудно зажечь спичку о рыхлый ка-
-637-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
мень. Старое, грустное лицо и холодный блеск звезд
вызывали во мне только мелкие, дешевые и ненужные
мысли о бренности всего земного, о скорой смерти...
— Прощай, братец! — сказал старик, надел шапку и
вышел.
Итак, нельзя уже было сомневаться: во мне произошла
какая-то перемена, и я стал другим человеком. Чтобы
проверить себя, я начал было вспоминать свое прошлое, но
тотчас же мне стало жутко, как будто я нечаянно заглянул
в темный угол. Вспомнил я своих товарищей и знакомых,
и первая мысль моя была о том, как я покраснею и
растеряюсь, когда встречу кого-нибудь из них. Кто же я теперь
такой? О чем мне думать и что делать? Куда идти? Для
чего я живу?
Ничего я не понимал и ясно сознавал только одно: надо
поскорее укладываться. До посещения старика мое
лакейство имело еще смысл, теперь же оно было смешно и
оскорбительно 6.
Повторяю, это — кульминационный пункт повести,
и, в конце концов, все же ничего не сказано, и мы не
постигаем с полною ясностью психологического состояния
этого человека, в душе которого что-то переломилось,
совершилось что-то бесконечно значительное — то, что
заставило его почувствовать себя совсем новым человеком.
Написано много, а сказано мало, ибо в этом написанном
главное внимание обращено на мелочные и ненужные
подробности.
Между тем самая постановка дела освещает его
настолько, что само собой должно бы выступить главное.
Как созрела в душе «неизвестного человека» ненависть
против старика Орлова, которого он никогда не видал
(ибо и столкнувшись с ним, он узнает его лишь по
фотографиям), с которым не входил никогда ни в какое общение;
как созрела эта фантастическая ненависть, во имя
которой на наших глазах совершались дела мрачные,
фантастические, кровавые, поражавшие своею непонятностью,
свидетельствующие о том, что «помутилось сердце
человеческое», говоря словами Достоевского7, — вот
психологический вопрос, главный и основной вопрос по отноше-
-638-

Нигилизм
нию к нигилизму, вопрос, который должен быть разрешен
художником в изображении такого состояния души
человеческой. Здесь узел всего дела, именно его надо развязать,
и тогда все темное станет ясным, все тайное
обнаружится, — тогда станет понятною самая сущность того
душевного состояния, которое обозначают словом нигилизм.
Вот этот-то узел в повести г. Чехова не развязан, а
потому загадка остается загадкой. Мы можем проникать, как
бы в темной отгадке, весь смысл, но только в
художественном изображении он может найти себе полное
разрешение.
Мы можем смутно понимать, что подобное душевное
состояние создается книжными мечтами, теоретическим
раздражением сердца, оскудением любви в этом
«помутившемся» сердце — оскудением любви, ведущим к отрицанию
самой жизни, ее правды и красоты. Вот основание
подобного душевного состояния у натур, имеющих в себе
зачатки благородства и великодушия, но впавших в мрачное
отъединение от жизни. Имея в виду это основание,
можно понять и смысл, и причины душевного перелома.
Смысл его в начинающемся смутном сознании, что жизнь
не исчерпывается нашими рассуждениями, что она шире
и глубже всякой логики, что в ней заключены
таинственные силы, нам неведомые, что эти таинственные силы
действуют неведомо для нас, и в нашей душе, — смутном
сознании того, что не человек избирает свои пути...
Причины такого перелома — пробуждение в сердце зачатков
любви, а отсюда наступающее смутное сознание, что
человек сам по себе имеет какую-то абсолютную цену, а не есть
только часть человечества и поэтому не может быть
обращаем только в средство для достижения каких бы то ни
было целей.
Вот это-то сознание подавляет фантастическую
ненависть — ненависть, свившую себе гнездо в душе под
влиянием книжных мечтаний и теоретического раздражения
сердца.
Вот почему старик Орлов в роковую минуту
представился «неизвестному человеку» не как враг его дела, не как
-639-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
какая-то палка, мешающая ходу машины и которую нужно
сломать, а как человек со всем человеческим, что в нем
есть, вот почему «неизвестный человек» не убил старика
Орлова и, не убив, тотчас же почувствовал, что в душе его
раскрылось что-то новое, и когда он направил свет этого
нового на свое прошлое, то ему «стало жутко», как будто
бы он «нечаянно заглянул в темный угол».
Что же это такое повое? Это новое было не новое, а
вечное, вечная, Божественная сущность человека,
проступившая сквозь весь слой плотского и материального — сквозь
слой книжных мечтаний, теоретического раздражения
сердца, фантастической ненависти...
Художественно воспроизведенная история нигилизма
должна быть историей глубокого духовного падения
человека, отъединившегося от жизни, — и историей
возрождения души человеческой, истомившейся в своем
уединении и отъединении, — словом, историей блудного сына,
расточившего свои душевные сокровища с блудницами
и ложными друзьями и с «обнищавшею» душой снова
возвращающегося в отчий дом8...
Вот этой-то истории мы, к сожалению, не находим
в повести г. Чехова, и его прекрасные намерения
остались только намерениями.
НОВЫЙ РАССКАЗ г. ЧЕХОВА
А. П. Чехов. «Бабье царство»
I
Г. Чехов — даровитый писатель. Это всеми признано,
никто об этом не спорит. Но наша так называемая
«критика» упрекает его в отсутствии «идейности». Еще недавно
один литературный душа Тряпичкин1 снова сделал ему
этот упрек, прибавив что-то об «общественных задачах»2.
Что подразумевают наши Тряпичкины под «идейностью»
и под «общественными задачами» — они и сами не знают,
да, в сущности, и не интересуются знать. Они не умеют
-640-

Новый рассказ г. Чехова. «Бабье царство»
мыслить, им нужны слова. Они схватывают на лету
слова, обращающиеся как ходячая монета в современности,
и употребляют их часто в совершенно бессмысленных
сочетаниях. Они просто попугаи и употребляют слова как
ходячую монету, на которой уже давно стерлись штемпель
и изображение. Им все равно — как и попугаю. Раз попугай
заучил какое-нибудь слово, положим, «дурак»,—ему уже
все равно: кто бы ни вошел в комнату, умный ли, глупый
ли, он уже затвердил слово и кричит: «дурак». Войдет ли
Милль, войдет ли Бокль, войдет ли г. Потапенко — он все
кричит: «дурак». То же самое со словами «идейный»,
«общественные задачи» и пр. В устах наших Тряпичкиных
эти слова совершенно потеряли свой смысл. Прежде под
подобными словами просто разумели тенденциозность —
по мере тенденциозности и делили беллетристические
произведения; выходило глупо, но, по крайней мере, ясно.
Теперь глупость осталась та же, но уже ясности нет
никакой. Современный Тряпичкин сбился с толку.
Тенденциозная критика потеряла кредит, и Тряпичкин решительно
не знает, что ему писать и как писать. Прежде, когда еще
тенденциозною критикой можно было «морочить
олухов», по выражению Пушкина3, писать было легко:
Тряпичкин безо всякого затруднения справлялся чуть не со
всею всемирною литературой. Стоило ему приложить
к Пушкину или Байрону меру своей глупости, своих
«идей» — и Пушкина с Байроном как не бывало; стоило
обозвать гр. Л. Толстого «шовинистом» (как обзывали его
за «Войну и мир»), а Достоевского — обскурантом, — и дело
было сделано. Теперь не так. Теперь читатель стал
требовать, чтоб ему объяснили смысл произведения или всей
деятельности писателя, — и Тряпичкин упал духом. Он,
в сущности, даже не понимает, чего от него требуют, ибо
никогда не умел связать в своей голове двух мыслей. И вот
он, чтобы выйти из затруднения, пишет: «идейные» и
«общественные задачи». Вот почему, кстати сказать, гг. Тря-
пичкиным так нравятся произведения г. Потапенка.
В какой-то рецензии на его пьесу «Жизнь» я прочел,
что достоинство этой пьесы заключается в том, что автор
-641 -

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
восстал против «предрассудка дуэли» и против легкого
женского кокетства, доводящего до дуэлей4. В этом
«идейное» содержание пьесы, по мнению «критика».
Посмотрите, как легко угодить нашим гг. Тряпичкиным! Стоит
написать повесть о вреде пьянства, драму о вреде дуэлей
и кокетства — и они довольны. Не знаю, остались ли бы
они довольны, если бы кто написал пьесу о вреде ихней
«идейной» болтовни, — а следовало бы. И так как г. Чехов
не пишет ни рассказов, ни повестей «о вреде»
чего-нибудь, — то им недовольны: у него нет «идейности», он
уклоняется от «общественных задач». Недовольство
«критики» произведениями г. Чехова объясняется еще тем, что
он с большим скептицизмом относится к «интеллигенту».
Он не верит в него. В этом характерная черта почти всех
произведений талантливого беллетриста. Он знает, что
такое «интеллигент»: он знает, что это смесь тщеславия,
глупости и банальной болтовни. В самом лучшем случае
«интеллигент» у него если не глуп, не мелочен, не банальный
болтун, — в самом лучшем случае такой «интеллигент» —
больной, несчастный, близкий к помешательству человек,
каков, например, герой рассказа «Палата № 6» или
«неизвестный человек», от имени которого ведутся «Записки
неизвестного человека». Если встречаются у г. Чехова так
называемые положительные типы, то это священники,
дьячки, мужики, бабы, но уж никак не «интеллигента!».
Для «интеллигентной» критики это, конечно, обидно. Но
что делать? Так складывается жизнь, а г. Чехов — писатель
даровитый и потому правдивый, его впечатления не
затемнены тенденциозною ложью, «идейностью» и
«общественными задачами». Он знает всему этому цену. Он знает,
какой груз бессилия и вялой апатии или мелких интриг
и плутовства провозится под этим флагом «идейности»
и «общественных задач», — и в его рассказах флаг не
прикрывает груза. Г. Чехов по миросозерцанию, вообще еще
очень неопределенному, скорее пессимист, нежели
оптимист; но посмотрите, среди его многочисленных очерков,
рассказов, повестей, среди всех этих выведенных им
«интеллигентов», плутов или «шальных, балованных детей»5
-642-

Новый рассказ г. Чехова. «Бабье царство»
какое лицо сияет как светящаяся точка в темноте, какое
лицо трогает и умиляет? Отец Христофор в рассказе
«Степь». Кто хотя раз прочел этот рассказ, тот не забудет
этого лица. А что в нем, в этом отце Христофоре? Чем он
трогает, чем умиляет? Своею простотой в
противоположность «интеллигентному» ломанью, своим добродушием
в противоположность «интеллигентной» фальшивой
гуманности, изливающейся на словах и мертвой на деле;
своим ясным пониманием жизни и ясным отношением к ней
в противоположность «интеллигентной» нервозности,
в которой нет трагического бунта против жизни, а есть
лишь мелочное будирование, будирование ущемленного
самолюбия и мелочного тщеславия. Отец Христофор
живет, а не сочиняет свою жизнь, потому что у него есть
«подпора прочная»6, и он, никогда не болтая о принципах,
как вечно болтают о них наши «интеллигенты»,
действительно принципиальный человек, а не трость, ветром
колеблемая.
Вот другой прелестный рассказ г. Чехова — «Письмо».
И здесь в ком выражается положительная сторона жизни?
В благочинном, отце Федоре, в недалеком и добродушном
дьяконе. Эти люди опять-таки живут, а не сочиняют жизнь,
у них есть «подпора прочная», они принципиальные люди.
Даже «запрещенный поп» — отец Анастасий, слабый,
пьяненький, погрязший, и тот все же выше «интеллигентов»,
выводимых г. Чеховым, — выше хотя бы уже сознанием
своего падения. Суровый отец Федор в то же время добр
и прост: он знает, как относиться к людям, он знает, что
нужно жалеть их, и знает, как нужно жалеть их. Он не
болтает о гуманности — он действительно гуманен, и вот
почему все, что он говорит, — так просто, ясно, убедительно
и жизненно. И в том же рассказе, как бы в
противоположность отцу Федору и дьякону, выведен «интеллигент» —
сьш дьякона Петр. Это семинарист, выбивающийся в
люди. Бог его — чрево, но он, в противоположность простым
л*одям, уже этого своего бога оправдывает
принципиально, посредством хитросплетенной казуистики. Ему мало
служить чреву, ему надо еще чувствовать себя правым, ему
-643-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
необходимо, так сказать, подвести философию под свои
антипатии ко всему простому, ясному, благородному и
возвышенному. Когда отец, простоватый и добродушный
дьякон, начинал ему говорить об этом простом, ясном
и таком высоком в своей простоте — о простом добре,
о простой правде, — он, как рассказывает сам дьякон,
«похлопает меня по плечу и скажет: "Все на этом свете
относительно, приблизительно и условно. Ни я ничего не знаю,
ни вы ничего не знаете, папаша"».
Таков в своем роде «принцип» этого «интеллигента»,
да ведь это и «общеинтеллигентный» принцип. Это
принцип очень удобный, для того чтобы проплывать
невредимо между всевозможными Сциллами и Харибдами. В
конце концов он сводится к тому, что там хорошо, где больше
сала дают. Отсюда и те явления нашей жизни, которые
приходилось наблюдать всякому; отсюда это
балансирование между «убеждениями» и казенным жалованьем,
отсюда и вечная болтовня об «убеждениях», именно и
свидетельствующая об отсутствии их, отсюда это удивительное
совмещение либерализма, свободомыслия и
всевозможного пролазничества. И как же иначе, если «все на этом
свете относительно, приблизительно и условно»? Петр —
очень типичный «интеллигент», — и вот чем хороша и
интересна эта фигура. Он даже не появляется на сцену,4 но
весь и совершенно обрисован в рассказе о нем
добродушного и огорченного диакона. Вот этот чудесный отрывок:
— Что скажешь хорошего? — спросил благочинный.
— Да что хорошего? — ответил диакон и, помолчав
немного, продолжал с улыбкой: — Малые дети — малое горе,
большие дети — большое горе. Тут такая история, отец
Федор, что никак не опомнюсь. Комедия, да и только... —
Он, еще немного помолчав, улыбнулся шире и сказал: —
Ныне Николай Матвеич из Харькова вернулся. Про моего
Петра мне рассказывал. Был у него, говорит, два раза.
— Что же он тебе рассказывал?
— Встревожил, Бог с ним. Хотел меня порадовать, а
какие тут радости. Скорбеть надо, а не радоваться. «Твой,
говорит, Петрушка шибко живет, рукой, говорит, теперь
-644-

Новый рассказ г. Чехова. «Бабье царство»
до него не достанешь». — «Ну, и слава Богу», — говорю. —
«Я, говорит, у него обедал и весь образ жизни его видел.
Живет, говорит, благородно, лучше и не надо». — Мне,
известно, любопытно, я и спрашиваю: «А что за обедом
у него подавали?» — «Сначала, говорит, рыбное, словно
как бы на манер ухи, потом язык с горошком, а потом,
говорит, индейку жареную». — «Это в пост-то индейку?
Хороша, говорю, радость. В Великий пост-то индейку? А?»
— Удивительного мало, — сказал благочинный,
насмешливо щуря глаза.
И, заложив большие пальцы обеих рук за пояс, он
выпрямился и сказал тоном, каким говорил обыкновенно
проповеди или объяснял ученикам в уездном училище
Закон Божий:
— Люди, не соблюдающие постов, делятся на две
различные категории: одни не исполняют по легкомыслию,
другие же по неверию. Твой Петр не исполняет по
неверию. Да.
Дьякон робко поглядел на строгое лицо отца Федора
и сказал:
— Дальше и больше... Поговорили, потолковали, то да
сё, и оказывается еще, что мой неверяка-сынок с какою-то
мадамой живет, с чужою женой. Она у него на квартире за-
место жены и хозяйки, чай разливает, гостей принимает
и остальное прочее, как венчанная. Уже третий год как
с этою гадюкой хороводится. Комедия, да и только. Три
года живут, а детей нету.
— Стало быть, в целомудрии живут, — захихикал отец
Анастасий, тихо кашляя. — Есть дети, отец диакон, есть,
да дома не держат! В вошпитательные приюты отсылают!
Хе, хе, хе (Анастасий закашлялся).
— Не суйтесь, отец Анастасий, — строго сказал
благочинный.
— Николай Матвеич и спрашивает его: какая это такая
мадама за столом у вас суп разливает? — продолжал
дьякон, мрачно оглядывая согнутое тело Анастасия. — А он
ему: это, говорит, моя жена. А тот и спроси: «Давно ли
изволили венчаться?» Петр и отвечает: «Мы венчались
в кондитерской Куликова»7.
Вот превосходное изображение. Петр — «цельная
натура» в противоположность, так сказать, «гамлетизирован-
-645-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ным»8 «интеллигентам», ноющим и брюзжащим. Но его
цельность именно и заключается в его хамстве, в том, что
дальше элементарных животных потребностей он ничего
не признает. В нем мы видим как бы опошлившегося
Базарова, так сказать, житейского Базарова — отражение этого
тургеневского типа в обыкновенной жизни, среди
обыкновенной житейской обстановки. Уже весь колорит его
ответа: «Мы венчались в кондитерской Куликова» —
рисует ярко, от головы до ног, этого цельного «интеллигента»,
натура которого совершенно совпала с его низменною
философией.
//
В «Бабьем царстве» мы видим то же самое — то же
противопоставление интеллигентной дряблости простоте
простых людей. Дело поставлено здесь очень искусно.
Героиня рассказа, Анна Акимовна — красивая и богатая
купеческая девица двадцати шести лет. Она миллионерка. Но
миллионы достались ей только недавно. Она долго была
не Анной Акимовной, а просто Анюткой и бегала босиком
по фабричным дворам своего богача дяди. Дядя вышел
в люди, нажил миллионы, а брат его, отец Анютки, так
и остался простым фабричным. Брат держал его в черном
теле, на положении рабочего, и они с семьей бедствовали.
Только перед смертью дядя обратил внимание на Анютку,
уже почти подростка, приставил к ней гувернанток,
учителей, и таким образом из Анютки вышла образованная
и красивая девица Анна Акимовна. После смерти дяди она
наследовала все его фабрики и все его деньги. Она
сирота, одинока — сама себе госпожа, и решительно не знает,
что ей делать. Она видит, что ее кругом обманывают, что
суетящиеся около нее «интеллигенты» благотворят на ее
счет, а свою болтовню о гуманности и «альтруизме»
оправдывают ее деньгами. Ей, в сущности, и нечего делать.
Управлять своими делами, своими фабриками она не может
и, уже тронутая мелкого разбора культурностью, сама не
знает, что с собою делать и куда себя пристроить. Она
училась — но, конечно, ничему не научилась, и то, что приня-
-646-

Новый рассказ г. Чехова. «Бабье царство»
то называть «образованием», только развратило ее ум,
вытравило из ее сердца те простые и твердые верования,
какие были у девочки Анютки. Она вращается в
«интеллигентной» среде, и это довершило дело. Отчасти
сохранившаяся в ней простота чувства еще борется с искусственною
атмосферой всяческого «интеллигентного» разврата
мысли и чувства, в котором она вращается, — и в этой борьбе
ее несчастие и драматизм ее положения. Ей хотелось бы
устроить свою жизнь просто, выйти замуж, нянчиться
с детьми, этим наполнить свою жизнь — да выйти-то не за
кого. От простых людей она отстала, к «интеллигенции»
не пристала, и, имея душу, еще не окончательно
развращенную, но уже смятенную, уже потерявшую все то
простое и ясное, чем держится жизнь и что дает смысл жизни,
она не знает, что ей делать. «Интеллигентный» разврат
мысли и чувства отталкивает ее, но она сама уже заражена
им, она уже охотно прислушивается к развратным речам
адвоката Лысевича, находит в этих речах что-то
занимательное и пикантное. И она мечется из стороны в сторону.
То ей хочется выйти замуж за мастера Пименова,
работающего на ее фабрике, — человека простого и преданного
ей, то она чувствует, что подобный брак для нее
невозможен. Она сама не знает, чего ищет в браке. Брак для нее
уже не таинство, а лишь житейское дело, с одной
стороны, и приличная декорация — с другой. У нее нет ничего
твердого, прочного, такого, что она видит у окружающих
ее простых людей. Тут же, на ее глазах, происходит роман
между ее горничной Машей, которую она очень любит
и хочет «пристроить», и лакеем Мишенькой, в которого
Маша влюблена. Несмотря на все усилия Анны Акимовны,
на обещание дать за Машей приданое, Мишенька
упирается и не хочет жениться. Почему же? По одной
оригинальной причине.
Свою будущую супругу, — читаем мы в рассказе, —
Мишенька рисовал в воображении не иначе как в виде
высокой, полной, солидной и благочестивой женщины с
походкой как у павы и почему-то непременно с длинною
шалью на плечах, а Маша худа и тонка, стянута в корсет,
-647-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и походка у нее мелкая, а главное — она была слишком
соблазнительна и подчас сильно нравилась Мишеньке, но
это, по его мнению, годилось не для брака, а лишь для
дурного поведения. Когда Анна Акимовна пообещала дать
приданое, то он некоторое время колебался; но как-то
бедный студент в коричневом пальто поверх мундира,
приходивший к Анне Акимовне с письмом, не мог
удержаться и, восхищенный, обнял Машу внизу, около
вешалок, и она слегка вскрикнула; Мишенька, стоя наверху, на
лестнице, видел это и с той поры стал питать к Маше
брезгливое чувство9.
Конечно, все это может показаться очень забавным, но
среди этого забавного есть и нечто очень серьезное.
Каков бы ни был этот Мишенька, ограниченный умственно
и нравственно, но у него есть то прочное, что руководит
его жизнью, а у Анны Акимовны и у окружающего ее
«интеллигентного» общества ничего прочного нет, а есть
только инстинкты, сдерживаемые, как у Анны Акимовны,
или разнузданные, как у общества, ее окружающего. И вот
Анна Акимовна, чувствуя себя нехорошо среди этого
общества, —
Среди лукавых, малодушных,
Шальных, балованных детей,
Злодеев и смешных, и скучных,
Тупых, придирчивых судей,
Среди кокеток богомольных,
Среди холопьев добровольных10, —
не знает, куда же ей уйти. Уйти в среду простых людей,
у которых есть что-нибудь прочное? выйти замуж за Пиме-
нова? Но она чувствует, что для нее это невозможно. Все
ее мечты о Пименове разбились об одно лакейское
замечание лакея Мишеньки:
— Что вы смеетесь? — спросила она (Анна Акимовна),
заметив на его лице улыбку.
— Я внизу был и слышал, как вы шутили насчет Пимено-
ва... — сказал он (Мишенька) и прикрыл рукой
смеющийся рот. — Посадить бы его давеча обедать с Виктором Ни-
-648-

Новый рассказ г. Чехова. «Бабье царство»
колаевичем и с генералом, так он помер бы со страху. —
У Мишеньки задрожали плечи от смеха. — Он и вилки,
небось, держать не умеет.
Смех лакея, его слова, пиджак и усики произвели на
Анну Акимовну впечатление нечистоты. Она закрыла
глаза, чтобы не видеть его, и, сама того не желая, вообразила
Пименова обедающим вместе с Лысевичем и Крылиным,
и его робкая, неинтеллигентная фигура показалась ей
жалкою, беспомощною, и она почувствовала отвращение.
И только теперь, в первый раз за весь день, она поняла
ясно, что все то, что она думала и говорила о Пименове
и о браке с простым рабочим, — вздор, глупость и
самодурство11.
Весь этот день, который она провела среди самого
разнообразного общества, начиная от старухи-странницы,
Пименова и кончая утонченным обедом с адвокатом и
генералом, разрешается скукой и слезами:
Она легла, не раздеваясь, и зарыдала от стыда и скуки.
Досаднее и глупее всего казалось ей то, что сегодняшние
мечты насчет Пименова были честны, возвышенны,
благородны, но в то же время она чувствовала, что Лысевич
и даже Крылин для нее были ближе, чем Пименов и все
рабочие, взятые вместе. Она думала теперь, что если бы
можно было только что прожитый длинный день
изобразить на картине, то все дурное и пошлое, как, например,
обед, слова адвоката, игра в короли, были бы правдой,
мечты же и разговоры о Пименове выделялись бы из
целого как фальшивое место, как натяжка. И она думала
также, что ей уже поздно мечтать о счастии, что все уже для
нее погибло, и вернуться к той жизни, когда она спала
с матерью под одним одеялом, или выдумать какуюгнибудь
новую, особенную жизнь — уже невозможно.
Так кончилась душевная борьба Анны Акимовны. Вся
повесть г. Чехова есть история о том, как дичку, полному
жизни и силы, привили то растлевающее начало, которое
почему-то принято называть «культурностью», и как этот
дичок зачах, отцвел, не успев расцвесть, — не найдя в
новой среде, в среде «интеллигентной», здоровых соков,
которые могли бы питать его.
-649-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
СОВРЕМЕННЫЕ ПОПРИЩИНЫ
«Черный монах». Рассказ А. П. Чехова
I
Мне опять приходится говорить о г. Чехове. Он
написал новый рассказ, озаглавленный «Черный монах» и во
многих отношениях интересный. Рассказ наполовину
фантастический. В этом роде, если не ошибаюсь, г. Чехов
пробует себя в первый раз, и, к сожалению, неудачно. В
повести изображен галлюцинант, психически
расстроенный человек, магистр Андрей Васильевич Коврин. Против
такого приема, против фантастической окраски, вообще
ничего нельзя возразить: иногда такой прием совершенно
уместен, иногда именно в болезненном бреду яснее и
полнее выражается сущность человека, нежели в здоровом
состоянии. Такой случай мы находим у Достоевского,
именно: в тех главах, где изображен болезненный бред
и галлюцинация Ивана Карамазова1, с полною ясностию
обнаруживается сущность его натуры. Но не так в
рассказе г. Чехова. Мне кажется, что лицо, им выведенное,
яснее обнаружилось бы в нормальном состоянии, нежели
в болезненном бреду. Однако не станем забегать вперед.
Дело в том, что «Андрей Васильевич Коврин, магистр,
утомился и расстроил себе нервы». Вследствие этого он
едет в деревню к своим старым друзьям, Песоцким.
Старик Песоцкий — известный садовод, его бывший опекун
и воспитатель. У этого Песоцкого есть дочь Таня, с
которою Коврин дружен с самого детства. Таким образом,
утомленный Коврин попадает в среду приятных ему
людей и в здоровую обстановку. Но вот тут-то с ним и
случается галлюцинация. Совершенно неожиданно он
вспоминает одну легенду, которую где-то слышал или читал, и эта
легенда овладевает его мыслями и не дает ему покоя.
Меня сегодня с самого утра занимает одна легенда, —
рассказывает он Тане. — Не помню, вычитал ли я ее
откуда или слышал, но легенда какая-то странная, ни с чем не
сообразная... Начать с того, что она не отличается яснос-
-650-

Современные Поприщины
тию. Тысячу лет тому назад какой-то монах, одетый в
черное, шел по пустыне где-то в Сирии или Аравии... За
несколько миль от того места, где он шел, рыбаки видели
другого черного монаха, который медленно двигался по
поверхности озера. Этот второй монах был мираж. Теперь
забудьте все законы оптики, которых легенда, кажется, не
признает, и слушайте дальше. От миража получился
другой мираж, потом от другого третий, так что образ
черного монаха стал без конца передаваться из одного слоя
атмосферы в другой... Его видели то в Африке, то в Испании,
то в Индии, то на дальнем Севере... Наконец он вышел из
пределов земной атмосферы и теперь блуждает по всей
Вселенной, все никак не попадая в те условия, при
которых он мог бы померкнуть. Быть может, его видят теперь
где-нибудь на Марсе или на какой-нибудь звезде Южного
Креста. Но, милая моя, самая суть, самый гвоздь легенды
заключается в том, что ровно через тысячу лет после того,
как монах шел по пустыне, мираж опять попадет в земную
атмосферу и покажется людям. И будто бы эта тысяча лет
уже на исходе... По смыслу легенды, черного монаха мы
должны ждать не сегодня — завтра2.
Погруженный в мысли о черном монахе, Коврин
додумался до того, что этот монах ему действительно явился.
Он не только явился, но и заговорил с ним. Он объяснил
ему, что он, Коврин, «не такой, как все люди», что он не
просто-напросто магистр, который после долгого
зубрения составил компиляцию и получил кафедру, а
исключительная натура, избранник, в некотором роде совершитель
судеб человечества. Когда монах исчез, Коврин сказал:
«Галлюцинация кончилась! А жаль». Но, несмотря на
сознание, что это была галлюцинация, —
он пошел назад к дому, веселый и счастливый. То
немногое, что сказал ему черный монах, льстило не
самолюбию, а всей душе, всему существу его. Быть избранником,
служить вечной правде, стоять в ряду тех, которые на
несколько тысяч лет раньше сделают человечество
достойным царствия Божия, то есть избавить людей от
нескольких лишних тысяч лет борьбы, греха и страданий, отдать
идее все — молодость, силы, здоровье, быть готовым уме-
-651-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
реть для общего блага — какой высокий, какой
счастливый удел! У него пронеслось в памяти его прошлое,
чистое, целомудренное, полное труда, он вспомнил то, чему
учился и чему сам учил других, и решил, что в словах
монаха не было преувеличения3.
Так ему кажется, но не так в действительности. В
действительности он — довольно ограниченный человек,
усидчивый и трудолюбивый, и шел он самым
обыкновенным, так сказать, казенным путем. Окончив курс, был
оставлен при университете, долбил книжки, плохо
понимая смысл того великого, что он должен был прочитать
«по программе», компилировал, представлял «работы»,
своевременно получал ученые степени, словом, все было
точно так, как в любом из департаментов. Он, как и
всякий чиновник, тянул служебную лямку; его сбивало
только то обстоятельство, что эту лямку он тянул по «ученой
части»: он занимался философией и читал психологию.
Поэтому своим «докладам», которым среднего сорта
чиновники других ведомств не придают никакого значения,
кроме «докладов», он придавал значение «научных
работ». И лишь на пороге смерти он начинает смотреть
здраво на свою «ученую карьеру».
Он думал о том, как много берет жизнь за те
ничтожные или весьма обыкновенные блага, какие она может
дать человеку, — читаем мы в конце рассказа, где
описываются предсмертные дни и часы Коврина. — Например,
чтобы получить под сорок лет кафедру, быть
обыкновенным профессором, излагать вялым, скучным, тяжелым
языком обыкновенные и притом чужие мысли, одним
словом, для того чтобы достигнуть положения
посредственного ученого, ему, Коврину, нужно было учиться пятнадцать
лет, работать дни и ночи, перенести тяжелую
психическую болезнь, лечиться, пережить неудачный брак и
проделать много всяких глупостей и несправедливостей, о
которых приятно было бы не помнить. Коврин теперь ясно
сознавал, что он посредственность, и охотно мирился
с этим, так как, по его мнению, каждый человек должен
быть доволен тем, что он есть4.
-652-

Современные Поприщины
Коврин не ошибается. Даже неудачный брак его есть
действительно одно из последствий того, что он пошел
«по ученой части». Когда он попал к простым и недалеким
людям, к Тане и ее отцу, эти недалекие люди, привыкшие
обо всем выходящем из круга их понимания судить по
ярлыкам, тотчас же окружили Коврина атмосферой
поклонения и благоговения, которое относилось, собственно, не
к нему, а к его ярлыку магистра и профессора. Рассмотреть
под этим ярлыком самого заурядного человека с
ущемленным самолюбием они не могли. Старик Песоцкий, говоря
об уме Коврина, прибавляет, видя в этом неотразимый
аргумент: «Да и то сказать, недаром он магистр, недаром!» —
полагая, что за «магистром» должен непременно
скрываться выдающийся ум. И ведь бедный старик теоретически
прав: оно бы так и должно быть, да не так бывает — на этом-
то он и ловится. Таня до того уверена в величии Коврина,
что, когда он начинает за ней ухаживать, она даже
конфузится, что такой необыкновенный человек — магистр —
заинтересовался ею. И вот, опьяненный этою атмосферой
поклонения, Коврин женится на Тане, женится
единственно потому, что ее благоговение пред ним льстит ему.
Конечно, из такого брака ничего, кроме несчастия, выйти не
могло, и уже через два года Таня, брошенная им для другой
женщины, пишет ему: «Я приняла тебя за
необыкновенного человека, за гения, и полюбила тебя, но ты оказался
сумасшедшим». И здесь эта девица, склонная к
преувеличениям, тоже преувеличивает: он оказался не сумасшедшим,
а только мелким человеком с ущемленным самолюбием.
//
Коврина полечили и вылечили от его галлюцинаций:
черный монах перестал ему являться. Но этим-то он и
недоволен. Он упрекает жену, зачем она его лечила.
Как счастливы Будда и Магомет, или Шекспир, что
добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза
и вдохновения! — говорит он жене. — Если бы Магомет
принимал от нервов бромистый калий, работал только
два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечатель-
-653-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ного человека осталось бы так же мало, как после его
собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов
сделают то, что человечество отупеет, посредственность
будет считаться гением и цивилизация погибнет. Если бы
вы знали, — сказал Коврин с досадой, — как я вам
благодарен5.
Таким образом, и в нормальном состоянии Коврин
продолжает считать себя Буддой или Шекспиром, но только
погубленным молочным лечением. С этим он и остается.
Лишь пред смертью, как мы видим, мелькнула пред ним
истина, он правильно отнесся к себе, — но это мгновение
так и осталось только мгновением. Оно прошло — и он
снова, уже до последней минуты, в глубине души считает
себя гением.
Рассказ г. Чехова имел бы очень большое значение,
если б он взял дело немного иначе. Как я сказал выше,
фантастическая часть рассказа ему не удалась.
Фантастическое — дело очень трудное. Тут все в настроении. Чтобы
выражать фантастическое, нужна, кроме дарования,
глубокая вера в таинственные силы жизни, в то нездешнее,
что иногда проявляет себя в мире, в те таинственные
миры, которые иногда как бы соприкасаются со здешним,
земным, миром, бросают на него свою загадочную тень.
Только одухотворенный этою верой гений Шекспира мог
заставить и нас поверить в привидение, являющееся
в «Гамлете». Фантастическое у Гофмана, фантастическое
у Эдгара По производит на нас неотразимое впечатление
именно потому, что сами они, и Гофман, и По, были
насквозь проникнуты верой в это фантастическое, и она-то,
эта вера, светится в их произведениях мистическим и
загадочным светом. Скажут: у г. Чехова описана только
галлюцинация. Но ведь и в галлюцинации есть нечто
таинственное и неразгаданное. Словом, нельзя отделываться от
факта. И описывая галлюцинацию, надо проникнуться
настроением галлюцинанта — и тогда только это будет
производить неотразимое впечатление. Так описана
галлюцинация Ивана Карамазова у Достоевского. Вы вместе с Иваном
Карамазовым чувствуете, что реальный мир как бы раздви-
-654-

Современные Поприщины
нул свои рамы, что приподнялась какая-то завеса,
отделяющая здешнее от нездешнего, что в этом болезненном
бреду есть что-то таинственное, что не все в нем —
действие горячки и головной боли. В описании
галлюцинации, сделанной г. Чеховым, нет именно этого настроения,
и потому оно не производит впечатления.
Кроме того, у Достоевского галлюцинация Ивана
Карамазова необходима. Она является необходимым
заключительным аккордом всего хода событий, в ней, и никак
иначе, — только в ней могло разрешиться страшное и
трагическое состояние Ивана. То таинственное и зловещее,
что повеяло уже в его свиданиях со Смердяковым, нашло
себе разрешение здесь, в этой галлюцинации. В рассказе
г. Чехова в галлюцинации нет никакой необходимости.
Могло случиться и так, что маленький человек с
ущемленным самолюбием дошел до бреда и галлюцинации, но мог-
ло быть и не так. Но без бреда, без болезни, без
галлюцинации маленький человек с ущемленным самолюбием —
этот характернейший человек нашего времени — мог
выразиться гораздо яснее. Ведь Коврин г. Чехова — это тот же
Поприщин6, только Поприщин, пропитанный духом
современности. Ущемленное самолюбие гоголевского По-
прищина для своего удовлетворения требует меньшего,
чем ущемленное самолюбие Поприщина современного.
Гоголевский Поприщин спрашивает себя: «Отчего я
титулярный советник и с какой стати я титулярный советник?
Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только
так кажусь титулярным советником. Может быть, я сам не
знаю, кто я таков». Современный Поприщин берет шире.
Он уже спрашивает себя: «Отчего я магистр и с какой
стати я магистр? Может быть, я какой-нибудь Будда или
Шекспир, а только так кажусь магистром. Может быть, я сам
не знаю, кто я таков?» Так поставлено дело у современного
Поприщина.
Гоголевский Поприщин не мог найти иного выхода,
кроме сумасшествия. Никто не мог и не хотел его признать
графом и генералом, ибо эти понятия чересчур реальные,
и ему оставалось одно — объявить себя Фердинандом VIII.
-655-

= СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ» =Р
Современный Поприщин в лучшем положении. Граф и
генерал — дело очевидное, так что даже недалекая Таня
при всем желании не могла бы признать его графом и
генералом, а «необыкновенный человек», «гений»—дело
неясное, и всегда найдутся Тани, готовые признать
современного Поприщина за «гения» и «необыкновенного
человека», каким признала Таня в рассказе г. Чехова своего
«магистра». Вот уже какой большой шанс имеет
современный Поприщин. Но, кроме того, найдутся другие Попри-
щины, такие же магистры, готовые признать своего
собрата Поприщина «гением» и «необыкновенным человеком»,
а его компиляции — «высокоценными научными
работами», лишь бы и он, со своей стороны, признал их и их
«работы». Таким образом, современному Поприщину незачем
сходить с ума. Для поддержания в нем иллюзии в
современности есть все, что нужно. Он, этот современный
Поприщин, будет иметь Поприщиных друзей и Поприщиных
врагов, которые подвергнут сомнению его гениальность, —
и это даже приятнее. Какие же и «гении» без врагов и
завистников? И он будет удовлетворен — до конца жизни
будет убежден, что он Будда или Шекспир. Вот настоящая
тема подобного рассказа, какой задумал написать г. Чехов.
Но, чтоб обнаружить до несомненной ясности, выставить
на всенародные очи это явление, которое в жизни
очевидно для всех имеющих очи, чтобы видеть, и уши, чтобы
слышать, — чтоб обнаружить это явление, чтобы
запечатлеть его в вечном изображении, нужна и гоголевская
гениальность...
НОВЫЙ РАССКАЗ А. П. ЧЕХОВА
А. П. Чехов. «Супруга», рассказ
I
Это — обыкновенная история, история о том, как жена
изменила мужу. Бывало это всегда, «во все времена и у всех
народов», но интересна современная окраска подобных
дел.
-656-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Супруга»
Я еще на днях имел случай высказать, что среди так
называемого образованного общества почти что уже
исчезает тип женщины религиозной, доброй, любящей,
полагающей свое счастье в любви к мужу и к семье.
Таких типов много дала нам наша прежняя
художественная литература, в современной же беллетристике
подобные типы не встречаются. Как ни плохи за
немногими исключениями современные беллетристы, как ни
фальшивы большею частью их изображения, все же предметы
изображений дает им жизнь: что видят, то и описывают.
И что же мы видим в этих изображениях? В большей
части современных беллетристических произведений
изображаются женщины, возведшие распутство как бы уже
в принцип, видящие в распутстве как бы уже некоторый
героизм. Из самых недавних беллетристических
произведений припомним два: «Около убийцы» ] г. Боборыкина
и «Клавдию Михайловну» г. Потапенко. В произведении
г. Боборыкина (об этой его повести, если читатели
припомнят, я говорил подробно2) выведена женщина,
исповедующая «культ любви» и совершенно убежденная, что во
имя этого «культа» всякое половое распутство не только
дозволено, но и представляет собою нечто героическое.
В повести г. Потапенка выведена женщина-врач,
увлекающаяся одновременно медициной, флиртом и свободною
любовью и точно так же смотрящая на половое
распутство как на дело самое обыкновенное. Г. Потапенко,
конечно, видит во всем этом нечто прекрасное и
прогрессивное, но нам нет дела до того, что он видит, нам важны
только факты, о которых он рассказывает. Факты же эти
свидетельствуют о том, что его героиня — просто-напросто
распутная женщина с развращенною мыслью и с
развращенным воображением. Возьмись за эту тему, опиши нам
это соединение «науки» с распутством такой даровитый
писатель, как г. Чехов, мы бы, вероятно, получили
картину живую, жизненную, правдивую и поучительную; у г.
Потапенко никакой картины не вышло, рассказаны только
голые факты, представленные в ложном освещении. Вот
-657-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
почему на его повести мы останавливаться не станем,
хотя она прямо относится к нашей теме.
В прекрасно и правдиво написанном рассказе г. Чехова
выведена тоже распутная женщина, которая даже и не
находит нужным оправдывать чем-нибудь свое распутство.
Она его принимает как факт и требует, чтоб и все
относились к этому факту, как она сама. Когда ее муж узнает, что
у нее есть любовник, она сперва пробует запираться, но
видя, что этого нельзя, совершенно спокойно относится
к «факту»:
— Я освобождаю тебя от необходимости притворяться
и лгать, — продолжал Николай Евграфович (муж). — Если
любишь этого молодого человека, то люби; если хочешь
ехать к нему за границу, поезжай. Ты молода, здорова,
а я уже калека (в нем врачи подозревают чахотку), жить
мне осталось недолго. Словом... ты меня понимаешь.
Он был взволнован и не мог продолжать. Ольга
Дмитриевна, плача и голосом, каким говорят, когда жалеют
себя, созналась, что он любит Риса и ездила с ним кататься
за город, бывала у него в нумере, и в самом деле ей очень
хочется теперь поехать за границу.
— Видишь, я ничего не скрываю, — сказала она со
вздохом. — Вся душа моя нараспашку. И я опять умоляют тебя,
будь великодушен, дай мне паспорт.
— Повторяю: ты свободна.
Она пересела на другое место, поближе к нему, чтобы
взглянуть на выражение его лица. Она не верила ему и
хотела теперь понять его тайные мысли. Она никогда
никому не верила, и, как бы благородны ни были намерения,
она всегда подозревала в них мелкие или низменные
побуждения и эгоистические цели. И когда она пытливо
засматривала ему в лицо, ему показалось, что у нее в глазах,
как у кошки, блеснул зеленый огонек.
— Когда же я получу паспорт? — спросила она тихо.
Ему вдруг захотелось сказать «никогда», но он сдержал
себя и сказал:
— Когда хочешь.
— Я поеду только на месяц.
— Ты поедешь к Рису навсегда. Я дам тебе развод, приму
вину на себя, и Рису можно будет жениться на тебе.
-658-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Супруга»
i — Но я вовсе не хочу развода! — живо сказала Ольга
Дмитриевна, делая удивленное лицо. — Я не прошу у тебя
развода! Дай мне паспорт, вот и все.
— Но почему же ты не хочешь развода? — спросил
доктор, начиная раздражаться. — Ты странная женщина.
Какая ты странная! Если ты серьезно увлеклась и он тоже
любит тебя, то в вашем положении вы оба ничего не
придумаете лучше брака. И неужели ты еще станешь
выбирать между браком и адюльтером?
— Я понимаю вас, — сказала она, отходя от него, и лицо
ее приняло злое, мстительное выражение. — Я отлично
понимаю вас. Я надоела вам, и вы просто хотите
избавиться от меня, навязать этот развод. Благодарю вас, я не
такая дура, как вы думаете. Развода я не приму и от вас не
уйду, не уйду, не уйду! Во-первых, я не желаю терять
общественного положения, — продолжала она быстро, как бы
боясь, что ей помешают говорить, — во-вторых, мне уже
27 лет, а Рису 23; через год я ему надоем, и он меня бросит.
И, в-третьих, если хотите знать, я не ручаюсь, что это мое
увлечение может продолжаться долго... Вот вам! Не уйду
я от вас.
— Так я тебя выгоню из дому! — крикнул Николай Евгра-
фович и затопал ногами. — Выгоню вон, низкая, гнусная
женщина!
— Увидим-с! — сказала она и вышла.
Как во всем рассказе, так и в этой сцене автор
раскрывает душу своей героини до самой глубины, — и на дне этой
души мы видим только самодовлеющий, так сказать,
цинизм. И мы чувствуем, что это правда, а не клевета на душу
человеческую, и нас ужасает эта жестокая правда. Ужасает
она тем более, что во всем описании г. Чехова, в высшей
степени правдивом и живом, мы видим женщину вовсе не
исключительную, а совершенно заурядную, какие часто
попадаются в современности. Всевозможных
разновидностей этого типа чрезвычайно много, ибо и самый-то тип
сформирован веяниями и настроениями современности.
В заключительных строчках рассказа автор дает нам
последнюю черту, окончательно характеризующую героиню
рассказа и ярко освещающую все дело.
-659-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Еще до объяснения с мужем Ольга Дмитриевна ужасно
расстроилась тем, что потеряла свою сумочку с
пятнадцатью рублями. «Ах, я дам тебе двадцать пять, только
замолчи, пожалуйста»,— сказал муж. Вслед за этим эпизодом
произошло объяснение. И вот на другой день —
Когда в одиннадцать часов он надевал сюртук, чтобы
ехать в больницу, в кабинет вошла горничная.
— Что вам? — спросил он.
— Барыня встали, просят двадцать пять рублей, что вы
давеча обещали.
Совершенно очевидным становится, чем кончится
дело. Без сомнения, Ольга Дмитриевна получит все, чего
желала: и паспорт, и деньги, которые будет проживать со
своими любовниками...
//
В чем же дело? Или этот муж такой уж бесхарактерный
человек? Пусть так. Но ведь и самая бесхарактерность
человека направляется теми или иными его мыслями, его
мировоззрением, его настроениями. Бесхарактерный
человек, конечно, мог бы уступить при всяких мыслях,
единственно по слабости, но тогда он так бы и знал, что
уступил по слабости. В рассказе же г. Чехова мы видим
совершенно иное. Потом, после восклицания: «Я тебя
выгоню из дома», муж, выведенный у г. Чехова, быть может,
уступает по слабости, но раньше он уступает совершенно
сознательно вследствие своего «просвещенного» и
«прогрессивного» образа мыслей. Конечно, весь этот «образ
мыслей» поднят им на улице, это не «мысли» в настоящем
смысле слова, а ходячая монета на рынке современности,
но так как никаких своих мыслей у современного
«интеллигента» нет, то им даже и в важных случаях жизни
управляют эти поднятые на улице слова и фразы. В этом все
дело. Очевидно, что муж, выведенный в рассказе г.
Чехова, просто поднял на улице ходячие взгляды о так
называемой свободе чувств и совершенно подчинился этим
взглядам, не разобрав, в чем дело. Отсюда все его поведение.
-660-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Супруга»
Но если б у него была способность мыслить
самостоятельно, если б он вдумался в дело, то понял бы, что тут есть
что-то неладное, какое-то недоразумение. Недоразумение
это очень ясное, и нетрудно его заметить. Все дело в том,
что смешали чувство с чувственностью и, проповедуя, что
нельзя насиловать чувства, в сущности, проповедовали,
что нельзя насиловать чувственности, что нельзя
насиловать плотских страстей, а надо уступать их действию
и подчиняться им. Чувство любви — очень высокое чувство
и требует для себя высокой формы выражения. Эту
форму выражения она находит в браке; для чувственности,
для страстей не нужно высокой формы выражения. И вот
уже у Жорж Занда мы видим проповедь не свободы
чувства, а свободы чувственности, свободы страстей.
Люди более толковые из самих проповедников
«свободы чувств» совершенно это понимают, да так прямо и
говорят, что нельзя стеснять никакой свободы, так прямо
и говорят о реабилитации плоти. И так как для таких,
каков муж, выведенный в рассказе г. Чехова, словечко
«свобода» есть фетиш, священный и неприкосновенный, то
он и не желает стеснять свободу плотских страстей своей
супруги: «Если любишь этого молодого человека, то люби»
и т. д. Ему и в голову не приходит, что не может быть и
речи о любви у этой его супруги, разъезжающей со своим
любовником по загородным кабакам и т. д.; ему и в голову
не приходит, что ведь он, в сущности, говорит своей
супруге: «Если хочешь распутничать, так распутничай».
По-старинному, да и по-христиански, муж должен
заботиться не только о материальном благосостоянии своей
жены и семьи, но и о нравственном — и это даже главнее.
Если жена делает худо, муж должен ее остановить, хотя бы
и строгостью. Может быть, и этот бедный муж,
выведенный в рассказе г. Чехова, чувствует это — но... а «свобода»,
а «уважение к личности», а все прочие слова, пред
которыми совершенно каменеет современный человек? И вот
черта за чертой г. Чехов в своем рассказе показывает, как
в действительной, не сочиненной жизни применяются
и действуют эти слова. Муж Николай Евграфович, доктор,
-661-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
каторжным трудом зарабатывает десять тысяч в год, но
никак не соберется послать своей старухе-матери хотя бы
десять рублей благодаря мотовству своей супруги. Надо
бы ее остановить, но как же? А свобода, а права личности?
Деньги — еще ничего бы. Но мы узнаем из рассказа, что
Ольга Дмитриевна ведет образ жизни, свойственный
разве кокотке: она возвращается домой не раньше четырех,
пяти часов утра, и муж, встречая ее, чувствует запах
белого вина, которым она любит запивать устрицы. Он
тревожится, подозревает, ревнует, но молчит: он никак не
находит в себе мужества стеснить и подобную «свободу» своей
супруги.
Ведь огромное большинство людей живет не
сознательною мыслью, не сознательным чувством, а навыками,
привычками. Весь вопрос в том, хороши ли те привычные
мысли и чувства, которые господствуют в обществе и
которыми бессознательно руководятся отдельные люди. Мы
видим, каковы эти привычные чувства и мысли по
отношению к браку. Эти мысли не серьезные, и вследствие
этого часто и хорошие люди, каков муж из рассказа г. Чехова,
делают худо.
В старину на этот счет были более серьезные мысли
и чувства, и так как эти мысли и чувства были
распространены в обществе, то отдельные люди поневоле
руководствовались ими и подчинялись им.
У Толстого в «Войне и мире» выведено одно прекрасное
лицо — Марья Дмитриевна Ахросимова, старуха прямая,
прямодушная, справедливая и добрая, притом влиятельная
в обществе. Когда Элен Безухова вздумала развестись с
мужем и выйти за другого, вот какая произошла между ними
сцена:
Встретив Элен на бале, Марья Дмитриевна остановила
ее посреди залы и при общем молчании своим грубым
голосом сказала ей:
«У нас тут от живого мужа замуж выходить стали? Ты,
может, думаешь, что ты это новенькое выдумала?
Упредили, матушка. Уж давно выдумано. Во всех... так-то
делают» 3.
-662-

Бедная невеста
Вот такие-то совершенно верные мысли давали
настроение старинному обществу. Это настроение обуздывало
и дам, подобных Ольге Дмитриевне, и женщин, хотя не
дурных по натуре, но слабых, чувственных, готовых пасть
вследствие своей чувственности и слабости. Повторяю,
и в старину жены изменяли мужьям, но тогда, по крайней
мере, женщины, не дурные по натуре, но чувственные
и слабые, знали, что делают дурно. Тогда общее настроение
не давало им никакого изворота; теперь изворот у них
всегда под руками. Теперь такая женщина не считает себя
виновною, не думает, что ей есть в чем раскаиваться, ибо,
по ее мнению, воспринятому ею из окружающей ее
атмосферы, любовь, за которую она принимает чувственность,
оправдывает все. Потерялось уже понимание, что любовь
есть чувство возвышенное, которое не может
существовать среди лжи, обмана и грязи, которыми
сопровождается всякая так называемая «свободная любовь», мало кто
уже и замечает, что та «свобода любви», которую
исповедуют многие современные женщины, есть всего только
свобода распутства...
БЕДНАЯ НЕВЕСТА
По поводу рассказа А. П. Чехова
«Anna na шее»
Бедная: за красоту берет...1
Островский
I
А помнит ли кто «Бедную невесту» Островского? То
есть, я спрашиваю не о названии — название, конечно, все
помнят, — а в самом деле?
Казалось бы, странный вопрос. Всякому
образованному человеку надо знать Островского, ну, по крайней мере,
лучшие его произведения; однако как-то этого не заметно,
чтобы знали. Помнят с грехом пополам еще те из так на-
-663-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
зываемых образованных людей, на глазах которых
прошла вся деятельность Островского, для которых его
произведения были новинкой, — а среди молодежи, кажется,
уже не очень знают его. Разве те пьесы, которые идут на
театре... но почти все лучшие пьесы Островского давно
изгнаны из нашей сцены. Ну, а читать Островского — мало
кто читает.
У нас вообще читать не любят: читают газеты,
журналы, и если возьмутся за книгу, так разве за ту, которая
почему-нибудь наделала шуму сейчас. Так вообще в
обществе, между образованными людьми. Ну, а молодые люди,
более впечатлительные, более жаждущие просвещения, —
что они читают?
В одном рассказе г. Чехова, озаглавленном «Скучная
история», вот что говорит старик-профессор, знаменитый
ученый, о современной молодежи:
Если бы меня спросили, — говорит профессор, — что
мне не нравится в теперешних моих учениках, то я
ответил бы на это не сразу и немного, но с достаточною
определенностью. Недостатки их я знаю, и мне поэтому нет
надобности прибегать к туману общих мест. Мне не
нравится, что они курят табак, употребляют спиртные
напитки и поздно женятся; что они беспечны и часто
равнодушны до такой степени, что терпят в своей среде голодающих
и не платят долгов в общество вспомоществования
студентам. Они не знают новых языков и неправильно
выражаются по-русски; не далее как вчера мой товарищ-гигиенист
жаловался мне, что ему приходится читать вдвое больше,
так как они плохо знают физику и совершенно не
знакомы с метеорологией. Они охотно поддаются влиянию
писателей новейшего времени, и даже не лучших, но совершенно
равнодушны к таким классикам, как, например, Шекспир,
Марк Аврелий, Эпиктет или Паскаль, и в этом неумении
отличать большое от малого наиболее всего сказывается
их житейская непрактичность. Все затруднительные
вопросы, имеющие больше или меньше общественный
характер (например, переселенческий), они решают
подписными листами, но не путем научного исследования
и опыта, хотя последний путь находится в полном их рас-
-664-

Бедная невеста
поряжении и наиболее соответствует их назначению.
Они охотно становятся ординаторами, ассистентами,
лаборантами, экстернами и готовы занимать эти места до
сорока лет, хотя самостоятельность, чувство свободы
и личная инициатива не меньше нужны в науке, чем,
например, в искусстве2.
Вот печальная, но верная картина, быть может, еще
несколько смягченная. В том же рассказе г. Чехова другой
профессор, более нервный и раздражительный, еще
резче отзывается о современной молодежи, и именно о
литературных ее вкусах и наклонностях.
Что же это значит? Отчего это происходит?
Как это у Шиллера заканчивается «Покрывало Изиды»?
Жрецами Саиса в Египте взят в ученье
Был пылкий юноша, алкавший просвещенья...3
Да. Так вот — где он, этот юноша, «алкавший
просвещенья»? Что-то его не видно. А говорят, еще не так давно,
еще в сороковых, в пятидесятых годах он попадался
довольно часто. Он зачитывался Шекспиром, восторгался
Пушкиным, и если подпадал под влияние современных
ему писателей, то «не из худших». Об этом
свидетельствует наша художественная литература: припомните кое-что
о том времени из Тургенева, из Писемского; об этом
свидетельствуют и биографические сведения о таких людях,
как Грановский, Герцен, Станкевич.
Куда же девался этот юноша, «алкавший просвещенья»?
Чего «алчет» современный юноша? Говорят: диплома. Есть
и такие — но не все же. И зло, и несправедливо было бы
сказать так про всех. Но можно сказать, кажется, без
особого преувеличения, что в университет идут за чем угодно,
только не за просвещением.
Чтобы не впадать в неверные сравнения, мы, говоря
о том, прежнем юноше, «алкавшем просвещенья», оставим
Грановских, Герценов, Самариных, Аксаковых, а возьмем
среднего сорта молодого человека. Припомним хотя бы
тургеневского Гамлета Щигровского уезда4, припомним
его трогательное и комическое восклицание: «Ведь я Геге-
-665-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ля изучал, государь мой, ведь я Гёте наизусть знаю!» — с
пафосом говорит он. Ну, а что сказал бы современный
молодой человек среднего сорта? Что он «изучал», что он
«наизусть знает»? «Ведь я Добролюбова изучал, государь мой,
я Надсона наизусть знаю!» Вот что сказал бы он, этот
современный молодой человек...
Грустно!
Я ведь не о «направлении» говорю, но о «либерализме».
Юность всегда склонна к либерализму, если понимать это
слово в хорошем и в широком смысле. Это настроение
юности, этот ее либерализм превосходно выражен
Пушкиным:
Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нем рано волновали кровь...5
Чего стоит юноша, который не переживал этого
настроения? Но в современной молодежи именно это-то
настроение, кажется, замечается весьма редко, потому что
ведь этот благородный романтизм как-то плохо совместим
с преклонением пред пошлою либеральною болтовней —
болтовней, в которой прежде всего нет ни души, ни
страсти, ни чувства, ни таланта...
У Пушкина есть и еще чудные строфы об этих
юношеских настроениях:
Меж ними все рождало споры
Времен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые...6
Существует ли теперь это настроение? Споры-то есть —
но какие? И спорят-то все по той же указке «не лучших
писателей новейшего времени».
Говорят, теперь среди молодежи в большом ходу
вопросы нравственные, а отчасти и религиозные. Не знаю, не
-666-

Бедная невеста
берусь судить. Но кажется мне по иным признакам, что
это не совсем так; кажется мне по иным признакам, что
в среде молодежи все же господствует политический
либерализм — самый пошлый изо всех видов либерализма, —
что к нему, к этому политическому либерализму, сводятся
и все прочие вопросы, включительно до вопросов науки
и искусства. А при такой постановке дела о какой же науке
и о каком искусстве может быть речь?
Но пусть. Пусть теперь в ходу вопросы нравственные.
Однако ведь если эти нравственные вопросы не будут
одухотворены ни религиозным, ни эстетическим
воззрением, то ведь они сведутся на обыкновенное резонерство —
сухое, холодное, безжизненное...
Между тем с большою достоверностью можно сказать,
что ни религиозное, ни эстетическое воззрения не имеют
влияния среди нашей молодежи. О религии не будем уже
и говорить. А эстетика? Кто среди нашей молодежи
увлекается Шекспиром и Пушкиным? Кто их знает, кто их
любит? А театр? Чего там ищут? Или послеобеденного
развлечения, или «благородных» тирад на так называемые
«общественные» темы. Искусство же само по себе,
по-видимому, мало кому нужно...
//
Я уклонился от своей темы: так, к слову пришлось, —
и не прошу извинения у читателей: вопрос-то этот уж
очень тягостный, и нет-нет, невольно заговоришь о нем.
Впрочем, высказанное мною отчасти относится и к
нашей теме.
Я упомянул Островского и его «Бедную невесту». Вот
теперь г. Чехов написал рассказ... на ту же тему... Это
любопытно — любопытно сравнить «век нынешний и век
минувший» 7. Г. Чехов талантлив — с этим никто не спорит. Его
нельзя упрекнуть и в тенденциозности. Напротив, наша
либеральная критика постоянно упрекает г. Чехова в
отсутствии тенденциозности, называя это отсутствие
тенденциозности отсутствием миросозерцания. Очевидно,
либеральная критика не совсем еще, как говорится, раскусила
-667-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ
г. Чехова. Происходит это от очень простой и... наивной
причины. Г. Чехов, особливо в последнее время,
помещает свои произведения большею частию в либеральных
изданиях; но так как в этих произведениях ничего
либерального нет, то критика и решила, что у г. Чехова вообще нет
миросозерцания. Между тем в его произведениях можно
заметить совершенно определенные симпатии и
антипатии. Насколько эти симпатии и антипатии обусловлены
его миросозерцанием — не берусь решать; но, повторяю,
они совершенно определенны. Читая его произведения,
ясно видишь, что ему нравятся старинные попы, дьячки,
мужики, бабы, вообще простые люди — и не нравится так
называемая «интеллигенция». Простые люди выходят у
него яркими, выразительными, их душевная жизнь очень
проста, но и очень содержательна. «Интеллигенты» у
него выходят бледными, вялыми и почти что лишенными
всякой душевной жизни. И дело не в том, чтоб он их
изображал бледно, напротив; но они сами-то бледны, вялы,
лишены какого бы то ни было внутреннего содержания, и как
только им приходится сталкиваться с живою жизнью, они
только и умеют, что без толку нервничать.
Очень понятно, что симпатии автора на стороне
простых людей: тут нет никакой тенденциозности. Просто
ему как художнику нравится яркое, выразительное,
цельное, нравятся такие, например, лица, как его отец
Христофор8 . И такие лица он рисует с большим мастерством
и с большим воодушевлением. Но как только он берется
за изображение лица из среды интеллигентной —
воодушевление как бы покидает его.
Что же это значит?
Мне кажется, что в этом направлении — в изображении
отрицательных сторон жизни, в изображении ее пошлых
явлений — талант г. Чехова неглубок. Здесь он схватывает
только внешность, но не умеет, как Гоголь, выставить
«пошлость пошлого человека»9 так, чтоб она ярко бросилась
в глаза всем. Тайные пружины, руководящие этою
пошлостью, направляющие ее, заставляющие ее выражаться так
или иначе, как бы скрыты от нашего автора: он видит
-668-

Бедная невеста
только наружное выражение пошлости и схватывает
только это наружное выражение. Вот почему почти все его
повести и рассказы производят впечатление какой-то
странной неудовлетворенности: вам кажется, что автор чего-то
недоговаривает.
Вы видите прекрасно воспроизведенные внешние
черты, прекрасную лепку, как выражаются художники, — но
вы чувствуете отсутствие того, что дает всему связь и
гармонию: отсутствие внутреннего настроения в самом
авторе, того настроения, которое придает такой
многозначительный смысл, такую неисчерпаемую глубину и такую
выразительность произведениям Гоголя...
Вот мы и дошли до того пункта, когда нам пригодятся
мысли, высказанные в первой половине этой статьи.
Г. Чехов не принадлежит к числу тех редко
появляющихся крупных талантов, на которые мало влияют
внешние обстоятельства и веяния современности, да и влияют
только временно, не оставляя никаких следов в их зрелом
творчестве. Но из современных наших беллетристов г.
Чехов не только самый даровитый, но и самый
самостоятельный. Веяния эпохи не оставили никаких внешних следов
в его произведениях: здесь, в этой области внешнего, он
свободен, и его творчество ничем не стеснено; но веяния
эпохи оставили глубокий внутренний след в его
настроениях. В этих его внутренних настроениях нет того законного
романтизма, который был изгнан из нашей жизни
отрицательным отношением к поэзии, к искусству, которое еще
не совсем исчезло в нашем обществе и теперь.
Гоголь, например, который как никто умел выставить
«пошлость пошлого человека», в то же время до своему
внутреннему настроению был романтик в самом высоком
и в самом прекрасном смысле этого слова...
Вот и в рассказе г. Чехова, о котором у нас идет речь.
Автор взял ту же тему, как Островский в «Бедной невесте».
Но Островский взял эту тему со стороны трагической; как
центральное лицо у него выведена девушка, способная
к сознательному самопожертвованию. Г. Чехов берет дело со
стороны комической. Что же он дает нам? Посмотрим.
-669-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Так же, как и у Островского, бедная девушка, чтобы
спасти семью, как она думает, выходит замуж за пожилого
чиновника, которого она не любит. Рассказ начинается с
описания свадебной поездки молодых. Муж и жена, только
что обвенчанные, сидят в купе железнодорожного поезда.
Молодые остались одни, — читаем в рассказе. — Модест
Алексеич осмотрелся в купе, разложил вещи на полках
и сел против молодой своей жены, улыбаясь. Это был
чиновник среднего роста, довольно полный, с длинными
бакенами и без усов, и его бритый, круглый, резко
очерченный подбородок походил на пятку. Самое характерное
в его лице было отсутствие усов, это свежевыбритое,
голое место, которое постепенно переходило в щеки.
Держался он солидно, движения у него были не быстрые,
манеры мягкие.
— Не могу не припомнить теперь одного
обстоятельства, — сказал он, улыбаясь. — Пять лет назад, когда Ко-
соротов получил орден Святой Анны второй степени
и пришел благодарить, то его сиятельство выразился так:
«Значит, у вас теперь три Анны: одна в петлице, две на
шее». А надо сказать, что в то время к Косоротову только
что вернулась его жена, особа сварливая и
легкомысленная, которую звали Анной. Надеюсь, что когда я получу
Анну второй степени, то его сиятельство не будет иметь
повода сказать мне то же самое.
Он улыбался своими маленькими глазками. И она тоже
улыбалась, волнуясь от мысли, что этот человек может
каждую минуту поцеловать ее своими полными,
влажными губами и что она уже не имеет права отказать ему
в этом. Мягкие движения его пухлого тела пугали ее, ей
было и страшно, и гадко. Он встал, не спеша снял с шеи
орден, снял фрак и жилет и надел халат.
— Вот так, — сказал он, садясь рядом с Аней.
Начинается супружеская жизнь. Жена не любит мужа
и боится его. Кроме того, и цель оказывается не
достигнутою: муж не помогает ее семейству. Но вот наступает время
ежегодного бала, который «его сиятельство», начальник
Модеста Алексеевича, дает для своих чиновников. Аня
едет туда и благодаря своей красоте делается «царицей
-670-

Бедная невеста
бала». Все за ней ухаживают, даже «его сиятельство». На
другой день представители высшего губернского
общества являются к ней с визитом. Аня почувствовала свою
силу. Но вот конец рассказа:
Во втором часу дня ее разбудила горничная и
доложила, что приехал господин Артынов (местный богач) с
визитом. Она быстро оделась и пошла в гостиную. Вскоре
после Артынова приезжал его сиятельство благодарить за
участие в благотворительном базаре. Когда он уехал,
поцеловав ей ручку и попросив позволения бывать еще, она
стояла среди гостиной изумленная, очарованная, как бы
не веря, что перемена в ее жизни произошла так скоро;
и в это самое время вошел ее муж, Модест Алексеич...
И перед ней так же стоял он теперь с тем же
заискивающим, сладким выражением, какое она привыкла видеть
у него в присутствии сильных и знатных; и с восторгом,
с негодованием, с презрением, уже уверенная, что ей за
это ничего не будет, она сказала, отчетливо выговаривая
каждое слово:
— Подите прочь, болван!
После этого у Ани не было уже ни одного свободного
дня, так как она принимала участие то в пикнике, то в
прогулке, то в спектакле. Возвращалась она домой каждый
день под утро и ложилась в гостиной на полу, и потом
рассказывала, как она спит под цветами. Денег нужно было
очень много, но она уже не боялась Модеста Алексеича
и тратила его деньги как свои; и она не просила, не
требовала, а только присылала счета или записки: «выдать
подателю сего 200 р.» или: «немедленно уплатить 100 р.».
На Пасхе Модест Алексеич получил Анну второй
степени. Когда он пришел благодарить, его сиятельство
отложил в сторону газету и сел поглубже в кресло...
— Значит, у вас теперь три Анны... — сказал он,
осматривая свои белые руки с розовыми ногтями, — одна в
петлице, две на шее.
Модест Алексеич приложил два пальца к губам из
осторожности, чтобы не рассмеяться громко, и сказал:
— Теперь остается ожидать появления на свет
маленького Владимира. Осмелюсь просить ваше сиятельство
в восприемники.
-671-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Он намекал на Владимира IV степени и уже воображал,
как он будет всюду рассказывать об этом своем каламбуре,
удачном по находчивости и смелости, и хотел сказать еще
что-нибудь такое же удачное, но его сиятельство вновь
углубился в газету и кивнул головой...
Рассказ «Анна на шее» — один из слабых рассказов г.
Чехова. Он написан небрежно в стиле и с приемами первых,
небольших анекдотических рассказов нашего автора. Но
и в нем есть недурные места, есть лепка, а между тем
рассказ в конце концов производит впечатление анекдота.
Отчего же это?
Да именно оттого, что для разработки подобной темы
с комической стороны нужно то же настроение глубокого
и возвышенного романтизма, какое было у Островского,
когда он разработал эту тему в «Бедной невесте» со
стороны трагической. А вот этого настроения у г. Чехова нет, —
и пока оно не возникнет в душе его, всякое его новое
произведение, как бы оно ни было мастерски написано с
внешней стороны, будет оставлять в читателе чувство
неудовлетворенности и какого-то грустного недоумения...
НОВЫЙ РАССКАЗ А. П. ЧЕХОВА
А. П. Чехов. «Убийство»
Еще недавно, говоря о г. Чехове, я заметил, что если
довольно затруднительно по его произведениям
составить ясное понятие о его миросозерцании, то его
симпатии и антипатии совершенно ясны1. Очевидно, все его
симпатии на стороне простых людей — на стороне баб,
мужиков, дьячков, старомодных сельских священников
и т. д. Отношение к таким лицам у него совершенно
определенное. Отношение же его к так называемым
интеллигентным людям и не совсем определенное, и двойственное,
но большею частью насмешливое и как бы
пренебрежительное. Он ярко изображает жизнь простых людей, он
ярко изображает и жизнь «интеллигентных»; но жизнь про-
-672-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
стых людей выходит у него яркою и сама по себе, жизнь
же людей «интеллигентных» сама по себе представляется
бледною, тусклою, лишенною внутреннего содержания.
Так во всех лучших произведениях г. Чехова. В
«интеллигентной» жизни он замечает или тупую апатию, или ту
«мышью беготню»2, в которой иные видят «деятельность», —
ту «деятельность», о которой дьякон из рассказа «Дуэль»
замечает, что она — «одно препровождение времени»3.
Мы видим в изображениях г. Чехова, что это состояние
души «интеллигентного» человека происходит оттого, что
душа его вся опутана мелочами, что она подавлена
мелочными страстями и мелочными мыслями, мы видим, что
душа «интеллигентного» человека в изображении г.
Чехова такая же омертвевшая, обнищавшая душа, —
омертвевшая в своей пошлости, как та, которую с такой
неслыханною силой изображал нам Гоголь. Разница только в форме
выражения, а не в сущности: в форме выражения
пошлости современного «интеллигентного» человека и в форме
выражения пошлости тех людей, которых изображал
Гоголь. Разница же, конечно, и в силе, и в глубине
изображения.
Но, когда г. Чехов изображает «интеллигентных»
людей, к которым у него нет насмешливого и
пренебрежительного отношения, мы замечаем, что он относится
к ним с каким-то недоумением. Это недоумение мешает
ясности изображения; очевидно, сам автор не слишком
глубоко понимает смысл жизни таких людей, но все же его
изображения и здесь настолько ясны, что дают
возможность понять сущность дела.
Подобных людей мы видим в героях рассказа Чехова
«Палата № б» и в герое и героине его другого рассказа,
«Записки неизвестного человека». Здесь мы видим людей,
душа которых опутана не мелочными страстями и мыслями,
а чем-то иным. Это — расслабленные души, это —люди,
неспособные ни к какому сильному душевному движению;
ни любовь, ни вера, ни надежда не могут разгореться в их
душах ярким пламенем и согреть их. И они живут и
умирают среди такого же немого недоумения пред жизнью.
-673-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Они — «лишние люди». Жизнь проходит мимо них, и они
проходят мимо жизни, с немым недоумением вглядываясь
в ее явления. Это, в сущности, метаморфоза тургеневских
типов; но «лишние люди» г. Чехова, в противоположность
«лишним людям» Тургенева, лишены всякой поэзии: они
просто ходячие трупы.
Вот все, что нашел г. Чехов среди нашей
«интеллигенции»; отсутствие внутреннего содержания, отсутствие
яркой и выразительной духовной жизни даже в лучших ее
представителях — вот что нашел он. Его «интеллигенты»
или пошляки, или ходячие трупы.
Очень понятно, поэтому, что все его симпатии
обращены к простым людям. Там, среди «интеллигенции», он
видит смерть, здесь — жизнь. И он с любовью изображает
ясную, простую душевную жизнь, тихую и незаметную, но
всегда деятельную — душевную жизнь таких простых и
просто добрых людей, как отец Христофор4, или диакон в
рассказе «Письмо», или доктор Самойленко в рассказе
«Дуэль». Он с глубоким интересом наблюдает и изображает
движение живых страстей в простых людях — в людях,
которых душа не омертвела, не расслаблена, а живет
полною жизнью, проявляя эту жизнь и в добре, и в зле, и в
грехе, и в покаянии.
Жизнь простых людей послужила темой и для нового
рассказа Чехова «Убийство». Но здесь эта жизнь взята
еще с одной стороны, которой до сих пор вовсе не
касался г. Чехов или касался мало,— со стороны религиозной
жизни души простых людей. Этой стороны народной
жизни, или, вернее сказать, ее основания, очень мало
касалась наша художественная литература, — и тем больший
интерес представляет собою рассказ г. Чехова.
//
Этот интерес усиливается еще тем, что в рассказе
выведены сектанты. Их два брата. Один обратился из
сектантства к «обыкновенной вере», как он выражается, другой,
напротив, уклоняется в сектантство.
-674-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
Прекрасно изображает г. Чехов этих грубых людей и их
грубый быт; ничем не смягчено это изображение;
напротив, почти жестокое спокойствие рассказа сразу
сообщает читателю серьезное настроение; сразу чувствуется, что
здесь не шутят, да что и автору не до шуток, что самого его
заставила задуматься жестокая правда жизни.
Но у этих грубых людей, изображенных в рассказе г.
Чехова, души не омертвевшие и не расслабленные; эти люди
ищут— и ищут со страстью, с энергией. Весь смысл их
существования заключается в их душевной жизни...
Действие рассказа происходит на заброшенной в глуши,
маленькой железнодорожной станции Прогонной и в ее
окрестностях. Недалеко от станции есть деревенский
трактир, этот трактир принадлежит двум братьям Матвею
и Якову Териховым. О своем брате Якове Матвей,
обратившийся из сектантства «к обыкновенной вере», отзывается
так:
Признаться, не люблю я брата, — продолжал он,
наливая себе чаю. — Он мне старший, грех осуждать, и боюсь
Господа Бога, но не могу утерпеть. Человек он
надменный, суровый, ругательный, для своих родственников
и работников мучитель и на духу не бывает. В прошлое
воскресенье я прошу его ласково: «Братец, поедем в Па-
хомово к обедне» А он: «Не поеду, — там, говорят, поп
картежник!» И сюда не пошел сегодня, потому, говорит,
веденяпинский священник курит и водку пьет. Не любит
духовенства. Сам себе и обедницу служит, и часы, и
вечерню, а сестрица ему вместо дьячка. Он: «Господу
помолимся!» А она тоненьким голосочком как индюшка: «Господи
помилуй...» Грех, да и только. Каждый день ему говорю:
«Образумьтесь, братец! Покайтесь, братец!», а он без
внимания 5.
Таков этот Яков в первом очерке; потом в продолжение
рассказа его нравственный облик становится еще ясней.
Другой брат, Матвей, иного склада, хотя причины,
заставившие его обратиться в сектантство, как увидим, почти
такие же, как у брата Якова. Матвей с детства был скромен,
тих, послушен, богомолен, но не любил жизни. Эта черта
-675-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
людей, склонных к фанатизму, прекрасно подмечена г.
Чеховым.
Вот как Матвей отзывается о природе, разговаривая
с буфетчиком Сергеем Никаноровичем:
А весна в этом году поздняя, — сказал Матвей,
прислушиваясь. — Оно и лучше, я не люблю весны. Весной
грязно очень, Сергей Никанорыч. В книжках пишут: весна,
птицы поют, солнце заходит, а что тут приятного? Я
люблю хорошее общество, чтоб людей послушать, об религии
поговорить или хором спеть что-нибудь приятное, а эти
там соловьи да цветочки — Бог с ними!
В другом месте, рассказывая о своем детстве, он
замечает:
Я, надо вам заметить, еще в малолетстве был
привержен к леригии. Мне только двенадцать годочков было,
а я уже в церкви Апостола читал6, и родители мои весьма
утешались, и каждое лето мы с покойною маменькой
ходили на богомолье. Бывало, другие ребята песни поют или
раков ловят, а я в это время с маменькой. Старшие меня
одобряли, да и мне самому это было приятно, что я такого
хорошего поведения7.
Вот эта-то фарисейская закваска все росла в душе
Матвея и привела его к сектантству. Началось дело с
неправильно понятого подвига. Матвей стал поститься,
умерщвлять плоть, вести строгую жизнь, пренебрегая теми, кто
не делал так же, как он, а презирая их. Это чувство
нарастало в его душе и ему уже все стало казаться нехорошим;
себя, свою личность он сделал как бы мерилом жизни, ее
достоинства и ее красоты. Наконец, такое душевное
состояние разрешилось совершенным отделением от
«обыкновенной веры».
Только вот, по прошествии времени, исповедаюсь я
однажды у священника, — рассказывает Матвей, — и вдруг
такое мечтание: ведь, думаю, священник этот, думаю,
женатый, скоромник и табачник; как же он может меня
исповедать и какую он имеет власть отпускать мне грехи,
-676-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
ежели он грешнее, чем я? Я даже постного масла
остерегаюсь, а он, небось, осетрину ел. Пошел я к другому
священнику, а этот, как на грех, толстомясый, в шелковой
рясе, шуршит будто дама, и от него тоже табаком пахнет.
Пошел я говеть в монастырь, и там мое сердце
неспокойно, все кажется, будто монахи не по уставу живут. И после
этого никак я не могу найти службу по себе: в одном месте
служат очень скоро, в другом, гляди, задостойник8 не тот
пропели, в третьем дьячок гугнивый. Господи прости
меня грешного, стою это в церкви, а от гнева сердце
трясется. Какая уж тут молитва? И представляется мне, будто
народ в церкви не так крестится, не так слушает; на кого ни
погляжу, все пьяницы, скоромники, табачники, блудники,
картежники, один только я живу по заповедям. Лукавый
бес не дремал, дальше-больше, перестал и петь в хоре и уж
совсем не хожу в церковь; так уж я о себе понимаю, будто
я человек праведный, а церковь, по своему
несовершенству, для меня не подходит, то есть, подобно падшему
ангелу, возмечтал я в гордыне своей до невероятия. После
этого я стал хлопотать, как бы свою церковь устроить.
Кончилось дело тем, что Матвей устроил свою
молельню. По городу, где он жил, разнеслась молва о его
святости. Появились адепты нового учения — главным образом
женщины. Дело кончилось совершенно неожиданно для
Матвея, но точно так, как всегда кончаются подобные дела:
«И таким образом, в диком беспамятстве, впал я в блуд», —
рассказывает кающийся Матвей. С этого началось
возвращение Матвея «к обыкновенной вере». Способствовал
этому обращению старик Осип Варламович, бывший хозяин
Матвея.
Осип Варламович, — говорит Матвей, — без
образования, но дальнего ума человек, все его почитали и боялись,
потому был строгой, богоугодной жизни, труженик.
Вот этот-то Осип Варламович, когда к нему пришел
Матвей,
запер дверь и — «давно, говорит, я до тебя добираюсь,
такой-сякой... Ты, говорит, думаешь, что ты святой? Нет, ты
-677-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
не святой, а богоотступник, еретик и злодей!» И пошел,
и пошел... Не могу я так выразить, как это он говорил,
складненько да умненько, словно по-писаному, и так
трогательно. Говорил часа два. Пронял он меня своими
словами, открылись мои глаза. Слушал я. слушал, и — как
зарыдаю! «Будь, говорит, обыкновенным человеком, ешь, пей,
одевайся и молись как все, а что сверх обыкновения, то от
беса. Вериги, говорит, твои от беса; все, говорит, это
гордость». На другой день, в чистый понедельник, привел
меня Бог заболеть. Я надорвался, отвезли меня в
больницу; мучился я до чрезвычайности и горько плакал и
трепетал. Думал, что из больницы мне прямая дорога —в ад,
и чуть не помер. Промучился я на одре болезни с полгода,
а как выписался, то первым делом отговел по-настоящему
и стал опять человеком. Отпускал меня Осип Варламович
домой и наставлял: «Помни же, Матвей, что сверх
обыкновения, то от беса». И я теперь ем и пью, как все, и
молюсь, как все...
Так кончились нравственные скитальчества Матвея.
Этот рассказ о его заблуждении и возвращении к
«обыкновенной вере», занимающий у г. Чехова несколько
страниц, читается с неослабевающим интересом. Он написан
мастерски, и не только сам Матвей, со всею его душевною
жизнью, становится ясным и понятным, но и лица, до
Осипа Варламовича включительно, мельком появляющиеся
в рассказе, выходят живыми и одухотворенными.
В рассказе г. Чехова мы находим прекрасную
характеристику всякого сектантства, всех тех, кто отделился от
«обыкновенной веры»; душевный процесс, приводящий
к такому отделению, — ясен.
«Обыкновенная вера», то есть вера церковная, прежде
всего требует от людей подвига, превышающего все
подвиги, предпринятые Матвеем, — подвига смирения.
Отсутствие смирения всегда и приводит к стремлению
отделиться от «обыкновенной веры» и создать свою. Так было
и с Матвеем. Он усомнился не в правильности той веры,
которую исповедуют все его близкие, он усомнился в
людях, в их нравственном достоинстве, и, как евангельский
фарисей, сказал себе: «Благодарю тебя, Господи, что я не
-678-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
такой, как прочие люди» 9. Но, возвратившись к
«обыкновенной вере», он все же не приобрел настоящего
христианского расположения души. На брата своего, впавшего
в то же заблуждение, как и он сам, он старается
действовать не любовью, а обличениями и попреками.
Яков представляет собою совсем иной тип, чем
Матвей. Он уже немолод, и его презрение к жизни и людям
носит иной характер, нежели у Матвея. Он то, что
называется кулак. Он обсчитывает, обмеривает, обманывает,
но в то же время он презирает людей за их
безнравственность, а главным образом — за неисполнение или плохое
исполнение ими обрядовой стороны религии, в
исполнении которой для него сосредоточивается вся его жизнь.
Душевное состояние Якова, смысл и характер его
религиозности изображены у г. Чехова прекрасно. И именно эта
правда изображения как бы невольно приготовляет
читателя к роковой развязке. Ненависть к брату нарастает
в душе Якова, и это тем более, что в иных его обличениях
он чувствует правду. И вот на вид незначительная ссора,
происходящая вследствие пустого предлога, кончается
убийством. Сцена, предшествующая убийству, и сцена
убийства изображены в рассказе г. Чехова с тою же
жесткою правдивостью, в тоне которой написан весь рассказ.
Убийство было случайное, нечаянное, — но дело
принимает иной характер вследствие того, что Яков хочет скрыть
преступление, запутывается, попадается, его судят и
ссылают на 14 лет в каторгу, на Сахалин. И вот там-то, на
Сахалине, Яков возвращается к «обыкновенной вере»... Но
об этом — до следующего раза10.
III
В одной петербургской газете с большою похвалой
пишут о рассказе г. Чехова11. Хвалят рассказ, конечно, не за
его художественные достоинства, а за ту тенденцию,
которую навязывает автор статьи г. Чехову.
По мнению автора статьи, из рассказа г. Чехова можно
заключить о чрезвычайной «развитости», как говорили
в шестидесятых годах, нашей «интеллигенции» и о совер-
-679-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
шенной «дикости» нашего народа. Утверждение не новое
для наших «публицистов» и «критиков» известного сорта.
Один из них несколько лет назад прямо обозвал весь
народ русский «святою скотиной» 12 — и замечательно,
что обозвал он так народ наш именно по поводу подвигов,
совершенных этим народом в последнюю войну13. Даже
и сему публицисту бросилось в глаза это подвижничество
нашего народа, его терпение — действительно святое
терпение, его смирение, его кротость и мужество, но так как
публицист не усмотрел в народе ничего
«интеллигентного»: ни праздной болтовни на политические темы, ни
мелочного озлобления против всего, что чуть-чуть повыше,
то он не нашел ничего лучшего, как соединить
несоединимые слова, обозвать народ «святою скотиной».
Автор упомянутой статьи в петербургской газете пошел
дальше. По его мнению, народ наш — «обросшие дубовою
корой чудовища». И если бы автор говорил именно о
героях рассказа г. Чехова, тут возможен, во-первых, спор:
чудовища или не чудовища эти люди, выведенные в
рассказе; а во-вторых, если и действительно «чудовища», то
что же мудреного, что в народе есть люди, которых
можно назвать «чудовищами». Такие люди есть везде — и
среди народа, и среди «интеллигенции». То, что мы называем
образованием, вовсе не исключает чудовищных поступков,
и даже напротив. Часто образование создает злодейство
утонченное, разврат, превышающий всю меру разврата,
который можно заметить в простом народе. Все мы знаем
и слыхивали о таком злодействе и о таком разврате. Но
автор, говоря о «чудовищах, обросших дубовою корой»,
говорит о народе вообще...
С первых же строк своей статьи он так и противупо-
ставляет народ и «интеллигенцию».
Поразительное впечатление производит наше милое
отечество своими резкими контрастами, — пишет
упомянутый «публицист». — С одной стороны, мечется вам в
глаза весь блеск европейской культуры: гордо высятся
громады шестиэтажных зданий, озаренные электрическими
солнцами; гремят железнодорожные поезда, свистят па-
-680-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
роходы; выставки, сады, спектакли, концерты
привлекают тысячи народа; с кафедр провозглашаются последние
слова науки; дивные перлы художественного творчества
удивляют и заставляют подражать всю Европу. Когда
публицист передового журнала в статье, имеющей
претензию руководить молодое поколение, заявляет, что мы
пережили метафизическую стадию умственного развития
и вступаем на почву трезвого позитивизма, или что
довольно нам киснуть в болотах сентиментального
народничества, или что настало время смело заглянуть в глаза
горьким, но, тем не менее, чреватым великою
будущностью истинам марксизма и пр. и пр., — вы можете
подумать, что и в самом деле автор под словом мы
подразумевает весь народ русский, все общество, по крайней мере,
всю интеллигенцию... Но стоит вам только сесть на
любую станцию железной дороги и отъехать верст на 15, не
более, — и вас тотчас же окутывает глухой и непробудный
мрак дикого невежества и изуверства, полного отсутствия
самой элементарной культуры начала средних веков.
Какие тут, черт, последние слова науки, перлы творчества,
народничество, марксизмы, когда в Парголове, в Тосно,
на Сиверской14 вы не найдете зимой ни где пообедать, ни
где переночевать и буквально рискуете быть съеденными
волками или замерзнуть. Меня разбирает неудержимый
хохот, когда заходит речь о господстве (обратите
внимание: именно господстве!) метафизического или
положительного миросозерцания в нашем отечестве, в то время
когда тут же рядом, в соседней квартире, совершается
нечто вроде человеческих жертвоприношений!..15
Я привел эту выписку ради ее неподражаемого тона
и ради — извините — ее неподражаемой глупости. Читая
подобную тираду, невольно скажешь, пародируя слова
Гейне: «Всякий человек имеет право быть глупым, но иные
наши "публицисты" злоупотребляют этим правом» 16. Тон
же этих строк действительно неподражаемый. Гоголь,
к сожалению, не ознакомил нас с образчиком
«публицистики» «души Тряпичкина» 17, но без сомнения, «душа Тря-
пичкин» писал именно в этом тоне. Тут все характерно:
и тряпичкинское самодовольство, и эти словечки: «наше
милое отечество», и «какие тут, черт, последние слова на-
-681-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
уки», и негодование на то, что в Тосно или на Сиверской
негде пообедать и переночевать, — рядом с негодованием
на какие-то «человеческие жертвоприношения».
Да, наши Тряпичкины «развились» с гоголевских
времен. Уже такое отечество, как Россия, не годится для их
просвещенного ума; они о ней отзываются
пренебрежительно: «наше милое отечество». Оно и действительно,
вдруг такому просвещенному «интеллигенту» в Тосне негде
пообедать! В самом деле, после этого — «какие тут, к
черту, последние слова науки, перлы творчества,
народничество, марксизмы»; в самом деле, какие «к черту» Пушкины
и Толстые, какое они могут иметь значение, зачем они
нужны просвещенному «интеллигенту», если в Парголове
ему негде переночевать! И «интеллигент» до глубины души
оскорблен и недоволен; он кричит: «изуверство»,
«средние века», и уже ни к селу ни к городу прибавляет:
«человеческие жертвы».
Мы уже подробно говорили в прошлой статье18, что
все симпатии г. Чехова на стороне простых людей; в этих
простых людях он видит нравственную силу и энергию;
и, наоборот, он замечает и выставляет в своих
произведениях дряблость, вялость, апатию, отсутствие каких бы то
ни было твердых нравственных устоев и постоянное,
бесконечное празднословие «интеллигенции». Образчик
такого празднословия и пустословия мы видим в только что
приведенных интеллигентных рассуждениях. Ведь это
негодование на отсутствие «культуры» в Парголове и Тосне —
культуры, заключающейся в хорошем обеде и хорошей
гостинице, — ведь это «интеллигентное» негодование на
«милое отечество» совершенно напоминает обиду буфетчика
Сергея Никаноровича, выведенного в том же рассказе
Чехова — «Убийство». Сергей Никанорович тоже обижается
недостатком «культурности» на станции Прогонной и в ее
окрестностях, видя этот недостаток «культурности» в том,
что здесь, в этой глуши, нет «хороших господ», которые
когда-то, когда он держал буфет на большой станции,
заказывали ему тонкие обеды. И теперь Сергей Никанорович,
принужденный торговать «музыкантскою колбасой» 19 да
-682-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
печеными яйцами, считает себя обиженным. «Жизнь
проклятая!» — говорит он, ударяя окаменелою колбасой об
пол. «Жизнь проклятая!» — говорит и интеллигент, не
получивший тонкого обеда в Парголове.
Разница только в том, что Сергей Никанорович не
обобщает своего негодования и не кричит о «любезном
отечестве», в котором нет ничего, кроме «изуверства» и
«человеческих жертвоприношений».
Непонятно, однако, что подразумевает «интеллигент»
под «человеческими жертвоприношениями»? Вероятно,
лишенный обеда в Парголове, он себя и считает
«человеческою жертвой» диких русских порядков...
И он не может успокоиться. Передав «своими словами»
содержание рассказа г. Чехова, он восклицает:
И такого рода сцены, уносящие нас далеко в глубь
средневековья, возможны в конце XIX века, в стране, мнящей
себя европейскою! Сколько еще нужно труда, чтобы
пробить эту дикую чащу невежества и сделать хоть сколько-
нибудь похожими на людей этих обросших дубовою
корой чудовищ!20
Если б иностранец прочел эти строки, он подумал бы:
«Какую ненависть и какое отвращение русские
"интеллигенты" питают к своей родине и к своему народу!» Но мы,
к счастию, знаем, что это не так, что нет тут ничего
серьезного, что наш «интеллигент» и не способен даже на
какое-нибудь серьезное и сильное чувство, доброе или злое,
что тут, с одной стороны, брюзжание буфетчика Сергея
Никаноровича на печеные яйца и «музыкантскую
колбасу», а с другой — легкомыслие расходившегося Тряпички-
на, который «отца родного не пощадит для словца и
деньгу тоже любит»21.
В самом деле, можно подумать, что автор статьи,
которую мы цитировали, незнаком ни с произведениями
Пушкина, ни с произведениями Толстого, Тургенева,
Писемского, Достоевского. У всех у них, даже у жестокого
в своем грубом реализме Писемского, народ наш является
таким, каким охарактеризовал его еще Грибоедов слова-
-683-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ми Чацкого: «умный, добрый наш народ»22. И если Европу
противопоставляют нашему зверству и дикости, то
достаточно прочесть хотя бы «Землю» Золя23, чтоб убедиться,
где больше дикости, зверства и скотоподобия.
Не заметить такой очевидности, действительно, можно
только либо вследствие жесточайшей ненависти к своей
родине и к своему народу, либо вследствие совершенного
легкомыслия и полного равнодушия к предмету своих
рассуждений. Как мы уже сказали, в нашей «интеллигенции»
мы видим именно это легкомыслие и равнодушие,
выражающиеся в том, что наш «интеллигент» «ради словца не
пощадит и отца». Подобные мнения и рассуждения нашей
«интеллигенции» были бы смешны, если б они не огража-
лись стремлениями привить и народу подобное отношение
к России, если б они не отражались стремлением сделать
и из народа нечто такое же вялое, бесцветное,
равнодушное и легкомысленное в своем равнодушии, какова наша
«интеллигенция».
IV
Посмотрим, в самом деле, что опечалило автора статьи
петербургской газеты? Что заставляет его произносить
так удобно произносимые слова: «изуверство», «дикость»,
«чаща невежества», «средневековье»? Что он
подразумевает под этими столь истрепанными у нас словами, что их
как-то совестно даже и произносить?
Мы уже говорили в прошлой статье о жестокой
правдивости рассказа г. Чехова, но именно серьезное до
суровости настроение его свидетельствует не прошив народа, а за
народ.
В рассказе выведены не идеальные лица из народа, —
напротив, в нем выведены люди или с грубою (Яков Тери-
хов), или люди с поврежденною, как бы чем-то
ограниченною душевною организацией (Матвей Терихов), — но
посмотрите, сколько в этих людях нравственной энергии
и силы, обращенных на искание правды. Мы знаем, что
подразумевают наши «интеллигенты», когда говорят о
«средневековье» и об «изуверстве»; подразумевается тут рели-
-684-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
гиозное мировоззрение вообще. И вот в этом-то секрет
«интеллигентного» отрицательного отношения к народу
вообще. Отражается ли это религиозное мировоззрение
в идеальных лицах из народа, как старик Архип в «Грех да
беда на кого не живет» Островского, как старик отец в его
же «Не так живи, как хочется», как Аким во «Власти тьмы»24,
отражается ли это мировоззрение в людях грубых или
духовно ограниченных, как герои рассказа г. Чехова, — для
наших интеллигентов это все равно: они все равно
будут говорить о грубости, дикости, о «чаще невежества»,
о «средневековье», потому что им ненавистно самое это
мировоззрение и все равно, в ком и как оно отражается.
Припомним, какой восторг среди «интеллигенции»
произвел пасквиль, изложенный в беллетристической
форме и направленный против отца Иоанна
Кронштадтского 25. Чем объясняется этот восторг? Ведь отец Иоанн
как личность — безупречен; вся его жизнь есть подвиг
величайшего милосердия и любви. Чем же объяснить
восторг, когда кидают грязью в такого человека? Да только
тем, что этот человек есть яркий выразитель
религиозного мировоззрения. Конечно, не ненавистью к отцу
Иоанну лично объясняется восторг «интеллигентов», а
ненавистью к тому мировоззрению, которое он собою выражает.
К таким дикарям, какие описаны, например, в «Подли-
повцах» Решетникова26, наши «интеллигенты» относятся
с сочувствием и жалостью единственно потому, что в этих
грубых людях они не замечают и признака какого бы то
ни было мировоззрения; к людям, выведенным в рассказе
г. Чехова, они относятся с злобою не потому, что эти люди
грубы, а потому, что эти грубые люди проникнуты
религиозными мировоззрениями и в кругу его, этого
мировоззрения, ищут правды с неослабевающей силой и энергией.
Вот в чем корень всего дела.
«Интеллигенты» желают, чтобы народ отказался от
своей веры, и тогда они признают его народом, способным
к культуре. И вот в этом-то сказывается все легкомыслие
и равнодушие к истине, составляющие характерную черту
нашей «интеллигенции».
-685-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
В самом деле, если бы народ отказался от своей веры,
чем же «интеллигенция» может заменить эту веру? Своею
высшею? Но пусть же скажут нам, какая это высшая вера,
которую «интеллигенция» предложит народу? Однако об
этом не говорят и не скажут, потому что такой веры у
«интеллигенции» нет, а есть только равнодушие к истине.
Неужели же этим равнодушием к истине можно заменить
великую веру народа, дающую ему силу и на подвиг жизни,
и на великое покаяние? Когда христианство боролось
с язычеством, оно, взамен старой веры, предлагало
неизмеримо высшую, ставило пред очами человечества
недосягаемо высокий идеал. Какой же идеал выше христианского
ставит наша «интеллигенция» пред всенародными очами?
Вот вопрос, над которым не худо бы задуматься тем из
наших «интеллигентов», которые еще не совершенно
потеряли способность мыслить, не совершенно еще
«обросли словами»27.
Если бы такие «интеллигенты» серьезно вдумались хотя
бы в содержание рассказа г. Чехова, они и тут бы увидели,
в чем дело.
Смысл этого рассказа заключается в том, что человека
с загрубевшею душой страстное искание правды путем
нестерпимого страдания приводит к правде, приводит к
высокому смирению пред жизнью. Грубый сектант Яков Те-
рихов является нам совсем иным на каторге. Вот то место
рассказа, где описывается жизнь Якова на каторге и его
душевное состояние.
В этой партии находился Яков Иваныч, прозванный на
каторге Веником за свою длинную бороду, — читаем мы
в рассказе. — По имени и отчеству его давно уже никто не
величал, а звали просто Яшкой. Был он здесь на плохом
счету, так как месяца через три по прибытии на каторгу,
чувствуя сильную, непобедимую тоску по родине, он
поддался искушению и бежал, а его скоро поймали,
присудили к бессрочной каторге и дали ему сорок плетей; потом
его еще два раза наказывали розгами за растрату
казенного платья, хотя это платье в оба раза было у него
украдено. Он не переставал чувствовать тоску по родине. Нача-
-686-

Новый рассказ А. П. Чехова. «Убийство»
лась она у него с тех самых пор, как его везли в Одессу
и арестантский поезд остановился ночью на Прогонной,
и Яков, припав к окну, старался увидеть родной двор и
ничего не увидел впотьмах.
Не с кем было поговорить о родной стороне. Сестру
Аглаю отправили на каторгу через Сибирь, и не было
известно, где она теперь. Дашутка была на Сахалине, но ее
отдали какому-то поселенцу в сожительницы в дальнее
селение; слухов о ней не было никаких, и раз только один
поселенец, попавший в Воеводскую тюрьму, рассказывал
Якову, будто Дашутка имела уже троих детей. Сергей Ни-
канорыч служит лакеем у чиновника тут же недалеко,
в Дуэ, но нельзя было рассчитывать повидаться с ним
когда-нибудь, так как он стыдился знакомства с каторжными
из простого звания.
Партия пришла в рудник и расположилась на
пристани. Говорили, что нагрузки не будет, так как погода все
портится и пароход будто бы собирается уходить. Видно
было три огня. Один из них двигался — это паровой катер
ходил к пароходу и теперь, кажется, уже возвращался,
чтобы сообщить, будет работа или нет. Дрожа от
осеннего холода и морской сырости, кутаясь в свой короткий,
рваный полушубок, Яков Иваныч пристально, не мигая,
смотрел в ту сторону, где была родина. С тех пор, как он
пожил в одной тюрьме вместе с людьми, пригнанными
сюда с разных концов, — с русскими, хохлами, татарами,
грузинами, китайцами, чухной, цыганами, евреями, и с тех
пор, как прислушался к их разговорам, нагляделся на их
страдания, он опять стал возноситься к Богу, и ему
казалось, что он, наконец, узнал настоящую веру, ту самую,
которой так жаждал и так долго искал и не находил весь его
род, начиная с бабки Авдотьи. Все уже он знал и понимал,
где Бог и как должно ему служить, но было непонятно
только одно, почему жребий людей так различен, почему эта
простая вера, которую другие получают от Бога даром
вместе с жизнью, досталась ему так дорого, после всех этих
ужасов и страданий, которые, очевидно, будут без
перерыва продолжаться до самой его смерти28.
Почему же Яков, этот жесткий человек, не озлобился на
жизнь и людей среди невыносимых своих страданий, а, на-
-687-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
против, пришел к «примирению» с людьми и жизнью —
с теми людьми, которых он раньше презирал, с тою
жизнью, которую он раньше ненавидел? Да потому только,
что в нем жило религиозное чувство, потому только, что
в душе его жил страх Божий — страх Божий, который
привел его к любви и смирению...
Представьте же себе «интеллигентного» человека
такого же характера, как Яков, в положении Якова? Чем бы он
кончил? Или самоубийством, или еще большею
озлобленностью на жизнь и людей. А среднего сорта
«интеллигент» — тот бы, вероятно, кончил так, как буфетчик
Сергей Никанорович...
Рассказ г. Чехова свидетельствует о необыкновенной
нравственной живучести русского простого человека.
И если такой, вовсе не исключительный в хорошую
сторону человек из народа, как Яков, нашел в себе столько
душевной силы, чтобы нести тяжкий крест свой, — как
велик должен быть этот народ, среди которого он жил
и воспитался, духом которого он проникся...
НЕЧТО О СОВРЕМЕННОЙ
БЕЛЛЕТРИСТИКЕ И КРИТИКЕ
А. Чехов. «Ариадна». Рассказ
I
Все, кажется, согласны (кроме иных либеральных
«критиков», которые целые статьи «жертвуют молве про
ум Молчалина, про душу Скалозуба» 1 — про ум Потапенки,
про душу Баранцевича) — все согласны, что современная
беллетристика наша находится в жалком положении. В
самом лучшем случае она занимается переписыванием
старого, чаще всего неудачно подражая Тургеневу, и именно
его плохим вещам, так как это очень легко делать; иногда
подражая Толстому, так как это труднее. Находятся и такие
(это русскието беллетристы), которые подражают Золя или
Мопассану.
-688-

=^_ Нечто о современной беллетристике и критике _^ЕЕ
На этом сереньком фоне бесчисленных у нас
беллетристов светлыми точками выступают два действительно
талантливых писателя — гг. Чехов и В. Короленко.
Заговорили было одно время о г-же Микулич, и главным образом
внимание критики и любителей словесности привлекли
ее три «Мимочки»2. Я об этих «Мимочках» не писал, ибо,
вопреки мнению многих, ничего особенного в этих
рассказах не вижу. И по содержанию, и по тону, и по
отношению автора к жизни, выразившемуся в них, это — старая
погудка на новый лад, и только. Если говорить о г-же
Микулич, то уже никак не об ее «Мимочках», а об ее
«Зарницах»3. От этих «Зарниц» действительно повеяло чем-то
свежим, но весь роман написан столь хаотично, что не
может производить впечатления. И действительно,
«Зарницы» обратили на себе меньше внимания, нежели
«Мимочки» того же автора. Оно и понятно. Если взять сравнение
из области театра, то можно сказать, что в «Мимочках» —
игра хотя и посредственная, но ровная и законченная;
в «Зарницах» же игра хотя и талантливая, но неровная,
незаконченная. А на так называемую «большую публику»
всегда большее впечатление произведет картина хотя бы
и шаблонная, но законченная, нежели талантливый, но
хаотический набросок.
Итак, среди наших современных беллетристов можно
назвать только два имени, гг. Чехова и Короленки. В
даровитости этих авторов никто не сомневается. Иным это
кажется даже странным. В одном из последних выпусков
Энциклопедического словаря Брокгауза я нашел статью
о г. Вл. Короленко, принадлежащую перу г. Венгерова,
который, если не ошибаюсь, состоит и редактором
литературного отдела этого словаря. В этой статье г. Венгеров,
между прочим, говорит, что, по его мнению, «самый
обстоятельный критический этюд о Короленке принадлежит
Ю. Николаеву»4 — то есть пишущему эти строки, — и
говорит об этом г. Венгеров с некоторым изумлением, ибо тут
же прибавляет: «Ю. Николаеву, известному своею ненавистью
ко всему либеральному».
-689-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Эти слова г. Венгерова меня очень позабавили.
Очевидно, он плохо читал или плохо понял то, что я писал о
нашем либерализме. Смею уверить почтенного критика,
что ненависти ко всему либеральному я вовсе не питаю,
и если не сочувствую и никогда, даже в самой ранней
молодости моей, не сочувствовал этому образу мыслей, то
просто потому, что находил и нахожу его ложным;
ложность этого образа мыслей, насколько мог, я и старался
показать, касаясь вопроса о либерализме в своих статьях.
И очень жаль, что наши либеральные писатели, подобно
г. Венгерову, никак не могут понять иного отношения к
какому-нибудь образу мыслей, ими не разделяемому, кроме
отношения ненависти. Ненависть — плохой учитель, и если
ей дать волю, то она может привести к последствиям
печальным: а именно — к узкой партийности взглядов, от
которой уже один шаг до равнодушия к истине. Станут искать
уже не истины, а оправдания и подкрепления партийных
взглядов. А отсюда недалеко до того убеждения, что цель
оправдывает средства и что, следовательно, нечего
стесняться в выборе этих средств...
Теперь нам станет понятнее на первый взгляд несколько
непонятное изумление г. Венгерова. В самом деле, г.
Короленко причисляют, да, кажется, и сам он себя причисляет
к так называемому либеральному лагерю. И вот писатель,
которого причисляют к так называемой консервативной
партии, пишет, по мнению г. Венгерова, «самый
обстоятельный критический этюд о Короленке», относится
к произведениям этого автора с большим сочувствием,
старается внимательно вникнуть в их смысл и обнаружить
истинное их значение. Как же не удивляться? С точки
зрения г. Венгерова, с точки зрения той «партийной
дисциплины», которою он призван руководствоваться, оно
выходит действительно что-то не совсем понятное. А эта
традиционная «партийная дисциплина» остается во всей
своей силе и теперь. Яркий образчик ее мы находим в
следующем рассказе Достоевского (см. «Дневник писателя»
на 1873 год). Когда вышло «Преступление и наказание»,
в журнале Некрасова обругали этот роман. При встрече
-690-

Нечто о современной беллетристике и критике
с Достоевским Некрасов объяснил ему, почему так
случилось. Критик, писавший о романе, сказал Некрасову так:
«Роман его хорош, но так как он в какой-то своей повести
посмеялся над Чернышевским, то я обругаю его роман»5.
Вот логика «партийной дисциплины». Оказалось,
впрочем, что Достоевский и не думал смеяться над
Чернышевским, что все это была сплетня, — но дело не в том, а в
«партийной» логике. Для всякого очевидно, что это логика
нелепая, но иные наши журналисты всегда ею
руководствовались и руководствуются. На наших глазах, на глазах
г. Венгерова эти партийные приемы практиковались по
отношению к Тургеневу, Достоевскому, Толстому — и здесь
источник тех нелепых мнений, которые высказывались об
этих писателях в нашей либеральной журналистике. Но если
такие писатели, как Достоевский и Толстой, не поддавались
никаким партийным внушениям, если их произведения
все вырастали и вырастали, получали все большее
значение и влияние не при содействии критики, а вопреки ей, то
на небольшие дарования эта «партийная дисциплина», этот
страх отступить от тенденциозных партийных взглядов —
на небольшие дарования все это действовало пагубно.
Теперь г. Венгерову, может быть, станет яснее мое
отношение к произведениям г. Короленко. Мне нет
никакого дела до образа мыслей г. Короленко; образ мыслей его
интересует меня лишь постольку, поскольку он
отражается в его беллетристических произведениях; меня
занимает не его образ мыслей, а его дарование и характер этого
дарования, для меня интересна художественная цена его
произведений, а не либеральная или консервативная их
ценность. Вот почему, если писатель либерального,
социалистического и т. д. образа мыслей напишет хорошую
повесть, я скажу, что она хороша, и наоборот, если писатель
консервативного образа мыслей напишет плохую повесть,
я скажу, что она плоха... Иначе, на мой взгляд, и не может
относиться к произведениям искусства добросовестная
критика, а всякая иная критика, руководствующаяся
соображениями, посторонними искусству, будет прямо
недобросовестною ...
-691-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
II
Итак, в современной беллетристике заслуживают
внимания только произведения гг. Чехова и Короленко. Но,
следя за развитием их дарований, сталкиваешься с весьма
странным явлением. Эти писатели не только не идут
вперед, а как бы идут назад. Даже и у больших талантов
случается временное ослабление душевных сил, отражающееся
в их произведениях — но тут не то. Обыкновенно большие
таланты после такого временного ослабления еще
вырастают, поднимаются на еще высшую ступень; кроме того,
и в периоде как бы некоторого упадка творчества эти
большие таланты не теряют своей манеры, не впадают
в чужой, не свойственный им тон. У господ же Чехова и
Короленко — главным образом у г. Чехова — мы замечаем не
такой временный упадок, а как бы оскудение творческой
мысли и странную растерянность. Тут нет признаков
того перелома в творчестве, которым сопровождается для
писателя расширение и углубление его художественных
проникновений. Между тем и г. Чехов, и г. Короленко —
писатели не молодые. Г. Короленко, как то видно из
биографического очерка его, уже сорок три года, г. Чехову,
как сказано было тоже в каком-то биографическом
очерке, под сорок лет. У наших знаменитых писателей, как
Толстой, Тургенев, Достоевский, эти именно года
совпадали с расцветом их творчества.
Часто говорят, что наши современные беллетристы
страдают многописанием и что вот это и мешает им
проявлять свои дарования. Мнение, на мой взгляд,
совершенно ложное. Достоевский писал много и под давлением
тяжкой нужды, но в своих произведениях выражал жизнь
души своей, ибо ни при каких условиях не мог стать
ремесленником. Так же и со всяким даровитым писателем, каков
бы ни был размер его дарования, хотя бы самый
небольшой. Небольшое дарование действительно, как
говорится, можно загнать, так что оно погаснет, но даровитый
писатель никогда не обратится в ремесленника: он просто
потеряет способность писать, если дарование его
потухнет. И наши многочисленные беллетристы, отличающие-
-692-

Нечто о современной беллетристике и критике
ся многописанием, просто-напросто не имеют никакого
дарования. Они только усвоили технику ремесла, и будут
ли писать много или мало, все же останутся
ремесленниками, выражающими в своих произведениях не жизнь своей
души, а лишь свою способность к подражанию.
Но если даже согласиться с тем мнением, что «много-
писание» мешает нашим беллетристам выразить свои
дарования, то к гг. Короленко и Чехову это не относится:
они пишут мало, особенно г. Короленко. Значит, дело тут
не в том, а между тем факт остается фактом. Лучшими
произведениями как г. Чехова, так и г. Короленко все же
являются первоначальные их произведения, привлекшие
внимание читателей и критики. Как бы уже весь г.
Короленко выразился в двух книжках своих рассказов6, из
которых лучшие написаны им давно. Точно так же г. Чехов
не написал ничего лучшего, чем его повесть «Степь» —
повесть, которая и сделала известным его имя.
В последнее время мне уже несколько раз бросалось
в глаза, что г. Чехов впадает в чужую манеру, и очень
низменную.
Между тем в его лучших произведениях у него есть своя
манера, и оригинальная, и очень хорошая. Хорош у него
и этот сдержанный, задумчивый тон рассказа, и
своеобразный сухой юмор, и порой трогательность тона, все же
остающегося сдержанным. У г. Чехова появился и еще
новый тон, но опять свой и оригинальный — тон какой-то
тягостной задумчивости. И этот тон очень подходил к
таким рассказам, как «Палата № 6» или «Записки
неизвестного человека». Но вот иногда г. Чехов начинает впадать
в чужой тон, усваивает себе чужую манеру, — и очень
вульгарный тон, и очень вульгарную манеру: тон и манеру...
г. Боборыкина.
Кажется, Тургенев в одном из своих писем пустил в ход
словечко: «не написал, а пабоборыкал»7. Так вот, с
некоторых пор г. Чехов начинает «боборыкать». Так случилось
в его «Бабьем царстве», так случилось еще в одном
большом рассказе, который последовал за «Бабьим царством»8,
и, наконец, до своего апогея этот тон и эта манера дости-
-693-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гают в последнем произведении г. Чехова — в рассказе
«Ариадна». Особенности этого тона заключаются в
чрезвычайно развязном и поверхностном отношении к
жизни, в реализме не глубоком, а вульгарном, более
напирающем на пикантные подробности, в стремлении дать как
можно больше внешних черт и в совершенном
игнорировании внутреннего смысла событий. Все эти особенности
ярко выразились в рассказе «Ариадна». Если бы не
кое-какие признаки в прежних произведениях г. Чехова, если
бы, наконец, рассказ не был подписан его именем, трудно
было бы поверить, что он принадлежит перу г. Чехова, до
того это не его тон, не его манера.
Рассказ, собственно говоря, написан на ту же тему, как
«Вешние воды» Тургенева. Только у г. Чехова тема
упрощена. У Тургенева герой повести, Санин, покидает любимую
им девушку, Джемму, уже его невесту, ради развратной
женщины; у Чехова тот же Санин, среднего сорта
«интеллигентный» молодой человек, но написанный чрезвычайно
бледно, влюбляется в развращенную до мозга костей и
фактически развратную девушку и никак не может
освободиться от ее власти, хотя сознает всю глубину своего падения.
Разница только в том, что у Тургенева дан глубокий
анализ душевного состояния этого «среднего сорта»
молодого человека, малодушного, живущего гораздо более
мимолетными впечатлениями, нежели разумом и сердцем;
у г. Чехова его молодой человек вышел совершенно
неясным. Точно так же у Тургенева создана типическая натура
развратной женщины, умной и хитрой, но живущей одною
только чувственностью, и читателю понятна ее власть над
таким человеком, как Санин; у г. Чехова его Ариадна —
просто-напросто низшего разбора куртизанка, да и
изображенная очень слабо. Таким образом, у Тургенева вышла
превосходная повесть, у г. Чехова — пикантный анекдот,
да еще скучно рассказанный.
Я не стану разбирать рассказа г. Чехова, но в
подтверждение моих слов приведу одно только место.
Молодой человек рассказывает автору свои
похождения с Ариадной: ради нее он сам наделал множество гадос-
-694-

Нечто о современной беллетристике и критике
тей, она же и до того, как стала колесить с ним по Европе,
и после того распутничала со всеми встречными. И тем не
менее вот как заключает свой рассказ молодой человек:
Надоел и я Ариадне. Кстати же люди, у которых она
имела успех, были все средние люди, посланников и
салона по-прежнему не было, денег не хватало, и это
оскорбляло ее и заставляло рыдать, и она объявила мне,
наконец, что, пожалуй, она не прочь бы и в Россию. И вот мы
едем. В последние месяцы перед отъездом она усердно
переписывалась со своим братом, у нее, очевидно, какие-то
тайные замыслы, а какие — Бог весть. Мне уже надоело
вникать в ее хитрости. Но мы едем не в деревню, а в Ялту,
потом из Ялты на Кавказ. Теперь она может жить только
в курортах, и если бы вы знали, до какой степени я
ненавижу все эти курорты, как в них мне бывает душно и
стыдно! Мне бы теперь в деревню, к своим бычкам и уткам.
Мне бы теперь работать, добывать хлеб в поте лица,
искупать свои ошибки. Теперь я чувствую в себе избыток сил,
и мне кажется, что, напрягши эти силы, я выкупил бы
имение в пять лет. Но вот, как видите, осложнение. Здесь
не заграница, а Россия-матушка, приходится подумать
о законном браке. Конечно, увлечение уже прошло,
любви прежней нет и в помине, но, как бы то ни было, я
обязан на ней жениться. Принцип прежде всего.
Молодой человек, очевидно, лжет, может быть, прямо
самому себе — никакой «принцип» при подобном
положении дел его не удерживает и не может удерживать. Что он
лжет самому себе — это очень естественно. Но ведь автор-
то должен знать, что действительно его удерживает,
почему он продолжает шататься с Ариадной по курортам? И
вот этого-то в повести совершенно не показано, а раз это
не показано, вся повесть обращается просто в пикантный
анекдот...
Рассказ «Ариадна» является зловещим признаком для
г. Чехова. Перелом-то в его творчестве совершается, но
так странно, что невольно приходят в голову очень
грустные мысли о значении этого «перелома»...

РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА
ему «Религия и
культура» можно назвать
центральной темой
всей критической деятельности Гово-
рухи-Отрока, поскольку именно в
религии, в православии он видел основу
национального культурного идеала.
Эта тема так или иначе затрагивается
во всех его статьях о русских
писателях. В этот раздел мы собрали
относящиеся к этой теме статьи,
непосредственно не связанные с писателями
и литературой.
Одна из них посвящена философу-
персоналисту Алексею
Александровичу Козлову, в 1888—1898 гг.
издававшему периодически выпуски сборника
«Свое слово», об одном из них и идет
речь в статье Говорухи-Отрока.
Другая статья посвящена
публицистической книге философа и
психолога славянофильской ориентации
Петра Евгеньевича Астафьева «Из
итогов века» (М., 1891), которая дала
Говорухе-Отроку повод еще раз
вернуться к вопросам веры, но как бы от
противного, поскольку Астафьев
главное содержание духовной жизни
европейского общества второй полови-
-696-

Религия и культура
ны XIX в. видел в попытке «прожить вовсе безо всякого идеала,
стоящего выше благополучия особи <...> вытекающие из этого
благополучия, и требующего для себя ее служения» (наст, том,
с. 709). Вслед за Астафьевым комментируя ход развития
европейской мысли, Говоруха-Отрок соглашался в ним: «идеал
современной Европы заключается в том, чтоб "устроиться без
Бога"» (наст, том, с. 713), он солидаризировался с автором книги
«Из итогов века» в оценке этих итогов: современное искусство
Европы, по мнению Говорухи-Отрока, отражало «разложение
и измельчание европейской мысли и европейского чувства»
(наст, том, с. 715—716). Христианское искусство Европы
обладало идеалом, который оно выразило в конкретных образах, «но
как только идея христианства затемнилась в душе европейского
человечества, так и смысл искусства затемнился» (с. 715).
Статья «Религиозные вопросы в нашем обществе» может
служить примером отношений, которые существовали между
теми литераторами, кого огульно было принято относить к
лагерю консерваторов и выдавать чуть ли не за единомышленников.
В этой статье Говоруха-Отрок отвечал на «Маленькое письмо»
А. С. Суворина (название постоянной рубрики в руководимой
им газете «Новое время»), где тот выразил недовольство уже
упоминавшейся в разделе статей о Вл. Соловьеве полемикой
вокруг его реферата «О причинах упадка средневекового
миросозерцания». Хотя по теме эта статья относится к указанной
полемике, мы поместили ее в раздел «Религия и культуры» ввиду
затронутой в ней проблемы более общего характера:
равнодушию к религиозным вопросам со стороны образованного
общества тех лет. Процитировав Суворина, который своим
равнодушием даже бравировал и вмешался в полемику вовсе не затем,
чтобы поддержать Соловьева, а скорее чтобы заклеймить «его
фальшивые антинациональные идеи» (наст, том, с. 728),
Говоруха-Отрок останавливается на другом замечании Суворина о
Соловьеве: «...что касается до его богословских произведений, то
для суждения о них у меня нет подготовки» (там же). Говоруха-
Отрок и пытается выяснить, почему не имеющий такой
подготовки Суворин направляет свою иронию на обладающих ею
самого критика и В. А. Грингмута. В этом выпаде Суворина он
видит проявление господствующего религиозного
индифферентизма, отношения к вопросам религиозным, типичного для
той части образованного общества, которая «не дает себе труда
осмыслить нашу религиозность, нашу веру» (наст, том, с. 727).
-697-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Еще одно важную тему поднимает Говоруха-Отрок в статье
«Господин Антихрист», своего рода антиутопии, написанной на
несколько лет раньше, чем появилась «Краткая повесть об
антихристе» Вл. Соловьева (подробнее об этом см.: Иванова Е. В. Из
комментариев к «Краткой повести об Антихристе» // Donum
homini universalis: Сб. ст. в честь 70-летия Н. В. Котрелева. М.:
ОГИ, 2011. С. 136—142). Несмотря на шутливый тон заметки,
здесь высказана вполне серьезная мысль: забывшая о Христе
культура пролагает путь «господину антихристу».
ПРАВОСЛАВИЕ И КАТОЛИЦИЗМ
По поводу № 3
философско-литературного сборника
«Свое слово»,
издаваемого проф. А. А. Козловым
I
Третий выпуск «Своего слова», как и предшествующие
два, состоит главным образом из «Бесед с петербургским
Сократом». Такую форму избрал г. Козлов для изложения
своих философских и литературных мнений. С
петербургским Сократом, от имени которого говорит сам автор
«Своего слова», беседуют разные лица, преимущественно
взятые из романа Достоевского «Братья Карамазовы». Тут
мы встречаемся с знакомыми нам Алексеем и Иваном
Карамазовыми, с Красоткиным, с Калгановым и т. д. На этот
раз из всех интересных и поучительных бесед я
остановлюсь на одной, девятой \ где затрагивается вопрос о
религии вообще и о православии и католицизме.
Иные мысли, с которыми мы здесь встретимся, если не
новы, то очень оригинально высказаны и освещают
вопрос с некоторых очень любопытных сторон.
Начинает беседу Иван Карамазов. Он только что
приехал на время из-за границы, где постоянно проживает.
Как и можно было ожидать, он чрезвычайно занят
католицизмом и католическим движением последнего времени.
-698-

Православие и католицизм
Мало-помалу разговор перешел к современному
состоянию католической церкви, — читаем мы в девятой беседе
«Своего слова»,— причем Иван Карамазов обнаружил
чувства удивления и даже энтузиазма к ее энергии и
искусству, с которыми она не только отстаивает свое
существование в самое неблагоприятное для нее время, но даже
делает как бы новые завоевания в сфере своего влияния
и власти2.
С этим не соглашается Алексей Карамазов. Он думает,
напротив, что
с прекращением солидарности между церковью и
государством католицизм постепенно все будет терять свое
прежнее значение и, может быть, даже потеряет свой
универсальный характер, разбившись на секты подобно
протестантизму3.
Возражая, Иван Карамазов замечает, что, по его
мнению, «союз церкви с государством всегда более был
полезен государству, чем церкви» и что разрыв с государством
скорее развяжет католицизму руки, чем свяжет. Для
прочности договора между государством и церковью, по
мнению Ивана Карамазова,
необходимо полное и безусловное подчинение
государства церкви, что и составляет основной принцип
католицизма. Я не только не вижу бедствия для католической
церкви в том, что от нее в последнее время отделяется
государство, — говорит он, — но, напротив, от того ожидаю
только благотворных последствий. Она наконец
развяжет себе руки от обессиливающего и часто
компрометирующего ее союза. Что же касается до антирелигиозных,
атеистических и материалистических идей и настроений
современного общества, — продолжает Иван Карамазов, —
то государство не в состоянии существенно помочь
церкви в борьбе с ними. Настоящая борьба и полная победа
церкви над этими идеями и настроениями, по-моему,
возможна будет только тогда, когда государство явится
совершенно бессильным пред напором их, то есть когда
наступит полное господство всяческой анархии: умственной,
нравственной, общественной, экономической и т. д. Че-
-699-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ловечество, уставшее от крайнего произвола
индивидуальных стремлений, от всеобщей борьбы государств,
наций, сословий, классов, партий, школ, направлений между
собою, от борьбы всех и каждого против всех и каждого,
наконец увидит и ясно поймет, что единственная
возможность мира, безопасности, спокойствия и даже
возможного на земле счастия и царствия Божия заключается
только в признании безусловного авторитета и высшей власти
Церкви на земле4.
Таковы два взгляда на католицизм. Один из них,
высказанный Иваном Карамазовым, как видят читатели, весьма
близок к тому взгляду, который пропагандирует Вл. С.
Соловьев в своих сочинениях, изданных за границей5. В этом
взгляде, если взять его вообще, без сомнения, заключена
истина. Без сомнения, удалившийся от Христа, терзаемый
всевозможными раздорами, исстрадавшийся и
измученный мир снова припадет к подножию креста, снова
покорится правде Христовой, — но вопрос в том, сохранило ли
католичество эту правду, во имя ли ее, этой правды, оно
хочет покорить мир, заключена ли эта правда в той
теократической идее, которая всегда составляла содержание
католицизма, — в стремлении вполне и безусловно
подчинить государство церкви?
Все эти вопросы прямо приводят нас к главному и
коренному вопросу о значении в мировом историческом
процессе двух великих начал — католичества и
православия, к вопросу о том, как и из-за чего мир разделился
благодаря этим двум началам и какой смысл имеет это
разделение.
Подойти к этим вопросам нам несколько помогут
рассуждения петербургского Сократа о значении религии
и церкви вообще и о значении католичества и
православия. К этим рассуждениям мы и обратимся.
//
Сократ прежде всего совершенно отстраняет всякие
споры по историческому вопросу о разделении Церквей;
для этого нужны специальные познания, которых у него
-700-

Православие и католицизм
нет. «По некоторым основаниям, для меня совершенно
достаточным, — прибавляет он, — я уверен, что вина
разделения Церквей падает не на нашу Церковь». Он хочет
рассмотреть вопрос только с чисто философской точки
зрения — так он и делает.
Сократ, конечно, совершенно прав. Фактический,
специальный вопрос о поводах к разделению Церквей имеет
огромную важность, но, вообще говоря, это вопрос
второстепенный. И если бы не так, мы все, не специалисты по
церковной истории, находились бы в решительно
безнадежном положении, не могли бы составить себе
правильного взгляда на значение католичества и православия. Но
дело в том, что глубочайшая причина разделения
Церквей заключается вовсе не в догматических спорах, вовсе
не в перипетиях борьбы между патриархом Фотием и
папой Николаем6, вовсе не в разных личных счетах между
восточным и западным духовенством — не в
полемических увлечениях с той и с другой стороны: все это были
лишь явления, так сказать, сопровождавшие главную
сущность дела, которая заключалась в том, что католическая
идея, идея всемирной теократии, противная духу
христианства, уже достаточно выяснилась, и борьба
происходила именно из-за признания или отрицания этой идеи.
Таким образом, спор между православием и католичеством
сводится на почву, доступную и неспециалистам по
церковной истории. Разногласие произошло из-за разного
понимания самой идеи Церкви, ее значения и ее земного
назначения. При такой правильной постановке вопроса само
собою устраняется мнение, весьма распространенное в
настоящее время, когда многие начинают интересоваться
вопросами религиозными и которое не придает никакого
значения вероисповедным различиям, видит в них лишь
результат пустых схоластических споров о пустых
формальностях, как выражаются люди, придерживающиеся
этого мнения. Ошибка этого мнения вытекает из его
легкого отношения к делу, из полнейшего нежелания вникнуть
в предмет и ознакомиться с ним, из того, что люди,
придерживающиеся этого мнения, как говорится, «слышали
-701 -

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
звон, да не знают, где он». Поэтому они ограничивают свое
христианство признанием христианской этики как
руководящего принципа личной жизни, отрицая
христианскую дисциплину, без которой этика отдается на произвол
субъективных толкований. Они также не хотят понять, что
христианство не только руководит людей в их личной
жизни, но еще раскрывает свою идею в мировом
историческом процессе, и что вот с этой^го точки зрения уже
совершенно очевидным становится значение вероисповедных
различий. Потому что если признать, что католическая
идея исказила христианскую идею о Церкви, ее значении
и ее земном предназначении, то, без сомнения,
раскрываясь в мировом историческом процессе, эта идея
неизбежно должна была привести к искажениям и ненормальнос-
тям, которые мы действительно и наблюдаем в культурной
жизни Западной Европы. И наоборот, если православная
идея есть правильная идея о Церкви, ее значении и ее
земном предназначении, то, без сомнения, раскрываясь
в мировом историческом процессе, она должна создать
культуру, чуждую тех ненормальностей и искажений,
которые мы наблюдаем в западноевропейской культуре.
Следовательно, тут дело идет не о «пустых формальностях»,
а о всей будущности православного мира.
С другой стороны, такая постановка вопроса приводит
к той ясности, которая дает возможность решить и
принципиально, и исторически, кто прав: православие или
католичество.
Вот в этом-то нам могут помочь некоторые указания
петербургского Сократа:
От этих общих соображений я перейду специально
к религиозной и правовой функциям общества, или к тем
формам, в которых они выражаются, то есть к церкви
и государству, — говорит Сократ. — Я не могу согласиться
с Иваном Федоровичем в том, чтобы церковь и
государство стояли принципиально в противоположности и
враждебности и чтоб они относились друг к другу как вечное
к временному, Божественное к греховному. Обе формы,
по-моему, и вечны, и временны в разных отношениях; точ-
-702-

Православие и католицизм
но так же обе формы Божественны в том отношении, что
установлены Божественным разумом и волею и
соответственно хотя и различным, но все-таки им же указанным
целям; греховность же и несовершенство одинаково
составляют удел как членов государства, так и церкви.
Существенное различие их не в этом, а в том, что церковь есть
институт для общения человеческих субстанций с
высшим существом, а государство — для общения их друг
с другом и с низшими субстанциями; и, как я уже сказал,
нормальное отношение их не борьба, не подчинение и не
господство, а координация или, как можно выразиться,
органическая связь. Всякая же дисгармония, борьба или
антагонизм между церковью и государством указывают на
то, что либо тот, либо другой институт, а нередко и оба
вместе не соответствуют своему понятию, что, например,
церковь или государство суть только по имени церковь
или государство, а на самом деле суть какие-либо другие
учреждения, преследующие цели, чуждые церкви или
государству...7
Если же вы хотите знать мое мнение о притязаниях
и вообще о характере и образе действий
Римско-католической церкви, — продолжает Сократ, — то я думаю, что
после отделения ее от Восточной она мало-помалу
перестала быть церковью в вышеуказанном смысле института
для религиозной цели отношения людей к высшему
существу, а постепенно впадала в особую, весьма тонкую форму
идолопоклонства. Истинный Бог христианства у
католиков, по крайней мере у образованных, постоянно уступал
место новому божеству, именно самой католической церкви.
Когда наконец церковь совсем превратилась в бога, то
и царство Божие, царство небесное необходимо должно
было, так сказать, раствориться и исчезнуть в земном
царстве католической церкви. Как ни чудовищным кажется
факт признания христианскою церковью
непогрешимым, то есть богом, человека, но оно для католичества
стало необходимым логическим следствием первой лжи, то
есть признания церкви богом. Католицизм, все-таки
вышедший из христианства, которое яснее и глубже, чем
какая-либо другая религия, создало и признало
субстанциальность Бога, конечно, не мог не чувствовать, что в понятии
церкви заключается неустранимый признак собиратель-
-703-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ности, а потому, естественно, вышел из этого
затруднения тем, что божество церкви подменил божеством папы,
который есть несомненная субстанция. Вслед за
католическою церковью как за своею старою
руководительницей пошла по пути нового идолопоклонства вся культурная
Западная Европа и начала новую эру политеизма,
обожествляя различные функции и формы общественной
жизни, а также и просто собирательные понятия, как-то:
государство, экономическую общину, ассоциацию или коммуну,
человечество, нацию или народ в широком смысле,
рабочее сословие или народ в тесном смысле, наконец,
пролетариат или просто чернь. Известно, как в гимне этому
новому богу один из его жрецов, Барбье, энергически
обращает к нему эпитеты, обыкновенно прилагаемые к
божеству: «Та чернь великая и сволочь та святая»8.
///
Так рассуждает петербургский Сократ. В этих
рассуждениях есть некоторая неверность, или, лучше сказать,
неточность. Ее надо исправить, прежде чем говорить об
этих рассуждениях по существу. Сократ делает ошибку,
суживая понятие церкви. В другом месте, определяя, что
такое церковь, он говорит:
Церковь есть то общественное учреждение, которое
вырабатывает, формулирует и хранит знание о высшем
существе, развивает и поддерживает в своих членах
чувства и желания по отношению к нему и, наконец,
вырабатывает, поддерживает и хранит общие формы (движения,
ощущения, культа) прямого или косвенного общения
с этим существом9.
Тут есть и узкое понимание идеи церкви, и одна
неточность. Церковь не вырабатывает знание о высшем
существе, а раскрывает это знание, вся полнота которого уже
заключена в Откровении. Потом, церковь не есть только
земное, здешнее учреждение, как государство; церковь
есть совокупность земного и небесного, она не
прерывается здесь, на земле, в нее входят все живые и умершие,
она есть один организм с главою — Христом. Такова хрис-
-704-

Православие и католицизм
тианская идея церкви. Она обнимает собою всю
совокупность жизни, а не только здешнюю земную жизнь. Вот
почему прав Иван Карамазов, когда говорит об отношении
церкви к государству как об отношении вечного к
временному, — и вот почему не право католичество, когда
подменяет это вечное, заключающее в себе всю совокупность
жизни, здешнею, видимою, земною церковью, представляя ее
как бы законченным организмом с главою — папой. Вот
почему, с другой стороны, совершенно прав Сократ, когда,
подразумевая лишь видимую нам церковь, говорит:
«Греховность и несовершенство одинаково составляют удел
как членов государства, так и церкви». Прав также Сократ,
когда говорит, что нормальное отношение между
государством и церковью — «не борьба, не подчинение, а
органическая связь». Вот эту-то органическую связь и отрицает
католичество, стремящееся поглотить государство в
теократии. Тут невольно вспоминается сравнение, сделанное
Хомяковым. Он уподобил церковь сосуду, наполненному
драгоценным миром. Протестантизм разбил этот сосуд,
и драгоценное миро пролилось и ушло в землю10.
Продолжая уподобление, можно сказать, что католичество,
стремясь отождествить церковь с государством, желает смешать
в сосуде драгоценное миро с обыкновенным человеческим
питьем, желает сделать так, чтоб уже никто не знал, где
Кесарево, где Божие, где временное, где вечное. Это
стремление католицизма отразилось во всей европейской
культуре тем идолопоклонством, о котором говорит
петербургский Сократ. Католическое обоготворение папы повело
к обоготворению человека вообще — разума
человеческого. В этом разуме стали видеть единственный критерий
истины, как католицизм видит этот критерий истины
в обоготворенном человеке — в папе. Подобно тому как
католицизм отделил здешнюю, земную церковь от церкви
вообще с главою Христом, разум человеческий, в котором
стали видеть критерий истины, отделил здешнюю, земную
жизнь от нездешней, признал в этой здешней жизни альфу
и омегу, начало и конец п. Отсюда та разорванность
личности с действительностью, которая характеризует настрое-
-705-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ние современного европейского человечества, та
европейская тоска, о которой так хорошо говорил Достоевский12,
и та безумная вера в бесконечный прогресс, который
должен привести к общему счастью человечества. Все это есть
результат разложения развившейся до конца католической
идеи.
Совершенно иное видим мы в идее православной. Она
хранит сосуд с драгоценным миром, не разбивает его и не
смешивает ни с чем заключенного в нем содержания.
Отсюда и православная идея об отношении церкви к
государству. Это то же отношение, каково отношение солнца
к природе, души к телу. Солнце не спускается на землю,
ничем не руководит и ничего не направляет, оно только
светит, только греет, но благодаря этому свету и этой
теплоте все растет, цветет и правильно развивается. Заслоните
солнце от земли — и земля погибнет; сделайте так, чтобы
солнце посылало на землю лишь слабые, затемненные,
отдаленные лучи, — и на земле все изменится, все начнет
развиваться, расти, цвести неправильно, ненормально.
Точно так же, когда в теле заключена больная,
страждущая душа, и самое тело болеет и страждет. Это мы и видим
в Европе. Больная, страждущая душа — церковь
католическая — заключена в европейском теле, и это тело болеет
и страждет, и европейский мир вошел в замкнутый круг
протеста без основ, страданий без исхода, жажды без
удовлетворения. Тамошняя современная наука, отвергнувши
вековую дисциплину, выработанную и установленную
разумом человеческим, устремилась на разработку частностей
и на мелочные, тенденциозные обобщения; тамошняя
поэзия, отвергнувши связь здешней жизни с нездешнею,
разорвавши жизнь и считая за целое лишь часть, обратилась
в какой-то мучительный кошмар и, отвергнувши истинное
мистическое начало жизни, прониклась своеобразною
мистикой утонченной чувственности; тамошний социализм
одел в возвышенную оболочку высшей справедливости
естественные стремления так называемого «четвертого
сословия» отвоевать себе на пиру жизни лучшее место,
нежели то, которое оно имеет...
-706-

Православие и католицизм
Скажут: почему же православная идея не производит
у нас того действия, какое вы ей приписываете? Почему
мы, русские, по общему мнению, носители этой идеи, так
бедны и худородны, имеем лишь зачатки своей культуры,
а наше образованное сословие сколько уже времени
плетется в хвосте за тою же Европой?
Но все дело в том, что католическая идея уже вполне
раскрылась в мировом процессе истории и благодаря
язве, ее разъедающей, переживает процесс разложения,
а православная идея едва только начала раскрываться.
Католическая идея, которая все же есть идея христианская,
хотя и искаженная, раскрывалась во всем великом, что
создала Европа с самого начала своей истории: в тамошней
науке, в тамошнем искусстве, в тамошней философии. Она
раскрылась в Данте и Сервантесе, в Микеланджело и
Рафаэле, в великой эпопее крестовых походов; она же, пройдя
чрез протестантизм, раскрылась в Шекспире и Ньютоне,
в Гёте и Канте, в грозном явлении Великой революции
и в порожденном этою революцией загадочном лике
Наполеона I. И не только во всем ужасном, в
инквизиционных кострах и в революционной гильотине, но и на всем
великом легло то темное, то нездоровое, что погубило
католическую идею, привело ее к разложению. На все
великое, созданное Европой, легла какая-то тень, во всем этом
великом чувствуется какая-то дисгармония. Чувствуется
она и в великих созданиях Гёте и Шекспира, и в
грандиозных построениях Канта. Чего-то недостает, есть какая-то
неполнота во всем этом, неполнота, оставляющая чувство
неудовлетворенности в душе человеческой.
Этою тенью, этою неполнотой отразилась даже и в
великом неполнота самой католической идеи. Католическая
идея, заключающаяся в принудительном признании
авторитета, и притом здешнего, земного, как божеского, дала
от себя естественный отпрыск в виде протестантства,
отвергшего всякий авторитет, кроме авторитета личного
разума и личного понимания. Католический деспотизм,
отрицающий всякую свободу духа человеческого, привел
к протестантской разнузданности, в которой точно так же
-707-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
нет свободы и, в сущности, заключается отрицание
свободы. Православие в идее своей выходит из этого замкнутого
круга, признавая, что дух человеческий свободен и
должен подчиняться авторитету — и притом Божескому, а не
человеческому — по свободному произволению, — и иного
подчинения не признает и не принимает. Вот почему,
раскрывая свою идею в мировом процессе истории, православие
во всех областях духа, в науке, в искусстве, в философии,
должно создать то великое, что явится уже полным
синтезом всего созданного Европой, что разрешит ту
дисгармонию, о которой я только что говорил.
И если действительно православная идея есть наша
идея, если ей предназначено раскрыться в процессе
нашей истории, то вся великая будущая работа русского
народного духа должна заключаться в раскрытии этой идеи.
Отчасти это историческое раскрытие уже началось,
признаки его уже можно уловить в созданиях нашей
художественной литературы, в созданиях Пушкина, Гоголя,
Л. Толстого. До сих же пор русский народ был лишь
верным и твердым хранителем этой идеи — он сохранил ее
в продолжение веков, не раскрытую, но в
первоначальной чистоте, он, подобно майковскому Пустыннику, как
бы покорствуя высшему велению, сохранил ее в недрах
своего духа...
И Ангел мне сказал: иди, оставь их грады,
В пустыне скройся ты, дабы огонь лампады,
Тебе поверенной, до срока уберечь;
Дабы, когда тщету сует они познают,
Возжаждут истины и света пожелают,
Им было б чем свои светильники возжечь...13
И вот, быть может, когда случится то, что предвидит
Иван Карамазов, когда «человечество устанет от
крайнего произвола индивидуальных стремлений», «от борьбы
всех и каждого против всех и каждого», когда оно снова
пойдет в Рим искать «мира» и спокойствия душевного и не
найдет их там, — быть может, тогда оно придет к нам,
чтобы возжечь свой погасший светильник14... Вот в каком
-708-

Идеалы и европейское разложение
смысле, и только в этом, можем мы совершить то
общечеловеческое дело, о котором так темно и непонятно
говорил нам Достоевский. Только создав свою культуру, только
раскрыв в этой культуре во всей полноте христианскую
идею, мы можем послужить всему человечеству — и ничем
больше.
ИДЕАЛЫ
И ЕВРОПЕЙСКОЕ РАЗЛОЖЕНИЕ
По поводу книги П. Е. Астафьева
«Итоги века»
I
В своей книге г. Астафьев хочет обнаружить и
исследовать те идеи и настроения, которые руководили
европейскою жизнию в продолжение доживаемого нами столетия,
хочет показать, какой плод дали эти идеи и настроения.
По справедливому мнению автора, теперь самое время
подвести «итоги века» оканчивающегося, в котором все,
приготовленное прошедшим, уже созрело или готово
созреть. О смысле этой работы века, о целях ее автор
выражается очень определенно.
Европейское общество XIX века, — пишет он, —
совершило за вторую половину его один из грандиознейших
и поучительнейших опытов, когда-либо предпринятых
историей. Это — опыт прожить вовсе безо всякого идеала,
стоящего выше благополучия особи, подчиняющего себе
ее задачи, вытекающие из этого благополучия, и
требующего для себя ее служения1.
На наш взгляд, это определение совершенно верное;
хотя «опыт» еще не завершен, но нет никаких
вероятностей, чтоб европейское человечество сошло с того пути, на
который стало сознательно со времени так называемой
«великой революции». «Прожить безо всяких идеалов», —
говорит г. Астафьев, или «устроиться без Бога», как ярко
-709-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
и образно выражался Достоевский2. Очевидно, мысль
нашего автора совершенно совпадает с мыслью покойного
знаменитого писателя, но я предпочту выражение
Достоевского: оно определеннее и не может подать повод к
недоразумениям.
В самом деле, чего-чего теперь у нас не подразумевают
под выражением «идеалы». Если даже такие философски
образованные писатели, как Вл. С. Соловьев, вольно или
невольно путаются на этом пункте, — то что же и
говорить о прочих? Если г. Соловьев в своей недавней статье
«Идолы и идеалы»3, посвященной именно разъяснению
вопроса, что такое идеалы, признал за таковые самых
подлинных и непререкаемых идолов, то что же и
говорить о прочих? Что говорить об этих «прочих», которые
думают, что идеалы создаются процессом «эволюции»,
как теперь принято выражаться, что идеальное начало не
раскрывается в мире, а создается и развивается именно
этою эволюцией? Такие, без сомнения, уверены, что
современное европейское движение, напротив, так сказать,
переполнено идеальными стремлениями, и никак не
хотят видеть того странного оптического обмана, который
приводит их к такой уверенности. Они не хотят заметить,
что если и осталось еще что-нибудь идеальное в
современных европейских учениях общественных, политических,
этических, то это идеальное есть не результат развития,
а, быть может, последний отблеск старого, отброшенного
уже этими учениями христианского мировоззрения, есть,
наконец, бессознательный и болезненный протест души
человеческой против основ этих учений, которые,
развитые последовательно, должны необходимо привести
к отрицанию всего идеального. Этот бессознательный,
болезненный протест объясняется тем, что из души
человеческой не так-то легко окончательно вытравить
заложенное в нее от века идеальное начало, и оно, уже
затемненное, все же сопротивляется напору грубого реального
фата, принуждает мысль, становясь непоследовательною,
в системы и учения, совершенно чуждые всего
идеального, враждебные ему, вкрапливать те идеальные черты, без
-710-

Идеалы и европейское разложение
которых душа человеческая не вынесла бы тяжести этих
систем и учений. Вот почему утилитаристы, становясь
непоследовательными, проповедуют самоотверженную
любовь как высшее удовлетворение человеческого эгоизма;
вот почему материалисты, для которых человек есть всего
только результат «эволюции», совершившейся с
«плешивою обезьяной»4, настаивают на том, что каждый должен
полагать душу «за други своя»5; вот почему Шопенгауэр
с непоследовательностию, столь блистательно
обнаруживающею его высокий гений, видит в аскетизме и
самоотречении высший идеал, стремление к которому как бы
оправдывает самый факт существования человека на земле.
Во всех подобных явлениях замечается одна и та же
черта. Чувство человеческое бессознательно побеждает
логику, заставляет мысль быть нелогичною, отрицать
в своих выводах те основы, из которых она исходит.
Это же явление, этот разлад между чувством и мыслью,
это «двоеверие», так сказать, создает ту тоску, которою
страдает европейское человечество и о которой так
«проникновенно» говорил Достоевский6, ту тоску, которая так
ярко отражается в созданиях лучших, благороднейших
современных европейских умов, отражается и в жизни
лучших тамошних людей. Эта тоска отразилась
самоубийством Прево-Парадоля, который предсказывал гибель
своему отечеству, да и всему европейскому миру7, эта тоска
проникает собою самые искренние из сочинений Ренана8,
эта тоска отразилась и в писаниях, и в личной жизни
одного из благороднейших европейских умов нашего
времени, Д. С. Милля. Припомните только поучительнейшую
и печальную книгу его — его «Автобиографию»9...
Но, без сомнения, это бессознательное чувство
идеального, которое еще не дает европейскому человечеству
обнажить пред самим собою свою мысль — мысль о том,
чтобы «прожить вовсе безо всякого идеала», —это чувство
раньше или позднее будет вытравлено из души
европейского человечества, а если не вытравлено, то
окончательно затемнено в ней. Процесс начался, и он должен
совершиться весь, до конца; круг, из которого еще стремятся
-711-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
выйти благороднейшие умы Европы, и выходят хотя бы
своею тоской, хотя бы своею неудовлетворенностью, хотя
бы только разладом мысли и чувства, — этот круг рано
или поздно сомкнётся.
Есть тому и признаки, несомненные и неотразимые.
Уже мы видим безнадежную в своем самодовольстве
философию Спенсера, не имеющую ни малейшего
идеального просвета, философию, на которую уже не падает тень
той тоски, того бессознательного и мучительного в своей
неудовлетворенности порывания к идеальному. В этой
«двойной бухгалтерии души» 10, как кто-то назвал
Спенсерову философию, уже сведен баланс, и все торговые книги
в порядке, а то «неведомое» и «непостижимое», о
котором там упоминается, является чем-то ненужным,
безразличным, упоминаемым лишь для формы, является чем-то,
с чем вовсе и не надо считаться, так как оно не влияет на
«колебания рынка»... И в этой философии можно видеть
один из зловещих признаков того «убывания души» в
европейском человечестве, о котором говорит г. Астафьев
в своей книге, — тем более зловещий признак, когда
подумаешь, на какой почве возросла эта философия. Она
появилась в отечестве Шекспира, в созданиях которого
идеальное почти до осязаемости выражено в конкретных
образах, в отечестве Ньютона, возносившегося своим
гением до самых высоких религиозных созерцаний, в
отечестве Байрона, «сурового мученика», по слову Пушкина11, —
Байрона, в поэзии которого, как в фокусе, отразилась вся
безмерная тоска европейского человечества — и в ее
прошедшем, и в ее будущем... Вот на какой почве выросла эта
философская «двойная бухгалтерия души», — и если так,
то что же и говорить о прочих? Ведь, в сущности, Англия
всегда светила европейскому миру, ведь соприкосновение
с ее гением разбудило умственную жизнь Франции XIII
века, ведь соприкосновение с ее гением отразилось в
Германии таким явлением, как Кант. И вот оказывается, что там-
то, именно в Англии, почва уже настолько разрыхлена,
что на ней могла возрасти философия, подобная
Спенсеровой...
-712-

Идеалы и европейское разложение
II
Итак, идеал современной Европы заключается в том,
чтоб «устроиться без Бога», то есть отринуть всякий
идеал. Эта мысль прекрасно поясняется и прекрасно
раскрывается г. Астафьевым в следующих словах:
Задача жизни человека второй половины нашего
века, — пишет он, — уже определяется не охранением и
любовным совершенствованием той наличной
действительности, среди которой он родился, сознал себя и призван
действовать. Определяется для него эта задача и не его
понятием о том, что должно быть безусловно и
безотносительно, должно быть само для себя, ради собственной
ценности и правды, независимо от отношения его к
личному благополучию, личной похоти и произволу. И
действительность, то, что есть, бывшее высшим
руководящим началом жизни классического человека, и идеал, то,
что безусловно, само для себя должно быть, направлявший
жизнь человека нового, христианского мира, — для него
утратили свое значение руководящих начал и критериев
жизни. На место того и другого он поставил то, что должно
быть для его благополучия, а не ради собственной
внутренней ценности, то есть желательное. Не действительность
и не безусловный идеал царят в его духовном мире и
направляют отныне его деятельность, определяя для него
ценность жизни и мира, событий и людей, но желательное
для него как для особи, — то есть нечто, в одинаковой мере
не принадлежащее ни к области наличной
действительности, ни к области идеалов12.
В чем же сущность дела и как пришла Европа к такому
состоянию?
Дело в том, по мнению г. Астафьева, что современная
Европа одинаково далека как от классического
культурного идеала, так и от христианского. Она пошла еще по
третьему пути. В классической культуре был некоторый
суррогат неподвижного, вечного идеала. Таковым считалось
государство. Этому идеалу подчинялись личное
благополучие и личный произвол. Христианство провозгласило
иной идеал — идеал личного, бесконечного и безначаль-
-713-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ного, всесовершенного Бога. Во имя-то этого идеала
требовалось ограничение индивидуальных стремлений.
«Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный» 13. Вот какое
было слово христианства. Это слово и должно быть
заложено в основу христианской культуры. Самая идея
государства должна быть подчинена этому слову. В христианском
воззрении государство является уже не целью, а только
средством для осуществления высшей, неведомой нам,
Божественной цели. Великая идея христианства
заключается в том, что центр тяжести нравственного мира был
перенесен с земли на небо. Христианство установило
понятие о жизни как о совокупности всей жизни, здешней,
земной, и нездешней, небесной. Этим оно придало полную
реальность и здешней, земной жизни. В христианском
понятии здешняя, земная жизнь не является уже каким-то
странным отрывком без начала и конца, без
определенного смысла, а является лишь частью великого и
непостижимого целого. Отсюда и все особенности христианской
культуры, поскольку она раскрылась и могла раскрыться
в европейской истории. А она раскрылась там благодаря
известным историческим условиям преимущественно
только в области науки, искусства, поэзии. Без сомнения,
христианская идея создала Рафаэля и Микеланджело, Дан-
та, Сервантеса и Шекспира. Во всем этом отразилась идея
неразорванности жизни, идея индивидуального
бессмертия. Если оставить в стороне эту идею бессмертия, идею
цели, к которой стремится мироздание в своем развитии,
идею загробного суда и воздаяния, идею о том, что все,
здесь «тайное», станет там «явным» 14, — если оставить все
это в стороне, то нам непонятны сделаются образы
Рафаэля и Мурильо, Данта, Шекспира, Сервантеса. Нам
непонятно станет настроение творцов этих образов и,
следовательно, непонятны станут и самые эти образы. А между
тем высокая правда этих образов чувствуется даже и
утратившими понимание их смысла — смысла, всегда
заключающегося в идее бессмертия, в идее о том, что жизнь не
кончается с разрушением «оков тела», —в идее освобождения
души...
-714-

Идеалы и европейское разложение
Таково было христианское искусство. Оно обладало
идеалом, оно восприняло его в себя и выразило в
конкретных образах. Но как только идея христианства
затемнилась в душе европейского человечества, так и смысл
искусства затемнился. Глубокий пессимизм и мучительное
искание утраченного идеала — вот каково было еще
недавнее настроение европейской поэзии и европейского
искусства вообще, нашедшее себе великого выразителя в лице
Байрона. «Байронизм», как мы знаем, оставил
глубочайший след во всех родах искусства: в поэзии, в живописи,
в музыке, в исполнении трагических ролей великими
актерами... Разорванность личности с действительностию,
явившаяся результатом утраты веры в бессмертие, веры
во всю совокупность неразорванной жизни, отразившись
со всею силой в Байроне, отразилась и во всем дальнейшем
ходе европейской литературы: и в болезненной поэзии
Гейне, и в скептическом идеализме Теккерея, и в
анатомическом реализме Бальзака. Но во всем этом еще
слышалась, еще чувствовалась страстная и мучительная
жажда идеала не здешнего, не земного, всепримиряющего...
В дальнейшем ходе европейского искусства это
стремление к идеалу мало-помалу потухает. Вспыхнувши в
последний раз мечтательным социализмом Жорж Занда,
европейское искусство погружается в совершенный мрак.
Появляется нечто совершенно уродливое — реализм Золя
и его школы.
Здесь творчество, которое может проявляться лишь
при вере в бессмертие или при искании этой веры, —
здесь творчество уже потухло, его нет больше. Осталась
одна привычная техника искусства — и только. В еще
новой «школе» поэтом и повествователей, которая является
как бы реакцией реализму Золя, точно так же творчество
иссякло и потухло. В произведениях представителей этой
«новой школы» чувствуется только «пленной мысли раз-
драженье» 15 да обоготворение и поклонение утонченной
чувственности, поставленной на место идеала...
Мы коснулись только европейского искусства, потому
что в нем ярче всего отразилось разложение и измельча-
-715-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ние европейской мысли и европейского чувства, — но и во
всех иных областях наблюдается там то же самое. Успехи
техники — и оскудение мысли, чувствительность и
утонченная чувственность, все возрастающие на счет
убывающих любви и чувства...
///
Нетрудно видеть, в чем заключается сущность и смысл
такого состояния общества. В одичании, в вырождении, —
говорит г. Астафьев. В культурном одичании, — предпочел
бы сказать я. Это не возвращение к дикому состоянию,
характерный признак которого — наивное, хотя и грубое,
простодушие и неразвитость душевных сил и
способностей. Это, напротив, состояние разложения, когда уже
атрофируются душевные силы и способности, состояние,
когда уже приобретена змеиная мудрость, но утрачена
голубиная чистота... Вот это-то культурное одичание и создало ту
общеевропейскую веру в «безличные и бездушные
учреждения», по выражению г. Астафьева, которые, по этой
вере, должны обновить мир. Обновить его механически,
обновить его не великим подъемом человеческого духа,
а, напротив, изгнанием этого духа из жизни, изгнанием из
нее свободного творчества, замененного «коллективною
работой» посредственности. Такая вера, в сущности,
совершенно равняется уверенности, что из десятка тысяч
глупцов, соединенных в «коллективной работе», можно
заменить гения... Затерялось понимание того, что гении,
ведущие человечество вперед, стоящие выше века и выше
веков, покупаются дорогою ценою, ценою тяжких усилий
целых поколений, бессознательно приготовляющих
почву для явления гения... Затерялось понятие о том, что
стать выше века и веков можно, только пережив в мысли
и чувстве все, пережитое человечеством до нас, что мысль
«зреет и растет», по слову поэта, «лишь в вечное корнями
углубляясь» 16. А вот это-то вечное отринуто современным
европейским человечеством как ненужное, как
мешающее «прогрессу цивилизации».
-716-

Идеалы и европейское разложение
Это состояние европейского общества, эти настроения
европейской мысли и европейского чувства, как
известно, отражаются и у нас. Наша «интеллигенция» все еще
плетется в хвосте за Европой — и именно за современною.
Прошедшего этой Европы, великого,
многознаменательного и поучительного, эта наша «интеллигенция» знать
не хочет. Она отринула эту историческую Европу —
Европу великих духовных подъемов, великой борьбы, Европу
Шекспиров и Дантов, Рафаэлей и Тицианов, Европу
великих королей и великих подвижников, — она отринула эту
Европу по примеру современной Европы, отринувшей
свое прошедшее. И она идет в хвосте за этою
разлагающеюся Европой, думая оттуда заимствовать свет и истину.
Явление опасное и печальное. И именно им, этим
явлением, объясняется то бессилие и бесплодие, которым
поражены все начинания нашей «интеллигенции»: в науке,
в искусстве, в литературе, — и на всех путях жизни.
Конечно, у нас это явление миражное, оно не имеет
живой связи ни с нашею историей, ни с духом народа
нашего, — но, во всяком случае, это явление, задерживающее
ход нашего исторического развития, создающее ту
общественную атмосферу, среди которой часто гибнут зачатки
ума и дарования. Вот почему совершенно прав г.
Астафьев, когда говорит:
Самые глубочайшие особенности характера и
мировоззрения нашего народа не допустили нас пока до
положения своей души исключительно в бездушные и безличные
учреждения, до утраты веры во все, кроме учреждений
и общественных организаций. Душа в нас еще не вовсе
«убыла»; идеалы наши все еще более личные, живые и
глубокие, чем идеалы исключительно политические и
экономические; в нас еще остается богатый запас жизненности.
Но и в нашем обществе, особенно в «интеллигентных»
его слоях, оставили некоторые глубокие следы
разъедающие влияния западного духовного развития за
пережитый век. Мы вполне чужды и парламентаризма, и
социализма в его западной форме; но следы того смешения
высших и жизненных задач духа, религии, нравственнос-
-717-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ти, науки, искусства и т. п., в котором выражается отказ от
них, утрата веры в них, и у нас уже обозначились
довольно определенно. На них-то и следует обратить особенное
внимание...17
Вот почему и нашей «интеллигенции» не худо почаще
напоминать о том, о чем недавно напомнил А. Н. Майков
в своем прекрасном стихотворении:
«Прочь идеалы!..» Грозный клик!..
«Конец загробной лжи и страху!
Наш век тем славен и велик,
Что рубит в корень и со взмаху!
Мир лишь от нас спасенья ждет.
Так — без пощады! и вперед!..»
И вот, как пьяный, как спросонок,
Приняв за истину символ,
Ты рушить бросился... Ребенок!
Игрушку разломал и зол,
Что ничего в ней не нашел!
Ты рушишь храмы, рвешь одежды,
Сквернишь алтарь, престол, потир, —
Но разве в них залог Надежды,
Любви и Веры видит мир?
Они — в душе у нас, как скрытый
Дух жизни в семени цветка, —
И что тут меч твой, ржой покрытый,
И детская твоя рука!18
Здесь очень ярко выражен смысл европейских
настроений и движений и их бессилия пред вечною правдой,
живущею в душе человеческой. Но в нашем «интеллигентном»
обществе, среди непрерывной пустопорожней болтовни,
и именно «об идеалах», забывают об этой вечной, jienpe:
ходящей и ничем не уничтожаемой правде...
-718-

Религиозные вопросы в нашем обществе
РЕЛИГИОЗНЫЕ ВОПРОСЫ
В НАШЕМ ОБЩЕСТВЕ
По поводу статьи г. Суворина
«Маленькие письма»
I
«С умным человеком и поговорить приятно», а с
искренним — тем более. Г. Суворин — человек и умный и
искренний, значит, с ним вдвойне приятно поговорить.
Поговорим.
Поговорим об его «Маленьком письме», обозначенном
цифрой LXVTII. В этом письме он пишет о недавней
полемике, возникшей на столбцах «Московских
ведомостей» между мною и В. А. Грингмутом, с одной стороны,
и Вл. С. Соловьевым — с другой К Г. Суворин недоволен
всеми нами. Он приехал в Москву отдохнуть,
заинтересовался нашею полемикой, она ему помешала отдохнуть, и
притом безо всякой пользы для души. И вот — он недоволен.
Недоволен мною, В. А. Грингмутом, Вл. С. Соловьевым. Он
сердится. Или, вернее сказать, не сердится, а брюзжит.
Брюзжит, впрочем, чрезвычайно добродушно. Местами
он, к сожалению, ядовитничает, что нарушает общий тон
добродушного брюзжания, но очень немного, так что это
можно пропустить.
Он пишет:
Я поехал на два дня в Москву, чтобы рассеяться от
петербургских впечатлений на московских монастырских
кладбищах. Стало близко к смерти, и тишина за высокими
монастырскими стенами, вдали от всякого шума, манит меня.
Но отдохнуть ему не дали. Собственно, можно было бы
сказать, что ведь никто не принуждал г. Суворина следить
за нашею полемикой, и тогда бы он отдохнул, рассеялся,
как намеревался это сделать; но г. Суворин говорит, что
его заинтересовало небывалое явление богословской
полемики на столбцах светского издания, и — он «стал
читать, читать». Он читал, и ему не нравилось, до того не
нравилось, что он даже заболел. Таким образом, можно
-719-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
догадываться, что г. Суворин не вообще против подобной
полемики, что если б эта полемика была, так сказать,
полезна для его души, он, пожалуй, и не брюзжал бы.
Очевидно, мы виноваты, очевидно, мы не сумели
заинтересовать г. Суворина делом, о котором шла речь. Что делать?
Наша вина! Говорю это совершенно искренно и безо
всякого намерения уколоть г. Суворина. Тем более что г.
Суворин тут же объясняет, почему мы его не заинтересовали,
а напротив, повергли в инфлуэнцу.
Он говорит: полемика вертелась около подробностей,
были мелочные споры о мелочных фактах. Правда, — и это
очень жаль. Очень жаль, что пришлось спорить и о том,
ссылался ли г. Соловьев на солунян2 или нет, произнес ли
он слова «мошенники и обманщики» или сказал как-либо
иначе3. Все это, в сущности, не имело никакого значения
и лишь затемняло дело. Все эти мелочи путались в споре,
как палки в колесе. Г. Суворин говорит: в полемике можно
было заметить игру страстей, пикировку самолюбий.
Правда, — и снова очень жаль. Но что делать, во все
человеческие дела замешивается что-нибудь нежелательное, ибо
эти дела делаются людьми. А где люди, там и
несовершенство. Если бы г. Суворин посмотрел с этой точки зрения,
он, быть может, обратил бы более внимания на главное,
теперь заслоненное от него мелочами, так его
раздражающими. Теперь же он поступил по наставлению
пушкинской капитанши: «Разбери, кто прав, кто виноват, да обоих
и накажи»4. Но и этого совета не исполнил вполне г.
Суворин: он не дал себе труда разобрать, кто прав, кто виноват,
а просто обоих наказал. Между тем я уверен, он мог это
разобрать. Не такое уж мудреное дело. Но, сразу
раздражившись мелочами, которые помешали ему отдохнуть, он
сделался рассеян. Так, перечисляя мелкие, по его мнению,
ненужные, всему мешавшие подробности полемики, он,
между прочим, упоминает и о споре об инквизиции5,
относя и этот спор к «мелкому» и «ненужному».
Вопрос шел, — пишет он, — не столько о православии,
сколько о том, кто православнее: г. Грингмут или г. Вл. Со-
-720-

Религиозные вопросы в нашем обществе
ловьев, и о том, где прежде существовала инквизиция: в
Восточной Церкви или в Западной?Затем: не иезуит ли г.
Соловьев? Спор вертелся на таких мелочах6.
Г. Суворин был столь рассеян, что даже не совсем
хорошо усвоил себе, в чем заключался спор. Спорили не о том,
где прежде существовала инквизиция, в Восточной или
в Западной Церкви, — спорили о том, существовала ли
инквизиция в Восточной Церкви или нет? Г. Соловьев, вопреки
общепризнанному мнению о том, что инквизиция есть
порождение Римской церкви, утверждал, будто инквизиция
как учреждение не только существовала на Востоке, но
даже там была и основана; я доказывал, что этого нет и не
было, что и в науке никогда не существовало такого
мнения. Вот о чем был спор. И вот этот-то вопрос г. Суворин
относит к «мелочам», думает, что это дело не относится
к православию. Такова рассеянность г. Суворина. Конечно,
теперь, когда его раздражение, имевшее причину в том,
что ему помешали отдохнуть, улеглось и когда, надеюсь, он
успел отдохнуть, — теперь он припомнит общеизвестное
мнение, по которому в инквизиции выразился весь дух
Римской церкви, припомнит и то, что, напротив, духу
Восточной Церкви настолько было противно это
учреждение, что, несмотря на все благоприятные условия, оно не
создалось на Востоке, а все внушенные католицизмом
попытки ввести ее и у нас в России — остались бесплодными.
Дело это столь важно, настолько относится к
православию, что профессор Заозерский счел необходимым
написать большую статью по поводу «неосторожного слова»
г. Соловьева об инквизиции7, и если г. Суворин
ознакомится с этою статьей, то увидит, что вопрос об инквизиции,
возбужденный «неосторожным словом» г. Соловьева,
вовсе не «мелочь», как он выразился.
//
Я вовсе не хочу здесь защищать ни себя, ни В. А. Гринг-
мута, ни «Московские ведомости». Может быть, мы не
сумели сделать свое дело, может быть, мы неправильно его
-721-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
повели, может быть, мы делали промахи, раздражающие
г. Суворина, — все может быть, и об этом судить не нам.
Я хочу защитить свое дело. Мне хочется показать, что оно
было не столь ненужно, не столь «мелочно», как кажется
г. Суворину, — что спор шел именно о православии, а не
о чем другом. Надеюсь, отчасти мне удалось это показать
по поводу слов г. Суворина об инквизиции. Пойдем далее.
Та же самая рассеянность и далее помешала г.
Суворину, оставив в стороне «мелочи», вникнуть в сущность дела,
разобрать, кто прав, кто виноват. Вот что пишет г.
Суворин, переходя к самой сущности спора и считая эту
сущность такою же «мелочью», как и то, ссылался ли г.
Соловьев на солунян или нет:
Г. Грингмут, наконец, нетерпеливо спрашивает:
«Согласно ли ваше, г. Соловьев, учение с учением
Православной Церкви?»
«Да, — отвечает г. Соловьев. — Свое понимание
христианства я считаю совершенно согласным с учением
Св. Православной Церкви, которое находится в
Священном Писании, в вероопределениях семи Вселенских
соборов и в творениях св. Отцов, начиная от мужей
апостольских и кончая Свв. Максимом Исповедником, Иоанном
Дамаскиным, Феодором Студитом, Тарасием и Игнатием
Константинопольскими». — «Вы не православный, —
говорит г. Грингмут с торжеством. — Вы не православный,
ибо признаете православие только до разделения
Церквей. Упоминаемые вами святые жили до разделения
Церквей, а потому вы отвергаете все дальнейшее ее учение, не
только Православный Катехизис, но все изложения
православного богословия, явившиеся после отпадения
Римской церкви от Св. Православной Церкви».
Вл. Соловьев замолчал. Мне стало страшно: что, если
г. Грингмут и ко мне обратится с вопросом: православный
ли я? Что я ему отвечу, я, не изучавший богословия,
принявший православие крещением, воспитанный в нем
сначала моими родителями, а потом светскою школой и
жизнью? Что я ему отвечу? Я грешный, грешный, грешный.
Я не могу и подумать о том, что мое православие может
идти в какое бы то ни было сравнение с православием
-722-

Религиозные вопросы в нашем обществе
Свв. Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина, Феодора
Студита, православие которых не удовлетворяет такого
православного, как г. Грингмут. Да, я только грешный,
грешный и грешный, и чем ближе к могиле, тем более
я это сознаю. Я не только не могу сказать, как г. Соловьев,
но не могу и помыслить, что мое православие подходит
к православию такого удивительного отца Церкви, как
Св. Иоанн Дамаскин. Что же я такое в сравнении с г. Гринг-
мутом, столь победоносно сражающимся? И что за пигмеи
жалкие, презренные пигмеи все те миллионы
православных, которые знают еще меньше меня, ибо даже понятия
не имеют о разделении Церквей? Что за червяки все эти
Сидоры, Пахомы, Маланьи, которые верят в Св. Троицу
и Богородицу и так трогательно-просто и с такою верою
отходят на суд Всевышнего?..
Так пишет г. Суворин, так понял он дело.
Что касается до того, что ему «страшно», как бы и его
не спросили: православный он или нет? — то, конечно,
это не более как «оборот речи». Он и сам знает, что
неуместно было бы предложить ему такой вопрос. Он не выдает
себя за богослова, и даже совершенно напротив — он не
высказывал публично своих богословских мнений, он не
настаивал, что эти мнения согласны с учением
Православной Церкви, как то делал г. Соловьев, и вот, очень понятно,
что ему неуместно было бы предложить подобный вопрос,
а г. Соловьеву уместно было предложить его. Г. Соловьеву
доказывали, что его мнения неправославные, и потом
спросили его: продолжает ли он настаивать, что они
согласны с православием, не идут с ним вразрез?
Но очевидно, что рассеянность г. Суворина перешла тут
всякую меру. Невозможно было понять спор г. Грингмута
с г. Соловьевым так, как понял его г. Суворин.
По-видимому, он думает, что г. Грингмут считает себя столь же святым,
как Максим Исповедник или Феодор Студит, и даже
более; он также думает, будто г. Грингмут требует от г.
Соловьева ответа: столько ли же он, г. Соловьев, свят, сколько
эти святые, и упрекает его за то, что он не более их свят.
А г. Соловьев, по мнению г. Суворина, ответил, что он
столь же свят, но не более. Так все это понял г. Суворин.
-723-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Но... но ведь дело шло не о святости, а о том,
принимает ли г. Соловьев учение Православной Церкви. И г. Соловьев
совершенно понял этот вопрос и ответил, что принимает
это учение до разделения Церквей. Для того чтобы
принимать учение, вовсе нет необходимости быть святым —
надо только знать это учение. И г. Соловьев его знает. Если
православие г. Суворина не может идти в сравнение с
православием Максима Исповедника, то вовсе не потому, что
он, г.Суворин, «грешник», а потому, что, по его словам,
он плохо знает, в чем заключается православное учение.
Святые не только знали учение, но и воплощали его в
своей жизни, а грешники могут знать его, исповедывать то
же учение, какое исповедовали святые, но не воплощать
его в своей жизни. В этом разница. Никто не касался
личной жизни г. Соловьева, не спрашивал его, свят он или
грешен, не интересовался степенью его нравственного
совершенства — вопрос шел об его мнениях, он доказывал,
что эти его мнения православные, а ему доказывали, что
эти его мнения неправославные. В этом заключалось все
дело. Следовательно, все рассуждения г. Суворина о
святых, о грешниках, о «пигмеях» совершенно излишни. Что
же касается до «Сидоров, Пахомов и Маланий», о
которых он упомянул, что касается до их православия, то это
дело столь любопытное, что на нем стоит остановиться
особо. К нему мы и перейдем.
///
И что за пигмеи жалкие, презренные пигмеи все те
миллионы православных, которые знают еще меньше
меня, ибо даже понятия не имеют о разделении Церквей?
Что за червяки все эти Сидоры, Пахомы, Маланьи,
которые верят в Св. Троицу и Богородицу и так трогательно-
просто и с такою верою отходят на суд Всевышнего?..
Напрасно г. Суворин упомянул об этих Сидорах и Ма-
ланьях, напрасно он хочет поднять их до себя и до нас,
людей образованных вообще. Они не нуждаются в этом: они
стоят неизмеримо выше нас, эти Сидоры и Маланьи. Между
людьми образованными и в то же время религиозными
-724-

Религиозные вопросы в нашем обществе
редко кто имеет их мужицкую, простую и глубокую, веру.
Эти Сидоры и Маланьи, которые с котомками за плечами,
часто Христовым именем, под стужей и зноем, без отдыха
проходят сотни и тысячи верст, чтобы помолиться с
плачем и воздыханием на гробах угодников и подвижников,
на гробах светильников земли Русской, на гробах этих
«смиренных» Тихонов и Серафимов 8, которых мы не
знаем и знать не хотим и которых знает и любит народ наш, —
эти «Сидоры и Маланьи» стоят как живое поучение для
тех из нас, кто хочет и может понять смысл этого
поучения, стоят как живой упрек нашему равнодушию, нашей
косности, нашей холодности. Все мы, «изучавшие
богословие» и не изучавшие богословия, все мы, вместе с г.
Соловьевым и вместе с г. Сувориным, недостойны развязать
ремень обуви у этих Сидоров и Маланий, у этих темных
людей, у которых сердце дальновиднее головы, которые
действительно «сами себя, друг друга и весь живот свой
Христу Богу предают»9. Им было бы извинительно не
знать Православия, не отдавать себе отчета в том,
православные они или нет, как не отдает себе этого отчета г.
Суворин, ибо кто их научил, этих темных людей? Мы, что
ли, мы — «интеллигенция»? Но мы их учили вовсе не тому,
да и не можем учить тому, чего сами не знаем. Мы их учим
лишь понимать «научно», что у коровы есть рога, а у
лошади четыре ноги: по крайней мере, так было недавно, не
знаю, как теперь. А они, эти темные люди, знают, что они
православные, и твердо знают. Они узнали это не от нас,
а умиленно молясь во храмах, прислушиваясь к рассказам
и поучениям где-нибудь в глухом монастыре, по складам
разбирая «жития» и акафисты. И они твердо знают, что
они православные, знают, и не «изучая богословия».
Любой из этих Сидоров и Пахомов знает, что католики,
лютеране не пашей веры, знает, что наша вера лучше, правильнее,
и не думает, как мы, «интеллигенция», — даже и
религиозные из нас, — что все эти «догматические тонкости» — дело
праздное и что совершенно все равно, как веровать.
Вековая привычка сердца дает им, этим темным Сидорам и Па-
хомам, это безошибочное знание, которого у нас нет и ко-
-725-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
торым мы пренебрегаем... Эти темные Сидоры и Пахомы
знают, что надо веровать так, как веровали Тихон
Задонский, Серафим Саровский, великие подвижники, на
гробах которых молятся они, эти темные люди, к гробам
которых они приносят свое умиление, свои скорби, свою
печаль, свое покаяние...
Почему у них есть это твердое знание? Да потому, что
для них вера есть дело всей жизни, самое главное и самое
важное, — а для нас...
А для нас вот что:
Что я ему отвечу, — пишет г. Суворин, — я, не
изучавший богословия, принявший православие крещением,
воспитанный в нем сначала моими родителями, а потом
светскою школой и жизнью?
Так говорит г. Суворин и так скажет большая часть
наших образованных людей, не утративших религиозного
чувства, если они захотят быть искренними, как искренен
г. Суворин. «Что я ему отвечу?» Измените вопрос и
поставьте его так: «Что я себе отвечу?» Что ответит себе этот
образованный человек, верующий по влечению сердца,
но не знающий, как и во что он верует? Мы равнодушно
станем слушать пашковца10, штундиста11, католика, мы
умоем руки и скажем: «Я не изучал богословия, я
православный по привычке, а на чьей стороне истина — Бог его
знает». Так и говорят.
Отчего же это происходит?
Тут мне невольно припоминаются слова Федора
Павловича Карамазова, обращенные им к Смердякову; эти слова
могут пролить некоторый свет на вопрос, о котором идет
речь:
Знай, дурак, что здесь все мы от легкомыслия лишь не
веруем, потому что нам некогда, — говорит Федор
Иванович. — Во-первых, дела одолели, а во-вторых, времени Бог
мало дал, всего в день определил только двадцать четыре
часа, так что некогда и выспаться, не то что покаяться12.
Да, нам «некогда» — всем нам: и людям религиозным,
и нашим «индифферентистам». Одни не веруют «от легко-
-726-

Религиозные вопросы в нашем обществе
мыслия», другие не хотят знать своей веры, своей религии,
ее основ тоже... «от легкомыслия»: «Некогда!»
Некогда и г. Суворину. Он человек умный и искренний,
он человек, очевидно имеющий сердечное расположение
к религиозности, но ему некогда, и всю жизнь было
некогда. И он просто «отмахивается» от иных вопросов: он
не «изучал богословия», он не может об этом судить!
Будто так трудно было узнать основы своей религии ему,
человеку образованному, начитанному, умеющему
обращаться с книгой?
Все это я говорю вовсе не с целью в чем-нибудь
упрекнуть г. Суворина, да и не о нем, в сущности, здесь речь.
Г. Суворин только с большою искренностью выразил
общее отношение к вопросам религиозным, отношение
к ним людей образованных, но не утративших веры,
сохранивших сердечное расположение к религиозности. Все
мы религиозны по привычке, по воспитанию, и все мы не
даем себе труда осмыслишь нашу религиозность, нашу веру.
Вот почему в нашем обществе нет духовного движения,
вот почему мы ленивы и равнодушны, легкомысленны
и способны подчиняться всяким «веяниям»; вот почему
мы живем «без подпоры прочной» 13, по слову Гоголя, ибо
едва просачивающаяся в нашем сердце неопределенная
религиозность, не осмысленная, не укрепленная, не
составляющая главного душевного дела, не может служить
«подпорой прочной»...
Вот на какие грустные размышления навело меня
«Маленькое письмо» г. Суворина. Я бы мог на этом и кончить,
но мне хочется прибавить еще несколько слов.
Та же самая причина, то есть незнание нашими
образованными людьми основ своей религии, ведет к
непоследовательности мысли, к неопределенности взглядов
и в важнейших вопросах государственных, научных,
общественных. Вот пример из того же «Маленького письма»
г. Суворина.
-727-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
У Вл. Соловьева, — пишет он, — я ненавижу его
фальшивые антинациональные идеи; что касается до его
богословских произведений, то для суждения о них у меня нет
подготовки.
Но дело в том, что «фальшивые антинациональные
идеи» г. Соловьева есть прямое последствие его
неправильных религиозных взглядов. Эти идеи его вытекают
прямо из его неправославного, им самим выдуманного
понимания и толкования христианства. Вот где корень
дела, и так как этого не видит г. Суворин, то его ненависть
к «фальшивым антинациональным идеям» г. Соловьева
есть ненависть, так сказать, стихийная, хотя и
возбуждаемая тем православным русским чувством, которое
бессознательно живет в душе г. Суворина... Но это чувство,
очевидно, не имеет «подпоры прочной»...
Что сказать о насмешливом замечании г. Суворина
насчет «собора богословов "Московских ведомостей"»?14 Ни
«собора богословов», ни отдельных «богословов» в
«Московских ведомостях» нет, но есть люди, знакомые с
основаниями той религии, которую исповедуют и которым
поэтому видна фальшь пропаганды г. Соловьева. Они и указали
на эту фальшь, как могли и как умели, памятуя —
вероятно, известные и г. Суворину — прекрасные слова
Хомякова: «Всякий христианин, когда нападают на его веру,
должен защищать ее по силе своего разумения, не ожидая
какого-нибудь уполномочения...» 15
Вот это именно и сделали «богословы» «Московских
ведомостей» — хорошо ли, худо ли, — не им судить...
ГОСПОДИН АНТИХРИСТ
/
...Эта современность! Нет, решительно она не доведет
меня до добра. Дело в том, что я принужден следить за
современностью: я принужден следить за всем, что пишут
бесчисленные борзописцы, расплодившиеся теперь, как
-728-

Господин Антихрист
грибы после дождя, я принужден следить не только за тем,
что пишется у нас, нашими доморощенными
«иностранцами», но и за всем, что пишется там, за границей, уже
подлинными «иностранцами», — и вот все это
положительно не доведет меня до добра. С некоторого времени я стал
замечать, что под влиянием всех этих писаний, всей этой
современности со мной стало делаться что-то очень
странное. Как начитаюсь журналов, газет, брошюр, «ученых»
сочинений — так мне и начинает мерещиться совершенно
ни с чем не сообразное. Не то во сне, не то наяву, не то
в бреду, не то в здравом рассудке — решительно
невозможно разобрать. Но — судите сами. На днях со мной случилось
происшествие, превосходящее всякое вероятие.
Решительно не знаю: был ли то сон, было ли то наяву или в
галлюцинации.
Однако к делу.
Это случилось на днях. Я сидел у себя в кабинете и
размышлял о разных современных явлениях. Вдруг раздался
звонок. Я подумал, что это мальчик из типографии,
явившийся за «оригиналом», и мысленно послал его ко всем
чертям, так как «оригинал» только шевелился у меня в
голове, но вошла горничная и подала мне визитную карточку
какого-то господина, ожидавшего в прихожей. На
карточке стояло: Иван Иванович Антихрист. Внизу был
напечатан адрес. Я невольно вспомнил Гоголя и подумал, какие
странные бывают на Руси фамилии1, однако приказал
просить. Вошел молодой человек, в высшей степени
приличный, прилично одетый, с совершенно незначительною
физиономией. Он шаркнул ножкой и попросил
извинения. Я уже подумал, что это один из тех молодых людей,
которые обивают пороги редакций, имея карманы,
набитые рукописями, — и уже приготовился к
продолжительной пытке выслушивания стихов и прозы, — но мой
молодой человек, еще раз шаркнув ножкой, произнес: «Иван
Иванович Антихрист. Счел долгом посетить и вас ввиду
общего дела»... Я попросил садиться. Он сел, загнув ножку
За ножку, подобно Павлу Ивановичу Чичикову2, и я
приготовился слушать. Но он молчал. Пришлось начать мне.
-729-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
— Извините, — сказал я, — но какая странная фамилия...
Он мягко улыбнулся и сказал:
— С вами я могу быть откровенен. Я посетил уже
многих либеральных писателей, но никто из них не верит...
Но вы, вероятно, не усомнитесь... Это не фамилия. Я и
в действительности есмь... Антихрист...
Я обомлел.
— То есть как же? — едва выговорил я.
— Так же, — отвечал он спокойно. — Антихрист, тот
самый, настоящий...
— Помилуйте, — сказал я, — помилуйте, но это
невозможно! Антихрист... но ведь это всегда рисуется в
воображении... знаете, с опаленными крылами... или по крайней
мере вроде Наполеона...
— Вас смущает моя наружность? — перебил он меня.
— Да, наружность... и все... Наконец, кто же в наше
время верит... Это только мой коллега Ю. Николаев3, тот
постоянно твердит о вас и с часу на час ожидает вашего
пришествия... Но мы всегда приписывали это его
мнительности, мистицизму и некоторому преобладанию
фантазии...
Но он снова перебил меня.
— Имел удовольствие познакомиться с г. Николаевым, —
сказал он.
— Ну и что же?
— О, мы очень сошлись! Это человек без всякого
фанатизма, чего я не ожидал, судя по его статьям... Он сразу
меня понял и признал...
Тут уже я перебил его.
— Но, — сказал я, — сколько я знаю, мысль г. Николаева
заключается в том, что в Антихристе будет как в фокусе
сосредоточена вся пошлость мира, и что в этом будет его
сила, и что этим он победит...
— Так точно, — отвечал мой собеседник, — и вот
поэтому-то он сразу, после краткого разговора, узнал и признал
меня.
Признаться сказать, после этого я немного струсил.
-730-

Господин Антихрист
— Послушайте, — сказал я, — вы точно... Антихрист?
— Именно, — отвечал он совершенно простодушно и без
всякого смущения.
— То есть... тот самый...
— Конечно, тот самый...
— Этот, — продолжал я, — который... ну знаете... 6664...
— Вот-вот, — подхватил он.
У меня даже поджилки задрожали. Я хотел про себя
прошептать: «Сгинь, рассыпься», — но он как бы угадал
мою мысль.
— Вы это напрасно, — сказал он, — этому теперь только
семипудовые купчихи верят5... А между нами,
цивилизованными людьми...
Фу ты, черт тебя побери! И он тоже...
«цивилизованный»... Думает, что если у Теодора причесался6, так что
рожки не видны, да копытца в лаковые сапожки спрятал,
так уж и «цивилизованный».
Я рассердился, так что даже и страх прошел.
— Но позвольте, — сказал я со злостью, — что же,
собственно, вам от меня угодно? Если вы точно Антихрист, то
я вам откровенно скажу, что я вашу нацию терпеть не
могу... А кроме того, мне сдается, что, извините, вы врете...
Позвольте спросить, по какому виду вы проживаете?
Какой, наконец, вид может быть у Антихриста? А без вида
у нас нельзя — ни-ни! Как же вас полиция терпит?
И я с совершенным торжеством откинулся на спинку
кресла в уверенности, что я его окончательно обличил
и зарезал.
Но молодой человек нимало не смутился. С тою же
приветливою улыбкой он сказал:
— Отвечу вам по пунктам. Во-первых, я прописан в
участке... и как же иначе? Никто меня не тревожит, потому
что имею паспорт... от правительства дружественной
державы... Даже напротив, все с уважением...
Но тут во мне сказался дух Кит Китыча7.
— Врешь, — заревел я, — от какой «дружественной
державы»?
-731-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
— От правительства Вельзевула, — сказал он с
достоинством, — и, извините, я не позволю оскорблять свое
правительство!..
«Фу ты, черт тебя подери, — подумал я, струхнувши, —
действительно, надо быть осторожнее, а то еще к
мировому потянет...»
— И этот ваш паспорт прописан в участке? — сказал я.
— Прописан.
— И даже... с уважением...
— Как же иначе! Помилуйте! Дружественная держава...
Притом «цивилизованная нация»...
— «Вот так фунт!» — невольно воскликнул я.
Мой собеседник заинтересовался.
— Как вы изволили сказать? спросил он.
— «Вот так фунт!» — Это наши купцы всегда так
восклицают, когда их кто-нибудь надует, — отвечал я.
— Извините, я запишу... бытовая черта, — сказал он.
И тут же, вынув книжку, записал. Записав, он сказал:
— Теперь вы удостоверились, что я не какой-нибудь
самозванец... Итак...
— Ну что ж? — отвечал я. — Садитесь, гостем будете... Уж
если вы в участке прописаны, то какое же может быть
сомнение? Значит, «дозволены к обращению»...
//
Он снова уселся.
— Однако все-таки: что же вам от меня угодно? —
спросил я.
— Изволите видеть, — отвечал он, — я был уже у многих
представителей печати... и вообще у разных
«представителей»... У Виктора Александровича Гольцева, у
Владимира Сергеевича Соловьева, у Николая Яковлевича Грота,
у Николая Константиновича Михайловского... Ну, вот
и к вам заехал... Я, знаете, «вне партий»... Довольно
раздоров! Предлагаю всем соединиться во имя «прогресса
человечества», во имя «братства, равенства, свободы», во
имя альтруизма и гуманности... У нас ведь все это
доведено до высокой степени...
-732-

Господин Антихрист
— Где у вас?
— Ну... там... у нас... У нас, знаете, тоже цивилизация...
— Что же — у вас и конституция есть? — спросил я.
— И конституция...
— А Вельзевул-то как же?
— Ну, знаете, — мягко ответил он, — ведь у нас все это
вроде как иллюзия... Больше решают, как кого жарить...
Под каким соусом... Да... Так вот, для вида и для утешения...
Потому что, в сущности, не все ли равно, как жарить?..
Так изволите видеть, — перебил он сам себя, — я к вам
и приехал собственно предложить во имя...
— Вы другим-то уж предлагали?
— Как же, как же! — отвечал он оживленно. — Был у
Виктора Александровича Гольцева. Он с большим сочувствием
отнесся. Знаете, приехал, так же вот как и к вам, послал
карточку, вхожу. Ну он, как и вы, говорит: «Какая, —
говорит, — странная фамилия?» Я ему объясняю: «Это, говорю,
не фамилия, а я действительно Антихрист... тот самый,
который... ну вот 666... помните?» Хохочет, не верит.
«Понимаю, — говорит, — вас — вы, должно быть, чем-нибудь
проштрафились, а у нас в России самое безопасное
Антихристом назваться: полиция не придерется...»
Так и не поверил. Ну, я ему изложил свои мысли насчет
«прогресса», гуманности и альтруизма... Принял
благосклонно. «Я, — говорит, — ради гуманности и альтруизма
готов... У нас, — говорит, — и в "Русской мысли" —
изволили читать? — тоже гуманность, альтруизм... особенно,
знаете, пред подпиской: очень способствует...» Ну, словом,
выразил согласие содействовать. Я, знаете, хотел ему эту
печать — помните печать-то? — «образа звериного и печати
его»8 —чтобы крепче было... Говорю: «Виктор
Александрович! Засучите рукавчик, я вам для верности печатку
приложу!» Не хочет, смеется. «Помилуйте, — говорит,—
это предрассудок, кто теперь этому верит, и притом же
совершенно нелиберально выйдет!» Так ведь и не дался.
«Направлению» боится повредить! Ну, да я как-нибудь будто
шуткой его припечатаю!
— У кого же еще были? — спросил я.
-733-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
— Да вот, у Николая Яковлевича Грота. Премилый
человек! Этот сразу поверил и даже не удивился: верно,
Владимир Сергеевич его предупредил. «Я, — говорит, — всему
могу верить, потому что, — говорит, — я метафизик и без
предрассудков. Лишь бы, — говорит, — современно было!»
А уж, согласитесь, что может быть современнее
Антихриста? Ну, кроме того, я ему объяснил, что я в моде.
Разговорились. Я ему говорю, что хотел бы реферат в
Психологическом обществе9 прочесть. «Отлично, — говорит, — нет ли
у вас какой-нибудь философской работы, мы бы с
Владимиром Сергеевичем Соловьевым вас в члены представили».
«Как не быть, — говорю, — у меня в "Вельзевуловом
вестнике" статейка была напечатана под заглавием "Основные
принципы Антихристовой этики"». Тут Николай
Яковлевич ужасно заинтересовался. «Как, — говорит, — у вас там
философский журнал издается?» — «Как же? — отвечаю. —
И, знаете, отлично идет. Недавно покойный Гюйо
статейку прислал, Добролюбов обличительные стишки дал — мы
и стишки помещаем; просили Герцена что-нибудь
написать — не хочет! "Я, — говорит, — и на земле довольно с
этими либеральными хамами возился — будет!" Таким, знаете,
ретроградом стал! У нас многие, которые помельче, даже
руки ему не подают для доказательства своего
либерализма... Да... Вот тоже еще Вольтер. Все сидит, в угол носом
уткнувшись. Обратились и к нему было за статейкой, а он
такое неприличие сделал, что и понять нельзя, к чему:
либерально или ретроградно? А потом повернулся да только
и сказал: "Смерды, смерды, смерды! Того ли я ожидал?
Вот плоды!" Так его и бросили». Николай Яковлевич
ужасно заинтересовался, даже заахал. «Ах, ах! Как же это мы
не знали? За всем следим, со всеми изданиями меняемся:
с Францией, с Англией, с Америкой —и вот!» Просил,
чтоб я им обмен устроил с «Вельзевуловым вестником».
Я обещался. Ну, и вообще он выразил готовность
оказывать содействие, то есть во имя альтруизма и
гуманности...
Словоохотливый Иван Иванович описал и дальнейшие
свои похождения.
-734-

Господин Антихрист
— Заглянул я, — сказал он, — и к Николаю
Константиновичу Михайловскому... Ну, этот... Просто жалко смотреть!
«Я, — говорит, — не могу ничего, потому что я в
"прострации". Я об этом еще в 81 году в "Отечественных записках"
писал, что впал в "прострацию"10 — так с тех пор и
остался! Что станете делать? Притом — боюсь! Всего боюсь.
И сам знаю, что стыдно, но — боюсь! С тех пор как у меня
обыск сделали — я это тоже в свое время в
"Отечественных записках" описал11, грешный человек, хотел
похвастаться пред "лучшею частью нашей молодежи" — с тех пор
боюсь! Кухарка с базара идет, а мне все кажется, что это
жандарм! Что делать — напуган. Нет уж, вы лучше меня
оставьте!» Тут Николай Константинович пригорюнился. —
«Николай Константинович, — сказал я, — вы ли это?» —
«Я, — отвечал он, — я, да не то время! Нет, теперь уж я не
тот! как в "Горе от ума", что ли, говорится12. Вот "молодые
поколения" наши... Изволили читать, как меня разные
молокососы в "Неделе" отделывают?» Я грустно склонил
голову. «Да-с, — продолжал он, сверкая взором, —
изменники!» Он вдруг вскочил, схватил палку и, обращая лик как
бы по направлению к «Неделе» и к «Северному вестнику»,
стуча палкой об пол, закричал: «Все будете гореть в огне
неугасимом, все будете кипеть в смоле неутолимой!» 13 Тут
я увидел, что от него ничего не дождешься, и незаметно
ушел.
— Ну, а у Владимира Сергеевича Соловьева были? —
спросил я.
— Как же, как же! — оживленно отвечал Иван Иванович
Антихрист. — Как же! Мы ведь давнишние приятели и
даже на «ты»! Между нами сказать, ведь когда он свой
«Национальный вопрос» 14 писал, а потом и реферат «О
причинах упадка средневекового миросозерцания» 15 — я ему
много помогал! Ведь там многие идеи — мои! Только,
пожалуйста, это между нами! Он, знаете, человек щекотливый
и, пожалуй, обидится, если узнает, что я вам сказал. Да.
Но как же — был, и даже первым долгом почел. Большой
оригинал! Прихожу, знаете, к нему —он не запирается,
без доклада, — он над какой-то чашкой стоит, что-то шеп-
-735-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
чет, руками машет, вроде как гипнотизер. Я окликнул:
«Владимир Сергеевич!» — Не слышит. Я громче. Он даже
не обернулся, а только зашипел на меня: «Отстань, не
мешай!» Ну, я обождал. Вот он кончил свое, обернулся.—
«Что это, — говорю, — вы делаете?» — «Теургией, —
говорит, — занимаюсь: на кофейной гуще гадаю, а ты, говорит,
болван, чуть было всему не помешал. Мне до зарезу к
январской книжке "Вестника Европы" пророчество нужно —
ну, что ты думаешь? Не выходит и не выходит! Четвертый
день бьюсь! как заколодило! И представь себе:
"ретроградные" пророчества выходят сколько угодно, а
либерального — ни одного! Ну, хоть бы на смех! Что за причина? Уж
и не знаю! Либо гуща плоха — пожалуй, старуха надула, —
либо что!»
Тут Владимир Сергеевич в изнеможении опустился
в кресло.
— Нет, — продолжал он, — а тут еще эта инквизиция
проклятая! Читал статью Горчакова, читал статью Павлова?16
Что тут станешь делать? Срам на весь мир! Даже Стасюле-
вич начал коситься. «Если вы, — говорит, — Владимир
Сергеевич, не оправдаете себя, так оно тово...» Да провались
он пропадом и с его либерализмом, сам знаю, что «тово»!
Но что делать? От Ю. Николаева-то отлично было
отвираться. Он мне то, он мне другое, он мне факты, а я
только пишу: «Вы не специалист!» И баста! Ведь у меня эта
компания «олухов»-то моих выдрессирована отлично: что
ни скажу — всему верят. Скажу, что уши выше лба растут —
и тому поверят! Дисциплина! Верят — и в публике
распространяют. Ну, а вот когда Горчаков с Павловым вступились,
пожалуй, и «олухи» поколеблются! Ума не приложу, что
делать? Не поможешь ли?..
— Помочь, отчего не помочь, — сказал я, — только вот
что, брат, я тебе по совести скажу: ты большого маху дал!
Ведь я-то уже, можно сказать, очевидец! Ведь это мы-то ее
и сделали, инквизицию. Это правда: мы около Феодосия
Великого захаживались насчет инквизиции, и около Фео-
дора Студита, и около многих там, — нет, не берут!
Ничего не вышло! Ну, мы на Запад и перекинулись, там и на-
-736-

Господин Антихрист
крыли, там и устроили все это с папского благословения!
Ведь в это время я сам один раз папой был! Смеешься!
Вспомнил, как у Островского сваха говорит про жениха,
что он «один раз генералом был» 17 — а все-таки я один раз
папой был! Так вот как дело-то было. Помнишь, у вашего
Достоевского — «Великий Инквизитор»? 18 Там все
описано. Ведь это я ему всю подноготную по дружбе рассказал.
Нет, брат, дал ты маху!
— Да нельзя ли как-нибудь поправить? — сказал
Владимир Сергеевич. — Придумай что-нибудь!
— Придумать можно! Хочешь, я тебе от Вельзевула
удостоверение достану, что инквизиция была на Востоке
и учреждена при Феодосии Великом, —удостоверение за
подписью и с приложением казенной печати?
Владимир Сергеевич задумался.
— Это — дело, — сказал он, — и очень бы хорошо... Я б им
нос утер... Только... нелиберально... Ты знаешь, я ведь в
либеральных изданиях пишу. Пожалуй, особенно перед
подпиской, Вельзевулова удостоверения не напечатают...
«Направлению» может повредить... Однако я переговорю
с Стасюлевичем...
— Переговори, — сказал я, — а я своем слове тверд.
На этом мы с Владимиром Сергеевичем и расстались.
Он опять принялся за гущу: не выйдет ли, наконец, хоть
какое завалящее, хоть какое-нибудь подержанное
либеральное пророчество, а я отправился в редакцию «Русских
ведомостей».
— Ну, и что же? — спросил я.
— Не приняли!
— Что вы?
— Вот подите! Прихожу, там секретарь или
конторщик. — «Доложите», — говорю. «Да вы кто?» — «Я, —
говорю, — либерального образа мыслей и притом имею статью
под заглавием "Намеки темные на то, чего ведает никто"» 19.
А он: «Ну, — говорит, — проваливайте: много здесь
либералов со статьями шляется. На всех гонорара не
напасешься. Нас один критик Иван Иванов20 донял: каждый день
по три статьи приносит, а что толку? Наши в отчаянии:
-737-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
"Либерален он, — говорят, — выше меры, даже до
бесчувствия, но и скучен сверх меры, так что даже актеры его
статьи перестали читать!" Так-то. А вы лезете!»
— Позвольте, — говорю, — доложите, что Антихрист
пришел: Иван Иванович Антихрист...
Но и это не помогло.
— У нас, — говорит, — у самих этих Антихристов
много—и каждый норовит гонорар получить... Некогда
редактору, — говорит, —теперь дело «сурьезное», пред
подпиской...
Меня так и осенило.
— Вот-вот,— говорю,—доложите, что я подписке
способствовать очень могу...
Тут он смягчился.
— Извольте, — говорит, — если не врете — доложу.
Пошел, доложил, выходит; «Пожалуйте, — говорит, —
в семь час вечера»...
Тут Иван Иванович Антихрист поглядел на часы
и вскрикнул: «Без десяти семь!» Он вскочил, шаркнул
ножкой и сказал:
— Извините, спешу... Если позволите, я в другой раз...
— Очень прошу, — сказал я, — и мы расстались...
И вот до сих пор не знаю: сон ли это, бред ли,
действительность ли... Непременно надо сделать об этом «случае»
доклад в Психологическом обществе... Там разберут, там
тонко разберут, философически и по заграничным
книжкам... Так и решил...

НОВЫЕ ТЕЧЕНИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ
оворуха-Отрок стал
свидетелем
появления первых ростков
течения, которое позднее назовут
русским символизмом, уже тогда отметив
одну важную его особенность — отказ
от направленства, господствовавшего
в литературе начиная с 60-х годов.
Лекцию Д. С. Мережковского «О
причинах упадка и о новых течениях
современной русской литературы»,
которая была прочитана им в 1892 г.
в Соляном городке в Петербурге,
принято считать одной из точек отсчета
в истории русского символизма. Гово-
руха-Отрок откликнулся на отдельное
издание лекции, вышедшее год
спустя, и хотя отклик был скорее
насмешливым, патетический стиль
Мережковского он высмеивал не однажды,
зарождение же нового настроения
в литературе отметить успел,
сочувственно процитировав слова: «Без
веры в Божественное начало мира нет
на земле красоты, нет
справедливости, нет поэзии, нет свободы» (наст,
том, с. 750). В исторической перспек-
-739-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
тиве стало ясно, что именно здесь была «точка отрыва»
зарождающегося течения от поколения, воспитанного на идеях
шестидесятников.
В трех статьях о журнале «Северный вестник» Говоруха-От-
рок также отметил появление издания, на страницах которого
произошло рождение русского символизма: в начале 1890-х гг.
«Северный вестник» стал первым и единственным «толстым»
журналом, который систематически публиковал на своих
страницах произведения Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус,
Николая Минского, Федора Сологуба и Константина
Бальмонта — всех тех, кого в дальнейшем станут называть «старшими
символистами». Ведущий критик журнала Аким Волынский
сыграл заметную роль в самоопределении символизма, на
страницах «Северного вестника» он начал «борьбу за идеализм», как
назвал он позднее сборник своих статей (Борьба за идеализм.
СПб., 1900), имевший большое значение для дальнейшего
развития символизма, поскольку здесь впервые произошла тогда
реабилитации философского идеализма и символизм с первых
шагов существования развивался в тесном взаимодействии
с идеалистической философией.
Важная особенность позиции «Северного вестника»
заключалась в том, что журнал не присоединялся ни к одному
литературному лагерю — ни к либеральному, ни к консервативному,
хотя по своим политическим убеждениям Волынский тяготел
скорее к либералам. В ходе полемики с ним Говоруха-Отрок
очень скоро уяснил, что у него с этим журналом «не может быть
разговора по существу» (статья «Еще о "Северном вестнике"
и о либерализме»; наст, том, с. 767).
Статьи о Метерлинке также следует связать с зарождением
новых течений, несмотря на то что одним из первых
пропагандировать его пьесы стал театр А. С. Суворина. В ранний период
своей литературной деятельности на страницах газеты
«Южный край», а начиная с августа 1892 г. и в «Московских
ведомостях» Говоруха-Отрок часто выступал в амплуа театрального
критика, поэтому его суждения о новой драматургии следует
принять во внимание. В отзывах о драме Метерлинка «Тайны
души» (и попутно — о драматургии Ибсена) открывается
столкновение двух эстетических систем, «смена парадигмы», как
сказал бы писатель Виктор Пелевин. Творчество Метерлинка стало
той почвой, на которой взрастала позднее драматургия
Леонида Андреева и отчасти А. П. Чехова.
-740-

Жизнь и теоретики
Итак, хотя нельзя сказать, чтобы Говоруха-Отрок оценил
неясно обозначившиеся контуры нового искусства, что он
приветствовал первые шаги русского символизма, который к моменту
его смерти еще и не сформировался, критик все-таки успел
заметить первые ростки зарождающегося искусства Серебряного
века и выразить свое отношение к некоторым его устремлениям.
ЖИЗНЬ И ТЕОРЕТИКИ
Д. С. Мережковский. «О причинах упадка
и о новых течениях современной русской
литературы»
I
Жизнь не исчерпывается рационализмом. Она шире
логических рассуждений, она глубже «рациональных»
соображений. В ней скрыты зиждительные силы, которые
действуют неотразимо, разрушают наши рассуждения и
наши соображения, как карточные домики, и из-под
развалин, из-под смрада и тления выводят новую жизнь,
цветущую и прекрасную. Мы отчаиваемся, мы погружаемся
в мрачный пессимизм, мы, наблюдая настоящее, не
верим, чтобы будущее что-нибудь обещало, — а жизнь делает
свое дело и предъявляет нам неожиданные явления и
неожиданные результаты.
Жизнь — дело таинственное; вот чего мы не хотим
понять и почувствовать, когда стараемся вогнать ее в
«рациональные» рамки, перестроить по-своему, направить не по
тому руслу, по которому она течет и по которому ей
предназначено течь. Мы делаем одно, мы, как на шахматной
доске, рассчитываем ходы, но в дело вмешивается
таинственная сила вещей и спутывает всю нашу игру Казалось
бы, давно пора понять, что жизнь — не шахматная доска,
на которой все в нашей власти, — но мы этого не
понимаем, несмотря на очевидность. И, не понимая этого, мы
делаем не то, что нужно делать, мы не стараемся
благоговейно, со страхом и трепетом, проникнуть в смысл жизни,
-741-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
в смысл ее таинственных процессов, — напротив, мы
стремимся подогнать жизнь под выдуманные нами теории
и истощаемся в этих бесплодных попытках. Но наши
теории остаются сами по себе, жизнь идет сама по себе, а мы
все-таки «пребываем верными» этим своим теориям, этим
фантомам, этим иссохшим мумиям, сделанным нашими
же руками, — пребываем верными, думая, что в них, в этих
мумиях, а не в самой жизни заключены истина, красота
и справедливость. И жизнь страшно мстит нам за это
отрицание ее, за нашу хулу на Духа Свята.
Посмотрите на этих доктринеров и теоретиков
недавнего времени — что с ними сталось? Куда исчезли их
надежды, их оживление, их бодрость, их задор? Они все еще
повторяют прежние слова, но уже эти мертвые слова
произносятся мертвыми устами. Мертвыми руками ударяют
они в мертвую грудь свою и клянутся в ненависти ко всему
живому и живущему. Как сумасшедшая барыня в «Грозе»
Островского, отжившая свой век, они видят «измену»
и «ренегатство» во всем сколько-нибудь живом и живущем
и, стуча своею старческою клюкой, шлют свои
бессильные старческие проклятия всему, не скованному мертвой
доктриной: «Все будете гореть в огне неугасимом, все
будете кипеть в смоле неутолимой!» 1
Невольная жалость закрадывается в сердце, когда
смотришь на этих уже отживших, но никогда не живших,
оскопивших себя еще в юности в угождение
всепожирающему Молоху — своим доктринам. Эти бедные мертвецы,
движимые как бы какою-то внешнею силой, как бы гальва-
низованные, бродят среди живых и оживающих, среди
зрячих и прозревающих, посылая свои проклятия жизни,
разрушившей их доктрины и теории, как карточные
домики. Их иссохшие сердца уже не способны к живому
чувству, их притуплённый ум уже не способен освободиться
из тисков доктрины, они уже не могут приветствовать
новую жизнь, пробивающуюся из-под развалин, из-под
мусора и тления, так, как приветствовал ее великий поэт,
широкое и глубокое сердце которого чутко отзывалось на
все веяния духа жизни:
-742-

Жизнь и теоретики
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! Не я
Увижу твой могучий, поздний возраст,
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего...2
Этого чувства исторической преемственности, живой,
органической связи с поколениями будущего не может
быть у теоретиков и доктринеров, отрицающих живую
жизнь, не верящих в ее тайную, зиждительную силу.
Гаснет их доктрина, и с нею гаснет для них свет. Они не
понимают, что «не только света, что в окошке»3, что есть еще
широкий Божий мир с вечно горящим солнцем, с вечно
сияющими звездами. Гаснет свет для них, но не гаснет он
в мире. Солнце по-прежнему светит для добрых и злых,
звезды по-прежнему сияют для праведных и грешных. Из
веков и возвышаясь над веками светит солнце разума, из
веков и возвышаясь над веками блещут звезды — великие
произведения искусства, созданные творческим
движением духа человеческого. Бедные теоретики! Они не верят
в солнце, не верят в звезды, но верят в свою доктрину,
верят в эту дымящую и чадящую потухающую лучину — и не
видят ничего дальше того, что может она осветить своим
колеблющимся, умирающим, скудным светом. У них,
иссушивших свой ум и свое сердце, нет уже и настолько
нравственного мужества, чтобы, присматриваясь к явлениям
жизни, дающим все новые и новые свидетельства
ложности их доктрин, сказать:
Быть может, истина не с нами,
Рассудок наш ее неймет,
И ослабевшими очами
Глядит назад, а не вперед...4
И если появятся подлинные и несомненные знамения,
если в поэзии, в искусстве жизнь проявит свои
таинственные силы в новых созданиях гения — теоретики останутся
глухи и слепы и всё будут повторять мертвенными устами
мертвые слова...
-743-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Да, жизнь шире и глубже теорий и рассуждений. Кто
бы мог подумать, что после шестидесятых, семидесятых
годов, когда наше так называемое образованное
общество, наша «интеллигенция» пошли по совершенно
определенной дороге, никуда не сворачивая, не оглядываясь
ни назад, ни в сторону, — пошли за своими вожаками,
теоретиками и доктринерами, — кто бы мог подумать, что эта
«интеллигенция», казалось, так хорошо
дисциплинированная, так хорошо вышколенная, так твердо заучившая
доктринерский катехизис и политический, и
литературный, — кто бы мог подумать, что эта «интеллигенция» так
быстро пойдет вразброд и что дети с такою же насмешкой
посмотрят на своих отцов, как эти отцы смотрели на
своих в шестидесятых годах. Кто бы мог подумать, что это
поколение, воспитанное теоретиками и доктринерами,
ранняя юность которого совпала с кульминационным
пунктом, до какого когда-либо доходило наше либеральное,
радикальное и социалистическое доктринерство, —
ранняя юность которого совпала с расцветом деятельности
и почти безграничного, диктаторского влияния
«Отечественных записок» на нашу интеллигенцию, — кто бы мог
подумать, что это поколение отвернется от Добролюбова
и Чернышевского, от их эпигонов, и потянется к
Пушкину и Лермонтову, к искусству, к прекрасному, к широким
философским обобщениям, к спиритуалистической
метафизике и, наконец, как к высшему, что дает смысл всему, —
к религии?
А все это происходит на наших глазах. Мы видим, что
слепые, если они не слепорожденные, начинают
прозревать, хромые — ходить, а нищие, «нищие духом» — благо-
вествовать. Мы слышим, как после недавней всех
увлекавшей проповеди о том, что первая и главная цель, к которой
надо стремиться, — это всеобщее материальное
благосостояние, вследствие которого сразу уничтожится все зло
на земле, — мы слышим, как чаще и чаще начинают
вспоминать, как настойчивее начинают повторять вечное
слово Вечной Книги: «Блаженны нищие»5.
-744-

Жизнь и теоретики
Пусть все это еще хаотическое, пусть мало еще
раздается твердых голосов, пусть мало еще ярких фактов, но уже
много есть хромых, слепых и недужных, чающих
движения воды6. В этом нет сомнения, этого может не видеть
только слепой. И начавшееся движение жизни не может
остановиться, оно будет расти и развиваться. Конечно,
в теперешнем поколении, в поколении, только что
исцеляющемся, в поколении еще больном, еще не зрячем,
а прозревающем, в теперешнем поколении это движение
не может расцвести, дать плод, но, по крайней мере, будут
расчищена дорога для будущего. И теперешнее
поколение, прозревшее, но разбитое, утомленное, быть может,
сходя со сцены, найдет в своем сердце то чувство грустного
умиления, то чувство органической связи с будущим,
которое одушевляло Пушкина. Быть может, теперешнее
поколение сойдет со сцены не с отчаянием в сердце, а с
надеждой и с приветом будущему:
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое...
Да, новое движение жизни растет и будет расти.
Только близорукие могут видеть в этом движении что-то
неожиданное, как бы только сейчас начавшееся, как бы
какой-то результат внешних сил. Дело было совсем иначе.
Это движение — этот поворот к поэзии, к искусству, к
исканию смысла жизни, к религии, — это движение началось
давно и именно в самый разгар деятельности и влияния
наших теоретиков. Когда они шумели на авансцене, когда
они привлекали общее внимание, когда они, казалось,
всевластно руководили жизнью, давали ей пароль И лозунг —
в глубине жизни люди уединенные, люди, ставшие в
стороне, переживали тяжелый и мучительный душевный
процесс, тот душевный процесс, который привел
евангельского блудного сына в отчий дом7. Вот с чего началось
дело — оно началось с покаяния и страдания.
Это было горчичное зерно, тогда никем не
замеченное, высокомерно отвергнутое, — но оно росло и растет8.
Эти уединенные люди, более чуткие, как бы предварили
-745-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ
собой исторический момент, как бы показали в себе
прообраз дальнейшего хода жизни, дальнейшего развития
и движения нашей общественности. Вот откуда факты
и явления, кажущиеся иным неожиданными.
Изо всех подобных явлений мы остановимся только на
одном, самом ярком, самом определенном и самом
важном, ибо это — явление творческого духа.
В недавнее время многие обратили внимание на
В. М. Васнецова и его работы в киевском Владимирском
соборе9. Эти работы всех поразили своею
оригинальностью и неожиданностью своего появления. В самом деле,
всем известно, по какой дороге с шестидесятых годов
пошла и шла русская живопись; всем известно, как этою
живописью трактовались религиозные сюжеты. Не видно
было никакого просвета, никакого признака поворота на
иную дорогу. Без сомнения, появление работ В. М.
Васнецова должно было показаться неожиданностью всем, кто
не верит в жизнь, в таинственную силу вещей, а верит
лишь в теорию. Но для людей, смотрящих глубже,
работы В. M. Васнецова не представляют собой ничего
неожиданного. Они только свидетельствуют о том
таинственном процессе, который совершается в глубине жизни.
В. М. Васнецов почти сверстник Репина, Поленова и
других; он жил и развивался среди атмосферы конца
шестидесятых, семидесятых годов. Некоторыми своими
ранними работами он заплатил дань тогдашним настроениям;
но, очевидно, эти настроения были чужды его душе, не
нашли в ней места, не могли в ней развиваться. И
художник «вымел из души сор давно изжитого наследия» 10 и
вышел из борьбы с современностью самим собою.
Прошлым летом я был в Киеве и посетил Владимирский
собор. И когда я смотрел на эту Богоматерь, Которая вся
проникнута мистическим, таинственным светом,
Которую можно было создать лишь в порыве молитвенного
благоговения и, — когда я смотрел на эти созданные
художником лики святых и пророков, мне все яснее и яснее
становился тот душевный процесс, который дал силу
художнику стать выше настроений своего века, выше случайного,
-746-

Жизнь и теоретики
условного, временного, дал ему силу создать вечное,
создать произведения, как бы предваряющие исторический
момент.
III
Да, предваряющие исторический момент. Он еще не
наступил. «Сор давно изжитого наследия» еще не весь
выметен, еще не отпеты мертвецы, и они ходят, как
пугающие привидения, требуя честного погребения; еще мало
зрячих, есть только прозревающие. Эти прозревающие,
как евангельский исцеленный слепой, на вопрос: «Видишь
ли что?» могли бы ответить: «Вижу человеки яко древне
ходяща» 12. Таких теперь много. Таков г. Аврелин, о статье
которого, помещенной в «Вопросах философии», я
недавно писал13, таков и г. Мережковский. Но г. Мережковский
еще слабее видит, чем г. Аврелин, — почти что ничего не
видит. У него какой-то странный хаос. Шекспир и Данте
перемешиваются у него с гг. Михайловским и Максимом
Белинским и, Пушкин — с г. Фофановым. Иное-то он уже
запомнил, но только запомнил, а не понял, потому что если
бы хоть что-нибудь понял, то не писал бы тех
высокопарных глупостей, которыми переполнена его книжка. Г.
Мережковский чрезвычайно комичен. Он говорит со
вдохновенным видом о г. Михайловском, «раскрывает» значение
г. Фофанова и г. Минского, с гамлетовскою мрачною
иронией повествует о какой-то «черной» неблагодарности
г. Волынского. Все эти ихние домашние дела, свары, ссоры
он предполагает известными всему свету и
интересующими весь свет. Он думает, что от оборота этих домашних дел
зависят судьбы русской литературы. Он до того убежден
во всесветном значении своего муравейника, что уже не
пишет: г. Михайловский, г. Фофанов, а просто:
Михайловский, Фофанов. Ему кажется так же странным написать
г. Михайловский, г. Фофанов, как странно было бы
написать г. Пушкин, г. Лермонтов, г. Л. Толстой, г. Майков.
Вот как г. Мережковский выражается о г. Фофанове:
На одной из художественных выставок я наблюдал
с удовольствием крайнее недоумение рассудительных бур-
-747-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
жуазных лиц пред одною картиной Репина. Это был порт-
рет Фофанова15. Художник удачно поместил фигуру поэта
на легком дымчато-лазурном фоне. Фофанов гордо и
наивно подымает к своему лирическому небу уродливое
и вдохновенное лицо. Какое странное видение — для
петербургских чиновников и практических барышень! На
устах у многих из них я заметил недоверчивую, даже
насмешливую улыбку. А между тем на этом изможденном
лице было то, чего нет и никогда не будет на многих
цветущих здоровьем, благоразумных лицах. Чувствовалось
с первого взгляда, что это Божьей милостью поэт16.
Вот как у нас выражаются!
Нет, право, даже писатели Никольского рынка17 редко
возвышаются до такого лиризма, когда описывают
«прекрасную магометанку» 18 или подвиги английского милорда
Георга19. И в самом деле, бедные петербургские
чиновники и петербургские барышни! Где же им понять! Они или
не поняли, или по робости нрава и по неуверенности в
своем впечатлении ограничились лишь насмешливою
улыбкой. Я хорошо помню портрет г. Фофанова, написанный
Репиным. Я никогда не видел г. Фофанова, поэтому не могу
судить о сходстве. Но я не мог удержаться от смеха, глядя
на этот портрет. Более меткой и высокохудожественной
карикатуры на «поэта» нельзя себе и представить. Все
здесь выбрано с изумительным мастерством: поза,
выражение, поворот головы. Это вовсе не г. Фофанов — это все
они, современные виршеплеты, со всеми их
характерными особенностями. Без сомнения, это портрет
исторический, характеризующий целую эпоху; без сомнения, это
один из шедевров Репина20. Только г. Мережковский все
понял наоборот, великолепную карикатуру принял за
чистую монету и, глядя на эту карикатуру, написал:
«Чувствовалось с первого взгляда, что это Божиею милостию поэт!»
Описав так г. Фофанова, наш автор не жалеет красок
и для г. Михайловского:
Мы живем в странное время, похожее на оттепель.
В самом воздухе какое-то нездоровое расслабление и
податливость. Все тает... То, что было некогда девственным
-748-

Жизнь и теоретики
и белым как снег, превратилось в грязную и рыхлую массу.
На водах — совсем тонкий, изменнический лед, на
который ступить страшно. И шумят, и текут мутные вешние
ручьи из самых подозрительных источников.
Среди этой мучительной, грязноватой русской
оттепели и распутицы отрадно смотреть на спокойную силу,
незыблемую твердость и незапятнанную чистоту таких
людей, как Михайловский. Вот человек! За 25 лет работы он
не изменил себе ни одним движением, ни одним помыслом,
ни одним чувством, и не изменит до последнего вздоха.
Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему21.
И он посвятил этой святыне воистину рыцарское
служение без страха и упрека. Слава таким безукоризненным
рыцарям Духа Святого22 — по чудному выражению Гейне23.
Таким образом, г. Мережковский никого не обидел.
Если г. Фофанов «Божиею милостию поэт», то г.
Михайловский — «рыцарь Духа Святого». Все это до того наивно,
до того бессмысленно, что мы готовы простить г.
Мережковскому даже его наивное кощунство. Очевидно, он и
кощунствует от чистого сердца и единственного благодаря
необыкновенной легкости в мыслях24. Ну, что же? «Мели,
Емеля — твоя неделя»...
Но тот же г. Мережковский высказывает и следующие
мысли:
Никакие позитивные выгоды, никакой утилитарный
расчет, а только творческая вера во что-нибудь бесконечное
и бессмертноеможет зажечь душу человеческую, создать
героев, мучеников и пророков. А ведь и до сих пор не одна
промышленность, военные снаряды, пар, машины и
электричество двигают народами, но и бескорыстное
самопожертвование избранников Духа Божия. XVIII век и его
ограниченный скептицизм не правы. Нет! Людям нужна
вера, нужен экстаз, нужно священное безумие героев и
мучеников.
-749-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Только бесконечное мы можем любить бесконечною
любовью, то есть любить до самоотречения, до ненависти
к собственной жизни, до смерти. А без этого солнца, без
этой любви земля превратится в ледяную глыбу, хотя бы
лед и застыл по всем геометрическим законам
утилитарной и позитивной механики.
Без веры в Божественное начало мира нет на земле
красоты, нет справедливости, нет поэзии, нет свободы25.
Положим, как это видно из содержания его книги, под
этим «бесконечным и бессмертным» г. Мережковский сам
не знает, что подразумевает, пока для него это только
затверженные с чужого голоса слова, смысла которых он
сам не понимает, — но уже один тот факт, что г.
Мережковский, видящий в г. Фофанове «Божьею милостью поэта»,
а в г. Михайловском — «рыцаря Духа», — один тот факт, что
г. Мережковский решается произносить подобные слова,
свидетельствует о сильном повороте нашей
«интеллигенции» на дорогу, совершенно противоположную той, по
которой она до сих пор шла.
«СЕВЕРНЫЙ ВЕСТНИК»
О ЛИБЕРАЛИЗМЕ
/
В только что полученной здесь июньской книжке
«Северный вестник» говорит о либерализме1. Повод к тому
подал я. Журнал останавливается на моей статье,
озаглавленной «Теория и жизнь»2, и полемизирует со мной.
Ничто так не выясняет дела, как правильно веденная
полемика, как полемика, имеющая в виду истину, а не
личные счеты или счеты «направлений». До сих пор я могу
упрекнуть «Северный вестник» лишь в том, что он не
совсем верно понял мою мысль; но, по-видимому, журнал
действительно желает вести правильную полемику.
Попробуем. А разговор о либерализме теперь кстати. Подошло
такое событие, как убийство Карно3 — чрезвычайно ярко-
-750-

«Северный вестник» о либерализме
го выразителя именно либерализма. Убили его, конечно,
не за его либерализм, но не европейский ли либерализм
во всем последовательном ходе своего развития привел
к анархизму, не он ли создал те настроения, среди
которых стали возможны убийства, на вид бескорыстные, но
свидетельствующие о таком одичании человека, до
которого он вряд ли когда доходил, свидетельствующие о
полном нравственном разложении души человеческой,
какого еще не видывала история? Вот в чем вопрос.
Но не станем забегать вперед и начнем с того, с чего
начинает «Северный вестник»:
Кто бы мог подумать, что после шестидесятых,
семидесятых годов, когда наше так называемое образованное
общество, наша «интеллигенция» пошла по совершенно
определенной дороге... за своими вожаками, теоретиками
и доктринерами... что эта интеллигенция так быстро
пойдет вразброд, а дети с такою же насмешкой посмотрят на
своих отцов, как эти отцы смотрели на своих в
шестидесятых годах? Кто бы мог подумать, что это поколение,
воспитанное теоретиками и доктринерами, ранняя юность
которого совпала с кульминационным пунктом, до
которого когда-либо доходило нагие либеральное, радикальное
и социалистическое доктринерство, — потянется к
искусству, к прекрасному, к спиритуалистической метафизике
и, наконец, как к высшему, что дает смысл всему — к
религии?4
Приведя эти строки из моей статьи, «Северный
вестник» говорит:
Мысль этой статьи — в том, что напрасно
«современное естествознание пытается объяснить, в чем состоит
существо человека, как он приходит, куда он идет»; что
«если наука врывается в эту область, то она уже перестает
быть наукой в точном значении этого слова». Сколько
мне известно, именно «современное» естествознание
в упомянутую область не вторгается, считает тенденцию —
ненаучною. Всем известно, что подобные попытки были.
Но в ближайшее время ученые не ставят никаких
утверждений в области, находящейся вне опыта, так как наука
-751-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
должна держаться в пределах опыта. А против того, что
автор говорит относительно «псевдонауки», я возражать
не стану и даже готов с ним согласиться. Но приведенные
выше строки и в особенности те слова, которые мною
поставлены курсивом, я выписал только с целью заняться
двумя недоразумениями. В одно из них впадают люди того
лагеря, в органе которого пишет г. Николаев. В другое
впали, а отчасти и пребывают в нем приверженцы
направления, прямо противоположному первому в смысле
общественном.
Итак, в моей статье «Северный вестник» находит «два
недоразумения». О первом из них мы не будем говорить: не
стоит. Тем больше, что и недоразумения никакого, в
сущности, нет. «Почему так называемое образованное
общество быстро пошло вразброд? — спрашивает "Северный
вестник" — и отвечает: — Очень просто: по той же
причине, как в эпоху великих преобразований оно столь же
быстро, толпой, пошло вперед, "не оглядываясь по сторонам"».
Как «вперед», по мнению «Северного вестника», так
и «вразброд» общество наше пошло действительно
вследствие одной и той же причины — единственно потому, что
это общество неустойчивое, умственно неразвитое,
некультурное, необразованное, а лишь «так называемое
образованное» — общество, не владеющее своими
впечатлениями, а поддающееся им, не находя в себе умственной
и нравственной силы для осмысленной работы мысли.
Вот почему в нашем обществе почти нельзя заметить
общественного движения, но оно уже много лет находится
в состоянии какого-то брожения, из которого Бог его
знает что и выйдет.
Обратимся ко «второму недоразумению».
Второе недоразумение, — пишет «Северный вестник», —
проявляется в том, что новейшие стремления «к широким
философским обобщениям, к искусству, к прекрасному»,
к духовным идеалам критик противополагает «нашему
либеральному направлению», да и вообще либерализму,
и видит в тех стремлениях как бы отказ от него. Не
спорю, что такое противопоставление справедливо по отно-
-752-

«Северный вестник» о либерализме
шению к либеральному credo, как оно сложилось у нас, а
отчасти и не у нас одних. Но это неверно — в том смысле,
что самый принцип либерализма не имеет ровно ничего
общего с тезой материализма. Между тем и другим
учением не было никакой связи идейной, и если они, тем не
менее, часто соединялись в либеральной программе, то это
представляло связь чисто механическую, обусловленную
обстоятельствами борьбы, необходимостью вовсе не
логическою, а скорее наоборот — оппортунистическою5.
Развивая эти свои мысли, «Северный вестник»
продолжает:
Можно иметь самые либеральные убеждения и не
только признавать душу невещественную, но и верить в
бессмертие личности. И наоборот, можно быть не только
консерватором, но крепостником и поклонником розги,
не задаваясь ровно никакими идеалами, вполне
довольствуясь деньгами и чувственными наслаждениями.
Кажется, это так ясно, что и рассуждать-то о подобном деле не
стоит. А между тем для большинства оно вовсе не ясно.
Очень многие у нас склонны думать, что либерал обязан
быть материалистом, а иначе он — и не либерал; что если
в новейшее время возродились стремления «к искусству,
философским обобщениям и к религии», то это значит,
что либерализм уже превратился в «иссохшую мумию» 6.
Таким образом, «Северный вестник», по-видимому,
думает, будто я связываю либерализм и консерватизм с
какими-нибудь метафизическими учениями. Но в подобную
ошибку я не впадал и не впадаю. Я слишком хорошо знаю,
что если у нас либерализм связывал себя с
материалистическою метафизикой, в ней искал основы для себя, то это
объяснялось лишь веяниями времени. Либерализм может
искать для себя и иные основы, как он делает это теперь:
он может искать основ для себя и в спиритуалистической
метафизике. Пример тому налицо: сам «Северный
вестник» является представителем этого нового фазиса
нашего либерализма, стремясь найти для своего либерализма
более прочные основания, нежели материалистическая
метафизика. То же самое стремление мы замечаем и в дру-
-753-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
гом журнале, в «Вопросах философии и психологии». Но
что же это доказывают эти факты? Доказывают они
только, что либерализм ищет себе основ то в одной, то в
другой метафизической системе сообразно с
обстоятельствами и веяниями времени, потому что сам не имеет никаких
основ.
Покойный К. Н. Леонтьев в своей замечательной и в
высшей степени беспристрастной статье «Как и чем наш
либерализм вреден»7, между прочим, пишет:
Идея либерализма как идея по преимуществу
отрицательная очень растяжима и широка. В России либералов
теперь такое множество, и личные оттенки их до того
мелки и многочисленны, что их и невозможно подвести
под одну категорию, как можно, например, подвести под
таковую нигилистов или коммунаров. У последних все
просто, все ясно, все исполнено особого рода преступной
логики и свирепой последовательности. У либералов все
смутно, все спутано, все бледно, всего понемногу. Система
либерализма есть, в сущности, отсутствие всякой
системы, она есть лишь отрицание всех крайностей, боязнь всего
последовательного и всего выразительного. Эта-то
неопределенность, эта растяжимость либеральных понятий и
была главною причиной их успеха в нашем поверхностном
и впечатлительном обществе.
Вот прекрасная характеристика либерализма: он
именно таков. И благодаря таким своим свойствам он может
прилепиться ко всякому мировоззрению, ко всякой
системе, ибо и самое это мировоззрение он тотчас же окрасит
в неопределенный цвет либерализма, ибо и в самом этом
мировоззрении он тотчас же отсечет все яркое, все
выразительное.
Либерализм, пишет «Северный вестник», вовсе не
исключает ни веры в Бога, ни веры в «душу
невещественную», ни даже веры в личное бессмертие. Но вот в том-то
и дело, что либерализм ничего не исключает, но и никогда
не мыслит до конца. Можно веровать и не веровать,
нисколько тем не нарушая своего либерального
миросозерцания. И вера, и неверие ни к чему не обязывают либера-
-754-

«Северный вестник» о либерализме
лизм, ни к каким выводам; и вера, и неверие для него не
составляют сущности дела, а только окраску. Он, этот
либерализм, как хамелеон, меняет свою окраску по мере
надобности и вследствие внешних влияний, он и в жизни,
и в политике, и в литературе, и в философии боится всего
яркого, определенного, выразительного. Он всегда и
везде хромает на оба колена, и к нему совершенно
применимы грозные слова пророка: «Что вы хромаете на оба
колена? Если Ваал есть Бог — идите за Ваалом, если Иегова есть
Бог — идите за Иеговой» 8. Но либерализм не хочет идти
ни за Ваалом, ни за Иеговой: он всегда выбирает какую-то
среднюю дорожку, он льнет ко всему бесцветному и
невыразительному... И именно, не имея в себе никакой силы
отпора, никакой твердой идеи, ничего не признавая и
ничего не отрицая, либерализм порождает такие ужасные
явления, как явление анархизма.
Вот на улице, среди бела дня, убивают президента
республики, главу государства, — убивают не из личной
ненависти, не из личной мести, а во имя идеи «прогресса».
И — замечательное совпадение. Карно, этот по всем
отзывам лично прекрасный, добрый и честный человек, за
несколько минут до того, как его поразили кинжалом,
говорил именно о «прогрессе», образец которого Франция
должна явить миру9. Образчики этого прогресса и явили
миру Анри, Равашоль и Санто10...
Либерализм, учение отрицательное, не имеет никакой
твердой и определенной идеи — и ему нечего
противопоставить тем разрушительным учениям, которые
производят Анри и Равашолей. Анри и Равашоли уверовали в
злодейство и поклонились ему11; у них есть, по выражению
Леонтьева, «преступная логика и свирепая
последовательность» — у либерализма нет никакой веры, никакой логики,
никакой последовательности. Что он может нравственно
противопоставить анархизму? Идею прогресса? Но и
анархизм действует во имя идеи прогресса. Идею общего
счастья человечества? Но и Анри говорил об общем счастье
человечества12. В том-то и дело, что либерализм может все
расшатать, все обесцветить, все расслабить, но не может
-755-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
создать ничего положительного, а только
положительное, ясное, непреложное и вечное можно нравственно
противопоставить идеям анархизма. Это непреложное,
вечное, положительное есть только в религии, в
христианстве, но либерализм если и готов признать религию, то
опять-таки как фактор все того же «прогресса»...
//
Здесь мы пришли к главному пункту, к тому, что
«Северный вестник» говорит о консерватизме. Я не люблю самого
этого слова: оно в высшей степени сбивчиво и
неопределенно. О таких консерваторах, которые, по словам
«Северного вестника», «не задаваясь никакими идеалами,
довольствуются деньгами и наслаждениями», незачем и говорить,
точно так же, как и о либералах, которые, не задаваясь
никакими идеалами, довольствуются деньгами. И тех и
других побуждает прицепить к себе тот или иной ярлык
просто личная выгода. Но как существует космополитический
либерализм, так существует и космополитический
консерватизм. Таков, например, консерватизм Шопенгауэра
и многих его последователей. И подобному
консерватизму, так же как и либерализму, мы учились в Европе и
научились. Но если уже употреблять это подающее повод
к недоразумениям слово, то нужно сказать, что истинный
консерватизм всегда национален, а не космополитичен.
Истинный консерватизм не верит в механический
прогресс, пригодный везде и для всех, а верит в органическое
развитие национальности, которое именно выражается
в своеобразности учреждений быта, в своеобразной
литературе, философии и т. д. Задача истинного консерватизма
и заключается в поддержке и развитии всего этого
своеобразного и в моральной борьбе с теми чуждыми началами,
которые обесцвечивают или убивают эту своеобразность.
В России, культурное начало которой есть христианство
в чистом его виде православия, — в России истинный
консерватизм всегда религиознее и именно религиозное
начало признает и критерием, и основанием своих действий
и рассуждений. Либерализм же по самому существу своему
-756-

Ответ «Северному вестнику»
космополитичен, он везде один и тот же, и в Европе,
и в России. Разница только в том, что в Европе он
свидетельствует о начале разложения тамошней культуры —
в России же он есть всего только симптом болезни
исторического роста.
В русской жизни либерализм был явлением
трагическим, до тех пор пока болезнь эта переживалась натурами
сильными и даровитыми, — в настоящее время наш
либерализм есть явление отчасти комическое, отчасти
пошлое. Так, в сороковых годах, по совершенно верному
замечанию К. Н. Леонтьева,
чтобы быть либералом, действительно нужно было
мыслишь (правильно или нет — это другой вопрос), ибо среда
не благоприятствовала либерализму. Тогда либерализм
был чувством личным и живым: он тогда был великодушием,
во многих случаях отвагой. Теперь же либералами у нас
(по выражению Щедрина) заборы подпирают15... Так их
много и так мало нужно ума, познаний, таланта и
энергии, чтобы стать в наше время либералами14.
Что либерализм наш обратился в явление комическое,
об этом свидетельствует и художественная литература.
Гр. Толстой, чуткий художник, создает великолепный тип
русского либерала семидесятых годов — Стивы
Облонского15 и этим лицом произносит поэтический суд над
либерализмом как над явлением комическим.
И какую бы окраску ни принимал наш либерализм, в
сущности своей он останется явлением комичным, а самым
ярким выразителем его будет все тот же Стива Облонский.
ОТВЕТ «СЕВЕРНОМУ ВЕСТНИКУ»
/
«Северный вестник» уже второй раз отвечает мне по
вопросу о либерализме \ В настоящей своей статье он
касается и мнений г. Тихомирова, который в «Русском
обозрении» писал на ту же тему, то есть о либерализме2.
-757-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
«Северный вестник» возражает нам обоим. Во многих
суждениях мы сходимся с г. Тихомировым, в иных —
расходимся. Я буду говорить только за себя. Прибавлю, что
и вообще буду говорить только за себя: ни к какому
«лагерю», ни к какой «партии» я не принадлежу и никогда не
принадлежал и всегда в своих писаниях выражаю только
свои личные мнения. Это особенно прошу принять во
внимание тех, кто пожелал бы и нашел бы нужным
критиковать и разбирать мои мнения.
«Северный вестник» с готовностью принимает мое
предложение — вести правильную полемику. Вот почему
я прошу почтенный журнал принять во внимание только
что сделанною мною заявление: без этого полемика не
будет правильною.
Замечу кстати, что правильность полемики
обусловливается не только ее добросовестностью, отсутствием в ней
задней мысли, отсутствием в ней желания какими бы то
ни было средствами дискредитировать мнения
противника или какое-нибудь «направление» — нужно еще одно
условие, и главное, нужно еще совершенно понять мысль
противника и, поняв, показать ее несостоятельность.
Я не могу пожаловаться на «Северный вестник»: до сих
пор он полемизирует со мною добросовестно, но не могу
сказать, чтобы правильно. Очевидно, почтенный журнал
не совсем ясно понял мои мысли, а потому часто
возражает вовсе не на то, что я говорю и доказываю. Так, я сказал,
что либерализм всегда космополитичен и иным быть не
может; «Северный вестник» возражает мне, что ведь и
консерватизм бывает космополитичный. Без сомнения,
бывает, я сам на это указывал в той самой статье, которая дала
журналу повод для его теперешних рассуждений; но что
же из этого следует? Если консерватизм бывает
космополитичным, то из этого вовсе не следует, что либерализм
может быть и не космополитичным.
Между тем, моя мысль — мысль совершенно ясная.
Основной принцип либерализма заключается в
утверждении первенствующего значения форм. В области
политической либерализм говорит: дайте хорошие учреждения,
-758-

Ответ «Северному вестнику»
хорошие законы — и все пойдет хорошо. А хорошие
учреждения есть плод отвлеченной работы разума
человеческого, следовательно, для всего мира должны быть одинаковы.
И в области политической все стремление либерализма
заключается в том, чтобы посредством «хороших
учреждений» весь мир подогнать под одну щетину. Так же и во
всех прочих областях.
Поясню еще свою мысль. Русское самодержавие,
например, по типу, по основному своему принципу, по
историческому своему происхождению совершенно отличается
от европейского легитимизма, и наоборот, русский
либерализм решительно ничем не отличается от либерализма
общеевропейского: он только идет в хвосте этого
общеевропейского либерализма.
Из этой основной черты либерализма, из его
космополитизма, из того, наконец, что либерализм верит только
в фикцию прогресса и не понимает и не хочет знать
законов органического развития национальностей, — из этой
основной черты либерализма вытекает и его отношение
к народу. И космополитический либерализм, и
космополитический консерватизм одинаково смотрят на народ
как на этнографический материал, который можно и
должно обработать в том или ином стиле. Все историческое
воспитание народа отбрасывается как нечто ненужное
и неважное; дух, мировоззрение, настроение народное
признаются чем-то как бы даже препятствующим
водворению правильного образа мыслей. И космополитический
либерализм, и космополитический консерватизм
одинаково воображают, что историю делают в петербургских
канцеляриях и петербургских редакциях, все равно как По-
прищин воображал, что луну делают в Гамбурге, «и
прескверно делают»3; и космополитический либерализм,
и космополитический консерватизм одинаково не
понимают того, что таинственный процесс истории
совершается именно в глубинах этого народного океана и что все
ценное, все жемчужины мысли, поэзии, искусства,
которыми мы любуемся, которыми мы гордимся перед Европой,
выбрасываются оттуда, из этой бездонной глубины.
-759-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
В самом деле, что создал наш либерализм? Он ли создал
Пушкина и Гоголя, Толстого и Достоевского — все то, что
мы можем противопоставить Европе как свое,
оригинальное, нигде доселе невиданное, что мы можем
противопоставить Европе как выражение вековой работы духа
народного?
Скажут, как часто и говорят, что ведь только
сближение с Европой и ее просвещением сделало возможным
появление у нас Пушкина и Гоголя, Толстого и Достоевского.
Но говорящие так сами не понимают смысла своих слов.
Лом, пробивающий скалу, из которой брызнул
источник живой воды, разлившийся в широкую реку,
орошающую луга и нивы, — есть ли этот лом причина источника?
Европа по отношению к нам и была таким ломом.
Своим влиянием она пробила скалу, и оттуда брызнул
источник, разлившийся в многоводную реку и питающий ее, —
но причина источника не в ломе, источник уже был
заключен в той скале.
//
«Северный вестник», возражая мне, не решился даже
упомянуть об участии нашего либерализма в культурной
работе, создавшей нашу литературу, — до того очевидно,
что это участие было только отрицательное. Почтенный
журнал предпочел указать иные заслуги нашего
либерализма. Какие же?
Привязанность к своему, национальному, нисколько не
входит в существо консерватизма, — пишет «Северный
вестник», — он же сам, как и либерализм, по природе своей
одинаково космополитичны, как космополитичны
вообще силы и законы, управляющие природой и мыслью.
Стремление к усовершенствованию и сила
сопротивления столь же космополитичны, как законы тяготения,
плавания тел, влажности, сферической формы движения,
в результате — действия сил центробежной и
центростремительной. Такой консерватизм, который бы
основывался на том, что шлагбаумы и мундиры в государствах
имеют разный цвет, был бы не началом, не принципом, не
-760-

Ответ «Северному вестнику»
нравственною силой, а только узким предрассудком.
Пусть г. Николаев говорит, что «наш либерализм есть
явление отчасти комическое, отчасти пошлое». Потрачу
как можно меньше слов на возражение: освобождение
крестьян, дарование нового суда, общественное
самоуправление в земстве, некоторый простор для печати не
были у нас плодами мысли «национального
консерватизма». А пусть г. Николаев решится эти громадные шаги
русского развития назвать «отчасти комическими, отчасти
пошлыми»4.
Оставим в стороне рассуждения «Северного вестника»
о космополитичности либерализма и консерватизма и
обратим внимание лишь на то, в чем он видит, по его
мнению, непререкаемую заслугу либерализма. Освобождение
крестьян, дарование нового суда, общественное
самоуправление и т. д.; без сомнения, я не назову всего этого
«отчасти комичным, отчасти пошлым», но в то же время я
решительно не вижу, причем тут наш либерализм?
Надо принимать во внимание факты.
Освобождение крестьян было задумано императором
Николаем Павловичем, и, вероятно, он осуществил бы
свою мысль, если бы безвременная и неожиданная
кончина не отняла его у России. Николай Павлович смотрел на
задуманное им дело не как на акт либерализма, а как на акт
государственной мудрости и государственной
необходимости. Либерализм в деле освобождения крестьян в лучшем
случае сыграл всего только роль крыловской мухи, которая
суетилась около воза, пока люди сдвигали его с места5.
Но, быть может, именно по вине либерализма
освобождение крестьян было совершено не с тою
предусмотрительностью и не с тою осторожностью, с какими могло быть
совершено при иных, более серьезных общественных
настроениях. Точно так же дарование новых судов. Если эта
реформа была проведена либерально в смысле
списывания с чужих и чуждых нам образцов, то что же в ней
либерального по существу? Надо было сделать, чтобы в судах
не брали взяток и чтобы дела не тянулись по двадцати лет.
Это опять-таки было делом государственной необходимо-
-761-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
сти, делом, которому сочувствовали все честные люди
каких бы то ни было взглядов. Либералы же хотели
обратить как новые суды, так и земские учреждения в орудия
политической борьбы и пропаганды — и этим только
совали палки в колеса, этим только мешали правильному
действию и правильному развитию только что
народившихся учреждений. Такова была роль либерализма во
всем этом.
Но, по-видимому, и сам «Северный вестник» думает то
же самое, хотя и высказывает это косвенно и очень
осторожно.
Но мы совершенно не понимаем, — пишет «Северный
вестник», —почему ныне, через 30 лет, при всем
уважении к мыслителям и деятелям, создавшим упомянутое
выше credo (то есть либеральное credo), которое почти вся
наша либеральная печать продолжает считать
неприкосновенным по сию пору, было бы нелиберально и грешно
указывать на некоторые ошибки в тех тезах, которые в то
время были провозглашаемы. Уже самая сила тогдашнего
публицистического порыва вперед создавала иллюзии.
Казалось, как будто либеральная публицистика
производила в самом деле окончательный переворот в духе
общества, его убеждениях и характере. Казалось, будто наша
общественная жизнь так сильно кипела, как нигде, будто
новые, только что вычитанные знания наши давали нам
уже право «третировать» Гизо, считать Мишле
мелкоплавающим, запрягать Толстого, Достоевского и Тургенева
в омнибус российского либерализма. Для каждого пустяка
выезжала вся тяжелая артиллерия новой нашей, самой
новейшей, самой «современной» эрудиции. Все ученые,
изобретатели, публицисты, существовавшие до Бокля,
разом были сданы в архив, и ссылаться нельзя было ни на
одного из них, не попав в «обскуранты». Наши
общественные стремления казались столь идеальными и
искренними, наша общественная мысль — столь передовою,
что мы положительно сознавали себя идущими впереди
других, филистерских европейских обществ. Во всем
этом было очевидное преувеличение, иллюзия,
наивность, сказался даже какой-то особенный провинциализм
-762-

Ответ «Северному вестнику»
русской жизни. Впоследствии сделалось очевидным, что
и омнибус нашего либерализма в действительности вовсе
не заехал так далеко, как мы думали, и казавшееся полным
перерождение общества не было окончательным6.
Совершенно не понимаем, какое можно питать
«уважение к мыслителям и деятелям», которыми «все ученые,
изобретатели, публицисты, существовавшие до Бокля,
разом были сданы в архив», то есть, другими словами, была
сдана в архив вся европейская вековая культура, все, что
только было великого в мире в области науки, философии,
искусства? Какие же это были «мыслители»? По
характеристике самого «Северного вестника», это были просто
представители наглого невежества, представители самых
низменных течений, заимствованных, впрочем, из той же
Европы. Если в этих «деятелях и мыслителях» видеть
выразителей и представителей нашего либерализма, то чего
же в самом деле стоит этот либерализм?
Но здесь я не соглашусь с «Северным вестником»,
который относится «с уважением и благодарностью» к этим
«мыслителям и деятелям», в которых видит
представителей и выразителей нашего либерализма. В них я не могу
видеть представителей и выразителей либерализма, или,
вернее сказать, западничества. Они, эти «мыслители и
деятели», являли собою только симптом разложения того
направления, которое принято было называть
«западничеством» и которое было создано иными людьми, людьми,
болевшими болезнью прививки чуждой культуры, людьми
заблуждавшимися, но людьми, выдававшимися
образованием, умом, тонкостью мысли и изяществом чувства:
Герценами, Грановскими, Станкевичами. Вместе с ними, с
этими людьми, умерло наше западничество, и уже гниение
его, разложение его выразилось и в литературном
нигилизме «мыслителей и деятелей», о которых упоминает
«Северный вестник», и в пошлом, вульгарном, комическом
либерализме «интеллигентной» толпы.
-763-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ЕЩЕ О «СЕВЕРНОМ ВЕСТНИКЕ»
И О ЛИБЕРАЛИЗМЕ
Полемика моя с «Северным вестником» затягивается,
но, к сожалению, до сих пор из этого ничего
определенного не выходит. Мы как-то все ходим вокруг да около. Не
знаю уже, кто тут виноват: я, или мои оппоненты, или еще
какие-нибудь особые причины. Вот и теперь «Северный
вестник» говорит обо мне в двух отделах, в Областном
и в Критическом, — но ни там, ни тут снова не нахожу
ничего определенного. В Критическом отделе, впрочем, так
и сказано, что пака мне посвящается лишь несколько
строк1. Автор же Областного отдела пишет, что я одним
своим заявлением совершенно связал ему руки.
При этом, — пишет он, — мой собеседник (то есть я)
заявляет следующее: «Прибавляю, что и вообще буду
говорить только за себя и ни к какому "лагерю", ни к какой
"партии" я не принадлежу и никогда не принадлежал
и всегда в своих писаниях выражаю только свои личные
мнения. Это особенно прошу принять во внимание тех, кто
пожелал бы и нашел бы нужным критиковать мои
мнения» 2.
Приводя эти мои слова, автор Областного отдела
замечает:
И вот, так как г. Николаев не дал своего объяснения
консерватизма, а только что приведенные его слова
лишают меня возможности видеть в нем консерватора
собственно на том основании, что он пишет в «Московских
ведомостях», то рамки спора и суживаются не по моей
вине. Возражая ему, мне уже не приходится судить о
консервативных началах, а можно ответить только на
несколько личных замечаний г. Николаева о либерализме3.
Почему же? Из того, что я не принадлежу ни к какой
партии и ни к какому лагерю, вовсе не следует, что я не
имею определенного миросозерцания и что мои личные
мнения представляют собою нечто капризно-субъектив-
-764-

Еще о «Северном вестнике» и о либерализме
ное. Напротив, я имею совершенно определенное
миросозерцание, и мои личные мнения по разным отдельным
вопросами именно и связаны с этим миросозерцанием.
Я, конечно, нисколько не претендую на то, чтобы
кто-нибудь следил за моею литературной) деятельностью, но раз
кто-нибудь заговорил о моих мнениях вообще, то простая
справедливость, мне кажется, требует, чтоб этот
заговоривший познакомился с моими мнениями не по одной или
двум отрывочным статьям, как то, по-видимому, сделал
автор Областного обозрения. Относительно меня это и не
так трудно сделать. Я издал две книжки: критический этюд
о Вл. Короленке и критический этюд о Тургеневе4, в
которых если не с совершенною, то с достаточною полнотой
выражено мое миросозерцание. В этих книжках
достаточно выяснен и основной мой принцип, а между прочим
и мое отношение к тому, что принято называть
консерватизмом и либерализмом. Конечно, в этих книжках дело
выяснено постольку, поскольку его можно выяснить в
литературно-критических этюдах; но ведь я и есть
литературный критик и на другую роль, политическую или
публицистическую, не претендую.
Что касается «партий» и «лагерей»... но, Боже мой,
разве в России можно говорить без усмешки о «партиях»
и «лагерях»? А там, где «партии» действительно есть, разве
можно говорить о них без отвращения? Партия в Европе —
это если не шайка авантюристов, то всегда есть знамение
рабства и котерирования5 мысли, совершенного и наглого
игнорирования индивидуальности. Пагубные плоды
приносит и та карикатурная партийность, которая существует
у нас в России. С точки зрения этой партийности ценят не
человека, а приклеенный к нему ярлык. Ведь отношение
нашего современного либерализма к людям — либерализма,
присвоившего себе название честного направления, можно
выразить в следующей формуле: «Он хотя и плут, но
честного направления»; так отвечает наш либерализм, когда
его упрекают в потворстве разным плутам. А что
подразумевается под выражение «честное направление», это
прекрасно объяснил Л. Н. Толстой в «Анне Карениной».
-765-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Степан Аркадьевич, — читаем мы там, — не только был
человек честный (без ударения), но он был честный
человек (с ударением), с тем особенным значением, которое
в Москве имеет это слово, когда говорят: честный
деятель, честный писатель, честный журнал, честное
учреждение, честное направление, и которое означает не
только то, что человек или учреждение не бесчестны, но и то,
что они способны при случае подпустить шпильку
правительству6.
Вот почему и плут, но занимающийся лакейским
делом — подпускающий шпильку правительству, — есть уже,
по понятию наших либералов, «честный деятель».
Таков один из плодов нашей «партийности».
Чтоб иллюстрировать мою мысль о «партиях», приведу
небольшой анекдот.
Это рассказывают о Писемском. Был он как-то в театре
на представлении пьесы Островского. После спектакля
подлетает к нему какой-то рецензент: «Алексей Феофилак-
тович, что вы думаете о пьесе?» — «Во всяком случае, не то,
что вы», — отвечал ему Писемский со своею всегдашнею
грубою иронией.
Вот единственный ответ человека, самостоятельно
мыслящего и чувствующего, для которого, по прекрасному
выражению А. Григорьева, «мысли его есть плоть и кровь
его, его чувства, вымучившиеся до формул и
определений» 7, — вот единственный ответ всякому, у кого на лбу
красуется ярлык «партии»: «Во всяком случае, не то, что
вы».
Известная формула: Православие, самодержавие и
народность8.
Мои, например, мысли и чувства совершенно
укладываются в эту формулу. Развертывая скобки в этой формуле,
я скажу: Православие как религиозное и культурное
начало, которое, подобно солнцу из недосягаемой высоты, все
освещает и все животворит; самодержавие как
государственная форма, которая в России только одна имеет залог
органического развития и действительно органически
развивается в историческом процессе; народность как живое
-766-

Еще о «Северном вестнике» и о либерализме
выражение духа Православия и как опора и как
жизненное начало самодержавия, которое она питает живыми
соками.
Вот как я понимаю эту формулу.
Ну, а иной отождествляет Православие с духовною
консисторией, самодержавие с полицейским участком, а в
народе видит всего только «платежную единицу». Что же
у меня с ним общего, хотя на лбу его приклеен ярлык, на
котором написано: Православие, самодержавие,
народность? Ничего общего. Я ему только и могу сказать: «Во
всяком случае, не то, что вы».
II
Итак, пока у нас с «Северным вестником» не может
быть разговора по существу. Остается только ответить на
частные возражения автора Областного отдела.
Мне бы хотелось узнать, какой собственно момент
«органического национального развития» в
противоположность хорошим учреждениям, — пишет «Северный
вестник», — пользуется симпатиями моего оппонента, так
как разные периоды нашей истории весьма различны как
по духу своему, так и по существовавшим в них формам.
Который же из них вернее выражал собой «народное
сознание»? «Космополитический либерализм и
космополитический консерватизм, — говорит г. Николаев, —
одинаково воображают, что историю делают в петербургских
канцеляриях и петербургских редакциях... не понимают
того, что таинственный процесс истории совершается
именно в глубинах этого народного сознания и что все
ценное, все жемчужины мысли, поэзии, искусства,
которыми мы гордимся перед Европой, выбрасываются
оттуда, из этой бездонной глубины. В самом деле, что создал
наш либерализм? Он ли создал Пушкина и Гоголя,
Толстого и Достоевского — все, что мы можем противопоставить
Европе как свое, оригинальное, нигде доселе не
виданное, что мы можем противопоставить Европе как
выражение вековой работы духа народного?» Хорошо, что мой
оппонент приписывает сотворение всех жемчужин
поэзии и искусства и создание великих писателей — не кон-
-767-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
серватизму, а духу народному. Но напрасно и либерализму
ставит как бы укором, что не им произведено все это.
Принцип либерализма есть самоуправление, либерализм
представляет стремление к самоуправлению, а
консерватизм есть сопротивление этому началу. Требовать от
политических направлений или сил, чтобы они создавали
все жемчужины мысли, поэзии, искусства, — все равно как
бы фантазировать, что ветер, по которому идет корабль
или против которого он временно лавирует, что самый
этот ветер вдохнул людям на корабле все их мысли и
чувства, песни и молитвы.
Конечно, не начало самоуправления создало Пушкина,
но и не противоположное политическое начало. Зато
тому таинственному историческому процессу, в котором
выражались вековые работы духа народного, и у нас были
вполне присущи как то, так и другое из этих начал9.
Так говорит автор. Но тут очевидное недоразумение:
очевидно, он недостаточно вник в мою мысль. Я указывал
на бесплодие у нас людей даже талантливых, но
оторвавшихся от начал народных и проникнувшихся чуждыми
началами — европейскими; я указывал, что их работа, работа
Грановских, Герценов, была лишь работой
отрицательною, что они не создали ничего положительного; я
указывал, что именно те только наши деятели, которые
обратились к началам народным, черпали свою силу в его стихии,
что только они создавали положительное. Эти мысли
очень подробно развиты мною в упомянутом уже здесь
моем критическом этюде о Тургеневе. Что касается
«хороших учреждений», то я говорил, что такие учреждения, то
есть учреждения, пригодные для данной страны, не могут
возникать по щучьему велению, а могут развиться только
органически, могут возникнуть как плод самобытной
культуры, являясь отражением всего психического склада
того народа, для которого они пригодны. И потом — зачем
играть словами? Что имеет общего идея самоуправления,
которая органически выросла из всего склада быта
народного, с либерализмом; точно так же что имеет общего
наша народная идея самодержавия с европейским
абсолютизмом?
-768-

==L_ Еще о «Северном вестнике» и о либерализме _^=
Замечу также, что автор Областного отдела обошел
один из главных пунктов моей статьи: именно то место,
где я говорю о либерализме трагическом, выразителями
которого были Герцен, Грановский, Станкевич, и о
либерализме пореформенном — пошлом и комическом.
Прибавлю еще несколько соображений к высказанным уже
мною тогда мыслям.
В этих делах нет лучшего судьи, как художественная
литература. Художник не солжет, «талант обязывает» 10, он
иногда и сам не рад, но, по яркому выражению Толстого,
как Валаам, желая проклинать, благословляет то, что
достойно благословления, и, желая благословлять,
проклинает то, что достойно проклятия п.
И вот мы видим, что либерализм сороковых годов
воплотился в фигуре Рудина — в образе трагическом и
трогательном; в каком же образе воплотился пореформенный
либерализм? В образе двужильного кулака и хама
Соломина 12 да в образе Стивы Облонского. Вот два полюса:
Соломин, дьячковский сын, и Стива — Рюрикович по крови.
Соломин — отвратителен и пошл, Стива — симпатичен,
забавен, но решительно безнравственен, и безнравственен
в самом худшем смысле: он не грешник, а греховодник.
Каков же либерализм Стивы Облонского? А вот каков.
Степан Аркадьевич, — читаем мы в романе Толстого, —
получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того
направления, которого держалось большинство. И
несмотря на то что ни наука, ни искусство, ни политика
собственно не интересовали его, он твердо держался тех
взглядов на все эти предметы, каких держалось
большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство
изменяло их или, лучше сказать, — не изменял их, а они
сами в нем незаметно изменялись.
Степан Аркадьевич не избирал ни направления, ни
взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили
к нему, точно так же как он не выбирал формы шляпы или
сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему,
жившему в известном обществе, при потребности
некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно
-769-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь
шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал
либеральное направление консервативному, какого держались
тоже многие из его круга, то это произошло не от того,
чтобы он находил либеральное направление более
разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу
жизни. Либеральная партия говорила, что в России все
дурно, и действительно, у Степана Аркадьевича долгов
было много, а денег решительно недоставало.
Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее
учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно,
семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану
Аркадьевичу и принуждала его лгать и притворяться, что
было так противно его натуре. Либеральная партия
говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только
узда для варварской части населения, и действительно,
Степан Аркадьевич не мог вынести без боли в ногах даже
короткого молебна и не мог понять, к чему все эти
страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом
жить было бы очень весело. Вместе с этим Степану
Аркадьевичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда
озадачить смирного человека тем, что если уже гордиться
породой, то не следует останавливаться на Рюрике и
отрекаться от первого родоначальника — обезьяны. Итак,
либеральное направление сделалось привычкой Степана
Аркадьевича, и он любил свою газету, как сигару после
обеда, за легкий туман, который она производила в его го-
Таковы отражения нашего пореформенного
либерализма в нашей художественной литературе, и иных нет.
Что же это значит? Или наши чуткие художники
что-нибудь пропустили, не заметили самого существенного и
характерного? А если не так, то, очевидно, наш
пореформенный либерализм представлял собою явление комичное
и пошлое, каким и отразился в созданиях наших
художников. Вот над чем очень стоит подумать, вот что очень
стоило бы разъяснить...
-770-

Драма Метерлинка
ДРАМА МЕТЕРЛИНКА
Имя Метерлинка известно в России. О нем писал, если
не ошибаюсь, г. Ал. Веселовский в «Северном вестнике» 1.
Одна его драма несколько лет назад была переведена на
русский язык, но не обратила на себя внимания2. Теперь
г. Суворин хочет популяризировать Метерлинка среди
русских читателей. Он написал о Метерлинке большой
фельетон3, а в приложении к «Новому времени» появился
перевод одноактной драмы этого бельгийского писателя,
озаглавленной «Тайны души» 4.
Наша публика падка на всякие новинки: увлекались у нас
и Ибсеном5, увлекались Бьёрнсоном6, — и все это так же
скоро прошло, как и пришло. Но, несмотря на нашу
страсть к мимолетным новинкам, я думаю, что Метерлинк
у нас не будет иметь успеха: его оригинальничанье слишком
уже скучно.
Я прочел «Тайны души»: в чтении эта маленькая пьеска
производит всего лишь впечатление скуки, как и всякое
резонерство, да еще облеченное в форму диалогов. Г.
Суворин пишет, что на сцене драма производит сильное
впечатление даже при плохом исполнении актеров7. Вот это-то
всего и удивительнее, но именно это замечание г.
Суворина очень подтверждает те мысли, которые далее я
выскажу о драме Метерлинка.
Нет ничего невероятного, что драма Метерлинка в
сценическом исполнении произвела сильное впечатление на
г. Суворина, — может быть, и на меня она произвела бы
сильное впечатление. Но, мне кажется, г. Суворин,
писатель, часто увлекающийся, не мог или не хотел
разобраться в своем впечатлении, определить истинную его
ценность и истинное его значение.
Посмотрим, в чем дело.
Весь фокус Метерлинка заключается в том, что в его
пьесе нет никаких определенных действующих лиц. Все
его лица не люди, а условные знаки. И драматург сделал
так преднамеренно. Наконец, люди, на которых обрушива-
-771-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
ется несчастие, вовсе не говорят, а только являются
предметом наблюдения для собравшейся вокруг дома толпы.
Дело в том, что утопилась молодая девушка. К дому,
в котором живет ее семейство, приходят Старик и Чужой
(так обозначает этих двух действующих лиц Метерлинк,
как бы уже заранее подтверждая их условность) и еще
несколько людей, для того чтобы сообщить о несчастии.
Сквозь освещенные окна дома они видят все семейство,
и из разговоров Старика, Чужого и других мы узнаем, что
делается там, в доме. Там идет обыкновенная жизнь
людей, не знающих, что несчастие уже разразилось над ними.
В то же время подходят все новые и новые лица,
сообщающие, что делается там, на берегу реки: как убирали
утопленницу, какое колечко нашли на ее руке; сообщают, что
вот ее несут, вот она уже близко, вот сейчас она будет здесь.
Наконец, Старик входит в дом. Он рассказывает о
несчастии, но его рассказа мы не слышим. Из разговоров
зрителей мы опять только узнаем, что делается в доме.
Для того чтобы дать понятие о драме Метерлинка,
приведу именно это место из нее. В комнате находятся отец
и мать утопленницы, две сестры ее и ребенок — брат ее.
Люди, собравшиеся под окнами, сообщают, что делается
в комнате:
Чужой. Он (то есть Старик), вероятно, опять
постучал. Отец смотрит на часы. Он встает.
Марта. Сестрица, сестрица, я тоже пойду... Им нельзя
быть одним.
Мария. Марта, Марта! (Она ее удерживает.)
Чужой. Отец у двери. Он отпирает ее. Он осторожно
отворяет.
M a р т а. О! Вы не видите...
Чужой. Кого?
Марта. Тех, которые несут... (то есть утопленницу)
Чужой. Он только полуотворил дверь... Видна только
часть луга и фонтан... Он не выпускает дверь из руки...
отступает... Он точно говорит: «А, это вы!» Он поднимает
руки... запирает внимательно дверь... Ваш дедушка пошел
в комнату...
-772-

Драма Метерлинка
(Толпа подошла к окнам. Марта и Мария тоже
приподнимаются понемногу и, обнявшись, подходят к окнам. Видно
Старика, который идет по комнате. Обе сестры покойницы
встают; мать тоже встает, посадив осторожно ребенка в
кресло, с которого встала. Из сада видно ребенка с головой,
немного наклоненною, и спящего на середине комнаты. Мать
идет навстречу Старику и протягивает ему руку, но убирает,
прежде чем тот успел взять ее. Одна из молодых девушек
хочет снять со Старика плащ, а другая подставляет ему кресло.
Но Старик тихим жестом дает понять, что не сядет. Отец
удивленно улыбается. Старик смотрит в сторону окон.)
Чужой. Он не решается говорить... Он посмотрел на
нас.
(Говор в толпе.)
Чу ж о й. Тесс...
(Старик, увидев лица в окнах, быстро отвел от них глаза.
Так как одна из молодых девушек продолжает предлагать ему
кресло, он наконец садится и несколько раз проводит
правою рукой по лбу.)
Чужой. Он сел.
(Другие лица в комнате тоже садятся, а отец бегло и с
охотой говорит. Наконец Старик открывает рот, и звук его
голоса, кажется, привлекает общее внимание.Но отец
прерывает его. Старик начинает снова говорить, и мало-помалу все
прочие становятся неподвижными. Вдруг мать содрогается
и встает.)
M a р т а. О, мать понимает!..
(Она отворачивает и закрывает лицо руками. Новый
говор в толпе. Толкаются. Дети кричат, чтоб их подняли, чтоб
они могли видеть. Большая часть матерей поднимает их.)
Чужой. Тсс!.. Он еще не сказал...
(Видно, что мать с тоской спрашивает Старика. Он еще
говорит несколько слов; потом вдруг все остальные тоже
встают и, кажется, все его спрашивают. Тогда он делает головой
медленный знак подтверждения.)
Чужой. Он сказал... Он вдруг сказал!..
Голос в то л пе. Он сказал!.. Он сказал!..
Чужой. Ничего не слышно...
(Старик тоже встает и, не оборачиваясь, указывает рукой
на дверь, которая за ним. Отец, мать и обе сестры бросаются
к этой двери, которую отец не может отворить тотчас же.
Старик старается удержать мать.)
-773-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Голос в толпе. Они выходят! Они выходят!..
(Толкотня в саду. Все спешат на другую сторону дома и
исчезают, кроме Чужого, который остается у окон. В комнате
дверь, наконец, отворяется на обе половинки; все выходят
вместе. Видно звездное небо, луг и фонтан, освещенные
луной, между тем как на середине пустой комнаты ребенок
продолжает тихо спать в кресле. — Молчание.)
Чужой. Ребенок не проснулся!
(Он тоже уходит.)8
Приведенная нами сцена — последняя сцена драмы, но
она дает совершенно ясное и полное понятие обо всем
приеме Метерлинка.
Посмотрим, в чем же дело.
Очевидно, что тут нет драмы, а есть всего сценарий
для драмы и ремарки для действующих лиц. Этот
сценарий и эти ремарки отчасти рассказываются лицами,
стоящими под окнами, а отчасти самим автором. Наконец,
лица, находящиеся в комнате, исполняют эти ремарки —
встают, садятся, переходят с места на место, изображают
на лице ужас, печаль, недоумение и т. д. Мне кажется, в
сценическом представлении это должно быть похоже на то
странное впечатление, когда, стоя под окнами дома, где
происходит бал, видишь танцующих, но не слышишь
музыки.
Представьте, что таким образом мы захотели бы
передать какую-нибудь сцену из «Гамлета» — положим, сцену,
когда Горацио и Марцелло сообщают Гамлету о том, как
им явился дух его отца9. Пусть так же люди стоят под
окнами, а актеры, играющие Гамлета, Горацио и Марцелло,
находясь в комнате, исполняют ремарки автора. И Чужой,
стоящий под окном, говорил бы: «Вот Горацио вошел.
Гамлет поднял голову. На лице его радость. Он изумлен. Он
в ужасе. Он быстро наклоняется к Горацио» и т. д. — всю
сцену; если хотите, можно пересказать так всю трагедию.
Именно это и делает Метерлинк, именно в этом и состоит
его прием.
Очевидно, это не художественный прием, это фокус,
который может занять внимание зрителей своею
странностью — но и только.
-774-

Драма Метерлинка
//
Но пойдем далее.
Другая особенность драмы Метерлинка состоит в том,
что главного действующего лица — девушки, которая
утопилась, — вовсе нет на сцене. О ней только говорят и
рассказывают, но из всего, что говорят о ней, мы не узнаем
ничего ни о том, что это была за девушка, ни о том,
почему она утопилась. Г. Суворину именно это особенно
нравится.
Кто в жизни не испытал горя и к кому оно не подходило
тайком, неожиданно и не поражало всею своею
тяжестью, — пишет он. — Метерлинк выбрал для своей
маленькой драмы именно эту деликатную сторону — что
чувствуют и что делают те, которые узнали раньше о несчастии
и которые должны сказать о нем тем, на которых оно
обрушилось. Автор высказывает устами Старика много
прекрасных мыслей, которые отзовутся в сердце каждого,
кто испытал горе, кто способен сочувствовать чужому
несчастию и понимать его в том порядке жизни, которым
мы живем. А сочувствовать чужому горю способны и
равнодушные, если долго на него смотрят. Из всех маленьких
драм Метерлинка «Intérieur», по-моему, наиболее
простая, человечная и понятная. В семье, состоящей из
матери, отца, трех девушек и грудного ребенка, в семье этой,
жившей счастливо, утопилась одна из трех сестер.
Почему? Бог знает. Никто этого не подозревал, не предвидел,
не предчувствовал. Автор и оставляет в тайне ту причину,
которая заставила девушку добровольно прекратить свою
жизнь. И это хорошо, что автор не сочинил никакой
причины, не натягивал с умыслом никаких струн, чтобы кого-
нибудь обвинить или обелить, на кого-нибудь указать или
намекнуть. В самом деле, кто знает настоящие причины
самоубийств? Они иногда так неуловимы и глубоки, что
лучшее для них объяснение — ничего не объясняющее, но
зато авторитетное объяснение врача, который говорит:
«Это мгновенное сумасшествие». Старик справедливо
говорит в драме, что у каждого человека есть не одна
причина, чтобы не жить, и что никто не знает, да и не узнает,
почему человек прибег к насилию над собой. Дело и не
-775-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
в том, чтоб узнать эту причину, анализировать ее и
представить ярко, как свою догадку10.
Конечно, это хорошо, что автор не сочинил причин, но
нехорошо то, что он не постиг их и лишь указал на тайну.
Не то мы видим у великих художников.
Ведь произведение искусства есть выражение жизни
души автора, постижений и проникновений этой души —
и мы действительно видим у великих художников
постижение смысла самоубийства, проникновение в этот смысл.
Таково изображение самоубийства Анны в «Анне
Карениной», таково постижение души самоубийцы Офелии
у Шекспира. И Шекспир, и Толстой ничего не говорят нам
о причинах самоубийства, но они поэзией и правдой
изображения заставляют нас пережить весь душевный
процесс несчастных самоубийц, — а в этом все дело. У
Шекспира и Толстого мы видим и чувствуем то, о чем Старик
у Метерлинка только рассуждает, говоря, что у каждого
человека есть не одна причина, чтобы не жить. Вот всю
сложность душевного процесса своих самоубийц и показывают
нам в образах и Шекспир, и Толстой.
Свою драму Метерлинк озаглавил «Intérieur»;
буквально это значит «внутренность»; переводя вольнее, можно
сказать: «внутренняя сущность»; русский переводчик
озаглавил пьесу «Тайны души». Можно перевести и так, ибо
Метерлинк имел намерение показать именно внутреннюю
сущность души. Но дело в том, что никаких «тайн души»
в драме нам не открывается, а только говорят, что
существуют тайны души...
Но... но «чтоб это нам сказать, не стоило вставать из
гроба мертвецу», как говорит Горацио в «Гамлете» и, — не
стоило писать целую пьесу, да еще с такими странными
приемами.
Прием этот, заключающийся в том, что мы узнаем из
разговоров действующих лиц о том, что происходит за
сценой, — прием не новый. Им злоупотребляют плохие
драматурги, хорошие же употребляют его не часто, и у них он
производит действительно потрясающее действие. С
полным совершенством воспользовался этим приемом Л. Тол-
-776-

Драма Метерлинка
стой в своей «Власти тьмы». Я подразумеваю здесь
разговор между солдатом и девочкой Анюткой, когда за сценой
убивают ребенка12. Удивительная сила этой сцены
состоит в том, что здесь вовсе и не говорится о том, что
совершается за кулисами; но общий тон возрастающего в душе
девочки ужаса передан с таким совершенством, что этот
ужас невольно сообщается зрителю. Даже в чтении эта
сцена производит неотразимое впечатление.
Что же сделал Метерлинк?
На этом приеме, которым часто злоупотребляют
плохие драматурги и которым иногда пользуются хорошие,
он построил всю свою пьесу.
Чем же производит впечатление эта пьеса даже в
плохом исполнении, как говорит г. Суворин? Да мне кажется,
некоторым физиологическим воздействием на нервы
зрителей: постоянно поддерживаемым в зрителе ожиданием,
что вот-вот принесут утопленницу. Такой сценический
эффект может действовать очень сильно, но если он
пускается в ход сам по себе, безо всякого отношения к душевной
драме действующих лиц, то, конечно, он может
действовать только на нервы, а не на душу зрителя. Таким
образом, ценность этого впечатления очень невысокая, а
значение его очень неглубокое.
Такие явления, как драма Метерлинка, свидетельствуют
не о появлении чего-то нового в искусстве, а о глубоком
падении его. Желая оригинальничать, Метерлинк
отрывает отдельные сценические приемы от общего смысла
драмы и пользуется этими приемами как чем-то
самостоятельным. Точно так же другой новатор, о котором у нас
еще недавно так много кричали, — Ибсен, —
воспользовался шаблонными приемами старинной мелодрамы,
облекая в них свое довольно пошловатое и тяжеловесное
резонерство.
Истинно новое, истинно великое в искусстве возникает
всегда органически, ничего не ломая, не стремясь к
оригинальничанью, а все одухотворяя движением творческого
духа. Так возникли, так создавались произведения
Шекспира, так органически создалась поэзия Пушкина. Ни Шекс-
-777-

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
пир, ни Пушкин не мнили себя новаторами: они не
ломали ничего старого, а, напротив, пользовались им, доводя
его до высшего совершенства. Они не оригинальничали,
творили простодушно, не задаваясь никакими целями —
и их действительная оригинальность, и их гений сами
собой сказались в их творчестве...
«ТАЙНЫ ДУШИ»
Драма в одном действии Метерлинка
Сценическое исполнение драмы Метерлинка1
совершенно уяснило для меня то впечатление, какое я испытал
при чтении этой пьесы. Это не драма, это просто
сценический фокус — и больше ничего. Фокус этот заключается
в том, что в пьесе Метерлинка нет определенных
действующих лиц. Все его лица —не люди, а условные знаки, —
и это автором сделано преднамеренно. Кроме того, люди,
на которых обрушилось несчастие, вовсе не говорят,
а только составляют предмет наблюдения для
собравшейся вокруг дома толпы.
На сцене — дом; в окна этого дома видна внутренность
освещенной комнаты; в комнате сидят старик, старуха
и их две молоденькие дочери. Старик и старуха как бы
дремлют, девочки работают под лампой.
Вот первый эффект.
Случалось вам, вечером проходя мимо дома, случайно
посмотреть в освещенные окна? В комнате сидят люди,
также кто-нибудь работает, кто-нибудь ходит, кто-нибудь
дремлет. И вам кажется все так уютно, и вам хочется
войти в жизнь этих неизвестных людей, вы думаете, кто они,
чем заняты, о чем думают... И вы испытываете
мимолетное, но какое-то грустное, а в то же время и приятное
чувство... Этим мимолетным эффектом пользуется и Метер-
линк...
Но вот приходят Старик и Чужой. Они рассказывают,
что дочь этих стариков, сидящих там, в комнате, и сестра
-778-

«Тайны души»
этих девушек, тоже молодая девушка, утопилась. Там
собрался народ, покойницу обряжают и скоро принесут
сюда...
Вот второй эффект...
Зрители ждут, что на сцену вынесут покойницу. Зрители
слабые, особенно женщины, испытывают состояние
нервного возбуждения...
Приходят Марта и Мария; они рассказывают о том, что
происходит на берегу, говорят, что вот сейчас принесут
утопленницу... Все это еще больше возбуждает нервы
зрителей. Затем Старик входит в комнату, а люди, стоящие на
дворе, рассказывают, что он делает и что делается в
комнате... и т. д. до конца, пока приносят покойницу.
Очевидно, что тут нет драмы, а есть сценарий для
драмы и ремарки для действующих лиц. <...>2 Желая
оригинальничать, Метерлинк служебные стороны искусства
выдвигает на первый план, вовсе уничтожая самую сущность
драмы; он отрывает отдельные сценические приемы от
общего смысла драмы и пользуется этими приемами как
чем-то самостоятельным. Конечно, из этого никакой
драмы выйти не может.
Иные говорили, что пьеса Метерлинка была
исполнена плохо и вот почему не произвела впечатления. Но если
бы пьесу исполнили, собравшись вместе, Сальвини и Рос-
си, Дузе и Ермолова, и тогда ничего бы не вышло. Актеры
показали бы только всю силу своей сценической техники;
они бы превосходно изображали ужас вообще, печаль
вообще, отчаяние вообще — и этим бы произвели
впечатление на зрителя, но это впечатление всецело вызвано было
бы актерами, без малейшего участия автора.

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО
НАСЛЕДИЯ

«ПРЕДАННЫЙ ВАМ
ЮРИЙ ГОВОРУХА-ОТРОК»
аздел этот, несмотря
на свой небольшой
объем, объединяет
практически все дошедшее до наших
дней эпистолярное наследие Говору-
хи-Отрока, которое удалось выявить
в архивах Москвы и Петербурга
(подготовлено А. П. Дмитриевым). Есть
еще надежда на киевский архив
H. H. Страхова, у которого была
переписка с Говорухой-Отроком, но вот
письма к Фету точно не сохранились
в его архиве, не сохранилось также
ни одного письма к родственникам.
После смерти Говорухи-Отрока его
архив оказался в руках брата по матери
М. И. Прожанского, со слов которого
водной из редакционных заметок
газеты «Южный край» приводились
некоторые биографические
подробности из жизни покойного и
упоминалось о намерении собрать все письма
покойного и подготовить издание его
сочинений (ЮК 1896. 9 дек. №5472.
С. 2). Видимо, часть корреспондентов
успела передать свои материалы
наследникам, но издательским планам
не суждено было осуществиться,
архив бесследно пропал, а с ним и пись-
-783-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
ма к Говорухе-Отроку Вс. Гаршина, К. Леонтьева, Н. Страхова,
Ап. Майкова, А. Фета.
Небольшая часть сохранившихся писем Говорухи-Отрока
говорит о том, что эпистолярный жанр вряд ли занимал большое
место в его творчестве, поскольку, как он писал В. В. Розанову,
в силу необходимости постоянно писать в газету, от него все
время требовалась «черезмерная нравственная и умственная
выносливость, кошачья живучесть, чтобы, сделавшись
журналистом, не обратиться в журнального смерда, не погубить
окончательно своего дарования» (наст, том, с. 806). В том же письме
он признавался, что охотно сменил бы эту стихию многописа-
ния на место провинциального учителя; но в отличие от
Розанова этот путь был закрыт для него хотя бы потому, что он не имел
законченного образования.
В журнального смерда он, разумеется, не обратился, но,
судя по сохранившимся письмам, досуга для обмена мыслями
в эпистолярном жанре не имел, и даже там, где, как в письме
к С. А. Петровскому, речь шла о тяжелой болезни близкого ему
человека, соболезнования выражались чрезвычайно
экономично. С другой стороны, единственное известное письмо к Ап.
Майкову содержит размышления о его творчестве, которые он не
успел изложить в форме статьи, но это единственный
сохранившийся образчик эпистолярного обмена мыслями. Ценность
сохранившихся писем Говорухи-Отрока заключается еще и в
содержащихся здесь биографических реалиях, например, письмо
к С. А. Венгерову включает единственное указание на его
анонимное сотрудничество в «Отечественных записках», есть и
другие немаловажные реалии, но ввиду отсутствия ответных писем
далеко не все из них удается расшифровать.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
А. А. АЛЕКСАНДРОВУ
<Декабрь 1892 г. — декабрь 1894 г.>1
Дорогой А. А.!
Посылаю корректуру. Все мои поправки и вставку
можно сделать в 2—3 часа. Превосход<н>о было бы, если бы
выправленную мне прислали бы сегодня же (хотя поздно,
-784-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — А. А. Александрову
пусть в 11, в 12 ч<асов>), — тогда я Вас не задержу, ибо
последнюю правку просмотрю в 1/2 часа и с тем же
рассыльным отправлю назад. Если же нельзя, то пусть завтра,
часам к 12 ч. <так!>, — через 1/2 ч<аса> получит и назад.
Простите, что посылаю записку не в конверте, — нет
конверта.
Ваш Ю. Г.
2
<Декабрь 1892 г. — декабрь 1894 г.>1
Дорогой А. А.!
Мне прислали только корр<ектуру> с оригинала,
сданного мной во 2-й раз. А корр<ектуру>, мною
выправленную и которую исправленную должны были прислать — не
прислали.
Я, по пути в редакцию, зайду часов <в> 9 к Вам; если бы
можно было к этому времени вытребовать и ту корректуру?
Ваш Ю. Г.
3
<Декабрь 1892 г. - март 1893 г.>]
Дорогой А. А.!
Оставляю Вам половину статьи о Кор<оленке>; другую
половину доставлю в пятницу утром. То, что доставлено,
можно набрать в один день без всякого сомнения. И так
завтра утром сдайте, а в пятницу утром или завтра
вечером (хотя бы поздно) пусть пришлют мне корректуру.
Статья вложена в книгу для вставок.
Ваш Ю. Г.
4
<7 апреля 1893 г^1
Дорогой А. А.!
Приготовьте, пожалуйста, мне к завтрему 100 р.; я
завтра зайду. Если Вас не застану, то оставьте кому-нибудь, кто
будет в редакции.
ЪгшЮр. Г.2
-785-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
5
<Апрель 1893 г^1
Дорогой А. А.!
Переплетчик и не думал доставить в склад «Московских
ведомостей» Короленку. Он Вас обманул. Ради Бога
поторопите его, чтобы он немедленно доставил.
Ваш Юр. Говор.
6
<18 сентября 1893 г.>1
Дорогой Анатолий Александрович!
Пришлите мне «Историю древней философии» Вин-
дельбанта2, и я дам о ней рецензию для след<ующей>
книжки3.
Ваш Юрий Говоруха-Отр.
Отчего не зайдут ко мне ни отец Иосиф, ни Лев
Александровича 4
<Адрес на обороте:> Здесь
Тверская, дом Гинцбурга5, редакция
«Русского обозрения»
Анатолию Александровичу
Александрову
7
<14 августа 1894 г.>1
Дорогой А. А.!
Если Вы завтра, в понедельник, приедете ко мне
обедать между 4—5, то очень меня обрадуете. У Вас же день
свободный, так как праздник.
Ваш Ю. Г.
Дача Виноградова, № 34.
8
<Без даты>
Дорогой А. А.!
Податель сего, г. Гуторов1, принесет Вам статью,
которую я прочел и нахожу очень замечательною и выдающе-
-786-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — Ф. Д. Батюшкову
юся среди той дребедени, которая по части критики
встречается в журналах. Мой совет — взять эту статью для «Рус-
ск<ого> обозр<ения>». Впрочем, прочтите сами и увидите.
Автор (которого я сегодня в первый раз увидел) хотел бы,
чтобы это дело сделалось скорей, так к<ак> он очень
нуждается.
Ваш Юрий Говоруха-Отрок
Он показался мне диким и застенчивым — примите его
поласковее, чтобы ободрить.
Ю.Г.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
Ф. Д. БАТЮШКОВУ
9
19 окт<ября 1889 г.> \ Харьков.
Милостивый Государь (извините, имени и отчества
Вашего не знаю)! Очень сожалею, что извращенная
передача Вашего реферата в «Новостях» повела к тому, что я
сделал Вам несколько несправедливых упреков2 — тем более
сожалею, что, судя по Вашему письму, наши взгляды на
значение науки и ее границы, по крайней мере в общем,
совершенно сходятся3. Но моя вина, как Вы видите,
невольная. Хорошо зная нравы гг. газетных репортеров, я все же
не мог предположить, чтобы Ваш реферат был в такой
степени перевран, т. е. чтобы все было передано решительно
наоборот. Очень Вам буду благодарен за высылку Вашей
статьи: это мне даст предлог заняться снова той же, весьма
любопытной темой, которой в своей заметке я едва
коснулся. Что касается моего недоумения по поводу того, что
Вы читали реферат о Бурже в 0<бществе> р<омано>-г<ер-
манской> ф<илологии>4 — то оно объясняется тем, что
я считаю роман Бурже довольно посредственным
литературным произведением5. Быть может, он имеет значение
как «признак времени», но не имеет его как литературное
-787-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
произведение6. Будь иначе, я не упрекнул бы общество за
то, что оно, на этот раз, расширило программу своих
занятий.
Вы пишете, будто я утверждаю, что Бурже «обобщил
лишь частный случай»; или я неясно выразился, или Вы не
совсем внимательно прочли мою статью. Как раз
наоборот; я именно обвиняю Бурже в «лубочном приеме» за то,
что он описал лишь частный случай, не обобщивши его7;
я именно и главным образом поэтому не придаю роману
Бурже значения произведения художественного.
О свободе науки — конечно, о моральной — я думаю,
что наука должна быть свободна в пределах умственной
и нравственной дисциплины, необходимой для всякого
человеческого, а след<овательно>, и несовершенного дела.
Без такой дисциплины наука тотчас же станет ненаучной,
что мы и видим в современной науке. Кажется, и Вы с этим
согласны.
Не могу согласиться с приведенной Вами цитатой:
«Ничто так не разобщает людей, как претензия обладания
истиной» и т. д. «Претензия обладания истиной» —
действительно разобщает, но действительное обладание истиной,
напротив, ведет к полной терпимости уже потому, что
обладание истиной дается не столько логическим
процессом мысли, сколько упорной работой над нравственным
самоусовершенствованием. А тот, кто пережил такую
работу, не может быть нетерпимым.
Примите уверение в совершенном уважении.
Юрий Говоруха-Отрок
P. S. Извините, что посылаю это письмо в конверте
с редакционным штемпелем, но другого нет под руками.
Извините также, что адресую письмо прямо к Батюшкову,
но, как уже сказал, имени-отчества Вашего не знаю.
-788-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — С. А. Венгерову
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
С. А. ВЕНГЕРОВУ
ю
Харьков, 30 августа <1888 г.?>1
Милостивый Государь Семен Афанасьевич!
Прежде всего должен просить Вас не считать за грубую
невежливость с моей стороны то, что на Ваше письмо, в
котором Вы просите сообщить Вам мою «лит<ературную>
историю» для Вашего «Словаря»2, отвечаю только теперь.
Дело в том, что и самое письмо, пущенное чуть не
полгода назад, я получил лишь на днях. Что станете делать?
«Бывают странные сны, а наяву страннее»3. Не могу и сам
себе объяснить, каким образом это письмо, адресованное
в контору «Юж<ного> края», затерялось, и лишь теперь
конторщик, перебирая для чего-то старые бумаги, нашел
его и доставил мне. Что касается моей «биографии», то...
не занимая решительно никакого места в русской
литературе и не надеясь занять его в ее истории, обнародовать
эту «биографию» я считаю излишним.
Если же Вы считаете нужным, для полноты Вашего
«Словаря» или по иным соображениям, упомянуть в нем
и мое имя, то вот Вам мой литературный «формулярный
список», насколько могу припомнить.
В 1880 году, в ноябрьской, кажется, книжке «Слова»,
напечатан мой этюд «Эпизод из ненаписанного романа»,
подписанный «Юрко»4. Отзыв о нем — в «Голосе»5, № не
могу указать, но вскоре после появления моей статьи в
журнале. Другие отзывы не знаю — не следил.
В журнале «Поляр<ная> звезда» 81г., кажется июнь,
рассказ «Fatum»6. Отзыв —в «Порядке»7, кажется, в том же
месяце. Говорили мне еще про Вашу статью об этом моем
очерке, но этой статьи я разыскать не мог. Не знаю —
была ли8.
В журнале «Мир» (харьковский), в октябре 81г., «В
болоте», сцены9. Отзыв в «Нов<ом> времени»10 вскоре по
выходе книжки. В том же журнале повесть «Юнкер Дубя-
-789-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
га» (октябрь или ноябрь) и, отзыв — в «Неделе» вскоре по
выходе книжки12. В «Мире» же 81г., декабрь, — начало
повести «До горького конца» 13; отзывов не помню — не
следил. В «Голосе», если не ошибаюсь, в № от 12, 13, 14 или 15
января 82 года, — большой фельетон о моей лит<ератур-
ной> деятельности вообще и.
В 82 году в «Вес<тнике> Европы», сентябрь, — очерк
«Отъезд» 15, ноябрь — очерк «Развязка»16. Отзывы во всех
почти газетах — помню, в «Нов<ом> вр<емени>» 17,
«Голосе» 18, «Новостях» 19 вскоре по выходе ноябр<ьской>
книжки «Вестн<ика>» и статью Михаилов<ского> в «Отеч<е-
ственных> зап<исках>»20. В «Литерат<урном> сборнике
«Родника», кажется, 87 года, — очерк «Светлый
праздник»21.
Все, что в «Слове», в «Мире» подписано «Юрко». В «Ве-
ст<нике> Евр<опы>» подписано «Г. О.». Да еще. В
«Огоньке» 82 года, за июнь или июль, легенда «Поцелуй любви»,
под<пись> «Юрко»22.
Отдельной брошюрой издан ред<акцией> «Родника»
мой рассказ «О том, как правда из мира пропала» —
подписано «Г. О.»23.
Извините, пожалуйста, за все «кажется». Я не имею под
рукой ни моих беллетр<истических> произведений, ни
отзывов о них, а пишу по памяти.
Затем в «Юж<ном> крае», начиная с сентября 81 г. и по
сей день (с перерывами в полгода от января 82 по июнь
8224), множество публицистических и критических
статей. Укажу лишь те, которые у меня сохранились. (Все
статьи в «Юж<ном> крае» под буквой Г. — этою буквой в
газете, кроме меня, никто не подписывается.)
В № 314, 81 г., 24 ноября, — крит<ическая> статья о
«Песни торжествующей любви» Тургенева25.
В №№ 710и714от15и19 января 1883 года
критическая статья, озагл<авленная> «Новая повесть Тургенева» —
Клара Милич26.
В № 1388, от 6 января 1885 г., в статье «На
передвижной выставке» разбор картины: Ярошенко «Причины
неизвестны» и Репина «Не ждали»27.
-790-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — В. M. Гаршину
В № 1969 от 21 сентября 1886 года в статье (большой
фельетон) «На перед<вижной> выставке» разбор
картины Поленова «Больная»28.
В № 1482 от 17 апреля 85 г. — большая статья: «Томазо
Сальвини в шекспировских ролях» — «Гамлет»29.
В том же месяце, но раньше — еще три статьи о
Сальвини в Отелло30.
Вот все, что могу сообщить Вам.
Пользуясь хотя мимолетным нашим знакомством,
решаюсь обратиться к Вам с маленькою просьбою. Не
знаете ли Вы точного заглавия книги отца Федора Бухарева31
(книга упоминается в статье Григорьева32) «Православие
и современность»33 или в этом роде? Не знаете ли также,
от кого можно выписать эту книгу? Если сообщите об этом,
адресуя в ред<акцию> «Юж<ного> края» на мое имя, то
чрезвычайно обяжете уважающего Вас Юрия Говоруха-
Отрока.
Да. Помещал рецензии в «От<ечественных> запис<ках>»
и в «Деле» в 78 г. и в 79, кажется м.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
В. М. ГАРШИНУ
и
<Между 8 и 11 сентября 1879 г.>1
Не знаю, как и благодарить Вас, В<севолод> М<ихайло-
вич>, за участие, принимаемое Вами во мне и в моих
писаниях, и за Вашу готовность похлопотать по моим
литературным делам. Вы получили уже, конечно, мою записку
при письме Е<катерины> С<тепановны>2 — теперь пишу
подробнее, так как вчера получил письмо от М<ихайлов-
ского> и потому уже совершенно определенно знаю, в чем
дело. Письмо это меня крайне удивило и огорчило. Когда
Вы приедете, я покажу его Вам и Вы сами увидите, что
после такого письма, несмотря на его любезный тон, я уже не
-791-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
могу и не хочу иметь никакого дела с редак<тором> «От<е-
чественных> зап<исок>»\ Это дело конченное, и такое
решение явилось у меня не под влиянием минуты и
раздражения, а совершенно обдуманно, так что, я уверен, не
переменю его. А отседова вытекает многое, на первый раз
много поручений и просьб к Вам.
Об том, чтобы как бы то ни было пристроить статью4, —
я уже писал. Это мне желательно и важно во многих
отношениях. Попробуйте в «Слово» (но там была недавно
статья о Кр<естовском>5), в «Рус<скую> речь» (это ничего,
м<ожет> б<ыть>, что я ругаю Мар<кова>6, — бывает!),
в «Живопис<ное> обоз<рение>» (кажется, они печатают
критич<еские> статьи)7 — и затем вообще куда только Вам
заблагорассудится — я отдаю это на Вашу волю, вполне
полагаясь на Ваши такт и некоторую опытность в этих
делах. На месте же Вам все видней. Теперь 2-е. Постарайтесь
устроить мне какую-нибудь работу (какую угодно, даже до
корреспонденции) где-нибудь в журнале или газете (где
угодно, даже до «Новостей»). Писания мои Вы знаете,
и сколько я мог видеть — одобряете, так что можете
действовать в этом случае с чистой совестью. Я8, как Вам
часто это говорил, охотнее бы занялся какой-нибудь другой
работой, напр<имер> уроками, нежели этим бумагомара-
тельством, но, как Вы знаете, ничто другое для меня
невозможно, а работать надо, так как иначе, в самом
непродолжительном времени, придется либо нищит<ь>ся,
либо издыхать с голоду, к чему я еще вовсе не расположен.
Письмо это Вам передаст прилагаемая при сем девица
Аполлинария Иустиновна Молчанова9, девица хорошая,
с которой, я уверен, Вы охотно познакомитесь. Для
характеристики сей девицы могу, между прочим, привести
следующий весьма курьезный факт10: она весьма настойчиво
и раздражительно даже отказалась передать мое письмо
к Мих<айловскому>, объявивши, что она его терпеть не
может и знать не хочет. (Это, конечно, между нами.) За
что? — Ты, Господи, веси! — и, м<ожет> б<ыть>, это
поступок даже довольно дикий, но неправда ли — 9/10 девиц не
сделали бы этого.
-792-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — В. M. Гаршину
Заключаю: — я б никогда не решился навязывать на Вас
все вышеизложенные, довольно неприятные обузы, но
Ваше расположение ко мне, а еще более то, что Вы
находите мои писания не совсем дурными и не совсем
бесполезными, значительно успокаивают мою совестливость.
Книги след<ующие>: «Патфиндер» и — 1 эк<земпляр>,
«Ев<гений> Онег<ин>» — 1, «Фауст» — 2. В записке я еще
написал «Der Wert<her>» 12 — но это ошибка.
Ваш Юрий Гов.
В «Слове» была отвратительная статья о Кр<естов-
ском> дурачка Боборыкина; м<ожет> б<ыть>, они
согласятся напечатать мою с оговоркой, что хотя у них была
статья об этом предмете, но они помещают потому, что здесь
рассматривается дело совсем с другой точки зр<ения>, не
затронутой в той статье? Скорее всего, конечно, можно
бы было, думаю, устроиться с «Словом» 13.
12
12 сент<ября 1879 г.>1
Насчет всевозможных смягчений и изменений я, В<се-
волод> С.2, зная Вашу деликатность и уважение к чужим
мнениям вообще, а кроме того, еще, в частности, и
расположение ко мне, даю Вам carte blanche3. Желательно,
конечно, чтобы смягчений было меньше, тем более что,
прочтя статью в теперешнем ее виде, Вы увидите, что, на-
пр<имер>, относительно Маркова многое если не
смягчено, то сказано гораздо серьезнее, нежели в той редакции,
которую я Вам читал.
Вы, конечно, уже получили мое письмо через Молчали-
ну, так что насчет этих дел прибавить больше нечего,
кроме еще раз моей благодарности. Об статье же, не с
деловой точки, и об Мих<айловском>, я Вам скажу вот что. Как
Вы верно уж заметили, я человек из довольно
самолюбивых, но не из глупых, а потому мелочности во мне нет и
себе и своим работам я всегда знаю настоящую цену. Цена
эта не высокая, правда, но все же малость повыше того,
что предлагается теперь на рынке. Статье тоже цена не
-793-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
особенно высокая, даже меньше той, на которую я4
способен написать — я могу написать лучше, — но все же, опять-
таки, статья немного получше того, что предлагается на
рынке. Если б не нужда, я подождал бы ее печатать и
разработал бы полнее то, что в ней лишь намечено. Но,
кроме того, меня побуждает еще ее напечатать во что бы то
ни стало другое обстоятельство. Я не знаю, что такое
говорил Вам М<ихайловский> насчет моей статьи, что Вас
так раздразнило, но мне он написал, что статья не м<о-
жет> б<ыть> напечатана потому, что она плоха, бледна
и пр. Я сам лучше его знаю, что она плоха, что даже я могу
написать лучше, но плоха вообще, а относительно статей
Скабичевского, Боборыкина и пр. и пр. и даже его, Ми-
х<айловского>, — она очень хороша — это я твердо знаю,
это, думаю, и он твердо знает... Когда Вы приедете и
расскажете разговор с ним, я уже ясно увижу, что это —
недоразумение, непонимание или то, в чем мне было бы так
больно убедиться, что я иногда весьма малодушно
начинаю проклинать тот час, когда задумал и написал эту
проклятую статью.
Теперь Вы понимаете, что мне еще вдвое необходимее
напечатать ее. Ну-с, еще об делах. Вы, конечно, лучше
знаете, что и как в «Слове», но мне все не верится: вдруг —
биология5, социология, всякие физиологические подкладки,
позитивизм (хотя, точно, — такой, что во всем мире такого
нет) — и моя статья. Что-то невероятное. Впрочем, чего
на святой Руси не бывает, а потому с нетерпением жду.
Если напечатают, то дам им еще ряд статей, надеюсь,
лучших чем эта...
Жду и надеюсь!
«Остальное... молчание...», как говорит Гамлет6.
Ваш Юрий.
-794-

'= Ю. Н. Говоруха-Отрок — И. M. Кондратьеву =
13
<26 апреля 1880 г.>
Милостивый Государь!1
Из прилагаемой выписки из «Голоса»2, на который Вы
так уверенно ссылались, Вы увидите, что память на этот
раз Вам изменила.
В гостиной Ваших родственников, а моих хороших
знакомых я, связанный общепринятыми формами
вежливости, обязательными для всякого порядочного человека,
воздержался от надлежащего Вам ответа. Дружественные
отношения к Вашим племянникам3, а равно и уважение
к Вашей сестре4, заставляют меня и теперь оставить без
дальнейших последствий Ваш поступок, от
характеристики которого меня удерживает нежелание, уподобляясь
базарным торговкам, отвечать задним числом
оскорблением на оскорбление.
Надеюсь, впрочем, что этот случай заставит Вас на
будущее время быть осторожнее в Ваших выражениях, помня,
что не везде считаются не оскорбительными выражения, не
принимаемые, быть может, за оскорбление в среде, где
Вы вращаетесь.
Юрий Говоруха-Отрок.
26 апреля
1880 г.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
И. М. КОНДРАТЬЕВУ
14
<12 апреля 1884 г.>
Милостивый государь
Иван Максимович!
Не имея возможности лично присутствовать в общем
собрании *, имеющем быть в апреле настоящего года, я пе-
-795-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
редаю Вам мой голос, с правом располагать им по Вашему
усмотрению.
С искренним почтением имею честь пребыть готовый
к услугам
Юрий Говоруха-Отрок.
12/IV-84.
15
<31 марта 1889 г.>
Право моего голоса на предстоящем общем
собрании Членов Общества русских драматических писателей
и оперных композиторов предоставляю в распоряжение
Члена Общества Ивана Максимовича Кондратьева.
Харьков, Марта 31 дня, 1889 г.
Член Общества Юрий Говоруха-Отрок.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК-
К. Н. ЛЕОНТЬЕВУ
16
<2 апреля 1891 г.>
Ну вот видите, многоуважаемый Константин
Николаевич, не всем «приятелям» свойственно не отвечать на
письма, в доказательство чего и препровождаю в Вашу
отшельническую келию сие малое рукописание.
Все Ваши поклоны я справил: и Грингмуту, и
Тихомирову. Статья Вл<адимира> Андр<еевича> \ о которой Вы
пишете, здесь произвела впечатление, несмотря на
некоторую свою косность. Эту тему надо бы развить подробнее,
что я собираюсь сделать2, да никак не соберусь.
Могу сообщить Вам известие, что Ваших поклонников
все пребывает. Недавно, по моему указанию, Розанов
(который пишет в «Русском вестнике»3) прочел Ваш
«Восток, Россию и Славянство»4 и пришел в такой восторг,
который он излил в письме ко мне и который даже меня,
-796-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — К. H. Леонтьеву
Вашего давнего и закоренелого поклонника, изумил. Он
потребовал, чтобы я указал ему все, что Вы писали кроме
«В<осток,> Р<оссия> и С<лавянство>», и также, если я с
Вами знаком, чтобы я «описал» ему Вас. И то и другое я
исполнил. Пошлите ему Вашего Зедергольма5, если у Вас
есть лишний экземпляр; Вы его этим не только обрадуете,
а прямо осчастливите. Адрес его — г. Елец Орловской гу-
б<ернии> в Гимназию Василию Васильевичу Розанову.
Я ему послал по его просьбе несколько экзем<пляров>
оставленных Вами у меня книг «В<осток,> Р<оссия> и С<ла-
вянство>», которые он будет пропагандировать с жаром.
История моя с Гротом еще не кончилась6. Вся
компания этих сентиментальных и казен<н>окоштных
философов, увидя, что бороться со мной в печати не так-то легко,
как они думали, избрала иное оружие. Они распускают
обо мне всевозможные сплетни с упорством и
виртуозностью, достойными просто приятной и приятной во всех
отношениях дамы7. Ну и на здоровье.
Ужасно хочется слетать к Вам в Оптину8, но не могу
никак вынырнуть из суеты мира сего.
Розанов собирается писать об Вас статью в «Рус<ском>
вест<нике>» 9 — пишет мне, что уже у него есть 18 страниц.
Ну, до свиданья. Преданный
Вам Юрий Говоруха-Отрок.
2 апреля; 91 года.
17
<18 июня 1891 г.>]
Многоуважаемый
Константин Николаевич!
Я намереваюсь сделать набег на Вас, т. е. приехать в
Оптину Пустынь недели на 3. Приеду с женой. Она учится
в консерватории и должна держать экзамен в августе2.
Поэтому непрерывно играет гаммы. Итак: 1) Можно ли в Оп-
тиной в монастырской гостинице играть на фортепьяно?
2) Можно ли таковое достать в Козельске3 или где-либо
в окрестностях напрокат?
-797-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
Если Вы на сии вопросы ответите телеграммой: «да»
или «нет» (ибо письмо ходит долго), то несказанно меня
обяжете. Телеграфировать надо:
Харьков, Аптекарский переулок с Михайловской
улицы, №204.
Простите за все сии мои навязчивые просьбы.
Ваш
Юрий Говоруха-Отрок
18 июня
Харьков
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК-
An. H. МАЙКОВУ
18
<7 октября 1892 г.>1
Многоуважаемый Аполлон Николаевич!
Мне очень отрадно было получить Ваше письмо,
потому что Вы, как писатель, почти с детства занимали место
в моей душе. Мне очень отрадно было услышать от Вас,
что, по Вашему мнению, я кое-что понял и почувствовал
в Вашей поэзии глубже, чем понимают другие, — хотя я,
к сожалению, никогда не имел случая вполне высказать
свои мысли о Ваших произведениях. Но если я кое-что
и понял, то потому, что Ваша поэзия играла
немаловажную роль в моей жизни. Иные Ваши произведения я не
читал только, а переживал их: особенно «Три смерти», «Два
мира» и «Пульчинеля»2. Иногда же случалось так, что
какое-нибудь новое Ваше стихотворение для меня как бы
отливало в форму мое собственное неопределенное чувство,
давало ему смысл. Так было, например, с стихотворением
«Дорог мне перед иконой»3 и со многими другими.
Видите, как я Вам много обязан. То, что Вы пишете о «Двух
мирах», я давно уже предчувствовал и так и понимал. В своей
статье о Ренане я не точно выразился, сказавши, что это
Люции, Луканы, Деции переживали глубокий душевный
-798-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — An. H. Майкову
переворот, приводивший их к христианству,
превращавший гонителей в мучеников. Не именно эти, но этого
типа, конечно. Ваш Люций, Ваш Деций — лица законченные,
язычники, умирающие язычниками, но в мрак их души
мог проникнуть свет. Вы совершенно правы, показавши
их умирающими во тьме, ибо надо было показать этот
созревший в веках плод всего языческого мировоззрения —
и уже иная задача тех же Люциев и Дециев, т. е. людей
того же типа, показать в виде пшеничного зерна, которое
если не умрет, не оживет4, другая задача — показать, как
они умерли и ожили. Это Вы хотели исполнить, создавая
образ Марцелла. Марцелл, по-моему, тот же Деций по типу;
и он «последний римлянин»; это Деций — обратившийся
в христианство. Разум был и для него законом жизни.
Предполагаемые Вами вставки и изменения еще более
убеждают меня в этом, и конечно, эти вставки в речь Марцелла
черезвычайно осветят дело. Меня всегда поражала одна
черта, бросающая яркий свет на Деция. На стр. 372—3735
монолог Люция, обращенный к Децию. Перед ответом
Деция у Вас стоит: Деций (уклоняясь от впечатления). Эта
ремарка поразительна! Вот Марцелл-то и есть Деций, не
уклонявшийся от впечатления. Так ли я понял? Но, к
сожалению, Марцелл у Вас вышел лицом бледным и неясным —
таким же, хотя и сделается немного яснее, останется он
и после предположенных вставок. Если бы Марцеллу
яркость Люция или Деция!
Между неофитами у Вас есть Деций-Марцелл.
Черезвычайно жаль, что между ними также нет Люция, т. е. не
Люция «Трех смертей», а римлянина этого типа. Это лицо
между неофитами столь же и более необходимо, как и Мар-
целл-Деций.
Люций глубже Деция. Он не верит ни в свой разум, ни
в свою совесть, а между тем он натура сильная и
трагическая, как и Деций, — и вот почему он ближе к истине,
нежели Деций, верящий в Рим, в свой разум и в свою совесть.
Идею Рима, конечно, нельзя было выразить в Люций,
и это Вы поняли, заменивши «Смерть Люция» «Двумя
мирами» с Децием6. Но «Смерть Люция», столкновение Лю-
-799-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
ция с христианами, должна быть написана. Кто такой Лю-
ций? На вид это Гамлет языческого мира, только Гамлет
без «гамлетовского вопроса» о той стороне безвестной,
«откуда никогда не возвращался путник»7. Вот почему он
равнодушно живет и равнодушно умирает, но на всем его
образе лежит колорит какой-то странной грустной
задумчивости.
Простите меня за эти замечания и за их неполноту
и неясность. Я потому только решился их сделать, что
дело шло о «Двух мирах», произведении, близком моему
сердцу. Но, к сожалению, в письме всего не напишешь,
и мне бы доставило большую радость побеседовать с Вами
о «Двух мирах», имея в руках книгу. Когда перечитываю
«Два мира», множество мыслей приходит в голову, но
держать и запомнить их и даже изложить в письме очень
трудно. К сожалению, дела мои так сложились, что
нынешнюю зиму вряд ли придется мне побывать в Петербурге.
А когда же выйдет новое издание Ваших сочинений?
Скоро ли? Будет ли там что-нибудь до сих пор не
появлявшееся в печати?
Это письмо посылаю Вам чрез H. H. Страхова, так как
Вы забыли упомянуть свой адрес.
Душевно Вам преданный
Юрий Говоруха-Отрок
7 октября
Арбат, Серебряный пер.8, дом Баумгартен9.
Приложение
Ал. А. МАЙКОВ - Ю. Н. ГОВОРУХЕ-ОТРОКУ
26 сент<ября> 1894
Многоуважаемый Юрий Николаевич!
Обращаюсь к Вам с покорнейшею просьбою — не
разъясните ли Вы мне одного обстоятельства, которого я
понять не могу. С неделю тому назад или более я отправил
в редакцию «Русского обозрения», на имя г.
Александрова1, стихотворение «К портрету Гос<ударя> И<мперато-
-800-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — С. А. Петровскому
ра> Александра Александровича» — написанное до его
кончины, в котором указал, как я понимаю, самый исходный
пункт той силы и славы, которые высказались отовсюду2.
В письме просил ответа — поместит ли редакция это
стихотворение у себя или в «Моск<овских> ведомостях»,
полагая, что обе редакции близки между собою, ибо в обоих
изданиях встречаю имена тех же — любезных для меня
сотрудников. На письмо мое от редакции ответа не получил,
почему телеграфировал, прося что-нибудь ответить. И
телеграмма оказалась тщетною. Вот я и решился просить
Вас — написать мне — не провинился ли я чем перед г.
Александровым3 или он не признает мои стихи годными
почему-нибудь для журнала его и совестится отвечать мне
отказом? Ей-Богу, я не обижусь, <если> дадут мне
отрицательный ответ, и никак оттого не изменю своего взгляда
на журнал, который мне очень симпатичен. Будьте так
добры, не откладывайте исполнение моей просьбы,
чтобы я мог еще до 1-го числа распорядиться иначе моим
стихотворением 4.
Весь Ваш А. Майков
Адрес свой в письме я сообщил — вот он:
Петербург, Садовая, 495. Ап. Ник. Майкову.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
С. А. ПЕТРОВСКОМУ
19
<Москва, 20-е числа августа 1892 г.>1
Дорогой Сергей Александрович!
Только что возвратился в Москву и только что прочел
Ваше последнее письмо к Вл<адимиру> Андр<еевичу>2.
Я совершенно ужаснулся: что это такое делают с бедною
Ольгою Ивановной3 немецкие шарлатаны! Порадовало
меня лишь то, что Вы, судя по письму, хотя и в
подавленном состоянии, но все же сохраняете бодрость духа.
Поддерживайте ее в себе ради Бога. Вы пишете: «Как верить?»
-801-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
Но кто же, кто же из нас верует как следует, кому из нас не
приходится повторять: «Верую — помоги моему
неверию» 4? В этом все дело — это и поддерживает. Чем больше
просишь о вере, тем более она разгорается — и тухнет,
когда перестаешь просить. Как Вы хорошо сделали, что
обратились к о. Иоанну5. Он сказал: «Молитесь». Вы
спрашиваете: «Как молиться?» Найдите в себе силу Вы, и
Ольга Ивановна, молиться ничего не ожидая, молиться не о чем-
нибудь, а о том только, чтобы Бог сделал так, как лучше.
Это настоящая молитва.
Ну вот, хотел Вам написать, чтобы утешить Вас, и
чувствую, что ничего не выходит: не умею. Но мне до слез
жаль Вас и Ольгу Ивановну. Когда я читал Ваше письмо,
она так и стояла перед глазами такою, какою я видел ее на
вокзале: здоровою и хотя грустною, но бодрою... Ну, до
свидания и да хранит Вас Бог. Ольге Ивановне передайте
мой искренний привет. Дай Бог ей здоровья и бодрости
душевной. Не падать духом — это не только главное, это всё.
Ваш Юрий Говоруха-Отрок
<Адрес на конверте :> В Германию
Herr S. Petrofski
Klinik des Herrn Professor
Pagenstecher6
Wiesbaden
Deutschland
Ю. H. ГОВОРУХА-ОТРОК -
В. В. РОЗАНОВУ
20
<Первая половина февраля 1891 г.>1
Милостивый Государь
Василий Васильевич!
Я только что получил записку С. А. Петровского2 с
приложением Вашего письма и статьи3, которую он просит
меня прочесть и дать свой отзыв. Я тотчас же прочел ее.
-802-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — В. В. Розанову
Без сомнения, она будет напечатана, по крайней мере,
я настойчиво выскажусь в этом смысле, но когда — это уж
их, редакционное дело, относится к редакционной
технике4, в которой я ничего не понимаю. Вероятно, в
непродолжительном времени, но, не видавши никого из
редакции, не могу Вам точно сказать когда.
Я очень рад, что случай дает мне возможность хотя
письменно вступить с Вами в непосредственные
отношения. Из моих статей Вы, вероятно, уже заметили, что
Ваши работы возбуждают во мне живейший интерес5.
У нас с Вами много точек соприкосновения и даже, в
сущности, одна общая идея, из которой мы оба исходим; но
о Гоголе — конечно, мы стоим на разных концах, хотя,
возможно, кончим тем, что и здесь сойдемся, если обои
доведем до конца наши взгляды. Конечно, буду Вам
отвечать, хотя очень трудно хотя что-нибудь выяснить в
небольшой статье... Необходима монография о Гоголе,
которую я, рано ли поздно ли, решился написать6. Читали ли
Вы мою статью в «Русс<ком> вестн<ике>», январь, «Лите-
рат<урножрит<ические> очерки», подписанную — Ю.
Елагин? 7 Там тоже кое-что говорится о Гоголе8, на что мне
хотелось бы обратить Ваше внимание9. Статью, о которой
я упоминаю в своей заметке «Нечто о Г<оголе> и Д<осто-
евском>» 10, я Вам вышлю. Она именно написана по
поводу мнений Градовского и, т<аким> о<бразом>, бьет прямо
в центр дела.
На Ваше отрицание Гоголя я смотрю как на последний
фазис той борьбы, которая приведет к пониманию Гоголя.
Это фазис необходимый, и Ваша заслуга в том, что у Вас
достало мужества довести дело до конца, т. е. до прямого
отрицания Гоголя и.
Не бываете ли в Москве? Как бы одолжили, если сие
Вам не противно, посетивши меня.
Вам преданный
Юрий Говоруха-Отрок12
(Ю. Николаев)
Софийская набережная,
Кокоревская гостиница13, № 78.
(«Елагин» «Русского вестника»)
-803-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
21
<Вторая половина февраля 1891 г.> 1
Многоуважаемый Василий Васильевич!
Извините, что немного запоздал с этим письмом, так
что оно прийдет <так!> к Вам позже, нежели
напечатанная Ваша статья и мой ответ на нее2. Жалею, что не мог
отвечать Вам пространнее, чувствую, что ответ не
удовлетворит Вас. Мою первую статью о Гоголе, которую обещал
прислать Вам3, никак до сих пор не могу разыскать, но как
только разыщу, пришлю, равно и о Достоевском4. То, что
Вы пишете о Леонтьеве, мне очень приятно: я также
большой его поклонник. В цитате моей не было неточности,
на которую Вы сетуете. Я цитировал его книгу «Визан-
тизм и славянство», которая уже вторым изданием вошла
в один из томов «Восток, Россия и Славянство»5. С
Леонтьевым я знаком. В сентябре он был в Москве и,
заинтересованный моими статьями, посетил меня. Таким образом мы
познакомились, а потом, в продолжение двухмесячного
его пребывания здесь, часто бывали друг у друга, ведя
бесконечные и азартные споры. Он, хотя старик, но ужасно
живой и жизненный. Живет он постоянно в Оптиной
Пустыни, и я все собирался навестить его там, да разные
дела задерживают. Если Вам случится быть в Оптиной,
зайдите к нему, он, без сомнения, рад будет Вашему
посещению 6. Он оставил мне экземпляров 25 своих книг с
просьбою раздавать их даром всем интересующимся подобными
идеями7. Если между Вашими знакомыми есть таковые, то
напишите, сколько экземпляров Вам выслать.
О Гоголе никак не могу Вам уступить, и думаю, что если
бы нам пришлось поговорить с Вами, то я успел бы
убедить Вас, что я прав. В печати это трудно сделать по
отношению к такому упорному человеку, как Вы.
Все, что Вы пишете о Гроте8, черезвычайно <так!>
верно — включительно до того, что он все-таки очень
полезен именно своею юркостью. Без сомнения. И, ввиду
этого, я никогда бы не стал «вскрывать его череп»9, если бы
он сам назойливо не вызвал меня на это. Вы очень прони-
-804-

Ю. Н. Говоруха-Отрок - В. В. Розанову
цательны, если после одного свидания с ним так верно
его угадали. Ну, желаю Вам всего хорошего.
Ваш Юрий Николаевич10 Говоруха-Отрок
Елагин — собственно и есть тоже моя фамилия, так как
мать моя урожденная Елагина.
Приложение
В. В. РОЗАНОВ
<0 журнале «Вопросы философии и психологии »>
Журнал «Вопросы философии и психологии» был и
остается эклектическим. Ушибленные опытом 60-х годов,
грубой и пошлой полемикой неуча Чернышевского с ученым
и скромным проф. Юркевичем1,— философы наши
сжались, пристыдились самих себя и своего дела, и оставили
расхаживать по полю философии таким «философам от
артиллерии», как2 Лавров-Миртов3, или пехотным
философам вроде Лесевича, и наконец философу от охранки —
Михайловскому. Продолжалось это до тех пор, пока эта
зоологическая порода военных и штатских философов не
вымерла, кажется, за упадком способности размножения,
как морские коровы Охотского моря, открытые Палла-
сом и тогда многочисленные4. Грот (Н. Я.) среди этих
прохаживающихся философов «позитивного направления»
просунул робко свой журнал, не решившись ему дать
другого названия, как «Вопросы», т. е., «может быть, вы
(позитивисты) позволите спросить». Но позитивисты едва
позволяли даже «спросить», и «Вопросы» ругались кем
попалось и сколько попалось в лагере «прогрессивного (т. е.
читай — ретроградного) направления мысли»... Поэтому
Грот лишь робко и с оговорками, как настоящая к моей
статье 5, печатал какую бы то ни было статью в похвалу
воистину страстотерпцам философии, как старец Страхов,
«до прихода Грота» державшего твердо и ни перед чем не
преклоняя знамя настоящей философской мысли,
философской пытливости, философских надежд и
предчувствий. Об этих горьких временах приходится вспоминать,
как о эпохах гонений на христианство Диоклетиана, До-
-805-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
мициана и друг., — как о пьяных временах Нерона, с
которым очень можно сблизить упившегося любовью своей
супруги6 Чернышевского*. А на Страхова я не могу
смотреть иначе, как на одного из прекрасных христианских
мучеников, христианских и философских.
22
<15-20 апреля 1891 г.>*
Многоуважаемый Василий Васильевич!
Вот какая досада, что Вы меня не застали2 — редко мне
было так досадно! И почему Вы не могли денька два
прожить в Москве? Ведь теперь Страстная и в гимназии
занятий нет. И еще досада: если бы Вы меня застали, я мог бы
Вам отдать книги Леонтьева, которые по своей ужасной
лени и безалаберности никак не соберусь Вам выслать.
Что касается до Вашего желания променять
учительство на журналистику, то заклинаю Вас всеми святыми: не
предпринимайте в этом направлении никакого
решительного шага, не повидавшись со мной и не посоветовавшись
с H. H. Страховым. Вы можете совершенно и на всю жизнь
погубить себя. Нужна черезмерная <так!> нравственная
и умственная выносливость, кошачья живучесть, чтобы,
сделавшись журналистом, не обратиться в журнального
смерда*, не погубить окончательно своего дарования.
И вот что я вам скажу: я зарабатываю журналистикой
от 5 до 6 тысяч в год, но, если бы мне предложили место
учителя в уездном городе на 2 тысячи жалованья, я сейчас
бы и охотно бросил бы журналистику. Я не перестал бы
писать, конечно, но бросил бы, чтобы избавиться от
обязательного писания. А Вы, сколько я могу судить, человек
далеко не выносливый и поэтому для Вас журналистика
была бы чистою гибелью.
* Смотри его письма к ней, напечатанные, где всякий раз, когда
местоимение подразумевает супругу, он неизменно пишет
таковое местоимение с большой буквы, перескакивая через все
барьеры грамматики, напр. «Ты», «Тобою», «Тебя»... <Примеч. авт.>
-806-

^ЕЕЕЕ— Ю. Н. Говоруха-Отрок — В. В. Розанову _==
Ну, Христос с Вами. И не решайтесь сами ни на что.
Преданный Вам Юрий Говоруха-Отрок.
К моему великому удовольствию, студентики начинают
меня читать — иные приходили ко мне4.
23
<15 октября 1891 г.>1
Простите, многоуважаемый Василий Васильевич, что
так долго не отвечал Вам: все время болел. Осень всегда
мне обходится недешево. До того расхворался, что, как
видите, уже 3-й месяц не даю ничего в «Русский вестник»2.
Здесь3 был Леонтьев4, я с ним виделся: много говорили об
Вас. Он живет теперь у Троицы5 и тоже болеет6. Смерть
отца Амвросия7, боюсь, очень его поразит. Кстати,
Петровский просил меня переслать Вам статью о Каткове,
которую и прилагаю8. Ее нельзя напечатать9 вот по каким
соображениям. Рано. Теперь из операции, направленной на
сооружение памятника Каткову, кроме скандала, ничего
не выйдет. Слишком не приготовлено к этому общество.
Только по этим соображениям, т. е. потому, что в наст<оя-
щее> время «М<осковские> в<едомости>» вообще не
находят удобным поднимать это дело, Ваша статья не
напечатана. Вообще же Петровский очень просит Вас присылать
ему статьи, которые он охотно будет помещать в «М<осков-
ских> в<едомостях>». Выбирайте любые темы. Пишите
побольше, мне одному не разорваться, и Ваши статьи
сильно бы подкрепляли и мою деятельность.
Я слышал, что Вы женились10: поздравляю Вас. Теперь-
то и писать, когда Вы имеете свой угол и и,
следовательно^ больше спокойствия12. Ну, до свидания. Я ужасно
жалею, что летом не пришлось повидаться с Вами. Не
собираетесь ли в Москву?
Ваш всегда
Юрий Говоруха-Отрок
15 октября
Малая Бронная
д. Фальковской13.
-807-

ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
24
<14 марта 1892 г^1
Многоуважаемый Василий Васильевич!
Я перед Вами виноват: одно Ваше письмо пропустил
без ответа. Пожалуйста, извините меня: все дело в моей
вине за написание писем. Если не отвечу тотчас же по
получении, то уже оно так и застрянет.
Фотографию свою послал бы Вам очень охотно, но
дело в том, что у меня ее нет. А как только соберусь
сняться, тотчас же пришлю Вам — и, кстати уже сказать, ничего
такого особенно странного в Вашем желании не вижу.
Мне самому часто хотелось видеть хотя бы портрет
людей, меня интересующих: это очень естественно.
И еще должен извиниться перед Вами. Я могу Вам
выслать 4 и даже 5 экз<емпляров> книг Леонтьева, для того
он мне их и оставил, но вот до сих пор не собрался этого
сделать. На днях непременно вышлю «Вост<ок>, Россия
и Слав<янство>». Оттиск же его статьи о Толстом2 у меня
всего один, так же как и других его брошюр. Кстати,
знаете ли Вы его книгу о Зедергольме?3 Вот ее точное заглавие:
Отец Климент Зедергольм Иеромонах Оптиной Пустыни.
Сочинение К. Леонтьева, издание 2-е. М. 1882 г., цена 75 к. У
меня тоже один всего экземпляр, который он мне подарил.
Книга интереснейшая. Не знаю, продается ли она в
Москве, но Вы можете выписать ее из Оптиной Пустыни.
Первоначально она была напечатана в виде статей в «Русском
вестнике» в конце 70-х или в начале 80-х годов4. В Ельце,
вероятно, можно найти «Русс<кий> вестн<ик>» за эти
годы — в гимназической библиот<еке>, например? О
Достоевском вот мой Вам совет: повремените со статьями о нем.
Они лучше у Вас улягутся.
В статье Вашей в «Русс<ком> вест<нике>», март5, очень
много верного, есть и одушевление, но она внутренно
ужасно разбросана, так что не произведет на читателя всего
того действия, которое могла бы произвести.
По поводу нашего спора о Гоголе Страхов мне пишет:
«У Гоголя взгляд зрелого, крепкого, строгого человека без
-808-

Ю. Н. Говоруха-Отрок — кн. А. И. Сумбатову-Южину
нежничанья и малодушной сентиментальности».
Подумайте над этим. Кстати: никак не могу разыскать свою 1-ю
статью о Гоголе6, потому до сих пор и не прислал Вам.
В отчете «Русских ведомостей» о заседании Псих<ологи-
ческого> Общ<ества>7, где я спорил с Соловьевым, все
ужасно переврано: и его и мои слова8. Впрочем, спор вообще
был бестолковый, благодаря тому, что он уклонялся от
прямой и ясной постановки вопроса.
Я также очень желал бы повидаться с Вами: неужели
это не устроится? Что бы Вам на праздниках, в свободное
от служебных занятий время, проехаться в Москву? От
Ельца, думаю, всего-то полсуток езды. Прямо и приехали
бы ко мне в Кокорево9. У меня номер большой, есть
широчайший диван, и Вы бы меня нисколько не стеснили.
Право, хорошо было бы.
Ну до свидания — и желаю Вам прежде всего как можно
больше бодрости духовной — все остальное
«приложится» 10.
Ваш Юрий Говоруха-Отрок
14 марта
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
кн. А. И. СУМБАТОВУ-ЮЖИНУ
25
<19 октября 1895 г.>1
Многоуважаемый
Александр Иванович!
Если у Вас есть экземпляр «Дворянского гнезда» Вейн-
берга2, не можете ли Вы дать мне его на один день3. Очень
бы одолжили меня.
Преданный Вам
Юрий Говоруха-Отрок.
19 октября4.
-809-

КОММЕНТАРИИ

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ
«МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ (1818-1881)
Новый критик Достоевского
По поводу статьи г. Мережковского
«О "Преступлении и наказании"Достоевского»
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 24 марта. № 82. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русское обозрение".
Март». Статья Д. С. Мережковского помещена на с. 155—186
этой журнальной книжки.
1 Мережковскому на момент создания статьи
исполнилось 24 года.
2 Неточно цитируются слова Гамлета, обращенные к
одному из актеров (акт III, сц. II), в переводе А. И. Кронеберга.
3 Имеется в виду романтический стиль прозы А. А. Бесту-
жева-Марлинского, которая изобиловала
эффектно-патетическими фразами, уже в критике 1830-х гг. иронически
именовавшимися «бестужевскими каплями».
4 В уснащенной выспренними метафорами фразеологии
проходимца Альфреда Джингля из романа Ч. Диккенса
«Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837) автором
пародируется литературная продукция эпигонов романтизма.
5 Не вполне точно приведены слова из монолога
Фамусова (комедия Грибоедова «Горе от ума», д. II, явл. V).
6 Цитата из неподписанной заметки «Задачи
журналистики», помещенной под рубрикой «Современная летопись» (РО.
1890. Т. 2. Март. С. 391) и являющейся критической репликой
на публикацию «Северного вестника», где «Русское обозрение»
-813-

КОММЕНТАРИИ
упрекалось в «партийной вражде и партийной замкнутости»
(Там же. С. 392).
7 Речь идет о развернутой рецензии, которой дебютировал
молодой критик: Мережковский Д. Старый вопрос по поводу
нового таланта: <Рец. на кн.:> В сумерках Ан. Чехова. СПб., 1887 г.;
Рассказы Ан. Чехова. СПб., 1888 г. // Северный вестник. 1888.
№11. Отд. И. С. 77—99. В статье, в частности, о рассказе
«Кошмар» говорится следующее: «Рассказ крайней простотой,
жизненностью и тонким задушевным юмором напоминает
деревенские очерки одного из самых талантливых русских бытовых
писателей Глеба Успенского». Известно, что Г.-О. довольно
критически относился к творчеству обоих
писателей-современников.
8 См.: Мережковский Д. Дон Кихот и Санчо Панса //
Северный вестник. 1889. № 8. Отд. П. С. 1-19; № 9. С. 21-41.
Этому очерку Г.-О. в свое время посвятил развернутую рецензию,
проникнутую откровенной иронией: Г. Литературные заметки:
(Кое-что о критике) // ЮК. 1889. 19 авг. № 2965. С. 2-3.
9 Эти слова Т. Карлейля, произнесенные им в 1858 г., во
время второй его поездки в Германию, на одном из обедов в
Берлине, приводит английский критик Дж. Г. Льюис в своей книге
«Жизнь и труды Гете» («The Life and Works of Goethe»; London,
1855. Vol. I—II; 2nd ed.: Leipzig, 1858). Т. Карлейля и И.-В. Гете
связывали дружба и задушевная переписка, продолжавшаяся
с 1824 по 1832 г. Карлейль в своих произведениях неоднократно
обращался к творчеству и личности своего «духовного отца»,
как он называл Гёте. Благодарю за помощь С. В. Степанова.
10 Цитата из стихотворения Пушкина «Герой» (1830).
11 Цитируется реплика следователя Порфирия Петровича
из ч. VI, гл. II романа «Преступление и наказание».
12 Вольная цитата из «Поучения, сказанного в Уфимской
Крестовой церкви преосвященным Никанором, епископом
Уфимским и Мензелинским, в неделю блудного сына, в день
поминовения усопшего раба Божия Феодора Достоевского,
знаменитого писателя» (1881); при переиздании в 1890 г. проповедь
Никанора (Бровковича) получила подзаголовок «Мировое
значение притчи о блудном сыне». См. подробнее примеч. 35 к
книге «В. Г. Короленко» (наст, изд., т. 1, с. 794).
13 Выражение из реплики следователя Порфирия
Петровича из романа «Преступление и наказание» (ч. VI, гл. И). Оно
ниже цитируется в тексте статьи.
-814-

КОММЕНТАРИИ
14 Под «модным сектантом» Достоевский, как считается,
подразумевал В. И. Кельсиева, в 1862 г. объявившего себя
эмигрантом и приступившего к изданию в Лондоне материалов по
расколу.
15 Г.-О. имеет в виду слова Мармеладова из романа
Достоевского «Преступление и наказание»: «Мужик убежит, модный
сектант убежит — лакей чужой мысли, — потому ему только
кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь
во что хотите поверит» (ч. VI, гл. II). Этот мичман Дырка
упоминается в комедии Гоголя «Женитьба» (д. I, явл. XVI), однако
Достоевский спутал его с другим персонажем той же пьесы —
смешливым мичманом Петуховым (д. И, явл. VIII).
16 Неточно цитируется реплика Архипа из драмы
Островского «Грех да беда на кого не живет» (1862; д. IV, явл. VI).
17 Неточная цитата из Евангелия (Лк 15: 21).
18 «Наукой о едином» Плотин и поздние платоники
называли разработанное ими «учение о благе».
19 Библейская реминисценция (3 Цар 18: 21).
Духовный журнал о Достоевском
С. С. Б. «Пастырское изучение людей и жизни
по сочинениям Ф. М. Достоевского»
Печатается по первой публ.: MB. 1893. 11 нояб. № 311. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Богословский
вестник", октябрь». В этой книжке журнала статья помещена на
с. 41—79 (отд. И). Автором статьи был архимандрит Антоний
(Храповицкий), впоследствии митрополит, его криптоним
расшифровывается как «С<лужитель> С<лова> Б<ожия>». Это
произведение представляет собой его лекцию по пастырскому
богословию для студентов Московской духовной академии.,
1 Отсылка к словам Офелии о Гамлете (акт III, сц. 1):
«Какой высокий омрачился дух!» (перевод А. И. Кронеберга).
2 Никанор, архиеп. Беседа в неделю блудного сына при
поминовении раба Божия Александра (поэта Пушкина) по
истечении пятидесятилетия по смерти его. М., 1887. — 32 с; 2-е изд.:
1889. — 42 с; то же под назв. «Пушкин в своих достоинствах,
немощах и смерти»: Никанор, архиеп. Поучения, беседы, речи,
воззвания и послания: В 5 т. 3-е изд. Одесса, 1890. Т. I. С. 230-258.
3 См. примеч. 12 к статье «Новый критик Достоевского».
-815-

КОММЕНТАРИИ
4 См. рецензию Г.-О. на эту проповедь: Николаев Ю.
Высокопреосвященный архиепископ Никанор о графе Л. Н.
Толстом: Беседа высокопреосвященного Никанора, архиепископа
Херсонского и Одесского «О христианском супружестве, против
графа Льва Толстого». Одесса, 1890 // MB. 1890. 25 авг. № 234.
С. 3—4. (Лит. заметки).
5 Г.-О. процитировал название первого подраздела гл. III
(«Науки православного Богословия прикладные») отд. II («О
составных частях системы православного богословия в
особенности») ч. III («О системе православного богословия») труда
митрополита Макария (Булгакова) «Введение в православное
богословие» (СПб., 1847; 6-е изд.: 1897).
6 Г.-О., по всей видимости, почерпнул эти сведения в
очерке Е. И. Поселянина, который привел слова старца о
Достоевском после их келейной беседы наедине: «О. Амвросий постиг
сущность смирившейся души писателя и отозвался о нем: "Это
кающийся"» (Поселянин Е. И. Отец Амвросий: Его советы и
предсказания // Душеполезное чтение. 1892. Ч. I. Янв. С. 46).
7 Выражение из стихотворения Некрасова «Поэт и
гражданин» (1855-1856).
8 Неточная цитата из ч. И, кн. VI («Русский инок»), гл. III
(«Из бесед и поучений старца Зосимы») романа Достоевского
«Братья Карамазовы».
9 Цитата из ч. I, гл. II романа Достоевского
«Преступление и наказание».
10 Слова Дмитрия из кн. ГУ, ч. XI («Брат Иван Федорович»),
гл. IV («Гимн и секрет») романа «Братья Карамазовы».
11 Слова из Молитвы св. Макария Великого, читаемой на
сон грядущий, в составе заупокойных молитвословий и др.
12 Цитата из «Предисловия» (1845) к «Выбранным местам
из переписки с друзьями» Гоголя.
13 Не вполне точная цитата из ч. I, гл. III, подглавки VI
романа Достоевского «Подросток» (1875).
14 Речь идет о статье К. Н. Леонтьева «О всемирной
любви. Речь Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике» (1880).
15 Фраза из чинопоследования пострижения в монашество.
16 Евангельская реминисценция (Мф 7: 5).
17 Не буквально точная цитата из Евангелия (Мк 8: 24).
— 816 —

КОММЕНТАРИИ
Ф. M. Достоевский
По поводу исполнившегося пятидесятилетия
от начала его литературной деятельности
Печатается по первой публ.: MB. 1896. 25 янв. № 25. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Ап. Григорьев писал в статье «Стихотворения Н.
Некрасова» (1862): «Новое отношение к действительности, к быту,
к народу <...> почувствовалось тоже и в протесте "Бедных
людей", протесте против отрицательной гоголевской манеры,
в первом, еще молодом голосе за "униженных и оскорбленных",
в сочувствии, которому волею судеб дано было выстрадаться до
сочувствия к обитателям "Мертвого дома"» (гл. И).
2 Выражение из поэмы «Мертвые души» (1842; т. I, гл. VII).
У Гоголя: «И долго еще определено мне чудной властью <...>
озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь
видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы».
3 Евангельская цитата (Мф 5: 5).
4 Выражение из трагедии Пушкина «Борис Годунов»
(1825) — слова Пимена об Иване Грозном из сцены «Ночь.
Келья в Чудовом монастыре».
5 Отсылка к признанию Достоевского в его «Записной
тетради» 1880—1881 гг.: «При полном реализме найти в
человеке человека. Это русская черта по преимуществу, и в этом
смысле я, конечно, народен...»
6 См. примеч. 12 к статье «Новый критик Достоевского».
7 Неточно цитируются слова лакея Смердякова из ч. IV,
кн. X («Мальчики»), гл. VIII («Третье и последнее свидание со
Смердяковым») романа «Братья Карамазовы».
8 Неточно цитируется письмо Достоевского к Ап.
Майкову от 11 (23) декабря 1868 г. из Флоренции.
9 Цитата из письма Достоевского к Ап. Майкову от 25
марта (6 апреля) 1870 г. Курсив Г.-О.
10 У Достоевского здесь стоит слово «Мерзавцы».
11 Цитата из «Записной книжки» Достоевского не
буквально точна.
12 Подразумеваются заключительные строки ч. IV, кн. XI
(«Брат Иван Федорович»), гл. X («Это он говорил!») романа
«Братья Карамазовы»: «Алеша тихо улыбнулся: "Бог победит!"
подумал он. "Или восстанет в свете правды, или... погибнет в
ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не
верит", горько прибавил Алеша и опять помолился за Ивана».
-817-

КОММЕНТАРИИ
13 См. выше примеч. 7.
14 Цитата из послания ап. Павла (Рим 12: 19).
15 Не совсем точно приведено выражение Кириллова из
романа «Бесы» (ч. III, гл. VI, подглавка И). У Достоевского: «диа-
волов водевиль».
16 Цитируется письмо Тургенева к А. П. Философовой от
18 (30) августа 1874 г. — по публ. в изд.: Тургенев И. С. Первое
собрание писем, 1840-1883 гг. СПб., 1884 (обл.: 1885). С. 154.
17 Эти слова (цитата не точна) вложены Достоевским
в речь прокурора Ипполита Кирилловича из ч. IV, кн. XII
(«Судебная ошибка»), гл. IX («Психология на всех парах. Скачущая
тройка. Финал речи прокурора») романа «Братья Карамазовы».
18 Героиня повести Тургенева «После смерти (Клара Ми-
лич)» (1883).
19 Имеется в виду гл. II «Дневника писателя» за апрель
1876 г., подглавка I («Нечто о политических вопросах») с ее
заключительным выводом: «Будущность Европы принадлежит
России».
20 Скорее всего, речь идет о гл. I «Дневника писателя» за
сентябрь 1877 г., подглавка III («То да не то. Ссылка на то, о чем
я писал еще три месяца назад»), где Достоевский отмечал, что
«столь огромная историческая идея, как светская папская власть,
не может угаснуть в одну минуту».
Ап. А. ГРИГОРЬЕВ (1822-1864)
А. А. Григорьев
По поводу исполнившегося тридцатилетия
со дня его смерти
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 28 сент. № 266. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Первое издание «Истории России с древнейших
времен» С.М.Соловьева увидело свет в Москве в 1851—1879 гг.
в 29 томах. Но в 1874—1877 гг., когда Г.-О. отбывал наказание
в Петропавловской крепости, выходили еще четыре издания
этого труда.
2 Имеется в виду один из многотомных трудов Н. И.
Костомарова: либо «Русская история в жизнеописаниях ее
главнейших деятелей» (СПб., 1873—1888; к 1877 г. вышло шесть
выпусков из семи), либо «Исторические монографии и исследования»
-818-

КОММЕНТАРИИ
(СПб., 1872—1886; к 1877 г. увидели свет первые два тома из
восьми).
3 Названы издававшиеся в Петербурге журналы братьев
M. M. и Ф.М.Достоевских «Время» (1861—1863) и «Эпоха»
(1864—1865), в которых регулярно печатался Ап. Григорьев.
4 Цитата из письма Ап. Григорьева к Е. С. Протопоповой
от 6—7 января 1858 г., впервые опубликованного в 1865 г. в
журнале «Эпоха» (№ 2. С. 164).
5 Строки из строфы XXTV гл. VIII романа Пушкина
«Евгений Онегин».
6 Олеография (от лат. oleum — масло и др.-греч. ур6ф(0 —
пишу, рисую) — во 2-й пол. XIX в. вид полиграфического
воспроизведения картин, написанных маслом, нередко огрублявший
и искажавший оригинал.
7 Тургенев сходно себя характеризовал в своем письме
к M. M. Стасюлевичу от 2 января 1880 г., увидевшем свет в
«Вестнике Европы» под названием «Ответ иногороднему обывателю».
8 Выражение из комедии Грибоедова «Горе от ума» (1824).
Так Чацкий характеризует себя в разговоре с Софьей (д. I,
явл. VII).
9 Неточно приведена строфа из стихотворения Тютчева
«Напрасный труд — нет, их не вразумишь...» (1867).
10 Прежде всего имеются в виду составленные из
университетских лекций и журнальных статей книги А. И. Незеленова
«И. С. Тургенев в его произведениях» (СПб., 1885) и «А. Н.
Островский в его произведениях. Первый период деятельности»
(СПб., 1888), представляющие собой главным образом
изложение взглядов Ап. Григорьева.
11 Галахов А. Сочинения Аполлона Григорьева. Том первый.
Издание Н. Н. Страхова. СПб., 1876 // Журнал Министерства
народного просвещения. 1877. Ч. 189. Янв. Отд. I. С. 113-127.
(Крит, и библиогр. заметки.)
12 <Hugo V.>. William Shakespeare. Paris, 1864. Книга была
написана Гюго на 13-м году его изгнания из Франции.
13 Исправлено — в статье Г.-О. ошибочно: «Парадоксы
отвлеченной критики». Впервые: Григорьев Ап. Парадоксы
органической критики: (Письма к Ф. М. Достоевскому) // Эпоха. 1864.
№ 5. С. 255-273; № 6. С. 264-277.
14 Н. Н. Страхов неточно цитирует гл. II статьи I
(«Пушкин — Грибоедов — Гоголь — Лермонтов») из цикла Ап.
Григорьева «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1859).
-819-

КОММЕНТАРИИ
15 Вольно цитируется гл. IV той же статьи.
16 Выражение из гл. III той же статьи.
17 Выражение из гл. II той же статьи,
18 Частотное у Ап. Григорьева выражение; встречается,
например, в гл. IV той же статьи.
19 Во Флоренции Ап. Григорьев пребывал с октября 1857 г.
по май 1858 г., устроившись в июле 1857 г. воспитателем
15-летнего князя И. Ю. Трубецкого.
20 Григорьев Ап. Великий трагик: Рассказ из книги «Одиссея
о последнем романтике» // Русское слово. 1859. № 1. Отд. III.
С. 1-42.
21 Цитируется «Предисловие ко второму изданию» труда
А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление» (1844) в
переводе Фета.
22 Цитируется «Предисловие к первому изданию» того же
труда (1818) в переводе Фета.
M. E. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН (1826-1889)
Салтыков и его критики
Н. К. Михайловский. Критические опиты Щедрина
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 3 марта. № 61. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. уточнение в подзаголовке: «М.,
1890 г.».
1 Скабичевский А. М. Непримиримый // Новости и
Биржевая газета. 1889. 2 мая. № 119. С. 2. Эта статья Скабичевского,
как и другие заметки, мемуарные очерки и стихотворения
либеральных литераторов (всего 23 автора), объединенных на двух
полосах этого «Щедринского» номера газеты под рубрикой
«Венок из живых слов», вызвала язвительную реакцию Г.-О. сразу
же по их публикации. Он писал: «Если бы покойный сатирик
мог увидеть этот номер, он, вероятно, дал бы ему повод написать
один из злейших его очерков» {Никто. Пестрые заметки. III //
ЮК. 1889. 6 мая. № 2868. С. 1).
2 Неточная цитата из комедии Гоголя «Ревизор» (д. I,
явл. I), слова Городничего об учителе.
3 Отсылка к расхожему выражению: «Дуракам закон не
писан; если писан, то не читан; если читан, то не сказан».
-820-

КОММЕНТАРИИ
4 Салтыков-Щедрин скончался 28 апреля 1889 г.; журнал
«Отечественные записки», редактировавшийся им, был закрыт
в апреле 1884 г.
5 Персонажи из поэмы Гоголя «Мертвые души» (т. I, гл. IX).
6 Выражение из стихотворения Пушкина «Поэту» (1830).
7 Неточная цитата из стихотворения Лермонтова
«Журналист, писатель и читатель» (1840). Слова Читателя: «Намеки
тонкие на то, / Чего не ведает никто».
8 Цитата из Записной книжки Достоевского (1881; опубл.:
1883).
9 Строки из стихотворения Пушкина «Поэт и толпа»
(1829).
10 Персонажи из «Дневника провинциала в Петербурге»
(1872).
11 Выражение из стихотворения Ап. Майкова «Вопрос»
(1874).
12 Слова Пушкина. См. примеч. 10 к статье «Новый критик
Достоевского».
13 Строка из стихотворения Некрасова «Когда из мрака
заблужденья...» (<1846>).
14 Впервые опубл.: Русское слово. 1864. № 2. Отд. II. С. 1—42.
Резкая по тону статья Д. И. Писарева связана с началом
ожесточенной полемики между двумя
революционно-демократическими журналами — «Русским словом» и «Современником»,
которую Достоевский окрестил «расколом в нигилистах».
15 Подразумевается следующее место из письма
Салтыкова-Щедрина к А. Н. Пыпину от 2 апреля 1871 г.: «Упрек в "смехе
ради смеха" вышел в первый раз от Писарева и имел
источником личное его враждебное ко мне чувство. С тех пор всякий,
кто на меня рассердится, поднимает эту штуку, и так как эта
штука дешевая, то танцевать на ней можно сколько угодно. Если
б мне было доказано, что я предаю осмеянию явления
почтенные или не стоящие внимания, я, наверное, прекратил бы
деятельность столь идиотскую. Представителем смеха для смеха
может быть назван рецензент, голословно обвиняющий в смехе
для смеха, да еще с чужих слов, ради того только, что тут есть
смешное сочетание слов. <...> Я же, благодаря моему
Создателю, могу каждое свое сочинение объяснить, против чего они
направлены, и доказать, что они именно направлены против тех
проявлений произвола и дикости, которые каждому честному
человеку претят. <...> Изображая жизнь, находящуюся под игом
-821-

КОММЕНТАРИИ
безумия, я рассчитывал на возбуждение в читателе горького
чувства, а отнюдь не веселонравия. Достиг ли я этого
результата—это вопрос иной...» Это письмо впервые частично опубл.:
Вестник Европы. 1889. Т. 137. Кн. VI. С. 835-836.
16 Подразумеваются следующие слова Достоевского из
январского выпуска «Дневника писателя за 1877 г., в гл. II, подглав-
ке IV («Русская сатира. "Новь". "Последние песни". Старые
воспоминания»): «Сатира наша, как ни блестяща она, действительно
страдает некоторою неопределенностью — вот что разве можно
про нее сказать. Положительно нельзя иногда представить в
целом, в общем: что именно хочется сказать нашей сатире? Так
и кажется, что у ней у самой нет никакой подкладки, но может
ли это быть? Чему она сама-то верит, во имя чего обличает — это
как будто тонет во мраке неизвестности. Нельзя никак узнать,
что сама она считает хорошим».
17 Цитируется письмо Салтыкова-Щедрина к А. Н. Пыпину
от 2 апреля 1871 г. (см. выше примеч. 15).
18 Восприятие Салтыкова-Щедрина как «ученика Гоголя»,
превзошедшего его, были распространены в демократической
среде с начала литературного пути сатирика. Ср., например,
язвительную реплику в письме Некрасова к Тургеневу от 27 июля
1857 г.: «1ений эпохи — Щедрин — туповатый, грубый и страшно
зазнавшийся господин. Публика в нем видит нечто повыше
Гоголя!» На похоронах сатирика, состоявшихся 2 мая 1889 г. на
петербургском Волковском кладбище, речи звучали в
продолжение четырех часов, и несомненно, в них не обошлось без
сопоставления покойного с Гоголем.
19 По свидетельству Г. В. Плеханова, выступавшего на
похоронах Некрасова, группе революционеров-семидесятников,
членов общества «Земля и воля», показались «вопиющей
несправедливостью» слова Достоевского, который в своей речи
поставил имя Некрасова вслед за Пушкиным и Лермонтовым. «Он
был выше Пушкина! — закричали мы дружно и громко»
(Плеханов Г. В. Литература и эстетика. М.: 1ослитиздат, 1958. Т. И.
С. 208).
20 Литературный предшественник Обломова, Тентетни-
ков, — персонаж второго тома «Мертвых душ»; он, по словам
Гоголя, «принадлежал к семейству тех людей, которые на Руси не
переводятся, которым прежде имена были: увальни, лежебоки,
байбаки, и которых теперь, право, не знаю, как назвать» (гл. I).
21 Комедия в 5 действиях В. В. Капниста (1798).
-822-

КОММЕНТАРИИ
22 Г.-О. использует щедринское выражение для обозначения
романа-хроники «Господа Головлевы» (из примечания к
публикации главы «Семейные радости»): «Для тех, которым история
Иудушки успела уже прискучить, считаю не лишним заявить,
что еще один рассказ — и семейная хроника головлевского дома
будет окончательно заключена» (Отечественные записки. 1876.
Т. 229. № 12. С. 483).
23 Имеется в виду одна из двух первых повестей
Салтыкова-Щедрина: «Противоречия» (1847; ее сатирик не любил и не
перепечатывал) либо «Запутанное дело» (1848).
24 Здесь и ниже в цитатах из трагедии Ап. Майкова курсив
Г.-О.
Н. С. ЛЕСКОВ (1831-1895)
Н. С. Лесков и его критики
По поводу статьи г. Скабичевского «Чем отличается
направление в искусстве от партийности»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 13 апр. № 102. С. 4—5.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Северный вестник",
март, апрель». Статья А. М. Скабичевского имела подзаголовок
«По поводу сочинений г. Н. С. Лескова» и была помещена,
соответственно, на с. 261—275 и 283—298 этих журнальных книжек;
ее окончание увидело свет в майской книжке на с. 251—267.
1 Выражение Пушкина. См. примеч. 6 к статье «Салтыков
и его критики».
2 Вероятно, выражение, восходящее к библейскому тексту
о «мудрецах египетских и волхвах» (Исх 7: 11).
3 Лесков Н. С. Собрание сочинений. СПб., 1889—1896.
В 1889-1890 гг. вышли 10 из 12 томов.
4 См.: <Без подписи>. «Собрание сочинений» Н. С.
Лескова // Русская мысль. 1889. Г. 10. Кн. VIII. Библиогр. отд. С. 327-
334. (Беллетристика.)
5 Максим Белинский — основной псевдоним писателя
И. И. Ясинского.
6 См., например, суждение А. М. Скабичевского в статье
«Дмитрий Иванович Писарев (Его критическая деятельность
в связи с характером его умственного развития» (1869): «...с
современной нам точки зрения мы не видим в Пушкине никакой
-823-

КОММЕНТАРИИ
народности или реализма в истинном значении этих слов...»
(Скабичевский А. Сочинения. СПб., 1890. Т. I. Стб. 213).
7 Имеется в виду статья А. М. Скабичевского «Граф Лев
Николаевич Толстой как художник и мыслитель» (1872), где не
говорится, однако, что Толстой «таланта не имеет», но
предвещается, что его талант «погибнет так же ужасно, как погиб
талант Гоголя» (Там же. Стб. 661). В романе же «Война и мир»
критик видел «странную неестественность, надуманность» (Там же.
Стб. 655).
8 Например, в заключительной фразе своего очерка
«Александр Сергеевич Пушкин» (1888) Скабичевский называет его
«гениальным и бессмертным поэтом, которым могла бы достойно
гордиться каждая страна...» (Там же. СПб., 1890. Т. П. Стб. 880).
9 А. М. Скабичевский в целом ряде статей 1885—1888 гг.,
специально не анализируя роман-эпопею, уважительно
называет Л. Толстого «почтенным автором "Войны и мира"» (см.: Там
же. Стб. 584, 600, 605, 610, 621, 700, 784).
10 Самохарактеристика Молчалина и реплика по ее поводу
Чацкого из комедии Грибоедова «Горе от ума» (д. III, явл. III).
11 Цитируется гл. VI статьи А. М. Скабичевского. В
оригинале слово «блестящим» выделено курсивом. Об упомянутой
рецензии в «Русской мысли» см. выше, в примеч. 4.
12 Выражение из поэмы Пушкина «Цыганы» (1824), из
реплики Старика: «Вот видишь: я припоминаю, / Алеко, старую
печаль».
13 Цитата из поэмы Гоголя «Мертвые души» (т. II, гл. III).
14 Имеется в виду суждение А. М. Скабичевского,
высказанное им в гл. VI его статьи: «В лучших своих произведениях
и в лучших местах этих лучших произведений мы видим в г.
Лескове талант средней величины, ничем не отличающийся от
массы столь же второстепенных талантов, каков, например, был
Григорий Данилевский, каковы и теперь пребывают гг. Евгений
Марков, гр. Салиас, Авсеенко и пр.» (Северный вестник. 1891.
Г. 6. №4. С. 283).
15 Цитируется стихотворение Ап. Майкова «Пустынник»
(<1883>).
16 Цитата из Евангелия (Лк 19: 17).
17 Цитируется хроника Лескова «Соборяне» (ч. V, гл. V).
18 Неточная цитата из романа «Евгений Онегин»
Пушкина. Так в 1-м издании заканчивалась гл. VI произведения
(строфа XLVII).
-824-

КОММЕНТАРИИ
19 Евангельское выражение (Мф 5: 13).
20 Подразумевается следующая фраза А. С. Хомякова из его
полемической брошюры «Несколько слов православного
христианина о западных вероисповеданиях. По поводу брошюры
г. Лоранси» (1853): «Всякий христианин, когда до него доходят
нападки против веры, им исповедуемой, обязан в меру своих
познаний оборонять ее, не выжидая особого на то уполномочия:
ибо у Церкви нет официальных адвокатов» (пер. Ю. Ф.
Самарина и Н. П. Гилярова-Платонова).
H. H. СТРАХОВ (1828-1896)
«Великие традиции»
Н. Страхов. Из истории литературного нигилизма
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 1 дек. № 332. С. 5—6.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. уточнение в подзаголовке: «СПб.,
1890».
1 Слова Чацкого из комедии Грибоедова «Горе от ума»
(д. И,явлЛ1).
2 Страхов в предисловии к своей книге, которую
рецензирует Г.-О., называл нигилистическим целый период русской
литературы — «от Парижского мира до войны за Болгарию» (с. VIII),
т. е. с 1856 г. по 1877 г., а временем «полного расцвета
нигилизма, когда он еще вполне верил в силу своей проповеди и
занимал в литературе наиболее значительное положение, почти
господствовал» (с. IX), Страхов считал 1861—1865 гг.
3 Страхов Н. Борьба с Западом в нашей литературе: Ист.
и крит. очерки. СПб., 1882—1896. Кн. <1>—3. Сборник выдержал
еще два издания в 1887—1898 гг.
4 Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах. СПб.,
1888. Позднее книга выдержала еще два издания в Киеве в 1897
и 1913 гг.
5 Возможно, отсылка к словам Иоанна Предтечи: «Ему
должно расти, а мне умаляться» (Ин 3: 30).
6 Сочинения М. Е. Салтыкова (Н. Щедрина). СПб.: Изд.
авт., 1889—1890. Т. I—IX. Восемь первых томов, включавших в
себя произведения сатирика, вышли в свет в 1889 г., а последний,
с «Пошехонской стариной» и «Материалами для биографии
М. Е. Салтыкова», составленными К. К. Арсеньевым, — в 1890-м.
-825-

КОММЕНТАРИИ
7 Чернышевский H. Г. О причинах падения Рима:
(Подражание Монтескье): (История цивилизации во Франции до
падения Западной Римской империи. Сочинения Гизо, члена
Французской академии. Часть первая. Переведено под редакциею
М. Стасюлевича. С.-Петербург, 1861 г.) // Современник. 1861.
Т. 87. Май. Отд. «Совр. обозрение». С. 89—117. В своей рецензии
на труд Ф. Гизо Чернышевский скрыто полемизировал со
статьей Герцена «Русский народ и социализм», который ответил в
«Колоколе» заметкой «Repetitio est mater studiorum» (1861. 15 сент.
Л. 107). Г.-О. в оценке статьи Чернышевского полностью
солидаризируется с H. H. Страховым. См. статью последнего «Еще
о петербургской литературе. Письмо к редактору "Времени" по
поводу двух современных статей ("Время", 1861, июнь)»
(Страхов Н. Из истории литературного нигилизма, 1861—1865. С. 14—
38).
8 Отсылка к реплике Феклуши из драмы Островского
«Гроза» (1859): «В одной земле сидит на троне салтан Махнут
турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и <...> что ни
судят они, все неправильно» (д. И, явл. I).
9 Имеется в виду статья М. А. Антоновича «Асмодей
нашего времени» (1862), одноименная с романом литератора В. И. Ас-
коченского (1858), чье имя было притчей во языцех в
либеральной и радикальной журналистике. Антонович издевательски
писал: «Последний роман г. Тургенева живо напомнил нам
этого "Асмодея" своею общею мыслью, своими тенденциями,
своими личностями, а в особенности своим главным героем».
10 Имеется в виду статья Д. И. Писарева «Кукольная
трагедия с букетом гражданской скорби» (1864), где критик заявлял:
«Если бы в Германии было десять тысяч археологов, подобных
Якову Гримму, то Германия от этого не сделалась бы ни богаче,
ни счастливее <...>. Поэтому я говорю совершенно искренно,
что желал бы лучше быть русским сапожником или булочником,
чем русским Рафаэлем или Гриммом».
11 Неточно цитируется очерк III («Между своими») из
серии «Культурные люди» (1875—1876) Салтыкова-Щедрина.
Буквально: «Дела, в сей мемории описанные, столь несвойственны,
что даже не весьма стыдливая Клио — и та отвращает от них
лицо свое».
12 Пыпин А. Журнальная деятельность M. E. Салтыкова:
«Современник», 1863—1864 // Вестник Европы. 1889. Т. 139.
Кн. X. С. 574-623; Т. 140. Кн. XI. С. 181-229; Кн. XII. С. 645-690.
-826-

КОММЕНТАРИИ
13 Г.-О. так и назвал свою рецензию на очерк Пыпина:
Николаев Ю. Медвежья услуга: По поводу статей г. Пыпина
«Журнальная деятельность Салтыкова» («Вестник Европы», ноябрь и
декабрь») // MB. 1889. 20 дек. № 351. С. 3-4.
14 Библейское выражение (4 Цар 20: 2).
15 Не вполне точно цитируется статья первая («Один из
наших типов») из незавершенного цикла H. H. Страхова
«Счастливые люди» (1863; опубл.: 1865). Ср.: Страхов Н. Из истории
литературного нигилизма, 1861—1865. С. 334—335.
16 «Превращение голов в книги и книг в головы» —
название фантастической повести О. И. Сенковского (1839).
17 Чернышевский, откликаясь на статью профессора
Киевской духовной академии П. Д. Юркевича «Из науки о
человеческом духе» (1860), посвященную разбору его
«Антропологического принципа в философии», ёрничал: «Я сам — семинарист.
Я знаю по опыту положение людей, воспитывающихся, как
воспитывался г. Юркевич. <...> Потому смеяться над ним мне
тяжело: это значило бы смеяться над невозможностью иметь в руках
порядочные книги, над совершенною беспомощностью в деле
своего развития, над положением, невообразимо стесненным
во всех возможных отношениях». И далее: «Я не знаю, каких
лет г. Юркевич; если он уже не молодой человек, заботиться
о нем поздно. Но если он еще молод, я с удовольствием
предлагаю ему тот небольшой запас книг, каким располагаю» (статья
«Полемические красоты», гл. VI «коллекции первой»
(«Красоты, собранные из "Русского вестника"»), 1861).
18 См. примеч. 7 к статье «А. А. Григорьев».
19 Строки из стихотворения Державина «Памятник» ( 1795).
20 Имеется в виду ироничная характеристика
литературных наклонностей поручиков Пироговых в повести Гоголя
«Невский проспект» (1835): «Они любят потолковать о литературе;
хвалят Пушкина, Булгарина и Греча и говорят с презрением
и остроумными колкостями об А. А. Орлове».
21 Цитата неточна.
Итоги века
По поводу статьи H. Н. Страхова
«Итоги современного знания»
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 11 янв. № 11. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русский вестник",
-827-

КОММЕНТАРИИ
январь». Статья Страхова помещена на с. 65—94 указанной
журнальной книжки. Любопытно, что в той же книжке была опубл.
статья Г.-О. «И. А. Гончаров» (републ. в наст, изд., т. 1).
1 Страхов Н. Мир как целое: Черты из науки о природе.
СПб., 1872.-XXVI, 506 с; 2-е изд., испр. и доп.: 1892.-XXX,
582 с.
2 Книга Э. Ренана «LAvenir de la science» («Будущее науки»)
была написана в конце 1848-го — в 1849 г., но опубликована
только в 1890 г.
3 Профессор Павианского университета Пио Ферриери
главным образом был известен в России своей книгой «Лекции
по теории искусства вообще и поэзии в частности» (СПб.,
1888), переведенной В. А. Яковлевым.
4 Цитируется «Руководство к критическому изучению
литературы» П. Ферриери (Fernen P. Guida alio studio critic della
literature. 2-da ed. Torino, 1885. P. 156) в переводе Страхова по
гл. Ill («Суждение итальянского профессора») его статьи
«Итоги современного знания».
5 Здесь и ниже не совсем точные цитаты из книги Э.
Ренана (р. XIII; см. выше примеч. 1); приведены в гл. V («Науки
естественные») той же статьи Страхова.
6 Здесь и ниже неточно цитируется гл. VI («Науки
исторические и филологические») той же статьи Страхова.
7 Не совсем точные цитаты из книги Э. Ренана (р. XVIII;
см. выше примеч. 1) и комментария к ней Страхова; приведены
в гл. VIII («Новейший образ мыслей по Вогюэ») той же статьи
Страхова.
8 Неточно цитируется гл. V («Науки естественные») той
же статьи Страхова.
9 Не буквально точные цитаты из книги Э. Ренана
(р. XVIII; см. выше примеч. 1) и комментария к ней Страхова;
приведены в гл. VII («Науки политические и социальные») той
же статьи Страхова.
10 Не совсем точно цитируется гл. VII («Науки
политические и социальные») той же статьи Страхова.
11 Строки из стихотворения А. С. Хомякова «Остров»
(1859).
12 Цитаты из книги Э. Ренана (р. XX; см. выше примеч. 1)
и (ниже) комментария к ней; приведены в гл. VII («Науки
политические и социальные») той же статьи Страхова.
-828-

КОММЕНТАРИИ
13 ОМ. Гюйо см. статью Г.-О. «Нечто о современных
европейских настроениях» (наст, изд., т. 1).
14 Неточная цитата из послания ап. Павла (1 Фес 5: 3).
Наука и ученые
По поводу статьи H H. Страхова
«Ход и характер современного естествознания»
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 14 марта. № 73. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русский
вестник", март». Статья Страхова помещена на с. 230—249 этой
журнальной книжки.
1 Здесь и ниже цитируется гл. II («Механическое
объяснение») статьи Страхова, включающая переведенные им
фрагменты труда Э. Дюбуа-Реймона (Du Bois-Reymond E. Reden. Leipzig,
1886. Bd. II. S. 405, 407).
2 Выражение Страхова из его статьи «Еще о
петербургской литературе» (Время. 1861. № 6. Отд. П. С. 154). В свое
время его использовал в ряде статей Ап. Григорьев.
3 Строки из стихотворения Г.Гейне «Вопросы» (1825—
1826), вошедшего в цикл «Северное море» (сборник «Книга
песен»). Цитируется перевод Н.А.Добролюбова (под названием
«Вопрос», 1862).
4 Это выражение Е. Дюринг применяет, например, в гл. III
(«Вопрос о способности к науке, литературе и искусству») своей
брошюры «Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере
и о его вредоносном влиянии на существование народов, на
нравы и культуру» (рус. пер.: М., 1906): «...в сфере истинной науки
<...> они редко достигают даже и третьего ранга».
5 Далее точно цитируется гл. VII статьи Страхова.
6 Неточно процитирован афоризм из цикла Пушкина
«Отрывки из писем, мысли и замечания» (1827).
7 Приведены строки (элегический дистих), которыми
заканчивается стихотворение без названия Ап. Майкова «Опыт!
скажи, чем гордишься ты?..» (1883).
8 Выражение из «Современной песни» Д. В. Давыдова
(1836).
9 Далее почти целиком (без вступительного абзаца)
приведена гл. III статьи Страхова.
10 Цитируется гл. V («Витализм») той же статьи.
-829-

КОММЕНТАРИИ
Любовь и страх
По поводу статьи H. H. Страхова
«Справедливость, милосердие и святость»
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 11 апр. № 99. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Новое время".
№ 5784». Номер датирован 5 апреля 1892 г., статья — 3 апреля,
помещена на с. 2.
1 Выражение из так называемой «Молитвы верных».
2 Неточно процитированы строки из последней строфы
«Немецкой баллады» (1854) Козьмы Пруткова, являющейся
пародией на перевод В. А. Жуковским (1818) баллады Фр.
Шиллера «Рыцарь Тогенбург» (1797).
3 Отсылка к первой строке стихотворения без названия
кн. П. А. Вяземского «Смерть жатву жизни косит, косит...» (1840).
4 Полностью приведено неозаглавленное стихотворение
Тютчева (1849, опубл.: 1850).
5 Процитированы строки из стихотворения Пушкина без
названия «Чем чаще празднует Лицей...» (1831; опубл.: 1841).
6 Упомянута католическая святая XVI в. Тереза Авильская.
7 Апостольское выражение (1 Ин4: 18).
Мнение светского писателя о монашестве
Н. Страхов. Воспоминания и отрывки
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 12 нояб. № 314. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. уточнение в подзаголовке: «СПб.,
1892». Книга имеет расширенный подзаголовок (краткую
роспись содержания): «Афон. — Италия. — Крым. — Л. Н. Толстой. —
Справедливость, милосердие и святость. — Последний из
идеалистов. — Стихотворения».
1 Цитируется гл. I «Воспоминания о поездке на Афон»
(1881); в рецензируемой книге с. 2—3.
2 Имеется в виду «Дневник писателя» за октябрь 1876 г.
(главка III «Два самоубийства»), где Достоевский, не называя
имени собеседника (несомненно, Салтыкова-Щедрина), писал:
«Недавно как-то мне случилось говорить с одним из наших
писателей (большим художником) о комизме в жизни, о трудности
определить явление, назвать его настоящим словом. <...>
-830-

КОММЕНТАРИИ
— А знаете ли вы, — вдруг сказал мне мой собеседник,
видимо давно уже и глубоко пораженный своей идеей, — знаете
ли, что, что бы вы ни написали, что бы ни вывели, что бы ни
отметили в художественном произведении, — никогда вы не
сравняетесь с действительностью. Что бы вы ни изобразили — всё
выйдет слабее, чем в действительности. Вы вот думаете, что
достигли в произведении самого комического в известном
явлении жизни, поймали самую уродливую его сторону, — ничуть!
Действительность тотчас же представит вам в этом же роде
такой фазис, какой вы и еще и не предлагали и превышающий
всё, что могло создать ваше собственное наблюдение и
воображение!..»
3 Неточное выражение из стихотворения Тютчева
«Напрасный труд —нет, их не вразумишь...» (1867). В оригинале:
«Не слуги просвещенья, а холопы».
4 Героиня романа Тургенева «Дворянское гнездо» (1859).
5 Подразумевается получивший скандальную известность
реферат Вл. Соловьева «О причинах упадка средневекового
миросозерцания», читанный им в заседании Психологического
общества 19 октября 1891 г. и вызвавший журнальную полемику.
См. в наст, томе отклик Г.-О. («По поводу реферата Вл. С.
Соловьева») и другие его статьи в разделе о Вл. Соловьеве, а также
примеч. 8 к некрологу «Несколько слов по поводу кончины
К. Н. Леонтьева».
6 Библейское выражение (Быт 1: 26).
7 Прп. Амвросий Оптинский скончался 10 октября 1891 г.
8 Сказание о странствии и путешествии по России,
Молдавии, Турции и Святой Земле постриженика Святыя Горы Афон-
ския инока Парфения (М., 1855: 2-е изд.: 1856. Ч. I—IV). Перу
Щедрина принадлежит весьма сочувственная незаконченная
статья-рецензия об этой книге, ставшей событием в литературе
(опубл. по автографу в 1937 г.).
9 Здесь и далее не буквально точно цитируется работа
Ап. Григорьева «Парадоксы органической критики (Письма
к Ф. М. Достоевскому)» (письмо первое «Органический взгляд
и его основной принцип»). Григорьев вспоминал об одном из
своих наездов в Петербург — судя по контексту, весной 1857 г.:
«...на одном из литературных вечеров <...> довелось мне завести
речь о книге отца Парфения с человеком, которого я, судя по
его деятельности, мог считать более компетентным судьею в
отношении к народу и его быту, который тогда не только одни гу-
-831-

КОММЕНТАРИИ
бернские сплетни рассказывал, но подчас к народу сильное
сочувствие высказывал <...>. Компетентный господин в ответ на
мою речь выразил только опасение насчет вреда подобных
книг, что она, дескать, не развила бы слишком аскетического на-
стройства» (Григорьев An. Парадоксы органической критики //
Эпоха. 1864. № 5. С. 272—273). Под «губернскими сплетнями»
подразумеваются «Губернские очерки».
10 Образ из поэмы Пушкина «Медный всадник» (1833).
11 Возможно, Страхов передает устное суждение
Тургенева. Впрочем, подобным же образом сам писатель оценивал язык
современных парижан. См. мемуарное свидетельство о нем: «Он
говорил, что французы стали дурно говорить по-французски,
грубым парижским жаргоном. Сам он нередко переходил с
русского языка на французский. А как хорошо он говорил
по-французски! Известно, что сами французы любовались его выговором
и оборотами речи» (Толстой С. Л. Тургенев в Ясной Поляне //
И. С. Тургенев в воспоминаниях современников: В 2 т. М.: Ху-
дож. лит, 1983. Т. 2. С. 341).
12 Не вполне точно цитируется гл. II «Воспоминания о
поездке на Афон»; в рецензируемой книге с. 5—6.
13 Здесь и ниже цитируется та же гл. II; в рецензируемой
книге с. 8, 9—10.
14 Подразумеваются слова Ивана Карамазова из ч. II, кн. V
(«Pro и contra»), гл. II («Смердяков с гитарой») романа «Братья
Карамазовы»: «Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и
поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на
самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат
покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей
жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину,
в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю
и буду целовать эти камни и плакать над ними, ~вто же время
убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже
кладбище и никак не более».
15 Имеются в виду публикации «Из поездки в Италию
(в 1875 г.)» и «Два письма из Рима (к А. Н. Майкову)»,
помещенные в рецензируемой книге на с. 49—103.
16 Цитируется гл. IV «Воспоминания о поездке на Афон»;
в рецензируемой книге с. 18—19.
17 Здесь и ниже цитируется гл. V того же очерка; в
рецензируемой книге с. 28-29, 31-32.
18 Цитируется гл. VII «Воспоминания о поездке на Афон»;
в рецензируемой книге с. 46—47.
-832-

КОММЕНТАРИИ
Ипполит Тэм
Н. Н. Страхов. «Замешки о Тэне»
Печатается по первой публ.: MB. 1893. 6 мая. № 123. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русский вестник",
апрель». Статья Страхова помещена на с. 238—256 этой
журнальной книжки.
1 Не совсем точная цитата из гл. IV («История вообще»)
статьи Страхова «Заметки о Тэне».
2 Неточная цитата из трагедии Гёте «Фауст» (сц. «Ночь»)
в переводе А. Н. Струговщикова.
3 Здесь и далее неточно цитируется монолог Гамлета
«Быть или не быть» (акт. III, сц. I) в переводе А. И. Кронеберга.
4 Выражение Гамлета из его разговора с Горацио (акт I,
сц. И) в том же переводе.
5 Главный исторический труд Тэна «Les Origines de la
France contemporaine» (Paris, 1875—1893. Vol. I—V; рус. пер.: СПб.,
1907).
6 Здесь и ниже цитируется гл. III («Эстетика и психология
Тэна») статьи Страхова.
7 Труд Тэна «Histoire de la littérature anglaise» (Paris, 1863—
1864. Vol. I-IV; рус. пер.: СПб., 1876).
8 Курсив Г.-О.
9 Неточно цитируются слова Фауста из трагедии Гёте
(сц. <1> «Ночь») в переводе А. Н. Струговщикова. В оригинале
не «рычагом», а «рычагами».
10 Приведена реплика Вагнера из той же сцены в том же
переводе.
11 Подразумевается труд «Les Origines de la France
contemporaine» («Происхождение современной Франции»), в котором
резко критикуется якобинская диктатура.
12 Здесь и ниже цитируются включенные Страховым в гл. IV
его статьи переведенные им фрагменты труда «Les Origines de
la France contemporaine» (Paris, 1876. Vol. I. P. 311, 315, 316),
a также комментарий к ним.
13 Цитируется гл. V («История революции») статьи
Страхова.
14 Реминисценция евангельского пророчества о признаках
последних времен. Ср: «И, по причине умножения беззакония,
во многих охладеет любовь» (Мф 24: 12).
-833-

КОММЕНТАРИИ
//. Страхов. «Критические статьи»
Издание 3*. СПб., 1895
Печатается по первой публ.: MB. 1895.1 июня. № 148. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Далее неточно цитируется письмо Достоевского к
Страхову из Дрездена от 18 (30) мая 1871 г.— по изд.: Биография,
письма и заметки из записной книжки Достоевского. СПб.,
1883. С. 313 (в своем подстрочном примечании Г.-О. ошибочно
указывает год выхода книги и ее название: в действительности
ею началось Полное собрание сочинений писателя в 14 томах).
2 Письмо от 15 (3) июля 1847 г. из Зальцбрунна.
3 Приведены строки из монолога Люция, героя
лирической драмы Ап. Майкова «Три смерти» (1851).
4 Фраза Страхова, включающая эту формулировку,
процитирована в начале статьи Г.-О. «А. А. Григорьев» (см. наст, том,
с. 44).
5 Неточно цитируется статья Ап. Григорьева «Парадоксы
органической критики (Письма к Ф. М. Достоевскому)» (1964) —
письмо первое «Органический взгляд и его основной принцип».
6 См. выходные данные в примеч. 1 к статье «Итоги века».
7 Страхов Н. Об основных понятиях психологии и
физиологии. СПб., 1886. - XTV, 317 с; 2-е изд.: 1894. - XVI, 318, XVIII-
XIX с.
8 Подразумевается, прежде всего, А. М. Скабичевский.
См. статью «Н. С. Лесков и его критики» и примеч. 7 к ней.
9 В рецензируемой книге (на с. 183—484) опубликовано
10 статей о Л. Толстом за 1864—1885 гг.
10 Здесь и ниже «Предисловие к первому изданию» (1885)
цитируется по рецензируемой книге, с. XVII—XVIII, XIX.
11 Отношение Достоевского к этим статьям Страхова было
не столь однозначно, некоторые суждения критика его
возмущали. Например, он писал Страхову из Дрездена 24 марта (5
апреля) 1870 г.: «...Вы говорите, что Л. Толстой равен всему, что
есть в нашей литературе великого. Это решительно
невозможно». См. об этом подробнее: Туниманов В. А. Достоевский,
Страхов, Толстой (лабиринт сцеплений) // Русская литература. 2006.
№ 3. С. 38-96.
12 Цитируются начальные строки «Предисловия к
третьему изданию»; в рецензируемой книге с. I.
-834-

КОММЕНТАРИИ
H. H. Страхов
Печатается по первой публ.: MB. 1896. 27 янв. № 27. С. 2.
Подпись: Ю. Николаев. Частично воспроизведено: Памяти
H. H. Страхова // Русское слово. 1896. 28 янв. № 27. С. 3. (Из
газет и журналов).
1 См. начало юбилейной статьи Ф. Э. Шперка «H. H.
Страхов (Критический этюд)»: «Осенью исполнилось сорокалетие
литературной деятельности H. H. Страхова» (Новое время.
1895. 15 дек. №7112. С. 2).
2 Г.-О. цитирует начало некролога H. H. Страхову,
составленного Б. В. Никольским (Там же. 1896. 25 янв. № 7151. С. 1).
Имя этого духовного лица здесь не названо. Предположительно
речь идет об архиепископе Амвросии (Ключареве). В
основанном последним в Харькове религиозно-философском журнале
«Вера и разум» Страхов опубликовал статью «К вопросу о
задачах истории философии» (1894. Т. П. Ч. 1. С. 505—524), которая,
вероятно, должна была предварять тот задуманный им труд, что
Г.-О. упоминает в конце своего некролога («Очерк истории
русской философии» ).
Несколько слов о H. H. Страхове
Б. В. Никольский. «Николай Николаевич Страхов.
Критико-биографический очерк»
Печатается по первой публ.: MB. 1896. 20 июня. № 167. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «СПб., 1896».
Брошюра представляет собой отдельный оттиск журнальной
публикации: Исторический вестник. 1896. Т. 64. Апр. С. 215—268.
1 Речь идет о поминальной статье: Никольский Б. Памяти
Н. Н. Страхова // PB. 1896. Т. 243. Март. С. 231-255.
2 Ср.: «...относительно Шопенгауэра следует признать,
что у него пессимизм имеет настоящий религиозный характер.
Глубокая серьезность и даже суровость нравственного
настроения, могущая почти испугать читателя, постоянно слышится
в речи Шопенгауэра. <...> Таким образом, книга Шопенгауэра
может служить прекрасным введением к пониманию
религиозной стороны человеческой жизни» (Страхов H Предисловие
к переводу // Шопенгауэр А. Мир как воля и представление /
Пер. А. Фета. СПб., 1881. С. VII).
-835-

КОММЕНТАРИИ
3 Курсив Г.-О.
4 Источник цитаты см. в примеч. 3 к рецензии Г.-О. на
книгу Страхова «Критические очерки».
5 Предположительно речь идет об архиеп. Амвросии
(Ключареве). См. примеч. 2 к некрологу «H. H. Страхов».
6 Неточно процитирована строка из стихотворения
Пушкина «Послание цензору» («Угрюмый сторож муз, гонитель
давний мой...», 1822). В оригинале: «отступать».
7 Выражение из послания «Чаадаеву» («В стране, где я
забыл тревоги прежних лет...», 1821). У Пушкина: «И в
просвещении стать с веком наравне».
8 Приведены 7—9 стихи стихотворения Гёте «Завет» («Ver-
mächtniss», 1829). Скорее всего Г.-О. цитирует их по статье
Ап. Григорьева «О правде и искренности в искусстве. По поводу
одного эстетического вопроса» (1856), где они сопровождаются
авторским переводом: «Истина найдена от века: / Она связывала
всегда благородное духовное братство. / Старую истину усвой
твоей душе».
9 Термин, входящий в заглавия многих работ Фихте: «Über
den Begriff der Wissenschaftslehre oder der sogenannten
Philosophie» и «Grundlage der gesammten Wissenschaftslehre» (1794),
«Grundlage des Naturrechts nach Principien der
Wissenschaftslehre» (1796), «System der Sittenlehre nach Principien der
Wissenschaltelehre» (1798), «Darstellung der Wissenschaftslehre» (1801).
10 Страхов Н. О вечных истинах: Мой спор о спиритизме.
СПб., 1887. - XXXVIII, 130 с.
11 Б. В. Никольский цитирует книгу Страхова
«Воспоминания и отрывки» (СПб., 1892. С. 211).
12 Приведена ставшая крылатым выражением строка,
которой начинается 6-я строфа поэмы А. де Ламартина
«Немезида» («А Nemesis», 1831).
13 Слова Христа, адресованные Марфе Вифанской (Лк
10:41).
14 Цитируется начало книги Э. Ренана «Будущее науки» —
пространное посвящение ее проф. Эжену Бюрнуфу (LAvenir de
la science: Pensées de 1848 par Ernest Renan. Paris, 1890. P. 1—2).
См. об этой книге также примеч. 2 к статье «Итоги века».
-836-

КОММЕНТАРИИ
К. H. ЛЕОНТЬЕВ (1831-1891)
Нечто о жизни и смерти
По поводу статьи К. Н. Леонтьева «Анализ, стиль и веяние.
О романах графа Л. Н. Толстого»
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 16 июня. № 164. С. 3—
5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русский
вестник", июнь 1890». Статья Леонтьева помещена на с. 245—277 этой
журнальной книжки (продолжение — на с. 234—268 июльской
и окончание —на с. 205—244 августовской). Некоторые
фрагменты в гл. IV текстуально совпадают с соответствующими
местами статьи Г.-О. «Смерть Ивана Ильича» (наст, изд., т. 1).
1 Цитата из монолога Гамлета «Быть или не быть» (акт III,
сц. I) в переводе Н. А. Полевого.
2 Г.-О. неоднократно цитировал — более или менее
пространно — этот январский выпуск «Дневника писателя»
Достоевского за 1876 г. в своих произведениях, как-то: «Смерть Ивана
Ильича», «В.Г.Короленко», «И. А. Гончаров», «Книга Карлей-
ля» (наст, изд., т. 1).
3 Евангельское выражение (Мф 18: 6; Л к 17: 2).
4 Слова из Молитвы св. Макария Великого, читаемой на
сон грядущими, в составе заупокойных молитвословий и др.
5 Выражение из черновых «<Заметок> к 1-й части»
«Мертвых душ» 1оголя, впервые опубликованных П. А. Кулишом в изд.:
Сочинения и письма Н. В. Гоголя. СПб., 1857. Т. IV. «Без
подпоры прочной» — неверно прочтенные слова «бунтующая,
праздная» (Гоголь Н. В. Поли. собр. соч.: <В 14 т.>. <М.; Л.>: Изд. АН
СССР, 1951. Т. VI. С. 692). Их часто цитировал Г.-О.
6 См. примеч. 11 к статье «Новый критик Достоевского».
7 См. примеч. 12 к статье «Новый критик Достоевского».
8 См. примеч. 18 к статье «Ф. М. Достоевский».
9 Выражение из монолога Гамлета «Быть или не быть?»:
«The pangs of dispriz'd love» (акт III, сц. I). Ср. в переводе M. A. 3a-
гуляева (1861): «Отверженной любви безмолвное страданье».
10 Апостольское выражение (1 Ин 5: 19).
11 Выражение Достоевского, предположительно —
реминисценция слов князя Мышкина из романа «Идиот»: «И наши
не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в
атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали
-837-

КОММЕНТАРИИ
в нуль» (ч. IV, гл. VII). Ср. также в «Легенде о Великом
инквизиторе»: «Ибо забота этих жалких созданий не в том только
состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому преклониться,
но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и
преклонились пред ним...»
12 Не буквально точно цитируются слова Гамлета (акт II,
сц. II) в переводе А. И. Кронеберга.
13 Л. Толстой подразумевает учебник: Логика для
употребления в училищах: Сочинение Иоганна Готфрида Карла Кизе-
веттера, переведенное с немецкого языка Яковом Толмачевым.
СПб., 1829; <2-е изд.>: 1831.
14 Упомянуто Училище правоведения в Петербурге.
15 Цитируется ч. IV, кн. XI («Брат Иван Федорович»), гл. IX
(«Черт. Кошмар Ивана Федоровича») романа Достоевского
«Братья Карамазовы».
16 Выражение восходит к библейской максиме: «Помни
последняя твоя, и вовеки не согрешишь» (Сир 7: 39).
17 Здесь и ниже неточно цитируется гл. VI очерка
Леонтьева.
18 Выражение из первого стихотворения цикла Фета
«Измучен жизнью, коварством надежды...» (1864).
19 Неточная цитата из гл. XII рассказа Л. Толстого
«Севастополь в мае». В очерке Леонтьева, как и у Г.-О., фамилия
ротмистра Праскухина называется с ошибкой (с третьей буквой
«о»); исправлено нами по всему тексту.
20 Неточная цитата (в частности, с пропуском двух
абзацев) из т. IV романа «Война и мир» (ч. I, гл. XVI). Курсив Г.-О.
21 Не буквально точная цитата из романа «Анна Каренина»
(ч. VII, гл. XXXI). Курсив Г.-О.
22 Образ из баллады Фр. Шиллера «Истукан в Саисе» («Das
verschleierte Bild zu Sais», 1795), ниже она процитирована в
переводе М. Л. Михайлова (под названием «Истукан Изиды», 1858).
23 Не вполне точная цитата из гл. XII повести «Смерть
Ивана Ильича».
24 Имеется в виду трактат Вл. Соловьева «Россия и Европа»
(1888). В статье «Новый философский журнал» (1889) Г.-О.
писал, что тут автор «с большим пренебрежением отзывается
о "мудрости восточных мистических и аскетических писаний".
"В тех случаях, — пишет он, — когда они (Хомяков и
Киреевский) «западным» заблуждениям противопоставили
«восточную истину», эта истина являлась не в виде живой и деятельной
-838-

КОММЕНТАРИИ
философской мысли, а в виде простой ссылки на мудрость
мистических и аскетических писателей"» (наст, том, с. 275).
25 Цитируется реплика Макбета из одноименной трагедии
Шекспира (акт III, сц. IV) в переводе А. И. Кронеберга (1844).
Полностью: «Со смертью смертного кончалось все».
26 Отсылка к словам ап. Павла: «И я не мог говорить с
вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с
младенцами во Христе. Я питал вас молоком, а не твердою пищею, ибо
вы были еще не в силах, да и теперь не в силах...» (1 Кор 3: 1—2).
27 Приведено полностью стихотворение Ап. Майкова
«Пустынник» (<1883>).
28 Недатированное стихотворение Майкова «Рассказ духа
(Отрывок)» процитировано без двух с половиной
заключительных строк. Вошло в цикл «Вечные вопросы», состоявший из
четырех произведений, три из которых созданы в 1873—1888 гг.
Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 13 нояб. № 314. С. 2—
3. Подпись: Ю. Н. Статья опубликована под редакц. рубрикой
«К. Н. Леонтьев f» вместе с очерком Д. Д. Языкова «Краткий
некролог и перечень сочинений К. Н. Леонтьева» (с. 3).
1 Это письмо, очевидно, не сохранилось (как и весь архив
Г.О.).
2 См. о кончине прп. Амвросия Оптинского примеч. 7 к
статье «Мнение светского писателя о монашестве». Леонтьев
познакомился со старцем в августе 1874 г. и вскоре стал его
духовным сыном; писатель успел только откликнуться в печати на его
уход, хотя и намеревался написать подробное жизнеописание.
См.: Леонтьев К. Оптинский старец Амвросий: (Из письма к
редактору «Гражданина») // Гражданин. 1891. 3 нояб. № 305. С. 2;
11 нояб. № 313. С. 2. Узнав о кончине старца, Леонтьев писал
17 октября 1891г. своему ученику А. А. Александрову: «Весть
о кончине о. Амвросия не застала меня врасплох: я давно уже
приучил мою мысль к этой утрате. Он был слишком уже слаб,
чтобы можно было надеяться на продолжение его жизни.
Разумеется, ни один духовник уже не может мне заменить его.
Будем так доживать наш грешный век!» (Александров А. I. Памяти
К. Н. Леонтьева; И. Письма К. Н. Леонтьева к Анатолию
Александрову. Сергиев Посад, 1915. С. 121-122).
3 Леонтьев К. Отец Климент // PB. 1879. Т. 144. Нояб. С. 5-
58; Дек. С. 517—555; отд. изд. под назв. «Православный немец:
-839-

КОММЕНТАРИИ
Оптинский иеромонах отец Климент Зедергольм»: Варшава,
1880; 2-е изд., под назв. «Отец Климент Зедергольм, иеромонах
Оптиной пустыни»: М., 1882.
4 Леонтьев К. 1) Византизм и славянство // Чтения в
Императорском Обществе истории и древностей российских при
Московском университете. 1875. Кн. 3. Отд. V. С. 1—132; отд. изд.:
М, 1876; 2) Восток, Россия и славянство: Сб. ст. М., 1885-1886.
Т. I—II (трактат «Византизм и славянство» вошел в т. I, с. 79—189).
5 Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные
и политические отношения славянского мира к
германо-романскому // Заря. 1869. № 1-6, 8-10; Изд. испр. и доп.: СПб., 1871;
3-е изд., с портр. и посмертными примеч.: 1888; 4-е изд.: 1889
(3-е и 4-е изд. осуществлены H. H. Страховым).
6 Г.-О. ошибается: уже при своем появлении труд
Данилевского об относительно замкнутых культурно-исторических типах
вызвал в обществе довольно оживленную полемику. Особенное
внимание к книге по смерти автора было привлечено ее
критикой со стороны Вл. Соловьева (в его трактате «Россия и Европа»,
1888), на которую откликнулся Леонтьев (в статье «Владимир
Соловьев против Данилевского», 1888). Тогда, в конце 1880-х —
1890-х гг., развернулась научная полемика вокруг идей
мыслителя. С критикой теории Данилевского выступили также
П. К. Щебальский, В. П. Безобразов, Н. И. Кареев, П. Н.
Милюков; их оценки оспаривали Н. Н. Страхов, К. Н.
Бестужев-Рюмин, В. В. Розанов.
7 Библейское выражение (Ис 40: 3; Мф 3: 3; Мк 1: 3; Ин 1:
23).
8 «О причинах упадка средневекового миросозерцания».
См. литографированный машинописный экземпляр РНБ (шифр:
ВП 5923) с подзагол. «Реферат В. С. Соловьева в заседании
Психологического общества 19 октября 1891 г.» (М., 1892. — 23 с),
а также оперативный отклик Г.-О. (Николаев Ю. По поводу
реферата Вл. С. Соловьева // MB. 1891. 21 окт. № 291. С. 2), во
многом инициировавший полемику. В архиве Леонтьева
сохранились ее материалы — вырезки статей из «Московских ведомостей»
за 24 октября - 3 ноября 1891 г. (РГАЛИ. Ф. 290. Оп. 1. № 114),
свидетельствующие о том, что он внимательно следил за ходом
дискуссии, безусловно сочувствуя оппонентам Соловьева.
9 В Оптину пустынь Леонтьев переехал осенью 1887 г.,
здесь 23 августа 1891 г. принял тайный постриг с именем Кли-
-840-

КОММЕНТАРИИ
мент, после чего, по совету старца Амвросия, покинул Оптину
и переехал в Сергиев Посад.
10 Не вполне точно приводятся молитвенные прошения из
Просительной ектинии, возглашаемой на большей части
церковных богослужений.
11 Отсылка к словам на литургии, предпосылаемым
Символу веры: «Возлюбим друг друга, чтобы единомысленно
исповедовать Отца и Сына и Святого Духа, Троицу единосущную и
нераздельную».
<К. Н. Леонтьев и либерализму
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 18 нояб. № 319. С. 2.
(Маленькие заметки; 49). Подпись: Vox. Статья вышла без
названия под рубрикой, которую вел Г.-О. и где он оперативно
откликался на злободневные события. Заглавие, взятое нами в
угловые скобки, дал составитель Библиографического указателя
(1896) А. В. Круглов.
1 Слова ап. Павла (1 Кор 7: 31).
2 Здесь и ниже неточно цитируется статья Леонтьева
«Чем и как либерализм наш вреден?» (1880).
3 Вероятно, Г.-О. отсылает к словам Л. Толстого из его
трактата «Так что же нам делать?» (1882—1886): «Как только
наука почувствовала, что в ней не осталось ничего
здравомыслящего, так она назвала себя здравомыслящей, т. е. научной
наукой» (гл. XXX).
4 Изначально (с 1823 г.) произведение митрополита
Филарета (Дроздова) называлось: «Христианский катихизис Право-
славныя Кафолическия Восточныя Греко-Российския Церкви,
рассматриванный и одобренный Святейшим
Правительствующим Синодом и изданный для преподавания в училищах по
Высочайшему Его Императорского Величества Повелению»
(с 1828 г. — «Пространный христианский катихизис...»).
Существенные изменения в заголовок были внесены с 29-го издания
(СПб., 1839): убрано слово «греко-российския» и добавлено
выражение «и для употребления всех православных христиан».
Новый критик славянофильства
«Разочарованный славянофил», статья князя С. Н. Трубецкого
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 15 окт. № 286. С. 3—4;
29 окт. № 300. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Ста-
-841-

КОММЕНТАРИИ
тья, оформленная как рецензия, имела библиогр. подзаголовок:
«"Вестник Европы", октябрь». Статья кн. Трубецкого помещена
на с. 772—810 этой журнальной книжки.
Она вызвала обширную полемику: помимо Г.-О., ему
возражали, например, Л. А. Тихомиров («Славянофилы и западники
в современных отголосках», «Русские идеалы и К. Н. Леонтьев»),
А. А. Киреев («Наши противники и наши союзники»).
Трубецкой, в свою очередь, ответил своим оппонентам статьей
«Противоречия нашей культуры» (в августовской книжке «Вестника
Европы» за 1894 г.).
1 Г.-О. имеет в виду следующий выпад обозревателя
«Вестника Европы», адресованный прежде всего «Московским
ведомостям»: «Понятны <...> попытки некоторых газет окружить
покойного ореолом славы, которою он не пользовался при
жизни. Мы еще возвратимся к этим попыткам, когда о сочинениях
Леонтьева можно будет говорить, не стесняясь близостью едва
закрывшейся могилы» (<Арсенъев К. К. ?>. Из общественной
хроники: К. Н. Леонтьев f//Вестник Европы. 1891. Т. 152. Дек.
С. 880).
2 «Россия и Европа». См. примеч. 5 к некрологу
«Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева».
3 Имеется в виду трактат Вл. Соловьева «Россия и
Европа», публикация которого послужила началом его полемики
с H. H. Страховым.
4 Выходные данные см. в примеч. 4 к некрологу
«Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева».
5 Цитата из гл. III статьи Трубецкого.
6 Данилевский занимался исследованиями в области
русского рыболовства начиная с 1853 г., им было выработано
законодательство по части рыболовства во всех водах европейской
части России. См. его работы на эту тему: Данилевский Н.Я.
1) Описание уральского рыболовства. СПб., 1860; 2) Проект
устройства Каспийского и Волжского рыболовства. Астрахань,
1862; 3) Рыбные и звериные промыслы на Белом и Ледовитом
морях. СПб., 1862; 4) Статистика каспийского рыболовства.
СПб., 1863; 5) Описание рыболовства на Черном и Азовском
морях. СПб., 1871; 6) Описание рыболовства в северо-западных
озерах. СПб., 1875.
7 Данилевский, имевший имение в Крыму, состоял
председателем особой Филлоксерной комиссии, разрабатывавшей
-842-

КОММЕНТАРИИ
меры борьбы с этим насекомым, наносившим серьезный ущерб
виноградарству. См.: Данилевский Н.Я. 1) Филлоксера на южном
берегу Крыма и средства борьбы с нею: Читано на
сельскохозяйственном съезде в г. Ялте 25 ноября 1880 г. <Феодосия>:
В тип. уездного земства, <1880>; 2) О способах борьбы с
филлоксерою: Доклад. СПб., <1882>; 3) Сравнение методов борьбы
с филлоксерой. Симферополь, 1881.
8 Данилевский Н. Я. Дарвинизм: Крит, исслед. СПб., 1885—
1889. Т. 1-Й.
9 О. М. Бодянский начиная с 1845 г. являлся секретарем
Императорского Общества истории и древностей российских
при Московском университете. «Чтения» этого Общества и
выходили в 1846—1848 и 1858—1877 гг. под его редакцией. 1-я часть
трактата «Византизм и славянство» была опубликована здесь
в 1875 г. (вых. дан. см. в примеч. 4 к некрологу «Несколько слов
по поводу кончины К. Н. Леонтьева»).
10 Выражение Достоевского, вложенное им в уста
персонажу романа «Бесы» (1872) Степану Трофимовичу Верховенскому,
обличающему нигилистов, в ч. III, гл. I («Праздник»), отд. I, под-
главке IV произведения. Ср.: «...коротенькие люди, чего вам
недостает, чтобы понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без
англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии
можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно,
без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо
совсем нечего будет делать на свете!»
11 У Трубецкого: «носительница» (Вестник Европы. 1892.
Т. 157. Кн. 10. С. 774).
12 Цитата из гл. I статьи Трубецкого не буквально точна.
13 Здесь и ниже не буквально точно цитируются гл. II и ГУ
статьи Леонтьева «Грамотность и народность» (1870).
14 Г.-О. ошибается: так называлась статья не Леонтьева,
а Достоевского (1861).
15 Цитата не вполне точна.
16 Цитируется гл. II статьи Леонтьева «Грамотность и
народность».
17 Этой фразы в статье Трубецкого нет: здесь Г.-О. кратко
обобщает его суждения.
18 Г.-О. имеет в виду одно из подстрочных примечаний,
сделанных Трубецким к его статье: «Верную и вполне
объективную характеристику этого романтизма наших славянофилов
дает П. Г. Виноградов в своей статье о Киреевском и началах
-843-

КОММЕНТАРИИ
московского славянофильства ("Вопросы философии и
психологии", кн. XI). Осуждение рационализма, искание
непосредственного, мистически цельного знания, культа народности в
непочатых слоях ее первобытной жизни, религиозно-церковный
позитивизм — все это характерные черты того
миросозерцания, которое известно под именем романтики и нашло одно из
типичнейших выражений своих в школе Шеллинга». См.:
Виноградов П. И. В. Киреевский и начало московского
славянофильства //Вопросы философии и психологии. 1892. Кн. I (XI). Янв.
С. 98-126.
19 См.: Николаев Ю. <Говоруха-Отрок Ю. Н>. Новый критик
славянофильства: По поводу статьи П. Виноградова «И. В.
Киреевский и начало московского славянофильства», «Вопросы
философии и психологии», книга 11-я // MB. 1892. 25 янв. № 25.
С. 3—4. (Лит. заметки).
20 Цитата из гл. I статьи Трубецкого не вполне точна; в
частности, вместо «вселенская» у него: «всеславянская».
21 Старыми славянофилами принято называть К. С.
Аксакова, И. В. Киреевского, А. И. Кошелева, А. С. Хомякова.
22 Не исключено, что здесь и далее Г.-О. намекает на то,
что идейно Трубецкой — верный последователь Вл. Соловьева,
автора известного трактата в защиту католицизма «История
и будущность теократии» (Загреб, 1886).
23 Цитата из гл. II статьи Трубецкого не вполне точна.
24 Г.-О. отсылает к «Дневнику писателя» за март 1876 г., где
Достоевский иронизирует над новейшими католическими
доктринами: «Да, вы все братья, и сам Христос повелел быть всем
братьями; если же старшие братья ваши не хотят вас принять
к себе как братьев, то возьмите палки и сами войдите в их дом
и заставьте их быть вашими братьями силой. Христос долго
ждал, что развратные старшие братья ваши покаются, а теперь
он сам разрешает вам провозгласить: "Fraternité ou la mort" (Будь
мне братом или голову долой)!» (гл. I, подглавка V: «Сила
мертвая и силы грядущие»).
25 Этой фразы в статье Трубецкого нет, но она точно
передает общий смысл его упреков, обращенных к Леонтьеву.
Нечто о литературе
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 24 марта. № 82. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-844-

КОММЕНТАРИИ
1 Имеются в виду следующие слова Достоевского в его
«Дневнике писателя» за август 1880 г., в гл. I («Объяснительное
слово по поводу печатаемой ниже речи о Пушкине»): «Но зато
масса-то, масса-то оторвавшихся и отщепенцев, масса-то вашего
западничества, середина-то, улица-то, по которой влачится
идея, — все эти смерды-то "направления" (а их как песку
морского)...»
2 Вероятно, речь идет о следующем пассаже из статьи
Леонтьева «Чем и как либерализм наш вреден?» (1880): «Самые
безвредные либералы в наше время — это либералы из выгод. Один,
например, либерал оттого, что пишет для пропитания в газете,
защищающей "свободу и равенство". Этот легко исправим;
какая-нибудь ссора с редактором или хорошая построчная плата
в разумной газете сделает его охранителем в одну неделю, лишь
бы успеть примениться...» (Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и
писем: В 12 т. СПб.: Владимир Даль, 2005. Т. 7, кн. 2. С. 112).
Благодарю О. Л. Фетисенко за помощь в комментировании.
3 Крылатое выражение, евангельское по происхождению,
восходит к словам Христа (см.: Мк 9: 40; Мф 12: 30).
4 Пряжка — нагрудный знак, выдаваемый в поощрение,
главным образом за беспорочную и долголетнюю службу.
5 По-церковнославянски цитируется одно из пророчеств
Христа. Полностью: «...якоже <бо бысть во> дни Ноевы, тако
будет и пришествие Сына человеческого: якоже бо беху во дни
прежде потопа ядуще и пиюще, женящеся и посягающе, до
негоже дне вниде Ное в ковчег...» (Мф 24: 37—38). Посягать —
выходить замуж.
6 Ветхозаветный образ (Быт 3: 7).
7 Предисловие Л. Толстого к переведенным его дочерью
Марией под его редакцией фрагментам из «Задушевного
дневника» Анри Амиеля (по изд.: Amiel Fragments d'un Journal intime.
Paris, 1887. Vol. I—II) было опубликовано в январской книжке
«Северного вестника» за 1894 г. (сам Дневник — в первых семи
номерах журнала).
8 Подразумеваются следующие слова Л. Толстого:
«Писатель ведь дорог и нужен нам только в той мере, в которой он
открывает нам внутреннюю работу своей души».
9 Речь идет о герое повести Гоголя «Записки
сумасшедшего» (1834).
10 Цитата из письма Ап. Григорьева к Е. С. Протопоповой
от 6—7 января 1858 г. См. примеч. 4 к статье «А. А. Григорьев».
-845-

КОММЕНТАРИИ
11 Отсылка к эпизоду изгнания Христом торгующих из
храма: «И сотворив бич от вервий, вся изгна из церкве, овцы и
волы: и торжником разсыпа пенязи и деки опроверже...» (Ин 2:15).
12 См. примеч. 7 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
13 Намек на критику этих произведений Л. Толстого со
стороны А. М. Скабичевского и других критиков либерально-
демократического лагеря. См. об этом подробнее в статье
«Н. С. Лесков и его критики» и в примеч. 7 к ней.
Несколько слов о К. H Леонтьеве
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 16 февр. № 46. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Фуделъ И. у свящ. Культурный идеал К. Н. Леонтьева //
РО. 1895. Т. 31. Янв. С. 257-280.
2 Как становится ясно по приведенным ниже цитатам,
речь идет о статье архимандрита Антония (Храповицкого) «Как
относится служение общественному благу к заботе о спасении
своей собственной души?», опубликованной в журнале «Вопросы
философии и психологии» с подзаголовком (в скобках)
«Письмо в редакцию» (1892. Кн. II (XII). Март. С. 68-90).
3 Процитирована одна из «заповедей блаженства» (Мф
5: 11) —не вполне корректно: первое слово приведено не по-
церковнославянски.
4 Имеется в виду стих: «Мы от Бога; знающий Бога
слушает нас; кто не от Бога, тот не слушает нас. По сему-то узнаем духа
истины и духа заблуждения».
5 Не вполне точно цитируется предисловие к статье о.
Антония (Храповицкого). У автора выделены курсивом только
слова «по недоразумению».
6 Евангельское выражение, относящееся к
«лжепророкам» (Мф7: 15).
7 СловаХриста(МфП:28).
8 Это выражение, отталкивающееся от слов Леонтьева
о Пушкинской речи («Слишком розовый оттенок, вносимый
в христианство этою речью г. Достоевского, есть новшество по
отношению к Церкви...») в его статье «О всемирной любви»
(1880), стало популярно после публичной лекции П. Н.
Милюкова «Разложение славянофильства. Данилевский, Леонтьев,
Вл. Соловьев», где говорилось: «Нечего сентиментальничать
-846-

КОММЕНТАРИИ
о христианстве как религии любви, одной любви без страха: это
христианство на розовой водице ничего не имеет общего с
христианством настоящим...» (Вопросы философии и психологии.
1893. Кн. III (XVIII). Май. С. 71). Впервые же фразеологизм «на
розовой воде» употреблен Леонтьевым в очерке «Византизм
и славянство» (1875), а в сочетании со словом «христианство» —
в передовой «Варшавского дневника», за несколько месяцев до
Пушкинской речи. Причем в последнем случае, указывая на
истоки сентиментального христианства, он приводит этот оборот
по-французски: «Поменьше и о той любви без страха, того
Христианства à l'eau de rose, которым иные простодушно морочат
и себя, и нас» {Леонтьев К. Н. Поли. собр. соч.: В 12 т. СПб.:
Владимир Даль, 2005. Т. 7, кн. 2. С. 22). Ср. также: «На розовой воде
и сахаре не приготовляются такие коренные перевороты: они
предлагаются человечеству всегда путем железа, огня, крови
и рыданий!..» (Там же. Т. 7, кн. 1. С. 434). Так же, рядом со
словом «сахар», стоит это выражение и в статье «Чем и как
либерализм наш вреден?» (1880): «...новая культура будет очень тяжела
для многих, и замесят ее люди <...> никак не на сахаре и розовой
воде равномерной свободы и гуманности...» (Там же. Т. 7, кн. 2.
С. 134). Благодарю О. Л. Фетисенко за информационную помощь.
9 Новозаветное выражение (Иак 2:19).
10 Цитируется гл. III статьи о. Антония (Храповицкого).
11 Автобиографический очерк об этом, датированный
1890 г., увидел свет уже посмертно: Леонтьев К. Мое обращение
и жизнь на Св. Афонской горе // PB. 1900. Т. 263. Сент. С. 186-
203.
12 Цитируется последняя, XVII, глава очерка Розанова
«Эстетическое понимание истории». Г.-О. говорит о «статьях» (во
множественном числе), имея в виду, что произведение
печаталось в журнале «Русский вестник» несколькими порциями —
с января по март 1892 г.
13 Выражение из стихотворения Лермонтова «Памяти
А. И. Одоевского» (1839).
14 См. примеч. 10 к статье «Новый критик
славянофильства».
15 Крылатое евангельское выражение (Лк 4: 24; Мф 13: 57;
Мк6:4).
16 Приведен заключительный абзац очерка Розанова
«Эстетическое понимание истории».
17 См. примеч. 1 к статье «Нечто о жизни и смерти».
-847-

КОММЕНТАРИИ
С. А. РАЧИНСКИЙ (1833-1902)
Кто побеждает?
По поводу статьи Н. М. Горбова «Школы С. А. Рачинского»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 20 апр. № 109. С. 4—5.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья Г.-О.,
оформленная как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русское
обозрение". Апрель». У статьи H. M. Горбова был подзаголовок
(в скобках): «Из воспоминаний», она опубликована на с. 587—
603 указанной журнальной книжки, но предназначалась в
качестве вступления к сборнику статей Рачинского «Сельская
школа» (М., 1891; 2-е изд.: 1892), где и была напечатана под назв. «Из
моих воспоминаний (Вместо предисловия)» с небольшими
изменениями (с. I—XXII); 3—5-е изд. книги Рачинского выходили
уже без статьи Горбова.
1 «Колокол» (1857—1867)— первая русская
революционная газета, «Полярная звезда» (1855—1868) —литературный и
общественно-политический альманах; издавались А. И. Герценом
и Н. П. Огаревым в эмиграции в Вольной русской типографии
и нелегально распространялись в России.
2 Дарвин Ч. О происхождении видов в царствах животном
и растительном путем естественного подбора родичей, или
О сохранении усовершенствованных пород в борьбе за
существование / Перевел с англ. проф. Моск. ун-та С. А. Рачинский.
СПб., 1864; 2-е изд., испр.: М., 1865; 3-е изд., испр.: М., 1873.
3 Рачинский С. Заметки о сельских школах. СПб., 1883. —
<4>, 123 с.
4 «Педагогические статьи о народном образовании» (и
раздел «Из сочинений и переводов для детей») начиная с 3-го
издания (в 8 ч.) «Сочинений графа Л. Н. Толстого» (1873)
составляли ч. IV. В последнем к моменту публикации статьи Г.-О., 8-м,
издании (в 14 ч.) эта часть вышла в свет в 1889 г.
5 Рачинский вышел в отставку еще в 1867 г., вернулся же
в свое родовое село Татево Вельского уезда Смоленской
губернии в 1872 г.
6 Педагог В. А. Евтушевский снискал необычайную
известность популяризацией в России методики преподавания
арифметики (в несколько измененном виде), разработанной
немецким педагогом Августом Грубе и представлявшей собой
пошаговое подготовительное изучение свойств чисел первой сот-
-848-

КОММЕНТАРИИ
ни и, параллельно, ознакомление детей с арифметическими
действиями. См.: Евтушевский В. 1) Методика арифметики:
Пособие для родителей, учителей и учительских семинарий. СПб.,
1872; 16-е изд.: 1907; 2) Сборник арифметических задач
приготовительного и систематического курса. Ч. I. СПб., 1871;
76-е изд.: 1909; Ч. II: 1871; 31-е изд.: 1908; 3) Руководство для
учителей и учительниц к преподаванию начальной арифметики
в народных школах. СПб., 1875; 9-е изд.: 1905.
7 Цит. по: РО. 1891. Т. 8. Апр. С. 588.
8 Цитата из посвящения, предваряющего роман Пушкина
«Евгений Онегин».
9 Здесь и ниже приведены выдержки из гл. I «Заметок
о сельских школах Рачинского» (см.: Рачинский С. Сельская
школа: Сб. ст. М., 1891. С. 5-6, 2).
10 Цитируются с. 598—599 журнальной книжки со статьей
Горбова.
11 Об источнике выражения (приписывалось Гоголю) см.
примеч. 5 к статье «Нечто о жизни и смерти».
12 Выражение из гл. IV («Нечто личное») «Дневника
писателя» Достоевского за 1873 г. Приведем его в контексте: «...если
бы даже, говорю я, произошло какое-нибудь уже настоящее,
несомненное несчастие народное, какое-нибудь огромное
падение, большая беда — то и тут народ спасет себя сам, себя и нас,
как уже неоднократно бывало с ним, о чем свидетельствует вся
его история».
Книга С. А Рачинского
С. А. Рачинский. Сельская школа
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 25 мая. № 142. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. уточнение в подзаголовке: «М., 1891».
1 Выходные данные см. в примеч. 3 к статье «Кто
побеждает?».
2 Отсылка к словам ап. Павла (1 Кор 13: 12): «Видим убо
ныне якоже зерцалом в гадании, тогда же лицем к лицу» (в
Синодальном переводе: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое
стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу»).
3 Неточное выражение из стихотворения Лермонтова
«Журналист, читатель и писатель». См. примеч. 7 к статье
«Салтыков и его критики».
-849-

КОММЕНТАРИИ
4 Идея уплаты долга народу за привилегированное
(дворянское) положение свое и своих предков была впервые
озвучена П. Л. Лавровым в его знаменитых «Исторических письмах»
(1868-1869).
5 Библейское выражение. См. примеч. 6 к статье «Мнение
светского писателя о монашестве».
6 Цитируется очерк Рачинского «Из записок сельского
учителя» («Отрывок второй», 1889), в рецензируемом изд. с. 198.
7 Источник этого определения см. в примеч. 2 к статье
«Нечто о жизни и смерти».
8 Приведен фрагмент из гл. I статьи Рачинского
«Народное искусство и сельская школа» (1882), в рецензируемом изд.
с. 94—95. Курсив Г.-О. Им же многоточиями обозначены
пропуски в цитате.
9 Приведен фрагмент из гл. I статьи Рачинского
«Народное искусство и сельская школа», в рецензируемом изд. с. 95—
97. На месте пропуска в цитате нами поставлено многоточие.
Курсив Г.-О.
10 См. примеч. 7 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
Вл. С. СОЛОВЬЕВ (1853-1900)
Новый философский журнал
(«Вопросы философии и психологии»,
под редакцией проф. Н. Я. Гроша)
Печатается по первой публ.: MB. 1889. 22 нояб. № 323. С. 2-
4; 23 нояб. № 324. С. 3—4. Подпись: Ю. Николаев. Статья,
оформленная как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «Книга 1-я.
Москва, 1889 года».
1 Эта статья-трактат опубликована в февральской и
апрельской книжках журнала «Вестник Европы» за 1888 г. с
подзаголовком, в котором перечислены рецензируемые в этой статье
труды: «Россия и Европа» и «Дарвинизм» Н. Я. Данилевского
и «Борьба с Западом в русской литературе» H. H. Страхова.
2 Названные книги впервые изданы в Москве,
соответственно, в 1880 и 1884 гг.
3 Имеются в виду слова Вл. С. Соловьева со ссылкой на Ра-
бана Мавра: «Один из первых (по времени) схоластиков Raba-
-850-

КОММЕНТАРИИ
nus (или Hrabanus) Maurus, в сочинении своем "De nihilo et te-
nebris" ("О ничем и о мраке"), между прочим, замечает, что
"небытие есть нечто столь скудное, пустое и безобразное, что
нельзя достаточно пролить слез над таким прискорбным
состоянием". Эти слова чувствительного монаха невольно
вспоминаются, когда подумаешь о русской философии. <...> ...все
философское в этих трудах вовсе не русское, а что в них есть русского, то
ничуть не похоже на философию, а иногда и совсем ни на что
не похоже. Никаких действительных задатков самобытной
русской философии мы указать не можем: все, что выступало в этом
качестве, ограничивалось одною пустою претензией» (Вестник
Европы. 1888. Т. 129. Кн. 2. С. 754).
4 По поводу этого суждения H. H. Страхов писал Фету 7
января 1892 г.: «А Говоруха — молодец! Я просто не могу
надивиться его плодовитости и его уму. Он всюду очень умен, иногда
даже глубок; ведь его заключение насчет того, что казенное
жалование способствует у нас развитию философии, совершенно
верно» (Литературное наследство. М.: Наука, 2011. Т. 103:
А. А. Фет и его литературное окружение. Кн. 2. С. 532).
5 Имеется в виду басня И. И. Хемницера
«Метафизический ученик» (1784), впервые опубликованная в 1799 г. под
названием «Метафизик» (данным В. В. Капнистом) и так и
переиздававшаяся вплоть до 1873 г. Нечаянно упавший в яму герой
басни, когда ему протягивают сверху веревку, чтоб поднять его,
задается вопросом о ее сущности: «Веревка вещь какая?»
6 Г.-О. отсылает к древнегреческому мифу о двенадцатом
подвиге Геракла, который в единоборстве с великаном Антеем
задушил его, подняв на воздух и не дав коснуться земли (его
матери Геи), обновлявшей его силы.
7 О возможном источнике выражения см. примеч. 2 к
статье «Н. С. Лесков и его критики».
8 Статья опубликована на с. 163—178 рецензируемой
журнальной книжки.
9 Выражение из Предисловия H. H. Страхова к изданному
им т. I «Сочинений» Ап. Григорьева (М., 1876). См. примеч. 4
к рец. Г.-О. на «Критические статьи» Страхова.
10 Подразумевается отклик Тургенева на разбор его
повести «Вешние воды» В. П. Бурениным — в письме к M. M. Стасю-
левичу от 13 (25) января 1872 г.: «...из фельетона "С.-П<етер>
бургских ведомостей" я уже мог заключить, что от меня ждали
повести "с начинкой'; но что делать — чем богат, тем и рад...»
-851-

КОММЕНТАРИИ
11 Этот обзор охватывает духовные журналы за первую
половину 1889 г. Упомянутое предисловие к нему помещено на
с. 60—61 отдела «Хроника».
12 Имеется в виду иеромонах (впоследствии митрополит)
Антоний (Храповицкий), в 1890 г. ставший членом
Московского Психологического общества. К рассматриваемому периоду,
помимо журнальных и газетных статей, Антоний издал книги:
«Психологические данные в пользу свободы воли и
нравственной ответственности» (СПб., 1887; 2-е изд.: 1888), «Беседы о
превосходстве православного понимания Евангелия сравнительно
с учением Л. Толстого» (СПб., <1888>) и «Беседы о
православном понимании жизни и его превосходстве над учением Л.
Толстого» (СПб., 1889).
13 Статьи помещены, соответственно, на с. 1—50 и 51—82
рецензируемого журнала.
14 Речь идет об исследованиях кн. С. Н. Трубецкого «О
природе человеческого сознания» (с. 83—126; продолж. в кн. 3, 6
и 7) и Н. И. Шишкина «О психологических явлениях с точки
зрения механической теории» (с. 127—146; продолж. в кн. 2 и 3).
15 Строки из стихотворения Д. В. Давыдова «Современная
песня» (1836).
16 Точнее: «Религия графа Л. Н. Толстого» (СПб., 1888).
17 Подразумевается Густав Бунге.
18 Такой фразы в трактате «О жизни» нет. Но сходное
изречение Ж.-Ж. Руссо Толстой вставил в свой «Круг чтения» под
12 апреля: «Удивительно, как мог я не видеть прежде той
несомненной истины, что за этим миром и нашей жизнью в нем есть
кто-то, что-то знающее, для чего существует этот мир, и мы
в нем, как в кипятке пузыри, вскакиваем, лопаемся и исчезаем».
19 Сходная мысль высказывается Д. С. Миллем в гл. II
(«Свобода мысли и дискуссии») трактата «О свободе» (1859): «Если
бы все человечество минус единица было одного мнения и
только один против, то подавлять мнение этого одного ничуть не
справедливее, чем ему подавлять мнение человечества»
(перевод с английского А. Фридмана, 1993).
20 По Платону, мнение —это несовершенное,
предварительное знание, которое способно ошибаться, может быть
истинным или ложным.
21 Немецкий философ Хр. Вольф был популяризатором
учения Г. В. Лейбница.
-852-

КОММЕНТАРИИ
22 Выражение из романа «Идиот» (1868) Достоевского
(ч. 3, гл. V). Эти слова произносит юноша Ипполит Терентьев.
23 «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово
было Бог» (Ин 1:1).
24 Полное название книги митрополита Филарета
(Дроздова): «Записки на Книгу бытия, руководствующие к разумению
писмени ее, и к испытанию духа ее, при посредстве сличения
переводов с подлинником, мнений Св. Отец и толкователей,
преимущественно же, ясных, и собой другие объясняющих,
мест самого священного писания: Из уроков
Санкт-Петербургской духовной академии» (СПб., 1816).
25 Цитируется послание ап. Павла (Рим 8: 22, 21).
26 Здесь, по указанию митрополита Филарета, цитата из
послания ап. Петра (2 Пет 3: 13).
27 Новозаветная реминисценция (Откр 21: 1).
28 Имеются в виду слова Феофила, патриарха
Александрийского: «Ориген — это чудный цветник, в котором рядом с
сорными травами растут прекрасные розы: я срываю только последние».
Они приведены, между прочим, в статье канониста П. В. Гиду-
лянова о Феофиле в Словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона.
29 Слова Господа из «Пролога на небе» (цитата не совсем
точна). В переводе Н. А. Холодковского: «Пока еще умом во
мраке он блуждает, / Но истины лучом он будет озарен; /
Сажая деревцо, садовник уже знает, / Какой цветок и плод с него
получит он».
Владимир Соловьев и папа
Печатается по первой публ.: MB. 1889. 28 дек. № 358. С. 2-3.
Подпись: Ю. Г. О.
1 Первое издание: Soloviev Vladimir S. La Russie et l'Église
universelle. Paris: Librairie Nouvelle Parisienne, 1889.
2 Выпад по поводу католического догмата о
непогрешимости папы римского ex cathedra, официально провозглашенного
в 1870 г.
3 И. Г. Штроссмайер занимал кафедру епископа Дьяковар-
ского (Босненского и Сремского) с 1849 г. Имел сильное
влияние на славянское население, возглавил в Хорватии Кроатскую
национальную партию, в миссионерских целях добился
введения литургии на хорватском (сербском) языке.
-853-

КОММЕНТАРИИ
4 «Czas» («Время»)— ежедневная политическая газета
консервативного направления, выходившая в Кракове в 1848—
1934 гг. и в Варшаве в 1935-1939 гг.
5 Название торжественного благословения папы
римского, а также его документов, адресованных городу Риму и всему
католическому миру.
6 Шуточное употребление выражения из газет — из
описаний разных торжеств.
7 Выражение из монолога Гамлета (акт И, сц. II) в
переводе А. И. Кронеберга.
8 См. о ней примеч. 1 к статье «Новый философский
журнал».
9 Точнее: «Очерки из истории русского сознания». Статья
увидела свет в майской, июньской, ноябрьской и декабрьской
книжках «Вестника Европы» за 1889 г. Позднее Соловьев
разделил ее на две: «Несколько слов в защиту Петра Великого» и
«Славянофильство и его вырождение» — в первом и единственном
прижизненном издании второго выпуска «Национального
вопроса в России» (СПб., 1891).
10 Это свое суждение — Вл. Соловьев как «эпигон»
Чаадаева — Г.-О. развернуто разъясняет в своей статье «Вл. С. Соловьев
и Чаадаев. По поводу книги Вл. С. Соловьева "Национальный
вопрос"» (наст, изд., с. 295—305).
11 С неточностями приведены слова из монолога Гамлета
(акт II, сц. II) в переводе А. И. Кронеберга. Курсив Г.-О.
12 Слова Господа из «Пролога на небе» к «Фаусту» Гёте в
переводе H. H. Голованова (цитируется не вполне точно).
Всемирное единство и идея национальности
По поводу стихотворения Вл. С. Соловьева «Ex oriente lux»
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 14 апр. № 101. С. 4—5.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вестник Европы".
Апрель». Стихотворение Соловьева помещено на с. 623—624
этой журнальной книжки.
1 Название стихотворения Вл. Соловьева «Ex oriente lux»
является парафразой евангельского повествования о рождении
Христа (Мф 2:1).
2 Точнее: «Национальный вопрос в России» (М., 1884;
2-е изд.: СПб., 1888; 3-е изд.: СПб., 1891. Вып. I—II).
-854-

КОММЕНТАРИИ
3 Об этом трактате см. примеч. 1 к статье «Новый
философский журнал».
4 Подразумевается царь Ксеркс I, командовавший
персидской армией в ходе Фермопильского сражения в середине
сентября 480 г. до н. э.
5 Выражение встречается, например, в «Беседе на псалом
тридцать третий» свт. Василия Великого, в романе Л. Толстого
«Война и мир» (т. IV, ч. II, гл. XVI).
6 Евангельская цитата (Ин 10: 16). Г.-О. имеет в виду
следующее утверждение Соловьева из его статьи «Любовь к народу
и русский народный идеал. Открытое письмо к И. С. Аксакову»
(1884), вошедшей в сборник «Национальный вопрос в России»:
«Но как ни глубока пропасть между нашей и Западной
Церковью, все-таки она вырыта не Божьими, а человеческими руками.
Разделение Церквей — это Божие попущение, а не Божья воля.
Божья воля неизменна: да будет едино стадо и един Пастырь.
Итак, можно и должно прилагать все свои старания к тому, чтобы
был засыпан этот пагубный ров, разделивший стадо Христово».
7 Кн. И. С. Гагарин и И. М. Мартынов вступили в Орден
иезуитов.
8 Имеются в виду идеи, изложенные Н. Я. Данилевским
в его книге «Россия и Европа». См. примеч. 5 к некрологу
«Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева». Полемика
Соловьева с этими идеями была начата его трактатом «Россия
и Европа».
9 Статья имела подзаголовок «Замечания на статью г. Влад.
Соловьева "Россия и Европа" ("Вестник ЕвропьГ, 1888, февр.
и апрель)»; опубл.: PB. 1888. Т. 196. Июнь. С. 200-256.; отд. изд.:
<СПб.>, 1888.
10 Отсылка к библейскому выражению. См. примеч. 6 к
статье «Мнение светского писателя о монашестве».
11 Очевидно, евангельская реминисценция (см.: Ин 4: 24;
17:17,21,23).
12 В полемических богословских сочинениях Хомякова
подобного сравнения обнаружить не удалось. Не исключено, что
Г.-О. отталкивался от фразы Ю. Ф. Самарина из его
«Предисловия к первому изданию богословских сочинений А. С.
Хомякова» (1867): «...мы предлагаем истины веры, как выводы из
силлогизмов, в старом, растрескавшемся сосуде <...> слушатели,
бросая сосуд, бросают зараз и то, что в нем сберегается...»
13 Речь идет о Русско-турецкой войне 1877—1878 гг. и
освобождении православных народов от власти Порты.
-855-

КОММЕНТАРИИ
Вл. С. Соловьев и Чаадаев
По поводу книги Вл. С. Соловьева «Национальный вопрос»
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 28 апр. № 115. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Исправлено, в газетной публикации статьи опечатка
в названии: «Всемирное царство...». См. наст, том, с. 283—294.
2 Видимо, это замечание и правда было только устным:
в газетах рассматриваемого периода (от 15 до 27 апреля 1890 г.)
отклики на статью Г.-О. не выявлены.
3 Имеется в виду следующая фраза из статьи Г.-О.
«Владимир Соловьев и папа» (1889): «...он "балуется", рассказывая
своими словами Чаадаева "в исправленном и дополненном" виде»
(наст, том, с. 281).
4 Под названием «Летопись села Горохина» была впервые
напечатана в 1837 г. П. А. Плетневым «История села Горюхина»
(1830) Пушкина. Г.-О. соглашается с интерпретацией H. H.
Страховым этого произведения как пародии на «Историю
государства Российского» H. M. Карамзина (см.: Страхов H.H. 1)
Бедность нашей литературы. СПб., 1868. С. 63—66; 2) Заметки
о Пушкине и других поэтах. 3-е изд. Киев, 1913. С. 43).
Высказывалось и предположение о пародийной связи между повестью
Пушкина и «Историей русского народа» Н. А. Полевого (см.:
Черняев Н. И. Критические статьи и заметки о Пушкине.
Харьков, 1900. С. 521—536). Следует учитывать и суждение М. П.
Алексеева, полагавшего в связи с этим, что пародия Пушкина должна
была иметь в виду не специально то или иное произведение
русской исторической литературы (Карамзин, Полевой), но
некоторые общие нормы русской историографии» {Алексеев М. П.
К истории села Горюхина // Пушкин: Статьи и материалы.
Одесса: Одесполиграф, 1926. Вып. П. С. 74).
5 Имеется в виду неотправленное письмо Пушкина от 19
октября 1836 г., впервые напечатанное П. И. Бартеневым в
«Русском архиве» (1884. Кн. И. Вып. 4. С. 453—461) под заголовком
«Письмо Пушкина к П. Я. Чаадаеву. По поводу его
"Философических писем"». Подлинник на французском. Г.-О. опускает в
цитируемом отрывке критические замечания поэта о духовенстве.
6 См. примеч. 4 к статье «Наука и ученые».
7 Цитируется гл. XXV романа Тургенева «Дворянское гнездо».
8 Здесь и ниже цитируется стихотворение Тютчева «Эти
бедные селенья...». В оригинале: «гордый взор иноплеменный».
-856-

КОММЕНТАРИИ
9 Выражение из размышлений Раскольникова (Эпилог
«Преступления и наказания», гл. И).
10 Слова из стихотворения Пушкина «Бородинская
годовщина» (1831), в них использован библейский образ колосса на
глиняных ногах (Дан 2: 31—35).
Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 5 мая. № 122. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Это не буквальная цитата из какого-то сочинения
Соловьева, а обобщение его рассуждений в статьях, включенных
в сборник «Национальный вопрос в России».
2 См. статью «Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева»
(наст, том, с. 316—326).
3 Здесь и ниже цитируется гл. IV трактата Соловьева
«Россия и Европа» (1888).
4 Имеются в виду следующие слова Достоевского из его
Пушкинской речи (1880): «...та особая, характернейшая и не
встречаемая кроме него нигде и ни у кого черта
художественного гения — способность всемирной отзывчивости и полнейшего
перевоплощения в гении чужих наций, и перевоплощения
почти совершенного».
5 «Русским Калебом» впервые назвал Савельича В. Г.
Белинский в «статье одиннадцатой и последней» (1846) своего
цикла «Сочинения Александра Пушкина» (см.: Белинский В. Г.
Поли. собр. соч. М.: Изд-во АН СССР, 1955. Т. VII. С. 577).
Позднее Н. Г. Чернышевский категорически заявил, что
«Капитанская дочка» прямо возникла «из романов Вальтера Скотта»
(«статья первая» «Очерков гоголевского периода русской
литературы», 1856). Г.-О., безусловно, ошибочно указал фамилию
профессора, отмечавшего влияние В. Скотта на «Капитанскую
дочку» Пушкина. Это был не В. О. Ключевский, также, впрочем,
говоривший о повести (но не в связи с В. Скоттом) в своей
«Речи, произнесенной в торжественном собрании Московского
университета 6 июня 1880 г., в день открытия памятника Пушкину»
(Русская мысль. 1880. Кн. 6. С. 20-27), а А. И. Кирпичников. См.
его брошюру: Вальтер Скотт и Виктор Гюго: Две публич.
лекции, читанные в Одессе в 1890 г. проф. А. И. Кирпичниковым.
СПб.: Журн. «Пантеон литературы», 1891. С. 30.
Опубликованная здесь лекция о В. Скотте, в которой Кирпичников
настаивает на связи «Капитанской дочки» с В. Скоттом, вызвала ожесто-
-857-

КОММЕНТАРИИ
ченную, хотя и малограмотную отповедь газеты «Новости»
(1890. № 57 и № 73), обозреватель которой вступился за честь
Пушкина. Впоследствии влияние на Пушкина романов В. Скотта
будет опровергать близкий по взглядам к Г.-О. критик Н. И.
Черняев в своей монографии «"Капитанская дочка" Пушкина: Исто-
рико-критический этюд» (М., 1897).
6 См. примеч. 7 к статье «А. А. Григорьев».
7 См. примеч. 10 к статье «Новый философский журнал».
8 Вероятно, образ из стихотворения Ап. Майкова
«Пустынник» (<1883>).
Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 12 мая. № 129. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Здесь и ниже излагается содержание гл. II трактата
Соловьева «Россия и Европа» (частично она цитируется).
2 Отсылка к названию основного труда А. Шопенгауэра —
«Мир как воля и представление» (1819).
3 Сходные денотации задач и функций науки см.: Кавелин К.
Задачи этики: Учение о нравственности при современных
условиях знания. СПб., 1885. С. 10, 71.
4 Г.-О. приводит один из многочисленных вариантов
широко известного легендарного исторического диалога
Наполеона с Лапласом, который по своим взглядам был агностиком. См.
критически выверенную версию: Rouse Ball W. W. Histoire des
mathématiques. Paris, 1906. P. 104—105. Пять томов ставшей
классической монографии Лапласа «Небесная механика»
публиковались с 1799 по 1825 г.
5 Шестодпев — библейский рассказ о творении Богом мира
за шесть дней, содержащийся в начальных главах Книги Бытия.
«Шестоднев» свт. Василия Великого состоит из девяти
экзегетических «бесед» философско-богословского характера (о
творении мира вообще, о невидимой и неустроенной земле, о
тверди, о собрании вод, о прозябаниях земли, о небесных светилах,
о пресмыкающихся, о птицах и о животных).
Что значит быть самими собою ?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева «Мнимая борьба с Западом»
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 1 сент. № 241. С. 5—6.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
-858-

КОММЕНТАРИИ
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русская мысль".
Август». Статья Соловьева помещена на с. 1—20 этой журнальной
книжки.
1 Хождение в Каноссу, или Каносское унижение, — эпизод
из истории средневековой Европы (1077), ознаменовавший
победу папы Григория VII над императором Священной Римской
империи Генрихом ГУ. В переносном смысле — акт покаяния
или покорности.
2 Слова Пушкина. См. примеч. 10 к статье «Новый критик
Достоевского».
3 Имеются в виду слова Леонтьева из гл. I его статьи
«Владимир Соловьев против Данилевского» (1888): «Одно то, что
Владимир Соловьев первый осмелился так резко "поднять", как
говорится, целую бурю религиозных мыслей на полудремлющей
поверхности нашего церковного моря, есть заслуга немалая!»
4 Строка из стихотворения Некрасова «Когда из мрака
заблужденья...» (1846).
5 См. примеч. 3 к статье «Великие традиции». Книги
2-го изд. вышли, соответственно, в 1887, 1890 и 1898 гг. Страхов
несколько изменил состав сборника, добавив в первые две
книги пять статей и исключив из них четыре.
6 Приведена строфа из стихотворения Тютчева
«Напрасный труд — нет, их не вразумишь...» (1867).
7 Строка из стихотворения Пушкина «Послание цензору»
(1822; опубл.: 1857).
8 Г.-О. использует известные пословицы: «Летела синица
море зажигать, моря не зажгла, а шуму наделала» и «Лучше
синицу в руки, чем журавля в небе».
Наши «уличные философы»
По поводу статьи г. Вл. Соловьева «Письмо к редактору»
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 17 нояб. № 318. С. 4—
5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вопросы
философии и психологии". Книга 5-я». Статья Соловьева помещена
на с. 117—123 этой журнальной книжки.
1 Г.-О. весьма скептически относился к самому понятию
«интеллигенция»; он писал: «...его иначе как в кавычках и
употреблять как-то неловко. <...> Прежнее слово "образованность",
право, мне больше нравилось» {Никто <Говоруха-Отрок Ю. Н>.
Между делом // ЮК. 1886. 26 сент. № 1974. С. 1).
-859-

КОММЕНТАРИИ
2 Статья Лопатина помещена на с. 34—83 названной
журнальной книжки. Ей Г.-О. посвятил отдельный очерк:
Николаев Ю. <Говоруха-Отрок Ю. Н.>. «Интеллигентные» суеверия: По
поводу статьи г. Лопатина «Теоретические основы
сознательной нравственной жизни». «Вопросы философии и
психологии», книга 5-я. Москва, 1890 // MB. 1890. 24 нояб. № 325. С. 3-
5. (Лит. заметки).
3 Книга Л. Бюхнера, увидевшая свет в 1855 г. (рус. пер.:
СПб., 1907).
4 См. примеч. 1 к статье «Нечто о литературе».
5 Речь идет о статьях Ю. Ф. Самарина: «Предисловие
<к первому изданию богословских сочинений А. С. Хомякова>»
(1868) и «Письма о материализме к Н. П. Гилярову-Платонову»
(1861).
6 См. примеч. 4 к статье «<К. Леонтьев и либерализма.
7 Неточная цитата из Пространного катехизиса митр.
Филарета (Дроздова).
8 Цитата не вполне точна.
9 См. примеч. 17 к статье «Великие традиции».
10 Евангельское выражение (Ин 15: 13).
11 Имеется в виду раздел V («П. Д. Юркевич») очерка
Я. Н. Колубовского «Материалы для истории философии в
России. 1855—1888» (Вопросы философии и психологии. 1890.
Кн. V. Отд. II. С. 33—44); цитата из статьи Соловьева «О
философских трудах П. Д. Юркевича» (1874) приведена Колубовским
на с. 33-34.
12 Подразумевается магистерская диссертация Вл.
Соловьева «Кризис западной философии (против позитивистов)»
(Православное обозрение. 1874. № 1, 3, 5, 9, 10; отд. изд.: М.,
1874).
13 Видимо, здесь упомянут французский астроном и физик
Шарль Жозеф Этьен Вольф, автор книги «Les Hypothèses cos-
mogoniques: examen des théories scientifiques modernes sur
l'origine des mondes, suivi de la traduction de la théorie du ciel de Kant»
(Paris, 1886), выходившей позднее в русском переводе трижды
под названиями: «Происхождение мира и жители планет» (СПб.,
1893) и «Космогонические гипотезы» (СПб., 1899; 2-е изд.: 1900).
14 Персонажи Гоголя. См. примеч. 5 к статье «Салтыков
и его критики».
15 «Модный свет» — еженедельный «иллюстрированный
журнал для дам, с двумя отделами, модным и литературным», из-
-860-

КОММЕНТАРИИ
давался в Петербурге в 1868-1878, 1880-1905 и 1910-1914 гг.
У Гоголя никакой журнал вообще не упоминался.
16 Очевидно, подразумевается немецкий философ-эмпирио-
критик И. Петцольдт.
17 Подробная рецензия на 3-й выпуск «философско-литера-
турного сборника "Свое слово"» (Киев, 1890), издававшегося
А. А. Козловым (всего в 1888—1898 гг. увидело свет 5 выпусков),
была помещена П. Е. Астафьевым в той же кн. V «Вопросов
философии и психологии» за 1890 г. (на с. 107—116, отд. II), однако
слов, которые цитирует Г.-О., здесь нет.
18 Видимо, имеется в виду упоминаемая в статье Вл.
Соловьева книга В. В. Лесевича «Письма о научной философии»
(СПб., 1878). См. также его работы «Метафизика, позитивизм
и научная философия» (Лесевич В. Этюды и очерки. СПб., 1886.
С. 292—319) и «Что такое научная философия?» (СПб., 1891).
Чему же учит Вл. С. Соловьев?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева «Русский национальный идеал»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 2 февр. № 33. С. 5—6.
(Лит. заметки.) Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Новости", №№ 23
и 26». Указанные номера «Новостей и Биржевой газеты»
увидели свет, соответственно, 23 и 26 января 1891 г.; статья
Соловьева помещена в них на с. 2.
1 Николаев Ю. В чем же дело?: По поводу статьи Н. Я. Грота
«Еще о задачах журнала». «Вопросы философии и психологии»,
год II. Книга 6-я // MB. 1891.12 янв. № 12. С. 3-4. (Лит. заметки).
2 Имеется в виду та часть статьи Соловьева «Русский
национальный идеал», что была помещена в № 26 «Новостей
и Биржевой газеты» от 26 января 1891 г.
3 Речь идет об ответе Достоевского (в августовском
выпуске «Дневника писателя» за 1880 г.) на критику его Пушкинской
речи со стороны либерального правоведа А. Д. Градовского в его
статье «Мечты и действительность» (1олос. 1880.25 июня. № 174).
4 Выражение из послания ал. Павла, где он говорит о
нравственной распущенности христиан, погрязших в пороках: «Их
конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме, они
мыслят о земном» (Фил 3: 19).
5 Приведем контекст этого, ставшего в свое время
широко известным, выражения Соловьева, употребленного им в гл. IV
-861-

КОММЕНТАРИИ
его статьи «Славянофильство и его вырождение»
(первоначально в составе «Очерков из истории русского самосознания»,
1889), которая вошла в вып. II сборника «Национальный вопрос
в России» (СПб., 1891): «И действительно, Хомяков и его
единомышленники подверглись хотя и запоздалой, но все-таки
внушительной анафеме от представителей новейшего
зоологического патриотизма».
6 Речь идет о статье Соловьева «Самосознание или
самодовольство?» (1890), включенной в вып. II сборника
«Национальный вопрос в России»; здесь он полемизирует с идеями
П. Е. Астафьева, изложенными в его статье «Национальное
самосознание и общечеловеческие задачи» (1890).
7 См. примеч. 4 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
8 Выражение из сочинения Аристотеля «Политика»,
ставшее популярным после того, как эту фразу процитировал в
своих «Персидских письмах» (1721) Ш. Монтескье (87-е письмо).
9 По требованию инквизиции евреи были изгнаны
испанскими королями в 1492 г.; маврам поначалу, в 1502 г., было
предписано либо креститься, либо оставить Испанию, однако
в 1609 г. они также подверглись изгнанию из страны.
10 Упомянута легенда (не подтвержденная достоверными
свидетельствами) о том, что, когда казнили Яна Гуса,
приговоренного к сожжению как еретика, какая-то простодушная
старушка (по другой версии — крестьянка) бросила в костер
хворост, принесенный ею.
Христианство без христиан
По поводу статьи Вл. С. Соловьева «Идолы и идеалы»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 9 марта. № 67. С. 4—5.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вестник Европы",
март». Статья Соловьева помещена на с. 357—376 этой
журнальной книжки.
1 1Ин5:21.
2 Евангельское выражение (Мф 5: 37).
3 Подразумеваются следующие слова Христа из молитвы
«Отче наш»: «да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко
на Небеси и на земли» (Мф 6: 10).
4 Мф 25: 13-30.
5 Апостольское выражение (Рим 10: 2).
-862-

КОММЕНТАРИИ
Недобросовестность или недоразумение?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева «О подделках»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 11 мая. № 128. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вопросы
философии и психологии". Книга 8-я». Статья Соловьева помещена на
с. 149—163 этой журнальной книжки.
1 См. статью Г.-О. «Христианство без христиан» (наст,
том, с. 358-366).
2 Выражение из стихотворения Пушкина «<Из Пиндемон-
ти>» («Не дорого ценю я громкие права...», 1836). В своей сноске
Г.-О. процитировал его неточно. У Пушкина: «И мало горя мне...»
3 Новозаветная цитата (1 Ин 4: 3).
4 Имеется в виду «Слово о христианском прогрессе»
архиепископа Амвросия (Ключарева), опубликованное в 1890 г.
в «Прибавлениях к "Церковным ведомостям"» (№ 36. С. 1187).
5 См. примеч. 2 к статье «Наши "уличные философы"».
6 Неточно цитируется гл. III («Идея бессмертия души»)
статьи Лопатина, в журнальной публ. с. 72. Надо: «Высокое
значение...»
7 Цитируется предисловие Лопатина к его статье, в
журнальной публ. с. 35.
8 Источник выражения см. в примеч. 9 к статье
«Несколько слов о К. Н. Леонтьеве».
9 Выражение из «Сказки для детей» Лермонтова (1840).
10 Это «Предисловие» Ю. Ф. Самарина увидело свет в
Праге в 1868 г., оно предваряло т. II Полного собрания сочинений
А. С. Хомякова.
11 Цитата неточна. Курсив Г.-О.
12 Ветхозаветное выражение (3 Цар 18: 21).
Иезуитизм или легкомыслие?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева «Идолы и идеалы»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 8 июня. № 156. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вестник Европы",
июнь». Статья Соловьева помещена на с. 807—820 журнальной
книжки.
1 Цитата из трагедии «Гамлет» (акт V, сц. II) в переводе
А. И. Кронеберга.
-863-

КОММЕНТАРИИ
2 Подразумевается 22-й афоризм из «Плодов раздумья»
(1854) Козьмы (не Кузьмы!) Пруткова: «Если у тебя есть
фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану».
3 См. примеч. 2 к статье «Недобросовестность или
недоразумение?».
4 Неточная цитата из ч. VI, гл. II романа «Преступление
и наказание».
5 Эта фраза приписывается Наполеону I, который, в
частности, часто повторял ее во время бегства из России в декабре
1812 г. своему послу в Варшаве аббату Доминику де Прадту, — см.
его книгу «Histoire de l'Ambassade dans le Grand Duché de
Varsovie en 1812» (Paris, 1815), т. е. «История посольства в Великое
герцогство Варшавское в 1812 году». Первоисточник же ее —
выражение Ж.-Ф. Мармонтеля в т. V его Сочинений (1787):
«Вообще смешное соприкасается с великим».
6 Надворный советник Бламанже — персонаж повести
Салтыкова-Щедрина «Помпадуры и помпадурши» (1863). Г.-О.,
очевидно, имеет в виду слова: «Нет необходимости, друг мой,
столь вяще изломиться», которые говорит князь Оболдуй-Ще-
тина-Ферлакур домашнему воспитателю Менандру Велентьеву
в «Параллели четвертой» (1872) из цикла очерков «Господа таш-
кентцы».
7 Выходные данные см. в примеч. 2 к статье «Новый
философский журнал».
8 Цитируется «Письмо четвертое» из цикла «Письма о
нигилизме» (1881) H. H. Страхова, вошедшего в его книгу «Борьба
с Западом в нашей литературе» (СПб., 1883).
9 Соловьев Вл. О подделках // Вопросы философии и
психологии. 1891. Кн. VIII. С. 149-163. См. также статью Г.-О.
«Недобросовестность или недоразумение?» (наст, том, с. 367—377).
В чем наш грех?
По поводу статьи Вл. С. Соловьева «Наш грех и наши обязанности»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 12 окт. № 282. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Северный вестник".
Октябрь». Статья Соловьева помещена на с. 164—166 (отд. И)
этой журнальной книжки.
1 Голод, охвативший почти половину российских
губерний в 1891—1893 гг., оказался бедствием, чрезвычайным по силе
-864-

КОММЕНТАРИИ
и размерам. Уже летом 1891 г. сообщения о голодающих и о
необходимости им помогать наполняли газеты.
2 Возможно, имеется в виду письмо Л. Толстого к Лескову,
обнародованное в заметке А. И. Фаресова «Л. Н. Толстой о
голоде» (Новости и Биржевая газета. 1891. 4 сент. № 244),
перепечатанное в других газетах. Создававшаяся в октябре 1891 г.
знаменитая статья «О голоде» частично увидела свет в России
только в январе 1892 г.
3 См. примеч. 7 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
4 См. примеч. 4 к статье «<К. Н. Леонтьев и либерализма.
5 См. примеч. 2 к статье «Недобросовестность или
недоразумение?»
6 Вероятно, имеется в виду выражение Петра I из его
указа от 19 декабря 1718 г.: «Однако ж, Его Величество, несмотря
на такие свои несносные труды в сей тяжкой войне...» (цит. по:
Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя
России, собранные из достоверных источников и
расположенные по годам. 2-е изд. М., 1838. Т. VII. С. 185).
7 Вор в старинном значении — мошенник, преступник
вообще.
8 Строки из стихотворения Тютчева «Ужасный сон
отяготел над нами...» (1863).
9 См. примеч. 9 к статье «Во что веровал Достоевский?».
10 Библейское выражение. См. примеч. 6 к статье «Мнение
светского писателя о монашестве».
11 Г.-О. имеет в виду бедствие, обрушившееся в 1873—
1874 гг. на губернии Среднего Поволжья, — так называемый
«Самарский голод».
12 С неточностью в первом стихе полностью приведено
стихотворение Ап. Майкова «Вопрос» («Мы все, блюстители
огня на алтаре... », 1874).
По поводу реферата Вл. С. Соловьева
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 21 окт. № 291. С. 2.
Подпись: Ю. Николаев.
1 При публикации своего сочинения Соловьев дал ему
подзаголовок с обозначением места и времени его
обнародования: «Реферат, читанный в заседании Московского
Психологического общества 19 октября 1891 года».
-865-

КОММЕНТАРИИ
2 Председателем Московского психологического
общества (1885-1922) в этот период (1888-1899) был Н. Я. Грот.
3 Цитируется Евангелие (Ин 20: 25, 28). Приведенное
выражение из 25-го стиха в славянском переводе звучит так: «аще
не <...> вложу перста моего в язвы гвоздинные».
4 Эти беседы в 1886—1890 гг. печатались как в духовной, так
и в светской периодике, выходили и отдельными брошюрами,
и в составе Собрания сочинений, а позднее были объединены
наследниками в посмертном издании: Восемь бесед
высокопреосвященного Никанора, архиепископа Херсонского и
Одесского. Одесса, 1891; 3-е изд.: 1894. 4-е изд. увидело свет под назв.
«Против графа Льва Толстого: Беседы и слова архиепископа
Херсонского и Одесского Никанора»: Одесса, 1903. См. также
примеч. 4 к статье Г.-О. «Духовный журнал о Достоевском».
5 Имеется в виду авторское рассуждение в начале гл. V
(«Старцы»), кн. I («История одной семейки»), ч. I романа
«Братья Карамазовы». Приведем его полностью: «Апостол Фома
объявил, что не поверит прежде чем не увидит, а когда увидел,
сказал: "Господь мой и бог мой!" Чудо ли заставило его
уверовать? Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно
потому, что желал уверовать, и может быть уже веровал вполне,
в тайнике существа своего, даже еще тогда, когда произносил:
"Не поверю, пока не увижу"».
6 Буквально этого выражения в Библии нет, но см.
сходные по смыслу слова, относящиеся к людям с «огрубевшим
сердцем» и «сомкнутыми глазами» (Мф 13: 15), которые, и увидев
чудесные знамения, не уверуют в Бога, но пребудут слепы (ср.,
например, Мф 15: 14; 23: 17; 23: 26, Ин 9: 39, 41 и др.). См. также
толкование Феофилакта Болгарского на гл. XVI (ст. 8—11)
Евангелия от Иоанна: «Ибо, когда увидят, что Дух руками учеников
совершает особенные знамения и чудеса, и после того не уверуют».
7 Упомянут один из главных разработчиков Крестьянской
реформы 1861 г. Н. А. Милютин, по своим убеждениям
примыкавший к славянофилам.
По поводу «Письма» г. Соловьева
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 26 окт. № 296. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Соловьев Владимир. Письмо в редакцию // MB. 1891.
22 окт. № 292. С. 3. Соловьев настаивал, что критики его
реферата, и в их числе Г.-О., превратно истолковали его слова, «в чем
-866-

КОММЕНТАРИИ
легко можно будет убедиться, когда означенный реферат
появится в печати».
2 Помимо статьи Г.-О. «По поводу реферата Вл. С.
Соловьева» (наст, том, с. 395—403), в том же номере газеты были
опубликованы открытые письма читателей, занявших позиции,
близкие к тем, на которых стоял Г.-О.: «Закрытое» заседание
Психологического общества: Письма к издателю / М.
Афанасьев; А. Ф. Омиров // MB. 1891. 21 окт. № 291. С. 2. М. Афанасьев,
в частности, утверждал, что реферат Соловьева представляет
собою «популярное и сплошное глумление над Святою и
Православною Церковью».
3 Соловьев Владимир. Письмо в редакцию // MB. 1891.
26 окт. № 296. С. 2.
4 Имеются в виду публикации, объединенные общим
названием: Еще о реферате Вл. С. Соловьева: I. Три вопроса /
B. Грингмут; П. Письмо к издателю / М. Афанасьев // MB. 1891.
23 окт. № 293. С. 2. Позднее В. А. Грингмут продолжил
полемику. См. его статьи: 1) Ответ Вл. С. Соловьеву // Там же. 26 окт.
№ 296. С. 2; 2) Как спорит г. Соловьев // Там же. 30 окт. № 300.
C. 2.
5 У Вл. Соловьева буквально: «...к тем мирянам худой
жизни, которые лицемерно стоят за идеал личной святости».
6 Робертсон Дж. История христианской Церкви от
апостольского века до наших дней / Пер. с 6-го англ. изд. А. П.
Лопухина. СПб.: Изд. И. Л. Тузова, 1890. Т. I: От апостольского века
до разделения Церквей. Ниже с небольшой неточностью
цитируется текст на с. 256.
Мнимая инквизиция на Востоке
По поводу «Письма в редакцию» г. Соловьева
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 30 окт. № 300. С. 2-3.
Подпись: Ю. Николаев.
1 Соловьев Владимир. Письмо в редакцию // MB. 1891.
30 окт. № 300. С. 2.
2 Битвой на Каталаунских полях принято называть
знаменитое сражение 451 г., входе которого войска Западной
Римской империи в союзе с армией вестготов остановили
нашествие варварских племен гуннов и германцев на Галлию.
3 Имеется в виду «Большой энциклопедический словарь»
(«Das Grosse Conversations-Lexikon») в 46 основных и бдопол-
-867-

КОММЕНТАРИИ
нительных томах, выпущенный основанным И. Мейером
Библиографическим институтом в 1840—1855 гг. (5-е и 6-е издания
Словаря легли в основу русской «Большой энциклопедии» под
редакцией С. Н. Южакова, изданной товариществом
«Просвещение» в 1900-1907 гг.).
4 Соловьев не без издевки рекомендовал: «В редакции
"Московских ведомостей" наверное есть Брокгауз или Мейер.
У этого последнего (Meyers Conversationslexicon. 4 Aufl. VIII В.,
S. 970) в статье Inquisition г. Ю. Николаев может прочесть
следующее краткое, но на первый раз достаточное известие: "Уже
при императорах Феодосии Великом и Юстиниане учреждены
были особые судьи (Gerichtspersonen) для розыска тех, которые
не принадлежали к православной вере, например, манихеев,
и затем разысканные подвергались обыкновенно церковным,
но также градским наказаниям"».
5 Считается, однако, что особый церковный суд
католической церкви под названием «Инквизиция» был создан тремя
десятилетиями позже, в 1215 г., папой Иннокентием III на
основе постановления о борьбе с ересью, принятого на XII (IV Лате-
ранском) вселенском соборе (см.: Григулевич И. Р. Инквизиция.
3-е изд. М.: Политиздат, 1985. С. 85-87).
6 Допатисты (по имени Доната Великого, епископа Нуми-
дийского) — члены раннехристианской секты, возникшей в
Северной Африке в 312 г.; проповедовали полное отделение
церкви от государства и требовали святости всех ее членов; в 414 г.
были лишены гражданских прав, но существовали вплоть до
VII в.
7 Этот том (Hausfriede — Konsumtion) увидел свет в
Штутгарте—Лейпциге в 1860 г. Соредактором И.-К. Блюнчли был
К. Братер. Всего в 1857—1870 гг. вышло 11 томов «Немецкого
государственного словаря».
8 Павликиапе (предположительно от имени апостола
Павла) — последователи еретического движения, зародившегося
в VII в. в Армении, а затем распространившегося по
территории Византии; ратовали за освобождение христианства от
элементов язычества и идолопоклонства. Под их «истреблением»
подразумевается разгром византийским войском в 872 г.
государства павликиан в Западной Армении и умерщвление около
ста тысяч его жителей.
9 Присцгшлиане — последователи испанского епископа
Присциллиана (IV в.), облыжно обвиненного в волшебстве
-868-

КОММЕНТАРИИ
и безнравственности и обезглавленного с четырьмя своими
приверженцами первым в истории как еретик. В основе
доктрины присциллиан следующих двух веков лежал гностическо-ма-
нихейский дуализм.
10 Подразумевается новозаветное выражение «ревность не
по разуму». См. примеч. 5 к статье «Христианство без христиан».
Полемические приемы г. Соловьева
По поводу его «Письма к издателю»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 3 нояб. № 304. С. 3—4.
Подпись: Ю. Николаев. В подзаголовке статьи Г.-О. названа
публикация, ставшая мишенью его полемики: Соловьев Владимир.
Письмо к издателю // MB. 1891. 3 нояб. № 304. С. 3-4.
1 См.: ГрингмутВ. «Православие» Вл. С. Соловьева // Там
же. С. 4. См. также примеч. 4 к статье Г.-О. «По поводу "Письма"
г. Соловьева».
2 Здесь и ниже не вполне точно процитирована «<Одна из
последних глав>» т. II поэмы «Мертвые души», как отмечалось
ее публикаторами, «из более ранней, чем остальные главы,
редакции».
3 Речь идет о статье Г.-О. «Мнимая инквизиция на Востоке
(По поводу "Письма в редакцию" г. Соловьева)» (наст, том,
с. 410—416). Далее Г.-О. ее цитирует с ошибками.
4 Не вполне точная цитата из актовой речи И. В. Чельцо-
ва, исторический экскурс которого был связан с
распространением в тот период штунды в южных губерниях России. У него
вместо «преемницей» — «ученицей». См.: О павликианах: (Речь,
произнесенная в торжественном годичном собрании
С.-Петербургской духовной академии 18 февраля 1877 г. заслуженным
ординарным профессором академии И. В. Чельцовым) //
Христианское чтение. 1877. Ч. I. Март/апр. С. 508. «Мм. гг.» —
«милостивые государи» (традиционное сокращение). Фраза,
привлекшая внимание Вл. Соловьева, следует в речи после того, как
там описывается, что в 810-х гг. «во всех областях империи
учреждены были особые присутствия для поисков за
еретиками» (Там же. С. 507).
5 Это суждение Г.-О. чуть позднее поддержал канонист
Н. А. Заозерский, писавший об этой актовой речи покойного
И. В. Чельцова: «Во фразе г. Чельцова <...> есть следующая доля
истины: римские папы в Средние века, уполномочивая священ-
-869-

КОММЕНТАРИИ
ную инквизицию жечь еретиков, между прочими основаниями
могли ссылаться и на то, что-де и православные греческие
императоры осуждали еретиков на смертную казнь. Г. Соловьев не
понял, что под византийскою церковкоюполитикой разумеется
политика императоров византийских в церковных делах, и произнес
извет на совершенно неповинную Православную Церковь» (За-
озерский Н. А. Неосторожное слово: По поводу реферата и писем
Вл. С. Соловьева // MB. 1891. 17 нояб. № 318. С. 4). Вл.
Соловьев продолжил полемику рядом других публикаций, в том числе
статьей «Тяжкое дело и легкие слова» (Русские ведомости. 1891.
20 нояб. № 320. С. 2). См. также: Заозерский Н. А. 1) О тяжком
деле и легких словах: (Ответ г. Вл. Соловьеву) // MB. 1891.
28 нояб. № 329. С. 3—4; 2) Последнее возражение г.
Соловьеву // Там же. 14 дек. № 345. С. 2—3; Павлов А. Дополнительная
историческая справка по вопросу о существовании церковной
инквизиции на Востоке: (Письмо к издателю) // Там же. 10 дек.
№341. С. 3; Горчаков М. И., прот. Была ли учреждена инквизиция
в Восточной церкви//Юридическая летопись. 1891. №12.
С. 491-504.
6 Полное название: «Девять глав о свободной церкви
и о свободе совести». Автор на титульном листе указан так:
«д-р Фридрих Маассен, профессор римского и канонического
права в Венском университете, действительный член Академии
наук». Первоначально этот перевод правоведа Н. С. Суворова
(с его пространным предисловием) был опубликован в кн. XXIX
и XXX «Временника Демидовского юридического лицея»
(Ярославль, 1882—1883). Книга, которую цитирует Г.-О., — оттиск из
этого издания. В оригинале сочинение Маассена («Neun Kapitel
über freie Kirche und Gewissensfreiheit»), характеризовавшее
основные этапы развития отношений между государством и
церковью и для науки своего времени имевшее немалое значение,
увидело свет в Граце в 1876 г.
7 Не вполне точно цитируется «Послание Новгородского
Архиепископа Геннадия Митрополиту Зосиме, о принятии
строжайших мер к искоренению Новгородских еретиков, с
неодобрением перемещения из Московского Кремля некоторых
церквей и монастырей на другие места, и с жалобою на монаха
Захарию, распространяющего о нем предосудительные слухи»,
датированное октябрем 1490 г. и впервые опубликованное в изд.:
Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи
Археографическою экспедициею Императорской Академии
наук. СПб., 1836. Т. I. № 380. С. 481-482.
-870-

КОММЕНТАРИИ
8 См. примеч. 2 к статье «Недобросовестность или
недоразумение?».
«Счастливое событие»
По поводу статьи г. Вл. Соловьева «Кто прозрел ?»
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 26 июня. № 175. С. 2.
Подпись: Ю. Н. Статья, оформленная как рецензия, имела биб-
лиогр. подзаголовок: «"Русская мысль". Июнь». Статья
Соловьева имела подзаголовок «Письмо в редакцию» и была помещена
на с. 209—212 (паг. 2-я) этой журнальной книжки.
1 Имеются в виду слова некоего купца Михаилу
Ивановичу, герою серии «очерков провинциальной жизни» «Разоренье»
(1869), в гл. VII («Неожиданные новости в жизни Михаила
Иваныча. — Чугунка»): «Производите по вашему рабочему делу шум,
больше ничего и не требуется! Шумите-с!.. Перед начальством,
например, сделайте объяснение... По знакомым, чтобы тоже бы
шумели! Ропщите, например, и все тут!.. Больше ничего!»
2 Подразумевается неподписанная статья «"Русское
богатство", февраль» (Русская мысль. 1892. Кн. 5. С. 236—243, паг. 2-я).
Приведем фрагмент, который имеется в виду: «Так, г. Влад.
Соловьев, бывший десять лет назад ближайшим сторонником
Достоевского и писавший совершенно в его духе, ныне, в своем
воззвании к обществу по поводу голода <« Народная беда и
общественная помощь», 1891>, как известно, провозгласил себя
единственным пророком, единственным печальником за народ,
единственным праведником в Содоме всеобщего бессмыслия,
равнодушия и эгоизма. Excusez du peu! <Ни больше, ни меньше!
(фр.)> Жаль только, что г. Соловьев забыл прибавить, в какой
форме были сделаны его пророчества и какие меры реального
характера предлагались им для избежания реальной беды. В этом
ведь вся суть. Нет, конечно, ничего удивительного и
небывалого в том факте, что г. Вл. Соловьев сам смотрит на себя как на
явление исключительное в литературе и считает свою роль
самою заметной и возвышенной в истории вопросов, вызванных
снова на поверхность появлением голода, — он, вероятно,
этому искренно верит, и это его личное дело, — но, исторической
истины ради, вряд ли кто станет утверждать, что в тех молодых
ростках культурной работы на пользу народа, которые все-таки
кое-где пробивались на поверхность в последнее время, есть
хоть один, взращенный и взлелеянный былою проповедью
нашего философа. О роли г. Вл. Соловьева как борца за благосо-
-871-

КОММЕНТАРИИ
стояние трудящихся масс, как глашатая народных нужд, как уяс-
нителя вопросов, по поводу которых он счел нужным теперь
вкратце высказаться, о такой его роли литература и общество
не слыхали ни десять лет назад, ни позднее» (Там же. С. 237—
238). Отметим, что в рецензируемой книжке «Русского
богатства» материалов о Вл. Соловьеве не было.
3 См. примеч. 1 к статье «В чем наш грех?».
4 Криптонимом «В. В.» подписывался
экономист-народник В. П. Воронцов.
5 Здесь и ниже отсылки к реферату Соловьева «О
причинах упадка средневекового миросозерцания» (1891). См. статьи
Г.-О. «По поводу реферата Вл. С. Соловьева», «По поводу
"Письма" г. Соловьева», «Мнимая инквизиция на Востоке» (наст, том,
с. 395-415).
6 Иронический перепев слов Чацкого Софье из комедии
Грибоедова «Горе от ума»: «Про ум Молчалина, про душу
Скалозуба» (д. III, явл. И).
7 Неточная цитата из «Вакхической песни» (1825)
Пушкина. В оригинале: «Да здравствуют музы...» Интересно, что
неоднократно иронизировал над сложившейся традицией
использовать эти пушкинские строки при возглашении застольных
«либеральных» тостов Лесков. В частности, в очерке «Иродова
работа» (1882), посвященном неблаговидной деятельности
кн. А. А. Суворова-Рымникского, он писал: «...я помню, как
однажды за трапезою, где пили за его здоровье, было возглашено:
Поднимем бокалы и сдвинем их разом:
Ура, князь Суворов, — спасет нас твой разум!» (гл. X).
Ср. в рассказе «Инженеры-бессребреники» (1887): «Кто-
то возгласил известное стихотворение Пушкина,
оканчивающееся словами: "Да здравствует разум", и все пили этот тост...»
(гл. VIII).
8 Приведен фрагмент из вышеупомянутой статьи из
«Русской мысли» (см. выше примеч. 2), с. 240—241. В ней цитируется
«статья первая» В. В. <В. П. Воронцова> «Попытки
обоснования народничества» (Русское богатство. 1892. № 2. С. 39—63).
«Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева
А. Д. Беляев. «Истинное христианство и гуманизм»
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 1 июля. № 180. С. 3—4.
Подпись: Ю. Н. Статья, оформленная как рецензия, имела биб-
-872-

КОММЕНТАРИИ
лиогр. подзаголовок: «"Богословский вестник", июнь». Статья
Беляева была помещена на с. 439—459 этой журнальной книжки
(продолжение в книжках июльской на с. 39—57, сентябрьской
на с. 361—380, октябрьской на с. 1—22, мартовской за 1893 г. на
с. 397-430; везде - отд. II).
1 Цитата точна (см.: Богословский вестник. 1892. Т. II.
Июнь. С. 440).
2 Там же. С. 441.
3 Евангельская цитата (Мф 28: 20).
4 Богословский вестник. 1892. Т. П. Июнь. С. 444.
5 Там же. С. 445.
6 Цитата не буквально точна (см.: Там же. С. 447).
7 Имеется в виду состоявшееся 19 октября 1891 г. в
актовом зале Московского университета заседание Московского
Психологического общества, на котором Соловьев прочел свой
реферат «О причинах упадка средневекового миросозерцания».
См. об этом статью Г.-О. «По поводу реферата Вл. Соловьева»
(наст, том, с. 395—403).
8 Богословский вестник. 1892. Т. И. Июнь. С. 448—450.
9 Отсылка к словам Христа (ср.: Мф 18: 6; Лк 17: 2).
10 Богословский вестник. 1892. Т. И. Июнь. С. 451—452.
11 Цитата неточна; между прочим, выпущено
предпоследнее предложение: «Это похоже на то, как наши русские
торговцы на недоброкачественные туземные изделия накладывают
иностранные клейма и продают за иноземные товары высшей
доброты» (см.: Там же. С. 454—455).
Без догмата
По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Буддийское настроение в поэзии»
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 12 мая. № 129. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вестник Европы",
май». Статья Соловьева также имела библиогр. подзаголовок:
«Сочинения гр. А. Голенищева-Кутузова, 2 тома, СПб., 1894»
и была помещена на с. 329—346 указанной журнальной книжки
(окончание — на с. 687—708 июньской).
1 Г.-О. дал своей статье символически емкое название
одного из наиболее популярных в России романов (1889—1890)
Г. Сенкевича, в котором изображен декадент-аристократ.
-873-

КОММЕНТАРИИ
2 Выражение из Предисловия H. H. Страхова к изданному
им т. I «Сочинений» Ап. Григорьева (М., 1876). См. также
примеч. 4 к рец. Г.-О. на «Критические статьи» Страхова.
3 Буквально точно цитируется гл. I рецензируемой статьи
Соловьева.
4 Слова ап. Иоанна Богослова. См. примеч. 10 к статье
«Нечто о жизни и смерти».
5 Слова Кириллова из романа «Бесы». См. примеч. 15 к
статье «Ф. М. Достоевский».
6 Перечисленные произведения датированы,
соответственно, 1879, 1881 и 1882 гг.
7 Процитированы, с изменением (у Шиллера вместо
«счастия» — «Истина»), заключительные строки баллады Фр.
Шиллера «Истукан в Саисе» («Das verschleierte Bild zu Sais», 1795),
переведенной М. Л. Михайловым под названием «Истукан Изи-
ды» (1858). Шиллер подразумевал под Истиной идеалы
Великой Французской революции.
8 Не вполне точная цитата из гл. IV статьи Соловьева.
9 Цитируется начало гл. V той же статьи.
10 Моисеево десятословие — десять заповедей,
основополагающих для иудейско-христианской нравственности; были
начертаны на скрижалях Завета, которые пророк и законодатель
Моисей, составитель «Пятикнижия», после встречи с Богом на горе
Синай изнес израильскому народу (Исх 20: 1—17).
11 Цитата из гл. VI статьи Соловьева.
12 Неточно приведены три строфы из стихотворения
Пушкина «В начале жизни школу помню я...» (1830): пропущен стих
«То были двух бесов изображенья»; кроме того, в оригинале:
«волшебною красой».
13 Источник цитаты см. в примеч. 11 к статье «Владимир
Соловьев и папа».
Две статьи г. Вл. Соловьева
Вл. Соловьев. «Жалость и альтруизм». -
«Религиозное начало в нравственности»
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 4 мая. № 121. С. 3;
11 мая. № 128. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Статья, оформленная как рецензия, имела библиогр. подзаголовок:
«"Книжки Недели", март, апрель». Статьи Соловьева
помещены, соответственно, на с. 5—26 и 73—89 названных журнальных
книжек. Отметим, что впоследствии первая из этих статей со-
-874-

КОММЕНТАРИИ
ставила гл. III, а вторая — гл. IV книги Соловьева «Оправдание
добра: Нравственная философия» (СПб., 1897; 2-е изд.: М., 1899).
1 Не буквально точная цитата из гл. II статьи «Жалость
и альтруизм».
2 Высказывание ап. Павла (1 Кор 13: 6).
3 Речь идет о первом чуде, совершенном Христом — во
время брачного пира в галилейском городе Кане, недалеко от
Назарета (см.: Ин 2: 1—11).
4 Соловьев приводит с ссылкой на источник («<Schopenha-
uer A.> Die beid<e> Grundprobl<eme> der Ethik, 2 изд. <Leipzig,
1860.> Стр. 23») следующие слова немецкого философа:
«Безграничное сострадание ко всем живущим существам, —
замечает Шопенгауэр, — есть самое твердое и верное ручательство за
нравственный образ действий и не нуждается ни в какой
казуистике. Тот, кто исполнен этим чувством, уже, наверно, никого не
обидит, никому не причинит страдания, но все его действия
неизбежно будут носить печать правды и милости. Пусть
попробуют, напротив, сказать: "Этот человек добродетелен, но он не
ведает сострадания" или: "Это неправедный и злой человек,
однако он очень сострадателен" — и противоречие будет сразу
чувствительно».
5 Цитата из гл. VI статьи «Жалость и альтруизм».
6 Цитата из трагедии Пушкина «Борис Годунов» (сц.
«Москва. Царские палаты»). Курсив Г.-О.
7 См. в наст. изд. (т. 1, с. 403—404) этот фрагмент книги Г.-О.
«Тургенев», здесь процитированный неточно, а также
комментарии к нему.
8 Народница В. И. Засулич 24 января 1878 г. стреляла в
петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, вступившись за
оскорбленного тем товарища, и судом присяжных была
оправдана.
9 Приведена шестая заповедь Моисеева десятословия
(Исх20:13).
10 Мировая скорбь (нем. Weltschmerz) — разочарование в
мире и его ценностях, ведущее к меланхолии или отчаянию; этот
термин был введен немецким писателем Жаном Полем в
романе «Зелина, или Бессмертие Души» (1810, опубл.: 1827) для
описания пессимизма Байрона, а позднее осмыслен как ключевая
тема литературы романтизма.
11 У Соловьева приведена ссылка: «"Иже во святых Отца
нашего аввы Исаака Сириянина, подвижника и отшельника,
-875-

КОММЕНТАРИИ
бывшего епископом христолюбивого града Ниневии, Слова
Подвижнические'. Москва, 1858. С. 299».
12 Приведена целиком гл. V статьи Соловьева «Жалость
и альтруизм».
13 Новозаветная цитата (1 Кор 13: 4—7).
14 Этими словами заканчивается та часть статьи, что была
опубликована в № 121 «Московских ведомостей» за 4 мая 1895 г.;
Г.-О. анонсирует продолжение, появившееся через неделю —
в№ 128 за 11 мая.
15 Цитата из гл. I статьи Соловьева «Религиозное начало
в нравственности».
16 См.: Лк 18: 9-14.
17 Неточная евангельская цитата (Лк 18: 11).
18 Подразумевается лакей Смердяков. См. примеч. 7 к
статье «Ф. М. Достоевский».
19 Речь идет о словах Христа из его пространного ответа
на вопрос учеников: «...какой признак Твоего пришествия
и кончины века?» — «...и, по причине умножения беззакония, во
многих охладеет любовь» (Мф 24: 3, 12).
20 Приведено окончание гл. IV статьи Соловьева
«Религиозное начало в нравственности».
21 Новозаветная цитата (Иак 2: 26).
22 Неточность: в гл. XVI повести Чехова «Дуэль» (1890—
1891), которую имеет в виду Г.-О., всю фразу целиком
(буквально: «Вера без дел мертва есть, а дела без веры — еще хуже, одна
только трата времени и больше ничего») в споре с зоологом
фон Кореном произносит дьякон Победов.
Что такое война?
Влад. Соловьев. «Смысл войны»
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 14 сент. № 253. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Ежемесячные
литературные приложения к Ниве". № 7». Статья Соловьева имела
подзаголовок «Из нравственной философии Вл. С. Соловьева»
и была помещена на с. 430—462 указанной журнальной книжки,
а впоследствии (в несколько переработанном виде) составила
гл. XVIII его книги «Оправдание добра: Нравственная
философия» (СПб., 1897; 2-е изд.: М., 1899).
1 Цитата из гл. I статьи «Смысл войны».
2 Этими словами начинается гл. II той же статьи.
-876-

КОММЕНТАРИИ
3 Об убийстве Авеля Каином из зависти за то, что
жертвоприношение Авеля было принято Богом более благосклонно,
и о проклятии, наложенном за это на Каина и на его потомство,
см.: Быт 4: 2—15.
4 Назван третий сын Адама и Евы и пошедшее от него
потомство.
5 Приведено окончание гл. VI статьи «Смысл войны».
6 Евангельское выражение. См. примеч. 10 к статье
«Наши "уличные философы"».
7 Подразумевается Русско-турецкая война 1877—1878 гг.
8 Цитата из гл. VI статьи «Смысл войны».
9 О голоде 1891—1893 гг. см. примеч. 1 к статье «В чем наш
грех?».
10 Имеются в виду нападавшие на французских
колонизаторов обитатели верхнего течения Красной реки в Тонкине,
которых называли «Pavillous noirs» («Черные флаги»).
11 Цитата из гл. VI статьи «Смысл войны».
12 Курсивом выделена русская пословица. Интересно, что
она нередко приписывается Чехову, поскольку была дважды им
зафиксирована (в «Записях на отдельных листах» и на письме
к В. С. Миролюбову от 8 сентября 1900 г., — см.: Чехов А. П. Полн.
соч. соч. и писем: В 30 т. Соч: В 18 т. М.: Наука, 1980. Т. 17. С. 214,
220).
Утилитаризм и альтруизм
По поводу статьи Вл. Соловьева
«Мнимые начала нравственного поведения»
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 19 окт. № 288. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вопросы
философии и психологии". 1895 г. Книга 4-я». Статья Соловьева имела
подзаголовок «Критика различных видов эвдемонизма» и была
помещена на с. 461—483 указанной журнальной книжки.
Впоследствии под измененным назв. «Мнимые начала
практической философии: (Критика отвлеченного эвдемонизма в
различных его видоизменениях)» составила гл. VI книги Соловьева
«Оправдание добра: Нравственная философия» (СПб., 1897;
2-е изд.: М., 1899).
1 В оригинале: «Utilitarianism» (опубл. в журн. «Fraser's
Magazine» в 1861 г.; отд. изд.: London, 1863). В переводе А. Н. Не-
-877-

КОММЕНТАРИИ
ведомского: Милль Дж. С. Утилитарианизм; О свободе. СПб.,
1866-1869; 2-е изд.: 1882; 3-е изд.: 1900.
2 В оригинале: «Autobiography» (1867; опубл.: 1873). Г.-О.,
видимо, имеет в виду русский перевод: Автобиография
Дж. Ст. Миля: Пер. с англ. / Под ред. Г. Е. Благосветлова. СПб.,
1874.
3 Вольная цитата из комедии «Горе от ума» Грибоедова.
См. примеч. 8 к статье «А. А. Григорьев».
4 Соловьев приводит это высказывание Милля в гл. VI
своей статьи «Мнимые начала правильного поведения» и снабжает
его сноской: «J. S. Mill, Utilitarism, 5 ed. Lond., 1874, pp. 24—25».
Ср.: Миллъ Дж. С. Утилитарианизм; О свободе. СПб., 1882. С. 39.
5 Приведены слова Христа из его «заповедей блаженства»
(Мф5:3, 10, 11).
6 Ветхозаветная заповедь (Лев 19: 18), цитируемая
Христом (Мф 22: 39; Мк 12: 31).
7 В оригинале: «On Liberty», работа 1859 г. См. первое
русское (неподцензурное) изд.: О свободе: Пер. с англ. / Соч.
Дж. С. Милля. Лейпциг, 1861 (Наумбург). — 254 с. (Рус. б-ка; Т. 15).
8 Это изречение Дж. С. Милля содержится в его
сочинении «Утилитарианизм» (гл. II «Что такое утилитарианизм?»).
См. в переводе А. Н. Неведомского: «Лучше быть недовольным
человеком, чем довольною свиньей, — недовольным Сократом,
чем довольным дураком» {Миллъ Дж. С. Утилитарианизм. О
свободе. 2-е изд. СПб., 1882. С. 24).
9 Цитата из гл. VI статьи «Мнимые начала правильного
поведения».
10 Неточная евангельская цитата. См. примеч. 17 к статье
«Две статьи г. Вл. Соловьева».
Есть ли противуположность
между нравственностью и правом?
Вл. Соловьев. «Нравственность и право»
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 9 нояб. № 309. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вестник Европы".
Ноябрь». Статья Соловьева помещена на с. 321—336 этой
журнальной книжки; впоследствии она составила гл. XVII книги
Соловьева «Оправдание добра: Нравственная философия» (СПб.,
1897; 2-е изд.: М., 1899).
-878-

КОММЕНТАРИИ
1 Речь идет о статье Н. С. Курочкина, опубликованной
в журнале «Отечественные записки» (1869. Т. 187. № 11. Отд. П.
С. 55-88; № 12. С. 299-339). Г.-О. мог не знать, кто именно ее
автор, поскольку тот подписался инициалом «К.».
2 Величественная часовня Св. Пантелеймона (1883; арх.
А. С. Каминский) находилась около Владимирских ворот,
служивших для проезда из Китай-города на Лубянскую площадь
(ул. Никольская, д. 25); она принадлежала русскому Пантелеймо-
новскому монастырю на Афоне. (В 1923 г. отобрана у верующих
и ее помещение передано в пользование Управления милиции
г. Москвы, в 1934 г. снесена; ныне на ее месте чахлый скверик.)
3 Цитата из гл. II статьи Соловьева «Нравственность и
право».
4 Здесь и далее подразумевается евангельская притча о
мытаре и фарисее. См. примеч. 16 к статье «Две статьи г. Вл.
Соловьева».
5 Здесь и ниже Г.-О. цитирует гл. IV рецензируемой статьи
Соловьева.
6 Отсылка к евангельской заповеди (Мф 5: 44).
7 Подразумеваются слова Христа: «Вы слышали, что
сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю
вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно,
подлежит суду...» (Мф 5: 21—22).
8 Цитата из гл. VI статьи «Нравственность и право».
9 Цитируется гл. VII той же статьи.
Нечто о государстве и самодержавии
Вл. Соловьев. «Значение государства»
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 14 дек. № 344. С. 4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вестник Европы".
Декабрь». Статья Соловьева помещена на с. 20—25 указанной
журнальной книжки.
1 Имеется в виду возражение К. Д. Кавелина на
Пушкинскую речь Достоевского: Кавелин К. Д. Письмо Ф. М.
Достоевскому// Вестник Европы. 1880. Т. 86. Кн. 11. С. 413-456. См.
в новейшем переизд.: Кавелин К Д. Наш умственный строй:
Статьи по философии русской истории и культуры. М.: Правда,
1989. С. 448-475.
2 Биография, письма и заметки из записной книжки
Ф.М.Достоевского. СПб., 1883. С. 371 (паг. 2-я). Курсив Г.-О.
-879-

КОММЕНТАРИИ
В цитате имеются неточности — у Достоевского: «Общества
слагались...»; выпущено предпоследнее предложение: «Все
эмбрионы».
3 Вышла в свет без указания на авторство М. А. Бакунина:
Государственность и анархия: Борьба двух партий в
Интернациональном обществе рабочих: Введение. <Женева>, 1873. Ч. I.
(Издания Социально-революционной партии; Т. 1).
4 Следует отметить, что афористическая фраза
«Государство — это я» («L'État c'est moi»), приписываемая обычно
королю Людовику XTV, якобы произнесшему ее в апреле 1655 г. на
заседании парламента Франции при обращении к депутатам,
также (хоть и реже) приписывается и английской королеве
Елизавете I и некоторым другим правителям, апологетам
абсолютной монархии.
5 Цитата из гл. XXVII романа Тургенева «Отцы и дети».
6 Здесь и ниже цитируется гл. II статьи Соловьева
«Значение государства».
7 Комедия Л. Толстого (1886). См. рецензию Г.-О. на нее
в наст. изд. (т. 1, с. 81—95).
8 Выражение ап. Павла (Гал 4: 4).
9 Подразумевается Рим.
10 Слова ап. Павла (1 Кор 15: 10).
11 Имеются в виду 26 из 39 книг Ветхого Завета,
составляющие в иудаизме Тору (Закон, т. е. «Пятикнижие Моисеево»)
и Невиим (Пророки, т. е. 21 «пророческую» книгу).
12 Выражение из стихотворения А. С. Хомякова «Мечта»
(<1835>).
13 Здесь и ниже цитируется гл. V статьи Соловьева
«Значение государства».
Чего нам опасаться ?
Вл. Соловьев. «Византизм и Россия»
Печатается по первой публ.: MB. 1896. 18 янв. № 18. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев, Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вестник Европы",
январь». Статья Соловьева имела подзаголовок «Из
нравственной философии Вл. С. Соловьева» и была помещена на с. 342—359
журнальной книжки (окончание — на с. 787—808 апрельской).
1 Подразумевается тот факт, что одна из первых
историософских работ К. Леонтьева называлась «Византизм и славян-
-880-

КОММЕНТАРИИ
ство». См. примеч. 4 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
2 Не вполне точно (у Гоголя: «... если только мошенник... » )
приведена реплика Ляпкина-Тяпкина (Г.-О. назвал это имя
с ошибкой) из комедии «Ревизор» (д. V, явл. VIII).
3 См. об этом письме Пушкина от 19 октября 1836 г.
примеч. 5 к статье «Вл. С. Соловьев и Чаадаев», в которой
фрагменты из него приведены в другом переводе с французского.
4 Имеется в виду первое из восьми «Философических
писем» Чаадаева (все их Г.-О., по-видимому, и называет
«брошюрой»), которое было опубликовано в журнале «Телескоп» в 1836 г.
и послужило причиной правительственных репрессий по
отношению к автору, редактору издания и цензору, пропустившему
письмо.
5 Цитата из гл. I статьи «Византизм и Россия».
6 Г.-О. вслед за Соловьевым приводит формулировку
концепции «Москва — третий Рим», изложенную старцем
псковского Елеазарова монастыря Филофеем в его известных посланиях
конца 1523-го — начала 1524 г.
7 Цитата из гл. II статьи «Византизм и Россия».
8 Ср. высказывание К. Леонтьева в гл. VII («О
государственной форме») его работы «Византизм и славянство»:
«Государство есть <...> как бы дерево, которое достигает своего полного
роста, цвета и плодоношения, повинуясь некоему
таинственному, не зависящему от нас деспотическому повелению
внутренней, вложенной в него идеи».
9 См. его аргументацию, в частности, в работе: Бестужев-
Рюмин К. Н. Теория культурно-исторических типов //
Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и
политические отношения славянского мира к германо-романскому. 4-е изд.
СПб., 1889. С. 559-610.
10 Имеется в виду суждение Л. Толстого из гл. XXXIII
(«Жизнь видимая есть часть бесконечного движения жизни»)
его трактата «О жизни» (1888): «Человек умирает только
оттого, что в этом мире благо его истинной жизни не может уже
увеличиться, а не оттого, что у него болят легкие, или у него рак,
или в него выстрелили или бросили бомбу».
11 Цитата из гл. II статьи «Византизм и Россия».
12 Контаминация евангельских выражений. Ср.: Ин 15: 13;
Мф 25: 40.
13 Цитата из гл. X статьи «Византизм и Россия».
-881-

КОММЕНТАРИИ
Л. А. ТИХОМИРОВ (1852-1923)
По поводу брошюры Л, А Тихомирова
Лев Тихомиров. Начала и концы
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 4 авг. № 213. С. Ъ-А.
Подпись: Ю. Г. Статья, оформленная как рецензия, имела биб-
лиогр. уточнение в подзаголовке: «Москва, 1890 года».
Объявление о продаже брошюры Тихомирова было впервые помещено
в «Московских ведомостях» № 168 от 20 июня (с. 1).
1 Тихомиров Л. Начала и концы // MB. 1890.1 июня. № 149.
С. 3-5; 3 июня. № 151. С. 3-А; 4 июня. № 152. С. 2; 5 июня. № 153.
С. 3—4; 7 июня. № 155. С. 3—4; 8 июня. № 156. С. 3. Подзаголовок
«Либералы и террористы» появился в отдельном издании.
2 В 1878 г. Тихомиров был членом общества «Земля и
воля» и сотрудником редакции его печатного органа, а в
следующем — членом Исполнительного комитета, Распорядительной
комиссии и редакции «Народной воли». Скрывшись за границу,
с 1883 г. издавал вместе с П. Л. Лавровым «Вестник Народной
воли».
3 Тихомиров Л. Почему я перестал быть революционером.
Париж, 1888. В конце 1895 г. это произведение было републико-
вано автором в «Московских ведомостях» (№ 217, 224, 231 и 238)
и вскоре выпущено отдельной брошюрой: М., 1895. — 127 с.
4 Имеется в виду судебный процесс по так называемому
«делу русских анархистов». Тайный агент русской охранки
А. М. Геккельман (позднее Гартинг; псевд. —Ландезен), весьма
авторитетный в группе парижских народников, 28 мая 1890 г.
распределил бомбы среди своих товарищей, а уже на
следующий день оповещенная им парижская полиция устроила обыск
у них на квартирах и арестовала 27 человек. По суду некоторые
из них были приговорены к трехлетнему тюремному
заключению. См., например, статью в том же номере, где помещены
и первые главы «Начал и концов»: Щ-нА. <ЩербапьН. В.>.
Увертки анархистов: (От нашего корреспондента) // MB. 1890.1 июня.
№ 149. С. 3-4.
5 Вольная цитата из реплики Шуйского в трагедии «Борис
Годунов» (1825) о «бессмысленной черни» (сц. «Царские
палаты»). У Пушкина: «Ей нравится бесстыдная отвага».
6 Точно эта реплика из той же сцены трагедии Пушкина
звучит так: «А говорят о милости твоей, / Что ты-дескать (будь
не во гнев) и вор, / А молодец».
-882-

КОММЕНТАРИИ
7 Вольная передача слов ап. Павла (1 Кор 13: 3). В
Синодальном переводе: «И если я раздам все имение мое и отдам
тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой
пользы».
8 Новозаветное выражение. См. примеч. 14 к статье
«Ф. М. Достоевский».
9 О возможном источнике этого выражения Достоевского
см. в примеч. 11 к статье «Нечто о жизни и смерти».
10 Суд над участниками «хождения в народ», состоявшийся
в Особом присутствии Правительствующего Сената 18 октября
1877 г. — 23 января 1878 г. По нему проходили как Г.-О., так и
Тихомиров, одновременно содержавшиеся в предварительном
заключении в Петропавловской крепости.
11 См. примеч. 8 к статье «Две статьи г. Вл. Соловьева».
12 Сторонник тактики индивидуального террора Д. В.
Каракозов 4 апреля 1866 г. совершил неудачное покушение на
Александра П.
13 Имеются в виду труды: «История цивилизации в
Англии» (1857—1861) английского историка и социологах Г. Бокля
и «История умственного развития в Европе» (1864)
американского химика, физиолога и историка Дж. У. Дрепера.
14 Журнал «Вперед!», редактируемый П. Л. Лавровым,
выходил начиная с лета 1873 г. как непериодический сборник в
Цюрихе (Швейцария), а затем, с 1875 по 1876 г., в форме
периодического, двухнедельного издания в Лондоне.
15 Точнее: «Катехизис революционера» — устав
революционной организации «Народная расправа», составленный
С. Г. Нечаевым в 1869 г. и летом того же года отпечатанный
в Женеве.
16 Выражение из «Пропущенной главы» повести Пушкина
«Капитанская дочка», которая не вошла в окончательную
редакцию и сохранилась лишь в черновой рукописи: «Не приведи Бог
видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный».
17 Подразумевается событие цареубийства 1 марта 1881 г.
18 Первое отдельное издание труда Н. Я. Данилевского
вышло в 1871 г. Полемика вокруг ее идей началась тогда же,
в 1870-х гг., но по-настоящему развернулась в 1880—1890-х гг. См.
подробнее примеч. 6 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
19 Слова Гамлета из трагедии Шекспира (акт I, сц. V) в
переводе А. И. Кронеберга.
-883-

КОММЕНТАРИИ
20 Не исключено, что здесь Г.-О. откликается на
использование этих словоформ в речи персонажей Г. И. Успенского: см.,
например, его очерки «Урожай», «Избушка на курьих ножках»
и «Взбрело в башку: (Из записок деревенского обывателя)» из
цикла «Кой про что» (1885).
21 Отсылка к «Современной песни» (1836) Д. В. Давыдова
(«То был век богатырей! / Но смешались шашки, / И полезли
из щелей / Мошки да букашки») и к поговорке «Всякий сверчок
знай свой шесток».
22 Цитата из гл. IV брошюры Тихомирова.
23 Евангельская реминисценция (Лк 6: 43—44).
24 «Палочниками» в Болгарии прозвали политического
деятеля С. Стамбулова и его окружение, захвативших в 1885 г.
власть в стране вследствие западных интриг. См. подробнее
примеч. 81 к кн. «Тургенев» (наст, изд., т. 1, с. 804—805).
25 Цитата из стихотворения «Поэт и гражданин»
Некрасова (1855-1856).
26 Библейское выражение. См. примеч. 6 к статье «Мнение
светского писателя о монашестве».
В. В. РОЗАНОВ (1856-1919)
Две «великие» партии
По поводу статьи г. В. Розанова «О борьбе с Западом
в связи с литературной деятельностью одного из славянофилов»
Печатается по первой публ.: MB. 1890. 15 сент. № 255. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Вопросы
философии и психологии". Книга IV. Москва, 1890 года». Статья
Розанова помещена на с. 27—64 (отд. II) этой журнальной книжки;
позднее, в 1899 г., в несколько переработанном виде включена
им в его сб. «Литературные очерки» под назв. «Литературная
личность H. H. Страхова».
1 Имеется в виду журнальный вариант «Речи по поводу
900-летия крещения Руси», прочитанной Розановым в Елецкой
гимназии 1 октября 1888 г.; он был опубликован в январской
книжке «Русского вестника» за 1890 г. (с. 94—119). Тогда же
Розанов издал свою речь в Москве отдельной брошюрой.
2 Цитата из гл. II статьи Розанова.
-884-

КОММЕНТАРИИ
3 См. примеч. 21 к статье «Новый критик
славянофильства».
4 Выходные данные см. в примеч. 5 к статье «Несколько
слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева».
5 См. примеч. 4 к той же статье.
6 См. примеч. 2 к статье «Всемирное единство и идея
национальности».
7 См. примеч. 12 к статье «Нечто о государстве и
самодержавии».
8 «Тебе Бога хвалим» («Те Deum Laudamus», кон. IV в.) —
древний церковный гимн, автором которого считается свт.
Амвросий Медиоланский.
9 Цитата из гл. II статьи Розанова.
10 Цитируется та же глава. Курсив Г.-О.
11 Новозаветное выражение (Деян 1:7).
12 Реплика Макбета из одноименной трагедии Шекспира
(акт I, сц. I) в переводе А. И. Кронеберга (1844).
13 О возможном источнике этого выражения Достоевского
см. в примеч. 11 к статье «Нечто о жизни и смерти».
14 СловаХриста(Лк12:31).
15 Не вполне точная цитата из гл. II статьи Розанова.
16 Возможно, Г.-О. отсылает к Пушкинской речи
Достоевского (1880), где, в частности, говорится: «О, народы Европы
и не знают, как они нам дороги! <...> ...стать настоящим русским
и будет именно значить: стремиться внести примирение в
европейские противоречия уже окончательно, указать исход
европейской тоске в своей русской душе...»
17 Цитата из стихотворения гр. А. А. Голенищева-Кутузова
«А. Н. Майкову (По присуждении Пушкинской премии за драму
"Два мира")» (1882).
18 Выражение принадлежит О. фон Бисмарку, который
повторял его неоднократно. См. подробнее в примеч. 15 к
«Заметкам о прогрессе и цивилизации» (наст, изд., т. 1, с. 814).
19 Имеются в виду слова Христа: «...кто скажет хулу на Свя-
таго Духа, тому не простится» (Лк 12: 10). См. также: Мф 12: 31;
МкЗ:28;1Ин5:1б.
20 Строки из стихотворения Пушкина «В начале жизни
школу помню я...» (1830).
21 Строки Ап. Майкова. См. примеч. 12 к статье «В чем наш
грех?».
-885-

КОММЕНТАРИИ
«Блудные сыны»
По поводу статьи г. Розанова
«Легенда о Великом Инквизиторе Ф. М, Достоевского»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 2 марта. № 61. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья (часть будущей
книги), оформленная как рецензия, имела библиогр.
подзаголовок: «"Русский вестник", февраль». Статья Розанова помещена
на с. 226—274 этой журнальной книжки.
1 См.: Николаев Ю. Нечто о Гоголе и Достоевском: По
поводу статьи В. Розанова «Легенда о Великом Инквизиторе»
Ф.М.Достоевского, «Русский вестник», январь //MB. 1891.
26янв. №26. С. 3—4. (Лит. заметки). Статья републикована
в наст. изд. (т. 1, с. 738-748).
2 Выражение из Предисловия H. H. Страхова к изданному
им т. I «Сочинений» Ап. Григорьева (М., 1876). См. примеч. 4
к рец. Г.-О. на «Критические статьи» Страхова.
3 Цитируется гл. X книги Розанова.
4 Цитата из гл. VI той же книги.
5 Возможно, здесь Г.-О. отсылает к словам Христа,
которые Достоевский предпослал роману «Братья Карамазовы» в
качестве эпиграфа: «Истинно, истинно говорю вам: если
пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если
умрет, то принесет много плода» (Ин 12: 24).
6 Биография, письма и заметки из записной книжки
Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. С. 370 (паг. 2-я).
7 См. окончание гл. I настоящей статьи Г.-О.
8 См. примеч. 12 к статье «Новый критик Достоевского».
9 Используются образы евангельской притчи о блудном
сыне (Лк 15: 11-32).
10 Вольная цитата (по памяти) из романа «Преступление
и наказание» (ч. III, гл. V).
11 Неточно приведена реплика слепого старика Архипа
(д. IV, сц. И, явл. VI) из драмы «Грех да беда на кого не живет»
(1862).
12 Драгонады (dragonades; от наименования легкой
кавалерии, драгун) — принудительный постой войск в домах
гугенотов, вызывавший массовое разорение их хозяйств. Применялся
французскими властями в 1681—1685 гг. для принуждения
протестантов к переходу в католичество.
-886-

КОММЕНТАРИИ
Нечто о русской культурности
«Сумерки просвещения», статья В. В. Розанова
Печатается по первой публ.: MB. 1893. 18 февр. № 48. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русский вестник".
Январь —февраль». Рецензируемая статья Розанова помещена,
соответственно, на с. 29—54 и 60—78 этих журнальных книжек.
Окончание — в мартовской (с. 15—36) и июньской (с. 106—135)
книжках.
1 Эту цитату Розанов, по всей видимости, позаимствовал
из книги H. H. Страхова «Мир как целое» (СПб., 1872), где она
помещена в ч. I («Органическая природа»), отд. I («Письма об
органической природе»), письме V («Различие между
организмами и мертвой природой») и снабжена сноской: Aureoli Pilippi
Theophrasti Bombasts von Hohenheim Paracelsi Opera. Strassburg,
1616. T. I. S. 883, т. е.: Ауреол Филипп Теофраст Бомбаст фон Го-
генгейм Парацельс. Сочинения. Страсбург, 1616. Гомункул (букв,
«человечек, зародыш»)—человекоподобное существо,
созданное алхимиком, — ср.: «Фауст» Гёте, ч. И, акт II («Лаборатория
в средневековом духе»).
2 Подразумевается неразрешимость задачи о квадратуре
круга — построения с помощью циркуля и линейки квадрата,
равновеликого по площади данному кругу. Бедлам (Bedlam, от
Bethlehem — Вифлеем; официальное название — Бетлемская
королевская больница) — психиатрическая больница в Лондоне
(с 1547 г.); нарицательное название сумасшедшего дома.
3 Цитата из гл. XII рецензируемой статьи Розанова.
4 Цитата из гл. XI той же статьи.
5 См. примеч. 4 к статье «Кто побеждает?».
6 Впервые опубл.: Вопросы философии и психологии.
1892. Кн. XIV. С. 101-111; Кн. XV. С. 165-176; 1893.,Кн. XVI.
С 119-132; Кн. XVII. С. 134-152; 1894. Кн. XXI. С. 85-100.
7 Не буквально точная цитата из гл. IV статьи Вл.
Соловьева «Смысл любви».
8 Цитата из романа «Евгений Онегин» Пушкина
(заключительный стих строфы XI гл. VIII).
9 Отсылка к следующему ветхозаветному эпизоду: «И
подошел Илия ко всему народу и сказал: долго ли вам хромать на оба
колена? если Господь есть Бог, то последуйте Ему; а если Ваал, то
ему последуйте. И не отвечал народ ему ни слова» (3 Цар 18: 21).
-887-

КОММЕНТАРИИ
10 Здесь и далее приводится фрагмент из черновых «<3аме-
ток> к 1-й части» «Мертвых душ» Гоголя, впервые
опубликованных (с неверно разобранными отдельными словами) П. А.
Кулишом в изд.: Сочинения и письма Н. В. Гоголя. СПб., 1857. Т. IV.
Этот фрагмент с разной степенью полноты неоднократно
цитировал Г.-О. См. также примеч. 5 к статье «Нечто о жизни и
смерти».
11 Цитата из гл. X статьи Розанова «Сумерки
просвещения».
12 Цитата из той же главы. Курсив Г.-О.
13 Присловье из русской народной сказки «Про Емелю-ду-
рака».
14 Здесь и ниже цитаты из гл. X рецензируемой статьи
Розанова.
Во что веровал Достоевский ?
«Легенда о Великом Инквизиторе Достоевского».
Опыт критического комментария В. Розанова
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 8 сент. № 246. С. 3;
15 сент. № 253. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Статья, оформленная как рецензия, имела библиогр.
подзаголовок: «С.-Петербург, 1894». Начало статьи (гл. I—II) имело
название «Во что верил Достоевский?» — оно было поправлено
автором при публикации окончания (гл. III—IV).
1 Точнее: «Нечто о Гоголе и Достоевском». Статья репуб-
ликована в наст. изд. (т. 1, с. 738—748).
2 Г.-О. прав: статьи «Несколько слов о Гоголе» и «Как
произошел тип Акакия Акакиевича» впервые увидели свет именно
в рецензируемой книге Розанова; они написаны в связи с
полемикой с Г.-О., отстаивавшим понимание Гоголя как
христианского писателя. На сходных позициях стояли и другие критики:
Рцы (И. Ф. Романов), В. В. Чуйко, Ф. Э. Шперк, М. Южный
(М. Г. Зельманов).
3 См. также републикованную в наст. изд. статью «Еще о
Гоголе» (т. 1, с. 749-759).
4 См.: Розанов В. В. Легенда о Великом Инквизиторе
Ф.М.Достоевского: Опыт крит. комментария // PB. 1891.
Т. 212. Янв. С. 233-274; Февр. С. 226-274; Т. 213. Март. С. 215-
253; Апр. С. 251-274; отд. изд., доп.: СПб., 1894. - 244 с.
5 Здесь и ниже цитаты из гл. XVII книги Розанова.
-888-

КОММЕНТАРИИ
6 Имеется в виду описание Достоевским Сатаны в Легенде
о Великом Инквизиторе: «Страшный и умный дух, дух
самоуничтожения и небытия...»
7 Речь идет о статье «Книга Карлейля», републикованной
в наст. изд. (т. 1, с. 617—631).
8 Скрытая отсылка к словам Ивана из ч. IV, кн. XI («Брат
Иван Федорович»), гл. IX («Черт. Кошмар Ивана Федоровича»)
романа Достоевского «Братья Карамазовы»: «Раз человечество
отречется поголовно от Бога (а я верю, что этот период,
параллельно геологическим периодам, совершится), то само собою,
без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и,
главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. <...>
Если наступит, то все решено, и человечество устроится
окончательно».
9 Ср. реплику Берсенева из гл. I романа Тургенева
«Накануне»: «И любовь соединяющее слово; но не та любовь, которой
ты теперь жаждешь: не любовь-наслаждение, любовь-жертва».
10 О возможном источнике этого выражения Достоевского
см. в примеч. 11 к статье «Нечто о жизни и смерти».
11 Г.-О. цитирует предисловие В. И. Яковенко к
переведенной им книге Т. Карлейля «Герои и героическое в истории»
(СПб., 1891): «...по справедливому замечанию Тэна, "Бог
Карлейля есть тайна, которую можно назвать только одним именем
идеала"». Источник — «История английской литературы» И.
Тэна (1863) - кн. V, гл. IV, § 3.
12 Слова лакея Смердякова из романа «Братья
Карамазовы». См. примеч. 7 к статье «Ф. М. Достоевский».
13 Цитата из гл. XXI книги Розанова.
14 Здесь и ниже цитируется ч. I, кн. II («Неуместное
собрание»), гл. VI («Зачем живет такой человек!») романа «Братья
Карамазовы».
15 Это выражение встречается в 3-м кондаке Акафиста
Преображению Христову.
16 Апостольское выражение (Флп 3: 20).
17 Неточная цитата из ч. И, кн. V («Pro и contra»), гл. Ill
( « Братья знакомятся » ).
18 Упомянут Этьен Кабе.
19 Цитируется гл. II («Старые люди») из «Дневника
писателя» Достоевского за 1873 г.
20 Здесь и ниже цитируется драматическая поэма Фр.
Шиллера «Дон Карлос» (1783—1785; сц. IX, д. V) в переводе M. M.
Достоевского (1848). Курсив Г.-О.
-889-

КОММЕНТАРИИ
21 Апостольское выражение (1 Фес 5: 21). Курсив Г.-О.
22 Цитата из гл. XVIII рецензируемой книги Розанова.
Курсив Г.-О.
23 Произведение Л. Толстого, создававшееся в 1879—1882 гг.,
но увидевшее свет в России только в 1906 г. (Всемирный
вестник. № 1).
24 Выражение Пимена из трагедии Пушкина «Борис
Годунов» (сц. «Ночь. Келья в Чудовом монастыре»).
25 См. это же выражение в монологе Порошина из рассказа
Г.-О. «Развязка» (1882).
По поводу статьи В. В. Розанова
В. Розанов. «Открытое письмо к г. Алексею Веселовскому»
Печатается по первой публ.: MB. 1896. 4янв. №4. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русское обозрение".
Декабрь». Статья Розанова (точное назв.: «Открытое письмо
к г. Алексею Веселовскому») помещена на с. 905—913 этой
журнальной книжки.
1 Неточно цитируется письмо Ап. Григорьева к Е. С.
Протопоповой от 6—7 января 1858 г. См. примеч. 4 к статье «А. А.
Григорьев».
2 Имеется в виду «опыт критического комментария»
Розанова «Легенда о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского».
См. примеч. 4 к статье «Во что веровал Достоевский?».
3 Речь идет о статье Розанова «О борьбе с Западом в связи
с литературной деятельностью одного из славянофилов»
(1890). Выходные данные см. в преамбуле к комментариям к
статье Г.-О. «Две "великие" партии».
4 Неточная цитата из трагедии Гёте «Фауст» (сц. «Ночь»)
в переводе А. Н. Струговщикова.
5 Веселовский А. Гоголь и Чаадаев: Из этюда о Гоголе //
Вестник Европы. 1895. Т. 175. Кн. 9. С. 84-95.
6 Имеется в виду 60-летие со дня публикации в журнале
«Телескоп» «Философического письма» П. Я. Чаадаева. 22
октября 1836 г. на Всеподданнейшей докладной записке министра
народного просвещения С. С. Уварова об этом письме Николай I
начертал: «Прочитав статью, нахожу что содержание оной смесь
дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного» (Лемке М.
Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. СПб., 1909.
С. 413).
-890-

КОММЕНТАРИИ
7 В русской литературе с конца XVIII в. образное
наименование Петербурга, сравниваемого по богатству и красоте с
античным городом Пальмира на северо-востоке Сирии (близ
современного города Тадмор), центром караванной торговли,
с правильной планировкой и центральными улицами,
обрамленными колоннадами.
8 Подразумевается выражение из «Пестрых писем» (1884)
Салтыкова-Щедрина. См. в контексте (первое письмо):
«Русский читатель, очевидно, еще полагает, что он сам по себе, а
литература сама по себе. Что литератор пописывает, а он,
читатель, почитывает. Только и всего».
9 См. этот афоризм Л. Берне в переводе П. И. Вейнберга:
«И благородный человек может быть рабом обстоятельств, но
тот, кто становится лакеем обстоятельств, — неблагородный
человек» (цит. по: Дубнов С. М. Книга жизни: Воспоминания и
размышления: Материалы для истории моего времени / Вступ. ст.
и коммент. В. Е. Кельнера. СПб.: Петерб. востоковедение, 1998.
С. 56). См. изд.: Берне Л. Сочинения. СПб., 1869. Т. I—II.
10 Цитируется роман «Преступление и наказание» (ч. III,
гл.У).
11 12 июня 1862 г. Чернышевский, как известно, был
арестован по обвинению в составлении прокламации «Барским
крестьянам от доброжелателей поклон» и помещен в Алексеевский
равелин Петропавловской крепости, где находился в течение
678 суток. Здесь же был написан роман «Что делать?»
(Современник. 1863. №3-5).
12 Д. И. Писарев отбывал заключение в той же
Петропавловской крепости с июля 1862 г. по ноябрь 1866 г. за создание
нелегальной статьи-прокламации «О брошюре Шедо-Ферроти»,
в которой призывал к свержению самодержавия. Тем не менее,
в августе 1863 г. ему было разрешено продолжить литературные
занятия прямо в каземате.
13 Подразумевается книга Гоголя «Выбранные места из
переписки с друзьями» (СПб., 1847).
14 Неточная цитата из письма Белинского к Гоголю из
Зальцбрунна от 15 (3) июля 1847 г. В оригинале: «Проповедник
кнута, апостол невежества...»
15 Не исключено, что Г.-О. отталкивается от известной
максимы Н. П. Гилярова-Платонова из его статьи «Личное и
общественное» (1859): «Жизнь есть подвиг, а не наслаждение».
-891-

КОММЕНТАРИИ
16 Это выражение было употребительно в публицистике
последней трети XIX в. Интересно, что оно встречается в
подготовительных материалах к роману «Бесы»: «Милюков <...>
говорит, что все счастье в реабилитации плоти» (Достоевский Ф. М.
Поли, собр соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1974. Т. 11. С. 106).
17 Выражение из стихотворения Лермонтова «Последнее
новоселье» (1841).
18 Розанов привел цитату из гл. II «Моих воспоминаний»
(1890-1892) Ф. И. Буслаева.
19 От 19 октября 1936 г. См. примеч. 5 к статье «Вл. С.
Соловьев и Чаадаев».
20 Имеется в виду объявление Чаадаева сумасшедшим по
распоряжению правительства. За ним был установлен надзор
полицейского лекаря, уже в 1837 г. снятый.
21 Речь идет о брошюре Д. Ф. Самарина «Поборник
вселенской правды: Возражения B.C. Соловьеву на его отзывы о
славянофилах 40-х и 50-х годов» (СПб., 1890. — 79 с.) и целом ряде статей
H. H. Страхова: 1) Наша культура и всемирное единство:
Замечания на статью г. Влад. Соловьева «Россия и Европа» // PB.
1888. Т. 196. Июнь. С. 200-256; 2) Последний ответ г. Вл. С.
Соловьеву // PB. 1889. Т. 200. Февр. С. 220-212; 3) Спор из-за
книги Данилевского // PB. 1889. Т. 205. Дек. С. 186-203; 4) Новая
выходка против книги Данилевского // Новое время. 1890.
21сент. №5231. С. 2-3; 2 окт. №5242. С. 2; 5) Исторические
взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Данилевского // PB. 1894. Т. 234. Окт.
С. 154—183. О полемике самого Г.-О. и других авторов с
Соловьевым см. статьи, составившие в наст, томе раздел «Вл. С.
Соловьев», и примечания к ним.
А. П. ЧЕХОВ (1860-1904)
Очерки современной беллетристики
Г. Чехов. По поводу его нового рассказа.
А. Чехов. «Скучная история»
Печатается по первой публ.: MB. 1889. 14 дек. № 345. С. 4—6.
Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как рецензия,
имела библиогр. подзаголовок: «"Северный вестник ", ноябрь».
Рассказ Чехова помещен на с. 73—130 этой журнальной книжки.
1 Возможно, здесь отсылка к словоупотреблению В. Г.
Белинского, который не раз в сходном контексте употреблял это
-892-

КОММЕНТАРИИ
выражение. См., например: «Недавно один французик, Арнуль
Фреми, вздумал написать шуточное письмо к тени Дидерота
о том, что драма есть ложный род...» («Русские журналы», 1839),
«Сатира — ложный род» («Русская литература в 1843 году», 1844),
«Басня, как нравоучительный род поэзии, в наше время —
действительно ложный род...» («Иван Андреевич Крылов», 1845).
2 Речь идет о статье Ю. Ф. Самарина «О мнениях
"Современника" исторических и литературных» (1847), где, в
частности, в гл. III говорится: «Изящная литература поступила на
службу социальных школ. <...> Вместо того чтобы изображать
предметы в их истине, как они есть, она стала изображать их
так, как выгоднее для ее цели».
3 Приведены пушкинские строки. См. примеч. 8 к статье
«Кто побеждает?».
4 Точнее: «Очерки и рассказы», в 1887—1889 гг. вышедшие
в Москве тремя изданиями; книга включила такие
произведения Короленко, как «В дурном обществе», «Сон Макара», «Лес
шумит», «В ночь под Светлый праздник», «В подследственном
отделении», «Старый звонарь», «Очерки сибирского туриста»
и «Соколинец».
5 Имеется в виду ироническая характеристика
современного литератора в гл. V цикла Салтыкова-Щедрина «Дневник
провинциала в Петербурге» (1872): «Мысли у него коротенькие,
фразы коротенькие; даже главы имеют вид куплетов».
6 Рассказ «Старый звонарь (Весенняя идиллия)» был
создан Короленко в 1885 г.
7 О «бесплодном пессимизме» Чехова, в частности,
упоминал Д. С. Мережковский в своей статье «Старый вопрос по
поводу нового таланта» (1888).
8 Слова ап. Иоанна Богослова. См. примеч. 10 к статье
«Нечто о жизни и смерти».
9 Выражение Раскольникова. См. примеч. 9 к статье
«Вл. С. Соловьев и Чаадаев».
10 Строки из стихотворения Г. Гейне «Брось свои иносказа-
нья...» (из цикла «К Лазарю», сб. «Стихотворения 1853 и 1854
годов») в переводе М. Л. Михайлова (1858).
11 Выражение из монолога Гамлета «Быть или не быть?».
См. примеч. 3 к статье «Ипполит Тэн».
12 Строки из стихотворения Г. Гейне «Вопросы» (1825—
1826), вошедшего в цикл «Северное море» (сборник «Книга пе-
-893-

КОММЕНТАРИИ
сен»). Цитируется перевод Н. А. Добролюбова (под названием
«Вопрос», 1862).
13 По выходу в свет этого чеховского произведения Г.-О.,
живший тогда еще в Харькове, встретил его отрицательной
рецензией: Г. «Иванов». Драма в 4 действиях А. Чехова
(«Северный вестник», март 1889 г.) // ЮК. 1889.25 марта. № 2830. С. 1-
2. (Лит. заметки). Здесь он даже отказывался причислить драму
«Иванов» к многочисленным пьесам «литературных
промышленников», поскольку та, по его убеждению, — «результат
некоторого недоразумения», а не ремесла, в ней «нет действия»
(с. 1). Отсюда делался вывод об «отсутствии драматического
дарования» у Чехова.
14 Слова Иванова из одноименной драмы Чехова (1889;
д. III, явл. V). Курсив Г.-О.
15 Манфред — герой одноименной философской трагедии
Дж. Байрона (1817).
16 Выражение из монолога Гамлета «Быть или не быть».
См. примеч. 1 к статье «Нечто о жизни и смерти».
17 Об этом, в частности, писал критик Аристархов
(Аре. И. Введенский), полагавший, что своей повестью Чехов
«впал в неудачную подражательность» Толстому (Русские
ведомости. 1889. 4 дек. № 335. С. 2).
18 Здесь и далее цитируется монолог Чацкого из комедии
Грибоедова «Горе от ума» (д. III, явл. XXII).
19 Источник цитируемых здесь и далее строк см. в
примеч. 10 к статье «Нечто о русской культурности».
20 Подробно это суждение Г.-О. развито им в статьях
«Смерть Ивана Ильича» и «Вместо вступления <к
"Литературно-критическим очеркам">» (наст, изд., т. 1, с. 129—134, 470—471).
21 Исправлено, в статье ошибочно: «глубокая».
22 Исправлено; в статье ошибочно: «тупой».
23 Курсив Г.-О. Здесь Чеховым перефразирована реплика
Отелло из одноименной трагедии Шекспира: «Она меня за
муки полюбила, а я ее — за состраданье к ним» (акт I, сц. III) в
переводе П. И. Вейнберга.
24 Очевидно, подразумевается сцена званого вечера в доме
Ростовых из романа «Война и мир», где Наташа ради «шалости»
громко выясняет, «какое мороженое» будет подано, заявляя,
что она не любит «сливочное» (т. I, ч. I, гл. XVI).
25 Подразумеваются слова Хлестакова из комедии
«Ревизор»: «Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился:
-894-

КОММЕНТАРИИ
министр иностранных дел, французский посланник,
английский, немецкий посланник и я. И уж так уморишься, играя, что
просто ни на что не похоже» (д. III, явл. VI).
26 См. выше примеч. 16.
27 Выражение из «Дневника писателя» за 1876 г. См.
примеч. 2 к статье «Нечто о жизни и смерти».
28 Сочинения Н. И. Пирогова. СПб., 1887. Т. I: Вопросы
жизни: Дневник старого врача, писанный исключительно для
самого себя, но не без задней мысли, что, может быть,
когда-нибудь прочтет и кто другой. 5 ноября 1879 — 22 окт. 1881. —VIII,
527 с. Г.-О. пространно цитировал «Дневник» Пирогова в книге
«Тургенев» (наст, изд., т. 1, с. 348—351).
29 Исправлено; в статье Г.-О. было: «показалось».
30 Цитата из рассказа Чехова «Счастье» (1887).
Черты нравов
По поводу повести А. Чехова «Жена»
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 18 янв. № 18. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Северный вестник".
Январь». Рассказ Чехова помещен на с. 125—166 этой
журнальной книжки.
1 Здесь и ниже цитируется гл. I статьи Г.-О. «Очерки
современной беллетристики. Г. Чехов. По поводу его нового
рассказа: А. Чехов. "Скучная история". "Северный вестник", ноябрь)».
Данные автоцитаты Г.-О. приводим с лакунами, поскольку выше
эта статья републикована (см. наст, том, с. 584—604).
2 Отсылка к характеристике Гамлета Офелией. См.
примеч. 1 к статье «Духовный журнал о Достоевском».
3 Цитата из т. I поэмы «Мертвые души» (гл. VIII).
4 Речь идет о реплике Облонского в разговоре с Левиным:
«...ты знаешь тип женщин оссиановских... женщин, которых
видишь во сне...» (ч. II, гл. XIV романа «Анна Каренина»). 1ероини
романтических «Песен Оссиана» (1765) Дж. Макферсона
отличались верностью в любви и самоотверженностью.
5 Здесь и ниже не буквально точно цитируется гл. I
рассказа «Жена».
6 Цитата из гл. III того же рассказа.
7 Имеется в виду пан Врублевский, персонаж,
выступающий в ч. III, кн. VIII («Митя»), гл. VII («Прежний и бесспорный»)
романа «Братья Карамазовы».
-895-

КОММЕНТАРИИ
Новый рассказ г. Чехова
А. Чехов. «Палата №6»
Печатается по первой публ.: MB. 1892. 3 дек. № 335. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русская мысль".
Ноябрь». Рассказ Чехова помещен на с. 76—123 этой журнальной
книжки.
1 Отсылка к словам Книгопродавца: «...Вам ваше дорого
творенье, / Пока на пламени Труда / Кипит, бурлит
воображенье...» — из стихотворения Пушкина «Разговор книгопродавца
с поэтом» (1825).
2 Цитата из гл. II рассказа «Палата № 6». Курсив Г.-О.
3 Здесь и ниже цитата из гл. V того же рассказа.
4 Цитата из гл. VI того же рассказа.
5 Источник образа —в словах Христа: «Есть ли между
вами такой человек, который, когда сын его попросит у него
хлеба, подал бы ему камень?» (Мф 7: 9).
Нигилисты
А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека»
Печатается по первой публ.: MB. 1893. 4 марта. № 62. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русская мысль",
февраль». Начало рассказа Чехова помещено на с. 153—186 этой
журнальной книжки.
1 Иверская часовня, названная так по находящемуся в ней
списку Иверской иконы Божией Матери, расположена у
Воскресенских ворот в Москве, ведущих на Красную площадь
(кон. XVII — нач. XIX в., разрушена в 1929 г., воссоздана в 1994—
1995 гг.).
2 Цитата из «Записной книжки» Достоевского, в более
пространном виде приведенная в статье «Блудные сыны». См.
примеч. 6 к ней.
3 См.: Николаев Ю. Идеалы русского народа: «Наши
идеалы», статья П. А. Кускова. «Русское обозрение», февраль//
MB. 1893. 25 февр. № 55. С. 3-4. (Лит. заметки).
4 См. примеч. 9 к статье «Блудные сыны».
5 Здесь и ниже цитируется гл. I журнального варианта
рассказа (позднее Чехов значительно переработал его текст).
-896-

КОММЕНТАРИИ
6 Любопытно, что эту фразу, которая Г.-О. сделал чем-то
вроде лейтмотива своей статьи, Чехов позднее изъял из текста
своего рассказа.
7 Такое уподобление нередко шло из среды самих
анархистов: так, М. А. Бакунин неоднократно в своей переписке
сопоставлял себя с Дон Кихотом.
8 Здесь и ниже приведены цитаты из гл. III рассказа.
9 За Французской Академией закрепилось шутливое
название «академия бессмертных», поскольку с момента своего
возникновения в 1635 г. ее состав из 40 членов неизменен: взамен
скончавшегося академика сразу же избирается новый.
10 Катон Старший, овдовев и живя вместе с семьей
взрослого сына, женился на дочери писца. Недовольному этим сыну
он объяснил свой поступок так: «...я хочу иметь больше себе
детей, а государству граждан, подобных тебе» (см.: Плутарх. Жизнь
и дела знаменитых людей древности. М., 1891. Т. IV, гл. XXIV.
С. 345-348).
11 Выражение из «Дневника писателя» Достоевского за
1873 г. См. примеч. 12 к статье «Кто побеждает?».
Нигилизм
А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека»
Печатается по первой публ.: MB. 1893. 25 марта. № 83. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русская мысль",
март». Окончание рассказа Чехова помещено на с. 8—129 этой
журнальной книжки.
1 См. статью «Нигилисты» (наст, том, с. 621—632).
2 Слова Христа (Мф 7: 5).
3 См.: «"Ах, Боже мой! отчего у него стали такие уши?" —
подумала она, глядя на его холодную и представительную
фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей,
подпиравшие поля круглой шляпы» (ч. I, гл. XXX романа).
4 См. ч. IV, гл. rV романа «Анна Каренина».
5 Здесь и ниже исправлено; в тексте было ошибочно:
«Палата № 13».
6 Цитата из гл. XI «Рассказа неизвестного человека».
7 Источник выражения см. в примеч. 11 к статье «Новый
критик Достоевского».
8 См. примеч. 9 к статье «Блудные сыны».
-897-

КОММЕНТАРИИ
Новый рассказ г. Чехова
А. П. Чехов. «Бабье царство»
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 27янв. №27. С. 2.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русская мысль".
Январь». Рассказ Чехова помещен на с. 154—189 этой журнальной
книжки.
1 Выражение из комедии «Ревизор» — см. начало письма
Хлестакова к петербургскому приятелю-газетчику: «Спешу
уведомить тебя, душа моя Тряпичкин, какие со мной чудеса» (д. V,
явл. VII). Популяризации образа этого гоголевского персонажа
послужил сатирический очерк Салтыкова-Щедрина «Тряпички-
ны-очевидцы» (1877).
2 Предположительно речь идет о Н. К. Михайловском
и его статье «Об отцах и детях и о г-не Чехове» (1892), в
которой разбирается «Скучная история» Чехова.
3 См. примеч. 2 к статье «Недобросовестность или
недоразумение?».
4 Пьеса И. Н. Потапенко «Жизнь» была впервые сыграна
в Малом театре 13 декабря 1893 г. Ее главного героя, врача Бело-
зерова, преследуют злонамеренные слухи о связи его жены с
неким Ратищевым; кроме того, его, считающего дуэль
предрассудком, вызывают на дуэль.
5 Приведена вторая строка строфы XLVII гл. VI романа
«Евгений Онегин» в первом издании. Особую известность она
получила благодаря тому, что была использована в арии Греми-
на «Любви все возрасты покорны...» из оперы Чайковского.
6 Об источнике выражения (приписывалось Гоголю) см.
примеч. 5 к статье «Нечто о жизни и смерти».
7 Не буквально точная цитата из рассказа Чехова
«Письмо» («Миряне», 1887).
8 Здесь подхватывается эпитет, примененный Н. К.
Михайловским в язвительной рецензии («Гамлетизированные
поросята», 1882) на рассказы Г.-О. «Fatum» (1881) и «Развязка» (1882).
9 Цитата из гл. II («Утро») рассказа «Бабье царство».
10 Строки Пушкина. См. примеч. 18 к статье «Н. С. Лесков
и его критики».
11 Здесь и ниже цитата из гл. IV («Вечер») рассказа «Бабье
царство».
-898-

КОММЕНТАРИИ
Современные Поприщины
«Черный монах». Рассказ А. П. Чехова
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 3 февр. № 34. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Артист", январь».
Рассказ Чехова помещен на с. 1—16 этой журнальной книжки.
О фамилии Поприщин, использованной в названии, см. ниже
примеч. 6.
1 Подразумевается прежде всего гл. IX («Черт. Кошмар
Ивана Федоровича»), кн. XI («Брат Иван Федорович»), ч. IV
романа «Братья Карамазовы».
2 Цитата из гл. II рассказа «Черный монах».
3 Цитата из гл. V того же рассказа.
4 Цитата из гл. IX того же рассказа.
5 Цитата из гл. VIII того же рассказа.
6 Аксентий Иванович Поприщин — герой повести Гоголя
«Записки сумасшедшего» (1834). Далее цитируются его
«записи».
Новый рассказ А. 77. Чехова
А. П. Чехов. «Супруга», рассказ
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 27 апр. № 114. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «Сборник Общества
любителей российской словесности "Почин"». Рассказ Чехова
помещен на с. 279—285 этого сборника.
1 Ошибка. Правильно: «С убийцей».
2 Николаев Ю. «Культ любви»: П. Боборыкин. «С убийцей».
Повесть. «Северный вестник», февраль // MB. 1895. 23 февр.
№ 53. С. 3. (Лит. заметки).
3 Цитата из т. III романа «Война и мир» (ч. III, гл. VII).
Бедная невеста
По поводу рассказа А. П. Чехова «Анна на шее»
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 26 окт. № 295. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русские
ведомости", № 292». Этот номер газеты вышел 22 октября 1895 г.
Рассказ Чехова помещен на с. 3—4.
-899-

КОММЕНТАРИИ
1 Реплика Старухи (д. V, явл. IX), которой завершается
комедия Островского «Бедная невеста» (1851).
2 Курсив Г.-О.
3 Процитированы начальные строки баллады Фр.
Шиллера «Истукан в Саисе» («Das verschleierte Bild zu Sais», 1795),
переведенной M. Л. Михайловым под названием «Истукан Изи-
ды» (1858). Заканчивается баллада сентенцией: «Кто к Истине
идет стезею преступленья, / Тому и в Истине не ведать
наслажденья!» Курсив Г.-О.
4 Герой рассказа Тургенева «Гамлет Щигровского уезда»
(1849) из цикла «Записки охотника».
5 Этими строками начинается строфа IX гл. II романа
«Евгений Онегин».
6 Строки из строфы XVI той же главы. У Пушкина: «Меж
ими...»
7 Выражение из монолога Чацкого (д. II, явл. II) из
комедии Грибоедова «Горе от ума».
8 Упомянут персонаж повести Чехова «Степь» (1888).
9 Это суждение Пушкина о Гоголе последний привел
в гл. XVIII («Четыре письма к разным лицам по поводу
"Мертвых душ"»), п. 3 своей книги «Выбранные места из переписки
с друзьями» (СПб., 1847). Адресат письма неизвестен.
Новый рассказ А. 77. Чехова
А. П. Чехов. «Убийство»
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 23 нояб. № 323. С. 3;
7 дек. № 337. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Статья, оформленная как рецензия, имела библиогр. подзаголовок:
«"Русская мысль", ноябрь». Рассказ Чехова помещен на с. 1—27
этой журнальной книжки.
1 Подразумеваются следующие слова из статьи Г.-О.
«Бедная невеста»: «Г. Чехов, особливо в последнее время, помещает
свои произведения большею частию в либеральных изданиях;
но так как в этих произведениях ничего либерального нет, то
критика и решила, что у г. Чехова вообще нет миросозерцания.
Между тем в его произведениях можно заметить совершенно
определенные симпатии и антипатии. Насколько эти симпатии
и антипатии обусловлены его миросозерцанием — не берусь
решать; но, повторяю, они совершенно определенны» (наст, том,
с. 668).
-900-

КОММЕНТАРИИ
2 Выражение из стихотворения Пушкина «Стихи,
сочиненные ночью во время бессонницы» (1830).
3 Цитата неточна. См. примеч. 22 к статье «Две статьи
г. Вл. Соловьева».
4 См. примеч. 8 к статье «Бедная невеста».
5 Здесь и ниже не вполне точные цитаты из гл. I рассказа
«Убийство».
6 Апостол (богослужебную книгу, состоящую из
новозаветных Деяний и Посланий апостолов, а также включающую
собрание прокимнов и отдельных стихов из Псалтири) во время
обедни поручалось читать особо благочестивым людям.
7 Здесь и ниже не буквально точные цитаты из гл. II
рецензируемого рассказа.
8 Задостойник — песнопение, которое исполнялось после
песнопения «Достойно есть», посвященного Богородице.
9 См. примеч. 16 к статье «Две статьи г. Вл. Соловьева».
10 Здесь заканчивалась первая часть статьи Г.-О.,
опубликованная 23 ноября 1895 г.
11 Подразумевается статья А. М. Скабичевского
«"Убийство", рассказ г. Ант. Чехова» (Новости и Биржевая газета. 1895.
30 нояб. № 330. С. 2), помещенная под рубрикой «Литературная
хроника».
12 Это выражение впервые встречается в романе Вас. И.
Немировича-Данченко «Гроза» (1879), где вкладывается в уста
генерала М. И. Драгомирова, который, по словам одного из
действующих лиц данного произведения, выразил мнение, что нас
вывезет «святая скотина» солдат. Г.-О., говоря «об одном из
"публицистов" и "критиков" известного сорта», вероятно, метит
в Н. К. Михайловского, который так начал свою статью
«Независящие обстоятельства», открывавшую цикл «Записки
современника»: «Недавно в небольшом обществе случайно сошедшихся
людей зашел разговор о последней Русско-турецкой войне.
Один из присутствовавших, близкий, в некоторых отношениях
даже особенно близкий очевидец войны, рассказывал поистине
чудеса о великом терпении "святой скотины", как кто-то назвал
русского солдата, и о колоссальных грабежах» (Отечественные
записки. 1881. Т. 265. Янв. Отд. П. С. 117). Впоследствии, в 1880-
1900-х гг., это выражение время от времени употреблялось в
публицистике.
13 Имеется в виду Русско-турецкая война 1877—1878 гг.
-901-

КОММЕНТАРИИ
14 Названы дачные местности, соответственно, к северу,
юго-востоку и югу от Петербурга.
15 Буквально точная цитата из гл. I статьи Скабичевского
(см. выше примеч. 11).
16 Г.-О. ошибается: приведенный им афоризм принадлежит
не Гейне, а Людвигу Берне. В более точном переводе звучит так:
«Любой человек имеет право на глупость — против этого нельзя
возражать, но этим правом надо пользоваться с некоторой
умеренностью».
17 См. примеч. 1 к статье «Новый рассказ г. Чехова. А. П.
Чехов. "Бабье царство"».
18 См. выше примеч. 10.
19 Речь идет о продававшейся в буфете Сергея Никаноро-
вича «твердой колбасе, от которой пахло смолой и которую сам
же он в насмешку называл музыкантской» (гл. I).
20 Приведены заключительные строки статьи
Скабичевского (гл. V).
21 Слова из внутреннего монолога Хлестакова из комедии
«Ревизор» (д. IV, явл. VIII).
22 Выражение из монолога Чацкого из комедии «Горе от
ума» (д. III, явл. XXII).
23 15-й роман Э. Золя (1887) из цикла «Ругон-Маккары». При
своем появлении это произведение воспринималось как
концентрированное выражение «крайностей реализма»,
изображающего житейские вульгарность, пошлость и цинизм.
24 Названы драмы Островского и Л. Толстого, созданные,
соответственно, в 1862, 1854 и 1886 гг.
25 Подразумевается повесть Лескова «Полуношники» (1890;
опубл.: 1891), получившая сочувственную оценку в журналах
«Русская мысль» и «Северный вестник». Г.-О. характеризовал ее
как «скверный и неприличный пасквиль, направленный против
отца Иоанна» (Николаев Ю. Нечто об отце Иоанне: Иван
Щеглов. «В защиту отца Иоанна». «Русское обозрение». Июнь //
MB. 1894. 9 июня. № 156. С. 4. (Лит. заметки)).
26 Повесть из жизни бурлаков Ф. М. Решетникова увидела
свет в 1864 г. в мартовской книжке журнала «Современник».
27 Употребив это выражение в очерке «Над могилой Пазу-
хина» (1891), К. H. Леонтьев оговаривался в подстрочном
примечании: «Это удачное выражение "обрастать словами"
принадлежит не мне, а Каткову. Катков про И. С. Аксакова говорил: "Он
весь оброс словами!" Удивительно верно!»
-902-

КОММЕНТАРИИ
28 Цитата из гл. VII рассказа «Убийство» (этот,
журнальный, вариант позднее был Чеховым переработан).
Нечто о современной беллетристике и критике
А. Чехов. «Ариадна». Рассказ
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 28 дек. №357. С. 2.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Русская мысль".
Декабрь». Рассказ Чехова помещен на с. 1—26 этой журнальной
книжки.
1 См. примеч. 6 к статье «Счастливое событие».
2 В. Микулич — псевдоним Л. И. Веселитской-Божидаро-
вич, приобретшей известность после трилогии «Мимочка»:
«Мимочка-невеста» (1883), «Мимочка на водах» (1891) и
«Мимочка отравилась» (1893), которая (особенно вторая повесть)
привела в восхищение Л. Толстого и Лескова и вызвала широкий
общественный резонанс.
3 Это произведение было опубликовано в журнале
«Северный вестник» (1894. № 1-4; отд. изд.: СПб., 1895; 2-е изд.: 1898),
авторское определение жанра — «рассказ».
4 Точнее: «...самый восторженный этюд о К<ороленко>
принадлежит критику "Моск<овских> ведом<остей>" Ю.
Николаеву...» (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб.,
1895. Т. XVI. С. 315).
5 Буквально: «Роман его хорош, но так как он в своей
повести, два года назад, не постыдился надругаться над несчастным
ссыльным и окарикатурить его, то я его роман обругаю» (гл. IV:
«Нечто личное»). Речь шла о повести Достоевского «Крокодил»
(Эпоха. 1865. № 2); сплетня о том, что в ней высмеян
Чернышевский, была озвучена газетой «1олос». Критик, о котором
идет речь, — Г. 3. Елисеев; он, анализируя первые главы
«Преступления и наказания», упрекнул Достоевского в клевете на
молодое поколение (Современник. 1866. № 2—3).
6 О первой книге «Очерков и рассказов» см. примеч. 4
к статье о «Скучной истории». Вторая книга включала
произведения: «Река играет», «Назатмении», «Ан-Даван», «Черкес», «За
иконой», «Ночью», «Тени» и «Судный день (Иом-кипур)».
7 Это словцо употреблял Салтыков-Щедрин (см.:
Немирович-Данченко Вас. И. Мои встречи с Некрасовым //
Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 49/50: Н. А. Некра-
-903-

КОММЕНТАРИИ
сов: В 3 кн. Кн. 1. С. 592). Однако В. В. Вересаев в книге «Записи
для себя» уверял, что слово «боборыкать» изобрел В. П.
Буренин. Есть свидетельства об авторстве Чехова и Л. Толстого.
8 Подразумевается рассказ Чехова «Три года» (1894).
РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА
Православие и католицизм
По поводу № 3 философско-литературпого сборника
«Свое слово»у издаваемого проф. А. А. Козловым
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 6 апр. № 95. С. 3—4.
Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как рецензия,
имела библиогр. уточнение в подзаголовке: «Киев, 1890 г.».
1 Полное название: «Беседа девятая (понятия религии,
бытия и причинности)» (с. 57—86).
2 Цитата точна (с. 58).
3 Цитата вольная, с выпуском нескольких словосочетаний
(с. 58).
4 Цитата неточна (с. 59—60).
5 Прежде всего имеются в виду книги Вл. Соловьева
«История и будущность теократии (Исследование
всемирно-исторического пути к истинной жизни). Т. I: Предисловие.
Вступление. Философия библейской истории» (Загреб, 1887), «LTdée
russe» (Paris, 1888) и «La Russie et l'Église universelle» (Paris, 1889),
a также его статьи «Saint Vladimir et l'État Chrétien» и
«Correspondance de Cracovie» (обе — 1888).
6 Речь идет о событиях второй половины IX в., когда
патриарх Константинопольский Фотий I обвинял римских пап во
властолюбии, а также в ереси — за добавление к Символу веры
слов «и от Сына» (filioque). В итоге был анафематствован в 863 г.
папой Николаем I.
7 Цитата неточна (с. 65—66). Далее цитируется текст на
с. 66-67.
8 Строка из стихотворения О. Барбье «Собачий пир»
(1830) в переводе В. Г. Бенедиктова.
9 Цитата не буквально точна (с. 64).
10 См. примеч. 12 к статье «Всемирное единство и идея
национальности» .
11 Новозаветные выражения (Откр 22: 13).
-904-

КОММЕНТАРИИ
12 Отсылка к Пушкинской речи (1880) Достоевского, в
которой, в частности, говорится о предстоящей «будущим
грядущим русским людям» задаче «указать исход европейской тоске
в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей».
13 Приведено стихотворение Ап. Майкова «Пустынник»
(<1883>).
14 Сходные идеи Достоевский провозгласил в своей
Пушкинской речи.
Идеалы и европейское разложение
По поводу книги 77. Е. Астафьева «Итоги века»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 4 мая. № 121. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. уточнение в подзаголовке: «М., 1891».
Г.-О. не вполне верно привел название книги, надо — «Из
итогов века».
1 Не буквально точная цитата из гл. VIII книги Астафьева
(с. 48).
2 См. примеч. 8 к статье «Во что веровал Достоевский?».
3 См. статью Г.-О. «Христианство без христиан. По поводу
статьи Вл. С. Соловьева "Идолы и идеалы"» (наст, том, с. 358—
366).
4 Здесь Г.-О. использует ироничное выражение из «Письма
к редактору» Вл. Соловьева: «...приверженец нового катехизиса
выступал с такого рода заявлением: "Нет ничего, кроме
материи и силы; борьба за существование произвела сначала
птеродактилей, а потом плешивую обезьяну, из которой выродились
и люди: итак, всякий да полагает душу свою за други своя"...»
(Вопросы философии и психологии. 1890. Кн. V. С. 119).
5 Евангельское выражение. См. примеч. 10 к статье «Наши
"уличные философы"».
6 См. примеч. 12 к статье «Православие и католицизм».
7 40-летний французский журналист Л. А. Прево-Парадоль,
назначенный в 1870 г. посланником в Соединенные Штаты,
высадившись на берег, получил весть о начавшейся войне с
Германией. В этот период он переживал глубокий духовный кризис
и, впав в отчаяние, вскоре покончил жизнь самоубийством.
8 См. статьи Г.-О. «Ренан как беллетрист» и «Ренан» (наст,
изд., т. 1, с. 633-661).
9 См. примеч. 2 к статье «Утилитаризм и альтруизм».
-905-

КОММЕНТАРИИ
10 О ком идет речь, выяснить не удалось. Возможно,
имеется в виду Н. Я. Грот: выражение «двойная бухгалтерия души»
встречается, например, в его статье «Задачи философии в
связи с учением Джордано Бруно» (1885; гл. V).
11 Выражение из стихотворения Пушкина «Кто знает край,
где небо блещет... » (1828 ).
12 Не вполне точная цитата из гл. VIII книги Астафьева
(с. 48-49).
13 Неточная цитата из Евангелия (Мф 5: 48).
14 Отсылка к словам Христа: «Ибо нет ничего тайного, что
не сделалось бы явным...» (Лк 8: 17).
15 Выражение из стихотворения Лермонтова «Не верь
себе» (1839).
16 Цитата из стихотворения Ап. Майкова «"Не отставай от
века" — лозунг лживый...» (1889).
17 Не буквально точно процитировано окончание гл. I
книги Астафьева (с. 9).
18 Полностью приведено неозаглавленное стихотворение
Ап. Майкова, датированное 4—10 октября 1889 г.
Религиозные вопросы в нашем обществе
По поводу статьи г. Суворина «Маленькие письма»
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 23 нояб. № 322. С. 4—
5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная
как рецензия, имела библиогр. подзаголовок: «"Новое время",
№ 5644». Этот номер вышел 14 ноября 1891 г. Статья А. С.
Суворина помещена под рубрикой «Маленькие письма» на с. 2.
1 Речь идет о полемике вокруг реферата Вл. Соловьева
«О причинах упадка средневекового миросозерцания»,
происходившей в октябре — ноябре 1891 г. См. первый оклик Г.-О. —
статью «По поводу реферата Вл. С. Соловьева» (наст, том, с. 395—
403).
2 Подразумеваются жители г. Фессалоники (Салоники).
3 См. об этом статью Г.-О. «По поводу "Письма" г.
Соловьева» (наст, том, с. 403—410).
4 Неточная цитата из гл. III («Крепость») повести
Пушкина «Капитанская дочка» (1836). Так жена коменданта крепости,
Василиса Егоровна Миронова, рекомендовала поступить с
капралом Прохоровым и Устиньей Негулиной, «подравшихся в бане
за шайку горячей воды».
-906-

КОММЕНТАРИИ
5 См. об этом статью Г.-О. «Мнимая инквизиция на
Востоке» (наст, том, с. 410—416).
6 Курсив Г.-О.
7 См. об этой статье Н. А. Заозерского в примеч. 5 к статье
«Полемические приемы г. Соловьева».
8 Подразумеваются прп. Тихон Задонский и Серафим
Саровский.
9 Возглашение священника или дьякона, которое
завершает так называемую «великую ектинью», состоящую из
молитвенных прошений и входящую в состав многих православных
богослужений.
10 Речь идет о представителях одного из течений в
протестантизме — евангельских христианах, или евангелистах,
отрицающих церковную обрядность и институт священства и
убежденных, что спасение дается одной лишь верой в искупительную
жертву Христа. Русские евангелисты именовались пашковца-
ми — по имени своего руководителя В. А. Пашкова.
11 Штундисты — последователи вероисповедного течения
штунды (от нем. die Stunde — час) — рационалистической, хотя
и не чуждой мистических элементов (в отличие от баптизма)
секты, возникшей в 1860-х гг. в южных губерниях России.
Штундисты отвергали церковную обрядность, иконопочитание, культ
святых и др.
12 Неточная цитата из ч. I, кн. III («Сладострастники»),
гл. VII («Контроверза») романа «Братья Карамазовы».
13 Об источнике выражения см. примеч. 5 к статье «Нечто
о жизни и смерти».
14 Имеется в виду фраза Суворина: «Я приехал в самый
разгар спора Вл. Соловьева с целым собором богословов
"Московских ведомостей"».
15 См. примеч. 20 к статье «Н. С. Лесков и его критики».
Господин Антихрист
Печатается по первой публ.: MB. 1891. 23 дек. № 354. С. 2-3.
(Маленькие заметки; 54). Подпись: Vox.
1 Отсылка к реплике свахи Феклы Ивановны из комедии
Гоголя «Женитьба» (1833): «И, мать моя, да на Руси есть такие
прозвища, что только плюнешь да перекрестишься, коли
услышишь» (д. I, явл. XIII).
-907-

КОММЕНТАРИИ
2 Имеется в виду характеристика Чичикова в гл. I второго
тома поэмы «Мертвые души»: «Даже как бы еще приятнее стал
он в поступках и оборотах, еще ловчее подвертывал под ножку
ножку, когда садился в кресла...»
3 Ю. Николаев — псевдоним самого Г.-О.
4 См.: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо число это
человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр
13: 18). Под числом 666 скрыто имя апокалипсического зверя,
под которым, как обычно считается, изображен антихрист.
5 Отсылка к словам черта из сна Ивана Карамазова в ч. IV,
кн. XI («Брат Иван Федорович»), гл. IX («Черт. Кошмар Ивана
Федоровича») романа Достоевского: «Моя мечта это
—воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь
толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она
верит».
6 Имеется в виду фешенебельная парикмахерская-магазин
«Теодор», располагавшаяся в 1870—1890-х гг. на улице
Кузнецкий Мост (д. 7), хозяином которой был француз Теодор Гюо.
7 Китом Китычем один из персонажей комедии «В чужом
пиру похмелье» (1856) Островского называет другого — купца
Тита Титыча Брускова, заносчивого и невежественного самодура.
8 Отсылка к словам Мармеладова из романа Достоевского
«Преступление и наказание»: «И скажет: "Свиньи вы! образа
звериного и печати его; но приидите и вы!"» (ч. I, гл. II).
Имеются в виду поклонившиеся «образу зверя», отождествляемого
с антихристом, властью которого «всем, малым и великим,
богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание
на правую руку их или на чело их» (Откр 13: 15, 16).
9 Речь идет о Московском психологическом обществе. См.
примеч. 2 к статье «По поводу реферата Вл. С. Соловьева».
10 Сходных выражений в статьях Н. К. Михайловского из
его цикла «Записки современника», регулярно печатавшихся
в «Отечественных записках» на протяжении всего 1881 года,
обнаружить не удалось; однако после события цареубийства
полемический тон этих статей стал менее развязным и
ожесточенным, гораздо более сдержанным.
11 У Н. К. Михайловского, тесно связанного с
революционным движением с середины 1860-х гг., неоднократно
производились обыски на его квартире; дважды (в 1882 и 1891 гг.) он
подвергался высылке из столицы. В каком из его произведений
описан обыск, выяснить не удалось.
-908-

КОММЕНТАРИИ
12 Подразумевается реплика Платона Михайловича Гори-
ча: «Теперь, брат, я не тот...» (д. III, явл. VI).
13 Неточно процитированы слова полусумасшедшей
барыни из драмы Островского «Гроза» (д. I, явл. VIII).
14 См. примеч. 2 к статье «Всемирное единство и идея
национальности» .
15 См. статью Г.-О. «По поводу реферата Вл. С. Соловьева»
(наст, том, с. 395-403).
16 См. примеч. 5 к статье «Полемические приемы г.
Соловьева».
17 Реплика Устиньи Филимоновны Перешивкиной из
«картин московской жизни» Островского «Не сошлись
характерами!» (1857; карт. I, явл. III).
18 Сочиненная Иваном Карамазовым «Поэма о Великом
инквизиторе» из ч. II, кн. V («Pro и contra»), гл. V («Великий
инквизитор») романа.
19 Неточное выражение из стихотворения Лермонтова
«Журналист, читатель и писатель». См. примеч. 7 к статье
«Салтыков и его критики».
20 Г.-О. обыкновенно иронически писал об И. И. Иванове.
См., например: Иванов — «одобренный и рекомендованный» —
«явление утешительное, свидетельствующее о том, что
отрицание России изжило свой век и, как старая мода, донашивается
только в либеральных прихожих либеральными Тряпичкины-
ми» ( Vox, <0 критике «Русских ведомостей»> // MB. 1891.17 окт.
№ 287. С. 2. (Маленькие заметки; 45)).
НОВЫЕ ТЕЧЕНИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ
Жизнь и теоретики
Д. С. Мережковский. «О причинах упадка и о новых течениях
современной русской литературы»
Печатается по первой публ.: MB. 1893. 29 апр. № 116. С. 2—3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Статья, оформленная как
рецензия, имела библиогр. уточнение в подзаголовке:
«С.-Петербург, 1893».
1 См. примеч. 13 к очерку «Господин Антихрист».
2 Строки из стихотворения Пушкина «Вновь я посетил...»
(1835).
-909-

КОММЕНТАРИИ
3 Начало пословицы «Не только свету, что в окне; на улицу
выйдешь — больше увидишь».
4 Неточно процитированы слова Сенеки из драмы
Ап. Майкова «Три смерти» (1857). У Майкова: «Наш ум ее уже
неймет...»
5 См. примеч. 3 к статье «Ф. М. Достоевский».
6 Отсылка к евангельскому повествованию о купальне
Вифезда в Иерусалиме, в которую вели пять крытых коридоров:
«В них лежало великое множество больных, слепых, хромых,
иссохших, чающих движения воды. Ангел Господень по
временам сходил в купель и возмущал воду, и кто первый входил в нее
по возмущении воды, тот выздоравливал» (Ин 5: 2—4).
7 См. примеч. 9 к статье «Блудные сыны».
8 Ср.: «Иную притчу предложил Он им, говоря: Царство
Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял
и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но,
когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится
деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях
его» (Мф 13: 31-32; см. также: Мк 4: 30-32; Лк 13: 18-19).
9 В. М. Васнецов выполнил большую часть росписей
Владимирского собора в Киеве в 1885—1896 гг. Г.-О. собирался
посвятить художнику особое исследование: в декабре 1893 г. он
сообщал о предпринятой им «работе, которая будет посвящена
критическому анализу произведений В. М. Васнецова,
выяснению их внутреннего смысла и значения» (наст, изд., т. 1, с. 682).
10 Реминисценция начальных строк стихотворения Ап.
Григорьева: «Не пора ль из души старый вымести сор / Давно
прожитого наследия?» (1853).
11 Речь идет о фреске «Богоматерь с Младенцем» во
Владимирском соборе в Киеве, завершенной В. М. Васнецовым
к 1893 г.
12 Евангельская цитата (Мк 8: 24).
13 Николаев Ю. Наивная статья: М. Аврелин. «Секрет
творчества». «Вопросы философии и психологии». 1893. Книга II //
MB. 1893. 8 апр. № 95. С. 3-4. (Лит. заметки).
14 Максим Белинский — псевдоним И. И. Ясинского.
15 Портрет К. М. Фофанова был создан Репиным в октябре
1887 г. и выставлен на XVI передвижной выставке в залах
петербургской Академии наук (с 28 февраля по 10 апреля 1888 г.).
16 Цитата из гл. VI («Современное литературное
поколение») трактата Мережковского (окончательный текст был
значительно переработан). Курсив Г.-О.
-910-

КОММЕНТАРИИ
17 Речь идет об авторах лубочных изданий, продававшихся
на Никольской улице в Москве, близ Красной площади.
18 Подразумевается популярнейший лубочный роман
Н. И. Зряхова «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная
магометанка, умирающая на гробе своего супруга» (М., 1840),
в 1874 г. переделанный Н. П. Мироновым, но выходивший под
тем же названием. Создавались и анонимные переработки,
например: «В плену у баши-бузуков, или Прекрасная магометанка-
фельдфебелыыа: Рассказ из Русско-турецкой войны» (М., 1897).
19 Имеется в виду опубликованная М. Комаровым «Повесть
о приключении аглинскаго милорда Георга и о бранденбургской
маркграфине Фридерике Луизе» (СПб., 1782) и впоследствии
в течение 130 лет десятки раз переиздававшаяся с изменениями
текста и названия.
20 В свое время Г.-О. оценил эту картину следующим
образом: «...художник так мастерски охарактеризовал современных
поэтов и современную поэзию, как не могла бы их
охарактеризовать никакая самая язвительная карикатура...» (Г. XVI
передвижная выставка // ЮК. 1888. 8 сент. № 2642. С. 1).
21 Строфа из стихотворения Пушкина «Жил на свете
рыцарь бедный...».
22 Образ из баллады Гейне «Горная идиллия» (1824),
включенной в его прозаическое «Путешествие по Гарцу» (1827).
Наиболее известен перевод М. Л. Михайлова (1858).
23 Цитата из гл. V («Любовь к народу: Кольцов, Некрасов,
Глеб Успенский, Н. К. Михайловский, Короленко»)
рецензируемого трактата Мережковского.
24 Выражение Хлестакова (буквально: «легкость в мыслях
необыкновенная») из комедии Гоголя «Ревизор» (д. III, явл. VI).
25 Цитата из гл. VI («Современное литературное
поколение») трактата Мережковского.
«Северный вестник» о либерализме
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 16 июня. № 163. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Прозоров Л. <Полонский Л. А.>. Московский критик о
либерализме // Северный вестник. 1894. Г. 10. № 6. Отд. П. С. 14—
17. (Обл. отд. Провинц. печать).
2 Николаев Ю. Теория и жизнь // MB. 1894. 28 апр. № 115.
С. 3. (Лит. заметки). В статье идет речь о критиках Л. Н.
Толстого.
-911-

КОММЕНТАРИИ
3 Весьма популярному у французов президенту С. Карно
было нанесено смертельное ножевое ранение итальянским
анархистом С. Казерио 24 июня 1894 г.
4 Здесь и ниже процитировано начало статьи Л. А.
Полонского (с. 14).
5 Цитата из статьи Л. А. Полонского точна (с. 15—16).
6 Цитата из той же статьи верна (с. 16).
7 Точнее: «Чем и как наш либерализм вреден?» (1880).
Далее цитируется гл. I статьи К. Н. Леонтьева.
8 Цитата из Ветхого Завета. См. примеч. 9 к статье «Нечто
о русской культурности».
9 С. Карно был убит ударом ножа в грудь после
произнесения им приветственной речи на выставке в Лионе.
10 Перечислены анархисты-террористы: Эмиль Анри,
12 февраля 1894 г. бросивший бомбу в кафе «Терминус» (при
взрыве 20 человек было ранено и один убит); Франсуа Рава-
шоль, 11—15 марта 1892 г. произведший три взрыва (два в домах
крупных судейских чиновников, причастных к осуждению
анархистов, и один — в воинской казарме; обошлось без жертв);
Сайте Казерио (см. выше примеч. 3). Последнего Г.-О. называет не
по фамилии, а по имени (причем с ошибкой), видимо, из-за
путаницы, возникшей в печати того периода, которой не избежал,
к примеру, и В. В. Розанов, — см. его статью «Казерио Санто
и виды на будущее в Европе» (PB. 1894. Т. 234. Окт. С. 239-259).
11 О возможном источнике этого выражения Достоевского
см. в примеч. 11 к статье «Нечто о жизни и смерти».
12 Речь идет о приобретшей широкую известность речи
Э. Анри на суде, в которой он, в частности, предсказывал:
«Сколько ни зажимайте нам рот, а слово истины разнесется по
земле. И люди встрепенутся при его звуках. Они поднимутся
при кличе свободы и сделаются кузнецами своего счастья!» См.:
Речь Эмиля Анри перед судом. Genève: Группа анархистов, 1898;
перепеч.: Вольная воля. 1903. № 2. См. также: Ю. Н. <Говоруха-От-
рок Ю. Н.>. По поводу речи Анри // MB. 1894. 23 апр. № ПО.
С. 3-4.
13 Имеется в виду «Дневник провинциала в Петербурге»
(1872) Салтыкова-Щедрина, герой которого говорит своему
собеседнику, тургеневскому Кирсанову: «Ведь ты, брат, либерал!
Я знаю, ты над передовыми статьями "Санкт-Петербургских
ведомостей" слезы проливаешь! А по-моему, такими либералами
только заборы подпирать можно!» (гл. VIII).
-912-

КОММЕНТАРИИ
14 Вольная цитата (с выпуском ряда словосочетаний) из
статьи К. Н. Леонтьева «Чем и как наш либерализм вреден?» (гл. I).
15 Персонаж романа «Анна Каренина», брат героини.
Ответ «Северному вестнику»
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 1 сент. № 239. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Прозоров Л. <Полонский Л. А.>. Ответ «Русскому
обозрению» и «Московским ведомостям». — Почему «Северный
вестник» «примыкает к либеральному лагерю» и почему некоторые
«либеральные органы ведут против него полемику» //
Северный вестник. 1894. Г. 10. № 8. Отд. II. С. 1-14. (Обл. отд. Про-
винц. печать). Автор полемизирует, в частности, со статьей
Г.-О. «"Северный вестник" о либерализме» (наст, том, с. 750—
757).
2 Тихомиров Л. Что такое либерализм? // РО. 1894. Т. 28.
Июль. С. 360—368. Статья посвящена полемике между Г.-О.
и Л. А. Полонским.
3 Цитата из повести Гоголя «Записки сумасшедшего»
(1834).
4 Не буквально точная цитата из статьи Л. А. Полонского
(с. 12-13).
5 Имеется в виду басня И. А. Крылова «Муха и дорожные»
(1808).
6 Цитата из статьи Л. А. Полонского точна (с. 10).
Еще о «Северном вестнике» и о либерализме
Печатается по первой публ.: MB. 1894. 13окт. №281. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1 Г.-О. имеет в виду слова А. Волынского из его статьи
«Полемическая перестрелка» в отделе «Критика и библиография»,
возражавшего на заявление Г.-О., будто тот «ни к какому лагерю,
ни к какой партии никогда не принадлежал»: «Но мы думаем,
что без новых объяснений это заявление г. Николаева звучит
непонятно, неубедительно. Разве "Московские ведомости" не
прикрыли его своим знаменем?» (Северный вестник. 1894. Г. 10.
№ 10. Отд. II. С. 74). При этом Волынский напоминал о
«категорическом заявлении» С. А. Петровского, «громогласно
отождествляющего взгляды сотрудников с своими собственными» (Там
же. С. 75).
-913-

КОММЕНТАРИИ
2 Прозоров Л. <Полонский Л. А.х Ответ нам критика
«Московских ведомостей» // Там же. С. 1—2. (Обл. отд. Провинц.
печать).
3 Цитата из статьи Л. А. Полонского не вполне точна (Там
же. С. 2).
4 Николаев Ю. 1) Очерки современной беллетристики:
В. Г. Короленко: Крит. этюд. М., 1893; 2) Тургенев. М., 1894. Обе
книги воспроизведены в наст. изд. (т. 1, с. 146—265, 268—434).
5 Видимо, от слова «котерия» (от фр. coterie — кружок,
компания), на русской почве закрепившего главным образом
свои негативные коннотации: «тесный союз лиц с их частными
сокрытыми видами и происками, партия».
6 Цитата из романа «Анна Каренина» (ч. VII, гл. XVII).
7 Цитата из письма Ап. Григорьева к Е. С. Протопоповой
от 6—7 января 1858 г. См. примеч. 4 к статье «А. А. Григорьев».
8 Приведена так называемая «триада С. С. Уварова» —
формула, резюмирующая выдвинутую им теорию
«официальной народности».
9 Цитата из статьи Л. А. Полонского не буквально точна
(см. с. 3-4).
10 Цитата из «Дневника писателя» Достоевского за
февраль 1876 г. — из гл. II, разд. II («Нечто об адвокатах вообще.
Мои наивные и необразованные предположения. Нечто о
талантах вообще и в особенности»), представляющая собой
перефразированное французское крылатое выражение «noblesse
oblige» (положение обязывает).
11 Имеется в виду следующая фраза из статьи Л. Толстого
«Предисловие к сочинениям Гюи де Мопассана», увидевшей
свет в издании фирмой «Посредник» романа «Монт-Ориоль»
французского писателя (М., 1894): «С каждым истинным
художником, когда он под влиянием среды начинает описывать не то,
что должно, случается то, что случилось с Валаамом, который,
желая благословить, стал проклинать то, что должно было
проклинать, и, желая проклинать, стал благословлять то, что
должно было благословлять; он невольно сделал не то, что хочет,
а то, что должно». Подразумевается ветхозаветная история
пророка Валаама, приглашенного царем моавитским, чтобы
проклясть израильтян (Числ 23: 11—13; 24: 10—11).
12 Герой романа Тургенева «Новь» (1876).
13 Цитата из романа «Анна Каренина» (ч. I, гл. III).
-914-

КОММЕНТАРИИ
Драма Метерлинка
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 18 мая. № 135. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. Переводы драмы М.
Метерлинка «Тайны души» (оригинальное заглавие: «Intérieur»,
1894) известны также под названиями «Там, внутри» и «Внутри».
1 Предположительно имеется в виду предисловие
H. M. Минского к публикации: Слепые: (Одноактная трагедия
Мориса Метерлинга <так!>) / Пер. с фр. H. M. Минского //
Северный вестник. 1894. Г. 10. № 5. Отд. I. С. 228-248.
2 Вероятно, речь идет о публикации пьесы-сказки
Метерлинка «Семь принцесс» («Les Sept princesses», 1891) в
апрельской книжке «Северного вестника» за 1893 г.
3 Суворин А. С. Предисловие // Тайны души: Драма
Мориса Метерлинка / Пер. и предисл. А. С. Суворина. СПб.: Изд.
А. С. Суворина, <1895>. С. 3-14. (Дешевая б-ка; № 120).
4 <Метерлиик М> Тайны души // Прил. к газ. «Новое
время». 1895. 6 мая. № 225 (6890). С. 2-4, 6. Не указаны ни автор,
ни переводчик (А. С. Суворин). Любопытно, что вскоре здесь
же было опубликовано религиозно-философское эссе
Метерлинка «Наброски: I. Пробуждение души; И. Мистическая мораль;
III. О женщинах» (10 июня. №230(6924). С. 1-3; 17 июня.
№231 (6931). С. 3-4, 6).
5 Г.-О. не раз писал об ибсеновской драматургии. См.:
Николаев Ю. 1) По поводу драмы Ибсена «Нора» // MB. 1892. 4 янв.
№ 4. С. 3—4; 2) Театр Корша: «Враги человека» («Доктор Шток-
ман»). Драма в 5 действиях Генриха Ибсена // MB. 1892. 11 окт.
№ 282. С. 3—4; 3) Старая погудка на новый лад: Генрих Ибсен.
«Привидения», драма в 3-х актах. Перевод с норвежского К.
Бальмонта. М., 1894 // MB. 1894. 2 июня. № 150. С. 3; 4) Театр
Корша: «Нора», драма Ибсена // MB. 1895. 27 авг. № 135. С. 3.
6 Г.-О. обращался к творчеству Б. Бьёрнсона: Николаев Ю.
1) Малый театр: «Мария Шотландская». Драма в 5 действиях,
соч. Бьёрнстерна Бьёрнсона, перевод с датского П. Г. Ганзена //
MB. 1892. 20 дек. № 352. С. 3; 2) Физиологическая мораль:
П. Гнедич. «Единобрачие и многобрачие». «Русский вестник».
Январь: <0 социальной драме Бьёрнсона «Перчатка» (1883)> //
MB. 1893. 28 янв. № 28. С. 3-4.
7 Суворин сообщал: «"Intérieur" была дана в марте этого
года на театрике "L'Oeuvre" и произвела сильное впечатление,
несмотря на то что исполнялась плохими актерами» {Суворин А. С.
Предисловие. С. 9).
-915-

КОММЕНТАРИИ
8 Приведено окончание драмы Метерлинка в переводе
А. С. Суворина (Прил. к газ. «Новое время». 1895. 6 мая. С. 3—4, 6).
9 Имеются в виду события трагедии «Гамлет» (акт I, сц. II).
10 Цитата точна (Суворин А. С. Предисловие. С. 10—11).
11 Не вполне точная цитата из трагедии «Гамлет» (акт1,
сц. V) в переводе А. И. Кронеберга.
12 Имеются в виду события, изображенные в варианте д. IV
(вместо явл. XII-XVI) - сц. II, явл. I, III, VII.
«Тайны души»
Драма в одном действии Метерлинка
Печатается по первой публ.: MB. 1895. 13 дек. № 343. С. 5.
(Театр и музыка). Подпись: Ю. Н. В этой статье (в отличие от
предыдущей) последовательно: Меттерлинк. Исправлено здесь
и далее без оговорок.
1 См.: «Открытие драматических спектаклей под
управлением М. В. Лентовского состоялось в воскресенье, 10 декабря,
и публика почти наполнила громадный театр. Новинка "Тайны
души" Метерлинка вызвала некоторое недоумение» (А. С. Театр
Солодовникова // MB. 1895.11 дек. № 341. С. 6).
2 Опускаем 14 предложений, дословно совпадающих с
соответствующими фрагментами статьи Г.-О. «Драма Метерлинка»
(см. наст, том, с. 774, 776, 777).
ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - А. А. АЛЕКСАНДРОВУ
/
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. № 622.
Л. 7, 8.
1 Датировка опирается на тот факт, что первая статья,
которую Г.-О. опубликовал в «Русском обозрении» (редактором
которого был в тот период А. А. Александров), увидела свет в
январской книжке за 1893 г., а последняя — в январской же, но за
1895 г.
-916-

КОММЕНТАРИИ
2
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. № 622.
Л. 9.
1 Обоснование датировки см. в примеч. 1 к письму 1.
3
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. № 622.
Л. 6. Письмо на листке с логотипом в левом верхнем углу:
«Русское Обозрение / в г. Москве».
1 Датируется по упоминанию статьи (одной из трех)
о В. Г. Короленко: РО. 1893. Т. 19. Янв. С. 273-312; Февр. С. 828-
859; Т. 20. Апр. С. 901-941.
4
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. № 622.
Л. 1. Записка простым карандашом. В верхнем правом углу
редакционная печать: «Получено 1/TV 1893 г.».
1 Датируется днем получения, поскольку записка была
отправлена с посыльным в пределах Москвы.
2 Ниже резолюция чернилами: «Ввиду неокончания счета
относительно оттисков за "Короленко" я на свой страх не могу
ничего сделать». Далее — неразборчивая подпись. Речь идет
о книге: Николаев Ю. Очерки современной беллетристики:
В. Г. Короленко: Крит. этюд. М.: Унив. тип., 1893,
представлявшей собой сброшюрованные оттиски из журнала «Русское
обозрение» (см. примеч. 1 к письму 3).
5
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп.,1. № 622.
Л. 10. Записка синим карандашом.
1 Датируется по упоминанию книги Г.-О. о В. Г.
Короленко, отпечатанной в начале апреля 1893 г.
6
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. № 622.
Л. 2—2 об. Открытое письмо.
1 Датируется по штемпелю: «Москва. 18IX 1893».
-917-

КОММЕНТАРИИ
2 Виндельбанд В. История древней философии / Пер.
слушательниц Высш. жен. курсов под ред. проф. Ал-дра И.
Введенского. СПб., 1893.-VIII, 382 с; 4-е изд.: 1908 (переизд.: Киев:
Тандем, 1995).
3 Рецензии на книгу В. Виндельбанда в «Русском
обозрении» не появлялось, хотя в тот период объявление о ее продаже
регулярно помещалось на тех страницах в конце журнальных
книжек, где размещалась реклама.
4 Названы священник И. И. Фудель и Л. А. Тихомиров,
публицисты, сотрудники «Русского обозрения» и «Московских
ведомостей».
5 Имеется в виду дом 14, сооруженный в 1778 г. и
перестроенный в 1790-х гг. М. Ф. Казаковым. Им с 1787 г. владела Е. И.
Козицкая, вдова статс-секретаря Екатерины II; после 1812 г. одна
из ее дочерей, Анна, вышла замуж за князя А. М. Белосельского-
Белозерского, получив в приданое этот особняк на Тверской.
В 1824—1829 гг. здесь жила их дочь 3. А. Волконская и был ее
знаменитый салон. Потом, до конца 1860-х гг., дом пребывал
в безвестности, по Москве ходили рассказы о привидениях.
С 1874 по 1882 г. им владел коммерции советник С. М. Малки-
ель. С 1883 г. хозяином дома был банкир Г. О. Гинцбург,
позднее другие московские купцы, пока в 1898 г. его не приобрел
петербургский миллионер Г. Г. Елисеев. Здесь и размещался
знаменитый Елисеевский магазин. Помимо редакции «Русского
обозрения», в доме Гинцбурга арендовали помещения редакция
журнала «Будильник» (1883—1917), Московское общество
искусства и литературы (1888—1890), «Русская типография» и др.
7
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. № 622.
Л. 5. Записка синим карандашом.
1 Датировано предположительно — по указанию, что
записка написана в предпраздничное воскресенье. Поскольку она
отправлена с «дачи», несомненно, что дело было летом. И
оказывается, что праздничных неприсутственных дней,
приходящихся на летние понедельники, начиная с того времени, как
А. А. Александров возглавил редакцию «Русского обозрения»
и до смерти Г.-О., всего два, и оба они приходятся на 1894 г.: это
15 августа (Успение Богородицы) и 29 августа (Усекновение
главы Иоанна Предтечи). Поскольку во второй из этих дней благо-
-918-

КОММЕНТАРИИ
честивые верующие соблюдали строгий пост, то, скорее всего,
Г.-О. приглашал к себе в гости именно на Успенье.
8
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. № 622.
Л. 3, 4.
1 Статей за подписью Гуторова в «Русском обозрении»
1892—1896 гг. не появлялось. Если Александров согласился
опубликовать статью нового автора, то это предположительно
могли быть библиографические заметки и обзоры беллетристики,
выходившие под криптонимами «А. Г.» (публиковался с ноября
1892 г.) или «Е. Г.» (с января 1893 г.). Еще один неизвестный
литературный обозреватель «Русского обозрения»
рассматриваемого периода подписывался буквой «W» (с октября 1894 г.).
Однако не исключено (имея в виду созвучие фамилий), что речь идет
о музыкальном педагоге В. П. Гуторе, о котором в «Критико-био-
графическом словаре русских писателей и ученых» С. А. Венге-
рова (Пг., 1915. 2-е изд. Т. I) говорится: «писал по эстетич<еским>
вопр<осам>. 1890<-е> гг.» (с. 224), он автор книг: «В ожидании
реформы: Мысли о задачах музыкального образования» (СПб.,
1891) и «Первые уроки пения» (М., 1899).
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - Ф. Д. БАТЮШКОВУ
9
Печатается впервые по автографу: РО ИРЛИ. Сигн. 15 063.
Л. 1-2 об.
1 Год установлен по содержанию (обсуждение статьи Г.-О.,
опубликованной 13 октября 1889 г.).
2 Г.-О. писал в одной из заметок, опубликованных в газете
«Южный край», что Ф.Д.Батюшков поднял вопрос «о
нравственной ответственности писателя, ученого и философа за те
мысли, которые он высказывает публично». На это
петербургский приват-доцент (состоял в этой должности в 1885—1898 гг.
на кафедре романо-германской филологии С.-Петербургского
университета, позже профессор), по словам Г.-О., «отвечает
отрицательно—и отвечает с такою непоколебимостью, что это
становится любопытным» (Никто <Говоруха-Отрок Ю. Н.>.
Пестрые заметки. LXII // ЮК. 1889. 13 окт. № 3016. С. 2).
-919-

КОММЕНТАРИИ
3 Г.-О. вопрошал: «Но разве требовать от науки, чтобы она
вошла в свои пределы, в пределы необходимой для нее, как и
для всякого человеческого дела, моральной и умственной
дисциплины, — значит восставать против "свободы науки"? <...> Да
истинная наука, заслуживающая этого названия, и сама всегда
провозглашала, что она не владеет и не может владеть истиною
общею и абсолютною, что она знает и может узнать лишь истину
частнуюи относительную» (Там же).
4 Первое заседание Романо-германского отделения
Филологического общества, организованного под председательством
профессора Ал. Н. Веселовского, состоялось 7 января 1885 г.,
тогда были разработаны его программа и правила работы
(Журнал Министерства народного просвещения. 1886. Ч. 246. Авг.
Отд. IV. С. 83). 31 декабря 1888 г. бывшее отделение
Филологического общества при Университете по романо-германской
филологии было преобразовано в самостоятельное
Неофилологическое (Романо-германское) общество. На 1 января 1889 г. в его
составе числилось 68 членов. За год прошло 7 заседаний, на
одном из которых и выступил Ф. Д. Батюшков.
5 В этой связи в своей статье Г.-О. оспаривает суждение
К. К. Арсеньева о романе Бурже (в «Вестнике Европы») как о
«новой эре» в литературе (Никто <Говоруха-Отрок Ю. Н.>. Пестрые
заметки. LXII. С. 1-2).
6 Далее зачеркнуто: Иначе.
7 Речь идет о сопоставлении «Ученика» Бурже с
«Преступлением и наказанием» Достоевского. Г.-О. все же буквально
пишет о том, что французский романист «обобщил частный
случай»: «Прием Бурже совершенно лубочный, прием Достоевского
чрезвычайно глубокий и художественный. <...> У Бурже взят
и обобщен частный случай, у Достоевского общее явление
выражено в частном случае». Но далее эта мысль уточняется: в
романе Бурже, по словам критика, «описан только интересный
частный случай, имеющий совершенно такое же значение,
какое имел бы судебный отчет о процессе...» (Там же. С. 2).
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - С. А. ВЕНГЕРОВУ
10
Печатается по автографу: РО ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. № 1112.
Л. 1—2 об. Предварительную (некомментированную)
публикацию подготовленного нами текста этого письма см. в прил.
-920-

КОММЕНТАРИИ
к статье 3. Т. Прокопенко «Исповедально-биографическая
проза Ю. Н. Говорухо-Отрока»: Ю. Н. Говорухо-Отрок — писатель,
критик, публицист: Материалы междунар. науч.-практ. конф.,
г. Белгород. 22—23 марта 2006 г. Белгород: Изд-во БелГУ, 2006.
С. 28-29.
1 Год установлен предположительно (но с большой долей
уверенности) по содержанию: Г.-О. еще сотрудник харьковской
газеты «Южный край», но об одной из публикаций 1887 г. он
пишет как о полузабытой («кажется, 87 года»); вместе с тем более
поздние работы не упоминаются. В ноябре 1889 г. критик
переехал в Москву.
2 Имеется в виду знаменитое издание, дошедшее только
до фамилии «Введенский»: Венгеров С. А. Критико-биографиче-
ский словарь русских писателей и ученых (от начала русской
образованности до наших дней). СПб., 1889—1904. Т. I—VI.
3 Не вполне точно цитируются слова Фамусова из
комедии Грибоедова «Горе от ума» (д. I, явл. IV).
4 Юрко. Эпизод из ненаписанного романа // Слово. 1880.
Г. 3. Нояб. С. 1-63.
5 См.: Литературная летопись: <...> «Эпизод из
ненаписанного романа» г. Юрко. <...> // Голос. 1880. 11 дек. № 342. С. 2.
По словам анонимного рецензента, этюд Г.-О. написан
«искренно и с душой», в нем «мы находим правдивый анализ одной из
тех драм, какие совершались в уязвленных душах людей этого
поколения».
6 Юрко Г. Fatum: Рассказ // Полярная звезда. 1881. № 6.
С. 1-15.
7 А. Вв. <Введенский Аре. И.>. Критические заметки: <...>
«Fatum», рассказ г. Юрко. Гуманистическое направление рассказа.
<...> // Порядок. 1881. 14 авг. № 222. С. 2. Отметив, что в
«психологическом анализе» Г.-О. «много фальшивого», критик все
же пишет, что автор писал рассказ «с глубокой душевной болью»
и в нем заметно то же «живое отношение к человеку», что
и в произведениях Гюго и Достоевского.
8 С. А. Венгеров сам поведал в печати историю
цензурного запрещения своего отклика на рассказ Г.-О.: «Появление в
печати "Fatum*а" было отчасти цензурным недосмотром, и когда
"Русская мысль" (ст. С. Венгерова), давая отчет о литературных
явлениях 1881 г., привела, без всяких комментариев,
несколько отрывков из рассказа, то отчет не увидел света» ( С. В. <Венге-
-921-

КОММЕНТАРИИ
ров С. А.>. Николаев Ю. // Энциклопедический словарь
Брокгауза и Ефрона. СПб., 1897. Т. XXI. С. 112-113).
9 Юрко Г. В болоте: Сцены из жизни провинциального
захолустья в пяти действиях // Мир. 1881. Т. I. Окт. С. 1—56.
10 См.: Буренин В. Критические очерки: <...> Харьковский
ежемесячный журнал «Мир». Сцены г. Юрко. <...> // Новое
время. 1881. 20 нояб. № 2059. С. 3. «В сценах, - писал В. П.
Буренин, — представлены нравы и люди современной провинции
очень живо, правдиво и умно». И далее хвалил автора: «...он
рисует беспритязательно и просто наивно-грубую распущенность,
мелочность и пошлость провинциального общества и его
интересов».
11 Юрко Г. Юнкер Дубяга: Рассказ // Мир. 1881. Т. I. Дек.
С. 355-398.
12 Имеется в виду сочувственный отклик на рассказ
«Юнкер Дубяга» в составе «Критических очерков» В—ва (Неделя.
1882. 17янв. № 3. Стб. 103—104). См. также ранее в тех же его
«Критических очерках» положительный отзыв на сцены Г.-О.
«В болоте» (Там же. 1881. 20 дек. № 51. Стб. 1745).
13 Юрко Г. До горького конца: (Несколько глав из
«Пролога»): Часть первая // Мир. 1882. Т. И. Янв. С. 91-132.
14 Имеются в виду два раздела регулярной «Литературной
летописи», поименованные «Харьковский журнал "Мир"»,
«Сцены и рассказ г. Юрко» (Голос. 1882. 21 янв. № 16. С. 2). Здесь
кратко, но весьма положительно оцениваются первые
публикации «молодой, талантливой литературной силы» и более
подробно разбираются сцены «В болоте» и рассказ «Юнкер Дубяга».
15 Г. О. Отъезд: Очерк//Вестник Европы. 1882. Т. 96.
Кн. 8. С. 423-444.
16 Г. О. Развязка // Там же. Т. 97. Кн. 10. С. 463-510.
17 Анализ «Развязки» см.: Буренин В, Критические очерки:
Современные герои и их изнывания // Новое время. 1882.
15 окт. № 2382. С. 2—3. В. П. Буренин не без язвительности
отмечал: «...повесть написана с некоторым талантом, хотя в манере
автора сказывается местами детское подражание то
Достоевскому, то Крестовскому-псевдониму, последнему даже уж
слишком явное и слишком наивное» (Там же. С. 2).
18 См.: Введенский Аре. 1) Литературная летопись: <...>
«Отъезд» г. Г. О. Оклеветанные типы. <...> // Голос. 1882. 12 авг.
№ 216. С. 1—2; 2) Литературная летопись: <...> «Развязка» г. Г. О.
<...> // Там же. 9 окт. № 274. С. 2. По словам критика, рассказ
-922-

КОММЕНТАРИИ
«Отъезд», показывая, что отношения ушедшей в революцию
молодежи «чисты и незапятнанны», опровергает «тенденциозные
наветы» о ее «распущенности, прямом разврате», а рассказ
«Развязка» «обнаруживает в авторе недюжинное беллетристическое
дарование», представляя «тип бессильного от отчаяния
человека».
19 См.: Чуйко Вл. Литературная хроника: Характер
современной беллетристики. Субъективизм и возня с собственными
чувствами. Рассказ г. Г. О. «Развязка». Прием автора. Его
субъективизм. Современный герой. Доморощенный Гамлетик. Его
вечная скорбь. Его дела и подвиги. Гервинус о немцах. Некрасов
и его «Саша» // Новости и Биржевая газета. 1882.15 окт. № 273.
С. 1—2. Не отрицая «некоторую теплоту и свежесть чувства» как
«качества таланта» Г.-О., критик характеризует его как
«субъективного художника: он осужден вечно возиться с собой, вечно
себя описывать, и даже не описывать, а копошиться в своих
чувствах, носиться с ними и, по поводу ошибок своего ума или
недоразумений чувства, — проклинать мир, который его не
понял» (Там же. С. 1). См. также: В-в. Критические очерки //
Неделя. 1882. 10 окт. №41. Стб. 1312-1313. По мнению этого
критика, герой рассказа Порошин «очерчен так неясно и в
таком избитом стиле, что <...> является довольно странною
фигурою» (Там же. Стб. 1312).
20 См.: Н. М. <Михайловский Н. К>. Очерки нынешней
беллетристики: «Fatum». Рассказ Г, Юрко («Полярная звезда», 1881,
№ 6). «Развязка». Рассказ Г. О. («Вестник Европы», 1882, № 10) //
Отечественные записки. 1882. Т. 263. № 12. Отд. П. С. 219-240.
В этой статье Михайловский, рассуждая об интерпретациях
образа Гамлета, присваивает героям Г.-О. свое знаменитое
определение «гамлетизированные поросята» и осуждает писателя за
«пристрастие» к ним, якобы препятствующее «правильной
постановке избранной им темы» (Там же. С. 239).
21 Г. О. Светлый праздник: (Из одних записок) //
Литературный сборник: Для детей / Сост. и изд. ред. журн. «Родник».
СПб., 1887. С. 88-93.
22 Юрко Г. Поцелуй любви: Восточная легенда // Огонек.
1882. №26. С. 517-521.
23 Г. О. Сказка о том, как правда с земли пропала. СПб.: Ред.
журн. «Родник», 1883. — 16 с. (Для нар. чтения).
24 В этот период Г.-О. вынужден был уехать из Харькова
в связи с университетскими волнениями, вызванными историей
-923-

КОММЕНТАРИИ
с попыткой нескольких студентов нанести ему публичное
оскорбление 23 января 1882 г., во время праздничного обеда в
Дворянском собрании, обвинив его в ренегатстве, — см. об этом во
вступ. ст. Е. В. Ивановой в наст. изд. (т. 1, с. 43—50).
25 Г. Литературные заметки: И. С. Тургенев. «Песнь
торжествующей любви» («Вестн<ик> Европы», № 11-й) // ЮК 1881.
24нояб.№314.С. 1-3.
26 Г. Новая повесть Тургенева: «Клара Милич», «Вест<ник>
Евр<опы>». Январь // ЮК 1883. 15 янв. № 710; 19 янв. № 714
(всюду —с. 1—2).
27 Г. На передвижной выставке. 1//ЮК. 1885. 6 янв.
№ 1388. С. 2-3; И-Ш // 12 янв. № 1394. С. 1-2.
28 Г. На передвижной выставке. IV-VI // ЮК 1886.21 сент.
№ 1969. С. 2—3. См. начало этого очерка (гл. I—III), с разбором
картин других художников: Там же. 12 сент. №1961. С. 2;
14 сент. № 1963. С. 1; 17 сент. № 1965. С. 1-2.
29 Г. Томмазо Сальвини в шекспировских ролях:
«Гамлет» // ЮК 1885.17 апр. № 1482. С. 1-2.
30 Г. Томмазо Сальвини в шекспировских ролях: «Отел-
ло» // Там же. 9 апр. № 1474; 11 апр. № 1476; 14 апр. № 1479
(всюду —с. 1—2).
31 Творчество А. М. Бухарева (до расстрижения
архимандрит Феодор), особенно же осмысление им литературы и
искусства, оказало известное влияние на мировоззрение Ап.
Григорьева, Достоевского, Гилярова-Платонова, а впоследствии сделало
Бухарева одной из ключевых фигур в глазах представителей
Религиозно-философского ренессанса начала XX в. как некоего
предтечу этого движения. См. подробнее: Дмитриев А. П. I) Дух
Христов в мирском делании: религиозное оправдание культуры
в деятельности архимандрита Феодора (А. М. Бухарева) //
Сфинкс: Петерб. филос. журн. 1995. № 1 (3). С. 50-61; 2) А. М. Бу-
харев (архимандрит Феодор) как литературный критик //
Христианство и русская литература. СПб.: Наука, 1996. Сб. 2.
С. 160-201.
32 Ап. Григорьев сочувственно упоминал об архимандрите
Феодоре (Бухареве) не в одной, а, по крайней мере, в трех
своих статьях: «Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия»
(1861), «Плачевные размышления о деспотизме и вольном
рабстве мысли (Из записок ненужного человека)» (1863) и
«Парадоксы органической критики (Письма к Ф. М. Достоевскому)»
(1864). См.: Дмитриев А. П. Библиография трудов А. М. Бухарева
-924-

КОММЕНТАРИИ
(архимандрита Феодора); Библиография работ об А. М. Бухареве
(архимандрите Феодоре) (1860—1996) // Архимандрит Феодор
(А. М. Бухарев): pro et contra: Личность и творчество
архимандрита Феодора (Бухарева) в оценке русских мыслителей и
исследователей: Антология / Изд. подгот. Б. Ф. Егоров, Н. В.
Серебренников, А. П. Дмитриев. СПб.: Изд-во РХГИ, 1997. С. 766-792.
(Сер. «Русский путь»).
33 Речь идет об издании: О православии в отношении к
современности, в разных статьях архимандрита Феодора. СПб.:
Изд. «Странника», 1860. — 324 с.
34 Эти рецензии не выявлены. К сожалению, анонимные
публикации Г.-О. не определены и в справочнике, опирающемся
на архив редакции: Боград В. Э. Журнал «Отечественные
записки», 1868—1884: Указатель содержания. М.: Книга, 1971.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - В. М. ГАРШИНУ
11
Печатается впервые по автографу: РО ИРЛИ. Ф. 70. № 96.
Л. 1-2.
1 Датируется на основании следующего письма (№ 12),
а также письма В. М. Гаршина к матери от 7 сентября 1879 г., где
сообщает о том, что Н. К. Михайловский отверг статью Г.-О.:
«Вчера был у Михайловского и взял статью. Свинья этот
Михайловский, по правде сказать. Неприятие Ю<рия> Н<иколаеви>ча
статьи — скверное, несправедливое дело. Я написал было Ю. Н.
свои рассуждения об этом, да порвал. Жалко было бы бранить
ему М<ихайловско>го, которого он все-таки, должно быть,
любит, если любит кого-нибудь, кроме Нади Ал<ександро>вой и
черного кота. Не говорите ему ничего этого, а передайте только
прилагаемую записочку» (ГаршинВ. М. Полн. собр. соч.: В Зт.
М.; Л.: Academia, 1934. Т. III. С. 190).
2 Е. С. Гаршина — мать писателя.
3 После смерти Н.А.Некрасова (1877)
Н.К.Михайловский стал одним из редакторов журнала «Отечественные
записки» (вместе с М. Е. Салтыковым-Щедриным и Г. 3. Елисеевым).
4 Из дальнейшего содержания письма видно, что эта статья
Г.-О. была посвящена творчеству писательницы Н. Д. Хвощин-
ской (псевдоним —В. Крестовский). Удалось ли ее
опубликовать, нам неизвестно. Впоследствии Г.-О. посвятит статью Хво-
-925-

КОММЕНТАРИИ
щинской в связи с ее кончиной: Никто. Пестрые заметки. XXI //
ЮК. 1889. 14 июня. № 2903. С. 1.
5 Б. Д. П. <Боборыкин П. Д.>. Беллетристы старой школы:
В. Крестовский (псевдоним): Альбом: Группы и портреты В.
Крестовского (псевдонима). СПб., 1879; Свидание — рассказ
(«Отечественные записки», февраль 1879) // Слово. 1879. Г. 2. Июль.
Отд. И. С. 1-52.
6 Е. Л. Марков в 1879—1882 гг. был ведущим публицистом
и критиком журнала «Русская речь», где регулярно печатал
статьи под рубрикой «Критические беседы».
7 В тот период (1875—1880) редактором-издателем
«Живописного обозрения» был Д. А. Карч-Карчевский, при нем его
тематика стала общелитературной и он выходил еженедельно.
8 Далее зачеркнуто: б.
9 В следующем письме Г.-О. пишет ее фамилию иначе. Молчали-
на.
10 Далее зачеркнуто: она совершенно и весь<ма>.
11 Речь идет о романе «Следопыт, или На берегах Онтарио»
(«The Pathfinder, or The Inland Sea», 1840) — третьей книге из
знаменитой пенталогии Дж. Ф. Купера об охотнике Натти Бам-
по. Первое отдельное издание в русском переводе было
выпущено М. О. Вольфом: Следопыт (The Pathfinder). Повесть Фенимо-
ра Купера / Пер. Д. Коковцова. СПб., 1865. Буквальный перевод
названия: землепроходец, исследователь малоизвестной страны.
12 «Верт<ер>» (нем.)у т. е. «Страдания юного Вертера» («Die
Leiden des jungen Werthers») — знаменитый роман в письмах
Гёте (1774).
13 Г.-О. долго дорабатывал рукопись. 13 ноября Гаршин
писал матери: «Что Ю. Н. не высылает рукописи?», а 18 ноября:
«Сегодня получу посылку Юр. Ник. и снесу в "Слово"»
(Гаршин В. М. Поли. собр. соч. Т. III. С. 193). В письме ей же от 30
ноября сообщал: «Вещь Юрия Николаевича я снес на прошлой
неделе в "Слово"» (Там же. С. 194) и, наконец, 7 января 1880 г.:
«Радуюсь за Юрия Николаевича. В пятницу пойду за его
деньгами в ред. "Слова"» (Там же. С. 199). Статья Г.-О., однако, так и не
была опубликована в «Слове», поскольку журнал, уже имевший
три предостережения, 10 января 1880 г. был приостановлен
цензурой на три месяца. Поэтому 23 февраля Гаршин писал уже
напрямую Г.-О. (это единственное известное на сегодня письмо
к нему писателя; впервые напечатанное самим Г.-О. в его
воспоминаниях о Гаршине): «Дорогой мой Юрий Николаевич! Сего-
-926-

КОММЕНТАРИИ
дня суббота, 23; в воскресенье пойду к <Стасюлевичу> и если не
напечатает, то возьму в "Р<усское> б<огатство>". У нас-то
напечатают» (Гаршин В. М. Полн. собр. соч. Т. III. С. 208). Однако не
исключено, что здесь речь идет о повести «Эпизод из
ненаписанного романа», к тому времени уже законченной и
опубликованной в ноябрьской книжке журнала «Слово» за 1880 г.
12
Печатается впервые по автографу: РО ИРЛИ. Ф. 70. № 96.
Л. 3-4 об.
1 1од установлен по содержанию (см. примеч. 1 к письму 11).
2 Очевидная описка. Надо: М<ихайлович>.
3 Карт-бланш (фр.) — букв, «белая/пустая карта» —
неограниченные полномочия, предоставленные доверенному лицу
при осуществлении деловой операции от имени доверителя.
Здесь в переносном смысле: полная свобода на совершение
какого-либо действия.
4 Далее зачеркнуто: опять-таки.
5 Исправлено; в письме описка: биоголия.
6 Последние слова умирающего Гамлета (акт V, сц. II) в
переводе Г. П. Данилевского (1878).
13
Печатается впервые по автографу: РО ИРЛИ. Ф. 70.
№ 96. Л. 5—6. Это письмо Г.-О. формально означало разрыв
отношений между друзьями, произошедший из-за какого-то спора.
Об идейных разногласиях, имевших место как раз в этот
период, можно судить по фразе из письма Гаршина к Г.-О. от 23
февраля 1880 г.: «Миросозерцание, против законности которого
я в безумии спорил с Вами, не должно быть вывеской, под
которую подгоняются статьи, а должно из них вырабатываться. Где
же оно у нас? Всякий честный голос пусть говорит свое, пусть не
соглашается с другими, но пусть говорит: пусть честные говорят
что бы то ни было» (Гаршин В. М. Полн. собр. соч. Т. III. С. 209).
1 Далее зачеркнуто: Племянник Ваш, Евгений Михайлович,
вместе с этим письмом передаст Вам номер «Голоса», из
которого Вы увидите, что на этот раз память Вам изменила. Г.-О.
ошибся: Е. М. Гаршин - не племянник, а младший брат писателя
(возможно, Г.-О. и зачеркнул эту фразу, засомневавшись в ее правильности).
2 О какой публикации газеты «Голос» идет речь, неясно.
-927-

КОММЕНТАРИИ
3 У писателя в то время был только один родной
племянник — Александр, сын его старшего брата Георгия Михайловича
от первого брака. Остальные племянники, видимо, были
двоюродные.
4 Возможно, названа одна из двоюродных сестер Гаршина:
Надежда Николаевна, Наталья Владимировна или Татьяна
Владимировна (у всех троих девичья фамилия — Акимова).
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - И. М. КОНДРАТЬЕВУ
14
Печатается впервые по автографу: ГЛМ. Ф. 151. Оп. 1. № 41.
Л. 1. Сверху в правом углу надписана (видимо, адресатом
И. М. Кондратьевым) дата получения письма: 17 апреля 1884.
1 Речь идет о собрании Общества русских драматических
писателей и оперных композиторов (1870—1918) —
добровольной общественной организации, основанной в Москве с целью
защиты их прав. В тот период председателем Общества был
А. Н. Островский; И. М. Кондратьев с 1883 г. состоял
секретарем Общества.
15
Печатается впервые по автографу: ГЛМ. Ф. 151. Оп. 1. № 41.
Л. 2.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - К. Н. ЛЕОНТЬЕВУ
16
Печатается по первой публ.: Фетисенко О. Л. «Гептастилис-
ты»: Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. СПб.:
Пушкинский Дом, 2012. С. 456-457. Автограф: РГАЛИ. Ф. 290.
Оп. 1.№41.Л. 3-4 об.
1 О какой статье В. А. Грингмута идет речь, не до конца
ясно. Скорее всего — о большом очерке, который он как раз
в это время опубликовал под своим именем (а не как обычно, под
псевдонимом Spectator) и который тут же счел необходимым
выпустить в свет и отдельной брошюрой: Грингмут В. Греческая
трагедия в русской школе // MB. 1891. 20 февр. № 51. С. 3-А;
-928-

КОММЕНТАРИИ
11 марта. №69. С. 3—4; 14 марта. №72. С. 3—4; отд. отт.: М.,
1891. — 21 с. Здесь говорилось об успехах творчески внедряемой
в гимназиях системы классического образования: о
представлении учащимися греческих драм и чтении отрывков из них на
занятиях. Основной свой вывод Грингмут сформулировал так:
«Классический мир и Церковь Божия — вот наши наставники
в делах ума и сердца» (с. 17 в отд. отт.). Эта публикация
полемически метила в лагерь либеральных публицистов, ратовавших за
более скромное присутствие древних языков в гимназической
программе, о «переутомлении» детей, и получила
сочувственный отклик в публикациях, например, В. В. Розанова и И. Ф. Ро-
манова-Рцы.
2 Об этом Г.-О. писал и раньше, — см., например: Vox.
Маленькие заметки. 6: <0 речи имп. Вильгельма по поводу
классического образования в связи с высокой оценкой ее А. С. Сувори-
ным> // MB. 2 дек. № 334. С. 3—4. См. также и более позднее
обращение Г.-О. к сходным проблемам: Николаев Ю. 1) Что такое
критика? // MB. 1893. 14 окт. № 283. С. 3; 2) Царь Эдип // MB.
1893. 21 окт. № 290. С. 3—4. Обе статьи имели одинаковый
подзаголовок: «Царь Эдип» Софокла. Перевод с греческого Ольги
Вейсс, с предисловием В. Грингмута. Издание Женской
Классической гимназии. М., 1893.
3 Подразумевается прежде всего розановский «опыт
критического комментария» «Легенда о Великом Инквизиторе
Ф.М.Достоевского», публиковавшийся в тот период в
«Русском вестнике». См. примеч. 4 к статье «Во что веровал
Достоевский?».
4 Выходные данные см. в примеч. 4 к некрологу
«Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева».
5 См. примеч. 3 к тому же некрологу.
6 См. примеч. 9 к письму 21.
7 Персонажи Гоголя. См. примеч. 5 к статье «Салтыков
и его критики».
8 См. примеч. 9 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
9 Очевидно, речь идет о начале работы Розанова над
обстоятельным очерком «Эстетическое понимание истории», под
каковым заголовком было опубликовано его начало: PB. 1892. Т. 218.
Янв. С. 156—188; продолжение же — под названием, данным
редактором Ф. Н. Бергом: Теория исторического прогресса и
упадка // Там же. Т. 218. Февр. С. 7-35; Т. 219. Март. С. 281-327.
-929-

КОММЕНТАРИИ
/7
Впервые частично опубл.: Фетисенко О. Л. «Гептастилисты»:
Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. С. 448.
Благодарю автора этого исследования, дружески предоставившего
нам полный текст данного письма для публикации. Автограф:
РГАЛИ. Ф. 290. Оп. 1. № 41. Л. 1, 2. В правом верхнем углу л. 1
помета Леонтьева карандашом: «Говоруха-Отрок».
1 Год установлен О. Л. Фетисенко по содержанию: между
прочим, в Дневнике И. Л. Щеглова-Леонтьева за июнь 1891 г.
(он жил тогда в Оптиной и постоянно встречался с К. Н.
Леонтьевым) есть ироничное упоминание о «фортепьянах», которое
не может быть понято без учета этого письма Г.-О. К тому же
27 мая 1891 г. Леонтьев писал Розанову: «...получил вчера же
извещение, что Говоруха-Отрок скоро приедет пожить в Оптину,
перед путешествием за границу (преимущественно в Царь-
град,—хвалю!)...» (Розанов В. В. Литературные изгнанники:
Н. Н. Страхов. К. Н. Леонтьев / Под общ. ред. А. Н. Николюки-
на. М.: Республика, 2001. С. 348. (Собр. соч.: В 30 т.; Т. 13)).
2 Елена Говоруха-Отрок в 1890 г. поступила в Московскую
консерваторию, где обучалась по классу фортепиано.
3 От уездного города Козельска Калужской губернии до
монастыря было около трех верст пути.
4 Указанный дом находился в южной части города (с 1924 г.
этот район официально называется Червонозаводским). В
Харьков, где у Г.-О. и его жены были знакомые и родственники, они
обычно приезжали на летние месяцы из Москвы, в которой
с ноября 1889 г. жили постоянно.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - An. H. МАЙКОВУ
18
Печатается впервые по автографу: ИРЛИ. Сигн. 16 766.
Л. 1-3.
1 Год установлен по содержанию — обсуждению в письме
статьи Г.-О. «Ренан» (MB. 1892. 24 сент. № 265. С. 3—4;
воспроизведена в наст, изд., т. 1, с. 649—661).
2 Названы произведения Майкова, созданные,
соответственно, в 1851, 1872-1882 и 1871 гг.
3 Неозаглавленное стихотворение 1868 г.
-930-

КОММЕНТАРИИ
4 Евангельская реминисценция. См. примеч. 5 к статье
« Блудные сыны ».
5 Страницы указаны по последнему (на тот период)
изданию: Поли. собр. соч. А. Н. Майкова. 5-е изд., доп. автором. СПб.:
Изд. А. Ф. Маркса, 1889 (или же по предыдущему: 4-е изд., испр.
и доп. автором: СПб., 1884).
6 При первой публикации в «Русском вестнике» в 1863 г.
трагедия «Две смерти» называлась иначе — «Смерть Люция».
7 См. примеч. 3 к статье «Ипполит Тэн».
8 Серебряный переулок начинается от Арбата напротив
Староконюшенного переулка и проходит на север (ныне его
длина— 180 м).
9 Дом попечительницы Арбатского отделения Дамского
попечительства о бедных М. И. Баумгартен, № 12 по
Серебряному переулку.
Приложение
Ап. А. МАЙКОВ - Ю. Н. ГОВОРУХЕ-ОТРОКУ
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 311. Оп. 1.
№27. Л. 1-1 об.
1 В РГАЛИ, в фонде А. А. Александрова (№2), хранятся
семь писем к нему Ап. Майкова за 1893—1898 гг., в том числе
и упомянутое здесь.
2 Стихотворение Майкова «К портрету Государя
Императора Александра Александровича» было опубликовано тогда же,
в ноябрьской книжке «Русского обозрения», на 1-й странице
в траурной рамке. Слева помещен портрет Александра III,
скончавшегося 20 октября 1894 г., тоже в рамке. Об «исходном
пункте той силы и славы, которые высказались отовсюду» Майков
в этом своем стихотворении писал так: «В том Царская его
заслуга пред Россией, / Что, Царь, он верил сам в устои вековые, /
На коих зиждется Российская земля; / Их громко высказал <...>
Воскресла духом Русь, сомнений мрак исчез; / И то, что было
в ней лишь чувством и преданьем, / Как кованой броней,
закреплено сознаньем».
3 Сотрудничество Майкова с «Русским обозрением»
началось в 1893 г.: его стихотворение «А—у» («Гони их прочь, твои
томительные думы!..», 1890; впервые опубл.: 1891) тогда тоже
открывало одну из журнальных книжек (Т. 21. Июнь. С. 457).
-931-

КОММЕНТАРИИ
4 До 1 ноября Майков еще мог успеть поместить свое
стихотворение в ноябрьскую книжку какого-нибудь другого
ежемесячного журнала.
5 Здание доходного дома № 49 по Садовой улице в
Петербурге, где находилась последняя квартира Майкова, было
построено в 1862 г. академиком архитектуры H. H. Ковригиным. Здесь
поэт и скончался 8 марта 1897 г.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - С. А. ПЕТРОВСКОМУ
19
Печатается впервые по автографу: НИОР РГБ. Ф. 224. К. 1.
№ 35. Л. 1-2 об.
1 Письмо датируется по штемпелю: «Москва. 2<обрезано>
VIII1892» (Там же. Л. 3 об.). Сверху рукой Петровского
надписано: «получено 10 сент. 1892 г. в Висбадене» (Там же. Л. 1). Та же
дата на втором штемпеле: «Wiesbaden. 10 9 92» (Там же. Л. 3 об.).
2 В. А. Грингмут.
3 Жена Петровского, в девичестве Новикова,
приходилась родственницей художнику А. П. Боголюбову, была
корреспонденткой И. Е. Репина и И. К. Айвазовского.
4 Неточная цитата из Евангелия (Мк 9: 24).
5 Подразумевается о. Иоанн Кронштадтский (протоиерей
И. И. Сергиев).
6 Названа знаменитая висбаденская глазная клиника,
основанная выдающимся немецким офтальмологом Фр. Пагенште-
хером.
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК - В. В. РОЗАНОВУ
20
Печатается по автографу: НИОР РГБ. Ф. 249. Карт. 3873.
№ 1. Л. 1—2 об. Впервые: Розанов В. В. Ю. Н. Говоруха-Отрок в
нескольких письмах // Розанов В. В. Литературные изгнанники.
СПб., 1913. Т. I. С. 439—443 (далее сокращенно: Розанов).
1 Датируется по упоминанию статьи Розанова,
опубликованной 15 февраля 1891 г.
-932-

КОММЕНТАРИИ
2 Примеч. Розанова: «Редактор "Московских ведомостей"
сейчас (кажется) после Каткова. В. Р.» (Розанов. С. 439).
Петровский возглавлял редакцию газеты в 1887—1896 гг.
3 Примеч. Розанова: «"Пушкин и Гоголь", — полемическое
возражение на статью Ю. Николаева (псевдоним Ю. Н. Говорухи-
Отрока) в "Моск<овских> вед<омостях>", где он резко напал на
меня за взгляд на Гоголя, высказанный в начале статьи "Легенда
о Великом инквизиторе". В. Р.» (Там же). Наделе статья
Розанова увидела свет под названием «Несколько слов о Гоголе (По
поводу статьи г. Ю. Николаева "Нечто о Гоголе и Достоевском",
"Московские ведомости", № 26, "Литературные заметки")» (MB.
1891. 15 февр. № 46. С. 3-4).
4 Примеч. Розанова: «Денежная моя сжатость (165 р. в
месяц) была так велика в то время и в ближайшие годы, что при
всякой горячности и принципиальности полемик всегда стояло
побочною и жгучею тревогою: "А когда будет напечатана?".
К счастью, это только меняло тон моих статей, придавая ему
раздражительность, муку и сомнения: но вообще
"обстоятельства" (эти и многие другие) не давили на ход мысли, на
умозаключения, на resume. И "в идеях' я всегда был верен себе и одному
себе, переходя от одних идей к другим идеям по ходу
внутреннего своего развития, по "впечатлениям новым" (очень
действовало), по встречам с новыми людьми (тоже действовало): и ни
почему еще. Все самые "безверные" и самые верующие, самые
анархические и самые монархические статьи суть "мои статьи".
В. Р.» (Розанов. С. 439-440).
5 См., например, републикованные в наст. изд. статьи Г.-О.,
которые включены в разделы о Гоголе (т. 1) и Розанове (наст. том).
6 Примеч. Розанова: «Едва ли бы что-нибудь вышло из этой
"монографии", самой фактической, самой подробной, если
бы ее написал умный и талантливый, но "все же человек 60-х
и 70-х годов", Говоруха-Отрок. "Ягубо прииде час..." <Ин 7: 30>.
Всякому сроку историческому своя мера понимания. Еще не
раскрылось ухо для Гоголя, не разверзлось обоняние для его тайн...
И Чернышевский, и Добролюбов, и теперь Овсянико-Куликов-
ский, и раньше Страхов или Говоруха-Отрок — разве не искренни
были в уразумении Гоголя, как "великого реалиста" и как
бесстрашного "гражданина-обличителя" и «христнанина-проповедни-
ка»... Но страшен он лежал в гробу. С. Т. Аксаков записал: "От роду
боялся покойников, и когда бывал такой — не решался один
войти в комнату, где стоит гроб. А вот с Гоголем — странность: вхо-
-933-

КОММЕНТАРИИ
жу и не боюсь, точно это не покойник, не умерший человек", т. е.
"а что-то другое". Между тем весь мир содрошулся и содрогается
при чтении некоторых у него строк: 1) и как церковь заросла
бурьяном ("Вий"), и что 2) у ведьмы темное пятнышко внутри тела,
и 3) "буквы святой книги налились кровью" ("Страшная месть"),
и как 4) "розовый и голубой свет с тихим звонам переливались
в комнате, и смешивались и не смешивались" (ворожба
колдуна), да и 5) странный весь очерк колдуна — очень странен
главный его грех, мысль о коем никогда не пришла бы Пушкину на
ум, не вошла бы в его чистое и (здесь чуть-чуть) наивное
воображение. Я указал пять точек, и около них есть еще подобных же
точек десять, говорящих нам о такой стороне в Гоголе, какая
вообще никогда реалистам не приходила на ум, и не могла
привлечь их внимание, и не могла найти в них какое-нибудь
понимание себя. Между тем эти точки, эти стороны души — есть. Как
чуть-чуть приоткрывшиеся окна, они дают нам прозреть в самое
святилище гоголевского творчества, святилище весьма темное,
святилище, во всяком случае, дохристианское, святилище
мифологическое, колдовское; во всяком случае, странное и
волшебное. Остановимся на одном, без риска на этой черте или границе
ошибиться: Гоголь был великий фантаст, великий вообрази-
тель, с силою в этой области до того потрясающей и глубокой,
что его собственно наблюдательные и осведомительные способности
растворялись в ней не более как капля в море. В. Р.» (Розанов.
С. 440—441). В примечании по памяти цитируется письмо
С.Т.Аксакова к сыновьям от 23 февраля 1852 г., включенное
в «Историю моего знакомства с Гоголем» (1852), где говорилось:
«Вот до какой степени Гоголь для меня не человек, что я,
который в молодости ужасно боялся мертвецов и которых не
видывал до смерти <собственных> детей, я, постоянно боявшийся до
сих пор несколько ночей после смерти каждого знакомого
человека, не мог произвести в себе этого чувства во всю последнюю
ночь! Несколько раз просыпался, думал о Гоголе, воображал его
труп, лежащий в гробе со всем страшным для меня
окружением, — и, не чувствуя никакого страха, вскоре засыпал».
7 См.: Елагин Ю. Вместо вступления <к
«Литературно-критическим очеркам»> // PB. 1891. Т. 212. Янв. С. 315-330. (Лит.-
крит. очерки; <1>).
8 Г.-О., в частности, писал: «Ключ к разгадке Гоголя,
повторяю, надо искать в "Авторской исповеди" и в "Переписке". <...>
В "Исповеди" своей он нам рассказывает, как он в самом себе
-934-

КОММЕНТАРИИ
распял и пригвоздил все наши язвы, все наши пороки, всю нашу
мерзость, как он искал выхода изо всего этого, "не держал руку"
этих пороков и мерзостей — и нашел этот выход в нравственном
самоусовершенствовании во имя высочайшего идеала Правды
и Красоты. В "Переписке" своей он нам говорит о содержании
этого идеала: это Лик Христов, воспринимаемый нами в Церкви
и через Церковь» (наст, изд., т. 1, с. 471).
9 Примеч. Розанова: «Занятая Гов<орухой>Отроком и
бесчисленными "защитниками" (пусть будет так) Гоголя позиция
и точка зрения заключалась в том, чтобы отстоять величиеТого-
ля и душевную чистоту и благородство его. Вообще отстоять его
"монументальность в общепринятых чертах" ("монумент",
"памятник благодарного потомства")... Но "монумент", как
известно, не удался (в Москве), и в этой неудаче есть немножко улыбки
беса. Величия его ни я, ни другие и не затрагиваем. "Чистота"
и "благородство" как-то не идут к вопросу о Гоголе; когда говорят
о Ротшильде — говорят о богатстве, когда говорят о Бисмарке —
говорят об уме, о Наполеоне говорят — и говорят о победном
мастерстве, но о "душе" их вопроса не затрагивают. "Душу"
спрашивают у святых, праведников и обыкновенных людей, от людей
дружбы и своего дома. А какой у них «свой дом», у этих людей;
у них "всемирный дом", весь мир — их "дом", они — странствова-
тели, блуждатели, пролетающие птицы. Таков был и Гоголь, —
и вопрос, может быть, не о "чистом его души", а о загадке его
гения. И вот тут совершенная перемена точки зрения на его гений
впервые открывает настоящую интересность его души. Таким
образом, с серией новых вопросов Гоголь не понижается, а
необыкновенно возрастает; возрастает и "монументальность" его, но
только не от "благодарного потомства", а от потомства
любопытствующего, спрашивающего, недоумевающего,
удивляющегося. В. Р.» (Розанов. С. 441-442).
10 Речь идет о статье: Николаев Ю. <Говоруха-Отрок Ю. Н.>.
«Поэт пошлости»: По поводу посмертной статьи А. Градовского
о Гоголе. «Вестник Европы», январь // MB. 1890. 27 янв. № 27.
С. 3—4. (Лит. заметки). Статья «Нечто о Гоголе и Достоевском»
републикована в наст. изд. (т. 1, с. 738—748).
11 Примеч. Розанова: «Ну, это — как, вероятно, думал Гово-
руха — "должно привести к пониманию христианского духа
Гоголя"... "в основе православного", который "показал безумие пустой
и безбожной жизни" светского общества, "забывшего
обязанности перед народом". Можно и сюда повернуть, и Гоголь повер-
-935-

КОММЕНТАРИИ
тывал сюда в возне своей с Матвеем Ржевским. Но как-то не
"заворачивалось", — как не заворотился "конь, на котором скакал
колдун", и все хотел повернуть его от Карпат. Но конь донес его
куда надо. О "христианском духе" Гоголя можно только
улыбаться. В. Р» (Розанов. С. 442—443). Использован образ из гл. XV
повести Гоголя «Страшная месть» (1831).
12 Примеч. Розанова: «Чуткий, внимательный слух
расслышит в этих строках письма душу совсем иного тона, нежели
у H. H. Страхова; и дальше, после этого краткого
"знакомящегося письма", это слышание другой души сделается еще звончее,
Страхов был уже слишком —
не для житейского волненья,
но не в ангельском смысле, а в ученом и кабинетном, с чем свя-
зуется (увы, судьба и рок законов соотношения) доля сухости,
отчужденности ("голод народный волнует меня только в известиях,
которые читаю", — см. "Письма"). Страхов был чист особенною
институтскою чистотою (женские институты): но нельзя скрыть,
что иногда хочется из их тихих девичьих коридоров и
дортуаров спуститься в подвальный этаж, в кухню, и там покопаться
около кушаний, сковородок, пирогов и проч., и что иногда
в "прислуге на кухне" найдешь и услышишь тон речи более
народный и более созвучный сердцу, чем у классных наставниц,
учителей и у директрисы. Так и Говоруха: с ним легче, естественнее
льется речь, он больше "наш", чем великолепный и ученый
Страхов, хотя он и не так солиден и надежен. В. Р.» (Розанов. С. 443).
В составе примечания приведены: строка из стихотворения
Пушкина «Поэт и толпа» (1828) и, по-видимому, фраза из
какого-то письма Страхова к Розанову (в изд.: Розанов — обнаружить
ее не удалось).
13 Названо так называемое «Кокоревское подворье»
(Софийская наб., д. 34—36) — крупный гостинично-складской
комплекс, построенный в 1862—1865 гг. В. А. Кокоревым. Ныне
в перестроенном здании размещается ряд структурных
подразделений Министерства обороны.
21
Печатается по автографу: НИОР РГБ. Ф. 249. Карт. 3873.
№ 1. Л. 3-4 об. Впервые: Розанов. С. 444-447.
1 Год указан Розановым при первой публикации письма
(см.: Розанов. С. 447). Дата установлена предположительно по
-936-

КОММЕНТАРИИ
указанию, что письмо отправлено «немного <...> позже», чем
были опубликованы статья Розанова «Несколько слов о Гоголе»
(15 февраля) и ответ на нее Г.-О. «Еще о Гоголе» (16 февраля).
2 Николаев Ю. <Говоруха-Отрок Ю. Н.>. Еще о Гоголе: (По
поводу статьи г. Розанова «Несколько слов о Гоголе», «Московские
ведомости», № 46 // MB. 1891. 16 февр. № 47. С. 4-5. (Лит.
заметки). Статья Розанова увидела свет накануне, в № 46 газеты.
3 См. примеч. 10 к письму 20.
4 Возможно, имеется в виду статья «Новый критик
Достоевского» (см. наст, том, с. 9—21).
5 См. примеч. 4 к некрологу «Несколько слов по поводу
кончины К. Н. Леонтьева».
6 Примеч. Розанова: «Я припоминаю сейчас, что
однажды, лет 6 или 8 тому назад, видел во сне К. Н. Леонтьева (никогда
лично не виденного): сон был чрезвычайно радостен (т. е. мое
ощущение во сне), и я начал словами: "Вот, свиделись! О сколь-
ком надо переговоришь'. Сейчас я не помню, но разговор был
необыкновенно сложен и последователен, весь "правильный", без
признаков, что "в сновидении". Две черты из сновидения я
помню: 1) что Леонтьев, весь изнеможенный и больной, весь
белый старик, хотя чрезвычайно обрадовался мне, но произвел
совсем другое впечатление, чем какое я воображал (вне сна).
Именно, что он был слаб до неприятности и что был весь какой-
то жалующийся и точно о чем-то просящий, не то лекарства, не
то о пенсии. Вообще, я не получил симпатии от личного
впечатления. 2) Самый ход бесед был уходящий дальше, чем сколько
высказал Леонтьев, но совершенно не помню, я ли или он был
говорящий: но сохранилось это впечатление, разрешившееся почти
восклицанием, когда я проснулся: — "Какое великолепие!!!"
Спор (как бывает во сне) тянулся на часы, это была "целая
книга" споров, или, точнее, — открывающихся дальше горизонтов,
и с каким-то светом и счастьем утвердительных тезисов (когда
у Л<еонтье>ва есть только отрицательные). Почти наверно, что
он состоял в том, что, увидя его столь больным и "просящим
пенсии", я начал укорять его, что он находится в таком жалком
положении от того, что не "проломил ломом стены тех пещер",
куда завел человеческий ум, и вот если проломить их (и я будто
проламывал) — "то видите, Константин Николаевич, куда ведут
эти озаренные светом дороги", и было (это ясно помню)
впечатление как будто желтых, уходящих круто вверх и отлого вверх
дорог, залитых солнцем. Так что "ход и выводы спора, тенденции
-937-

КОММЕНТАРИИ
спора" сливались с зрительным, для глаза, впечатлением
желтых дорог, как бы в пустыне и сверкающих (кварц, кремень,
песок под солнцем). Сны вообще у меня редки, и этот по разумности
(отчетливости и ясности) был удивителен. Леонтьев
соглашался и был удивлен, "как же у него все так умякло в болоте", и еще
больше просил пенсии. Я был поражен, что не вижу его
"великим" (всегдашнее ожидание). В. Р.» (Розанов. С. 445—446).
7 Примеч. Розанова: «Александр Михайлович Коноплянцев,
составивший (после чрезвычайных трудов) первый его
биографию и ставший сам одним из самых преданных и понимающих
"до ниточки" его идеи учеников, — есть важнейшее идейное
приобретение Л<еонтье>ва за последний десяток лет. Вообще
в "толпу" Леонтьев не входит и, по-видимому, не войдет; но
его личные приобретения всегда высоко ценны. В. Р.» (Розанов.
С. 446). Имеются в виду публикации: Коноплянцев А. М. 1) Жизнь
К. Н. Леонтьева в связи с развитием его миросозерцания //
Памяти Константина Николаевича Леонтьева, 1891 г.: Лит.
сборник. СПб., 1911. С. 1-142; 2) Сочинения К.Н.Леонтьева
и литература о нем: (Библиогр. данные) // Там же. С. 402—424;
3) Леонтьев Константин Николаевич // Русский
биографический словарь. СПб., 1914. Т. <10>: Лабзина — Ляшенко. С. 229—
249.
8 В архивной единице хранения, объединяющей письма
Г.-О. к Розанову, находится заметка о Н. Я. Гроте и его журнале,
принадлежащая Розанову и, возможно, возвращенная ему с этим
письмом Г.-О. Почему она не была помещена в свое время в
«Московских ведомостях», остается только гадать. Публикуем ее
в Приложении к письму.
9 Г.-О. подразумевает свои острокритические публикации
о Н. Я. Гроте. См.: Николаев Ю. 1) По поводу «Письма <к
издателю» Н. Я. Грота // MB. 1890. 18 дек. № 349. С. 4; 2) В чем же
дело?: По поводу статьи Н. Я. Грота «Еще о задачах журнала».
«Вопросы философии и психологии», год П. Книга 6-я // MB.
1891. 12 янв. № 12. С. 3—4. (Лит. заметки); 3) Сила вещей: По
поводу журнала «Вопросы философии и психологии» // MB. 1891.
19 янв. № 19. С. 3—4. (Лит. заметки.)
10 Примеч. Розанова: «Верно, на мой запрос в ответ ему на
предыдущее письмо об Отчестве. От имени отца он и произвел
псевдоним (Ю. Николаев) в "Моск<овских> вед<омостях>". В. Р.»
(Розанов. С. 447).
-938-

КОММЕНТАРИИ
Приложение
В. В. Розанов
<0 ЖУРНАЛЕ «ВОПРОСЫ ФИЛОСОФИИ
И ПСИХОЛОГИИ >
Печатается впервые по автографу: НИОР РГБ. Ф. 249.
Карт. 3873. № 1. Л. 11, 12. Эта заметка, судя по ее содержанию,
могла быть выслана Розановым Г.-О. вместе с оттиском его
статьи «О борьбе с Западом, в связи с литературной деятельностью
одного из славянофилов» (см. ниже примеч. 5),
опубликованной к осени 1890 г.; не исключено, что ранее, до знакомства
с Г.-О., Розанов пытался напечатать заметку о журнале Грота
в «Московских ведомостях». Возможно и то, что она находилась
в редакционном архиве и Г.-О. выручил ее оттуда, переслав
Розанову.
1 См. примеч. 17 к статье «Великие традиции».
2 Далее зачеркнута Лесевич и.
3 Далее зачеркнута а потом вскоре Михайловский.
4 Морские (Стеллеровы) коровы были открыты в 1741 г.
не П. С. Палласом, а Г. Стеллером (ученым-натуралистом
экспедиции В. И. Беринга), который записал: «Если меня спросили
бы, сколько я видел их на острове Беринга, то я бы не замедлил
ответить— их невозможно сосчитать, они бесчисленны...»
Стеллерова корова была полностью истреблена к 1768 г.
Нечаянная ошибка Розанова вызвана тем, что Паллас стал издателем
уцелевших рукописей Стеллера.
5 Имеется в виду подстрочное примечание «от
редакции», предуведомлявшее публикацию статьи Розанова о
Страхове «О борьбе с Западом, в связи с литературной деятельностью
одного из славянофилов». Грот действительно как бы
извинялся: «Печатая эту статью, мы следуем намеченному при основании
журнала правилу — давать в нем место талантливому и
значительному выражению всякого направления нашей общественной
мысли. Возможные увлечения в суждениях автора должны
остаться на его личной ответственности.
Литературно-философская деятельность почтенного H. H. Страхова — явление, во
всяком случае, настолько крупное в истории нашего
просвещения за последние тридцать лет, что попытка осветить ее
значение заслуживает полного сочувствия. — Ред.» (Вопросы
философии и психологии. 1890. Кн. IV. Отд. И. С. 27).
-939-

КОММЕНТАРИИ
6 Далее зачеркнута (см. его письма к ней, где он не пишет
иначе как «Ты», «Тебя» и «Тобою»). Чернышевский писал эти
письма своей жене, Ольге Сократовне, из ссылки (начиная, впрочем, с 1862 г.,
когда на два года был посажен в крепость, а потом семь лет отбывал
на каторге).
22
Печатается по автографу: НИОР РГБ. Ф. 249. Карт. 3873.
№ 1. Л. 9, 10. Впервые: Розанов. С. 453-454.
1 Год установлен по содержанию (упоминанию
несостоявшейся встречи на Страстной и смысловой связи с предыдущими
письмами: Г.-О. в очередной раз корит себя за то, что не выслал
Розанову книги Леонтьева); дата —по указанию на Страстную
неделю, которая в 1891 г. приходилась на названный нами
временной промежуток.
2 В середине мая 1891 г. Розанов рассказывал Леонтьеву
об этом своем неудачном визите к Г.-О., попутно и высказывая
свое отношение к нему: «1оворуха-Отрок не был знаком со мной,
когда я разыскивал в Москве Ваши книги: иначе бы, конечно,
я от него получил. — Почти несомненно, что он очень добрый
и порядочный человек, — это видно и из письма его к Вам, и из
писем ко мне. Он верит в свою деятельность и к людям
способен относиться как человек, а не как писатель только. Мне он
очень симпатичен, мил, я люблю его. Его я никогда не видал;
видел только (бывши 1 день на Страстной в Москве) его N в Коко-
ревке, его портрет и портрет его жены и также массы книг,
журналов и газет. Мне стало при обзоре его квартиры жалко его как
человека: люди теперешние, лучшие — это, знаете, как
Франческа ди Римини у Данта, — что-то вечно несущееся, ни за что не
могущее удержаться, да и не знающее, что это нужно»
(Розанов В. В. Литературные изгнанники: Н. Н. Страхов. К. Н.
Леонтьев. С. 348).
3 Отсылка к выражению Достоевского о литературных
«смердах "направления"». См. примеч. 1 к статье «Нечто о
литературе».
4 Примеч. Розанова: «Нельзя вообще огульно порицать
студентов (как иногда хочется). Не говоря о том, что в среде
этой попадаются оригинальнейшие лица (каких, пожалуй, в
профессуре нет), — но и в массе — это "добрые бурши", и становятся
несносными только тогда, когда, объевшись похвалами себе, —
-940-

КОММЕНТАРИИ
делаются бездумны, бессмысленны, хвастливы как
забалованное, испорченное дитя. В. Р.» (Розанов. С. 454).
23
Печатается по автографу: НИОР РГБ. Ф. 249. Карт. 3873.
№ 1. Л. 7-8. Впервые: Розанов. С. 450-452.
1 Год указан Розановым при первой публикации письма
(см.: Розанов. С. 452).
2 Этот перерыв в сотрудничестве с «Русским вестником»
продлился до января 1892 г., когда Г.-О. напечатал статью
«И. А. Гончаров». Предыдущая публикация — статья «М. Ю.
Лермонтов» в августовской книжке за 1891 г.
3 Примеч. Розанова: «В Москве. В. Р.» (Розанов. С. 448).
4 Примеч. Розанова: «Константин Николаевич. В. Р.» (Там
же).
5 Примеч. Розанова: «Троице-Сергиев Посад Моск<ов-
ской> губ<ернии>. В. Р.» (Там же).
6 Примеч. Розанова: «Предсмертная болезнь. В. Р.» (Там
же).
7 Примеч. Розанова: «Старец Оптиной Пустыни, который
благословил Леонтьева, дотоле жившего в Оптиной, переехать
в Троице-Сергиев монастырь. В. Р.» (Там же). См. также
примеч. 2 к некрологу «Несколько слов по поводу кончины К. Н.
Леонтьева».
8 Примеч. Розанова: «Ничего об этом не помню. В. Р.»
(Розанов. С. 448).
9 Примеч. Розанова: «Должно быть, значит, моя статья?
В. Р.» (Там же).
10 В мае 1891 г. Розанов тайно обвенчался с вдовой
чиновника В. Д. Бутягиной. Брак не был признан Церковью, поскольку
вплоть до 1918 г. здравствовала его первая жена А. П. Суслова.
11 Примеч. Розанова: «Увы... "Жена есть, а где с нею жит ь —
не знаю". И учительство в г. Белом, и потом Петербург и
Контроль сжали "угол" до полного задыхания; и только переход
в "Нов<ое> вр<емя>" дал возможность мне взять полным
дыханием воздух. В. Р.» (Розанов. С. 449). В письме к П. П. Перцову от
начала августа 1900 г. Розанов называет дату, когда он оставил
ведомство Государственного контроля и перешел в газету А. С.
Суворина, - «май 1899 г.» (РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. № 179. Л. 27).
12 Примеч. Розанова: «Спокойствие наше — в кошельке
нашем, а он был пуст. В. Р.» (Розанов. С. 449).
-941-

КОММЕНТАРИИ
13 Доходный дом Фальковской, матери Адама
Михайловича Фальковского, в собственность которому перешел этот дом
уже в 1893 г.
24
Печатается по автографу: НИОР РГБ. Ф. 249. Карт. 3873.
№ 1. Л. 5—6 об. Впервые: Розанов. С. 448—449.
1 Год установлен по содержанию — упоминанию полемики
с Вл. Соловьевым в Московском Психологическом обществе на
заседании, состоявшемся 19 октября 1891 г.
2 Подразумевается статья «Анализ, стиль и веяние» (ее
Розанов к тому времени уже получил от Леонтьева, — см. ниже
примеч. 3).
3 Задолго до этого письма, 8 мая 1891 г., Леонтьев сам
послал Розанову эту свою книгу, написав в сопроводительном
письме: «Книгу мою "От. Климент" (а кстати, и исправленную
брошюру "Анализ" и "Национальные объединения"), я, как
и означено в надписи на обложке, послал Вам по совету Ю. Н. Го-
ворухи-Отрока, от которого я получил Великим постом письмо.
В нем он говорил не между прочим, а главным образом о том,
что Вы очень довольны моими сочинениями, и советовал мне
послать Вам и "Климента", которого Вы не знаете. Я так и
сделал. Не понимаю только, что за недоразумение вышло между
нами тремя?! Он пишет, что дал вам мои книги (я понял так, что
это 2 тома "Вост<ок>, Росс<ия> и Слав<янство>", ибо я дал ему
и NN по 20 экз., с просьбой раздавать даром, — для пропаганды
хорошим людям); а Вы пишете, что "насилу разыскали мои 2
тома в моск<овских> книжных магазинах"...» (РозановВ. В.
Литературные изгнанники: Н. Н. Страхов. К. Н. Леонтьев. С. 331).
4 Точнее, в ноябрьской и декабрьской книжках за 1879 г.
См. примеч. 3 к некрологу «Несколько слов по поводу кончины
К. Н. Леонтьева».
5 Имеется в виду заключительная часть очерка Розанов
«Эстетическое понимание истории». См. примеч. 9 к письму 16.
6 См. примеч. 10 к письму 20.
7 См.: <Без подписи>. Психологическое общество //
Русские ведомости. 1891. 21 окт. № 290. С. 3. Речь идет о заседании,
состоявшемся 19 октября 1891 г., на котором Вл. Соловьев
прочел свой реферат «О причинах упадка средневекового
миросозерцания», породивший продолжительную полемику в печати.
См. об этом статьи Г.-О. в разделе о Соловьеве.
-942-

КОММЕНТАРИИ
8 Имеется в виду следующая фраза обозревателя «Русских
ведомостей»: «Ю. Н. Говоруха-Отрок находил, что докладчик
допускает христианство без христиан. Не соглашаясь с этим,
Вл. С. Соловьев подчеркнул, что много истинно христианских
дел сделано нехристианами, и наоборот: таков исторический
факт, который достаточно говорит за себя».
9 См. примеч. 13 к письму 20.
10 Примеч. Розанова: «Портрет Ю. Н. Гов<орухи>Отр<о-
ка> был у меня, — полученный не помню когда. Со сложенными
на столе руками, он сидит над этим столом, в позе столь же
задумчивой, как выдвинувшейся вперед. Несколько лохматые
волосы, небольшая борода (он был шатен). Много лет она хранилась
у меня, — но в семье то один, то другой член брал "за
симпатичность лица". Однако все он был "как-то на глазах", "где-то тут", —
и я уверен был, что "возьму и приложу его к этой книге". Но когда
при издании хватился, то при всех усилиях нигде не мог
отыскать. Очевидно, у дочерей "захватили подруги", по русскому
обыкновению, — и "забыли вернуть", тоже по-русски. В. Р.»
(Розанов. С. 452). Последняя фраза письма Г.-О. — евангельское
выражение. Ср.: «наипаче ищите Царствия Божия, и это всё
приложится вам» (Лк 12: 31).
Ю. Н. ГОВОРУХА-ОТРОК -
кн. А. И. СУМБАТОВУ-ЮЖИНУ
25
Печатается впервые по автографу: РГАЛИ. Ф. 878. Оп. 1.
№884. Л. 1.
1 Год установлен благодаря упоминанию текста
инсценировки П. И. Вейнберга (см. ниже примеч. 2 и 3).
2 См. литографированный экземпляр текста, написанного
от руки: Вейнберг П. И. Дворянское гнездо: Драма в 4 д. (3 д.
в 2 к.): Из романа Тургенева. М.: Лит. Моск. театр, б-ки С. Ф.
Рассохина, <1894>. — 96 с. Инсценировка была создана в 1893 г.,
а уже 27 января 1894 г., в бенефис М. Г. Савиной, поставлена в
Петербурге, на сцене Александрийского театра (Савина играла
Лизу Калитину).
3 Г.-О. просил текст инсценировки Вейнберга, поскольку
хотел сравнить его с впечатлением, полученным от спектакля,
-943-

КОММЕНТАРИИ
поставленного впервые в Москве в тот же день, каким
датирована записка Г.-О. (17 октября). В результате он опубликовал
рецензию: Николаев Ю. Малый театр: «Дворянское гнездо», драма
в 4-х действиях и 6-ти картинах (по Тургеневу) Петра Вейнбер-
га // MB. 1895. 22 окт. № 291. С. 3. (Театр, хроника). Кн. А. И. Сум-
батов-Южин исполнял роль Лаврецкого, поэтому, конечно, имел
свой экземпляр текста.
4 На том же листе, на котором Г.-О. написал записку
кн. А. И. Сумбатову, чьей-то рукой (вероятно, именно князя) был
указан новый адресат: «Княгине / Марии Николаевне / Сумба-
товой» (РГАЛИ. Ф. 878. Оп. 1. № 884. Л. 2). Можно
предположить, что таким образом князь через супругу сумел в
кратчайший срок исполнить просьбу Г.-О.

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ
Ю. Н. ГОВОРУХИ-ОТРОКА (1889-1897) *
I. ОТДЕЛЬНЫЕ ИЗДАНИЯ
1. Последние произведения графа Л. Н. Толстого. М.: Унив.
тип., 1890. II, 83 с. На обл. авт.: Ю. Николаев. Ц. р. —
19.V.1890 г. <Впервые: см. № 224, 239, 242.>
2. Очерки современной беллетристики: В. Г. Короленко:
Крит. этюд. М.: Унив. тип., 1893. IV, 112 с. На обл. авт.:
Ю. Николаев. Ц. р. - 21.IV.1893 г. <Впервые: см. № 16.>
* Список включает произведения, опубликованные критиком
начиная с переломного для него 1889 г., когда он переехал из
Харькова в Москву, до посмертно изданных в 1897 г. очерков. Статьи
под № 196—198, помеченные * («звездочкой») перед названием,
включены в Список условно, поскольку, несмотря на псевдоним
«Ю. Н.» и некоторые особенности стиля, казалось бы
свидетельствующие о том, что их автор — Г.-О., нам ничего
неизвестно о его путешествиях в Зауральские степи, на Канин
полуостров к самоедам и в другие описанные там с этнографической
точностью места. То же касается статьи под № 203: судя по
содержанию, ее вполне мог написать Г.-О., однако псевдоним «Р»
(возможно, впрочем, что здесь закралась опечатка и это не
разобранная наборщиком буква «Г.» нового для газеты автора)
позволяет атрибутировать ее Г.-О. с большой долей условности.
При библиографировании названия публикаций передавались
с возможной точностью (унифицировалось, согласно с
принятыми во всем издании правилами, только написание строчных
и прописных букв в заглавиях периодических изданий, а также
пунктуация была приведена в соответствие с нынешними
нормами). Опечатки исправляются без оговорок.
Аннотации (по необходимости краткие) сопровождают в
основном произведения, тексты которых не включены в настоящее
-945-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
3. Тургенев. М.: Унив. тип., 1894. 263 с. На обл. авт.: Ю.
Николаев. Ц. р. - 14.111.1894 г. <Впервые: см. № 528.>
4. Один из редакторов «Одесского вестника» К. Б. Картамы-
шев. М.: Типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1895. <2>, 6 с.
В конце текста авт.: Ю. Г. Ц. р. — 16.XII.1894 г. <Впервые:
см. № 615.>
5. Заметки о прогрессе и цивилизации: (Из посмертных
бумаг). М.: Унив. тип., 1897. 20 с. В конце текста авт.: Ю. Н. Го-
воруха-Отрок (Ю.Николаев). Ц. р. — 4.Ш.1897 г. <Впервые:
см. № 23.>
II. ЖУРНАЛЬНЫЕ СТАТЬИ
1) «Русский вестник» (1890-1893)
(Псевд. — Ю. H Елагин)
1890
6. Писатели минувшего периода: Крит, этюды. I. Последние
произведения Тургенева // Т. 207. Апр. С. 282—313.
«Клара Милич» и «Песнь торжествующей любви» — «реальные
произведения в истинном значении этого слова...» (с. 282). Нацио-
издание, а названия не дают сколько-нибудь внятного
представления об их содержании. Как правило, при аннотировании
опускаются инициалы при фамилиях лиц, изучение деятельности
которых предусмотрено школьной программой. Хорошим
подспорьем в составлении настоящего Списка послужила
публикация А. К. <А. В. Круглова> «Библиография статей Ю. Н. Говору-
хи-Отрока, помещенных в "Московских известиях", 1889—1896»
(РО. 1896. Т. 41. Окт. С. 396-422); в процессе работы она была
в значительной степени пополнена и уточнена. Максимально
использованы данные им названия помещавшимся под
рубрикой «Маленькие заметки» неозаглавленным статьям Г.-О.: они
даны в ломаных скобках — так же, как и условные названия для
публикаций Г.-О., предложенные мною (для отличия последние
отмечены «звездочкой» в конце заголовка после скобки), — в тех
случаях, когда ни Г.-О., ни Круглов статью не поименовали.
Выражаю благодарность О. Л. Фетисенко, из доклада которой
(«К.Леонтьев и "раскаявшиеся нигилисты"») на Круглом столе
в ИРЛИ РАН, состоявшемся 2 февраля 2012 г., довелось узнать
о первой публикации Г.-О. в «Московских ведомостях» в 1889 г.
(№ 192). Также благодарю сотрудников БАН, РНБ, Библиотеки-
коллекции ИРЛИ РАН, ГПИБ, РГБ и Славянской библиотеки
Хельсинкского университета, всемерно содействовавших моим
библиографическим разысканиям. — А. Д.
-946-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
нальный характер пессимизма и скептицизма Тургенева, его «тоски
по идеалу». «...Вот эта правда и красота жизни, вызванная
художником из темной бездны, она дает залог "примирения" в области
предустановленной от века гармонии, царящей надо всем частным и
личным...» (с. 313). Уп. Я. П. Полонский, Л. Толстой.
1891
7. Литературно-критические очерки. <1.> Вместо
вступления // Т. 212. Янв. С. 315-330.
8. Крейцерова соната//Т. 212. Февр. С. 324-341. (Лит.-
крит. очерки; II). <Вошло в № 1.>
9. В. М. Гаршин: В. Гаршин. Первая и вторая книжки
Рассказов. «Третья книжка Рассказов». Спб. 1891 г. «Памяти
B. М. Гаршина». Художественно-литературный сборник //
Т. 213. Март. С. 283-298. (Лит.-крит. очерки; III).
10. Смерть Ивана Ильича//Т. 214. Май. С. 315-334. (Лит.-
крит. очерки; IV).
11. Нечто о современных европейских настроениях //
Т. 214. Июнь. С. 271-286. (Лит.-крит. очерки; V).
12. М.Ю.Лермонтов//Т. 215. Авг. С. 285-299. (Лит.-крит.
очерки; VI).
1892
13. И. А. Гончаров // Т. 218. Янв. С. 330-346. (Лит.-крит.
очерки;^.
14. Книга Карлейля // Т. 219. Март. С. 362-375. (Лит.-крит.
очерки; VIII).
1893
15. Поэзия Фета // Т. 226. Май. С. 306-326. (Лит.-крит.
очерки; IX).
2) «Русское обозрение» (1893-1897)
1893
16. В. Г. Короленко: Крит, этюд // Т. 19. Янв. С. 273-312; Февр.
C. 828-859; Т. 20. Апр. С. 901-941. Подпись: Ю. Николаев.
<Отд. изд. — см. № 2.>
17. Легенда о сатане: Рассказ // Т. 20. Март. С. 172—185.
Подпись: Г. О.
18. Мать Агния: Рассказ // Т. 20. Апр. С. 703-726. Подпись: Г. О.
19. Ренан как беллетрист // Т. 21. Июнь. С. 844—859. Подпись:
Ю. Николаев.
-947-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
1894
20. Тюрьма и крепость: (Из посмертных записок
подследственного арестанта): Отрывок первый // Т. 25. Янв.
С. 147-170. Подпись: ***.
21. Несколько мыслей о религиозной живописи//Т. 25.
Февр. С. 668—684. Подпись: Ю. Николаев.
1895
22. Федор Павлович: Новогодний рассказ: (Памяти Аполлона
Александровича Григорьева) // Т. 31. Янв. С. 287—297.
Подпись: Г. О.
1897
23. Заметки о прогрессе и цивилизации: (Из посмертных
бумаг) // Т. 43. Янв. С. 88-96; Февр. С. 740-749. Подпись:
Ю. H Говоруха-Отрок (Ю. Николаев). <Отд. изд. — см. № 5.>
III. ГАЗЕТНЫЕ СТАТЬИ
1) «Южный край» (1889)
24. Повесть о юноше, проданном в рабство, и о том, как он
освободился и вернулся в дом свой // 1 янв. № 2752. С. 2.
Подпись: Ю. Г.
Подстрочное примеч.: «Темою для этой "повести" послужило
краткое поучение, найденное автором в одной из книг "Пролога"».
25. Кто к кому должен приспособляться? // 4 янв. № 2754.
С. 2. Подпись: Г.
По поводу газетной полемики между кн. В. П. Мещерским и
настоятелем Казанского собора прот. А. А. Лебедевым, объяснявшим, что
службы не должны быть поздними ради тягот «труда бденного»
служителей храма и интеллигенция должна приспосабливаться к
Церковному уставу, а не наоборот. «Чичиковские и ноздревские идеалы»
русских консерваторов. Уп. Ю. Ф. Самарин.
26. Признаки времени // 6 янв. № 2756. С. 1. Подпись: Г.
Э. Золя о мании к самоубийствам во Франции.
27. Церковь и государство // 8 янв. № 2757. С. 1—2. Подпись: Г.
О столкновении в Болгарии правительства с церковью.
28. «Последнее слово» наших «направлений» // 11 янв.
№ 2760. С. 1-2. Подпись: Г.
Кн. В. П. Мещерский и Н. П. Ланин о русском патриотизме и розгах.
29. Национализм и православие // 13 янв. № 2762. С. 1.
Подпись: Г.
-948-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
О цикле статей К. Н. Леонтьева «Плоды национальных движений на
Востоке». «Восточный вопрос не столько вопрос национальный,
сколько вопрос религиозный». Опасность «племенного» характера
политики на Востоке взамен «вероисповедного». «...Отрывочность,
множество недомолвок, преднамеренная небрежность изложения
<...>. Это общий недостаток всех работ г. Леонтьева: он не
принимает во внимание массу читателей; он пишет как бы заметки про себя
и для себя».
30. Много шуму из ничего: (По поводу пьесы г. Суворина
«Татьяна Репина») // 14 янв. № 2763. С. 2-3. Подпись: Г.
Причины неудачи пьесы. Тип фельетониста у А. С. Суворина и
Достоевского.
31. За что хвалят «наше время»? // 15 янв. № 2764. С. 1.
Подпись: Г.
Пошлый эклектизм и боязнь «общих вопросов» как характерные
черты современности.
32. Старый вопрос // 17 янв. № 2766. С. 1. Подпись: Г.
О статье Л. Толстого, осуждающей возлияния («пьяные оргии») на
студенческих обедах в Татьянин день. Уп. Ап. Майков, Достоевский,
прп. Амвросий Оптинский.
33. «Болгаробесие» и «абиссинобесие» // 19 янв. № 2768. С. 1.
Подпись: Г.
По поводу публикаций А. В. Елисеева, К. Н. Леонтьева и др. Уп. свт.
Иннокентий (Попов-Вениаминов).
34. Партийное пристрастие // 21 янв. № 2770. С. 1—2.
Подпись: Г.
«Партийная политика» в общественной жизни, в частности в
земской деятельности. Уп. Достоевский и Тургенев.
35. Новый рассказ г. Вл. Короленко: (Вл. Короленко. «Ночью».
«Северный вестник», декабрь 1888 г.). Статья первая //
22 янв. № 2771. С. 2-3; Статья вторая // 28 янв. № 2777.
С. 2-3. Подпись: Г.
«Плохие вещи» писателя и «подкупающие стороны» его «изящного
дарования» (№2771, с. 2). Анализ детской души. Библия и дети:
«...ничего нет важнее в жизни, как детские воспоминания» (№ 2777,
с.З).
36. «Буланжизм» // 24 янв. № 2773. С. 1. Подпись: Г.
По поводу избрания генерала Жоржа Буланже «депутатом города
Парижа». Его забота о попираемых католических традициях.
37. «Буланжизм» и «четвертое сословие» // 25 янв. № 2774.
С. 1-2. Подпись: Г.
Ожидание во Франции экономических реформ в пользу низших
слоев и военного реванша с возвращением Эльзаса и Лотарингии.
-949-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
38. «Прожекты» князя Мещерского// 27 янв. №2776. С. 1.
Подпись: Г.
Кн. В. П. Мещерский «о мужике и о необходимости его "подтянуть"».
39. По поводу юбилея А. А. Фета. I // 29 янв. № 2778. С. 2;
II // 1 февр. № 2781. С. 2. Подпись: Г.
Оценка Фета в критике, равнодушие к нему публики. Уп. H. M.
Минский, К. М. Фофанов, С. Я. Надсон, An. H. Майков, Я. П. Полонский;
А. В. Дружинин, Ап. А. Григорьев («единственный наш критик после
Белинского», № 2778). Пушкин и Фет. «Жизнь сердца» у Фета.
Миросозерцание поэта. Фет, как и Тургенев, «пессимистический
идеалист» (№ 2781). H. H. Страхов о Фете.
40. «С барского плеча»... // 2 февр. № 2782. С. 1. Подпись: Г.
Консервативные газеты «донашивают одежду "с барского плеча"».
Полемика с распространенным мнением о «политической
подкладке реформ прошлого царствования» (якобы пути к конституции).
41. Мнение архиепископа Никанора о «болгарском
вопросе» // 4 февр. № 2783. С. 1. Подпись: Г.
О статье архиеп. Никанора (Бровковича) «Братьям славянам»
(Славян, изв. 1889. № 3—4). Война как последствие Греко-болгарской
распри. Болгарский вопрос не политический, а религиозный. Смысл
задач России по отношению к славянам.
42. XXVI глава «Пошехонской старины» («Вестник Европы»,
январь 1889 г.) // 5 февр. № 2784. С. 1-2. Подпись: Г.
«Семейная хроника» С. Аксакова — «являясь историческим
документом, вместе с тем будет жить как художественное создание, до тех
пор пока будет жив русский язык», роман же Салтыкова-Щедрина,
«благодаря тому, что его содержание не облечено в вечные,
незыблемые формы, останется лишь как исторический документ» (с. 1).
Щедрин «в высшей степени правдив», «но часто он сам не знает всей
правды...» (с. 1). Связь общества с духом народным. Уп. «Война и мир»
Л. Толстого.
43. «Буланжизм» и «конституционализм» // 7 февр. № 2786.
С. 1. Подпись: Г.
1енерал Ж. Буланже против «правления партий». Демонстрация им
того, что он «проникнут католическими чувствами».
44. «Воскресный день» // 9 февр. № 2788. С. 1—2. Подпись: Г.
Статья в «Церковном вестнике» о праздничном отдыхе. Запутанность
вопроса, поскольку он «касается материальных интересов людей».
Суждения митр. Платона (Левшина) и архиеп. Никанора
(Бровковича) на сей счет. Необоснованность запрета на торговлю в праздники.
45. Книга Н. Н. Страхова о русской поэзии: Н. Страхов.
«Заметки о Пушкине и других поэтах». СПб. 1888 г. // 12 февр.
№ 2791. С. 2-3. Подпись: Г.
-950-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
«Гонение на поэзию» с 1860-х гг. смягчилось, но не прекратилось.
«Промышленный характер» журналистики, борьба за подписчика.
Измельчание «направленной» критики. Конец периода, когда
Страхова замалчивали, Тургенева и Достоевского старались «загалдеть».
По «точности и ясности» Страхов превосходит Белинского и Ап.
Григорьева, но не обладает «художественной жилкой» (с. 2). Страхов
о «внутреннем содержании поэзии» и о «душевной красоте» Пушкина.
46. В чем наши политические интересы? // 15 февр. № 2794.
С. 1. Подпись: Г.
Ахиллесова пята России — православие, в этом смысл ее жизни. Это
понимают на Западе, поэтому стремятся «вытравить у славянских
народов православие». Н. И. Ашинов и русская православная миссия
архим. Паисия (Балабанова). Стихийная ненависть к России
Франции, которую католическая культура «проела навсегда».
47. «Исторические традиции» // 16 февр. № 2795. С. 1—2.
Подпись: Г.
О легкомыслии «глаголемых консерваторов». Кн. В. П. Мещерский
о «болгарском вопросе» («настойчиво советовал "наплевать" на
Болгарию») и «авантюре» Ашинова и архим. Паисия; его забывчивость
о поддержке миссии последнего Св. Синодом, иерархами, народом.
48. Новые главы «Пошехонской старины» г. Щедрина
(«Пошехонская старина», главы XXVIII и XXIX. «Вестник
Европы», февраль 1889 г.)//18 февр. №2797. С. 2-3.
Подпись: Г.
«Сентиментальная реторика». Очерк «Валентин Бурмакин», герой
которого не «лишний человек», а «просто сбитый с толку добрый
и недалекий малый...» (с. 3). Гл. XXVIII и ХХГХ — наиболее слабые
в романе.
49. На что нам Абиссиния? // 21 февр. № 2798. С. 1.
Подпись: Г.
По поводу реплики кн. В. П. Мещерского «об Абиссинии и ее
православии». Нищий русский народ стремится «внести всюду этот свой
свет и спасение».
50. Трогательное единодушие // 22 февр. № 2799. С. 1.
Подпись: Г.
История с абиссинской миссией слила все партии в «трогательном
единодушии», требуя судебного разбирательства по этому делу.
Причина в том, что «тут замешано православие» (для консерваторов
только «узда для народа»). Отношение к вере во Франции и в России.
51. «Пошехонская старина», глава XXVIII. «Вестник Европы»,
февраль; Д. В. Григорович: «Не по хорошему мил — по милу
хорош». «Русский вестник», январь//25 февр. №2802.
С. 2—3. (Лит. заметки). Подпись: Г.
-951-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
Разрушение «искреннего и крепкого» помещичьего
миросозерцания, и в частности «идеи о крепостном праве как праве священном и
неприкосновенном» (с. 2), — основа нигилизма и атеизма. Щедрин
метко изобразил отношение крепостников к крестьянской реформе.
Второстепенный прозаик 1840-х гг. Д. В. Григорович выше многих
современных писателей. Новая повесть неудачна. Жоржзандизм
«передовой» героини 1850-х гг. (гл. XV—XXIV) — типа с «пустотой»
в голове и сердце, предшественницы тургеневских Елены
(«Накануне») и Марианны («Новь»).
52. По поводу заседания Французской палаты: («Ашиновский
инцидент») // 26 февр. № 2803. С. 1-2. Подпись: Г.
Равнодушие русских газет всех направлений к избиению
беззащитных соотечественников-миссионеров в Сагалло.
53. Активная и пассивная политика // 28 февр. № 2805. С. 1—
2. Подпись: Г.
Кн. В. П. Мещерский о «братоубийственной войне Болгарии против
Сербии». Ошибка была в том, что «мы освободили болгар на
европейский, а не на русский лад». Важно, «каким духом проникнута эта
политика» (с. 2).
54. Заметки о выставке: I // 1 марта. № 2806. С. 1—2; II //
2 марта. № 2807. С. 2; III // 4 марта. № 2809. С. 2; IV //
7 марта. № 2812. С. 1-2. Подпись: Г.
I: Картины с передвижной выставки Академии художеств: «Роса»
Ю. О. Бончи-Томашевского, «Ромео и Юлия» К. Б. Венига («нет
ничего, что можно видеть лишь "очами души"», с. 2), «Летаргический
сон князя Дмитрия Юрьевича Красного» И. Ф. Селезнева. Уп. X. Мак-
карт, Тургенев («Накануне»), П.Деларош; И: Старые мастера
—художники (передают «дух эпохи»), нынешние — живописцы (передают
«археологию»). Исторические картины — «перевес отдается
внешнему перед внутренним»: «Русский воин XVI столетия» В. В.
Верещагина, «Император Петр I у гробницы Ришелье» Бончи-Томашевского,
«Сегодня ты, а завтра я (Кульм, 1813 год)», «Французы в Регенсбурге
в 1813 году» и др. Б. П. Виллевальде, «Конная гвардия возвращается
после атаки: эпизод из Аустерлицкого сражения в Отечественную
войну 1812 года» Н. С. Самокиша. Уп. Л. Толстой («Война и мир»),
Дж. Доу; III: «Детские представления о реализме» как об
общедоступной понятности. Неудачные подражательные картины: «Орфей
и Эвридика» В. В. Верещагина, «Ответ милому» Н. Д. Лосева и др.
Картина В. С. Смирнова «Торжество Поппеи над Октавией» на
сюжет из Тацита — глубокое постижение духа Рима; IV: Картины на
евангельские сюжеты: «Христос у Марфы и Марии» Г. И. Семирад-
ского («имеет многие достоинства») и «Силоамская купель» А. А.
Киселева («одинаково неудовлетворительна как по технике, так и по
замыслу», с. 1). Однако у Семирадского «нет Христа, нет Его вовсе».
Уп. В. Д. Поленов («Христос и грешница»).
-952-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
55. Жалобы г. Скабичевского//5 марта. №2810. С. 1.
Подпись: Г.
О статье А. М. Скабичевского по поводу заметки Л. Толстого о вино-
питии в Татьянин день.
56. Зачем нам Абиссиния? // 8 марта. № 2813. С. 1. Подпись: Г.
По поводу последнего выпуска «Дневника» кн. В. П. Мещерского.
57. О воспитании короля Александра // 9 марта. № 2814. С. 1.
Подпись: Г.
По поводу желания антирусски настроенного бывшего короля
Сербии Милана «непосредственно следить за воспитанием своего сына».
58. Признаки времени // 10 марта. № 2815. С. 1. Подпись: Г.
О самоубийствах в молодежной среде как обыденном явлении:
«...признак, свидетельствующий о том, насколько в людях
вытравилось чувство и насколько возросла чувствительность».
59. О «союзах» // 12 марта. № 2817. С. 1. Подпись: Г.
«Новое время» о союзе России с Францией по поводу Абиссинской
миссии и бомбардировки Сагалло. «Россия именно подобна
простаку, окруженному ловкими шулерами».
60. О чем говорят? // 14 марта. № 2819. С. 1—2. Подпись: Г.
По поводу слухов о возобновлении «Высших женских курсов».
«Бестужевки» и «медички». Уп. кн. В. П. Мещерский, Гоголь («Ревизор»).
61. О «духе времени» в связи с историей Абиссинской
миссии // 15 марта. № 2820. С. 1-2. Подпись: Г.
Злорадное глумление над архим. Паисием (Балабановым) и
православной миссией. К. Н. Леонтьев о «номинально-циничном
лицемерии» «наших либералов» (с. 2).
62. Кое-что об искусстве в жизни // 16 марта. № 2821. С. 2.
Без подписи.
Передвижная выставка Академии художеств в оценках харьковчан.
Недостаток истинного образования — нет настоящих ценителей
искусства в публике.
63. «Вестник Европы», март: «Пошехонская старина» Н.
Щедрина, главы XXX и XXXI; «Нарушение воли» И. А.
Гончарова; «Литературный юбилей» К. Арсеньева; «Забытый поэт»
А. Пыпина»// 18 марта. №2823. С. 1-2. (Лит. заметки).
Подпись: Г.
Незаконченность ряда образов и эпизодов у Салтыкова-Щедрина.
К. К. Арсеньев о Фете («забавное "критиканство"»). А. Н. Пыпин об
А. И. Полежаеве — справедливо высокая, в полемике с Белинским,
оценка личности поэта.
64. Курьезное объявление // 19 марта. № 2824. С. 1—2.
Подпись: Г.
-953-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
По поводу пошлого объявления в «Русских ведомостях» о найме
в подмосковное имение высокообразованной «особы» «для помощи
в хозяйственных и воспитательных делах» (с. 1). Сходство его
автора с г-жой Хохлаковой из «Братьев Карамазовых». О
«бессмысленной болтовне» В. А. Гольцева.
65. Нечто о цинизме // 21 марта. № 2826. С. 1. Подпись: Г.
По поводу публикаций в периодике об Абиссинской миссии,
глумящихся над архим. Паисием (Балабановым) и трагедией в Сагалло.
66. «Почетный пунш» — и «буланжизм» // 23 марта. № 2828.
С. 1. Подпись: Г.
По поводу реваншистских настроений во Франции (проблема
Эльзаса и Лотарингии).
67. «Иванов». Драма в 4 действиях А. Чехова («Северный
вестник», март 1889 г.); «Грехи тяжкие». Очерки Гл. Успенского
(«Русская мысль», февраль 1889 г.) // 25 марта. № 2830.
С. 1—2. (Лит. заметки). Подпись: Г.
Обилие пьес «литературных промышленников». «Иванов» —
«результат некоторого недоразумения», а не ремесла, так как в драме «нет
действия» (с. 1). «Отсутствие драматического дарования» у Чехова.
«Шаткое и неопределенное» миросозерцание Г. И. Успенского. «Но
у него есть искренность» (с. 2).
68. Французские дела и наше к ним отношение // 28 марта.
№ 2832. С. 1. Подпись: Г.
О возможностях межгосударственного союза с Францией на фоне
охлаждения отношений с Германией.
69. О «внутренней работе»//30 марта. №2834. С. 1.
Подпись: Г.
По поводу газетных толков об Абиссинской миссии — в свете
антивоенных настроений либеральной прессы накануне Русско-турецкой
войны 1877-1878 гг.
70. Нечто о «мании величия» // 31 марта. № 2835. С. 1—2.
Подпись: Г.
О полемике «заурядных публицистов» с «неизлечимою болезнью».
По поводу «ответа громового» Н. К. Михайловского «Страшен сон,
да милостив Бог» (Русская мысль. Кн. 3) на статью Л. 3. Слонимского
«Спенсер и г. Михайловский» (Вестник Европы. Кн. 3). Уподобление
Михайловским себя — Моцарту, а Слонимского — Сальери.
71. «Национальная школа» // 1 апр. № 2836. С. 1. Подпись: Г.
О реферате педагога Д. И. Тихомирова «Где и как подготовлять
детей к средней школе?», «читанного в заседании Учебного отдела
Общества распространения технических знаний 18-го марта» (Русские
ведомости. 1889. 30 марта. № 88. С. 2—3). Народная школа пока
проникнута не «духом народным», а духом «интеллигенции».
-954-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
72. Старый вопрос // 2 апр. № 2837. С. 1. Подпись: Г.
По поводу «Очерков русской жизни» Н. В. Шелгунова (в «Русской
мысли»), поднимающего вопрос «о значении учреждений и о
значении личной нравственности, личного усовершенствования».
«"Образование ума и сердца" возможно лишь тогда, когда оно
приспособлено к особенностям национальности, когда в основу его положена
своя культура, свое просвещение — иначе выйдет не образование,
а лишь дрессировка, да и то плохая».
73. По поводу одного мнения о нашем духовенстве. I // 6 апр.
№ 2841. С. 1; II // 7 апр. № 2842. С. 1. Подпись: Г.
Об анонимно изданной книге К. А. Скальковского (автор не
называется) «Современная Россия. Очерки нашей государственной и
общественной жизни». Полемика с положением, что духовенству вредно
как серьезное образование, так и казенное жалованье (из опасности
слияния его с безрелигиозной интеллигенцией или
чиновничеством). «У нас нет исторической почвы для борьбы с религией, для
вражды к ней» (№ 2842).
74. Нечто об идеалах и о «прогрессе» // 14 апр. № 2846. С. 1.
Подпись: Г.
«Христианский пессимизм» и вера в эвдемонический прогресс.
Современный пессимизм в литературе — «легкое кокетничанье
"беспредметной тоской"». Рассказы из Прологов. О Л. Толстом: «Его
проповедь не есть проповедь о милосердии и любви, а проповедь
о том, каким образом можно достигнуть нравственного комфорта,
устроить наиболее рациональным способом свою жизнь» — также
свидетельство оскудения любви.
75. Еще раз о праздновании воскресного дня // 15 апр.
№ 2847. С. 1. Подпись: Г.
Это дело не городских Дум, а Св. Синода, вопрос для обсуждения
иерархов.
76. Иллюзии и действительность // 16 апр. № 2848. С. 1.
Подпись: Г.
Газетные толки о «пробуждении дворянства». Экономическая
неразрешимость «дворянского вопроса».
77. «Великое событие» // 18 апр. № 2850. С. 1. Подпись: Г.
О подготовке празднования во Франции столетия Великой
революции. «...Сто лет назад, по крайней мере теоретически, началось дело
с возвышенных иллюзий <...> а кончается <...> лавочническою
плотоядностью <...>. Что уже и праздновать?»
78. «Интеллигентный пролетариат» // 20 апр. №2852. С. 1.
Подпись: Г.
Ограниченность чиновничьих мест, рост числа «непристроенной»
интеллигенции. Уп. герои Островского, Тургенева, Гоголя.
-955-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
79. «Эстетическое образование» // 21 апр. № 2853. С. 1.
Подпись: Г.
По поводу публикации в «Русском курьере»: предохраняет ли
«обучение пению и музыке» от «вредных влияний в нравственном
отношении»? Необходимость серьезного философского образования для
молодежи.
80. Классики о «классицизме»//22 апр. № 2854. С. 1.
Подпись: Г.
Архиеп. Никанор (Бровкович) как противник классического и
«реального» образования. Педагог-«классик» А. Д. Вейсман: нудно
читать авторов, а не изучать грамматику. «Надо понять, что в системе
нашего национального образования классицизм может послужить
одним из элементов, а никак не основою образования...»
81. Речь Гобле // 23 апр. № 2855. С. 1. Подпись: Г.
Бывший министр иностранных дел Р. Гобле против генерала Ж. Бу-
ланже, законным образом призывающего народ (республиканскую
«верховную власть») сменить государственное устройство.
82. Об отсутствии «идей» // 25 апр. № 2857. С. 1. Подпись: Г.
По поводу рассуждений Н. В. Шелгунова в «Очерках русской
жизни». «Отсутствие прочной образованности, отсутствие живой и
жизненной мысли в прошлом нашего общества» — причины того, что
«"идеи" теперь не в моде».
83. «Промышленный прогресс» // 26 апр. № 2858. С. 1.
Подпись: Г.
О лекции В. И. Касперова «Хлеб и государство». Угроза
«цивилизованного людоедства» — «без высшей, примиряющей идеи, идеи
абсолютной, нравственно-принудительной, обязательной для всех, для
бедных и богатых...».
84. Застарелое недоразумение // 27 апр. № 2859. С. 2.
Подпись: Г.
По поводу «антинациональной» публицистики по вопросам
внешней политики (кн. В. П. Мещерский о Болгарском вопросе и др.).
85. «Светлые явления» // 28 апр. № 2860. С. 1. Подпись: Г.
«Сумбур чувств и понятий» в либеральной журналистике и в
образованном обществе. По поводу суждений Н. В. Шелгунова и Г. И.
Успенского о деятелях 1860-х гг. и др.
86. Польский историк о славянстве//29 апр. №2861. С. 1.
Подпись: Г.
«История славян» (Краков, 1888) польского историка Эдуарда
Богуславского — судя по обстоятельной рецензии на этот труд в
«Славянских известиях» — «явление отрадное».
87. М. Е. Салтыков. I—II // 30 апр. № 2862. С. 2-3. Подпись: Г.
«Он создал свой особый род художественной сатиры», «сатиру,
бичующую пороки посредством художественно созданных лиц. <...> ...как
-956-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
сатирик Салтыков гораздо слабее, чем как художник» (с. 3).
«Сентиментально-идеалистическая неустойчивость» 1840-х гг. в его
творчестве. Отрицание связи сатиры Салтыкова-Щедрина с Гоголем. Его
предшественники — В. В. Капнист, А. Н. Нахимов.
88. Кто пользуется разными «недоразумениями»? // 3 мая.
№ 2865. С. 1-2. Подпись: Г.
По поводу полемики об общественной нравственности,
развернувшейся после смерти Салтыкова-Щедрина. Уп. Л. Толстой.
89. <Русская печать о Салтыкове-Щедрине>* // 4 мая. № 2866.
С. 1. (Пестрые заметки; I). Подпись: Никто.
Уп. Н. К. Михайловский, А. М. Скабичевский.
90. <Вопрос о телесном наказании>* // 5 мая. № 2867. С. 1.
(Пестрые заметки; II). Подпись: Никто.
Уп. кн. В. П. Мещерский, Достоевский.
91. О «щедринском номере» газеты «Новости»//6 мая.
№ 2868. С. 1. (Пестрые заметки; III). Подпись: Никто.
Статьи А. М. Скабичевского, Д. Л. Мордовцева, В. П.
Острогорского, О. А. Шапир, М. К. Цебриковой, М. Л. Песковского, К. С. Баран-
цевича, M. H. Альбова, О. К. Нотовича. «Если бы покойный сатирик
мог увидеть этот номер, он, вероятно, дал бы ему повод написать
один из злейших его очерков».
92. <0 письме Э. Ренана в «Temps» по поводу Парижской
выставки^//7 мая. №2869. С. 1. (Пестрые заметки; IV).
Подпись: Никто.
93. <«Денежное сословие» в России>* // 9 мая. № 2871. С. 1.
(Пестрые заметки; V). Подпись: Никто.
Г. И. Успенский о «купонном» мошенничестве.
94. <0 «прожекте» кредитования дворянских усадеб>* //
11 мая. № 2872. С. 1. (Пестрые заметки; VI). Подпись: Никто.
Статья С. Ш. (С. Ф. Шарапова) в «Гражданине».
95. <0 «государственном социализме» О. фон Бисмарка как
временной «мере» при объединении Германии>* //
12 мая. № 2873. С. 1. (Пестрые заметки; VII). Подпись: Никто.
96. <Современное состояние женского вопроса>* // 13 мая.
№ 2874. С. 1. (Пестрые заметки; VIII). Подпись: Никто.
По поводу статьи Н. С. <И. И. Добровольского> «Женщины-врачи за
границей» (Русские ведомости. 1889. 10 мая. № 127. С. 2—3).
97. <Новые «прожекты» в «Гражданине» о «возрождении»
дворянского сословия>* // 17 мая. № 2878. С. 1. (Пестрые
заметки; IX). Подпись: Никто.
Уп. щедринский персонаж Разуваев.
-957-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
98. <Статья Н. К. Михайловского «Случайные заметки»>* //
18 мая. № 2879. С. 1. (Пестрые заметки; X). Подпись: Никто.
О Салтыкове-Щедрине, стоявшем «высоко над всеми оттенками
наших партий», и о «молодых беллетристах».
99. <0 полемике Н. К. Михайловского и Л. 3. Слонимского
в «Вестнике Европы»>* // 20 мая. № 2880. С. 1. (Пестрые
заметки; XI). Подпись: Никто.
Увлечение интеллигенции О. Контом, И.-К. Блюнчли и др. модными
«гениальными мыслителями».
100. <Спор о том, есть ли в России «русская партия»>* //
21 мая. № 2881. С. 1. (Пестрые заметки; XII). Подпись:
Никто.
Полемика в газетах «Новое время», «Новости» и «С.-Петербургские
ведомости». «Ведь никто не станет отрицать, что народ наш —
православный народ и предан своей религии, что народ наш твердо стоит
и всегда стоял за самодержавие и т. д. — а вот эти-то Самарины и
Аксаковы, Достоевские и Данилевские стремились именно эти
народные понятия обосновать и оправдать логикой и наукой...»
101. <«Казеннокоштность» политических направлений как
признак времени>* // 23 мая. № 2883. С. 1—2. (Пестрые
заметки; XIII). Подпись: Никто.
Борьба «промышленников» с земским и городским
самоуправлением. Уп. Салтыков-Щедрин.
102. <Вопрос соотношения богатства и бедности как
государственная проблема>* // 24 мая. № 2884. С. 1—2. (Пестрые
заметки; XIV). Подпись: Никто.
Об очерке кн. Д. Н. Цертелева «Нравственная философия графа
Л. Н. Толстого», опубликованного в «Московских ведомостях» (отд.
изд.: М., 1889).
103. <Еще о полемике «двух дерущихся противников» —
Н. К. Михайловского и Л. 3. Слонимского>* // 25 мая.
№ 2885. С. 1. (Пестрые заметки; XIV <так!>). Подпись: Никто.
Анализ статей в журн. «Вестник Европы» и «Русская мысль» и газ.
«Русские ведомости».
104. <«Общее уважение» к плутам и мошенникам как веяние
времени>*//26 мая. № 2886. С. 1. (Пестрые заметки;
XV). Подпись: Никто.
Процесс «воротилы» Златоустовского уезда Бунакова, «в своем роде
шекспировского злодея».
105. <В защиту народных обычаев, связанных с «троицкими бе-
резками»>* // 28 мая. № 2888. С. 1. (Пестрые заметки;
XVI). Подпись: Никто.
-958-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
В связи с правительственными мерами против лесоистребления. Уп.
Шекспир, Рафаэль, Пушкин, Достоевский.
106. <0 цинизме адвоката Л. Е. Владимирова>* // 31 мая.
№ 2889. С. 1. (Пестрые заметки; XVII). Подпись: Никто.
О речи проф. Л. Е. Владимирова на процессе по делу Самойлова,
скупавшего имения на аукционах, — против его иронии по поводу
«идеалистических увлечений» и «внутренней правды».
107. <Рец. на публ.:> К. Тимирязев. «Бессильная злоба
антидарвиниста». «Русская мысль». Май // 3 июня. № 2892. С. 1—2.
(Лит. заметки). Подпись: Г.
Полемический разбор К. А. Тимирязевым публичной лекции
Н. Н. Страхова «Всегдашняя ошибка дарвинистов» о книге Н. Я.
Данилевского «Дарвинизм». «Забористый» тон «подобен тону статей
<В. А.> Зайцева или <Д. И.> Писарева, <Н. Г.> Чернышевского или
<М. А.> Антоновича». Истина и факт. Данилевский и Тимирязев —
типы Фауста и Вагнера. Спор о дарвинизме как спор о «смысле жизни».
108. <«Отрицательное отношение» Тургенева к России в 1860-х
годах>* // 4 июня. № 2893. С. 2. (Пестрые заметки; XVIII).
Подпись: Никто.
Письма Тургенева к Герцену, опубликованные во Франции и
частично переведенные в «Новом времени». Скепсис Тургенева по
отношению к нарождавшемуся «народничеству».
109. <Празднование памяти Джорджано Бруно — «тяжкое
оскорбление» Ватикану>* // 7 июня. № 2896. С. 1. (Пестрые
заметки; XX <так!>). Подпись: Никто.
Дж. Бруно «был один из тех, кем началась смертная тоска Европы,
с тех пор как на место истины там восстал кумир католицизма,
кумир рукотворный, новый молох, требовавший жертв страшных,
жертв кровавых, человечьих жертв».
ПО. По поводу последней статьи г. Вл. Соловьева: (Вл.
Соловьев. «Очерки из истории русского сознания». «Вестник
Европы», май). I // 11 июня. № 2900. С. 1. Подпись: Г.
Продолжения не было.>
Вл. С. Соловьев хочет, чтобы Россия пошла «по пути европейской,
т. е. католической, культуры».
111. <По поводу кончины в нищете Н. Д. Хвощинской
(Крестовского^* // 14 июня. № 2903. С. 1. (Пестрые заметки;
XXI). Подпись: Никто.
«Талант-то у нее был несомненный и живой — и вот этого-то таланта
не сумело ценить наше "образованное общество". <...> Тем более
обидно это равнодушие к Крестовской, что у нас женщин-то
писательниц и вовсе нет: одна она и была». Уп. О. А. Шапир, Е. А. Ша-
бельская-Борк, Вс. С. Соловьев, Вас. И. Немирович-Данченко.
-959-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
112. «Вестник Европы», июнь: «Миражи» г-жи Шапир. — Как
пишутся подобные романы и кто их читает. — Статьи гг. Пы-
пина и Арсеньева о Салтыкове // 17 июня. № 2906. С. 1—
2. (Лит. заметки). Подпись: Г.
О романе О. А. Шапир: «...тут не просто ремесло, но и некоторая
тупая наглость, весьма характерная для нашего времени <...> тут
апломб круглой бездарности...» (с. 1). Ул. Достоевский, Вс. С.
Соловьев, Вас. И. Немирович-Данченко, Г. А. Мачтет, Чехов. Статьи
«Идеализм Салтыкова» А. Н. Пыпина и «Михаил Евграфович Салтыков»
К. К. Арсеньева («Это скорее панегирик, нежели критический
разбор...», с. 2).
113. <«Разуваевский дух времени»>* // 18 июня. № 2907. С. 1.
(Пестрые заметки; XXII). Подпись: Никто.
Кн. В. П. Мещерский о женских курсах.
114. <Об экзаменах на Петербургских женских курсах
кулинарного искусства>* // 21 июня. № 2910. С. 1. (Пестрые
заметки; XXIII). Подпись: Никто.
По корреспонденции «Новостей и Биржевой газеты» (О чем
говорят // 1889. 15 июня. № 162. С. 1). «Кухонная академия» — негодное
средство борьбы с нигилизмом: «...воскресите идеал истинно
христианской семьи...»
115. По поводу статьи г. Е. О. «Здравый идеализм». «Вестн<ик>
Европы», июнь//24 июня. №2913. С. 2—3. (Лит.
заметки). Подпись: Г.
О рецензии Е. О. <Е. И. Утина> на двухтомник («самостоятельное
исследование», первое такого рода в России) проф. П. Г. Редкина
«Из лекций по истории философии права в связи с историей
философии вообще». Вопрос о праве и силе. Рецензент, по мнению Г.-О.,
хвалит слабые стороны труда Редкина, его «туманный идеализм».
116. <Еще о женских курсах и проблеме современной русской
семьи>* // 25 июня. №2914. С. 1. (Пестрые заметки;
XXTV). Подпись: Никто.
Ответ кн. В. П. Мещерскому, посвятившему разбору заметки Г.-О.
(см. № 113) один выпусков своего «Дневника» и выяснявшего его
миросозерцание: «...у меня есть своя правда <...> это правда старая:
учение Церкви Православной, стоящее над всем: и над
консерватизмом, и над либерализмом, и над радикализмом, и над всеми прочими
"измами". С этой точки зрения я рассматриваю и идеи, и факты».
В нынешней русской семье «не то что христианского, а языческого
мало, просто какое-то звериное...».
117. <Судебный процесс по делу А. Е. Аладьина>* // 27 июня.
№ 2916. С. 1. (Пестрые заметки; XXV). Подпись: Никто.
-960-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
Аладьин, укравший из нужды у товарища серебряные вещи. Тип
истца — «...бессердечие, соединенное с желанием во что бы то ни стало
отстоять право— и не только свое, но вообще формальное право...»
118. <Критическая статья в немецком педагогическом
журнале о русской классической системе образования^ //
29 июня. № 2918. С. 1. (Пестрые заметки; XXVI). Подпись:
Никто.
Система образования должна воспитывать русских граждан, а в
основе обучения все же должно быть «свое просвещение». Излагается
мнение архиеп. Никанора (Бровковича) о классицизме.
119. Кое-что о людях и об убеждениях: (По поводу статьи г. Шел-
гунова «Очерки русской мысли», «Русская Мысль», июнь).
I // 1 июля. № 2919. С. 2-3; II // 8 июля. № 2926. С. 2-3.
Подпись: Г.
Ответ на статью Н. В. Шелгунова, посвященную Г.-О. —
«публицисту» и «моралисту». Спор о реформах и людях прежней и нынешней
эпох.
120. <В. А. Гольцев о введении преподавания естествознания
в гимназические программы>*//5 июля. №2923. С. 1.
(Пестрые заметки; XXVII). Подпись: Никто.
Еще о статье в немецком педагогическом журнале против
российского классического образования (ср. № 118).
121. Зоологическое решение вопроса // 11 июля. № 2929. С. 1.
Подпись: Г.
О редакционной (А. С. Суворина?) статье «Люди и учреждения»
(Новое время. 1889. 6 июля. № 4795. С. 5), посвященной полемике Г.-О.
и Н. В. Шелгунова, в которой уловим «отголосок» социального
дарвинизма и утверждается, что вывод Г.-О. о пореформенных
учреждениях «чрезвычайно односторонен» и «мрачен».
122. Е. Некрасова. «Народные книги для чтения», «Северный
вестник», июль// 15июля. № 2933. С. 2. (Лит. заметки).
Подпись: Г.
Полное название рецензируемой статьи: «Народные книги для
чтения в их 25-летней борьбе с лубочными изданиями». Заботы
интеллигенции о народном чтении. Их неудача объясняется отсутствием
у народа «интеллигентной скуки», «свободного времени для чтения-
забавы».
123. <0 политической жизни Франции>* // 16 июля. № 2934.
С. 1. (Пестрые заметки; XXVIII). Подпись: Никто.
О «некрещеном» президенте Сади Карно, антиреспубликанском
законе о запрете народного волеизъявления и др.
-961-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
124. <«Упразднение идей» как «лозунг времени»>* // 18 июля.
№ 2936. С. 1. (Пестрые заметки; XXIX). Подпись: Никто.
Статья Л. 3. Слонимского «Генри Джордж и его теория прогресса»
в журн. «Вестник Европы» (1889. Т. 138. Кн. 7. С. 333-351).
125. Кое-что о полемике // 22 июля. № 2940. С. 2-3. (Лит.
заметки). Подпись: Г.
О «перебранке» Н. К. Михайловского с Л. 3. Слонимским. Уп.
Достоевский, Пушкин, H. H. Страхов и др.
126. <Кн. В. П. Мещерский о реабилитации телесных
наказаний^ // 25 июля. № 2942. С. 1. (Пестрые заметки; XXX).
Подпись: Никто.
127. Третий том «воспоминаний» Т. П. Пассек: («Из дальних
лет», воспоминания Т. П. Пассек, том 3-й. СПб., 1889) //
29 июля. № 2946. С. 2-3. Без подписи.
Герцен в последние годы, его разочарование в «прогрессе» и
кончина.
128. <Кн. В. П. Мещерский о необходимости «порки
мужиков»:^ // 30 июля. № 2947. С. 1—2. (Пестрые заметки;
XXXI). Подпись: Никто.
Полемика Мещерского с «Новостями и Биржевой газетой» (1889.
27 июля. № 204. С. 2). В. П. Кулин — начальник «первого женского
университета» (Высших женских курсов в Петербурге) как
«негуманный» (т. е. не либеральный) педагог с «твердо правительственными
и православными» убеждениями.
129. <Газетно-журнальная полемика по поводу открытия
Высших женских курсов>* // 2 авг. № 2950. С. 1. (Пестрые
заметки; XXXIII <так!>). Подпись: Никто.
Подборка суждений Н. Н. Страхова, К. А. Тимирязева, Салтыкова-
Щедрина, Л. Толстого, Ж. Санд, Белинского и Чернышевского об
эмансипации женщины.
130. «Русская мысль», июль // 5 авг. № 2953. С. 2—3. (Лит.
заметки). Подпись: Г.
«Бесконечный роман» А. И. Эртеля «Гарденины», полемическая
статья К. А. Тимирязева «Бессильная злоба антидарвиниста»,
«однообразные» очерки В. А. Гольцева и Н. В. Шелгунова. Сравнение
последним Петра I с Салтыковым-Щедриным. Статья итальянца Адольфа
Боргоньони «Новое в искусстве», с «повторением задов» русской
либеральной критики.
131. <Осуждение во Франции генерала Ж. Буланже>* //8 авг.
№ 2955. С. 2-3. (Пестрые заметки; XXXIV). Подпись:
Никто.
Отклики прессы на это событие.
-962-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
132. <Русские публицисты о «мужике» — пьянице и воре>* //
12 авг. №2959. С. 1. (Пестрые заметки; XXXVI <так!>).
Подпись: Никто.
Уп. один из рассказов И. Ф. Горбунова.
133. Направленность «буланжизма» «против
парламентаризма вообще»>* // 13 авг. № 2960. С. 1. (Пестрые заметки;
XXXVII). Подпись: Никто.
Журн. «Вестник Европы» (авг. 1889 г., рубрика «Иностранное
обозрение») о генерале Ж. Буланже.
134. <«Московские ведомости» о «несовместимости» суда
присяжных с государственным устройством России>* //
15 авг. № 2962. С. 1. (Пестрые заметки; XXXVIII). Подпись:
Никто.
135. Кое-что о критике // 19 авг. № 2965. С. 2—3. (Лит.
заметки). Подпись: Г.
«Северный вестник» о литературной критике (авг. 1889 г., рубрика
«Новые книги»). Ироническая рецензия на очерк Д. С.
Мережковского «Дон Кихот и Санчо Панса» — анализ романа Сервантеса «с
точки зрения "сочувственного волнения"».
136. <Опыты Л. Толстого и С. А. Рачинского по преобразованию
сельской школы в церковно-национальнук»* // 22 авг.
№ 2968. С. 1-2. (Пестрые заметки; XXXIX). Подпись:
Никто.
О цикле статей Рачинского «Из записок сельского учителя» в журн.
«Русский вестник». «Граф Толстой именно отстаивал живую связь
школы со всем бытом и с основными духовными потребностями
народа—отстаивал против мертвенного, формального взгляда на
народную школу, смотревшего на народ как на материал для обучения,
не более. <...> Несомненно, пропаганда графа Толстого была первым
признаком поворота к вопросу о церковной школе как о школе
национальной» (с. 1).
137. <Вопрос о народном образовании>*//25 авг. №2971.
С. 1—2. (Пестрые заметки; XL). Подпись: Никто.
Проблема «диплома» и необходимого числа специалистов.
138. <Манифесты различных партий как средство
политической борьбы во Франции>* // 26 авг. № 2972. С. 1.
(Пестрые заметки; XLI). Подпись: Никто.
«Все идеи моральные, политические, религиозные обратились там
в орудие партийной политики, и вследствие этого принизились,
опошлились, потеряли кредит...»
139. <0 международном «криминально-антропологическом»
конгрессе в Париже>* // 30 авг. № 2976. С. 1. (Пестрые
заметки; XLI <так!>). Подпись: Никто.
-963-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
По корреспонденции Н. С. <И. И. Добровольскогс»
«Международный криминально-антропологический конгресс» в «Русских
ведомостях» (1889. 28 авг. № 237. С. 2—3). Конгресс, обратившийся в
«пустопорожнюю болтовню», вместо того чтобы «объяснить смысл явления».
Уп. Ч. Ломброзо, Я. Молешотт, Ш. Летурно и др.
140. <Обзор мнений разных криминально-антропологических
школ>* // 2 сент. № 2978. С. 1. (Пестрые заметки; XLII).
Подпись: Никто.
«...Умственный разночинец все более и более врывается в науку,
опошляя, принижая ее до уровня толпы, охотно принимающую за
"науку" всю эту странную и ни с чем не сообразную болтовню...»
141. <Внутренняя и внешнеполитическая ситуация в
Болгарии^ // 3 сент. № 2979. С. 1. (Пестрые заметки; XLIII).
Подпись: Никто.
142. Несколько замечаний о докладе г. Сумцова //8 сент.
№ 2984. С. 1-2; 10 сент. № 2985. С. 1-2. Подпись: Г.
По поводу решения Харьковской думы «об установлении в Харькове
в пользу города театрального и концертного налогов» — в связи
с тем, что современный театр «развращает зрителей». Зачем
«тормозить театральное дело»? «Разве идеал, к которому должен
стремиться театр, — плох?» (№ 2984, с. 1). Смешивание хозяйственной и
общественной «точек зрения». Законопроект нанесет вред «созданию
малорусского театра».
143. Еще несколько слов о «театральном налоге» //12 сент.
№ 2987. С. 1. Подпись: Г.
Ответ на статью Н. Ф. Сумцова «По поводу доклада о театральном
и концертном налоге в пользу города». Идеалы и действительная
жизнь.
144. <Партийная борьба во Франции>* // 14 сент. № 2989.
С. 1. (Пестрые заметки; XLIV). Подпись: Никто.
145. <«Научная хлестаковщина» на международном
«криминально-антропологическом» конгрессе в Париже>* //
16 сент. № 2990. С. 1. (Пестрые заметки; XLVI <так!>).
Подпись: Никто.
«Теперь пошел какой-то "расторопный" ученый, какой-то суетливый,
более похожий на юркого репортера; он летит как бы с курьерским
поездом и мимоходом, по дороге, хватает факты и идеи с такою же
поспешностью, как хлопает рюмку и закусывает на промежуточных
станциях. Он так много говорит, так много пишет, что ему некогда
думать». Доклад д-ра Сальваторе Оттоленги о слухе у преступников.
146. <0 внутреннем положении Франции и ее отношении
к России>* // 17 сент. № 2991. С. 1—2. (Пестрые заметки;
XLVII). Подпись: Никто.
-964-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
Критика статей А. С. Суворина и С. С. Татищева в газ. «Новое время».
147. <Об «интеллигентном пролетариате», работающем только
ради денег, «не понимая смысла своего труда»>* // 20 сент.
№ 2994. С. 1. (Пестрые заметки; XLVIII). Подпись: Никто.
О статье публициста Жителя <А. А. Дьякова> в газ. «Новое время».
Уп. Л. Толстой.
148. <Полемика «Нового времени» с «Гражданином» об
«образовательном цензе для земских начальников» и об их
«убеждениях»^//21 сент. №2995. С. 1. (Пестрые заметки;
XLIX). Подпись: Никто.
149. <Текущие события на фоне движения большой
истории^ // 22 сент. № 2996. С. 1—2. (Пестрые заметки; L).
Подпись: Никто.
В жанре историософского эссе. Уп. У. Шекспир, К. Н. Леонтьев.
150. <Роскошь на Парижской всемирной выставке на фоне
стачек обнищавших рабочих в Англии>* // 23 сент. № 2997.
С. 1. (Пестрые заметки; LI). Подпись: Никто.
В жанре эссе. «Четвертое сословие стучится в дверь истории и,
конечно, выломает эту дверь и ворвется на историческую арену, — но
что оно принесет с собою кроме раздражения борьбы?»
151. <«Европейничанье» и славянофилы>* // 24 сент. № 2998.
С. 1—2. (Пестрые заметки; LII). Подпись: Никто.
О статье «Старинного русского дворянина» «Мысли неразночинца»
в «Гражданине». Судьба реформ 1860-х гг.
152. <А. С. Суворин как «поклонник современной Фран-
ции»>* // 26 сент. № 3000. С. 1. (Пестрые заметки; LUI).
Подпись: Никто.
Бездоказательность утверждений Суворина в его «Маленьком
письме» № VI (Новое время. 1889. 23 сент. № 4874).
153. Несколько слов о новом философском журнале: (По
поводу статьи проф. Грота «О новом философском
журнале») // 28 сент. № 3002. С. 1; 29 сент. № 3003. С. 1; 30 сент.
№ 3004. С. 1-2. Подпись: Г.
Статья («письмо в редакцию») Н. Я. Грота в «Русских ведомостях»
(1889. 23 сент. № 263. С. 3). О самостоятельности русской
философии. Уп. Вл. С. Соловьев, А. И. Герцен, Н. В. Станкевич, П. Л. Лавров
(№ 3003), славянофилы (№ 3004).
154. <«Гражданин» о дворянских недоимках>* // 3 окт. № 3006.
С. 1—2. (Пестрые заметки; LIV). Подпись: Никто.
155. <Причины «дворянского разорения» как «рокового
последствия крестьянской реформы»>* // 4 окт. № 3007.
С. 1. (Пестрые заметки; LV). Подпись: Никто.
-965-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
156. <Дуэли в России как «обессмысленная форма»
европейского обычая>* // 5 окт. № 3008. С. 1—2. (Пестрые заметки;
LVI). Подпись: Никто.
По поводу судебного разбирательства в Одессе — в связи с дуэлью из-
за столкновения на «французском маскарадном балу».
157. <По поводу цикла статей «Письма женщины» в
«Гражданине»;^ // 6 окт. № 3009. С. 1—2. (Пестрые заметки; LVII).
Подпись: Никто.
Автор скрылась под псевд. «Русская женщина». Это не
«христианский взгляд на женщину», а «взгляд сентиментально мистической
чувственности, который еще не очень давно был распространен во
французской литературе и который так отвратителен для русского
чувства, для русского понимания» (с. 2).
158. <Французская «политика, придерживаясь которой,
каждый норовит "урвать и уйти"»>* // 7 окт. № ЗОЮ. С. 1.
(Пестрые заметки; LVIII). Подпись: Никто.
О «Письме г. Флуранса» к О. К. Нотовичу из Парижа от 30 сент.
(12 окт.) 1889 г., помещенном в «Новостях и Биржевой газете» (1889.
4 окт. № 273. С. 1 ) о «законодательных выборах» во Франции.
159. <К 25-летию со дня кончины Ап. А. Григорьева>* // 8 окт.
№ ЗОН. С. 1—2. (Пестрые заметки; LIX). Подпись: Никто.
По поводу статей об Ап. Григорьеве в газ. «Неделя». Уп. Тургенев,
Л. Толстой, Достоевский, Д. И. Писарев, Н. А. Добролюбов и др.
160. <Христианская точка зрения на вопрос о счастье>* //
10 окт. №3013. С. 1—2. (Пестрые заметки; LX). Подпись:
Никто.
«Письма о счастии и несчастии», помещенные в «Гражданине»
(«симпатичные» статьи).
161. <Вопрос об «упорядочивании жизни»>* // 11 окт. № 3014.
С. 1. (Пестрые заметки; LXI). Подпись: Никто.
По «Письмам о счастии и несчастии» (см. № 160).
162. <Роман П. Бурже «Ученик» в оценке русских
критиков;^ // 13 окт. № 3016. С. 1-2. (Пестрые заметки; LXII).
Подпись: Никто.
К. К. Арсеньев о нем в «Вестнике Европы» как о «новой эре» в
литературе. Приват-доцент С.-Петербургского университета Ф. Д.
Батюшков о нравственной ответственности писателя и ученого —
в связи с анализом этого романа. «Ученик» Бурже и «Преступление
и наказание» Достоевского.
163. <0 новой книге Э. Ренана «Будущность науки»>* // 14 окт.
№ 3017. С. 1. (Пестрые заметки; LXIII). Подпись: Никто.
По материалам французской прессы. «...Пришел он к ряду
безысходных противоречий...»
-966-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
164. <0 реферате Н. А. Каблукова «Экономические и
юридические мотивы произведений М. Е. Салтыкова»>* // 15 окт.
№ 3018. С. 1—2. (Пестрые заметки; LXTV). Подпись: Никто.
Ироническая критика реферата, прочитанного в заседании
Московского юридического общества (опубл.: Русское богатство. 1892. № 10.
Отд. II. С. 27-49).
165. <0. Иоанн Кронштадский и «интеллигентное
общество»:^ // 17 окт. № 3020. С. 1-2. (Пестрые заметки; LXV).
Подпись: Никто.
Очерки об о. Иоанне (И. И. Сергиеве) в «Волжском вестнике»
и «Гражданине».
166. <А. С. Суворин и О. К. Нотович о Франции>* // 18 окт.
№ 3021. С. 1—2. (Пестрые заметки; LXVI). Подпись: Никто.
«Но г. Суворин слишком впечатлителен и с тех пор, как пустился
в политику, любит разгадывать шарады...» (с. 2).
167. <0 заметке А. А. Фета «По поводу статьи "Семейные участ-
ки"»>* // 19 окт. № 3022. С. 2. (Пестрые заметки; LXVII).
Подпись: Никто.
Опубл. в «Московских ведомостях» (1889. 17 окт. № 287. С. 3).
«Таковы идеалы г. Шеншина. Крупные земледельцы, затем "мелкое
джентри" в виде кулаков и вся остальная Россия, обращенная в батраков».
Автор статьи «Семейные участки» (PB. 1889. Т. 204. Сент. С. 56—
72) - К. П. Победоносцев.
168. <По поводу смерти Н. Г. Чернышевского>* // 21 окт.
№ 3024. С. 2-3. (Пестрые заметки; LXVIII). Подпись:
Никто.
Суждения Достоевского в «Дневнике писателя». «Чернышевский,
несомненно, был человек искренний — это доказывает вся его
жизнь: он не промышлял своими идеями, а служил им — и служил до
конца...» (с. 3).
169. <Вопрос о сословности в общество* // 24 окт. № 3027.
С. 1—2. (Пестрые заметки; LXIX). Подпись: Никто.
Проповедь архиеп. Амвросия (Ключарева) «О знамениях времени».
Ответственность высших сословий перед народом.
170. <Нравственные следствия судебного дела об истязаниях
ребенка>* // 25 окт. № 3028. С. 2. (Пестрые заметки; LXX).
Подпись: Никто.
171. <А. С. Суворин и кн. В. П. Мещерский о Восточном вопро-
се>* // 26 окт. № 3029. С. 1-2. (Пестрые заметки; LXXI).
Подпись: Никто.
«Пока мы не явимся в Царьград как носители и представители
православной культуры — до тех пор нам там нечего делать» (с. 2).
-967-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
172. <Доклад А. Н. Острогорского «Дисциплина и
воспитание»:^ // 27 окт. № 3030. С. 1. (Пестрые заметки; LXXII).
Подпись: Никто.
Проблема религиозного воспитания. «Собственно говоря, "учить
религии" надо не в школе, а в церкви — тогда только достигнется
желаемая цель...»
173. <«Вопрос о том, чему быть в Вильне: университету или
духовной академии?»>* // 28 окт. № 3031. С. 1—2. (Пестрые
заметки; LXXIII). Подпись: Никто.
П. Н. Батюшков в своей статье в «Гражданине» и Г.-О. — в пользу
второго варианта.
174. <В. А. Гольцев о классицизме в системе образования:^ //
29 окт. № 3032. С. 1-2. (Пестрые заметки; LXXIV).
Подпись: Никто.
В. А. Гольцев, «сей "домашний льстец" и "домашний пиита"», —
обвинитель классицизма в росте «нервных болезней и общей
психической возбужденности» у гимназистов (с. 1).
175. Открытое письмо к редактору «Московских
ведомостей» // 31 окт. № 3034. С. 1. Подпись: Никто.
0 полемике вокруг доклада Н. А. Каблукова «Экономические и
юридические мотивы произведений M. E. Салтыкова» (ср. № 164).
176. <«Очерки русской жизни» Н. В. Шелгунова о
преимуществах заграничного быта>* // 31 окт. № 3034. С. 1—2.
(Пестрые заметки; LXXV). Подпись: Никто.
Оправдание Шелгуновым «перехода из одной веры в другую ради
житейских удобств» (с. 2).
177. По поводу спиритуалистического движения на Западе //
1 нояб. № 3035. С. 1. Подпись: Г.
В связи с публикацией в газ. «Южный край» (31 окт. № 3034. С. 2—3)
статьи «Из посмертных сочинений Годена». Уп. Л. Толстой,
Достоевский; произведения Г. Гейне и У. Шекспира.
178. <По поводу самоубийства Н. В. Успенского>* // 2 нояб.
№ 3036. С. 1—2. (Пестрые заметки; LXXVI). Подпись: Никто.
О судьбах писателей-шестидесятников. Отказы Литературного
фонда помочь писателю по партийным соображениям.
179. <Доклад д-ра H. H. Баженова «О втором международном
конгрессе криминальной антропологии, состоявшемся
в августе в Париже»>* // 3 нояб. № 3037. С. 1—2.
(Пестрые заметки; LXXVII). Подпись: Никто.
О докладе, прочитанном в Московском психологическом обществе
в присутствии Ч. Ломброзо и представителей его «школы». «В самом
-968-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
деле, о чем свидетельствует это "школа"? О падении науки, об
отсутствии философского элемента в ней» (с. 1). «...Преступление прежде
всего есть явление психологическое, а потом уже социальное...»
(с. 2).
180. <0 процессе по делу об убийстве из ревности>* // 4 нояб.
№3038. С. 1. (Пестрые заметки; LXXVIII). Подпись:
Никто.
Скандальное дело в Московском окружном суде об убийстве из
ревности хористки Большого театра Павлы Бефани, матери двух детей,
ее любовником Орловым. Здесь «грубость и дикость, расцвеченные
красками отвратительного, развратного, базарного романтизма».
181. <Проблема «возрождения» семьи>*//5 нояб. №3039.
С. 1—2. (Пестрые заметки; LXXTX). Подпись: Никто.
Вопрос о детях и родителях в «Письмах о счастии и несчастии»,
помещаемых в «Гражданине» (см. также № 160, 161).
182. <0 злоупотреблениях в армии>* // 7 нояб. № 3041. С. 1—
2. (Пестрые заметки; LXXX). Подпись: Никто.
По поводу приказов командующего Киевским военным округом
генерал-адъютанта М. И. Драгомирова от 27 и 28 окт. «Внимательное
отношение к своим обязанностям» «военачальника-христианина» (с. 2).
183. <Речь адвоката кн. А. И. Урусова на процессе по делу
хористки П. Н. Бефани>* // 8 нояб. № 3042. С. 1-2. (Пестрые
заметки; LXXXI). Подпись: Никто.
По поводу усилий кн. Урусова доказать, что преступление не было
«заранее обдуманным».
184. <Реферат Д. И. Тихомирова «Где и как подготовлять детей
к средней школе?»>* // 10 нояб. № 3044. С. 1—2. (Пестрые
заметки; LXXXII). Подпись: Никто.
О «наделавшем много шуму» реферате, прочитанном в Учебном
отделении Общества распространения технических знаний.
«Верхоглядство» «модного народничества». H. M. Горбов как оппонент
подобных воззрений. См. также № 71.
185. <«Прогресс культурного одичания»>* // 11 нояб. № 3045.
С. 1—2. (Пестрые заметки; LXXXIII). Подпись: Никто.
По поводу уголовной парижской хроники и предисловия П. Бурже
к его «Физиологии современной любви». «Прогресс культурного
одичания — вот какой прогресс является реальностью...» (с. 1).
186. <0 новых тенденциях в западноевропейской науке>* //
12 нояб. № 3046. С. 1-2. (Пестрые заметки; LXXXIV).
Подпись: Никто.
Противоположные тенденции в науке: основанной на материализме
и возвращающейся к «умственной и нравственной дисциплине»
-969-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
(с. 1). Публичная лекция проф. И. Р. Тарханова «О
продолжительности жизни»; Э. Фурьер о заимствованиях из Библии у 1омера и
Эврипида. «...Все мифологии и космогонии имеют связь с Библией как
первоисточником <...> связь смутного воспоминания о древнем
откровении» (с. 2).
187. <Ситуация во Франции глазами ее правителей>* //14
нояб. № 3048. С. 1-2. (Пестрые заметки; LXXXV). Подпись:
Никто.
Речи президента Французской палаты Ш.-T. Флоке и
премьер-министра П.-Э. Тирара на заседании Палаты о наступившем благополучии
в стране.
188. <А. С. Суворин о дворянстве>* // 15 нояб. № 3049. С. 1-2.
(Пестрые заметки; LXXXVI). Подпись: Никто.
Суворин в «Маленьких заметках» (Новое время. 1889. 12 нояб.
№ 4924) об изображении дворянства в художественной литературе
(Гоголь, Л. Толстой, С. Аксаков, Салтыков-Щедрин); А. А. Виницкая-
Будзианик, получившая пособие Литературного фонда, несмотря на
свое участие в консервативных изданиях, и Достоевский.
189. <Расцвет жанра «антикритики»>* // 16 нояб. № 3050.
С. 1—2. (Пестрые заметки; LXXXVII). Подпись: Никто.
Ответ В. В. Чуйко своему критику проф. Н. И. Стороженко по
поводу компиляции Чуйко «Шекспир, его жизнь и сочинения».
«...Вопросы литературные не принадлежат к числу тех, которые решаются по
большинству голосов» (с. 2).
190. <Статья С. А. Андреевского «О Некрасове»>* // 17 нояб.
№ 3051. С. 1-2. (Пестрые заметки; LXXXVIII). Подпись:
Никто.
Опубл. в газ. «Новое время» (1889. 14 нояб. №4926. С. 2; 15 нояб.
№ 4927. С. 2—3). «...Русскую поэзию надолго выбили из колеи и
направили на ложный путь, а русскую читающую публику надолго
отучили от поэзии, заслоняя от нее Пушкина посредством
"мельхиоровой" поэзии...» (с. 2).
191. <0 многочисленных поездках имп. Вильгельма II и его
тронной речи>* // 18 нояб. № 3052. С. 1—2. (Пестрые
заметки; LXXXIX). Подпись: Никто.
Журн. «Вестник Европы» о подготовке Германии к войне.
192. <Убийство любовника жены как «исполнение долга»>* //
19 нояб. № 3053. С. 1—2. (Пестрые заметки; ХС). Подпись:
Никто.
Судебный процесс аптекаря Фенеру в Париже, послуживший
канвой для романа Э. Золя «Человек-зверь» (1890).
-970-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
2) «Московские ведомости» (1889-1896)
1889
193. Две Пасхи: (Из воспоминаний детства) // 11 апр. № 98.
С. 4-5. Подпись: Ю. Н.
Действие происходит в Северном Заволжье, в имении на р. Песко-
рыш (губернский город расположен по другую сторону Волги) в 1855
и 1857 гг. (автору в 1855 г. 5 лет). Уп. «молодые тети» Надя и Маша,
сумасшедшая старушка Катерина Алексеевна, фрейлен Каролина
Шёншперлинг, кучер Павел Архипыч, камердинер отца Тимофей
Яковлевич. Дядя Аркадий, поручик Владимирского полка, раненный
под Альмой, «до последних дней своей жизни оставался моим
лучшим другом, моим руководителем во многих жизненных вопросах.
<...> Рана унесла его преждевременно в могилу, он скончался от
разрыва сосуда в раненом месте» (с. 5). (Таким образом, всем
родственникам, описанным в очерке, даны вымышленные имена.)
194. Выставка г. Семирадского // 14 апр. № 101. С. 5. Подпись:
* *.
Картины Г. И. Семирадского «Фрина на празднике Посейдона
в Элевзисе» и «Пред купаньем».
195. Передвижная выставка картин. I // 19 апр. № 106. С. 5;
II // 23 апр. № ПО. С. 3-4; III // 27 апр. № 114. С. 3-4;
IV-V // 30 апр. № 117. С. 4. Подпись: * * *.
Анализ картин: И. Е. Репина «Святитель Николай избавляет от
смертной казни трех невинно осужденных в городе Мирах Ликийских»
(II); H. H. le «Выход Христа с учениками в Гефсиманский сад» (III);
В. Д. Поленова «На Генисаретском озере» (IV); В. М. Васнецова «Иван
Царевич» (V).
196*. Из русских захолустий: Отец Иакинф Примусов. I //
22 июня. № 170. С. 3-4; II // 23 июня. № 171. С. 3-4.
Подпись: Ю. Н.
В преддверии Зауральских степей. Уп. «далекая родина, милая
Москва» (с. 4). Село Грязищево, р. Мияса. В семье местного священника.
197*. Из русских захолустий: Учитель Шехонцев. I // 24 июля.
№ 202. С. 3-4; II // 25 июля. № 203. С. 3-4. Подпись: Ю. К
Северное Поволжье. Неназванный уездный городок.
198*. Из русских захолустий: Михаил Салов и Васё Сумбич //
8 авг. № 217. С. 3-4; 9 авг. № 218. С. 3-4. Подпись: Ю. Н.
Канин полуостров, р. Шойна. У самоедов.
199. Первая книжка: Рассказ // 4 окт. № 274. С. 3—4. Подпись:
Ю.Н.
Герой вспоминает о своей первой книжке (научном реферате),
изданной 20 лет назад. Тогда ему было 23 года, вернулся из
заграничной командировки, влюбился в Елену Александровну Томичеву.
-971-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
200. Первая выставка этюдов русских художников // 8 нояб.
№ 309. С. 3. Подпись: * * *.
На Малой Дмитровке, в помещении постоянной выставки Общества
любителей художеств.
201. Новый философский журнал: («Вопросы философии
и психологии» под редакцией проф. Н. Я. Грота. Книга 1-я.
М., 1889 года) // 22 нояб. № 323. С. 2-4; 23 нояб. № 324.
С. 3—4. Подпись: Ю. Николаев.
202. Несколько замечаний «о связи науки с жизнью» // 25
нояб. № 326. С. 4—5. Подпись: -а-ъ.
По поводу отклика «Русских ведомостей» на очерк А. Ф. Кони
«Достоевский как криминалист» и о полемике вокруг доклада H. A Каб-
лукова «Экономические и юридические мотивы произведений
М. Е. Салтыкова» (см. № 164).
203*. Труды Московского психологического общества о свободе
воли // 29 нояб. № 330. С. 4-5. Подпись: Р.
204. Очерки современной беллетристики. Г. Чехов. По поводу
его нового рассказа: (А. Чехов. «Скучная история».
«Северный вестник», ноябрь) // 14 дек. № 345. С. 4—6. Подпись:
Ю. Николаев.
205. Еще о связи науки с жизнью: (По поводу последней
книжки «Юридического вестника»)//17 дек. №348. С. 4—5.
Подпись: -а-ъ.
О публикациях А. П. Мантейфеля, Р. Р. Минцлова, В. М.
Пржевальского.
206. Медвежья услуга: По поводу статей г. Пыпина
«Журнальная деятельность Салтыкова» («Вестник Европы», ноябрь
и декабрь») // 20 дек. № 351. С. 3—4. Подпись: Ю.
Николаев.
207. Нечто о приемах либеральной полемики: (По поводу
статьи «Русских ведомостей»: «Земские учреждения и их
критики») // 24 дек. № 355. С. 3—4. Подпись: -а-ъ.
Статья Вас. Юрьева <В. Ю. Скалона> (Русские ведомости. 1889.
20 дек. №351. С. 2-3).
208. Таинственная тройка: Рождественский рассказ: (Быль) //
25 дек. № 356. С. 3-4. Подпись: Ю. H
209. Либеральное фарисейство: (О добросовестности и
«научном» невежестве) // 25 дек. № 356. С. 2. Подпись: -а-ъ.
Полемика с «Русскими ведомостями». Отклик на рецензию на
Сочинения Салтыкова-Щедрина в «Русской мысли» (1889. № 12. С. 511—
517), рассматривающую произведения сатирика как «летопись
общественной жизни».
-972-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
210. Владимир Соловьев и папа // 28 дек. № 358. С. 2—3.
Подпись: Ю. Г. О.
211. Две выставки: Периодическая выставка картин. I//
31 дек. № 361. С. 6; II // 1890. 4 янв. № 4. С. 5; III // 7 янв.
№ 7. С. 3. Подпись: * *.
I: IX периодическая выставка картин в помещении Общества
любителей художеств. Непомерно возросшая роль этюда в современной
живописи; И: «Пробуждение бодрого и свежего чувства
национального сознания» в русском искусстве. Пейзаж и жанр. «В пейзажах
появилась поэзия». Картины «Осень» В. Д. Поленова, «Под вечер»
И. Г. Левитана, «В Италии» М. В. Нестерова и др.; III: Картины
К. А. Трутовского «Врасплох» и «Сироты на хозяйстве». Эволюция
художника, который «вышел на настоящую дорогу». Портрет г-жи
М. Ф. Я<кунчиковой> работы В. А. Серова («очень красиво и очень
оригинально») и др. произведения.
1890
212. Великорусский тип пред судом г. Шелгунова // 3 янв. № 3.
С. 4—5. Подпись: А-ъ.
Критика суждений Н. В. Шелгунова в его «Очерках русской жизни»
(Русская мысль. 1889. Кн. 10, 12), составленных на материале
«Астраханских листков» и 1-го тома «Критико-биографического словаря»
С. А. Венгерова.
213. Пропавшая скрипка: (Святочный рассказ) // 5 янв. № 5.
С. 4-6. Подпись: Ю. H
214. Наши «дарвинисты» и «антидарвинисты» // 6 янв. № 6.
С. 5—6. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
«Антидарвинист» один: Н. Н. Страхов и «колеблющиеся» А. С. Фа-
минцын и В. А. Вагнер.
215. Как у нас пишут историю // 7 янв. № 7. С. 4. Подпись: Ю. Г.
Отрицательная рецензия на учебник А. С. Трачевского «Древняя
история» (2-е изд.). Параграф 260 («Начала христианства») написан
«бессердечно». Христос как «космополит».
216. Полемическая отчаянность // 11 янв. №11. С. 5.
Подпись: -а-ъ.
По поводу защиты в «Вестнике Европы» публикаций
«Юридического вестника» (дек. 1889 г.) от критики Г.-О. в его заметке «Еще о связи
науки с жизнью» (см. № 205).
217. Наши «европейцы». По поводу романа г. Боборыкина «На
ущербе» («Вестник Европы», январь)//13 янв. № 13.
С. 5—6. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
218. Ответ г. Василию Юрьеву: <(0 дворянском сословии и
российском либерализме)> // 15 янв. № 15. С. 5. Подпись: -а-ъ.
-973-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
На отклик («Нечто о приемах недобросовестной полемики») Вас.
Юрьева <В. Ю. Скалона> в «Русских ведомостях» (1890. 10 янв. № 9.
С. 2) на статью Г.-О. «Нечто о приемах либеральной полемики».
219. Мнение «ученого» критика о Грибоедове и его комедии:
По поводу статьи г. Пыпина «Грибоедов. Исторические
заметки». «Вестник Европы», январь // 20 янв. № 20. С. 4—
5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
220. Поход на славянофилов: По поводу статьи г. Чуйко
«Старое и новое славянофильство». «Наблюдатель», январь //
21 янв. № 21. С. 4. Подпись: Ю. Николаев.
221. «Поэт пошлости»: По поводу посмертной статьи А. Д. Гра-
довского <о Гоголех «Вестник Европы», январь // 27 янв.
№ 27. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
222. По поводу брошюры А. А. Киреева: А. А. Киреев.
«Славянофильство и национализм». Ответ г. Соловьеву.
Петроград, 1890 года // 28 янв. № 28. С. 3-4. Подпись: Ю. Г.
223. К вопросу о сущности русского «либерализма» // 31 янв.
№ 31. С. 3-4. Подпись: -а-ъ.
По поводу брошюры М. П. Драгоманова «Либерализм и земство
в России» (Genève, 1889).
224. «Власть тьмы», драма графа Л. Н. Толстого//3 февр.
№ 34. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. <Пере-
печ. в№ 1.>
225. Новый журнал: «Русское обозрение»:
Литературно-политический и научный журнал. Январь. 1890 // 6 февр.
№ 37. С. 4-5. Подпись: Ю. Г.
«...Это серьезный журнал, а не "общедоступное" коммерческое
предприятие» (с. 5).
226. К вопросу об общественном значении «Горя от ума»: По
поводу статьи «Из общественной хроники». «Вестник
Европы», февраль // 10 февр. № 41. С. 2—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
Ответ на критику статьи Г.-О. «Мнение "ученого" критика о
Грибоедове и его комедии».
227. Вырождающийся пессимизм: По поводу статьи Э. Гартма-
на «Пессимизм и педагогика». «Русское обозрение».
Февраль // 11 февр. № 42. С. 2. Подпись: Ю. Г.
«Статья Гартмана свидетельствует еще и о том, что
пессимистическое воззрение — так полно выраженное Шопенгауэром, так
трагически сказавшееся в поэзии Байрона, например, — идет к упадку,
разменивается на мелочь, приноравливается к филистерским вкусам
-974-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
и требованиям, вырождается в самодовольный пессимизм, который
<...> есть не более как обыкновенная житейская пошлость».
228. Наивный пасквиль: «Наущербе», роман П.Д. Боборыкина.
«Вестник Европы», январь, февраль//17 февр. №47.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
«Разложение нашего либерализма» в произведении.
229. Одичалая беллетристика: Каронин. Рассказы. Том первый.
М., 1890 // 24 февр. № 54. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
«...Наш народ гораздо умнее беллетристов-народников, которые
берутся его описывать, не понимая смысла народной жизни и представляя
ее в искаженном виде» (с. 5). Достоевский и писатели-народники.
230. Памятный спектакль: (Из детских воспоминаний) //
26 февр. № 56. С. 2-3; 27 февр. № 57. С. 3-4. Подпись: Ю. Н.
231. Эпизод из истории славянофильского учения: Сочинения
Ю. Ф. Самарина, том 7-й. Москва, 1889 года // 2 марта.
№ 60. С. 3-4. Подпись: Ю. Г.
Ю. Ф. Самарин и Остзейский вопрос. О «Письмах из Риги» (1849).
Уп. И. С. и С. Т. Аксаковы, Вл. С. Соловьев, А. С. Хомяков, Д. Ф.
Самарин.
232. Салтыков и его критики: Н. К. Михайловский. Критические
опыты. Щедрин. М., 1890 г. // 3 марта. № 61. С. 3-4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Уп. Гоголь, Д. И. Писарев, Ап. Майков.
233. Ответ Д. Ф. Самарину: <(По поводу брошюры А. А. Кирее-
ва)> // 4 марта. № 62. С. 3. Подпись: Ю. Г.
На его отклик в «Новом времени» (1890. 28 февр. № 5029. С. 3) на
заметку Г.-О. «По поводу брошюры А. А. Киреева» (к вопросу о
возрождении Земских соборов), — в подстрочном примечании к статье
«Поборник вселенской правды».
234. Еще о «Горе от ума»: По поводу статьи «Из общественной
хроники». «Вестник Европы». Март // 10 марта. № 68.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
235. Аллегорическая бессмыслица: «Живое сердце»: История
одного эксперимента. Григория Мачтета. «Русские
ведомости». № 38 // 17 марта. № 75. С. 4—5. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
236. Новый критик Достоевского: По поводу статьи г.
Мережковского «О "Преступлении и наказании"» Достоевского.
«Русское обозрение». Март // 24 марта. № 82. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Уп. Л. Толстой.
-975-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
237. Выставка картин г. Семирадского // 29 марта. № 87. С. 5.
Подпись: * *.
Описание картин «Вазу или женщину» <так!> и «Элегия».
238. Критики «Крейцеровой сонаты»: По поводу статьи г.
Оболенского «Открытое письмо к Л. Н. Толстому. «Новости»,
№ 85 // 31 марта. № 89. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Уп. Тургенев, Достоевский.
239. По поводу «Крейцеровой сонаты» // 7 апр. № 94. С. 2—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев. <Перепеч. в № 1.>
240. Всемирное единство и идея национальности: По поводу
стихотворения Вл. Соловьева «Ex oriente lux». «Вестник
Европы». Апрель // 14 апр. № 101. С. 4—5. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
241. По поводу «Письма» г. Барсукова: <(Об уродовании
русской речи)> // 18 апр. № 105. С. 3. Подпись: -а-ъ.
О мнении фельетониста «Русских ведомостей» (Буква <Вааллев-
скийИ. Ф.>. Петербургские наброски // 1890. 15 апр. № 101. С. 2),
нашедшего «уродование русской речи» в проповеди митр. Филарета
(Дроздова), перепечатанной Н. П. Барсуковым.
242. По поводу комедии графа Л. Н. Толстого «Плоды
просвещения» // 21 апр. № 108. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев. <Перепеч. в № 1.>
243. «Вопрос»... об опечатках: По поводу статьи «Современная
летопись». «Русское обозрение», апрель // 26 апр. № 113.
С. 3—4. Подпись: Ю. Николаев.
О заметке А. А. Александрова «Опечатки и критика», посвященной
статьям Г.-О. «Новый критик Достоевского» и «Вырождающийся
пессимизм», а также публикациям о Л. Толстом.
244. Вл. Соловьев и Чаадаев: По поводу книги Вл. С. Соловьева
«Национальный вопрос» // 28 апр. № 115. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
245. Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева // 5 мая.
№ 122. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
246. Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева//12 мая.
№ 129. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
247. «Ученое» мнение о Рудине и Обломове: По поводу книги
Д. Дриля «Психофизические типы в их соотношении
с преступностью и ее разновидностями». Москва, 1890 г. //
19 мая. № 136. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
-976-

= БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
248. Нечто о довольно важном по поводу совершенных
пустяков: Каронин. «Борская колония» (повесть из жизни одного
товарищества). «Русская мысль», апрель, май //26 мая.
№ 143. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
249. Несколько замечаний о Лермонтове: По поводу статьи
О. П. Герасимова «Очерк внутренней жизни Лермонтова
по его произведениям». «Вопросы философии и
психологии». Книга 3-я. 1890 года // 2 июня. № 150. С. 3-4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
250. Вырождающийся либерализм: По поводу романа Боборы-
кина «На ущербе». «Вестник Европы», июнь//9 июня.
№ 157. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
251. Нечто о жизни и смерти: По поводу статьи К. Леонтьева
«Анализ, стиль и веяние». О романах графа Л. Н. Толстого.
«Русский вестник», июнь 1890 // 16 июня. № 164. С. 3—5.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
252. По поводу брошюры Л. А. Тихомирова: Лев Тихомиров.
Начала и концы. М., 1890 года // 4 авг. № 213. С. 3—4.
Подпись: Ю. Г.
253. Очерки современной беллетристики. В. Г. Короленко:
Владимир Короленко. Очерки и рассказы. Москва, 1890.
Издание четвертое // 6 авг. № 215. С. 3-4; 7 авг. № 216. С. 2-3;
14 авг. № 223. С. 2-3; 15 авг. № 224. С. 3-4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
254. Высокопреосвященный архиепископ Никанор о графе
Л. Н. Толстом: Беседа высокопреосвященного Никанора,
архиепископа Херсонского и Одесского «О христианском
супружестве, против графа Льва Толстого». Одесса, 1890 //
25 авг. № 234. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
255. Что значит быть самими собою?: По поводу статьи
г. Вл. С. Соловьева «Мнимая борьба с Западом». «Русская
мысль». Август// 1 сент. №241. С. 5—6. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
256. По поводу «Послесловия к Крейцеровой сонате» графа
Л. Н. Толстого // 8 сент. № 248. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
257. Две «великие партии»: По поводу статьи г. В. Розанова
«О борьбе с Западом в связи с литературной деятельности
одного из славянофилов». «Вопросы философии и
психологии». Книга IV. Москва, 1890 года // 15 сент. № 255. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-977-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
258. «Толстовцы» и их либеральные противники: По поводу
статьи г. Шелгунова «Очерки русской жизни». «Русская
мысль». Август// 22 сент. № 262. С. 2—3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
259. Как читает наша «интеллигенция» // 25 сент. № 265.
С. 2—3. Подпись: -а-ъ.
По поводу статистических сведений по городским библиотекам
Саратовской губернии, свидетельствующих о большой популярности
среди читателей толстых либеральных журналов.
260. Что такое «интеллигенция»?: По поводу статьи г.
Протопопова «Глеб Успенский». «Русская мысль»,
август-сентябрь // 29 сент. № 269. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
261. Два представителя «уличной интеллигенции» // 4 окт.
№ 274. С. 2. Подпись: -а-ъ.
Грабитель Волхонский и его защитник на суде, присяжный
поверенный А. И. Гиллерсон.
262. Беллетристическая критика «Крейцеровой сонаты»: По
поводу рассказа кн. Дм. Голицына (Муравлина) «Не убий» //
6 окт. № 276. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
263. <Рец. на кн.:> А. Фет. Мои воспоминания. 1848—1889. Два
тома. М., 1890//9 окт. № 279. С. 5. (Библигр. заметка).
Подпись: а-ъ.
264. Несколько замечаний о Тургеневе и Толстом: По поводу
книги А. А. Фета «Мои воспоминания». Два тома. Москва,
1890// 13 окт. №283. С. 3-4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
265. Вековое недоразумение: По поводу статьи П. Е. Астафьева
«Вероучение или рационализм в учении графа Л.
Толстого?». «Московские ведомости», № 288 // 20 окт. № 290.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
266. Чего хочет наша «интеллигенция»?: По поводу статьи
г. Протопопова «Глеб Успенский». «Русская мысль»,
октябрь// 27 окт. № 297. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
267. Новая статья графа Л. Н. Толстого: Л. Толстой: «Об
отношениях между полами». «Неделя». № 43// 3 нояб. № 304.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
268. Кое-что о кое-чем: По поводу повести г. Боборыкина
«Поумнел». «Русская мысль», октябрь // 10 нояб. № 311. С. 4—
5 (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-978-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
269. <0 либеральных публицистах и доносах> // 12 нояб.
№ 313. С. 2. (Маленькие заметки; 1). Подпись: Vox.
По поводу публикаций «Вестника Европы».
270. Наши «уличные» философы: По поводу статьи г. Вл.
Соловьева «Письмо к редактору». «Вопросы философии и
психологии». Книга 5-я: <(0 заслугах Лесевича)> // 17 нояб.
№ 318. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
271. <Рец. на кн.:> Д. Иловайский. История России, том 3-й.
Московский период, первая половина или XVI в. Москва,
1890 года// 17 нояб. № 318. С. 6. (Библиография).
Подпись: Ю.Н
272. <0 «Новостях» и г. Градовском> // 19 нояб. № 320. С. 2.
(Маленькие заметки; 2). Подпись: Vox.
Критика суждений Г. К. Градовского.
273. «Интеллигентные» суеверия: По поводу статьи г.
Лопатина «Теоретические основы сознательной нравственной
жизни». «Вопросы философии и психологии», книга 5-я.
Москва, 1890//24 нояб. №325. С. 3-5. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
274. <0 г. Обнинском и чтении для арестантов> // 26 нояб.
№ 327. С. 2. (Маленькие заметки; 3). Подпись: Vox.
Fib. «Великие традиции»: Н. Стахов. Из истории
литературного нигилизма. СПб., 1890 // 1 дек. № 332. С. 5-6. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
276. <«Меныпе учиться»: (О речи императора Вильгельма)> //
2 дек. № 333. С. 3—4. (Маленькие заметки; 4—5). Подпись:
Vox.
О П. Н. Обнинском и его статье в мартовской книжке
«Юридического вестника».
277. <0 речи императора Вильгельма и о противниках
классического образования> // 3 дек. № 334. С. 2. (Маленькие
заметки; 6). Подпись: Vox.
В связи с высокой оценкой речи имп. Вильгельма II А. С.
Сувориным в его «Маленьких письмах» № XLIV и XLV (Новое время. 1890.
28 нояб. № 5299; 30 нояб. № 5301).
278. Ответ г. Обнинскому // 5 дек. № 336. С. 6. Подпись: Vox.
На его «Письмо к издателю» (опубл.: Там же).
279. Грамотность и просвещение: По поводу книги г. Пругавина
«Запросы народа и обязанности интеллигенции в области
умственного развития и просвещения». Москва, 1890 //
8 дек. № 339. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-979-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
280. <0 современной поэзии и критиках> // 10 дек. № 341.
С. 2—3. (Маленькие заметки; 7). Подпись: Vox.
Поэты Н. М. Минский, С. Г. Фруг, Д. С. Мережковский и К. М.
Фофанов; критики А. М. Скабичевский, А. Л. Волынский.
281. «Ученое простодушие» и «уличное» лукавство: По поводу
русского перевода книги ИбервегаТейнце «История новой
философии» // 15 дек. № 346. С. 3—5. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
Переводчик труда Фр. Ибервега с дополнениями М. Гейнце —
Я. Н. Колубовский.
282. <0 г.Суворине и императоре Вильгельмо//17 дек.
№ 348. С. 2. (Маленькие заметки; 8). Подпись: Vox.
А. С. Суворин, откликнувшийся на заметку Vox об имп. Вильгельме П.
По поводу его «Маленького письма» № XLVII (Новое время. 1890.
13 дек. №5314).
283. По поводу «Письма» Н. Я. Грота: <(Об «уличной» филосо-
фии)> // 18 дек. № 349. С. 4. Подпись: Ю. Николаев.
«Письмо к издателю» Н. Я. Грота о статьях Г.-О. «"Ученое
простодушие" и "уличное" лукавство» и «Наши "уличные" философы» (опубл.:
Там же. С. 3-4).
284. <0 «Русских ведомостях» и Н. А. Алексеево //20 дек.
№ 351. С. 4. (Маленькие заметки; 9). Подпись: Vox.
Городской голова Н. А. Алексеев, основавший губернскую земскую
психиатрическую больницу в Москве.
285. Раскол среди нашей «прогрессивной» печати: По поводу
статьи г. Шелгунова «Очерки русской жизни». «Русская
мысль», декабрь // 22 дек. № 353. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
По поводу споров о «восьмидесятниках» в «Русской мысли» и
«Неделе».
286. <0 журнальной брани, «Новостях» и статье г. Вл. Соловье-
ва> // 24 дек. № 355. С. 1—2. (Маленькие заметки; 10).
Подпись: Vox.
Вл. Соловьев, полемизирующий в «Вестнике Европы» с H. H.
Страховым по поводу книги Н. Я. Данилевского.
287. Наши «бонапартисты»: По поводу повести г. Боборыкина
«Поумнел». «Русская мысль», декабрь//29 дек. №359.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
288. <0 толстовцах и опустошении сердец> //31 дек. № 361.
С. 3. (Маленькие заметки; 11). Подпись: Vox.
Кн. В. П. Мещерский в своем «Дневнике» о толстовцах и
«опустошении детских сердец».
-980-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
1891
289. «Ретроспективный взгляд»: <(0 литературе прежнего
времени и современной)> // 5 янв. № 5. С. 4—5. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Уп. Пушкин, Н. Г. Помяловский, Ал. Майков, А. А. Фет, Я. П.
Полонский, Тургенев, Н. Д. Ахшарумов. «Единство идеала» (с. 5) у
представителей разных сословий в «Войне и мире» Л. Толстого и «Семейной
хронике» С. Аксакова.
290. <0 «случайных семействах»> // 7 янв. № 7. С. 2.
(Маленькие заметки; 12). Подпись: Vox.
Развращающая пошлость детских вечеров и балов. Уп. Достоевский
(«Дневник писателя»), Тургенев («Дворянское гнездо»), Пушкин
(«Борис Годунов»).
291. В чем же дело?: По поводу статьи Н. Я. Грота «Еще о
задачах журнала». «Вопросы философии и психологии», год II.
Книга 6-я//12 янв. №12. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
292. <Об «интенсивной» экономии времени> // 14 янв. № 14.
С. 2—3. (Маленькие заметки; 13). Подпись: Vox.
Возможность «сбережения» времени в его соотношении с
пространством — в связи с докладом проф. И. И. Янжула в заседании
Этнографического отдела Общества любителей естествознания.
293. Сила вещей: По поводу журнала «Вопросы философии
и психологии»//19 янв. №19. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
Статья Н. Я. Грота «Еще о задачах журнала». «Метафизический и
идеалистический» характер основных его материалов. Краткий
обзор публикаций Н. Н. Страхова, С. Н. Трубецкого, П. Е. Астафьева,
А. А. Козлова, Вл. С. Соловьева, Л. М. Лопатина. Уп. «Три смерти»
Ап. Майкова, «Дневник писателя» Достоевского.
294. <0 «моральном лакействе»> // 21 янв. № 21. С. 2.
(Маленькие заметки. 14). Подпись: Vox.
«Вестник Европы» в полемике с «реакционной печатью».
Измельчание либеральной идеи. Уп. А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Т. Н.
Грановский, К. Д. Кавелин, Гл. Успенский.
295. Нечто о Гоголе и Достоевском: По поводу статьи В.
Розанова «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевского,
«Русский вестник», январь // 26 янв. № 26. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
296. <Отцы и дети> // 28 янв. № 28. С. 2. (Маленькие заметки;
15). Подпись: Vox.
-981-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
8 связи с полемикой А. Л. Волынского (журн. «Северный вестник»)
и Н. К. Михайловского (газ. «Русские ведомости») о заслугах разных
поколений в общественном развитии.
297. Чему же учит Вл. С. Соловьев?: По поводу статьи Вл. С.
Соловьева «Русский национальный идеал». «Новости». №№ 23
и 26//2 февр. №33. С. 5—6. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
298. <0 социализме> // 4 февр. № 35. С. 2. (Маленькие
заметки; 16). Подпись: Vox.
Либеральная печать по поводу речей имп. Вильгельма II о
необходимости борьбы с социалистическим движением. Уп. К. Либкнехт,
Ж. Буланже, королева Наталия Обренович, Тургенев («Новь»).
299. Полемические преувеличения: По поводу статьи г.
Протопопова «Женское творчество». «Русская мысль». Январь //
9 февр. № 40. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
300. <0 народном представительство // 11 февр. № 42. С. 2.
(Маленькие заметки; 17). Подпись: Vox.
«Вестник Европы» о «правовом порядке» и культурности в
Финляндии.
301. Еще о Гоголе: (По поводу статьи г. Розанова «Несколько
слов о Гоголе», «Московские ведомости», № 46) // 16 февр.
№ 47. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Подзагол. статьи В. В. Розанова: «По поводу статьи г. Ю. Николаева
"Нечто о Гоголе и Достоевском", "Московские ведомости", № 26,
"Литературные заметки"». Опубл.: MB. 1891. 15 февр. № 46. С. 3—4.
302. <Дело Висновской> // 18 февр. № 49. С. 2. (Маленькие
заметки; 18). Подпись: Vox.
О нашумевшем деле об убийстве польской актрисы М. Висновской
ее любовником корнетом А. М. Бартеневым. «Мы здесь сразу
погружаемся в кокоточную атмосферу. <...> О какой любви здесь может быть
речь? Здесь есть только одно — скотская похоть...» Уп. Достоевский,
Шекспир, Пушкин, а также Г. де Мопассан, П. Бурже.
303. Нечто о «Гекубе»: По поводу романа г. Эртеля «Смена»,
«Русская мысль», январь, февраль // 23 февр. № 23. С. 4—
5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
304. <0 католичестве и социализмо // 25 февр. № 56. С. 2.
(Маленькие заметки; 20 <так!>). Подпись: Vox.
По поводу статьи И. Д—ова <И. И. Добровольского> «Современная
французская молодежь» (Русская мысль. 1891. Кн. 2. Отд. П. С. 82—112).
Уп. Достоевский («Братья Карамазовы»), Ап. Майков («Два беса»).
305. «Блудные сыны»: По поводу статьи г. Розанова «Легенда
о Великом Инквизиторе. Ф. М. Достоевского», «Русский
-982-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
вестник», февраль // 2 марта. № 61. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
306. <0 толстовщине> // 5 марта. № 63. С. 2. (Маленькие
заметки; 21). Подпись: Vox.
О статье С. <Н. С. Лескова?> «"Толстовцы" и печать», опубл.:
Неделя. 1891. 24 февр. № 8. Стб. 243-246. Уп. Н. В. Шелгунов.
307. Христианство без христиан: По поводу статьи г. Вл. С.
Соловьева «Идолы и идеалы». «Вестник Европы», март //9
марта. № 67. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
308. <0 рассказах Ю. Н. Форзага> // 11 марта. № 69. С. 3.
(Маленькие заметки; 23 <так!>). Подпись: Vox.
О «гонении на всякую "мистику"» в 1860— 1870-х гг. По поводу рец. на
кн. Ю. Н. Форзага «Виденное и слышанное» (М., 1890), где автора
упрекают за «фантастический вздор».
309. Старая погудка на новый лад: По поводу статьи Алексея
Н. Веселовского: «"Мертвые души". Глава из этюда о
Гоголе». «Вестник Европы». Март // 16 марта. № 74. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
310. <0 либерализме «Вестника Европы»> // 18 марта. № 76.
С. 2. (Маленькие заметки; 24). Подпись: Vox.
Ответ «Вестнику Европы» на критику статей Г.-О. о «партийном
либерализме». Об «Общественной хронике» в «Вестнике Европы»,
посвященной критике статей Г.-О. о публикациях в этом журнале.
311. Наш либерализм и идеалы: По поводу статьи В. А. Гольцева
«Идеалы и действительность». «Вопросы философии и
психологии». Книга 7-я // 23 марта. № 81. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
312. <0 поединках в армии> // 25 марта. № 83. С. 2.
(Маленькие заметки; 25). Подпись: Vox.
Дуэль как свидетельство «духовной неразвитости». Дело о поединке
офицеров из-за карточной ссоры в С.-Петербургском окружном суде.
Речь прокурора. Уп. соч. Г. Гейне, Пушкина.
313. Два мира: По поводу рассказа г-жи Юлии Безродной
«Столкновение». «Русская мысль», март // 30 марта. № 88.
~ С. 3-4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
314. <0 «Крейцеровой сонате»> // 1 апр. № 90. С. 2.
(Маленькие заметки; 26). Подпись: Vox.
Толки в печати о повести Л. Толстого и «Послесловии» к ней. Об
ошеломляюще «надменной» «искренности» писателя.
315. Православие и католицизм: По поводу № 3 философско-
литературного сборника «Свое слово», издаваемого проф.
-983-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
А. А. Козловым. Киев, 1890 г. // 6 апр. № 95. С. 3-4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
316. <0 комитетах грамотности> //8 апр. № 97. С. 3.
(Маленькие заметки; 27). Подпись: Vox.
О мерах по борьбе с расколом. В связи с заседанием Комитета
грамотности Московского общества сельского хозяйства, принявшего
решение о рассылке книг против раскола и сектантства. Мнение
Г. А. Мачтета, считающего это «задачей духовного ведомства».
317. Н. С. Лесков и его критики: По поводу статьи г.
Скабичевского «Чем отличается направление в искусстве от
партийности». «Северный вестник», март, апрель // 1891. 13 апр.
№ 102. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
318. <«Интеллигентный деспотизм» по отношению к наро-
ду>* // 15 апр. № 104. С. 2. (Маленькие заметки; 28).
Подпись: Vox.
Навязывание либеральным обществом народу своих литературных
вкусов, пренебрежение его истинными потребностями.
319. Кто побеждает?: По поводу статьи H. M. Горбова «Школы
С. А. Рачинского». «Русское обозрение». Апрель // 20 апр.
№ 109. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
320. Нечто о вере и неверии: По поводу рассказа К. К. Случев-
ского «Профессор бессмертия», «Русский вестник»,
апрель//27 апр. №114. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
321. <0 третьем сословии> // 29 апр. № 116. С. 2. (Маленькие
заметки; 29). Подпись: Vox.
Третье сословие в Европе и русские мужики. Рабочий вопрос. Уп.
роман Достоевского «Братья Карамазовы».
322. Идеалы и европейское разложение: По поводу книги
П.Е.Астафьева «Итоги века», М., 1891//4 мая. №121.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
323. <0 культурном человеке Салтыкова>//6 мая. №123.
С. 2—3. (Маленькие заметки; 30). Подпись: Vox.
О конституции, Комитете грамотности и «продаже немного
залежавшегося либерализма». По поводу публикаций в журн. «Вестник
Европы».
324. Недобросовестность или недоразумение?: По поводу
статьи г. Вл. С. Соловьева «О подделках». «Вопросы
философии и психологии». Книга 8-я// 11 мая. № 128. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-984-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
325. <0 современном либерализмо // 13 мая. № 130. С. 2.
(Маленькие заметки; 31). Подпись: Vox.
По поводу женского вопроса.
326. Шестидесятые годы: По поводу статьи г. В—на <А. Н. Пы-
пина> «Писатель шестидесятых годов». «Вестник Европы»,
май // 18 мая. № 135. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
По поводу выхода в свет сочинений Н. В. Шелгунова.
327. <0 конституционализмо // 20 мая. № 137. С. 3.
(Маленькие заметки; 32). Подпись: Vox.
Русские конституционалисты, «медленные» и «немедленные». По
поводу статьи Spectator'a <B. А. Грингмута> «Японская цивилизация»
(РО. 1891. Кн. 5).
328. Книга С. А. Рачинского: С. А. Рачипский. «Сельская школа».
М., 1891 // 25 мая. № 142. С. 3-4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
329. <0 школах грамоты и кн. Мещерском> // 27 мая. № 144.
С. 2. (Маленькие заметки; 33). Подпись: Vox.
«Школы грамотности», проповедуемые в «Дневнике» кн. В. П.
Мещерского.
330. Где «делают историю»?: По поводу романа г. Эртеля
«Смена». «Русская мысль», май // 1 июня. № 149. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
331. <Об «ученом» невежество // 3 июня. № 151. С. 1—2.
(Маленькие заметки; 34). Подпись: Vox.
По поводу статьи H. H. Баженова «Область и пределы внушения»
в «Вопросах философии и психологии» (кн. 8), в которой
превозносится «довольно бойкий журналист» Н. К. Михайловский как
ученый. Уп. соч. Чехова, Шекспира, Л. Толстого, Гончарова.
332. Иезуитизм или легкомыслие?: По поводу статьи Вл. С.
Соловьева «Идолы и идеалы». «Вестник Европы», июнь //
8 июня. № 156. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
333. <0 журнальной брани и кн. Мещерском> // 10 июня.
№ 158. С. 2. (Маленькие заметки; 35). Подпись: Vox.
«Усердие не по разуму» кн. В. П. Мещерского. Об ответе
Мещерского на заметку Г.-О. Достоевский о журнальной брани.
334. История одной книги: По поводу статьи г. Д. Щеглова
«Своеобразный конкурс». «Русский вестник», июнь //
15 июня. № 163. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
-985-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
В связи с апологией Д. Ф. Щеглова на его кн. «История социальных
систем от древности до наших дней» (СПб., 1870—1889. Т. I—И;
2-е изд. т. I: 1891) и придирками либеральных критиков к ней.
335. Несколько замечаний о Лермонтове: По поводу
исполнившегося пятидесятилетия со дня его кончины // 15 июля.
№ 193. С. 3-А. Подпись: Ю. Николаев.
Предрассудок о «байронизме» Лермонтова. «Поэзия Лермонтова
возвышенна и благородна, несмотря на уклонения. <...> Поэзия
Лермонтова представляет собою еще и картину борьбы великого духа
с самим собой» (с. 4).
336. По поводу одной статьи о Лермонтове // 10 авг. № 219.
С. 3—4. Подпись: Ю. Николаев.
О статье К. <В. О. Ключевского> «Грусть» (Русская мысль. 1891. Кн. 7.
С. 1—18), которая среди юбилейных публикаций «выделяется своею
оригинальностию и пониманием истинных задач литературной
критики» (с. 3).
337. Внешнее и внутреннее: По поводу «Послесловия» графа
Л. Н. Толстого, помещенного в XIII томе его
«Сочинений»//17 авг. №226. С. 2—3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
«...Мертвого бога предлагает граф Толстой человечеству. Его идеал
есть не идеал, а идол. Идеалом не может быть что-нибудь
рукотворное, а граф Толстой сам, своими руками создал идола, которого
выдает за идеал» (с. 3).
338. <0 либеральной ссоре Михайловского и Скабичевско-
го> // 19 авг. № 228. С. 1—2. (Маленькие заметки; 36).
Подпись: Vox.
Очередная размолвка Н. К. Михайловского (журн. «Русская мысль»)
и А. М. Скабичевского (газ. «Новости») — «новейшая ссора Ивана
Ивановича с Иваном Никифоровичем». Михайловский «отчислен
по либеральной кавалерии» (с. 1).
339. Тринадцатый том «Сочинений» графа Л. Н. Толстого //
24 авг. № 233. С. 3-4. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
«Неотразимые европейские влияния вытравили и из души гр.
Толстого веру <...> гр. Толстой есть жертва новой русской истории»
(с. 4).
340. <Об изменении курса «Русских ведомостей»> // 26 авг.
№ 235. С. 1—2. (Маленькие заметки; 37). Подпись: Vox.
Перемена убеждений либералов («поворот либеральных флюгеров»)
в эстетических и, отчасти, политических вопросах в связи с
«изменением общественного настроения». О статье Буквы <И. Ф. Василев-
ского> «Наш бенефис в Европе» под рубрикой «Петербургские на-
-986-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
броски» (Русские ведомости. 1891. 25авг. №233. С. 2),
восхваляющей национальную политику.
341. Современный либерализм // 31 авг. № 240. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Успех сочинений Н. Я. Данилевского и К. Н. Леонтьева —
свидетельство поисков обществом веры. Пушкину родственны Достоевский,
Л. Толстой и писатели-славянофилы. Остались «эпигоны
либерализма», вроде Н. К. Михайловского и А. М. Скабичевского. Важная роль
А. И. Герцена и Т. Н. Грановского в русском самосознании.
Современный либерализм — «всего только сомнительный промысел или
дурная привычка...» (с. 4).
342. <Об «интеллигенции»> // 2 сент. № 242. С. 2. (Маленькие
заметки; 38). Подпись: Vox.
«Интеллигенция» как «разношерстная, невоспитанная и
невежественная толпа, имеющая претензию считаться образованным
обществом». Воспоминания о пребывании «в небольшом пригородном
монастыре на юге». О журнале «Художник».
343. Ученые шутники: Ил. Мечников. «Законы жизни. По поводу
некоторых произведений графа Л. Толстого». «Вестник
Европы», сентябрь//7 сент. №247. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Статья И. И. Мечникова «есть язвительнейшая, хотя и
бессознательная, сатира на наших «доморощенных "дарвинистов"» (с. 4).
344. <0 контистах и практичности // 9 сент. № 249. С. 1—2.
(Маленькие заметки; 39). Подпись: Vox.
«Движения» в среде интеллигенции — от «моральной и
экономической неурядицы». Новые интеллигентные сектанты — «контисты»
(поклонники О. Конта), исповедующие «религию человечества».
345. Конкуренты Никольского рынка: А. М. Скабичевский.
История новейшей русской литературы. СПб., 1891 // 14 сент.
№ 254. С. 2—3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
«Скабичевский «никогда не имел ни своих мыслей, ни своих чувств,
ни даже своих желаний. В либеральной журналистике он просто был
младшим помощником старшего писаря...» (с. 2), «сочинителем
беззастенчивых реклам, рассчитанных на увеличение сбыта
произведений современных Тряпичкиных» (с. 3).
346. <0 деле отставного писаря Иванова> //16 сент. № 256.
С. 2. (Маленькие заметки; 40). Подпись: Vox.
Половая распущенность и настоящая любовь. А. Г. Иванов, убивший
свою невесту Настасью Назаренко. «Интеллигентное» пустословие
адвоката С. А. Андреевского.
347. И. А. Гончаров//21 сент. №261. С. 3-4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
-987-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
Обломов и Тентетников у Гоголя. Обломов «жив и живет в русской
жизни как лицо идеальное, как лицо, в котором заключена мера
душевной красоты русского человека из образованного класса» (с. 4).
348. <0 похоронах Гончарова> // 23 сент. № 263. С. 2.
(Маленькие заметки; 41). Подпись: Vox.
Об отношении интеллигенции к своим писателям. Тихие, не
омраченные «базарным красноречием», похороны Гончарова и 100-летие
со дня рождения С. Аксакова — на фоне похорон Н. В. Шелгунова
(«с шумом, с помпой») и Тургенева (те, кто ранее травил его, пели
ему дифирамбы). Уп. суждения кн. В. П. Мещерского о похоронах
Гончарова.
349. Нечто о нигилизме: По поводу «Обрыва» Гончарова //
28 сент. № 268. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
В «романе нигилизм отступает, разбивается о противодействие
теплой, детской веры, осмысленной умом, развитым посредством
соприкосновения с истинным образованием...» (с. 4).
350. <0 новой этике> // 30 сент. № 270. С. 2. (Маленькие
заметки; 42). Подпись: Vox.
«Новая этика» Фр. Ницше, «похожая на мировоззрение Ивана
Карамазова» у Достоевского — по публикации «Славянских известий».
«На этом новом этическом учении мы можем с удивительною
ясностью увидеть правильность мысли Достоевского».
351. Нечто о национализме: По поводу иных современных
настроений // 5 окт. № 275. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Взаимоотношения интеллигенции и народа.
352. <0 г. Скабичевском и Михайловском> // 7 окт. № 277.
С. 2. (Маленькие заметки; 43). Подпись: Vox.
353. В чем наш грех: По поводу статьи г. Вл. Соловьева «Наш
грех и наша обязанность». «Северный вестник». Октябрь //
12 окт. № 282. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
354. <0 «Вестнике Европы» и речи министра народного
просвещения, обращенной к студентам> // 14 окт. № 284. С. 2.
(Маленькие заметки; 44). Подпись: Vox.
О речи И. Д. Делянова.
355. <0 критике «Русских ведомостей»> // 17 окт. № 287. С. 2.
(Маленькие заметки; 45). Подпись: Vox.
О театральных рецензиях И. И. Иванова в «Русских ведомостях».
356. Нечто о современной беллетристике: И. Потапенко. «Не
герой», роман в двух частях. «Северный вестник». Сен-
-988-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
тябрь—октябрь // 19 окт. № 289. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
357. По поводу реферата Вл. С. Соловьева//21 окт. №291.
С. 2. Подпись: Ю. Николаев.
«О причинах упадка средневекового миросозерцания».
358. По поводу «Письма» г. Вл. Соловьева // 26 окт. № 296.
С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
«Письмо в редакцию» (MB. 1891. 26 окт. № 296. С. 2).
359. <0 Лермонтове и г. Иванове> // 29 окт. № 299. С. 2.
(Маленькие заметки; 45 <так!>). Подпись: Vox.
Лермонтов и статьи о нем И. И Иванова и В. О. Ключевского.
360. Мнимая инквизиция на Востоке: (По поводу «Письма»
в редакцию г. Соловьева) // 30 окт. № 300. С. 2—3.
Подпись: Ю. Николаев.
361. Белинский и его эпигоны: По поводу статьи г.
Протопопова «Объективный метод в русской критике». «Русская
мысль», октябрь // 2 нояб. № 303. С. 4—5. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
362. Полемические приемы г. Соловьева: (По поводу его
«Письма к издателю») // 3 нояб. № 304. С. 3—4. Подпись: Ю.
Николаев.
363. <Об общественных настроениях> // 4 нояб. № 305. С. 2.
(Маленькие заметки; 46). Подпись: Vox.
364. Что думают наши «интеллигенты» о самих себе?: По
поводу романа г. Потапенко «Не герой». «Северный вестник»,
ноябрь // 9 нояб. № 310. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
365. Академические хитрецы: <(Об образовании и переутомле-
нии)> //11 нояб. № 312. С. 2—3. (Маленькие заметки; 48).
Подпись: Vox.
366. Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева //
13 нояб. № 314. С. 2-3. (К. Н. Леонтьев f; I). Подпись: Ю. H
367. Две идеи: По поводу современных настроений // 16 нояб.
№ 317. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Осознание греховности и следование принципу «будете яко бози».
П. Е. Астафьев о Вл. С. Соловьеве. «Таким образом, среди нашего
общества, со включением сюда г. Соловьева, происходит борьба двух
идей: идеи эвдемонического прогресса и идеи Православия как
особого нашего культурного начала, то есть борьба идеи
антихристианской и идеи христианской» (с. 4).
368. <К. Леонтьев и либерализм> // 18 нояб. № 319. С. 2.
(Маленькие заметки; 49). Подпись: Vox.
-989-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
369. Религиозные вопросы в нашем обществе: По поводу
статьи г. Суворина «Маленькие письма». «Новое время»,
№ 5644 // 21 нояб. № 322. С. 4-5. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
О «Маленьком письме» Суворина № LXVIII (Новое время. 1891.
14 нояб. № 5644. С. 2).
370. Наши альтруисты и гр. Толстой: По поводу книги
профессора А. Гусева «Любовь к людям в учении графа Л. Толстого
и его руководителей». Казань, 1892 // 23 нояб. № 324.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
371. <0 либеральном «прогрессе»>//25 нояб. №326. С. 4.
(Маленькие заметки; 50). Подпись: Vox.
372. Две смерти: По поводу романа г. Эртеля «Смена». «Русская
мысль». Ноябрь // 30 нояб. № 331. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
373. <0 критике г. Иванова> // 2 дек. № 333. С. 1-2.
(Маленькие заметки; 51). Подпись: Vox.
Рассуждения И. И. Иванова о Шекспире.
374. «Фабричное производство»: По поводу романа г.
Потапенко «Не герой». «Северный вестник», декабрь//7 дек.
№ 338. С. 2—3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
375. Интеллигентное междоусобие: <(0 г. Скабичевском)> //
9 дек. № 340. С. 2. (Маленькие заметки; 52). Подпись: Vox.
А. М. Скабичевский и М. А. Протопопов.
376. Новая книга о гр. Л. Н. Толстом: Проф. А. Гусев. «Любовь
к людям в учении гр. Л. Толстого и его руководителей» //
12 дек. № 343. С. 3—4. Подпись: Ю. Николаев.
377. «Искусство»: По поводу книги А. Рубинштейна «Музыка
и ее представители». М., 1891 // 14 дек. № 345. С. 4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
378. Европеизм и благотворительность: <(0 «Русских
ведомостях»^ // 16 дек. № 347. С. 3—4. (Маленькие заметки; 53).
Подпись: Vox.
О лекции В. О. Ключевского «Добрые люди в Древней Руси».
379. «Сумерки богов»: По поводу книги А. Рубинштейна
«Музыка и ее представители». М., 1891 // 21 дек. № 352. С. 4—5.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
380. Господин Антихрист: <(Юмористический очерк)> // 23 дек.
№ 354. С. 2—3. (Маленькие заметки; 54). Подпись: Vox.
381. Итоги // 28 дек. № 358. С. 3-4. Подпись: Ю. Николаев.
«Надо любить литературу...» (с. 3). Ее плачевное состояние.
-990-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
382. <Итоги либерализма> // 30 дек. № 360. С. 2-3.
(Маленькие заметки; 54). Подпись: Vox.
Результаты господства либерального направления в
интеллигентской среде. Уп. Б. Н. Алмазов, Салтыков-Щедрин.
1892
383. По поводу драмы Ибсена «Нора» // 4 янв. № 4. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
«...Извращенное чувство несчастной, взбалмошной женщины,
влекущее ее к гибели, предлагается как образец идеальных
"человеческих" стремлений...» (с. 4) Уп. Л. Толстой, П. Д. Боборыкин,
Достоевский.
384. О скуке и о прочем // 6 янв. № 6. С. 2. (Маленькие
заметки; I). Подпись: Vox.
Уп. Гоголь, Салтыков-Щедрин, А. А. Козлов, Л. М. Лопатин, Н. А.
Зверев.
385. Итоги века: По поводу статьи H. H. Страхова «Итоги
современного знания», «Русский вестник», январь//11 янв.
№ U.C. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
386. «Растрепанные гении»: <(0 смердах и либеральном
движении^ // 13 янв. № 13. С. 2. (Маленькие заметки; II).
Подпись: Vox.
По поводу высказываний проф. А. С. Трачевского в журн.
«Северный вестник». О либеральном движении.
387. Черты нравов: По поводу повести А. Чехова «Жена»,
«Северный вестник». Январь // 18 янв. № 18. С. 3-4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
388. Недавнее прошлое: <(0 либеральных доктринах)> //
20 янв. № 20. С. 3. (Маленькие заметки; III). Подпись: Vox.
Пагубное воздействие либеральных теорий на молодежь.
389. Новый критик славянофильства: По поводу статьи П.
Виноградова «И. В. Киреевский и начало московского
славянофильства», «Вопросы философии и психологии»,
книга 11-я//25 янв. №25. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
390. «Прогрессивнейшая» ссора литературных Ивана
Ивановича и Ивана Никифоровича: <(0 Скабичевском и
Протопопове^ // 27 янв. № 27. С. 3—4. (Маленькие заметки; IV).
Подпись: Vox.
391. Христианство и наука: По поводу проповеди
высокопреосвященного Амвросия, архиепископа Харьковского
-991-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
«О христианском направлении в естествознании».
«Южный край», № 3797 // 1 февр. № 32. С. 4-5. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Уп. книга Т. Карлейля «Герои и героическое в истории».
392. Патриотизм русских иностранцев: <(0 либеральных
публицистах^ // 3 февр. № 34. С. 3. (Маленькие заметки; IV
<так!>). Подпись: Vox.
На материале «Иностранного обозрения» в январской книжке журн.
«Вестник Европы».
393. Научный материализм и парламентаризм: По поводу
русского перевода книги Карлейля «Герои и героическое в
истории» // 8 февр. № 39. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Критика предисловия к книге, составленного переводчиком
<В. И. Яковенко> «страха ради» «современных взглядов» (с. 4).
394. «Шиллер» и немецкие поручики: <(По поводу истязаний
солдат в германской армии и принципа «крови и желе-
за»)> // 10 февр. № 41. С. 2. (Маленькие заметки; V).
Подпись: Vox.
По поводу приказа принца Георга Саксонского <позже король Ieopr I>
о телесном наказании солдат в Германии в свете нравственной связи
между офицером и солдатом в русской армии. Уп. Л. Толстой.
395. По поводу одной книги: Три речи профессора Генри Друм-
монда. М., 1892: <(0 преобразовании жизни и великом
в жизни)> // 15 февр. № 46. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
Уп. прот. Р. Т. Путятин, свт. Тихон Задонский, прп. Серафим
Саровский, Ф. В. Фаррар, И. Мартенсен, Э. Берсье, С. А. Рачинский. Образ
Христа в ино- и православной гомилетике. «...Книга Друммонда, как
"духовное млеко" может сослужить у нас хорошую службу. Она может
заставить задуматься считающих себя неверующими, но не
забывших еще о Христе...» (с. 4).
396. Чему нас учит Гоголь? // 22 февр. № 52. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
К 40-летию со дня кончины писателя.
397. <0 воспоминаниях г. Обнинского> // 24 февр. № 54. С. 2—
3. (Маленькие заметки; VI). Подпись: Vox.
«Воспоминания юриста» П. Н. Обнинского в журн. «Русский архив».
398. Толстой и «толстовцы»: По поводу повести г. И. Щеглова
«Около истины». «Русский вестник». Февраль // 29 февр.
№ 59. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-992-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
399. Выставка картин И. Е. Репина // 1 марта. № 60. С. 5—6; 8
марта. № 67. С. 3—4. Подпись: * *.
400. <0 г. Михайловском и санитарном отряде> //2 марта.
№ 61. С. 2. (Маленькие заметки; VII). Подпись: Vox.
Заметка Н. К. Михайловского в «Русских ведомостях».
401. Что знаменует «знамение»?: По поводу статьи
архимандрита Антония «Знамения времени». «Богословский
вестник». Февраль <(0 Толстом и Лескове)> // 7 марта. № 66.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
402. «Женский вопрос» // 9 марта. № 68. С. 2. (Маленькие
заметки; VIII). Подпись: Vox.
403. Наука и ученые: По поводу статьи H. H. Страхова «Ход
и характер современного естествознания». «Русский
вестник». Март // 14 марта. № 73. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
404. Наши «альтруисты» // 16 марта. № 75. С. 2. (Маленькие
заметки; IX). Подпись: Vox.
О публицистах либерального направления.
405. По поводу статьи г. Вилькинса «Одно из возможных
мировоззрений». «Вопросы философии и психологии»,
книга 12-я // 21 марта. № 80. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Точнее: «Одно из возможных миросозерцании».
406. <0 французских анархистах> // 23 марта. № 82. С. 2.
(Маленькие заметки; X). Подпись: Vox.
407. Маджи в роли Гамлета // 25 марта. № 85. С. 4—5. Подпись:
Ю. Николаев.
408. Забытый талант: Сочинения Б. Н. Алмазова. 3 тома. М.,
1892: <(Б. Н. Алмазов как литературный критик)> // 28
марта. № 87. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
409. <0 европейском анархизме> // 30 марта. № 89. С 2.
(Маленькие заметки; XI). Подпись: Vox.
410. Христианство и социализм: По поводу современных
европейских настроений // 4 апр. № 94. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Уп. Вл. Соловьев, H. H. Страхов, Достоевский.
411. Любовь и страх: По поводу статьи H. H. Страхова
«Справедливость, милосердие и святость». «Новое время».
№ 5784 // 11 апреля. 1892. № 99. С. 3-4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
-993-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
412. <0 литературном вранье и либерализме> // 13 апр.
№ 101. С. 2. (Маленькие заметки; X <так!>). Подпись: Vox.
По поводу неподписанного отзыва в журн. «Русская мысль» (1892.
Кн. 3. Отд. III. С. 113—116) о книге Макса Мюллера «Наука о мысли»
(СПб., 1891).
413. «Слуги» просвещения и его «холопы»: По поводу статьи
А. А. Александрова «К.Н.Леонтьев». «Русский вестник»,
апрель // 18 апр. № 106. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
414. <0 «самоуправлении»> // 20 апр. № 108. С. 1—2.
(Маленькие заметки; XI <так!>). Подпись: Vox.
415. «Общественное благо»: <(0 дарвинизме и его
последствии — анархизме)>// 25 апр. № 113. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
По поводу статьи П. Е. Астафьева «Общественное благо как
верховный принцип деятельности».
416. Процесс Равашоля // 27 апр. № 115. С. 2. (Маленькие
заметки; XII). Подпись: Vox.
417. Чацкий: По поводу дебюта г.Анчарова в этой роли//
1 мая. № 119. С. 4—5. Подпись: Ю. Николаев.
418. «Пакостные понятия»: По поводу романа г. Потапенки
«Любовь». «Русская мысль». Январь—апрель // 2 мая. № 120.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
419. <0 либеральных публицистах и либеральном «прогрес-
се»>//4 мая. № 122. С. 1—2. (Маленькие заметки; XIII).
Подпись: Vox.
На материале политической борьбы Франции.
420. Кто победил?: По поводу рассказа П. Бурже «Святой».
«Русское обозрение». Апрель // 9 мая. № 127. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
421. «Парламентские приемы» // 11 мая. № 129. С. 2.
(Маленькие заметки; XTV). Подпись: Vox.
О политической жизни Франции. В связи со статьей лондонского
корреспондента Аша «Следствия парламентаризма» (MB. 1892.
10 мая. №128. С. 3).
422. «Гигиеническая мораль»: По поводу статьи графа Л. Н.
Толстого «Первая ступень». «Вопросы философии и
психологии». Книга 13-я // 16 мая. № 141. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
423. <0 социальной анархии и правовом порядке> //18 мая.
№ 136. С. 2. (Маленькие заметки; XV). Подпись: Vox.
«Вестник Европы» о событиях во Франции.
-994-

= БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
424. Апофеоз «разночинца»: По поводу романа г. Боборыкина
«Василий Теркин». «Вестник Европы», январь—май //
23 мая. № 141. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
425. <Об общественной деятельности и женском вопросо //
25 мая. № 143. С. 2. (Маленькие заметки; XVI). Подпись: Vox.
По поводу одной из статей Л. Е. Оболенского.
426. Новая апология «шестидесятых годов» По поводу статьи
г. Михайловского «Литература и жизнь». «Русская жизнь»,
май //30 мая. № 148. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
427. Мораль общечеловеческая и мораль либеральная // 1 июня.
№ 150. С. 2. (Маленькие заметки; XVII). Подпись: Vox.
Об «инциденте» с саратовскими земскими врачами (11 из которых
выбыло в знак протеста), — в связи со статьей Жителя <А. А. Дьяко-
ва> «Кое-что о наших понятиях» (Новое время. 1892. 24 мая. № 5831.
С. 2-3).
428. Из истории русской литературной критики: И. М. Белорус-
сов. «Зачатки русской литературной критики». Выпуск 1-й
и 2-й. Воронеж, 1888-1891 // 4 июня. № 153. С. 3-4.
Подпись: Ю. Н.
429. Из истории нашего миссионерства: По поводу книги «Как
я стал христианином». Рассказ Сергея Сеодзи. С
предисловием С. А. Рачинского // 6 июня. № 155. С. 3—4. (Лит.
заметки) . Подпись: Ю. Николаев.
430. Школа и жизнь // 8 июня. № 157. С. 2—3. (Маленькие
заметки; XVIII). Подпись: Vox.
Полемика с газ. «Русские ведомости» о судьбе русской школы.
431. «Вестник Европы» об Отчете обер-прокурора Св.
Синода // 12 июня. № 161. С. 2. Подпись: Ю. Н.
О «Внутреннем обозрении» июньской книжки журнала.
432. Еще о «разночинце»: По поводу романа г. Боборыкина
«Василий Теркин». «Вестник Европы», июнь//13 июня.
№ 162. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
433. <Полемика с «Русскими ведомостями» о школе и жиз-
ни> //15 июня. № 164. С. 2. (Маленькие заметки; XIX).
Подпись: Vox.
О статье Л. «"Московские ведомости" по школьному вопросу»
(Русские ведомости. 1892. 12 июня. № 160. С. 4).
434. Религиозное движение в Европе и у нас: По поводу иных
современных настроений // 20 июня. № 169. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-995-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
По поводу статьи В. А. Гольцева «В поисках идеала» об
«идеалистической реакции» во Франции (Русские ведомости. 1892. 13 июня.
№ 161. С. 2).
435. Либеральные «Петрушки»: <(0 «Русских ведомостях»)> //
22 июня. № 171. С. 1—2. (Маленькие заметки; XX).
Подпись: Vox.
436. «Счастливое событие»: По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Кто прозрел?». «Русская мысль». Июнь: <(0 пророчествах
Вл. Соловьева)> // 26 июня. № 175. С. 2. Подпись: Ю. H
437. Неотпетые мертвецы: По поводу попыток реабилитации
«шестидесятых годов» // 27 июня. № 176. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
О публикациях журн. «Вестник Европы» и «Русская мысль» и газ.
«Русские ведомости». Уп. Н. К. Михайловский.
438. Приспособленная мораль: <(0 нравственном комфорте
в учении гр. Толстого)> // 28 июня. № 177. С. 3. Подпись:
Ю.Н.
По поводу рецензии в журн. «Церковный вестник» на статью
Толстого «Первая ступень» (1891).
439. Либеральное «миросозерцание»: <(0 г. Михайловском
и «шестидесятых годах» )>//29 июня. №178. С. 2.
(Маленькие заметки; XXII). Подпись: Vox.
H. К. Михайловский и эпоха «шестидесятых годов» в оценке
поздних славянофилов.
440. «Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева:
А. Д. Беляев. «Истинное христианство и гуманизм».
«Богословский вестник», июнь// 1 июля. № 180. С. 3—4.
Подпись: Ю. Н.
441. Театральная хроника: (Вместо вступления): <(0 причинах
упадка современного театра)> // 30 авг. № 240. С. 3.
Подпись: Ю. Николаев.
442. <0 пьесе Рихарда Фосса «Ева» и причинах упадка
современного театра> // 6 сент. № 247. С. 2—3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
О постановке Театра Корша, а также о язвительном отклике газ.
«Новое время» (Среди газет и журналов // 1892. 1 сент. № 5930. С. 3) на
«претенциозные» рассуждения Г.-О. об упадке театра.
443. Куда поворачиваются флюгера?: <(0 вырождении
либерализма) >//10 сент. №251. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
Эволюция «литературного либерализма», его готовность к
компромиссам в борьбе за власть над обществом. Уп. Н. Н. Страхов, Н. Я.
Данилевский, Ап. А. Григорьев.
-996-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
444. Маленький театр: «Гроза» Островского; «Скупой»
Мольера; «За право и правду» П. Полевого //13 сент. № 254.
С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
445. Дарвинизм и речь Вирхова // 17 сент. № 258. С. 2—3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Речь на конгрессе в Москве о «ложности Дарвиновой гипотезы».
446. Театр Корша: «Коварство и любовь» Шиллера. — «Мюзо-
та», драма Мопассана//20 сент. №261. С. 2—3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
447. Ренан // 24 сент. № 265. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
448. Малый театр: «Маруся», драматический этюд в одном
действии. — «Перекати поле», картины современной жизни,
в 4-х действиях, П. Гнедича // 27 сент. № 268. С. 2—3.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
Сюжет этюда «Маруся» был заимствован из драмы Т. Баррьера «Le
feu au couvent» («Огонь в монастыре», 1860).
449. Двойная ложь: «Анна», повесть Л.Лукьянова. «Русская
мысль». Август — сентябрь// 1 окт. №272. С. 4—5. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
450. Малый театр: «Жертва», драма в 5 действиях И. В. Шпа-
жинского // 4 окт. № 275. С. 2—3. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
451. Старый вопрос: «В глубь жизни», рассказ Н. Северова.
«Вестник Европы», сентябрь // 8 окт. № 279. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
452. Театр Корша: «Враги человека» («Доктор Штокман»).
Драма в 5 действиях Генриха Ибсена. — «Стакан воды».
Комедия в 5 действиях Скриба // 11 окт. № 282. С. 3—4. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
453. Новый критик славянофильства: «Разочарованный
славянофил», статья князя С. Н. Трубецкого. «Вестник Европы»,
октябрь: <(0 К. Н. Леонтьеве)> // 15 окт. № 286. С. 3-4;
29 окт. № 300. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
454. Театр Корша. Бенефис г-жи Рошковской. «Чужое имя».
Комедия в 3-х действиях <«Miss Multon» А. Бэло и Э. Ну>,
переделанная К. Л. Тарновским. — «Сирена». Комедия в 3-х
действиях Валабрега, перевод с французского А. Крюковского. —
Смерть артиста Свободина // 18 окт. № 289. С. 3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
-997-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
455. Памяти Кольцова // 22 окт. № 293. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
456. Малый театр: «Граф де Ризор» (Patrie!). Драма в 5 действиях
и 7 картинах, В. Сарду. — «Свои люди — сочтемся».
Островского. Театр Корша: Бенефис г. Светлова — «Жорж Дан-
ден» Мольера. «От преступления к преступлению» В.
Крылова // 25 окт. № 296. С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
457. Театр Корша. Бенефис г-жи Кошевой. «Марго». Комедия
в 3 действиях, соч. Мельяка, перевод с французского
А. Крюковского и С. Урайского. — «Муравейник». Комедия
в 2 действиях, Н. Криницкого // 1 нояб. № 303. С. 4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
458. Религиозное движение или религиозное брожение?:
Л. А. Тихомиров. «Духовенство и общество в современном
религиозном движении». «Русское обозрение», сентябрь //
5 нояб. № 307. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
459. Малый театр: «В родном углу». Комедия в 4-х действиях
П. М. Невежина. — Театр Корша: бенефис г. Шмидгофа.
«Наши зятья». Комедия в 5 действиях К. Залевского,
перевод с польского А. Крюковского // 8 нояб. № 310. С. 3.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
460. Мнение светского писателя о монашестве: Н. Страхов.
«Воспоминания и отрывки». СПб., 1892: <(Об афонских
впечатлениях)> // 12 нояб. № 314. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
461. Малый театр: «Гусь лапчатый». Драма в 5 действиях
И. А. Салова. — Бенефис г. Правдина. «Димитрий
Самозванец и Василий Шуйский» Островского // 15 нояб. № 317.
С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
462. Памяти Клюшникова // 19 нояб. № 321. С. 5—6. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
463. Гастроли Сары Бернар: Dame aux camélias. — La Tosca //
20 нояб. № 322. С. 5. Подпись: Ю. Николаев.
Драмы А. Дюма-сына и В. Сарду.
464. Гастроли Сары Бернар: <«Frou-frou» А. Мельяка и Л. Гале-
ви> // 21 нояб. № 323. С. 6. (Театр, и муз. известия).
Подпись: Ю. Николаев.
465. Театр Корша: «Гибель Содома». Драма в пяти действиях,
соч. Зудермана, перевод П. К. // 22 нояб. № 324. С. 3.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
Переводчик — П. И. Кичеев.
-998-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
466. Гастроли Сары Бернар: <«Maître de Forges» Ж. Оне> //
23 нояб. № 325. С. 5. (Театр, и муз. известия). Подпись:
Ю. Николаев.
467. Гастроли Сары Бернар: <«Francillon» A. Дюма-сына> //
24 нояб. № 326. С. 5. (Театр, и муз. известия). Подпись:
Ю. Николаев.
468. Поэзия Фета // 26 нояб. №328. С. 3-4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
469. Гастроли Сары Бернар: <«Клеопатра» В. Сарду> // 27
нояб. № 329. С. 5—6. (Театр, и муз. известия). Подпись: Ю.
Николаев.
470. Случайные заметки: Французская теория взяток //28
нояб. № 330. С. 2. Подпись: Vox.
471. Сара Бернар в роли Федры // 29 нояб. № 331. С. 3-4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
Трагедия Ж. Расина (1677).
472. Гастроли Сары Бернар: <«Жанна д'Арк» О. Барбье»> //
30 нояб. № 332. С. 5. (Театр, и муз. известия). Подпись:
Ю. Николаев.
473. Гастроли Сары Бернар: <«Адриенна Лекуврёр» Э. Легувэ
и Э. Скриба> // 1 дек. № 333. С. 7. (Театр, и муз.
известия). Подпись: Ю. Николаев.
474. Новый рассказ А. Чехова: А. Чехов. «Палата № 6». «Русская
мысль». Ноябрь//3 дек. №335. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
475. Большой театр: Юбилейный спектакль в память Фон-Визи-
на: «Бригадир». — Малый театр»: «Без предрассудков».
Комедия в 4-х действиях В. А. Крылова. Переделана из
комедии А. Дюма (сына) «Les idées de madame Aubrau». — Театр
Корша: Бенефис г. Сашина. «Книга II, глава I». Комедия
в 1 действии, перев. с французского. «Муж напрокат» («Le
Mary à Babette»). Комедия в 3-х действиях Мельяка и Жиль,
перев. П. И. Кичеева. «Поветрие». Шутка в 1-м действии
Ф. А. Бурдина и Н. Д. Павлова // 6 дек. № 338. С. 4. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
476. Фон-Визин // 10 дек. № 342. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
477. Еще о Саре Бернар. — Театр Корша: Бенефис г-жи Марты-
новой, «Сваха», комедия в 3 д., соч. Ф. А. Корша. —
Пятидесятилетие «Женитьбы» Гоголя//13 дек. №345. С. 3—4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
-999-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
478. Грустные воспоминания: «Софья Ковалевская. (Что я
пережила с ней и что она рассказывала мне о себе)». А. К. Леф-
флер. «Северный вестник». Декабрь: <(Жертва нигилиз-
ма)>//17дек. № 349. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
479. Малый театр: «Мария Шотландская». Драма в 5 действиях,
соч. Бьёрнстерна Бьёрнсона, перевод с датского П. Г. Ган-
зена. — Большой театр: «Кольцо любви». Волшебная
сказка в 3-х действиях и 10 картинах (по немецким народным
сказкам и повериям) В. А. Крылова. — Театр Корша:
Бенефис г. Валентинова. «На пороге к делу» Н. Соловьева.
«Из-за мышонка»: <Комедия в 1 действии А. Розо, в
переделке Л. К. Маевского>. — «Клюнула!». Шутка в 1 действии
А. Шмидгофа // 20 дек. № 352. С. 3—4. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
480. Иван Щеглов. «Убыль жизни», повесть. «Русское
обозрение», декабрь // 24 дек. № 356. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
Уп. «Смерть Ивана Ильича» и «Крейцерова соната» Л. Н. Толстого.
481. Сущность русского искусства: По поводу статьи В. А. Гринг-
мута в сборнике «На память» <М., 1893> //31 дек. № 362.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1893
482. Прошлый год: <(Фет и Некрасов; Гаршин, Короленко, Че-
хов)> // 7 янв. № 7. С. 3-4; 14 янв. № 14. С. 3-4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
483. Театр Корша. Бенефис г-жи Кудриной. «Славны бубны за
горами», сцены в 3действиях, сочинение
А.Ф.Федотова. — Мнение Гоголя о театре // 10 янв. № 10. С. 3—4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
484. Малый театр: Бенефис г. Горева. «Якобиты», драма в 5
действиях, Ф. Коппе // 17 янв. № 17. С. 3. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
485. Вторая книга «Очерков и рассказов» В. Короленка //
21 янв. № 21. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
486. Театр Корша: «Смерть Пазухина». Комедия в 4-х
действиях, соч. Н. Щедрина (M. E. Салтыкова). — «Две семьи» (Les
Fourchambaults). Комедия в 5 д. Эмиля Ожье//24 янв.
№ 24. С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
-1000-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
487. Физиологическая мораль: П. Гпедич. «Единобрачие и
многобрачие». «Русский вестник». Январь // 28 янв. № 28.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
О «социальной пьесе» Б. Бьёрнсона «Перчатка».
488. Театр Корша: Бенефис г. Киселевского. «Янки», комедия
в 3 действиях M. H. Шимкевич (из романа «LAméricaine»,
соч. Ю. Кларси)//31 янв. №31. С. 4. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
489. Ученое пустословие: «О назначении женщины»,
публичная лекция П. В. Безобразова. М., 1893 // 4 февр. № 35.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
490. Малый театр: «Волки и овцы» Островского. — Спектакль
в память пятидесятилетия со дня постановки на
Московской сцене «Женитьбы» Гоголя //7 февр. № 35. С. 3—4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
491. «Экспертиза». Рассказ П. Гнедича. «Русский вестник».
Февраль//11 февр. №41. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
492. Нечто о русской культурности: «Сумерки просвещения»,
статья В. В. Розанова. «Русский вестник». Январь
—февраль//18 февр. № 48. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
493. Идеалы русского народа: «Наши идеалы», статья П. А.
Кускова. «Русское обозрение», февраль // 25 февр. № 55.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
494. Нигилисты: А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека».
«Русская мысль», февраль // 4 марта. № 62. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
495. Спектакли г. Эмануэля: Отелло // 9 марта. № 67. С. 3—4.
Подпись: Ю. Николаев.
496. Спектакли г. Эмануэля: Король Лир //10 марта. № 68.
С. 3—4. Подпись: Ю. Николаев.
497. «Горленки», рассказы г. Боборыкина. «Вестник Европы»,
март // 11 марта. № 69. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
498. Спектакли г. Эмануэля: <«Дама с камелиями» А. Дюма-сы-
на> // 11 марта. № 69. С. 5. (Театр, и муз. известия).
Подпись: Ю. Николаев.
499. Спектакли г. Эмануэля: Шейлок // 13 марта. № 71. С. 3—4.
Подпись: Ю. Николаев.
-1001-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
500. Спектакли г. Эмануэля: Ромео и Джульетта //14 марта.
№ 72. С. 3. Подпись: Ю. Николаев.
501. Спектакли г. Эмануэля: Гамлет // 15 марта. № 73. С. 3—4.
Подпись: Ю. Николаев.
502. Пушкин и Дантес: «Пушкин и Геккерн-Дантес». «Русский
вестник», март // 18 марта. № 76. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
503. Нигилизм: А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека».
«Русская мысль», март // 25 марта. № 83. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
504. Чему учили и чему следовало учить наше юношество: По
поводу книги М. Хитрова «Святый Благоверный Великий
Князь Александр Ярославович Невский». М., 1893 г. //
1 апр. № 88. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
505. Наивная статья: М. Аврелин. «Секрет творчества».
«Вопросы философии и психологии». 1893. Книга II // 8 апр.
№ 95. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
506. Малый театр: «Жрица искусства» (Свободная художница).
Комедия в 4 действиях Е. П. Карпова // 11 апр. № 97. С. 3.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
507. Современный эклектизм: Кн. С. М. Волконский: «Искусство
и нравственность». «Вестник Европы», апрель //15 апр.
№ 102. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
508. Люди сороковых годов: П. Г. Виноградов: «Т. Н.
Грановский». «Русская мысль». Апрель // 22 апр. № 109. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
509. Малый театр: «Изломанные люди», драма в 4 действиях
Влад. Александрова // 25 апр. № 112. С. 3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
510. Жизнь и теоретики: Д. С. Мережковский: «О причинах
упадка и о новых течениях современной русской литературы».
С.-Петербург, 1893 // 29 апр. № Цб. С. 2-3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
511. Ипполит Тэн: H.H. Страхов. «Заметки о Тэне». «Русский
вестник», апрель // 6 мая. № 123. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
512. В чем причина упадка искусства?: По поводу брошюры
В. Грингмута «Враги живописи» // 13 мая. № 130. С. 4—5.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
513. О незаметных людях: По поводу статьи Л. Тихомирова
«Летопись печати». «Русское обозрение», май // 20 мая.
№ 136. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-1002-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
514. Славянофильство пред судом либеральной критики: П.
Милюков. «Разложение славянофильства». «Вопросы
философии и психологии». Май // 27 мая. № 143. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
515. Нечто о вере и неверии: 77. Каленое. «Вера и знание».
«Вопросы философии и психологии». Май // 3 июня. № 150.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
516. Нечто о любви и ненависти: <(0 нигилизме)> // 10 июня.
№ 157. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
517. Нечто о предании: <(0 традициях «шестидесятых
годов» )>// 17 июня. № 164. С. 3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
По поводу публикаций журн. «Вестник Европы».
518. Фантазия и действительность: Нечто о высшей мечте:
<(0 русской хандре)> // 24 июля. № 201. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
519. Фантазия и действительность: О больной совести и ее
выразителях: <(0 юродивых)> // 31 июля. № 208. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
520. Фантазия и действительность: О больной совести и ее
выразителях: <(Русские «Власы» и тоскующие
«интеллигенты»^//7 авг. №215. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Использован образ из стихотворения Некрасова «Влас» (1855).
521. Фантазия и действительность: Постоянное
недоразумение: <(0 неподвижности « интеллигенции» )> // 14 авг.
№ 222. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
522. Наша «интеллигенция» и литература//19 авг. №227.
С. 2—3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Круг чтения либеральной интеллигенции.
523. Нечто о современном театре. — Малый театр: «Брак»,
комедия в 3-х действиях. (Pierre Wolf<f>. Les maris de leurs
filles*) // 22 авг. № 230. С. 2. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
524. Две литературы: По поводу статьи Л. А. Тихомирова «Об
упадке творчества». «Русское обозрение». Август: <(0
разночинцах в литературе)> // 26 авг. № 234. С. 2—3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
525. Театр Корша. «Игра в любовь» (Flirt). Комедия в 4
действиях М. Балуцкого. Переделка для русской сцены Е. Бабецко-
* Мужья их дочерей (фр.)
-1003-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
го // 29 авг. № 237. С. 4. (Театр, хроника). Подпись: Ю.
Николаев.
526. Что такое труд: «Неделание» гр. Толстого. «Северный
вестник», сентябрь // 30 сент. № 269. С. 2—3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
527. Любовь и труд: «Неделание» гр. Толстого. «Северный
вестник», сентябрь // 7 окт. №276. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
528. Тургенев: По поводу десятилетия со дня его смерти //
11 окт. № 280. С. 3-4; 19 окт. № 288. С. 2-3; 26 окт. № 295.
С. 3-4; 1 нояб. № 301. С. 4-5; 2 нояб. № 302. С. 2-3; 10 но-
яб. № 310. С. 3-4; 13 нояб. № 313. С. 3-4; 15 нояб. № 315.
С. 4-5; 22 нояб. № 322. С. 3-5; 29 нояб. № 329. С. 3-4; 30
нояб. № 330. С. 3-4; 6 дек. № 336. С. 2-3; 13 дек. № 343. С. 3-
4; 20 дек. № 350. С. 3-4; 27 дек. № 357. С. 2-3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев. <Отд. изд.: см. № 3.>
С пояснит, примеч. к № 280: «Десятилетие со дня смерти Тургенева
исполнилось почти два месяца назад. Но постигшая меня тяжелая
и продолжительная болезнь помешала мне в то время написать
предлагаемые статьи. Ю. //.».
529. Что такое критика?: «Царь Эдип» Софокла. Перевод с
греческого Ольги Вейсс, с предисловием В. Грингмута.
Издание Женской Классической гимназии. М., 1893 // 14 окт.
№ 283. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
530. По поводу речи князя С. М. Волконского // 20 окт. № 289.
С. 2. Подпись: Ю. H
Речь по поводу митинга представителей Конгресса религий в
Чикаго (23 сент. н. ст.), опубл.: Бочаров А. На выставке в Чикаго: Речь
князя С. М. Волконского (Там же. С. 2—3).
531. Царь Эдип: «Царь Эдип» Софокла. Перевод с греческого
Ольги Вейсс, с предисловием В. Грингмута. Издание
Женской Классической гимназии // 21 окт. № 290. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
532. Театр Корша: «Горячее сердце» Островского. — Малый
театр: «Расплата» (Эгоисты), драма в 4 действиях Е. Гослав-
ского // 24 окт. № 293. С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
533. Нечто о печатном слове: Л. Тихомиров. «Больные места
публицистики». «Русское обозрение», октябрь // 28 окт.
№ 297. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
534. Театр Корша: Бенефис г. Сашина. «Балованное дитя».
Комедия в 4-х действиях Ф. А. Корша. (Сюжет первых трех
-1004-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
актов взят из пьесы Ларронжа «Lolo's Vater») // 31 окт.
№ 300. С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
535. «Культ революции»: Н. А. Любимов. «Крушение монархии
во Франции». Очерки и эпизоды первой эпохи
Французской революции (1787—1790). Москва: Университетская
типография, 1893 // 4 нояб. № 304. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
536. Малый театр: «Ночи безумные...», драматические картины
в 3 действиях, соч. А. В. Деденева. «Дочь короля Рене».
Лирическая драма в 1 действии, в стихах, соч. Андерсена,
перевод В. Зотова. — Театр Корша: Бенефис В. Е. Илькова:
«Коршуны» (Les héritiers Rabourdin*). Провинциальные
сцены в 3 действиях, Эмиля Золя, перевод с французского
Дмитриева//7 нояб. № 307. С. 3—4. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
537. Духовный журнал о Достоевском: С. С. Б. «Пастырское
изучение людей и жизни по сочинениям Ф. М. Достоевского».
«Богословский вестник», октябрь // 11 нояб. № 311. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Критич. анализ статьи С. С. Б. <архим. Антония (Храповицкого)>.
538. Либерализм и народничество: Л. 3. Слонимский: «Наши
теоретики народничества». «Вестник Европы», ноябрь //
18 нояб. № 318. С. 4—5. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
539. Малый театр: «Бешеные деньги» Островского. — Театр
Корша: «Наши дети», комедия в 3 действиях, Г. И. Байрона,
переделана для русской сцены К. Ф. Лычаговым // 21
нояб. № 321. С. 4—5. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
540. Автономная мораль: Профессор А. Гусев. «Религиозность как
основа нравственности». Казань, 1894 // 25 нояб. № 325.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
541. Спектакли Фредерика Февра: <Комедия А. Дюма-сына «Le
Père prodigue» **> // 30 нояб. № 330. С. 5. (Театр, и муз.
известия). Подпись: Ю. Н.
542. Спектакли Фредерика Февра: «Тартюф» // 2 дек. № 332.
С. 5. (Театр, и муз. известия). Подпись: Ю. Н.
Комедия Мольера.
543. Запоздалая апология: «Жизнь замечательных людей»,
биографическая библиотека Ф. Павленкова. — Д. И. Писарев.
* Наследники Рабурдэна (фр.)
* * « Блудный отец» ( фр. )
-1005-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
Его жизнь и литературная деятельность. —
Биографический очерк Е. А. Соловьева. Спб., 1893 // 2 дек. № 332.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
544. Спектакли Фредерика Февра: «Le Demi-Monde» // 4 дек.
№ 334. С. 5. (Театр, и муз. известия). Подпись: Ю. H
Комедия А. Дюма-сына (1855).
545. Малый театр: «Кручина». Драма в пяти действиях,
И. В. Шпажинского // 5 дек. № 335. С. 3. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
546. В чем сущность нашей культуры?: И. И. Иванов. «Новая
культурная сила». «Русская мысль». Ноябрь // 9 дек. № 339.
С. 2—3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
547. Театр Корша: «Флипот», комедия в 3 действиях Ж. Лемет-
ра, пер. Матерна. — Бенефис г-жи Журавлевой: «Горькая
судьбина» Писемского // 12 дек. № 342. С. 3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
548. Как понимают нас иностранцы?: Жюль Леметр. «Этюды
о русских писателях». Одесса, 1893 // 16 дек. № 346. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
549. Малый театр: «Жизнь». Пьеса в 4 действиях И. Н. Пота-
пенка. — Театр Корша: «Не так живи, как хочется»
Островского // 19 дек. № 349. С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
550. Две идеи: По поводу книги Алексея Введенского «Западная
действительность и русские идеалы». Сергиев Посад,
1893//23 дек. №353. С. 2-3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
551. Нечто о современных молодых людях: Л. Л. Толстой.
«Синяя тетрадь», рассказ. «Северный вестник», декабрь//
30 дек. № 359. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
1894
552. Что нового в современных «новизнах»?: В. А. Кожевников.
«Бесцельный труд, "неделание" или дело». Разбор взглядов
Эмиля Золя, Александра Дюма<-отца> и графа Л. Н.
Толстого о труде. Москва, 1893 //6 янв. № 6. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
553. Дневник Амиеля: «Из Дневника Амиеля». Перевод с
французского М. Толстой, под редакцией и с предисловием
графа Льва Толстого. «Северный вестник», январь // 13 янв.
№ 13. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-1006-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
554. Малый театр: «Сестра Нина». Драма в 4-х действиях
П. М. Невежина//16 янв. №16. С. 3. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
555. Опереточная литература: П. Д. Боборыкин. «Перевал».
Роман в 3-х частях. Часть первая. I—XVIII. «Вестник Европы»,
январь // 20 янв. № 20. С. 3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
556. Новый рассказ г. Чехова: А. П. Чехов. «Бабье царство».
«Русская мысль». Январь // 27 янв. № 27. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
557. Спектакли Мунэ-Сюли: «Эрнани» // 28 янв. № 28. С. 3.
Подпись: Ю. Николаев.
Драма В. Гюго (1830).
558. Спектакли Мунэ-Сюли: «Эдип-царь» // 29 янв. № 29. С. 3—
4. Подпись: Ю. Николаев.
Трагедия Софокла (V в. до н. э.).
559. Малый театр: Бенефис А. И. Южина, «Дон-Карлос»:
Трагедия в 5 действиях, соч. Шиллера, в переводе И.
Грекова // 30 янв. № 30. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю.
Николаев.
560. Спектакли Мунэ-Сюли: «Антигона» // 31 янв. № 31. С. 2—
3. Подпись: Ю. Николаев.
Трагедия Софокла (442 до н. э.).
561. Спектакли Мунэ-Сюли. «Гамлет» // 1 февр. № 32. С. 3—4.
Подпись: Ю. Николаев.
562. Спектакли Мунэ-Сюли: «Сид» // 2 февр. № 33. С. 5.
(Театр, и муз. известия). Подпись: Ю. Н.
Трагикомедия П. Корнеля (1636).
563. Современные Поприщины: «Черный монах». Рассказ
А. П. Чехова. «Артист», январь // 3 февр. № 34. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
564. Как сходят с ума современные люди: Ф. А. Свечин.
«Исповедь бывшей душевнобольной». Тула, 1893 года // 10 февр.
№ 41. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
565. Малый театр: Бенефис Г. Н. Федотовой. «Василиса Мелен-
тьева». Драма в 5-ти действиях, в стихах, А. Н.
Островского: <(Личность И<вана> Грозного)> // 13 февр. № 44.
С. 2—3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
566. Нечто о современной молодежи: «Совершеннолетие».
Рассказ Л. Л. Толстого. «Северный вестник». Февраль //
17 февр. № 48. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-1007-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
567. Новые веяния и наша «интеллигенция»: «Перевал». Роман
в 3-х частях. Часть первая, XIX—XXXVI, П. Д. Боборыки-
на // 24 февр. № 55. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
568. Театр Корша: «Борьба за счастье». Драма в 5 действиях
с прологом, соч. Софии Ковалевской и А. Леффлер,
перевод с шведского М. Лучицкой // 27 февр. № 58. С. 4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
569. Старое недоразумение: «А. А. Фет (Шеншин) как поэт,
переводчик и мыслитель» В. Л—ого. «Русская мысль»,
февраль // 3 марта. № 61. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
Реплика по поводу статьи В. Ф. Лазурского.
570. Нечто о современном язычестве: «Перевал». Роман в трех
частях П. Д. Боборыкина. Часть вторая. I—XXII. «Вестник
Европы», март // 10 марта. № 68. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
571. «Научное» праздномыслие: Л. Е. Оболенский.
«Человеческое творчество и эволюция». «Русская мысль». Февраль //
17 марта. № 75. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
572. Нечто о литературе: <(0 литературных «смердах» и их
отношении к русским талантам)> // 24 марта. № 82. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
О К. Н. Леонтьеве. Уп. Л. Толстой, Достоевский, H. H. Страхов,
Н. Я. Данилевский, Ал. Григорьев, Н. К. Михайловский, Н. В. Шел-
гунов и др.
573. По поводу дневника Амиеля: «Из Дневника Амиеля».
«Северный вестник». Март// 31 марта. № 89. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
574. Надо мыслить до конца: По поводу статьи П. А. Каленова
«Спор рассудка с верой». «Вопросы философии и
психологии». Март, книга 2 (22) // 7 апр. № 96. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
575. Кто просвещеннее?: <(0 народе и его руководителях)> //
14 апр. № 103. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Утрата в образованном обществе «поэзии Светлого праздника»
(Пасхи).
576. Анархизм и цивилизация: <(По поводу динамитных взры-
вов)> // 21 апр. № 108. С. 3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Уп. сочинения А. С. Хомякова и Островского, полемика
Достоевского и А. Д. Градовского.
-1008-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
577. По поводу речи Анри // 23 апр. № ПО. С. 3—4. Подпись:
Ю.Н
Анархист Эмиль Анри, осужденный на смертную казнь.
578. Теория и жизнь: <(0 критиках графа Л. Н. Толстого)> //
28 апр. № 115. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Критики — доктринеры и теоретики, не отвечающие на запросы
жизни.
579. Малый театр: «Первая муха». Комедия в 3-х действиях
B. Л. Величко // 1 мая. № 118. С. 3. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
580. Мнения либеральной критики о Писемском: Жизнь
замечательных людей. — Биографическая библиотека Ф. Пав-
ленкова.—«А. Ф. Писемский, его жизнь и литературная
деятельность». — Биографический очерк А. М. Скабичевского.
СПб., 1894 // 5 мая. № 122. С. 3-4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
581. Без догмата: По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Буддистские настроения в поэзии». «Вестник Европы», май //
12 мая. № 129. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
582. «Добрые намерения»: По поводу брошюры Ив.
Городецкого «Этическое воспитание в Америке и Германии» //
19 мая. № 136. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
583. Старое и новое: По поводу повести В. Микулич
«Зарницы». «Северный вестник». Апрель // 26 мая. № 143. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
584. Старая погудка на новый лад: Генрих Ибсен.
«Привидения», драма в 3-х актах. Перевод с норвежского К.
Бальмонта. М., 1894 // 2 июня. № 150. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
585. Нечто об отце Иоанне: Иван Щеглов. «В защиту отца
Иоанна». «Русское обозрение». Июнь// 9 июня. № 156.
C. 4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Уп. повесть Лескова «Полунощники» — «скверный и неприличный
пасквиль, направленный против отца Иоанна».
586. «Северный вестник» о либерализме: <(0 теории и жиз-
ни)> // 16 июня. № 163. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Ответ на критику статьи Г.-О. «Теория и жизнь».
587. Малый театр: Нечто о старом и новом театре. —
Несколько слов об исполнении «lope от ума». — «Сиятельный зять»,
комедия в 4-х действиях, Э. Ожье и Ю. Сандо. (Le gendre
-1009-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
de M. Poirier*). Перевод с французского А. Д. Мясоедо-
ва // 21 авг. № 228. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю.
Николаев.
588. Странная статья: Кн. С. Трубецкой «Противоречия нашей
культуры». «Вестник Европы». Август: <(0
славянофильстве) > // 25 авг. № 232. С. 3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
589. Театр Корша: «Не все коту масленица» Островского //
28 авг. № 235. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
590. Ответ «Северному вестнику»: <(0 либерализме)> // 1 сент.
№ 239. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
591. Театр Корша: «Нашла коса на камень» (Der herr Senater).
Комедия в 3-х действиях, соч. Шентана и Кадельбурга,
переделка для русской сцены Ф. А. Корша // 4 сент. № 242.
С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
592. Во что верил Достоевский?: «Легенда о Великом
Инквизиторе Достоевского». Опыт критического комментария
В.Розанова. С.-Петербург, 1894//8 сент. №246. С. 3;
15 сент. № 253. С. 3-4. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев. Назв. 2-й части статьи: «Во что веровал Достоевский?»
593. Малый театр: «Рай земной», комедия в 5 действиях, Е.
Карпова//11 сент. №249. С. 3. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
594. Письмо к издателю: <(По поводу г. Амфитеатрова)> //
12 сент. № 250. С. 4. Подпись: Юрий Говоруха-Отрок.
В связи с фельетоном «Москва» Old Gentleman'a <А. В. Амфитеатро-
ва> в газ. «Новое время» (1894. 10 сент. №6657. С. 2), в котором
была предана гласности фраза Г.-О. из частного разговора («Ну,
Александр Валентинович, если после всех услуг, оказанных вам
"Московскими ведомостями", вы не пошлете в редакцию, по меньшей мере,
дюжину шампанского, у вас черствое сердце! Вы чудовище
неблагодарности! И за что только мы вас так возлюбили?») и давались
цинично-развязные характеристики «столпам» «Московских
ведомостей» — Л. А. Тихомирову и Г.-О.
595. Несколько доброжелательных советов гг. фельетонистам
вообще и г. Амфитеатрову в частности: (По поводу
фельетона г. Амфитеатрова в «Новом времени») // 14 сент.
№ 252. С. 4. Подпись: Старый литератор.
596. Театр Корша: «Madame Sans-Gêne». Комедия в 4
действиях, соч. В. Сарду и Э. Моро. Перевод с французского
* Зять г. Пуарье (фр.)
-1010-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
Ф. А. Корша//18 сент. №256. С. 3—4. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
597. Л. Н. Толстой как литературный критик: Пои де Мопассан.
«Монт-Ориоль» с предисловием Л. Н. Толстого. М, 1894 //
22 сент. № 260. С. 2-3; № 267. 29 сент. С. 3-4; 6 окт. № 274.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
598. Малый театр: «В разлуке». Комедия в 4 действиях Е. П. Го-
славского. — «Бэби». Комедия в 3 действиях Н.
Северина//25 сент. №263. С. 3. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
599. А. А. Григорьев: (По поводу исполнившегося
тридцатилетия со дня его смерти) // 28 сент. № 266. С. 3—4. Подпись:
Ю. Николаев.
600. Малый театр: «Непогрешимый». Комедия в 5 действиях
и 6 картинах П. М. Невежина // 9 окт. № 277. С. 3—4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
601. Маленькие этюды о больших вопросах: Убийство Карно //
10 окт. № 278. С. 2; 15 окт. № 283. С. 2. Подпись: Скромный
летописец.
602. По поводу постановки «Ревизора» на сцене театра
Корша // 11 окт. № 279. С. 4. Подпись: Ю. Николаев.
603. Еще о «Северном вестнике» и о либерализме // 13 окт.
№ 281. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
604. Театр Корша: Бенефис Е. В. Омутовой. «Васантесэна».
Драма в 5 действиях в стихах, по древнеиндийской поэме царя
Судраки, по немецкому подлиннику Эмиля Поля, перевод
И. Н. Иванова-Афанасьева // 16 окт. № 284. С. 3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
605. Нечто о современной беллетристике: По поводу иных
журнальных толков: <(0 причинах упадка творчества) > //
20 окт. № 288. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Уп. И. А. Кущёвский, Н. Г. Помяловский, Г. И. Успенский,
Добролюбов, Чернышевский, Тургенев, Достоевский, Чехов, Короленко и др.
606. Значение Императора Александра III в истории развития
нашей культуры//27 окт. №295. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
607. Смысл истории: По поводу статьи H. H. Страхова
«Исторические взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Данилевского».
«Русский вестник», октябрь // 3 нояб. № 302. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-1011-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
608. Чему учить народ?: По поводу статьи «Не пора ли
подумать?». «Русское обозрение», ноябрь//10 нояб. № 309.
С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Статья подписана криптонимом «Православный» и имеет
подзаголовок «Письмо в редакцию по поводу одного доброго начинания»
(имеется в виду издание в Петербурге Поли. собр. соч. свт. Иоанна
Златоуста). Автор полагает, что «вымышленные рассказы могут
легко вести к соблазну» (РО. Т. 30. Нояб. С. 183), имея в виду беллетри-
зованную назидательную литературу для народа.
609. Жюль Симон о власти русского царя // 11 нояб. № 310.
С. 2. Подпись: Ю. Г.
По поводу фрагмента статьи Эдуарда (!) Симона «L'Empereur
Guillaume II» (La Revue de Paris. 1894. l.VIII. № 13. P. 464), где
сопоставляются императоры России и Германии: «Россия еще не вышла из
поэзии и традиций Средних веков; Германия есть добыча школы».
610. По поводу речи В. И. Ламанского: <(0 значении
императора Александра Ш)> // 17 нояб. № 316. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
Речь в общем собрании членов С.-Петербургского славянского
благотворительного общества 10 нояб. 1894 г.
611. О памятнике Императору Александру III//24 нояб.
№ 323. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
612. Никитский театр: «Арлезианка, или С сердцем не шутят».
Комедия в 5 действиях, соч. Альфонса Доде, пер. М. В. Кар-
неева, музыка Визе. — Театр Корша: «Летние грезы».
Комедия в 3 действиях, В. Крылова // 27 нояб. № 326. С. 3—4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
613. Несколько замечаний о комедии «Горе от ума» // 1 дек.
№ 330. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
В связи с постановкой пьесы в Русском драматическом театре
Ф. А. Корша.
614. Никитский театр: «Цветы просвещения», комедия в 3
действиях г. Сикевича // 4 дек. № 333. С. 3. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
615. Один из редакторов «Одесского вестника» // 4 дек. № 333.
С. 5. (Биографии). Подпись: Ю. Г. <Отд. изд.: см. № 4.>
Мемуарный очерк о Константине Бонифатьевиче (Вонифатьевиче)
Картамышеве (1819—1880), ст. препод. 2-й Одесской гимназии, где
Г.-О. учился в 1850-х гг. Картамышев поместил в «Одесском
вестнике» его перевод рассказа И. Л. Эвальда «Благодарный еврей».
616. Маленькие этюды о больших вопросах: Источник
анархизма // 8 дек. № 337. С. 4. Подпись: Скромный летописец.
-1012-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
617. Признания г. Репина: «Николай Николаевич Ге и наши
претензии к искусству». Очерк И. Е. Репина. Ежемесячные
литературные приложения к «Ниве» // 15 дек. № 344. С. 4;
22 дек. № 351. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
618. Заметка: <(0 К. Б. Картамышеве)> // 16 дек. № 345. С. 5.
Подпись: Ю. Г.
По поводу иронической статьи редактора «Новороссийского
телеграфа» М. П. Озмидова «Литературный курьез» — отклике на очерк
Г.-О. «Один из редакторов "Одесского вестника"».
619. Гастроли А. М. Колосовой в Москве // 24 дек. № 353. С. 3.
Подпись: Летописец.
620. Никитский театр: «Бой бабочек», комедия в 4 действиях
Г. Зудермана // 25 дек. № 354. С. 4—5. (Театр, хроника).
Подпись: Ю. Николаев.
1895
621. Новые настроения: «Одиночество». Рассказ Т. Л. Щепки-
ной-Куперник. «Русская мысль». Декабрь: <(0 настроениях
современной молодежи)> // 5 янв. № 5. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
622. Малый театр: Бенефис г. Рыбакова. «Золото». Комедия
в 4-х действиях Вл. И. Немировича-Данченко // 8 янв.
№ 8. С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
623. Новый роман г. Боборыкина: «Ходок». Роман в 3-х частях.
Часть I. <Гл.>1-Х\Т. П.Д. Боборыкина// 12 янв. № 12.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
624. Малый театр: Бенефис М. П. Садовского. «Лес», комедия
в 5-ти действиях А. Н. Островского // 15 янв. № 15. С. 3.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
625. <Рец. на публ.:> И. Гончаров. «Намерения, задачи и идеи
романа "Обрыв"». Критический очерк. «Русское обозрение»,
январь// 19 янв. №19. С. 3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
626. Религия и наука: Л. Толстой. «Противоречия
эмпирической нравственности». «Северный вестник». Январь //
26 янв. № 26. С. 3; 2 февр. № 33. С. 2-4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
627. Бенефис г. Макшеева: «Горькая судьбина» Писемского //
29 янв. № 29. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
628. Малый театр: Бенефис Н. И. Музиля. «Невольницы».
Комедия в 4-х действиях А. Н. Островского //5 февр. № 36.
С. 4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
-1013-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
629. Новиков и его друзья: В. О. Ключевский. «Воспоминание
о Н. И. Новикове и его времени». «Русская мысль»,
январь // 9 февр. № 40. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
630. Несколько слов о К. Н. Леонтьеве: <(По поводу статьи
отца Фуделя)> // 16 февр. № 46. С. 3—4. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
В связи со статьей свящ. И. И. Фуделя «Культурный идеал К. Н.
Леонтьева» (РО. 1895. Т. 31. Янв. С. 257-280).
631. «Культ любви»: П. Боборыкин. «С убийцей». Повесть.
«Северный вестник», февраль // 23 февр. № 53. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
632. Дело Палем // 25 февр. № 55. С. 1-2. Подпись: Ю. H
Оправдание присяжными Ольги Палем, обвиненной в убийстве
своего любовника студента Александра Довнара, отказавшегося на ней
жениться, и недовольство А. С. Суворина этим вердиктом суда, —
в его «Маленьком письме» № ССХШ (Новое время. 1895. 20 февр.
№6817. С. 1).
633. По поводу статьи кн. Ухтомского // 28 февр. № 58. С. 3-4.
Подпись: Скромный летописец.
Статья кн. Э. Э. Ухтомского «Чудовищная идея» (MB. 1895. 27 февр.
№ 57. С. 2) — о книге «Germania triumphans» (Berlin, 1895).
634. Нечто о русской жалостливости: <(По поводу романа
А. Додэ «Маленький приход»)> // 2 марта. № 60. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
Отношение русских к падшим женщинам.
635. По поводу вопроса о суммах, пожалованных Государем //
4 марта. № 62. С. 3—4. Подпись: Скромный летописец.
В связи со статьей Л. А. Тихомирова «Личное объяснение по поводу
литературной кассы взаимопомощи» (MB. 1895. 3 марта. № 61. С. 2).
636. Новая повесть Л. Н. Толстого. I. Мужик Никита // 9
марта. № 67. С. 3; П. Кулак // 16 марта. № 74. С. 3; III. Грубая
вера // 23 марта. № 81. С. 3; IV. Любовь и страх // 30
марта. № 88. С. 3; V. «Смертный страх» // 6 апр. № 93. С. 3-4;
VI. Смерть // 14 апр. № 101. С. 3—4; VII. Общее
заключение // 20 апр. № 107. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
«Хозяин и работник».
637. Спектакли Э. Росси: I. Король Лир; И. Шейлок // 8 апр.
№ 95. С. 3-4; III. Отелло // 9 апр. № 96. С. 3; IV Смерть
-1014-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
Иоанна Грозного // 11 апр. № 98. С. 3—4; V. Гамлет //
22 апр. № 109. С. 4. Подпись: Ю. Николаев.
«Трагедия А. Толстого — слабая вещь. А. Толстой, русский человек по
духу и чувству, русский, когда он проявляет себя как лирик, все же
посмотрел на Грозного с барской, так сказать, точки зрения, и
Грозный у него вышел чем-то совершенно неопределенным: не то это
какой-то полоумный тиран, не то несчастный старик,
болезненно-капризный самодур, который был бы весьма незначительным, если бы
не имел огромной власти. Пьеса Толстого очень искусно сделана, но
она вся построена на внешних эффектах, достигаемых резкими
контрастами, которых, конечно, много можно было найти в истории
жизни и настроений Грозного» (№ 98, с. 3).
638. Спектакли в Обществе литературы и искусства. — Малый
театр: «Последняя жертва», комедия Островского //
16 апр. № 103. С. 4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
639. Спектакль Общества искусства и литературы <так!>:
«Последняя жертва». Комедия в 5 действиях А. Н.
Островского // 24 апр. № 111. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю.
Николаев.
640. Новый рассказ А. П. Чехова: А. П. Чехов. «Супруга»,
рассказ. Сборник Общества любителей российской
словесности «Почин» // 27 апр. № 114. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
641. Малый театр: Спектакль в память А. Н. Островского:
Первое действие комедии «Лес».— Сцена третьего действия
из комедии «Волки и овцы». — «Таланты и поклонники»,
комедия в 4-х действиях А. Н. Островского // 30 апр.
№ 117. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
642. Две статьи г. Вл. Соловьева: Вл. Соловьев. «Жалость и
альтруизм». — «Религиозное начало нравственности». «Книжки
Недели», март, апрель //4 мая. № 121. С. 3; 11 мая. № 128.
С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
643. Драма Метерлинка <«Тайны души»> // 18 мая. № 135. С. 3.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
644. Мнение Иванов Ильичей о «Хозяине и работнике»: Л. С.
«Новый рассказ гр. Л. Н. Толстого». «Вестник Европы»,
май // 25 мая. № 141. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю.
Николаев.
Критический анализ рецензии Л. С. <Л. 3. Слонимскогох
645. <Рец. на кн.:> H. H. Страхов. «Критические статьи».
Издание 3-е. СПб., 1895 // 1 июня. № 148. С. 3-4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
-1015-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
646. Общество и духовенство: По поводу статьи С. А. Рачинско-
го «Церковная школа». «Русское обозрение», июнь//
8 июня. № 155. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
647. Философ в роли критика: А. А. Козлов. «Анализ последнего
произведения гр. Толстого "Хозяин и работник"».
«Вопросы философии и психологии». Книга 3-я //15 июня.
№ 162. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
648. Процесс Галилея: Н. А. Любимов. «Книга Галилея и ее
осуждение». «Русский вестник». Июнь//22 июня. №169.
С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
649. Смерть Пушкина: «Записки О. А. Смирновой». «Северный
вестник». Май//29 июня. №176. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
650. Н. И. Костомаров // 6 июля. № 183. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
И. У. Палимпсестов о религиозности «либерального историка»
Н. И. Костомарова.
651. Малый театр: «Ревизор».—Театр Корша: «Нора», драма
Ибсена // 27 авг. № 135. С. 3. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
652. Малый театр: «Мираж». Комедия в 5 действиях А. А.
Вербицкой // 3 сент. № 242. С. 3. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
653. Что такое война?: Влад. Соловьев. «Смысл войны».
«Ежемесячные литературные приложения к Ниве». № 7 // 14 сент.
№ 253. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
654. Малый театр: «Родина», драма в 4-х действиях Германа Зу-
дермана, пер. Ф. Куманина // 17 сент. № 256. С. 3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
655. Смысл смерти: Генрих Друммона «Естественный закон в
духовном мире». «Русская беседа». Август, 1895 г. // 21 сент.
№ 260. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
656. Театр Корша: «Правда — хорошо, а счастье —лучше».
Комедия в 4-х действиях А. Н. Островского //24 сент. № 263.
С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
657. Мнение Брандеса о Гамлете: Георг Брандес. «Гамлет».
Перевод с датского. «Русская мысль». Сентябрь // 28 сент.
№ 267. С. 3-4; 5 окт. № 274. С. 3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
658. Малый театр: «Два лагеря». Комедия в 4-х действиях
Н. И. Тимковского (Криницкого) // 8 окт. № 277. 3—4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
-1016-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОБОРУХИ-ОТРОКА =
659. По поводу статьи С. А. Рачинского: С. А. Рачинский.
«Церковная школа». «Русское обозрение». Октябрь //12 окт.
№ 281. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
660. Театр Корша: бенефис г. Трубецкого. «Гамлет»
Шекспира // 15 окт. № 284. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю.
Николаев.
661. Утилитаризм и альтруизм: По поводу статьи Вл. Соловьева
«Мнимые начала нравственного поведения». «Вопросы
философии и психологии. 1895 г. Книга 4-я //19 окт.
№ 288. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
662. Малый театр: «Дворянское гнездо», драма в 4-х действиях
и б^ги картинах (по Тургеневу) Петра Вейнберга //22 окт.
№ 291. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
663. Бедная невеста: По поводу рассказа Чехова «Анна на шее».
(«Русские ведомости», № 292) // 26 окт. № 295. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
664. Наивная статья: Л. С. «Наши направления в печати и в
обществе». «Вестник Европы». Октябрь //2 нояб. № 302.
С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
О статье Л. 3. Слонимского.
665. Малый театр: «Старый закал», драма в 5 действиях, соч.
князя А. И. Сумбатова // 5 нояб. № 305. С. 3. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
666. Есть ли противоположность между нравственностью и
правом?: Вл. Соловьев. «Нравственность и право». «Вестник
Европы». Ноябрь // 9 нояб. № 309. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
667. Театр Корша: бенефис г. Добровольского: «В чужом пиру
похмелье», комедия в 2-х действиях А. Н. Островского. —
«Чем ушибся, тем и лечись» (Donna Diana), комедия в 3-х
действиях, в стихах <К. А. Веста, переделка комедии «El
desden con el desden» *>, Моретто, перев. Виктора
Крылова//12 нояб. №311. С. 3. (Театр, хроника). Подпись:
Ю. Николаев.
668. Карамзин: К. Н. Бестужев-Рюмин. «Николай Михайлович
Карамзин. Очерк жизни и деятельности». СПб., 1895 //
16 нояб. № 316. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
669. Малый театр: «Честь». Комедия в 4-х действиях Генриха
<так!> Зудермана, пер. В. Крылова // 19 нояб. № 319. С. 3.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
* «За презрение — презрение» (исп.)
-1017-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
670. Новый рассказ А. П. Чехова: А. П. Чехов. «Убийство».
Рассказ. «Русская мысль», ноябрь // 23 нояб. № 323. С. 3; 7 дек.
№ 337. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
671. Выставка картин В. В. Верещагина // 25 нояб. № 325. С. 3;
29 нояб. № 329. С. 3-4. Подпись: Ю. H
672. Малый театр: «Кубок». Трагедия в 2-х действиях и 4-х
картинах лорда Теннисона. Пер. Н. Мирович. — «Отрывок».
Сцены в 1-м действии Гоголя // 26 нояб. № 326. С. 3.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
673. Малый театр: «Власть тьмы». Драма Л. Н. Толстого //
3 дек. № 333. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
674. Спектакль Общества искусства и литературы:
«Самоуправцы». Трагедия в 5 действиях Писемского // 10 дек. № 340.
С. 3—4. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
675. «Тайны души», драма в одном действии Меттерлинка
<так!> // 13 дек. № 343. С. 5. (Театр и музыка). Подпись:
Ю.Н.
676. <Комедия «Бедность не порок» Островского в постановке
М. В. Лентовского>* // 13 дек. № 343. С. 5. (Театр и
музыка). Подпись: Ю. H
677. Нечто о государстве и самодержавии: Вл. Соловьев.
«Значение государства». «Вестник Европы». Декабрь //14 дек.
№ 344. С. 4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
678. Малый театр: «Король Лир», трагедия Шекспира//
17 дек. № 347. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
679. Последний день выставки картин В. В. Верещагина //
17 дек. № 347. С. 3-4. Подпись: N.
680. Император Николай I и Пушкин: «Записки А. О.
Смирновой». «Северный вестник». Декабрь // 21 дек. № 351. С. 3—
4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
681. Нечто о современной беллетристике и критике: А. Чехов.
«Ариадна». Рассказ. «Русская мысль». Декабрь // 28 дек.
№ 357. С. 2. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
682. Малый театр: «Темная сила», драма в 5 действиях, соч.
И. В. Шпажинского // 31 дек. № 360. С. 5. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
1896
683. По поводу статьи В. В. Розанова: В. Розанов. «Открытое
письмо к г. Алексею Веселовскому». «Русское обозрение».
Декабрь // 4 янв. №4. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
-1018-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
684. Спектакли Э. Росси: Несколько замечаний о «Гамлете». —
«Скупой рыцарь» Пушкина // 7 янв. № 7. С. 3—4. (Театр,
хроника). Подпись: Ю. Николаев.
685. Нечто о нашей молодежи: По поводу статьи Л. Тихомирова
«Что делать молодежи?». «Русское обозрение». Январь //
11 янв. № 11. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
686. Чего нам опасаться?: Вл. Соловьев. «Византизм и Россия».
«Вестник Европы», январь // 18 янв. № 18. С. 3—4. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
687. Спектакли Э. Росси: «Макбет», трагедия Шекспира//
21 янв. № 21. С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
688. Ф. М. Достоевский: (По поводу исполнившегося
пятидесятилетия от начала его литературной деятельности) //
25 янв. № 25. С. 3—4. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
689. Н. Н. Страхов: <(Некролог)> // 27 янв. № 27. С. 2.
Подпись: Ю. Николаев.
690. Нечто о судьбе русских талантов (по поводу
исполнившегося двадцатипятилетия сценической деятельности
М. Н. Ермоловой). - Бенефис Э. Росси // 28 янв. № 28.
С. 3. (Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
691. Н. Н. Страхов // 1 февр. № 32. С. 2-3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
692. Поэзия Полонского: Полное собрание стихотворений
Я. П. Полонского в пяти томах. Издание, просмотренное
автором. СПб., 1896. Издание А. Ф. Маркса // 8 февр.
№ 38. С. 2-3; 15 февр. № 45. С. 3-4; 18 февр. № 48. С. 3-4;
22 февр. №52. С. 3-4; 25 февр. №55. С. 3-4; 29 февр.
№ 59. С. 3; 3 марта. № 62. С. 3-4; 7 марта. № 66. С. 3-4;
10 марта. № 69. С. 3-4; 14 марта. № 73. С. 3-4; 17 марта.
№ 76. С. 3. (Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
693. О значении монашества: «Луг духовный». Перевод с
греческого священника М. И. Хитрова. Издание
Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 1896 //21 марта. № 80. С. 3—4.
(Лит. заметки). Подпись: Ю. Николаев.
О книге («синайском патерике»), составленной монахами Иоанном
Мосхом и Софронием Иерусалимским (VII в.).
694. «Гражданская поэзия». Статья первая // 31 марта. № 87.
С. 2—3; Статья вторая: Чем объясняется популярность
Некрасова? — Отчего он ее потерял. — Некрасов-поэт и
Некрасов-версификатор. — В чем источник его поэзии? —
Истинный ее смысл. — Покаяние и казнь. — В чем оправдание
-1019-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
Некрасова? // 2 апр. № 89. С. 3—4; Статья третья: Что
такое искренность? — «Бред куриной души». —
Революционные стихотворения. — В чем их фальшь. — «Сумрак
каземата». — Пример из Некрасова // 6 апр. № 93. С. 3—4; Статья
четвертая: Муза Некрасова. — Что она обещала? — Как
сдержала эти обещания. — Судьба поэта «озлобленного»
и судьба поэтов «незлобивых». — Пушкин и Некрасов. — Что
и кого «карал» Некрасов. — Смысл этой «кары». —В чем
сущность его «гражданских» стихов // 11 апр. № 98. С. 3.
Подпись: Ю. Николаев.
695. Театр Солодовникова: «Ганеле», фантастические сцены
в двух действиях Г. Гауптмана //7 апр. № 94. С. 3—4.
(Театр, хроника). Подпись: Ю. Николаев.
696. Несколько слов о Н. Н. Страхове: Б. В. Никольский.
«Николай Николаевич Страхов». Критико-биографический
очерк. СПб., 1896 // 20 июня. № 167. С. 3^. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
697. Нечто о ведьмах и привидениях: По поводу статьи Н. Иван-
цова «Основной принцип красоты». «Вопросы
философии и психологии». Книга 3-я, май—июнь: <(0
сверхъестественном у Шекспира)> // 29 июня. № 176. С. 3; 4 июля.
№ 181. С. 3; 11 июля. № 188. С. 3. (Лит. заметки). Подпись:
Ю. Николаев.
Интерпретации «Гамлета» и «Макбета» У. Шекспира.
698. Офелия: По поводу статьи Н. Иванцова «Основной
принцип красоты». «Вопросы философии и психологии».
Книга 3-я, май—июнь //18 июля. № 195. С. 3. (Лит. заметки).
Подпись: Ю. Николаев.
699. «Герои времени»: Жизнь замечательных людей,
биографическая библиотека Ф. Павленкова. «Н. А. Добролюбов, его
жизнь и литературная деятельность». Биографический
очерк А. М. Скабичевского // 25 июля. № 202. С. 3. (Лит.
заметки). Подпись: Ю. Николаев.
3) «Русское слово» (1895-1896)
1895
700. Москва, 1 января // 1 янв. № 1. С. 1—2. Без подписи.
«В чем наша программа, в чем наше мировоззрение, каковы наши
убеждения? <...> Вот почему мы верим в три краеугольные основы
русской жизни, и наше мировоззрение может быть выражено этими
тремя словами: Православие, Самодержавие и Народность» (с. 1).
-1020-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА =
701*. Памяти Императора Александра III: (Сборник «Моск.
вед.». Известия, статьи, перепечатки. Изд. С.
Петровского. Москва, 1894) // 5 янв. № 4. С. 1. Без подписи.
702*. Прелести парламентского режима // 6 янв. № 5. С. 1—2.
Без подписи.
По поводу отставки президента Франции Ж. Казимира-Перье.
703*. Праздные мечты // 15 янв. № 14. С. 1—2. Подпись: ***.
Мечты интеллигенции об «увенчании здания» (конституции). Уп.
персонажи Салтыкова-Щедрина.
704*. Аппетиты «Вестника Европы» // 26 февр. № 55. С. 1—2.
Без подписи.
По поводу Высочайшего указа от 13 янв. 1895 г. о пособиях
нуждающимся публицистам и дарования на эти нужды 50 тыс. руб.
705. Выставка картин Товарищества южнорусских
художников // 7 марта. № 64. С. 1. Подпись: * *.
В Москве, на Петровке (в бывшем помещении книжного магазина
М. О. Вольфа).
706. Две выставки картин // 21 марта. № 78. С. 1—2. Подпись:
* *. <Статья не окончена. >
Первая выставка картин художников исторической живописи в
Историческом музее.
707. Передвижная выставка картин//18 апр. №105. С. 1.
Подпись: * *.
23-я передвижная выставка картин в Москве. «Покорение Сибири
Ермаком» В. И. Сурикова. Картины В. Е. Маковского, Н. А. Ярошен-
ко, И. И. Шишкина и др.
1896
708. Периодическая выставка картин // 30 янв. № 29. С. 2;
7 февр. № 36. С. 1. Подпись: Z
Картины М. В. Нестерова «Св. Мученица», «Богоявление» и
«Александр Невский» (№ 29); Акварели Е. Д. Поленовой, картины Ф. А.
Малявина «За книгой», «Крестьянка» и «Крестьянская девушка»,
В. Н. Мешкова «На лоне природы», В. Е. Маковского «Ромео и Юлия»
и др. (№36).
709. Художественные выставки в Москве. I. Выставка
изображений Христа // 2 апр. № 87. С. 2; II // 9 апр. № 94. С. 1;
III // 16 апр. № 101. С. 1; IV. 19 апр. № 104. С. 1. Подпись:
* *(в№94: * ).
«...Выставка <изображений Христа> производит "смущающее"
впечатление...» (№ 94); Картина В. Д. Поленова «Среди учителей». «На
мой взгляд, г. Поленов, в стремлении достигнуть возможной архео-
-1021-

БИБЛИОГРАФИЯ ПЕЧАТНЫХ РАБОТ ГОВОРУХИ-ОТРОКА
логической и местной верности, т. е. правды внешней, опускает из
вида, более чем допустимо, правду внутреннюю. Отсюда проза,
которая заменяет в его картинах удивительную поэзию евангельского
повествования» (№ 101); «Мистико-религиозная» картина А. Н. Вы-
езжева «Грезы» «есть бессознательная профанация»; картины
А. Е. Архипова «Поденщицы на чугунолитейном заводе»,
Н.А.Касаткина «Смена. Углекопы», Н. П. Богданова-Бельского «Устный счет.
В народной школе С. А. Рачинского», H. H. Дубовского «В чужих
краях»; портреты Н. К. Бодаревского и его картина «Ах, как жарко» и др.
710. Москва, 29 июля//30 июля. № 203. С. 1. Без подписи
(авт. — А. А. Александров?).
В составе передовой статьи перепечатана передовица Г.-О. (с
указанием его имени) (см. № 700). <3десь же упоминается о еще
«нескольких статьях» Г.-О. в газете; с большей или меньшей уверенностью ему
можно атрибутировать статьи № 701— 709.>

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
Г.-О. — Ю. Н. Говоруха-Отрок
Учреждения
ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации.
ГПИБ — Государственная публичная историческая
библиотека.
ИМЛИ — Институт мировой литературы РАН.
ИРЛИ — Институт русской литературы РАН.
НИОР — научно-исследовательский отдел рукописей.
ОР — отдел рукописей.
РГАЛИ — Российский государственный архив литературы
и искусства.
РГБ — Российская государственная библиотека.
РГИА — Российский государственный исторический архив.
РНБ — Российская национальная библиотека.
РО — рукописный отдел.
РАН — Российская академия наук.
Периодические издания
MB — «Московские ведомости».
PB — «Русский вестник».
РО — «Русское обозрение».
ЮК — «Южный край».
-1023-

АННОТИРОВАННЫЙ
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
А. Г., лит. обозреватель журн. «Рус. обозрение» 919
А. К.-см. Круглое А. В. 946
А. С, театр, рецензент газ. «Моск. ведомости» (1890-е) 916
Августин Блаженный Аврелий (Augustinus Sanctus; 354—430),
христианский теолог, виднейший представитель западной
патристики 422
Авель (букв, «пар», суета, плач), второй сын Адама, убитый
своим братом Каином 469, 877
Аврелин М. К., эстетик (1890-е) 747, 910, 1002
Авсеенко Василий Григорьевич (1842—1913), беллетрист,
критик, публицист 824
Адам (букв, «человек»), прародитель человечества 517, 877
Айвазовский Иван Константинович (имя при рождении — Ован-
нес Айвазян; 1817—1900), художник-маринист, баталист,
коллекционер, меценат 932
Акимова Надежда Николаевна, двоюр. сестра В. М. Гаршина 928
Акимова Наталья Владимировна, двоюр. сестра В. М. Гаршина
928
Акимова Татьяна Владимировна, двоюр. сестра В. М. Гаршина
928
Аксаков Иван Сергеевич (1823—1886), публицист, поэт,
обществ, деятель, журналист-издатель 204, 246, 257, 390, 514,
515, 855, 902, 975
Аксаков Константин Сергеевич (1817—1860), публицист,
историк, лингвист и поэт 203, 844
Аксаков Сергей Тимофеевич (1791—1859), писатель, мемуарист
933, 934, 950, 970, 975, 981, 988
Аксаковы 183,401,406,665, 95S
Аладьин А. Е., студент, обличенный в краже 960, 961
Александр I Обренович (1876 —убит в 1903), король Сербии
(с 1889) 953
-1024-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Александр I Павлович, Благословенный (1777—1825), рос.
император (с 1801) 299
Александр II Николаевич, Освободитель (1818—1881), рос.
император (с 1855) 401, 520, 883
Александр III Александрович, Миротворец (1845—1804), рос.
император (с 1881) 801, 931, 1011, 1012, 1021
Александр Македонский, Александр Великий (356—323 до н. э.),
царь Македонии (с 336), полководец, создатель
крупнейшей мировой монархии древности 58, 287, 289, 290
Александр Невский (1220 или 1221—1263), кн. Новгородский
(1236-1251) и Тверской (1247-1252), вел. кн. Владимирский
(с 1252); св. 1002,1021
Александров Анатолий Александрович (1861—1930), педагог,
поэт, журналист, ред. журн. «Рус. обозрение» (1892—1898)
и газ. «Рус- слово» (1894-1898) 784-787, 800, 801, 839, 916-
919, 931, 976, 994, 1022
Александров Владимир Александрович (1856 — после 1918),
драматург 1002
Александрова Надежда Всеволодовна (?—1882), знакомая Г.-О.
925
Алексеев Василий Иванович (1848—1919), бывш.
революционер, учитель старших детей Л. Н. Толстого 233
Алексеев Михаил Павлович (1896—1981), литературовед,
академик (1958) 856
Алексеев Николай Александрович (1852—1893),
предприниматель, благотворитель; городской голова Москвы (1885—
1893) 980
Алмазов Борис Николаевич (1827—1876), поэт, переводчик, лит.
критик, прозаик 68, 71, 991, 993
Альбов Михаил Нилович (1851—1911), беллетрист 957
Амвросий (Аврелий Амвросий, Aurelius Ambrosius; ок. 339—
397), свт., еп. Медиоланский (с 373), один из великих
западных отцов Церкви 400, 406, 409, 885
Амвросий (в миру, до 1877, — прот. Алексей Иосифович Ключа-
рев; 1820—1901), архиеп. Харьковский и Ахтырский (с 1882),
богослов, проповедник 835, 836, 863, 967, 991
Амвросий Оптинский (в миру, до 1840, —Александр
Михайлович Гренков; 1812—1891), прп., иеросхим., старец калуж.
Введенской Оптиной пустыни 9, 24, 125, 182, 186, 807, 816,
831, 839, 841, 949
Амиель (Амьель, Amiel) Анри Фредерик (1821—1881), швейцар,
писатель, поэт, мыслитель-эссеист 214, 845, 1006, 1008
-1025-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Амфитеатров Александр Валентинович (псевд. — Old Gentle-
ment; 1862—1938), прозаик, публицист, лит. и театр, критик,
драматург 1010
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан (1805—1875), дат. прозаик,
поэт 1005
Андреев Леонид Николаевич (1871—1919), прозаик, драматург
740
Андреевский Сергей Аркадьевич (1847—1918), поэт, лит.
критик, судеб, оратор 970, 987
Анри (Henry) Эмиль (1872 — казнен в 1894), фр.
анархист-террорист 755, 912, 1009
Антей (Avraloç), в др.-греч. мифологии великан, получавший
необоримую силу от соприкосновения с матерью Геей (см.)
851
Антоний (в миру, до 1885,—Алексей Павлович Храповицкий;
1863—1936), богослов, философ; архим., ректор
Московской (с 1891) и Казанской (с 1894) духов, академий; позднее
(с 1914) архиеп. Харьковский и Ахтырский, митр. Киевский
и Галицкий (с 1918), 1-й пред. Архиер. синода РПЦ за
границей (с 1921) 8, 69, 256, 264, 815, 846, 847, 852, 993, 1005
Антонович Максим Алексеевич (1835—1918), лит. критик,
публицист, философ 47, 48, 85, 86, 88, 91, 218, 826, 959
Анчаров-Эльстон (Анчаров, наст. фам. — Дубровский)
Александр Владимирович (1867—1901), актер Малого театра
(1892-1895) 994
Ариадна ('Apiuôvn), в др.-греч. мифологии дочь критского царя
Миноса и Пасифаи, помогшая Тесею выбраться из
лабиринта, где обитал минотавр 227, 583, 688, 694, 695, 903, 1018
Аристотель ('Арютоте^гс; 384—322 до н. э.), др.-греч. философ,
ученый 324, 326, 862
д'Арк (dArc) Жанна, Орлеанская дева (1412—1431), нац.
героиня Франции, одна из главнокомандующих фр. войсками
в Столетней войне 999
Арсеньев Константин Константинович (1837—1919), правовед,
журналист, историк, лит. критик; обществ, и земский
деятель, адвокат (1866—1874), чиновник в Сенате (1874—1882)
56, 825, 842, 920, 953, 960, 966
Архипов (фам. по отчиму — Пыриков) Абрам Ефимович (1862—
1930), художник-передвижник, жанрист, портретист,
пейзажист 1022
Аскоченский Виктор Ипатьевич (1820—1879), поэт, прозаик, ре-
лиг, публицист, историк 86, 826
-1026-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Асока (Ашока, ASoka, букв.: «<рожденный> без боли») Великий
(304—232 до н. э.), правитель империи Мауриев (273—232 до
н.э.) 254
Астафьев Петр Евгеньевич (1846—1893), философ, психолог,
публицист 354, 696, 697, 709-718, 861, 862, 905, 906, 978,
981, 984, 989, 994
Афанасьев М., публицист консерват. убеждений 403, 867
Ахшарумов Николай Дмитриевич (1819—1893), прозаик, лит.
критик 981
Аш, лондон. корреспондент газ. «Моск. ведомости» (1890-е) 994
Ашинов Николай Иванович (1856—1902), атаман вольных
казаков, возглавивший экспедицию в Абиссинию (1888—1889)
951, 952
Б. Д. П. — см. Боборыкин П. Д.
Бабецкий Ефим Моисеевич (I860?—1916), драматург, авт.
комедий и фарсов; переводчик, муз. рецензент 1003
Баженов Николай Николаевич (1857—1923), психиатр, педагог
968, 985
Байрон (Byron) Генри Джеймс (1835—1884), англ. актер,
драматург, журналист, издатель
Байрон (Byron) Джордж Ноэл Гордон (1788—1824), англ. поэт-
романтик 22, 234, 311,313, 459,530,531,591,641, 712, 715,
875, 894, 974, 1005
Бакунин Михаил Александрович (1814—1876), мыслитель,
революционер, анархист 249, 251, 490, 880, 897
Балуцкий (Balucki) Михаил (псевд. — Элпидон; 1837—1901) —
пол. беллетрист, поэт, сатирик, драматург 1003
Бальзак (Balzac) Оноре де (1799—1850), фр. прозаик 311-314,
715
Бальмонт Константин Дмитриевич (1867—1942),
поэт-символист, переводчик, эссеист 740, 915,1009
Барабанов Евгений Викторович (р. 1943), искусствовед,
литературовед, теолог 247
Баранцевич Казимир Станиславович (1851—1927), прозаик,
драматург, поэт 688, 957
Барбье (Barbier) Огюст (1805—1882), фр. поэт, член Фр.
академии (1869) IM, 904, 999
Баррьер (Barrière) Теодор (1823—1877), фр. драматург 997
Барсуков Николай Платонович (1838—1906), историк,
археограф, издатель, библиограф 976
-1027-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Бартенев Александр Михайлович (?—1932), корнет л.-гв. Грод-
нен. гусар, полка, разжалованный в рядовые за убийство
М. Висновской (см.) 982
Бартенев Петр Иванович (1829—1912), историк, археограф,
библиограф; чиновник моек. Гл. архива Мин-ва иностр. дел
(1853-1858); изд.-ред. журн. «Рус. архив» (с 1863) 856
Батюшков Помпеи Николаевич (1811—1892), гос. деятель,
историк, этнограф; сводный брат поэта 968
Батюшков Федор Дмитриевич (1857—1920), литературовед,
журналист, лит. критик, обществ, деятель, ред. журн. «Мир
Божий» (1902-1906) 787, 788, 919, 920, 966
Баумгартен Мария Ивановна, попечительница Арбат, отд-ния
Дамского попечительства о бедных, моек, домовладелица
800, 931
Безобразов Владимир Павлович (1829—1889), экономист,
академик 840
Безобразов Павел Владимирович (1859—1918),
историк-византинист, публицист, прозаик, переводчик 1001
Безродная (наст. фам. — Яковлева) Юлия Ивановна (1859—
1910), прозаик, жена H. M. Минского 983
Бекон — см. Бэкон
Белинский Виссарион Григорьевич (1811—1848), лит. критик,
публицист 33,44,50,81,82,142-147,155,536,566-568,577,
747, 857, 891, 892, 950, 951, 953, 962, 981, 989
Белинский Максим — см. Ясинский И. И.
Бело (Бэло, Belot) Адольф (1829—1890), фр. драматург, прозаик
997
Белоруссов Иван Михайлович (1850—1920), филолог,
литературовед, авт. учеб. пособий по грамматике и теории
словесности 995
Белосельская-Белозерская (ур. Козицкая) Анна Григорьевна
(1773—1846), дочь екатерининского статс-секретаря Г. В.
Козицкого 918
Белосельский-Белозерский Александр Михайлович (1752—1809),
кн., философ, дипломат 918
Беляев Александр Дмитриевич (1849—1919), д-р богословия
(1899), проф. Моск. духов, академии (1893-1911) 432-443,
872, 873, 996
Бенедиктов Владимир Григорьевич (1807—1873), поэт,
переводчик 904
Бентам (Bentham) Иеремия (1748—1832), англ. социолог, юрист,
философ-утилитарист 474
-1028-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Берг Федор Николаевич (1839—1909), поэт, прозаик; журналист,
ред. журн. «Нива» (1878-1887), «Рус. вестник» (1887-1895)
и «Родная речь» (1900—1905), газет «Рус. листок» (1898—
1899), «День» (1903-1909) и др. 929
Беринг (Bering) Витус Ионассен (Иван Иванович) (1681—1741),
мореплаватель, капитан-командор; по происхождению
датчанин 939
Бернар (Bernhardt) Сара (имя при рождении — Генриетт Розин;
1844-1923), фр. драматич. актриса 241, 998, 999
Берне (Börne) Карл Людвиг (наст, имя и фам. — Иуда Лейб Ба-
рух, Juda Lob Baruch; 1786—1837), нем. публицист, прозаик,
апологет еврейской культуры 575, 891, 902
Берсье (Bersier) Эжен (1831—1889), фр. реформат, пастор,
проповедник 992
Бестужев (псевд. — Бестужев-Марлинский) Александр
Александрович (1797—1837), прозаик, критик, поэт 10, 813
Бестужев-Рюмин Константин Николаевич (1829—1897),
историк, археограф, один из основателей отеч. школы
источниковедения 194, 500, 840, 881, 1017
Бефани Павла Николаевна (? — убита в 1889), хористка
Большого театра 969
Бизе (Bizet) Жорж (имя при рождении — Александр Сезар
Леопольд; 1838—1875), фр. композитор-романтик 1012
Бисмарк (Bismarck) Otto Эдуард Леопольд фон Шёнхаузен
(1815—1898), кн., рейхсканцлер Герман, империи (1871—
1890) 885,935,957
Благосветлов Григорий Евлампиевич (1824—1880), либерал,
журналист, публицист, лит. критик; ред. журн. «Рус. слово»
(1860-1866) и «Дело» (1866-1880) 878
Блюнчли (Блунчли, Bluntschli) Иоганн Каспар (1808—1881),
швейцар, юрист, политик 414, 419, 421, 868, 958
Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—1921), прозаик, драматург,
лит. критик, публицист, мемуарист 75, 427, 657, 693, 793,
794, 899, 926, 973, 975, 977, 978, 980, 991, 995, 1001, 1007, 1008,
1013, 1014
Богданов-Бельский Николай Петрович (1868—1945), художник-
передвижник, жанрист, портретист, пейзажист; педагог;
с 1921 в эмиграции 1022
Боголюбов Алексей Петрович (1824—1896), художник-маринист
932
Богородица (Богоматерь, Матерь Божья) 220, 222, 240, 723, 724,
746, 896, 910, 918
-1029-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Боград Владимир Эммануилович (1917—1986), библиограф,
литературовед 925
Богуславский (Bogusiawski) Эдуард Ромуальд (1848—1917), пол.
историк слав, народов, публицист 956
Бодаревский Николай Корнилиевич (1850—1921),
художник-передвижник, портретист 1022
Бодянский Осип (Иосиф) Максимович (1808—1877), филолог,
историк, археограф, славист, переводчик, фольклорист,
поэт 194, 843
Боккль (Бокль, Buckle) Генри Томас (1821—1862), англ. историк
и социолог-позитивист, представитель геогр. школы в
социологии 512,641,762, 763, 883
Болдырев Алексей Васильевич (1784—1842), ректор
Московского университета (1833—1836), филолог-востоковед, цензор
580
Бонча-Томашевский Юлий Осипович (Ян-Эмилий) (1834 —не
ранее 1899), живописец, представитель академизма 952
Боргоньони (Borgognoni) Адольфо (1840—1893), итал. поэт,
прозаик, лит. критик 962
Борис Федорович Годунов (между 1549 и 1552—1605), царь
(с 1598) 454, 509, 510, 817, 875, 882, 890у 981
Ботерик (Botheric, Botericus; ? —убит в 390),
главнокомандующий Фессалоникийской областью 409
Бочаров А., публицист, сотрудник «Моск. ведомостей» 1004
Брандес (Brandes) Георг Моррис Кохен (1842—1927), дат.
литературовед, публицист, теоретик натурализма 1016
Братер (Brater) Карл Людвиг Теодор (1819—1869), нем. либерал,
публицист, юрист, политик 868
Брокгауз (Brockhaus) Фридрих Арнольд (1772—1823), нем.
издатель, основатель издат. фирмы «Брокгауз»; типография его
имени существовала в Лейпциге (1855—1896) 411, 412, 689,
853, 868, 903, 922
Бруно (Bruno) Джордано (наст, имя— Филиппо; 1548 —казнен
в 1600), итал. монах-доминиканец, философ, поэт 555, 906,
959
Будда Шакьямуни (563—483 дон. э.), духов, учитель, легендар.
основатель буддизма 492, 653-656
Буква — см. Василевский И. Ф.
Буланже (Boulanger) Жорж Эрнест Жан-Мари (1837—1891), фр.
ген. и полит, деятель, возглавивший антиреспубл. движение
(1886-1889) 949, 950, 956, 962, 963, 982
-1030-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—1859), журналист,
писатель; изд. газ. «Сев. пчела» (1825—1859) и журн. «Сын
отечества» (1825-1839) 827
Бунаков, промышленник Златоуст, у. Уфим. губ. 958
Бунге Густав Александрович (1844—1920), физиолог, проф. Ба-
зельского ун-та 258, #52
Бурдин Федор Алексеевич (1827—1887), актер Имп. театров,
драматург, переводчик, мемуарист 999
Буренин Виктор Петрович (1841—1926), лит. и театр, критик,
поэт-сатирик, драматург 851, 904, 922
Бурже (Bourget) Поль Шарль Жозеф (1852—1935), фр. лит.
критик, романист, поэт 787, 788, 920, 966, 969, 982, 994
Буслаев Федор Иванович (1818—1897), языковед, фольклорист,
литературовед, историк искусства 578, 580, 892
Бутягина (ур. Руднева) Варвара Дмитриевна (1864—1923), вдова
чиновника, вторая жена В. В. Розанова 941
Бухарев Александр Матвеевич (в монашестве, до 1863, — архим.
Феодор; 1822—1871), богослов, религ. публицист, критик;
бакалавр (с 1846) и проф. (с 1854) Моск. духов, академии,
затем Казан, духов, академии (1854—1858); духов, цензор
(1858-1863) 791, 924, 925
Бьёрнсон (Bjarnson) Бьёрнстьерне Мартиниус (1832—1910),
норвеж. драматург, прозаик, поэт 771, 915,1000,1001
Бэкон (Бекон, Bacon) Фрэнсис (1561—1626), англ. философ,
историк, полит, деятель 320
Бюрнуф (Burnouf) Эжен (1801—1852), фр. востоковед, археолог
836
Бюхнер (Büchner) Фридрих Карл Христиан Людвиг (1824—
1899), естествоиспытатель, представитель вульгар.
материализма 339-342, 860
В. В. — см. Воронцов В. П.
В—в, лит. обозреватель газ. «Неделя» (1880-е) 922, 923
В—н — см. ПыпинА. Н.
Вагнер Владимир Александрович (1849—1934), зоолог,
зоопсихолог, психолог 973
Валабрег (Valbrègue) Альбен (1853—1937), фр. драматург, театр,
критик, эссеист 997
Валентинов (наст. фам. — Скворцов) Валентин Иванович (?—
1896), актер Рус. драматич. театра Ф. А. Корша 1000
Василевский Ипполит Федорович (наст, имя — Ипполит-Петр
Фердинандович; псевд. — Буква; 1849—1920), фельетонист,
публицист 976, 986
-1031-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Василий IV Шуйский (1552-1612), царь (1606-1610) 509, 882,
998
Василий Великий, или Кесарийский (ок. 330—379), церк.
деятель, богослов, отец Церкви; еп. Кесария (Малая Азия) 323,
855, 858
Васнецов Виктор Михайлович (1848—1926), художник,
архитектор 746, 910, 971
Введенский Александр Иванович (1856—1925),
философ-идеалист и психолог, представитель рус. неокантианства 918
Введенский Алексей Иванович (1861—1913), религ. философ,
лит. критик, ред. журн. «Душеполез. чтение» 1006
Введенский Арсений Иванович (псевд. — Аристархов; 1844—
1909), лит. критик, историк литературы 56, 894, 921, 922
Вейнберг Петр Исаевич (псевд. — Камень-Виногоров; 1831—
1908), поэт, переводчик, историк литературы 809, 891, 894,
943,944,1017
Вейсман Александр Давидович (1834—1913), филолог-классик,
педагог, лексикограф 956
Вейсс (Вейс) Ольга Платоновна (ур. Демидова; 1865—?),
переводчица, нач. Яросл. епарх. жен. уч-ща (1900-е); внучка В. И.
Даля 929, 1004
Величко Василий Львович (1860—1903), поэт, драматург,
публицист и обществ, деятель националистич. направления 1009
Венгеров Семен Афанасьевич (1855—1920), лит. критик,
историк литературы, библиограф, редактор 689-691, 784, 789-
791,919-925,973
Вениг Карл Богданович (1830—1908), живописец,
представитель академизма 952
Вербицкая Анастасия Алексеевна (1861—1928), прозаик 1016
Вересаев (наст. фам. — Смидович) Викентий Викентьевич
(1867—1945), прозаик, мемуарист 904
Верещагин Василий Васильевич (1842—1904),
художник-баталист, литератор 952, 1018
Веселовский Александр Николаевич (1838—1906),
литературовед, проф. С.-Петерб. ун-та (с 1870), академик (с 1877) 771,
920
Веселовский Алексей Николаевич (1843—1918), литературовед,
проф. Моск. ун-та и Высших жен. курсов 571-580, 890-892,
983, 1018
Вест К. А. — см. Шрейфогелъ И.
Виллевальде Богдан Павлович (Готфрид) (1818—1903),
художник-баталист 952
-1032-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Вильгельм II (Wilhelm II, Фридрих Вильгельм Виктор Альберт
Прусский; 1859—1941), герман. император и король
Пруссии (1888-1918) 929, 970, 979, 980, 982, 1012
Вилькинс Александр Ильич (1845—1892),
писатель-путешественник, естествоиспытатель 993
Вильмонт (наст. фам. — Вильям-Вильмонт) Николай
Николаевич (1901-1986), переводчик 157
Виндельбанд (Windelband, у Г.-О.: Виндельбант) Вильгельм
(1848—1915), нем. философ-идеалист, глава баденской
школы неокантианства 786, 918
Виницкая-Будзианик (наст. фам. — Будзианик) Александра
Александровна (1847—1914), прозаик, мемуаристка 970
Виноградов Павел Гаврилович (1854—1925),
историк-медиевист, правовед 200, 843, 844, 991, 1002
Виноградов, моек, дачевладелец 786
Вирхов (Virchow) Рудольф Людвиг Карл (1821—1902), нем. врач,
патологоанатом, гистолог, физиолог; археолог, антрополог,
палеонтолог; полит, деятель 107,997
Висновская Мария (? —убита в 1890), актриса Варшав. драма-
тич. театра 982
Виттакер (Whittaker) Ричард, англ. историк, литературовед 43
Владимиров Леонид Евстафьевич (1845—1917), правовед,
ординар, проф. Харьк. ун-та, д-р права, адвокат 959
Вогюэ (Vogué) Эжен Мельхиор де (1848—1910), граф, позднее
маркиз; фр. дипломат, археолог, меценат, лит. критик,
историк литературы 828
Волконская (ур. кж. Белосельская-Белозерская) Зинаида
Александровна (1789—1862), кн., поэтесса, прозаик, музыкант
918
Волконский Сергей Михайлович (1860—1937), кн., писатель,
художественный критик 1002, 1004
Волхонский, грабитель (осужден в 1890) 978
Волынский Аким Львович (наст, имя и фам. — Хаим Лейбович
Флексер; 1861 или 1863—1926), лит. критик, искусствовед,
балетовед 740, 747, 913, 980, 982
Вольтер (Voltaire; псевд., наст, имя и фам. — Мари Франсуа Аруэ,
Arouet; 1694—1778), фр. писатель, философ, историк 734
Вольф Маврикий Осипович (1825—1883), издатель 926,1021
Вольф (Wolff) Христиан (1679—1754), нем. философ,
популяризатор учения Лейбница 852
Вольф (Wolf) Шарль Жозеф Этьен (1827-1918), фр. астроном,
физик 344, 860
-1033-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Вольфф (Wolff) Пьер (1865—1944), фр. драматург, либреттист
оперетт и муз. комедий, авт. лекций по истории нар. песни
1003
Воронцов Василий Павлович (1847—1918), экономист,
социолог, публицист-народник 426-432, 872
Выезжев Александр Николаевич (1865—1918),
живописец-жанрист и пейзажист, график 1022
Вырубов Григорий Николаевич (1843—1913),
философ-позитивист, химик-кристаллограф 336, 338
Вяземский Петр Андреевич (1792—1878), кн., поэт, критик,
мемуарист; тов. министра нар. просвещения (1855—1858),
обершенк двора, член Гос. совета и сенатор (с 1859) 830
Гагарин Иван Сергеевич (с 1843 иезуит о. Ксаверий; 1814—
1882), кн., литератор, католич. священник 280, 286, 855
Галахов Алексей Дмитриевич (1807—1892), историк
литературы, мемуарист 49, 819
Галеви (Алеви, Halévy) Людовик (1834—1908), фр. драматург
и романист; чл. Фр. академии (1884) 998
Галилей (Galilei) Галилео (1564—1642), итал. ученый, один из
основателей точного естествознания 1016
Ганзен (Hansen) Петр Готфридович (Петер Эмануэль) (1846—
1930), датчанин, переводчик 915,1000
Гартинг Аркадий Михайлович (наст, имя и фам. -Авраам Мой-
шевич Геккельман, псевд. -Абрам Ландезен; 1861—?),
участник рев. движения, затем — деятель полит, сыска, действ,
стат. советник 882
Гартман Лев Николаевич (1850—1913), революционер-народник
510,519
Гартман (Hartmann) Эдуард фон (1842—1906), нем. философ 974
Гаршин Александр Георгиевич (1876 —не ранее 1927), ученый-
агроном; племянник писателя 928
Гаршин Всеволод Михайлович (1855—1888), прозаик, поэт, ху-
дож. критик 784, 791-795, 925-928, 947, 1000
Гаршин Георгий Михайлович (1849 —застрелился в 1890-х),
судеб, следователь; ст. брат писателя 928
Гаршин Евгений Михайлович (1861—1931), педагог,
литературовед, публицист, прозаик; мл. брат писателя 927
Гаршина (ур. Акимова) Екатерина Степановна (1828—1897),
мать писателя 791, 925, 926
Гауптман (Hauptmann) Герхарт Иоганн Роберт (1862—1946),
нем. драматург, романист 1020
- 1034-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
le Николай Николаевич (1831—1894), живописец 971, 1013
Гегель (Hegel) Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831), нем.
философ-идеалист 97,155,256,665
Гейне (Heine) Генрих (1797—1856), нем. поэт, прозаик,
публицист 313, 617, 681, 715, 749, 829, 893, 902, 911, 968, 983
Гейнце (Heinze) Франц Фридрих Макс (Максимилиан) (1835—
1909), нем. историк философии 980
Геккельман А. М. — см. ГартингА. М.
1еккерн-Дантес — см. Дантес Ж. Ш.
Гекуба (Гекаба, 'Hxdßr)), в др.-греч. мифологии 2-я жена царя
Приама 982
Гельмгольц (Helmholtz) Герман Людвиг Фердинанд фон (1821—
1894), нем. физик, врач, физиолог, психолог 107
Геннадий (в схиме — Галактион, предположит, фам. — Гонзов;
ок. 1410—1505), свт., архиеп. Новгородский (1484—1504);
создатель полного библейского кодекса («Геннадиевской
Библии») 423, 870
Генрих (Heinrich) IV (1050—1106), герман. король (с 1056),
император Священной Римской империи (с 1084) 859
Георг I (Georg I, Фридрих Август Георг Людвиг Вильгельм
Максимилиан Карл Мария Непомук Баптист Ксавер Кириак Ро-
манус; 1832-1904), король Саксонии (с 1902) 992
Геракл ('HpaxXflc), в др.-греч. мифологии герой, сын бога Зевса
и Алкмены — жены героя Амфитриона 851
1ерасимов Осип (Иосиф) Петрович (1863—1920),
литературовед, историк, публицист, педагог; тов. министра нар.
просвещения (1905-1908,1917) 977
Гервинус (Gervinus) Георг Готфрид (1805—1871), нем. историк,
литературовед, либерал, политик 923
Герцен Александр Иванович (псевд. — Искандер; 1812—1870),
прозаик, публицист, мемуарист 44, 92, 249, 251, 508, 509,
530, 566,665, 734, 763, 768, 769, 826, 848, 959, 962, 965, 981, 987
Гёте (Goethe) Иоганн Вольфганг (1749—1832), поэт, драматург,
прозаик, естествоиспытатель 10,12, 106, 156, 168, 234, 530,
531, 545, 666, 707, 814, 833, 836, 854, 887, 890, 926
Гея (Taîa), в др.-греч. мифологии богиня земли, мать всего, что
живет и растет на ней, а также мать неба, моря, титанов
и гигантов 851
Гидулянов Павел Васильевич (1874—1937), канонист, проф.
церк. права Моск. ун-та 853
Гизо (Guizot) Франсуа Пьер Гильом (1787—1874), фр. историк,
критик, полит, деятель 275, 762, 826
-1035-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Гиллерсон Арнольд Исидорович (1864 —не ранее 1910),
либерал, адвокат 978
Гиляров-Платонов Никита Петрович (1824—1887), обществ,
деятель, публицист славянофил, направления, богослов,
политэконом, мемуарист 825, 860, 891, 924
Гинцбург Гораций Осипович (Евзелевич) (1833—1909), барон,
действит. стат. советник, купец 1-й гильдии, банкир,
золотопромышленник; еврейский обществ, деятель, филантроп
786, 918
Гиппарх Никейский (Члжхрхос; ок. 190 —ок. 120 до н. э.), др.-
греч. астроном, географ и математик 321
Гиппиус Зинаида Николаевна (в замуж. Мережковская; 1869—
1945), поэтесса, прозаик, публицист 740
Глинка Михаил Иванович (1804—1857), композитор 310
Глинский Борис Борисович (1860—1917), прозаик, публицист,
ред.-изд. журн. «Сев. вестник» (1890—1891) 74
Гнедич Петр Петрович (1855—1925), прозаик, драматург,
переводчик, историк искусства, театр, деятель 915, 997, 1001
Гобле (Goblet) Рене (1828—1905), фр. ученый, политик и гос.
деятель, премьер-министр Франции (1886—1887) 956
Говоруха-Отрок Елена, актриса, 2-я жена Г.-О. 797, 930, 940
Говорухо-Отрок Елиз. С. — см. Прожанская Е. С.
Говорухо-Отрок Николай Николаевич (1820—?), штабс-капитан
в отставке, помещик Белгород, у. Курской губ., отец Г.-О.
938
Гоголь Николай Васильевич (1809—1852), прозаик, драматург,
критик, религ. мыслитель 29, 32, 35, 43, 64, 94, 123, 142-144,
166, 200-202, 235, 240, 302-304, 306, 310-314, 417, 523, 535-
537, 540, 548, 549, 556, 573, 577, 586, 591,595-598, 607, 608,
629, 655, 668, 669, 673, 681, 708, 727, 729, 760, 767, 803, 804,
808, 809, 815-817, 819-822, 824, 827, 837, 845, 849, 860, 861,
881, 886, 888, 890, 891, 898-900, 907, 911, 913, 929, 933-937,
953, 955, 957, 970, 974, 975, 981-983, 988, 991, 992, 999-1001,
1018
Годен (Godin) Жан Батист Андре (1817—1888), фр. реформатор,
приверженец идей утопич. социализма, основатель произ-
водств.-потребит. ассоциации; деп. Нац. собрания (1871—
1876) 968
Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич (1848—1913), гр., поэт,
прозаик, публицист консерват. направления 82, 443-450,
873, 885
-1036-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Голиков Иван Иванович (1735—1801), историк,
предприниматель 865
Голицын Дмитрий Петрович (псевд. — Муравлин; 1860—1928),
кн., тайн, советник (1909), 1-й пред. Совета Рус. Собрания,
беллетрист, с 1920 в эмиграции 978
Голованов Николай Николаевич (1867—1938), поэт, переводчик,
издатель 854
Голубинский Федор Александрович (1797—1854), прот.,
философ, богослов, проф. Моск. духов, академии 256
Гольцев Виктор Александрович (1850—1906), журналист,
публицист и лит. критик, ученый и обществ, деятель; ред. журн.
«Юридич. вестник» и «Рус. мысль» и газ. «Рус. курьер»;
сотр. газ. «Рус. ведомости» 73, 74, 281, 732, 733, 954, 961,
962, 968, 983, 996
Гомер (T)|j,r|poç; VIII в. до н. э.), легендар. др.-греч.
поэт-сказитель 970
Гончаров Иван Александрович (1812—1891), прозаик, критик
10, 43, 64, 71, 74, 92, 94, 306, 313, 314, 515, 828, 837, 941, 947,
953, 985, 987, 988, 1013
Горбов Николай Михайлович (1859—1921), педагог, автор учеб.
пособий по рус. истории; библиофил 226-236, 848, 849, 969,
984
Горбунов Иван Федорович (1831—1895), прозаик, актер 963
Горев (наст. фам. — Васильев) Федор Петрович (1850—1910),
актер провинц. театров (с 1866), Александрии, театра (с 1880),
моек, театров (с 1882): Малого, Ф. А. Корша, Л. Б. Яворской
и др. 1000
Городецкий Иван Дмитриевич (1861 —не ранее 1913),
революционер (1886—1887), педагог, лектор на педагогич. курсах
Моск. о-ва воспитательниц и учительниц; переводчик, авт.
учебникалогики 1009
Горчаков Михаил Иванович (1838—1910), прот., д-р богословия
(1881), проф. церк. права С.-Петерб. ун-та (с 1871) 736, 870
Горький Максим (наст, имя и фам. — Пешков Алексей
Максимович; 1868—1936), писатель 4
Гославский Евгений Петрович (1861—1917), прозаик, драматург,
поэт 1004, 1011
Готье (Gaultier) Жюль де (1858—1942), фр. философ, эссеист 344
Гофман (Hoffmann) Эрнст Теодор Амадей (1776—1822), нем.
прозаик, композитор, художник-романтик 654
Градовский Александр Дмитриевич (1841—1889), петерб. проф.
права, публицист 351, 353, 354, 803, 861, 935, 974, 1008
-1037-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Градовский Григорий Константинович (1842—1915), либерал,
публицист, обществ, деятель 979
Грановский Тимофей Николаевич (1813—1855), историк,
обществ, деятель, глава моек, западников; проф. всеобщ,
истории Моск. ун-та (с 1839) 92, 508, 509, 530, 665, 763, 768, 769,
981, 987, 1002
Греков Иван Николаевич, переводчик 1007
Греч Николай Иванович (1787—1867), журналист, писатель,
филолог, мемуарист; изд. журн. «Сын отечества» (1812—1839)
и газ. «Сев. пчела» (1831-1859) 827
Грибоедов Александр Сергеевич (1790 или 1795 — убит в 1829),
драматург, поэт; дипломат 683, 813, 819, 824, 825, 872, 878,
894, 900, 921, 924, 974
Григорий (Gregorius) VII (в миру — Гильдебранд, Ildebrando;
1020/1025-1085), папа римский (с 1073) 859
Григорович Дмитрий Васильевич (1822—1899), прозаик,
мемуарист 951, 952
Григорьев Аполлон Александрович (1822—1864), поэт, лит. и
театр, критик, публицист 7, 31, 42-53, 81, 90, 125, 142, 143,
145-148, 151, 214, 215, 227, 255, 515, 536, 572, 766, 791, 817-
820, 827, 829, 831, 832, 834, 836, 845, 851, 858, 874, 878, 886,
890, 910, 914, 948, 950, 951, 966, 996, 1008, 1011
Григулевич Иосиф Ромуальдович (литов. вар-т — Юозас Григуля-
вичус; 1913—1988), разведчик, впоследствии ученый-лати-
ноамериканист, историк католичества 868
Гримм (Grimm) Якоб (1785—1863), нем. филолог 826
Грингмут Владимир Андреевич (1851—1907), полит, деятель,
идеолог черносотен. движения; сотр. (с 1871) и ред. (с 1896)
газ. «Моск. ведомости» 162, 403, 416, 419, 697, 719-723, 796,
801, 867, 869, 928, 929, 932, 985, 1000, 1002, 1004
Грот Николай Яковлевич (1852—1899), философ-идеалист,
проф. Моск. ун^га (с 1886), ред. журн. «Вопр. философии
и психологии» (с 1889) 248, 253, 254, 346-350, 732, 734, 797,
804, 805, 850, 861, 866, 906, 938, 939, 965, 972, 980, 981
Грубе (Grube) Август Вильгельм (1816—1884), нем. педагог 848
Гумбольдт (Humboldt) Фридрих Вильгельм 1енрих Александр
Фрайгерр фон (1769—1859), нем. физик, метеоролог,
географ, ботаник, зоолог, путешественник 326
Гус (Hus) Ян (1369 —казнен в 1415), чеш. проповедник,
мыслитель, идеолог чешской Реформации 356, 862
Гусев Александр Федорович (1842—1904), богослов, критик ре-
лиг, соч. Л. Толстого 990, 1005
-1038-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Гуторов Василий Петрович (1864—1947), муз. педагог, эстетик
786, 919
Гуттен (Hütten) Ульрих фон (1488—1523), нем. рыцарь-гуманист
65
Гюго (Hugo) Виктор Мари (1802—1885), фр. поэт-романтик,
прозаик и драматург 51, 819, 857, 921, 1007
Гюйо (Guyau) Мари Жан (1854—1888), фр. философ-позитивист
102, 734, 829
Гюо (Guyot) Теодор, француз, моек, парикмахер 731, 908
Д—ов И. — см. Добровольский И. И.
Давыдов Денис Васильевич (1784—1839), поэт, прозаик,
партизан Отеч. войны 1812; ген.-лейтенант 829, 852, 884
Даль Владимир Иванович (1801—1872), писатель, лексикограф,
этнограф, врач 845, 847
Данилевский Григорий Петрович (1829—1890), прозаик,
публицист, переводчик; пом. ред. (с 1870), ред. (с 1881) газ.
«Правительств, вестник» 824, 927
Данилевский Николай Яковлевич (1822—1885), публицист и
социолог, идеолог панславизма 81, 163, 183, 191-194, 204, 205,
215, 246, 286, 317-319, 332, 349, 354, 499, 515, 526, 528, 529,
840, 842, 843, 846, 850, 855, 859, 881, 883, 892, 958, 959, 980,
987, 996, 1008, 1011
Данте (Дант) Алигьери (Dante Alighieri, полн. имя — Дуранте де-
льи Алигьери; 1265-1321), итал. поэт 707, 714, 717, 747, 940
Дантес (точнее — Геккерн д'Антес, Неескегеп d'Anthès) Жорж
Шарль (1812—1895), фр. монархист, офицер-кавалергард,
убийца А. С. Пушкина 1002
Дарвин (Darwin) Чарлз Роберт (1809—1882), англ.
естествоиспытатель, создатель дарвинизма — материалистич. теории
ист. развития органич. мира Земли 104, 107, 193, 227, 239,
240, 273, 322, 848, 997
Дарий I (Дараявауш, DärayavahuS; 550—486 до н. э.), персид. царь
из династии Ахеменидов (с 522 до н. э.) 289
Деденев Алексей Владимирович (1890—1900), драматург 1005
Декарт (Картезий, Descartes) Рене (1596—1650), фр. математик,
философ, физик и физиолог 324, 325
Деларош (Delaroche) Поль (наст, имя —Ипполит; 1797—1856),
фр. ист. живописец, представитель академизма 952
Делянов Иван Давыдович (1818—1897), гр., дир. Публич. б-ки
(1861—1886), чл. Гл. упр-ния цензуры (с 1861); тов. министра
нар. просвещения (1866-1874), министр (с 1882) 988
-1039-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Державин Гаврила Романович (1743—1816), поэт, гос. деятель
827
Де-Роберти (полн. фам.: Де Роберти де Кастро де л а Серда)
Евгений Валентинович (1843—1915), социолог, философ,
экономист 336,338, 344
Джордж (George) Генри (1839—1897), амер. политэконом,
публицист, политик 962
Дидро (Дидерот, Diderot) Дени (1713—1784), фр. прозаик,
философ-просветитель, драматург 893
Диккенс (Dickens) Чарлз (1812—1870), англ. романист 813
Димитрий Самозванец — см. Лжедмитрий!
Диоген Синопский (Diogenes Sinopeus; ок. 404—323 до н. э.), др.-
греч. философ-киник 631
Диоклетиан (Гай Аврелий Валерий Диоклетиан, Gaius Aurelius
Valerius Diocletianus; 245—313), рим. император (284—305)
805
Дмитриев, переводчик с фр. (1893) 1005
Дмитриев Андрей Петрович (род. 1963), литературовед,
библиограф, краевед 4, 783, 924, 925
Дмитрий Юрьевич Красный (Меньшой; 1421—1440), св., мл.
сын вел. кн. Юрия Дмитриевича, внук вел. кн. Дмитрия
Донского 952
Добровольский Владимир Николаевич (?—1930), актер Рус. дра-
матич. театра Ф. А. Корша, затем, с 1898, — МХТ 1017
Добровольский Иван Иванович (псевд.: И. Д—ов, Н. С. и др.;
1850—1933), либерал, журналист, публицист, врач 957, 964,
982
Добролюбов Николай Александрович (1836—1861), лит. критик,
публицист 44, 47, 48, 70, 112, 145, 146, 213, 218, 226, 515,
518, 579, 666, 734, 744, 829, 894, 933, 966, 1011, 1020
Довнар Александр (1869 —убит в 1894), студент матем. фак-та
Новорос. ун-та (с 1989), Мед. академии (с 1891), Ин-та
путей сообщения (с 1893), застреленный своей любовницей
О. В. Палем(ш.) 1014
Доде (Daudet) Альфонс (1840—1897), фр. романист, драматург,
журналист 587, 1012, 1014
Домициан (Тит Флавий Домициан, Titus Flavius Domitianus; 51—
96), рим. император (с 81) 805
Донат Великий (Donatus Magnus; ок. 311—ок. 355), основатель
раннехрист. секты в Карфагенской церкви (донатизма) 868
Достоевский Михаил Михайлович (1820—1864), прозаик, изд.
журналов; брат последующего 819, 889
- 1040-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Достоевский Федор Михайлович (1821—1881), прозаик, критик,
публицист, религ. мыслитель 7-41, 47-49, 52, 59, 62-64, 69-
71, 75, 81, 92, 94, 123, 128, 143, 144, 147, 150, 163, 164, 166-
168, 201, 207-210, 214, 215, 219, 222, 235, 236, 239, 257,266,
303,306,307,311, 313,314,338,347-351, 353, 354, 356, 358,
362, 363, 365, 379, 387, 399, 445, 460, 489, 511, 514, 515, 523,
534-544, 556-572, 576, 586, 592, 602, 611, 622, 624, 632, 634,
635, 638, 641, 650, 654, 655, 683,690-692, 698, 706, 709-711,
737, 760, 762, 767, 804, 808, 813-819, 821, 822, 830, 831, 834,
837, 838, 843-846, 849, 853, 857, 859, 861, 865, 866, 871, 874,
876, 879, 880, 883, 885, 886, 888-890, 892, 895-897, 903, 905,
908, 910, 912, 914, 920-922, 924, 929, 933, 935, 937, 940, 949,
951, 957-960, 962, 966-968, 970, 972, 975, 976, 981, 982, 984,
985, 987, 988, 991, 993, 1005, 1008, 1010, 1011, 1019
Доу (Dawe) Джордж (1781—1829), англ. художник 952
Драгоманов Михаил Петрович (1841—1895), украин. критик,
публицист, историк, фольклорист, обществ, деятель 974
Драгомиров Михаил Иванович (1830—1905), ген.-адъютант, ген.
от инфантерии (с 1891) 901, 969
Дрепер (Draper) Джон Уильям (1811—1882), амер. физик,
химик, физиолог и историк 512, 883
Дриль Дмитрий Андреевич (1846—1910), криминолог, магистр
права 976
Дружинин Александр Васильевич (1824—1864), прозаик,
критик, переводчик 950
Друммонд (Drummond) Генри (1851—1897), англ. богослов,
естествоиспытатель 992, 1016
Дубнов Семен Маркович (Шимон Меерович) (1860—1941),
еврейский историк, публицист, обществ, деятель 891
Дубовской Николай Никанорович (1859—1918),
художник-пейзажист 1022
Дузе (Düse) Элеонора (1858—1924), итал. актриса 779
Дьяков Александр Александрович (псевд.: Незлобии, Житель
и др.; 1845—1895), фельетонист, прозаик 965, 995
Дюбуа-Реймон (Du Bois-Reymond) Эмиль Генрих (1818—1896),
швейцарец по происхождению, нем. физиолог, философ
103, 104, 107, ПО, £29
Дюкре-Дюминиль (Дюкре-Дюмениль, Ducray-Duminil) Франсуа
Гийом (1761—1819), фр. беллетрист, авт. моралистич.
романов для юношества 94
Дюма-отец (Dumas-père) Александр (1802—1870), фр. романист,
драматург, журналист 1006
-1041-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Дюма-сын (Dumas-fils) Александр (1824—1895), фр. драматург
998, 999, 1001, 1005, 1006
Дюринг (Dühring) Карл Евгений (1833—1921), нем. философ,
политэконом, правовед 300, 345, 829
Е. Г., лит. обозреватель журн. «Рус. обозрение» 919
Е. О. — см. Утин Е. И.
Ева (букв, «дающая жизнь»), прародительница человечества
877, 996
Евтушевский Василий Адрианович (1836—1888), педагог 228,
233, 848, 849
Егоров Борис Федорович (род. 1926), литературовед, историк,
культуролог 4, 43, 925
Екатерина II Алексеевна (Великая, нем. принцесса Софья
Фредерика Августа Анхальт-Цербстская; 1729—1796), рос.
императрица (с 1762) 299, 918
Елагина Е. С. — см. ПрожанскаяЕ. С.
Елизавета (Elizabeth) I (1533—1603), королева Англии и
Ирландии (с 1558), последняя из династии Тюдоров 880
Елисеев Александр Васильевич (1858—1895),
писатель-путешественник, географ, этнограф 949
Елисеев Григорий Григорьевич (1858—1942), петерб.
миллионер, главн. владелец товарищества «Братья Елисеевы»
(1896-1914) 918
Елисеев Григорий Захарович (1821—1891), журналист и
публицист рев.-демокр. направления 903, 925
Ермак Тимофеевич (1532/1534/1542—1585), казачий атаман,
ист. завоеватель Сибири для России 1021
Ермолова Мария Николаевна (1853—1928), драматич. актриса
779, 1019
Ефрон (Эфрон) Илья Абрамович (1847—1917), типограф,
книгоиздатель 853, 903, 922
Жан Поль (Jean Paul; наст, имя и фам. — Иоганн Пауль Фридрих
Рихтер; 1763—1825), нем. прозаик, сатирик, эстетик,
публицист 875
Желябов Андрей Иванович (1851 — казнен в 1881),
революционер-народник, чл. Исполнит, комитета «Нар. воли» 510,
519
Жиль (Gille) Филипп Эмиль Франсуа (1831—1901), фр.
драматург, либреттист, театр, хроникер, публицист, поэт 999
Житель — см. Дьяков А. А.
-1042-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Жуковский Василий Андреевич (1783—1852), поэт-романтик,
лит. критик, переводчик 520, 607, 850
Журавлёва, актриса Рус. драматич. театра Ф. А. Корша (1890-е)
1006
Загуляев Михаил Андреевич (1834—1900), публицист,
журналист, переводчик 837
Зайцев Варфоломей Александрович (1842—1882), лит. критик
рев.-демокр. направления 85,91,959
Залевский (Zalewski) Казимеж (Казимир) (1849—1915), пол.
драматург, публицист 998
Занд Ж. — см. Сайд Ж.
Заозерский Николай Александрович (1851—1919), канонист,
доктор богословия (1894), ординар, проф. Моск. духов,
академии по кафедре церк. права (1895-1911) 721, 869, 870, 907
Засулич Вера Ивановна (1849—1919), деятель рос. и междунар.
социалистич. движения, народница, террористка,
публицист, лит. критик, переводчик, мемуарист 456, 512, 875
Захария (XV в.), монах, игумен монастыря в Немчинове,
идеолог ереси жидовствующих 870
Зверев Николай Андреевич (1850—1917), историк философии,
лит. критик; сенатор (1901), нач. Гл. упр-ния по делам
печати (1902-1905) 991
Зинин Николай Николаевич (1812—1880), химик-органик 326
Златоуст — см. Иоанн Златоуст, сет.
Золя (Zola) Эмиль (1840—1902), фр. прозаик, публицист, вождь
и теоретик фр. натурализма 311, 629, 684, 688, 715, 902, 948,
970, 1005, 1006
Зосима Брадатый (?—1496), митр. Московский и всея Руси
(1490-1494) 423, 870
Зотов Владимир Рафаилович (1821—1896), прозаик, драматург,
поэт, журналист, переводчик 1005
Зряхов Николай Ильич или Иванович (1782 или 1786 —кон.
1840-х), лубоч. писатель 911
Зудерман (Sudermann) Герман (1857—1928), нем. беллетрист,
драматург 998, 1013, 1016, 1017
Ибервег (Überweg) Фридрих (1826—1871), нем. философ,
историк философии 980
Ибсен (Ibsen) Генрик (Хенрик) Юхан (1828—1906), норвеж.
драматург, основатель европ. «новой драмы»; поэт и публицист
740, 771, 777, 915, 991, 997,1009, 1016
-1043-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Иван IV Грозный (1530—1584), вел. кн. «всея Руси» (с 1522),
первый рус. царь (с 1547) 38, 817, 1007, 1015
Иванов А. Г. (1864—?), быв. воен. писарь; слесарь, убивший свою
невесту(1891) 987
Иванов Александр Андреевич (1806—1858), художник,
представитель академизма 310
Иванов Иван Иванович (1862—1929), литературовед, лит.
критик; сотр. журн. «Сев. вестник», «Рус. мысль», «Мир Божий»,
проф. Моск. ун-та (1913-1917) 737, 909, 988-990, 1006
Иванова Евгения Викторовна (р. 1948), литературовед 4, 698,
924
Иванов-Афанасьев (Афанасьев-Иванов) И. Н. (? — не ранее
1900), моек, литератор, переводчик, сост. попул. брошюр
1011
Иванцов Николай Александрович (1863—1927), зоолог, генетик;
философ, публицист; приват-доц. Моск. ун-та (с 1880-х),
проф. 2-го Моск. гос. ун-та (в 1920-х) 1020
Игнатий ('IyvciTioç; ок. 797—877), свт., патриарх
Константинопольский (847-858, 867-877), богослов 722
Изида (Исида, TIoiç), гл. др.-египет. богиня 665, 838, 874, 900
Иисус Христос (ЧлотпЗсХрютос, букв, «помазанник»),
Богочеловек 35,36,99,167,169,186,207,216,276,278,284,287,288,
291-293, 298, 353, 356, 358, 361, 363-365, 368-370, 391, 399,
402, 406, 427, 434, 435, 437,440-442, 453, 463, 475-477, 492,
494, 498, 501, 558, 560-562, 565-569, 698, 700, 704, 705, 725,
807, 836, 839, 844-846, 854, 855, 862, 873, 875, 876, 878, 879, 885,
886, 889, 896, 897, 906, 907, 924, 935, 952, 971, 973, 992, 1021
Иловайский Дмитрий Иванович ( 1832—1920), историк 979
Ильков Владимир Евграфович (1852—1900), актер Рус. драма-
тич. театра Ф. А. Корша и провинц. театров 1005
Илья (Элияху — «Бог мой Господь») Пророк (Илия Фесвитянин;
IX в. до н. э.), по преданию, был взят живым на небо 887
Иннокентий (в миру, до 1823, — Иван Алексеевич Борисов;
1800—1857), свт., духов, писатель; проповедник архиеп.
Херсонский и Таврический (с 1848) 75
Иннокентий (в миру, до 1840, — прот. Иоанн Евсеевич Попов-
Вениаминов; до 1814 Попов; 1797—1879), свт., духов,
писатель; еп. Камчатский и Алеутский (с 1840; архиеп. с 1850),
митр. Московский и Коломенский (с 1868) 75, 78, 949
Иннокентий III (Innocentius PP. Ill, в миру— Лотарио Конти,
граф Сеньи, граф Лаваньи, Lotario dei Conti di Segni; ок.
1161-1216), папа римский (с 1198) 868
- 1044-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Иоанн (Иохананэ) Богослов (Иоанн Зеведеев), апостол, авт.
одного из канонич. Евангелий (ок. 95), Апокалипсиса (ок. 67)
и трех посланий 57, 271, 359, 361, 364, 369, 866, 874, 893
Иоанн (Иохананэ) Предтеча, Иоанн Креститель, пророк
(библ.) 825,918
Иоанн Дамаскин ('l(0(iwr|ç ô Aapiaoxr|vôç, в миру — Мансур ибн
Серджун Ат-Таглиби; ок. 675 — ок. 753), прп., богослов, гим-
нограф 722, 723
Иоанн Златоуст ('Iodwnç ô Хршботоцос; между 344 и 354—407),
свт., учитель Церкви, еп. Константинопольский (с 398);
проповедник 400, 406, 1012
Иоанн Кронштадтский (наст, имя и фам. — Иван Ильич
Сергиев; 1829—1908), св. праведный, настоятель Андреев, собора
в Кронштадте (с 1894); проповедник, духов, писатель 68,
685, 802, 902, 932, 967, 1009
Иоанн Мосх ('Icoâwnç Môoxoç; 550—619), визант. монах, духов,
писатель 1019
Иосиф, отец — см. ФудельИ. И., прот.
Исаак (Чаайх) Сирин (Сирянин, Сириянин) Ниневийский (? —
кон. VII в.), христиан, писатель, монах-отшельник, отец
Церкви 458, 875
К. — см. Ключевский В. О.
К. — см. КурочкинН. С.
Кабе (Кабет, Cabet) Этьен (1788-1856), фр. философ,
публицист, проповедник коммунистич. колоний 568, 889
Каблиц Иосиф Иванович (лит. псевд. И. Юзов; 1848—1893),
публицист-народник, автор трактата «Основы народничества»
(1882) 431
Каблуков Николай Алексеевич (1849—1919), экономист,
статистик, общественный деятель 967, 968, 972
Кавелин Константин Дмитриевич (1818—1885), либерал,
историк, правовед, социолог и публицист 92, 319, 489, 601, 858,
879, 981
Кадельбург (Kadelburg) Густав (1851—1925), венгер. и нем.
актер, драматург, прозаик, еврей по происхождению 1010
Казаков Матвей Федорович (1738—1812), архитектор, один из
основоположников рус. классицизма 918
Казерио (Caserio) Санте Джеронимо (1873 —казнен в 1894),
итал. пекарь, анархист 755, 912
Казимир-Перье (Casimir-Périer) Жан Поль Пьер (1847—1907),
президент Франции (1894—1895) 1021
-1045-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Каин (от ивр. корня капам,— «создавать»), ст. сын Адама и Евы,
земледелец и градостроитель 469, 877
Каленов Петр Александрович (1839—1900), поэт, переводчик,
эстетик, публицист 1003, 1008
Кальвин (Calvin) Жан (1509—1564), фр. теолог, реформатор
церкви 11
Каминский Александр Степанович (1829—1897), моек,
архитектор, мастер поздней эклектики 879
Кант (Kant, первоначально Cant) Иммануил (1724—1804), нем.
философ-идеалист 263, 338, 707, 712
Кантемир Антиох Дмитриевич (1708—1744), поэт-сатирик,
дипломат 64
Капнист Василий Васильевич (1757—1824), гр.; драматург, поэт
64, 822, 851, 957
Каракозов Дмитрий Владимирович (1840 — повешен в 1866),
революционер-террорист, совершивший покушение на имп.
Александра II 512, ##3
Карамзин Николай Михайлович (1766—1826), прозаик, поэт,
журналист, историк 296, 297, 608, 856,1017
Кареев Николай Иванович (1850—1931), историк, философ,
социолог 840
Карл I Великий (Carolus Magnus; 742/747 или 748—814), король
франков (с 768) и лангобардов (с 774), герцог Баварии
(с 788), император Запада (с 800) 287, 290
Карл (Carolus) V Габсбург (1500—1558), король Германии (1519—
1520), император Священной Римской империи (с 1520),
король Испании (Кастилии и Арагона) под именем Карл I
(с 1516) 287
Карлейль (Carlyle) Томас (1795—1881), шотл. прозаик, историк,
философ, переводчик 12, 43, 559-561, 814, 837, 889, 947,
992
Карнеев (Корнеев, наст. фам. — Кириллов) Михаил Васильевич
(1844—1910), драматург, переводчик, театр, критик,
историк театра 1012
Карно (Carnot) Мари Франсуа Сади (1837—1894), фр. инженер
и политик, президент Франции (1887—1894) 750, 755, 912,
961, 1011
Каронин С. (наст, имя и фам. — Николай Елпидифорович
Петропавловский; 1857—1892), писатель-народник 975, 977
Карпов Евтихий Павлович (1857—1926), в молодости рев.
народник; драматург, авт. «социальных» пьес; режиссер 1002,
1010
-1046-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Картамышев Константин Вонифатьевич (у Г.-О.: Бопифатьевич)
(1819—1880), педагог, прозаик; жерналист, ред. газ. «Одес.
вестник» и «Новорос. телеграф» 946, 1012, 1013
Карч-Карчевский Д. А., издатель, журналист 926
Касаткин Николай Алексеевич (1859—1930),
художник-передвижник 1022
Касперов Василий Иванович (? — не ранее 1896), экономист 956
Катков Михаил Никифорович (1818—1887),
публицист-консерватор, издатель, критик 183, 257, 390, 391, 514, 515, 807,
902, 933
Катон Старший (Cato Major; Марк Порций Катон, Marcus Рог-
cius Cato; 234—149 до н. э.), др.-рим. гос. деятель, писатель
631, 897
Кельнер Виктор Ефимович (р. 1945), историк, книговед 891
Кельсиев Василий Иванович (1835—1872), литератор,
этнограф, эмигрант (1859-1867) 815
Кеплер (Kepler) Иоганн (1571—1630), нем. математик,
астроном, оптик, астролог 295, 321, 323
Кизеветтер (Kiesewetter) Иоганн Готтфрид Карл Кристиан
(1766—1819), популяризатор кантовской философии, авт.
учебников логики 170, 838
Кир II Великий, персид. царь (559—530 до н. э.), основатель
державы Ахеменидов 289,290
Киреев Александр Алексеевич (1833—1910), ген. от кавалерии,
богослов, публицист славянофил, направления; видный
деятель «старокатолич. движения» 247, 842, 974, 975
Киреевский Иван Васильевич (1806—1856), философ, критик
183, 203, 252, 275, 838, 843, 844, 991
Кирпичников Александр Иванович (1845—1903), историк
литературы 857
Киселёв Александр Александрович (1838—1911), живописец-
пейзажист 952
Киселевский Иван Платонович (1839—1898), актер Рус. драма-
тич. театра Ф. А. Корша (1884-1888, 1890-1893) и др.
театров 1001
Кичеев Петр Иванович (псевд. — П. К.; 1845—1902), театр,
критик, поэт, переводчик, рецензент газ. «Моск. листок»; ред.-
изд. газ. «Дневник театрала» (1889—1890) и журн. «Европ.
театр» (1890) 998,999
Клавдия Октавия (Claudia Octavia; 42—62), дочь имп. Клавдия,
1-я жена имп. Нерона 952
-1047-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Кларси (Клареси, Кларти, Claretie) Арсен Арно (псевд.: Жюль
(Юлий) Кларси; 1840—1913), фр. журналист, беллетрист,
драматург, критик, мемуарист; чл. Фр. академии (1888) 1001
Клеопатра VII Филопатор (КХеолатра ФЛолатсор; 69—30 до
н. э.), последняя царица эллинистич. Египта из македон.
династии Птолемеев (Лагидов) 999
Климент (в миру — Карл Густав Адольф Зедергольм, после
принятия Православия — Константин Карлович; 1830—1878),
иером., духов, писатель, публицист, переводчик 182, 797,
808, 839, 840у 942
Клио (KÀcicb), муза истории в др.-греч. мифологии 87, 826
Ключевский Василий Осипович (1841—1911), историк, проф.
Моск. ун-та 312, 857, 986, 989, 990, 1014
Клюшников (Ключников) Виктор Петрович (1841—1892),
прозаик, переводчик; журналист, ред. журн. «Нива» (1871—
1875, 1887—1892), «Кругозор» (с 1876); зав. редакцией журн.
«Рус. вестник» (1883-1886) 998
Ковалевская Софья Васильевна (ур. Корвин-Круковская; 1850—
1891), математик и механик 1000, 1008
Ковригин (Кавригин) Николай Николаевич (1831—1891), пе-
терб. архитектор 932
Кожевников Владимир Александрович (1852—1917), философ,
историк, публицист 1006
Козицкая (ур. Мясникова) Екатерина Ивановна (1746—1833),
моек, домовладелица 918
Козлов Алексей Александрович (1831—1901), философ,
обозначавший свое мировоззрение как панпсихизм 254, 257-265,
345, 696, 698, 861, 904, 981, 984, 991, 1016
Коковцов Д., юрист, переводчик (сер. XIX в.) 926
Кокорев Василий Александрович (1817—1889),
предприниматель, меценат, публицист 936
Колосова (в замуж. — Каратыгина) Александра Михайловна
(1802—1880), драматич. актриса Имп. театров 1013
Колубовский Яков Николаевич (1863—1929), историк рус.
философии, библиограф 342, 860, 980
Колумб (итал. Colombo, исп. Colon) Христофор (1451—1506),
исп. мореплаватель 529
Кольцов Алексей Васильевич (1809—1842), поэт 911, 998
Комаров Матвей (XVIII в.), лубоч. писатель 911
Кондратьев Иван Максимович (1841—1924), ст.
делопроизводитель, потом нач. отд-ния в Канцелярии моек, ген.-губернато-
-1048-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
ра (до 1883), затем — секретарь О-ва рус. драматич.
писателей и оперных композиторов 795, 796, 928
Кони Анатолий Федорович (1844—1927), юрист и обществ,
деятель, чл. Гос. совета 972
Коноплянцев Александр Михайлович (1875 —не ранее 1930),
ст. пом. библиотекаря Политех, музея в Москве, биограф
К. Н. Леонтьева 938
Константиновский Матвей Александрович (Матвей Ржевский;
1791—1857), прот. ржевского Успен. собора, проповедник,
миссионер, духов, наставник Гоголя 936
Конт (Comte) Огюст (1798—1857), фр. философ-позитивист
и социолог 341, 958, 987
Коперник (Kopernik, Copernicus) Николай (1473—1543), пол.
астроном, создатель гелиоцентрич. системы мира 295, 321,
323
Коппе (Соррее) Франсуа Эдуард Жоашен (1842—1908), фр.
поэт, драматург, прозаик, чл. Фр. академии (1884) 1000
Корнель (Corneille) Пьер (1606—1684), фр. драматург,
представитель классицизма 1007
Короленко Владимир Галактионович (1853—1921), прозаик,
журналист, публицист, обществ, деятель 587, 590, 689-693,
765, 785, 786, 814, 837, 893, 911, 914, 917, 945, 947, 949, 977,
1000, 1011
Корреджио (Корреджо, Correggio) Антонио да (ок. 1489—1534),
итал. живописец 46, 240
Корш Федор Адамович (1852—1923), антрепренер, драматург,
переводчик, адвокат 915, 996-1001, 1003-1006, 1008, 1010-
1012, 1016, 1017
Костомаров Николай Иванович (1817—1885), обществ, деятель,
историк, публицист, поэт 45, 92, 818, 1016
Котрелев Николай Всеволодович (р. 1941), литературовед,
переводчик, книговед 247, 698
Кошева Бронислава Эдуардовна, актриса Рус. драматич. театра
Ф. А. Корша в Москве (с 1887) 998
Кошелёв Александр Иванович (1806—1883), обществ, деятель,
публицист, славянофил 844
Кравец Сергей Леонидович (р. 1962), историк, публицист,
издатель 247
Крестовский В. — см. Хвощинская Н. Д.
Криницкий Н. — см. Тимковский Н. И.
Кронеберг Андрей Иванович (1814—1855), переводчик, критик,
шахматист 813, 815, 833, 838, 839, 854, 863, 883, 885, 916
-1049-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Круглов Александр Васильевич (1852—1915), прозаик, поэт,
журналист, мемуарист 841, 946
Крылов Виктор Александрович (1838—1908), драматург,
переводчик, публицист 239, 240, 998-1000,1012,1017
Крылов Иван Андреевич (1769 или 1768—1844), баснописец,
драматург 893, 913
Крюковской Аркадий Федорович (1840—1911), драматург,
переводчик 997,998
Ксеркс I (?—465 до н. э.), царь государства Ахеменидов (с 486);
возглавлял поход персов в Грецию (480—479),
окончившийся их поражением 284, 292, 855
Кувайцев, казак Оренбургской губ., фигурант уголовного дела
об осквернении могилы (1870) 198,199
Кудрина Наталья Николаевна (1860—1925), актриса труппы
П.М.Медведева в Казани и Орле (1870-е), моек, театров
М. В. Лентовского и Ф. А. Корша (1883-1894) 1000
Кулин Василий Петрович (1822—1900), педагог, публицист; дир.
С.-Петерб. Высших жен. курсов (1889-1894) 962
Кулиш Пантелеймон Александрович (1819—1897), украин.
прозаик, поэт, фольклорист, этнограф, переводчик, критик,
историк, издатель 837, 888
Куманин Федор Александрович (1855—1896), театр, критик,
издатель, драматург, переводчик 1016
Купер (Cooper) Джеймс Фенимор (1789—1851), амер. романист
926
Курбский Андрей Михайлович (1528—1583), кн., полит, деятель,
писатель 510
Курочкин Николай Степанович (1830—1884), поэт-сатирик,
журналист, лит. критик, обществ, деятель рев.-демокр.
направления, переводчик 879
Куртин Григорий Михайлович (1863—1870), сын последующего,
убит отцом 198,199
Куртин Михаил Федорович (1813—1870),
раскольник-беспоповец Спасова согласия из дер. Слободищи Вязниковского у.
Владимирской губ. 198
Кусков Платон Александрович (1834—1909), поэт, философ,
переводчик 622, 896,1001
Кутузов — см. Голепищев-Кутузов А. А., гр,
Кушнерёв Иван Николаевич (1827—1896), прозаик, авт.
обличит, очерков, издатель 946
Кущёвский Иван Афанасьевич (1847—1876), прозаик,
фельетонист 1011
-1050-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Кювье (Cuvier) Жорж Леопольд (1769—1832), фр.
естествоиспытатель, натуралист; основатель сравнит, анатомии и
палеонтологии 108,326
Л., авт. статьи по школ, вопросу в газ. «Рус. ведомости» (1892)
995
Л. С. — см. Слонимский Л. 3.
Лабзина (ур. Яковлева; в 1-м браке Карамышева) Анна
Евдокимовна (1692—1764), переводчица, мемуаристка 938
Лавров Петр Лаврович (1823—1900), философ, социолог,
публицист, издатель, идеолог народничества 250, 505, 512, 805,
850, 882, 883, 965
Лавуазье (Lavoisier) Антуан Лоран де (1743—1794), фр. химик
326
Лазурский Владимир Федорович, (1869—1947), литературовед,
приват-доцент Новорос. ун-та по каф. зап.-европ.
литературы; учитель детей Л. Толстого (1894), мемуарист; украино-
фил 1008
Ламанский Владимир Иванович (1833—1914), славист-историк,
филолог, этнограф, издатель и обществ, деятель; проф.
С.-Петерб. ун-та (1871—1888) и С.-Петерб. духов, академии
(1872-1897) 1012
Ламарк (Lamarck) Жан Батист Пьер Антуан де Моне (1744—
1829), фр. естествоиспытатель 326
Ламартин (Lamartine) Альфонс Мари Луи де Пра де (1790—
1869), фр. поэт-романтик, прозаик, полит, деятель 836
Ланин Николай Петрович (1832—1895), моек, фабрикант,
издатель, публицист 948
Лаплас (Laplace) Пьер Симон (1749—1827), фр. математик,
физик и астроном 323, 326, 858
Ларронж (LArronge) Адольф (1838—1903), нем. драматург,
режиссер, дир. «Deutschen Theater» в Берлине (1883—1894)
1005
Лебедев Александр Алексеевич (1833—1898), прот., богослов,
духов, писатель, обществ, деятель; настоятель петерб. Казан,
собора(с 1884) 948
Лев V Армянин (Левон Арцруни), визант император (813—820),
иконоборец 422
Лев (Leo) XIII (до интронизации — Винченцо Джоакино
Рафаэль Луиджи Печчи; 1810-1903), папа римский (с 1878) 277
Лев Александрович — см. Тихомиров Л. А.
Левитан Исаак Ильич (1860—1900), художник-пейзажист 973
-1051-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Легувэ (Легуве, Legouvé) Габриэль Жан Батист Вильфрид
Эрнест (1807—1903), фр. прозаик, драматург, чл. Фр. академии
(1856) 999
Лейбниц (Leibniz) Готфрид Вильгельм (1646—1716), нем.
философ-идеалист, математик, языковед 263, 264, 324, 325, 852
Лекуврёр (Lecouvreur, ур. Куврёр, Couvreur) Адриенна (1692—
1730), фр. актриса 999
Леметр (Lemaître) Франсуа Эли Жюль (1853—1914), фр. критик,
поэт, прозаик, драматург; чл. Фр. академии (1895) 1006
Лемке Михаил Константинович (1872—1923), историк рев.
движения, журналистики и цензуры 890
Ленин (наст. фам. —Ульянов) Владимир Ильич (1870—1924),
полит, и гос. деятель, основатель рос. ком. партии и сов. гос-ва
582
Лентовский (псевд. — Можаров) Михаил Валентинович (1843—
1906), актер, куплетист, режиссер, антрепренер; авт.
водевилей и феерий 916, 1018
Леонтьев Константин Николаевич (1831—1891), религ.
мыслитель, прозаик, лит. критик, публицист; дипломат 8, 9, 162-
223, 330, 354-356, 496, 499, 506, 524, 526, 754, 755, 757,784,
796-798, 804, 806-808, 816, 831у 837-847, 850, 855, 859, 860,
862, 863, 865, 880, 881, 883, 885, 902, 912, 913, 928-930, 937, 938,
940-942, 946, 949, 953, 965, 977, 987, 989, 994, 997, 1008, 1014
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841), поэт, прозаик,
драматург, художник 43, 94, 311-313, 586, 744, 747, 819, 821, 822,
847, 849, 863, 892, 906, 909, 941, 947, 977, 986, 989
Леру (Leroux) Пьер (1797-1871), фр. писатель 63, 568
Лесевич Владимир Викторович (1837—1905),
философ-позитивист, социолог, публицист 250, 252, 254, 257, 335-338, 343-
345, 347, 805, 861, 939, 979
Лесков Николай Семенович (1831—1895), прозаик, публицист,
критик 18, 68-80, 823-825, 834, 846, 851, 865, 872, 898, 902,
903, 907, 983, 984, 993, 1009
Летурно (Letourneau) Шарль (1831—1902), фр.
этнограф-социолог, проф. Антропол. школы в Париже 964
Леффлер-Эдгрен (Эдгрен-Леффлер, Leffler-Edgren, ур. Леф-
флер) Анна Шарлотта (1849—1892), герцогиня ди-Кайянел-
ло, швед, прозаик, драматург, мемуаристка, подруга С. В.
Ковалевской и ее биограф 1000,1008
Лжедмитрий I (? —убит в 1606), царь России (с 1605),
самозванец, выдававший себя за царевича Дмитрия, сына Ивана IV
Грозного 509, 510, 998
-1052-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Либих (Liebig) Юстус фон (1803-1873), нем. химик 108
Либкнехт (Liebknecht) Карл (1871—1919), деятель герман.
и междунар. рабочего и социалистич. движения 982
Лобачевский Николай Иванович (1792—1856), математик,
создатель неевклидовой геометрии 326
Ломброзо (Lombroso) Чезаре (1835—1909), итал. психиатр,
криминалист, родоначальник антропологического
направления в криминологии и уголовном праве 964, 968
Ломоносов Михаил Васильевич (1711—1765),
ученый-естествоиспытатель, филолог, поэт 225, 307, 317, 322, 325
Лопатин Лев Михайлович (1855—1920), философ спиритуалис-
тич. направления 337, 372, 373, 537, 860, 863, 979, 981, 991
Лопухин Александр Павлович (1852—1904), богослов-экзегет,
религ. публицист, переводчик 867
Лоранси (Лоранти, Laurentie) Пьер Себастьен (1793—1876),
аббат, фр. католич. журналист, основатель консерват.
газеты «Courrier de ГЕигоре», главн. ред. газет «Quotidienne»
и «Union monarchique» 825
Лосев Николай Дмитриевич (1855 —после 1918), живописец,
представитель академизма 952
Лудовик XTV — см. Людовик XIV
Лукьянов Л. — см. Полонский Л. А.
Луций III (Lucius PP. Ill; в миру — Убальдо Аллучиньоли, Ubaldo
Allucingoli; 1097-1185), папа римский (с 1181)
Лучицкая (ур. Требинская) Мария Викторовна (1852—1924),
переводчица сев.-европ. литературы; жена историка И. В. Лу-
чицкого (1874-1918) 1008
Лычагов К. Ф., переводчик с англ. ( 1894) 1005
Льюис (Lewes) Джордж Генри (1817—1878), англ.
философ-позитивист, ученый, лит. критик 814
Любимов Николай Алексеевич (1830—1897), ученый-физик,
историк, публицист; проф. Моск. ун-та (1865—1882) 1005,1016
Людовик (Лудовик, Луи, Louis) XTV де Бурбон
(«Король-Солнце», Le Roi Soleil; 1638—1715), король Франции и Наварры
(с 1643) 490, 880
Ляшенко Михаил Васильевич (1818—1872), ген.-лейтенант,
командир 5-й пехот, дивизии 938
Маассен (Maassen) Фридрих Бернгард Христиан (1823—1900),
нем. юрист, канонист, проф. в ун-тах Инсбрука, Граца и
Вены 422, 870
-1053-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Магомет (варианты: Мухаммад, Мухаммед, Мохаммед; 571—
632), араб, проповедник единобожия и пророк ислама;
полит, деятель 653
Маджи (Maggi) Анд pea (1855—1910), итал. трагик 993
Маевский (псевд. — Людвигов) Людвиг Казимирович (1854—
1929), драматург, переводчик; актер, режиссер 1000
Майков Аполлон Николаевич (1821—1897), поэт 35, 66, 82, 94,
106, 144, 154, 155, 179-181, 394, 718, 747, 784, 798-801, 817,
821, 823, 824, 829, 832, 834, 839, 858, 865, 885, 905, 906, 910,
930-932, 949, 950, 975, 981, 982
Макарий (в миру, до 1841, — Михаил Петрович Булгаков; 1816—
1882), богослов и церк. историк; еп. Винницкий (с 1851),
Тамбовский и Шацкий (с 1857), Харьковский и Атырский
(с 1859), архиеп. Литовский и Виленский (с 1868), митр.
Московский и Коломенский (с 1879) 23, 816
Макарий Великий (Макарий Египетский; ок. 300—391), прп.,
отшельник, авт. духов, бесед 816, 837
Маккарт (Макарт, Markart) Ханс (1840—1884), австр. художник,
представитель академизма 952
Маковский Владимир Егорович (1846—1920),
художник-передвижник, живописец, график, педагог, мастер жанровой
сцены 1021
Максим Исповедник (580—662), прп., монах, богослов 722-724
Макферсон (Macpherson) Джеймс (1738—1796), шотл. поэт,
мистификатор 895
Макшеев (наст. фам. — Мамонтов) Владимир Александрович
(1843-1901), актер Малого театра (с 1874) 1013
Малкиель Самуил Миронович (1836 —после 1883), подрядчик,
коммерции советник, моек, домовладелец 918
Малявин Филипп Андреевич (1869—1940), живописец,
представитель модерна; с 1922 в эмиграции 1021
Мантейфель (Цеге-фон-Мантейфель) Александр Петрович
(1835—1899), журналист, лит. критик, переводчик, пианист;
поч. мировой судья Серпухов, у. Моск. губ. 972
Мария I (ур. Мария Стюарт, Mary Stuart; 1542 — казнена в 1587),
королева Шотландии (1561—1567) и Франции (1559—1560)
1000
Мария Вифанская, св., еванг. персонаж 952
Мария Шотландская — см. Мария I Стюарт
Марк Аврелий Антонин (Marcus Aurelius Antoninus; 121—180),
рим. император (с 161), философ-стоик 664
- 1054-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Марков Евгений Львович (1835—1903),
писатель-путешественник, лит. критик, этнограф, либерал, публицист 74, 792,
793, 824, 926
Маркс Адольф Федорович (1838—1904), книгоиздатель, изд.
журн. «Нива» (с 1870) 931, 1019
Маркс (Marx) Карл Генрих (1818—1883), нем. философ,
социолог, экономист, обществ, деятель 681, 682
Марлинский — см. Бестужев-Марлинский А. А.
Мармонтель (Marmontel) Жан Франсуа (1723—1799), фр.
прозаик, драматург, поэт 864
Мартенсен (Martensen) Иоганн (1808—1883), дат. и нем.
богослов, проф. в Копенгагене, духов, оратор; еп. Зеландский
992
Мартин (Martinus) Турский (316—397), еп. Тура, святой
покровитель Франции 400, 406
Мартынов Александр Евстафьевич (1816—1860), актер, один из
основоположников рус. школы сценич. реализма 307, 310
Мартынов Иван Михайлович (1821—1894), археолог, иезуит;
с 1860-х жил во Франции 280, 286, 855
Мартынова Глафира Ивановна (1860—1928), актриса Рус. драма-
тич. театра Ф. А. Корша (1882-1896, 1902-1903, 1909-1925)
999
Марфа Вифанская, св., еванг. персонаж 836, 952
Матвей Ржевский — см. Копстаптиновский М. А., прот.
Матерн Эмилий Эмилиевич (1854—1938), драматург,
переводчик; моек, мировой судья 1006
Мачтет Григорий Александрович (1852—1901), прозаик,
публицист, революционер-народник 960, 975, 984
Мейер (Meyer) Иосиф (1796—1856), нем. публицист и
книгоиздатель, основатель Библиогр. ин-та 411-415, 418, 420, 868
Мелентьева Василиса, 6-я, невенчанная, жена Ивана Грозного (с
1575); пострижена в монашество или убита (1577) 1007
Мельяк (Meilhac) Анри (1831—1897), фр. драматург, оперный
либреттист 998, 999
Менделеев Дмитрий Иванович (1834—1907),
ученый-энциклопедист, обществ, деятель 326
Мердер (ур. Свечина) Надежда Ивановна (псевд. — Н. И.
Северин; 1839 или 1837—1906), прозаик, драматург 1011
Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865—1941), прозаик, поэт,
критик, переводчик, историк, религ. философ, обществ,
деятель 7, 9-21, 739-750, 813-815, 893, 909-911, 963, 975у 980,
1002
-1055-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Метерлинк (Maeterlinck) Морис Полидор Мари Бернар (1862—
1949), бельгийский драматург-символист, поэт, философ
740, 771-779, 915, 916, 1015, 1018
Мечников Илья Ильич (1845—1916), зоолог, эмбриолог,
иммунолог, физиолог, патолог 987
Мешков Василий Никитич (1867—1946), живописец, график;
жанрист, портретист, пейзажист 1021
Мещерский Владимир Петрович (1839—1914), кн., публицист,
прозаик, изд.-ред. журн. «Гражданин» (1872—1877, 1883—
1914), «Добро» (1881), «Воскресение» (1887-1894) и др.
948, 950-953, 956, 957, 960, 962, 967, 980, 985, 988
Микеланджело Буонаротти (Michelangelo Buonarotti; 1475—
1564), итал. скульптор, живописец, архитектор, поэт 707,
714
Микулич В. (наст, имя и фам. — Лидия Ивановна Веселитская-
Божидарович; 1857—1936), прозаик, мемуарист,
переводчица 689, 903, 1009
Милан IV Обренович (1854—1901), серб. кн. (с 1868), король
Сербии (1882—1889), отрекся от престола в пользу сына
Александра 953
Миллер (Müller) Иоганнес Петер (1801—1858), нем.
естествоиспытатель, биолог, физиолог 108
Милль (Mill) Джон Стюарт (1806—1873), англ. мыслитель,
экономист 259, 474-477, 479, 480, 641, 852, 878
Милюков Павел Николаевич (1859—1943), полит, деятель,
историк, публицист 840, 846, 892, 1003
Милютин Николай Алексеевич (1818—1872), гос. деятель,
сенатор (1860), статс-секретарь (1864), чл. Гос. совета (1865—
1867) 401,866
Минский (наст. фам. — Виленкин) Николай Максимович (1855—
1937), поэт, писатель-мистик 740, 747, 915, 950, 980
Минцлов Рудольф Рудольфович (1845—1904), публицист,
адвокат, присяж. поверенный; секретарь Юридич. комиссии
Союза рус. писателей с 1893) 972
Мирович Н. (наст, имя и фам. — Зинаида Сергеевна Иванова;
1865—1913), переводчица, историк, педагог, публицист,
критик 1018
Миролюбов Виктор Сергеевич (1860—1939), до 1897 оперный
певец (бас); литератор, изд.-ред. «Журнала для всех» (1896—
1906) 877
Миронов Николай П., лубоч. писатель (1870—1900-е) 911
-1056-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Михайлов Михаил Ларионович (1829—1865), поэт, переводчик,
полит, деятель 838, 874, 893, 900, 911
Михайловский Николай Константинович (1842—1904),
публицист, социолог, критик, обществ, деятель 56-59, 63, 64, 73,
74, 213, 239, 240, 250, 252, 257, 338, 343-345, 347, 427, 711,
732, 735, 747-750, 790, 792-794, 805, 820, 898, 901, 908, 911,
923, 925, 939, 954, 957, 958, 962, 975, 982, 985-988, 993, 995,
996, 1008
Мишле (Michelet) Жюль (1798—1874), фр. историк патриотич.
направления 762
Моисей (Моше, букв, «взятый (спасенный) из воды»; 2-я пол.
XIII в. до н. э.), пророк, основоположник иудаизма 448, 874,
875,880
Молешотт (Молешот, Moleschott) Якоб (1822—1893), нем.
физиолог, представитель вульгар. материализма 964
Молчанова (или Молчал ина) Аполлинария Иустиновна,
знакомая Г.-О. 792, 793, 926
Мольер (Molière; псевд., наст, имя и фам. — Жан Батист Поклен,
Poquelin; 1622-1873), фр. комедиограф, актер 241, 997, 998,
1005
Монтескье (Montesquieu) Шарль Луи де Секонда де (1689—
1755), бар.; фр. просветитель, правовед, философ, прозаик
826, 862
Мопассан (Maupassant) Анри Рене Альбер Ги (Гюи) де (1850—
1893), фр. прозаик 688, 914, 982, 997, 1011
Мордовцев Даниил Лукич (1830—1905), рус. и украин. прозаик,
историк 957
Морето-и-Каванья (Moreto у Cavafia, у Г.-О.: Моретто) Агустин
(1618—1669), исп. драматург 1017
Моро (Moreau) Эмиль (1842—1922), фр. драматург, либреттист
1010
Моцарт (Mozart) Вольфганг Амадей (имя при рождении —
Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил Моцарт; 1756—1791),
австр. композитор, инструменталист, дирижер 954
Мочалов Павел Степанович (1800—1848), актер, представитель
романтизма в рус. театре 307,310
Музиль Николай Игнатьевич (1839—1906), актер Малого театра
(с 1866) 1013
Мунэ-Сюли (Муне-Сюлли, Mounet-Sully) Жан (1841—1916), фр.
актер 1007
Мурильо (Murillo) Бартоломе Эстебан (1617—1682), исп.
живописец, глава севильской школы 529, 714
-1057-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Мюллер (Muller) Макс Фридрих (1823—1900), англ. филолог
нем. происхождения 994
Мясоедов Александр Дмитриевич (? — не ранее 1902), прозаик,
переводчик 1010
Н. М. — см. Михайловский Н. К.
Н. С. — см. Добровольский И. И.
Надеждин Николай Иванович (1804—1856), критик, эстетик,
журналист; этнограф 580
Надсон Семен Яковлевич (1862-1887), поэт 94, 123, 666, 950
Назаренко Анастасия (Настасья) А. (? —убита в 1891),
горничная, невеста А. Г. Иванова 987
Наполеон I (Napoleon, Наполеон Бонапарт; 1769—1821), фр.
император (1804—1814, 1815), из династии Бонапартов 287,
290, 323, 730, 858, 864, 935
Наталия Обренович (ур. Кешко; 1859—1941), 1-я королева
Сербии (1882-1888) 982
Нахимов Аким Николаевич (1782—1814), поэт, сатирик,
драматург 64, 957
Неведомский Александр Николаевич (1830—?), отставной
поручик, бежецкий мировой посредник, переводчик 877, 878
Невежин Петр Михайлович (1841—1919), драматург 998, 1007,
1011
Незеленов Александр Ильич (1845—1896), историк литературы,
проф. С.-Петерб. ун-та 49, 819
Некрасов Николай Алексеевич (1821—1878), поэт, прозаик,
публицист 64, 521, 601, 690, 691, 816, 817, 821, 822, 859, 884, 903,
911, 923, 925, 970, 1000, 1003, 1019, 1020
Некрасова Екатерина Степановна (1847—1905), прозаик,
журналистка, историк литературы 961
Немирович-Данченко Василий Иванович (1848—1936),
прозаик, журналист 901, 903, 959, 960, 1013
Нерон (Тиберий Клавдий Нерон, Tiberius Claudius Nero; 37—
68), др.-рим. император (с 54), из династии
Юлиев-Клавдиев 806
Нестеров Михаил Васильевич (1862—1942), художник, мастер
живописи на ист. и религ. сюжеты, портретист 973, 1021
Нечаев Сергей Геннадиевич (имя и фам. по реал, отцу Сергей
Петрович Епишев; 1847—1882), революционер; основатель
рев. о-ва «Нар. расправа» (1869) 513, 883
Никанор (в миру, до 1850,—Александр Иванович Бровкович;
1826 или 1827—1890), архиеп., богослов, философ, пропо-
-1058-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
ведник; еп. Херсонский и Одесский (с 1883; архиеп. с 1886)
16, 23, 34, 166, 337, 398, 541, 814-816, 866, 950, 956, 961, 977
Николай (NixôXaoç) Чудотворец, Николай Угодник (? — между
343 и 345), свт., архиеп. г. Миры в Ликии 971
Николай I (Nicolaus PP. I) Великий (800—867), св., папа римский
(с 858), идеолог папоцезаризма 701, 904
Николай I Павлович (1796—1855), рос. император (с 1825) 185,
579,761,890,1018
Никольский Борис Владимирович (1870—1919), публицист,
филолог, поэт, полит, и обществ, деятель 153-161, 835, 836,
1020
Николюкин Александр Николаевич (р. 1928), литературовед,
историк философии, библиограф, переводчик 930
Нил Сорский (в миру — Николай Майков; 1433—1508), прп.,
основатель скитского жительства на Руси 402
Ницше (Nietzsche) Фридрих (1844—1900), нем. философ, поэт
988
Новиков Николай Иванович (1744—1818), просветитель,
писатель, журналист, издатель; полит, деятель, масон 1014
Ной (Hoax, букв, «успокаивающий, умиротворяющий»),
патриарх, который спасся вместе с семьей на ковчеге во время
всемирного потопа 213, 845
Нотович Осип Константинович (1849—1914), либерал,
журналист, публицист, драматург, ред.-изд. газ. «Новости» (с 1876)
957, 966, 967
Ну (Nus) Эжен (1816—1894), фр. прозаик, философ, драматург
997
Ньютон (Newton) Исаак (1643—1727), англ. математик, механик,
астроном и физик, создатель классич. механики 295, 321-
325,707, 712
Обнинский Петр Наркизович (имя при рождении — Петр
Дмитрий Иосиф; 1837—1904), юрист, публицист, обществ,
деятель 979, 992
Оболенский Леонид Егорович (1845—1906), прозаик, поэт,
философ, публицист, критик, издатель 976, 995,1008
Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич (1853—1920),
литературовед, лингвист 933
Огарёв Николай Платонович (1813—1877), поэт, публицист;
друг и соратник А. И. Герцена 848
Одоевский Александр Иванович (1802—1839), кн., поэт,
декабрист 847
-1059-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Ожье (Augier) Гильом Виктор Эмиль (1820—1889), фр.
драматург, авт. стихотв. комедий 1000, 1009
Озмидов Михаил Павлович (1837—1897), ред.-изд. газ. «Ново-
рос. телеграф» (с 1874), по образованию архитектор 1013
Окен (Окэн, О ken) Лоренц (1779—1851), нем.-швейц. биолог,
физиолог, философ 108, 326
Октавия — см. Клавдия Октавия
Олег Вещий (? —ок. 912), кн. Новгородский (с 879) и вел. кн.
Киевский (с 882) 299
Омиров Александр Федорович, выпускник Моск. ун-та, сын
Ф. В. Омирова, ученика и друга M. H. Каткова 867
Омутова Евгения Викторовна, актриса Рус. драматич. театра
Ф.А. Корша 1011
Оне (Ohnet) Жорж (1848—1918), фр. беллетрист, драматург 999
Ориген (Qpiyévriç; ок. 185—253/254), христ. теолог, философ,
филолог, представитель ранней патристики 277, 853
Орлов Александр Анфимович (1790 или 1791—1840), авт. соч.
для читателей из простонар. среды 827
Орлов, любовник П. Н. Бефани и ее убийца 969
Орфей fOptpruç), персонаж др.-греч. мифологии, певец и
музыкант 952
Островский Александр Николаевич (1823—1886), драматург 19,
52, 543, 583, 663, 664, 667, 669, 670, 672, 685, 737, 742, 766,
815, 819, 826, 900, 902, 908, 909, 928, 955, 997, 998, 1001, 1004-
1008, 1010, 1013, 1015-1018
Острогорский Алексей Николаевич (1840—1917), педагог,
публицист; ред. журн. «Педагогич. сб.» (1883—1910) 968
Острогорский Виктор Петрович (1840—1902), педагог, либерал,
литератор, обществ, деятель 957
Остроградский Михаил Васильевич (1801—1861), математик,
механик 326
Оттоленги (Ottolenghi) Сальваторе (имя при рождении — Иехо-
шуа; 1861—1934), итал. судеб, медик и криминалист 964
Оффенбах (Offenbach) Жак (1819—1880), фр. композитор,
музыкант, основоположник фр. оперетты 241
П. К. — см. Кичеев П. И.
Павел (ПсшХос; до апостол, призвания Савл или Саул; ? — казнен
в 65), св. первоверховный апостол 458, 492, 818, 829, 839,
841, 849, 853, 861, 868, 875, 880, 883
Павленков Флорентий Федорович (1839—1900), петерб.
книгоиздатель 1005, 1009, 1020
-1060-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Павлов Алексей Степанович (1832—1898), канонист, проф.
церк. права в ун-тах Казани, Одессы и Москвы 736, 870
Павлов Николай Данилович (псевд. — Н. Северов; 1855—1908),
прозаик, драматург 997, 999
Пагенштехер (Pagenstecher) Фридрих Германн Александер
(1828-1879), нем. офтальмолог 802, 932
Пазухин Алексей Дмитриевич (1845—1891), гос. деятель,
правитель канцелярии Мин-ва внутр. дел 902, 1000
Паисий (в миру, до 1867, — Василий Балабанов; 1834—1906), ар-
хим. (1888), начальник Духовной миссии в Абиссинию
(1888-1889) 951,953,954
Палем Ольга Васильевна (имя при рождении, до 1881, Меня
Мордоковна; 1865—?), убийца своего любовника А. Довнара
(см.) 1014
Палиевский Петр Васильевич (р. 1932), литературовед, лит.
критик 162
Палимпсестов Иван Устинович (1818—1902), агроном, религ.
публицист 1016
Паллас (Pallas) Петер Симон (1741—1811), нем. и рус.
ученый-энциклопедист, естествоиспытатель, географ и
путешественник 805, 939
Парацельс (Paracelsus; наст, имя и фам. — Филипп Аврелий Те-
офраст Бомбаст фон Гогенхайм, Philippus Aureolus Theo-
phrastus Bombast von Hohenheim; 1493—1541), алхимик, врач,
оккультист, маг 544, 545, 887
Парфений (в миру — Петр Иванович Агеев (Аггеев); 1807—1878),
иером. (1856), духов, писатель, мемуарист 125, 831
Паскаль (Pascal) Блез (1623—1662), фр. математик, физик,
прозаик, философ 664
Пассек (ур. Кучина) Татьяна Петровна (1810—1889),
мемуаристка, переводчица 962
Пастернак Борис Леонидович (1890—1960), поэт, писатель,
переводчик 277
Пашков Василий Александрович (1831—1902), руководитель
протестант, секты, близкой к баптистам 907
Пелевин Виктор Олегович (р. 1962), прозаик 740
Перцов Петр Петрович (1868—1947), лит. критик, публицист,
издатель, поэт, прозаик, искусствовед, мемуарист 941
Песковский Матвей Леонтьевич (1843—1903), либерал,
публицист, журналист, беллетрист, педагог 957
Петр (Petrus, до апостол, призвания Симон; ? —казнен в 65),
св. первоверховный апостол 853
-1061-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Петр I Алексеевич (Великий; 1672—1725), рус. царь (с 1682);
первый рос. император (с 1721) 185, 201, 293, 294, 296, 299, 317,
338,391,&Н<*65, 952, 962
Петровская (ур. Новикова) Ольга Ивановна, жена
последующего 801, 932
Петровский Сергей Александрович (1846—1917), магистр гос.
права (1875); преподаватель рус. права в Моск. ун-те (1873—
1878); сотрудник (с 1880) и ред.-изд. (1887-1896) газ. «Моск.
ведомости» 247, 784, 801, 802, 807, 975, 952, 933, 1021
Петцольдт (Petzoldt) Йозеф (1862—1929), нем. философ-эмпи-
риокритик 345, 861
Пиндемонти (Пиндемонте, Pindemonte) Ипполито (1753—
1828), итал. поэт 863
Пирогов Николай Иванович (1810—1881), ученый, врач,
педагог, обществ, деятель 601, 603, 895
Писарев Дмитрий Иванович (1840—1868), публицист, лит.
критик 44, 61, 62, 85, 86, 88, 90, 93, 112, 145, 146, 218, 515, 518,
573, 575-579, 821 823, 826, 891, 959, 966, 975, 1005
Писемский Алексей Феофилактович (1820—1881), прозаик,
драматург 69, 71, 313, 665, 683, 766, 1006, 1009, 1013, 1018
Платон (Ш&тоуу; 428 или 427—348 или 347 до н. э.), др.-греч.
философ-идеалист 262, 852
Платон (в миру, до 1758,— Петр Георгиевич Лёвшин; 1737—
1812), митр., богослов, проповедник; архиеп. Московский
и Калужский (с 1775, митр, с 1787), митр. Московский и
Коломенский (с 1799) 950
Плетнев Петр Александрович (1792—1862), критик, поэт, проф.
(с 1832) и ректор (1840-1861) С.-Петербургского ун-та 856
Плеханов Георгий Валентинович (1856—1918), теоретик и
пропагандист марксизма, философ, обществ, деятель 519, 822
Плотин (ШштГуос; 204/205—270), др.-рим. философ-идеалист,
основатель неоплатонизма 815
Плутарх (ПХогггархос) из Херонеи (ок. 45 —ок. 127), др.-греч.
философ, биограф, моралист 897
По (Рое) Эдгар Аллан (1809—1849), амер. прозаик и
поэт-романтик, лит. критик 654
Победоносцев Константин Петрович (1827—1907), правовед,
проф. Моск. ун-та (1860—1865), религ. философ; сенатор
(с 1868), обер-прокурор Св. Синода (1880-1905) 967
Полевой Николай Алексеевич (1796—1846), критик, прозаик,
драматург, журналист, историк, переводчик 837, 856
-1062-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Полевой Петр Николаевич (1839—1902), историк литературы,
беллетрист, переводчик, лит. критик; сын предыдущего 997
Полежаев Александр Иванович ( 1804— 1838 ), поэт 953
Поленов Василий Дмитриевич (1844—1927), художник, педагог
746, 791, 952, 971 973, 1021
Поленова Елена Дмитриевна (1850—1898), живописец, книж.
иллюстратор; сестра предыдущего 1021
Полонский Леонид Александрович (псевд.: Л. Прозоров, Л.
Лукьянов, Ив. Любич и др.; 1833— 1913), журналист, прозаик
911-914, 997
Полонский Яков Петрович (1819—1898), поэт, прозаик,
публицист 947, 950, 981, 1019
Поль (Pohl) Эмиль (1824—1901), нем. драматург, переводчик
1011
Помяловский Николай Герасимович (1835—1863), прозаик 75,
76, 981, 1011
Поппея Сабина (Poppeia Sabina; 30—65), 2-я жена имп. Нерона
952
Посейдон (noaaöcbv), в др.-греч. мифологии бог морей 971
Поселянин (наст. фам. — Погожев) Евгений Николаевич (1870—
1931), публицист, духов, писатель 816
Потапенко Игнатий Николаевич (1856—1929), прозаик,
драматург, критик 427, 641, 657, 688, 898, 988-990, 994, 1006
Правдин Осип Андреевич (наст, имя и фам. — Оскар Августович
Трейлебен; 1849—1921), актер Малого театра (с 1878),
театр, педагог 998
Православный, авт. заметки в журн. «Рус. обозрение» (1894) 1012
Прадт (Pradt) Доминик Жорж Фредерик де Риом де Пролиак де
Фур де (1759—1837), фр. публицист и дипломат, аббат 864
Прево-Парадоль (Prévost-Paradol) Люсьен Анатоль (1829—1870),
фр. журналист, историк, чл. Фр. академии (1865) 711, 905
Пржевальский Владимир Михайлович (1840—1900), адвокат,
обществ, деятель, брат путешественника, соред. журн. «Юри-
дич. вестник» 972
Присциллиан (Прискиллиан, Prisciliano; ок. 340 — казнен в 385),
исп. ересиарх, еп. Авилы (381—385) 415, 868
Прожанская Елизавета Семеновна (ур. Елагина, в 1-м браке Го-
воруха-Отрок; ? — ок. 1890), мать Г.-О. 805
Прожанский М. И., брат Г.-О. по 2-му браку матери 783
Прозоров Л. — см. Полонский Л. А.
Прокопенко Зоя Тимофеевна (р. 1928), литературовед, краевед
921
-1063-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Прометей (ПроцлОеис), в др.-греч. мифологии титан, защитник
людей от произвола богов 284
Протей (Протейс), в др.-греч. мифологии морское божество,
обладавшее изменчивостью повадок 311
Протопопов Михаил Алексеевич (1848—1915), лит. критик,
публицист-народник 427, 978, 982, 989-991
Протопопова (в замуж. — Бородина) Екатерина Сергеевна
(1832—1887), пианистка, композитор, знакомая Ап.
Григорьева, жена композитора А. П. Бородина (с 1863) 43, 819,
845, 890, 914
Пругавин Александр Степанович (1850—1920), публицист,
исследователь старообрядчества и сектантства,
революционер-народник 979
Прудон (Proudhon) Пьер Жозеф (1809—1865), фр. социалист,
теоретик анархизма, политэконом 568
Прутков Козьма, лит. маска, под которой выступали поэты
кн. А. К. Толстой (см.), братья Алексей (1821—1908),
Александр (1826-1896) и Владимир (1830-1884) Михайловичи
Жемчужниковы, а также Петр Павлович Ершов (1815—1869)
82, 112,378, 830, 864
Путятин Родион Тимофеевич (1807—1869), прот. рыбинского
Спасо-Преображен. собора, проповедник 75, 992
Пушкин Александр Сергеевич (1799—1837), поэт, прозаик,
драматург, критик 8, 10, 12, 23, 43, 49, 51, 52, 64, 69, 72, 73, 84,
87, 93, 94, 106, 118, 123, 142, 143,146-148, 151, 156, 200-202,
234, 244, 297, 298, 302-304, 306, 307, 310-316, 334, 348-350,
367, 378, 388, 425, 444, 446, 450, 454, 456, 497, 498, 509, 514,
515, 535, 540, 579, 586, 591, 595, 613, 616, 635, 641, 665-667,
682,683,708,712, 744, 745, 747, 760, 767, 768, 777, 778, 814-
817, 819, 821-825, 827, 839, 830, 832, 836, 845-847, 849, 856-
859, 861, 863, 872, 874, 875, 879, 881-883, 885, 887, 890, 896,
898, 900, 901, 905, 906, 909, 911, 933, 934, 936, 950, 951, 959,
962, 970, 981-983, 987, 1002, 1016, 1018-1020
Пыпин Александр Николаевич (1833—1904), литературовед,
историк 87, 821, 822, 826, 827, 953, 960, 972, 974, 985
Рабан Мавр (Храбан Мавр, Rabanus (Hrabanus) Maurus; ок. 780—
856), нем. богослов, архиеп. Майнцский (847—856), педагог,
поэт 850
Равашоль (Ravachol, фам. по отцу — Кенигштайн, Königstein)
Франсуа Клавдий (1859 — казнен в 1892), фр.
анархист-террорист 755, 912, 994
-1064-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Разин Степан Тимофеевич (ок. 1630—1671), донской казак,
предводитель восстания ( 1670—1671) 510
Рамполла дель Тиндаро (Rampolla del Tindaro) Мариано (1843—
1913), итал. куриальный кардинал 278-280
Расин (Racine) Жан Батист (1639—1699), фр. драматург,
представитель классицизма 999
Рассохин (псевд. Федоров) Сергей Федорович (1851—1929),
театр, деятель, драматург, изд. литогр. текстов пьес 943
Рафаэль Санти (Raffaello Santi, 1483—1520), итал. живописец,
график и архитектор 86, 240, 529, 707, 714, 717, 826, 959
Рачинский Сергей Александрович (1836—1902), проф. ботаники
Московского ун-та, деятель нар. просвещения, организатор
церк.-приходских школ 224-244, 848-850, 963, 984, 985, 992,
995, 1016, 1017, 1022
Рашковский Евгений Борисович (р. 1940), востоковед,
религиовед, переводчик, историк рус. филос. мысли 247
Редкий Петр Григорьевич (1808—1891), обществ, деятель,
педагог, юрист 92, 960
Ренан (Renan) Жозеф Эрнест (1823—1892), фр. философ,
историк, прозаик 81, 96-102, 161, 239, 240, 567, 711, 798, 828,
836, 905, 930, 947, 957, 966, 997
Репин Илья Ефимович (1844—1930), художник, мемуарист;
проф. (1894-1907) и ректор (1898-1899) Акад. художеств
746, 748, 790, 910, 932, 971, 993, 1013
Решетников Федор Михайлович (1841—1871), прозаик,
очеркист 685, 902
Риккерт (Rickert) Генрих (1863—1936), нем.
философ-неокантианец 344
Римини (Rimini; в замуж. — Малатеста, Malatesta) Франческа да
(ок. 1255 —убита ок. 1285), знатная итал. дама; о ее
трагической судьбе писал Данте 940
Ришелье (Richelieu) Арман Жан дю Плесси (1585—1642),
кардинал, глава Корол. совета (с 1624), фактич. правитель
Франции 952
Робертсон (Robertson) Джеймс Крейджи (1813—1882), каноник
Кентерберийский, проф. церк. истории в Королев,
коллегии в Лондоне 408,567
Розанов Василий Васильевич (1856—1919), писатель,
публицист, религ. мыслитель 4, 55, 162, 221, 222, 224, 225, 320,
522-580, 784, 796, 797, 802-809, 840, 847, 884-892, 912, 929,
930, 932-943, 977, 981, 982, 1001, 1010, 1018
Розо (Roseau) Арман, фр. драматург (кон. XIX в.) 1000
-1065-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Романов-Рцы (псевд., наст. фам. — Романов, осн. псевд. — Рцы)
Иван Федорович (1861—1913), публицист славянофил,
направления, изд. журн. «Летописец» (1904), прозаик 888, 929
Росси (Rossi) Эрнесто (1827—1896), итал. драматич. актер,
теоретик театра, мемуарист 779, 1014, 1019
Ростовцев (Ростовцов) Яков Иванович (1803—1860), ген.-адъ-
ютант (1849), член Гос. совета (с 1856), преде. Редакц.
комиссий (с 1859) 401
Ротшильд (Rothschild; фам. при рождении — Бауэр, Bayern)
Майер Амшель (1744—1812), банкир, основатель междунар.
династии предпринимателей Ротшильдов 935
Роуз Болл (Rose Ball) Вальтер Уильям (1850—1925), англ.
математик и историк математики 858
Рошковская Клавдия Митрофановна, актриса Рус. драматич.
театра Ф. А. Корша, затем — Театра Лит.-худож. о-ва 997
Рубинштейн Антон Григорьевич (1829—1894), пианист,
композитор, дирижер, муз.-обществ. деятель 990
Русская женщина, авт. цикла очерков «Письма женщины» в газ.
«Гражданин» (1889) 966
Руссо (Rousseau) Жан-Жак (1712—1778), фр. прозаик,
мыслитель, композитор 852
Рыбаков Константин Николаевич (1856—1916), актер Малого
театра (с 1881) 1013
Рюккерт (Rùkkert) Генрих (1823-1875), нем. историк 246, 892,
1011
Рюрик (IX в.), датский конунг, призванный вместе с его
братьями Синеусом и Трувором новгородскими славянами с целью
прекращения междоусобиц; основатель др.-русского гос-ва
770
С. — см. Лесков Н. С.
С. В. — см. Венгеров С. А.
С. Ш. — см. Шарапов С. Ф.
Савина Марья Гавриловна (1854—1915), актриса Александрии,
театра (с 1874) 943
Саводник Владимир Федорович (1874—1940), литературовед,
лит. критик, поэт, прозаик 43
Садовский Михаил Прович (1847—1910), актер Малого театра
(с 1870) 1013
Салиас (Салиас-де-Турнемир) Евгений Андреевич (1840 или
1842—1908), беллетрист, снискавший славу «русского
Дюма» 824
-1066-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Салов Илья Александрович (1834—1902), прозаик, драматург,
переводчик 998
Салов Михаил, житель Канина п/о-ва 971
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (1826—1889), писатель-
сатирик, критик 54-68, 71, 86, 87, 92, 123, 125, 155, 188, 589,
629, 757, 820-823, 825-827, 830, 831, 849, 860, 864, 891, 893,
898, 903, 909, 912, 925, 929, 950-953, 956-958, 960, 962, 967,
968, 970, 972, 975, 984, 991, 1000, 1021
Сальвини (Salvini) Томмазо (1829—1915), итал. драматич. актер
52,779,791,924
Сальери (Salieri) Антонио (1750—1825), итал. и австр.
композитор, дирижер, педагог 954
Самарин Юрий Федорович (1819—1876), философ, историк,
обществ, деятель, публицист; один из идеологов
славянофильства; член Редакц. комиссий (1859-1860) 183, 203, 252, 339,
341, 374, 376, 401, 406, 580, 585, 665, 825, 855, 860, 863, 892,
893, 948, 958, 975
Самозванец — см. Лжедмитрий 1
Самойлов, помещик, попавший под суд (1889) 959
Самокиш Николай Семенович (1860—1944), художник-баталист,
график 952
Санд Жорж (George Sand, наст, имя и фам. — Амандина Аврора
Люсиль Дюпен, Dupin, в замуж. — бар. Дюдеван, Dudevant;
1804-1876), фр. прозаик 568, 661, 715, 962
Сандо (Sandeau) Жюль (Юлий) (1811—1883), фр. романист,
драматург; чл. Фр. академии (1858) 1009
Санто — см. Казерио С.
Сарду (Sardou) Викторьен (1831—1908), фр. драматург, чл. Фр.
академии (1877) 998, 999,1010
Сашин (наст. фам. — Федоров) Владимир Александрович (1856—
1918), моек, актер Театра Е. Н. Горевой (с 1890), Рус.
драматич. театра Ф. А. Корша (с 1891), Малого театра (с 1904);
фотограф 999, 1004
Светлов (наст. фам. — Потёмкин) Николай Владимирович (?—
1909), актер Рус. драматич. театра Ф. А. Корша (с 1885) 998
Свечин Федор Александрович (1845—1894), тульский губерн.
предводитель дворянства, действ, стат. советник,
литератор 1007
Свифт (Swift) Джонатан (1667—1745), англ. писатель 65
Свободин Павел Матвеевич (1850—1892), актер, литератор 997
Святослав Игоревич (?—972 или 973), вел. кн. киевский (ок.
945-972), полководец 299
-1067-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Северин Н. И. — см. МердерН. К
Северов Н. — см. Павлов Н. Д.
Селезнёв Иван Федорович (1856—1936), живописец 952
Семенов Николай Петрович (1823—1904), гос. деятель,
правовед, литератор 82
Семирадский (Siemiradzki) Генрих Ипполитович (имя при
рождении — 1енрик (Хенрик) 1ектор Семирадский; 1843—1902),
пол. и рус. художник, представитель академизма 952, 971,
976
Сенека (Seneca) Луций Анней (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.), др.-рим.
философ-стоик, писатель, полит, деятель 910
Сенкевич (Sienkiewicz) Генрик Адам Александер Пиус (1846—
1916), пол. прозаик, лауреат Нобел. премии (1905) 873
Сенковский Осип (Юлиан) Иванович (псевд. — Барон Брамбе-
ус; 1800—1858), писатель, журналист, востоковед; ред.-изд.
журн. «Библиотека для чтения» 827
Сеодзи Сергей Никодимович, крещеный японец, выпускник
С.-Петерб. духов, академии (1893), религ. публицист 995
Серафим Саровский (в миру, до 1786,— Прохор Исидорович
Мошнин; 1754 или 1759—1833), иером. Саровского мон-ря,
основатель Дивеевской жен. обители 125, 352, 393, 725,
726, 907, 992
Сервантес Сааведра (Cervantes Saavedra) Мигель де (1547—
1616), исп. писатель 9, 11, 591, 707, 714, 963
Сергий Радонежский (имя в миру, до 1337, — Варфоломей;
1314—1392), прп.; основатель Троице-Сергиева монастыря
(позже лавра) 402
Серебренников Николай Валентинович (р. 1954),
литературовед, историк религ. философии, публицист, поэт 925
Серов Валентин Александрович (1865—1911),
художник-портретист, график 973
Сикевич Владимир Мелентьевич (1834—1918), драматург, поэт,
журналист, фельетонист, театр, критик, предприниматель-
полиграфист, обществ, деятель 1012
Симон (Simon) Эдуард (у Г.-О.: Жюль) (1824—1897), фр.
литератор, авт. брошюр на полит, темы 1012
Сиф (букв, «основание»), третий сын Адама, легендар.
изобретатель письменности 469
Скабичевский Александр Михайлович (1838—1910), лит. критик
либерально-народнич. направления, историк литературы
56, 57, 69-80, 281, 328, 794, 820, 823-825, 834, 846, 901, 902,
953, 957, 980, 984, 986-988, 990, 991, 1009, 1020
-1068-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Скалон Василий Юрьевич (1846—1907), либерал, обществ,
деятель и публицист, ред.-изд. газ. «Земство» (1880—1882) 972-
974
Скальковский Константин Аполлонович (1843—1906), историк
горного дела, администр. деятель, экономист, публицист 955
Скатов Николай Николаевич (р. 1931), литературовед, чл.-корр.
РАН (1977) 4
Скотт (Scott) Вальтер (1771—1832), англ. прозаик, поэт, историк
312, 857, 858
Скриб (Scribe) Огюстен Эжен (1791—1861), фр. драматург, авт.
комедий и водевилей 997, 999
Слонимский Людвиг Зиновьевич (1850—1918), экономист,
юрист и публицист 281, 954, 958, 962, 1005, 1015, 1017
Случевский Константин Константинович (1837—1904), поэт,
прозаик, драматург, переводчик 984
Смирнов Василий Сергеевич (1858—1890), живописец, авт. ист.
картин 952
Смирнова (ур. Россет, Росетти) Александра Осиповна (1809—
1882), фрейлина двора, мемуаристка 1016, 1018
Сократ (2сохр6лт)с; ок. 470—399 до н. э.), др.-греч. философ 477,
698,700-705, 878
Соловьёв Владимир Сергеевич (1853—1900), философ, поэт,
публицист 83,113,179,185,190,191,200,208, 223,245-504,
527, 528, 537, 547, 580, 697, 698, 700, 710,719-725, 728, 732,
734, 735, 809, 831, 838, 840, 842, 844, 846, 850-881, 883, 887,
892, 893, 901, 904-909, 942, 943, 959, 965, 973-977, 979-985,
988, 989, 993, 996, 1009, 1015-1019
Соловьёв Всеволод Сергеевич (1849—1903), романист, ст. сын
историка 959, 960
Соловьёв Евгений Андреевич (1863—1905), прозаик, лит.
критик, фельетонист 1006
Соловьёв Николай Яковлевич (1845—1898), драматург 1000
Соловьёв Сергей Михайлович (1820—1879), историк, акад.
С.-Петерб. АН (1872); ректор Моск. ун-та (1871-1877) 45,
92, 818
Сологуб (наст. фам. Тетерников) Федор Кузьмич (1863—1927),
поэт, писатель 740
Солодовников Гаврила Гаврилович (1826—1901), моек, купец-
мультимиллионер, филантроп; хозяин театра на Б.
Дмитровке (ныне Моск. театр оперетты) 916,1020
Софокл (ZocpoxÀ^nç; ок. 496—406 до н. э.), др.-греч.
поэт-драматург 241, 929, 1004, 1007
-1069-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Софроний Иерусалимский (Zoxppôvioç ô 'kpoooXuiiœv; ок. 560—
638), свт., патриарх Иерусалимский; ученик Иоанна Мосха
(см.) 1019
Спаситель — см. Иисус Христос
Спенсер (Spencer) Герберт (1820—1903), англ. философ,
основатель органич. школы в социологии 712, 954
Стамбулов Стефан (1854—1895), болг. политич. деятель,
журналист, адвокат; вице-президент (1880—1881), президент
(1884—1886) Нар. собрания; министр-председатель (1887—
1894) 519, 520, 884
Станкевич Николай Владимирович (1813—1840), обществ,
деятель, философ, поэт; основатель лит.-филос. кружка в
Москве (1831) 249-251, 665, 763, 769, 965
Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826—1911), журналист,
публицист, историк; ред.-издатель журн. «Вестник Европы» (1866—
1908) 328, 329, 335, 380, 381, 387, 736, 737, 819, 826, 851, 927
Стахеев Дмитрий Иванович (1840—1918), прозаик, поэт; ред.
журн. «Нива» (1875—1877) и «Рус. вестник» (1896), газ. «Рус.
мир» (1876-1877) 82
Стеллер (Steller, Stöller) Георг Вильгельм (1709—1746), нем.
естествоиспытатель, работавший по контракту в России 939
Степанов Сергей Владимирович (р. 1961), историк 814
Стороженко Николай Ильич (1836—1906), литературовед;
проф. Моск. ун-та (с 1872), преде. О-ва любителей рос.
словесности (1894-1901) 970
Страхов Николай Николаевич (1828—1896), философ, лит.
критик, публицист 43-46, 49-51, 81-161, 246, 288,331-334, 354,
383, 443, 524, 536, 572, 580, 783, 784, 800, 805, 806, 808, 819,
825-836, 840, 842, 850, 851, 856, 859, 864, 874, 884, 886, 887,
892, 930, 933, 936, 939, 940, 942, 950, 951, 959, 962, 973, 979-
981, 991, 993, 996, 998, 1002, 1008, 1011, 1015, 1019, 1020
Струговщиков Александр Николаевич (1808—1878), поэт,
переводчик, мемуарист 833, 890
Суворин Алексей Сергеевич (1834—1912), изд. газ. «Новое
время» (с 1876), журн. «Ист. вестник» (с 1880), адресных книг
и др.; журналист, публицист, прозаик, театр, критик 697,
719-728, 740, 771, 775, 777, 906, 907, 915, 916, 929, 941, 949,
961, 965, 967, 970, 979, 980, 990, 1014
Суворов (Суворов-Рымникский) Александр Аркадьевич (1804—
1882), светл. кн. Италийский, гр. Рымникский, либерал,
гос., обществ, и воен. деятель, ген.-адъютант (1846), ген. от
инфантерии (1859) 872
-1070-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Суворов Николай Семенович (1848—1909), юрист, переводчик;
проф. церк. права Моск. ун-та (с 1898) 422, 870
Судрака, царь — см. Шудрака
Сумбатова (ур. бар. Корф) Мария Николаевна (1860—1938), кн.,
актриса Малого театра (до 1887), жена А. И. Сумбатова-
Южина (с 1887) 944
Сумбатов-Южин (наст. фам. — Сумбатов, Сумбаташвили; псевд. —
Южин) Александр Иванович (1857—1927), кн., актер,
драматург, театр, деятель 809, 943, 944, 1007, 1017
Сумбич Васё самоед (самодиец) 971
Сумцов Николай Федорович (1854—1922), фольклорист,
этнограф, литературовед, историк 964
Суриков Василий Иванович (1848—1916), живописец, мастер
ист. полотен 1021
Суслова Аполлинария Прокофьевна (1840—1918),
возлюбленная Достоевского (1861—1866) и 1-я жена В.В.Розанова
(1880-1887), мемуаристка 941
Тарасий (Tccpàoioç; ок. 730—806), свт., патриарх
Константинопольский (с 784), богослов 722
Тарновский Константин Августович (псевд.: Семен Райский, Ев-
стафий Берендеев; 1826—1892), драматург, авт. феерий,
водевилей, романсов, театр, критик 997
Тарханов (Тархан-Моуравов) Иван Романович (1846—1908),
физиолог, переводчик, педагог 970
Татищев Сергей Спиридонович (1846—1906), чиновник Мин-ва
иностр. дел (1864-1877), внутр. дел (1881-1883) и
финансов (1898—1904); публицист и историк 965
Тацит (Публий Корнелий Тацит, Publius Cornelius Tacitus; ок.
56 — ок. 117), др.-рим. историк 952
Теккерей (Thackeray) Уильям Мейкпис (1811—1863), англ.
прозаик 311-314,715
Теннисон (Tennyson) Альфред (1809—1892), англ. поэт,
драматург, пэр Англии (лорд) 1018
Тереза Авильская (Teresa deÄvila; 1515—1582), исп.
монахиня-кармелитка, католич. святая, авт. мистич. сочинений 120, 830
Тимирязев Климент Аркадьевич (1843—1920),
естествоиспытатель, физиолог, физик, приборостроитель, историк науки,
переводчик, публицист 959, 962
Тимковский Николай Иванович (псевд. — Н. Криницкий; 1863—
1922), драматург, беллетрист, публицист, авт.
стихотворений 998, 1016
-1071-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Тирар (Tlrard) Пьер Эмманюэль (1827—1893), фр. полит,
деятель; премьер-министр (1887-1888, 1889-1890) 970
Тихомиров Дмитрий Иванович (1844—1915), педагог,
организатор начал, и средн. обучения, учител. курсов 969
Тихомиров Лев Александрович (1852—1923), мыслитель,
публицист, мемуарист; до 1888 — рев.-народник 505-521, 786, 757
758, 796, 842, 882-884, 913, 918, 954, 977, 998, 1002-1004,
1010, 1014, 1019
Тихон Задонский (Тимофей Савельевич Соколов; 1724—1783),
свт., еп. Кексгольмский и Ладожский (с 1761),
Воронежский (1763—1769); богослов, духов, писатель, проповедник
75, 393, 462, 463, 725, 726, 907, 992
Тициан Вечеллио (Tiziano Vecellio, 1488/1490—1576), итал.
живописец 717
Толмачев Яков Васильевич (1780—1873), переводчик, авт.
пособий по фр. яз.; проф. рос. словесности Педагогич. ин-та 838
Толстая (в замуж. — Оболенская) Мария Львовна (1871—1906),
дочь Л. Н. Толстого, последовательница его идей,
переводчик 845,1006
Толстой Алексей Константинович (1817—1875), гр.; поэт,
прозаик, драматург 1015
Толстой Лев Львович (1869—1945), прозаик, драматург,
мемуарист, публицист, скульптор; сын последующего 1006,1007
Толстой Лев Николаевич (1828—1910), гр., прозаик, драматург,
публицист, лит. критик, религ. мыслитель, обществ, деятель
8, 10, 21, 23, 39, 48, 52, 69-76, 83, 92, 94, 113, 127, 142, 146,
148-151, 163, 164, 167, 169, 170,172-174, 177-181, 190, 201,
214, 228, 231, 236, 258, 259, 306, 307, 313, 314, 362, 387, 398,
474, 490, 491, 500, 515, 528, 536, 539, 540, 547-549, 555, 571,
585, 586, 588, 589, 591, 594, 596-601, 604-606, 611, 633-635,
641, 662, 682, 683, 688, 691, 692, 708, 747, 757, 760, 762,765,
767, 769, 776, 808, 816, 824, 830, 834, 837, 838, 841, 845, 846,
848, 852, 855, 865, 866, 880, 881, 890, 894, 902-904, 911, 914,
945, 947, 949, 950, 952, 953, 955, 957, 958, 962, 963, 965, 966,
968, 970, 974-978, 981, 983, 985-987, 990-994, 996, 1000, 1004,
1006, 1008, 1009, 1011, 1013-1016, 1018
Толстой Сергей Львович (1863—1947), композитор, мемуарист;
сын предыдущего 832
Трачевский Александр Семенович (1838—1906), либерал,
историк, проф. Моск. ун-та 973, 991
Трёпов Федор Федорович (1812—1889), гос. и воен. деятель, ген.-
адъютант (1867), ген. от кавалерии (1878); с.-петерб. обер-
-1072-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
полицмейстер (с 1866), с.-петерб. градоначальник (1873—
1878) 875
Трубецкой Иван Юрьевич (1842—1915), кн.; его воспитателем
был Ап. А. Григорьев (1857-1858) 820
Трубецкой (псевд. Рафф) Николай Николаевич (1861—1899),
актер провинц. театров, затем — Рус. драматич. театра
Ф.А. Корша 1017
Трубецкой Сергей Николаевич (1862—1905), кн., религ.
философ, публицист, обществ, деятель 191-208, 257, 537, 841-
844, 852, 981, 997, 1010
Трутовский Константин Александрович (1826—1893),
жанровый живописец, график 973
Тузов Игнатий Лукьянович (ок. 1851—1916), изд. духов,
литературы, петерб. книгопродавец 867
Туниманов Владимир Артемович (1937—2006), литературовед
834
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883), прозаик, драматург,
поэт, лит. критик, мемуарист 10, 38-40, 43, 47, 48, 52, 64, 69,
71, 81, 82, 86, 92, 94, 124, 126, 143, 146, 150, 167, 255, 306,
307, 313-316, 455, 456, 585, 589, 665, 674,683,688,691-694,
762, 765, 768, 790, 818, 819, 822, 826, 831, 832, 851, 856, 875,
880, 884, 889, 895, 900, 914, 924, 943, 944, 946, 947, 949-952,
955, 959, 966, 976, 978, 981, 982, 988, 1004, 1011, 1017
Тьерри (Thierry) Амедей Симон Доминик (1797—1873), фр.
церк. историк 275
Тэн (Taine) Ипполит Адольф (1828—1893), фр.
философ-позитивист, эстетик, историк, психолог 132-142, 147, 560, 833, 889,
893, 931, 1002
Тютчев Федор Иванович (1803—1873), поэт, публицист; гос.
и обществ, деятель 48, 123, 333, 391, 819, 830, 831, 856, 859,
865
Уваров Сергей Семенович (1786—1855), гр.; гос. деятель, през.
Имп. Акад. наук (1818-1855) 890, 914
Урайский С, драматург, переводчик ( 1890—1900-е) 998
Урусов Александр Иванович (1843—1900), кн., юрист, правовед,
адвокат и судеб, оратор 969
Успенский Глеб Иванович (1843—1902), прозаик, публицист 94,
239, 240, 425, 814, 884, 911, 954, 956, 957, 978, 981, 1011
Успенский Николай Васильевич (1837 —покончил с собой
1889), прозаик, двоюр. брат Г. И. Успенского 968
-1073-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Утин Евгений Исаакович (псевд.: Е. О.; 1843—1894), адвокат,
либерал, публицист, воен. корреспондент 960
Ухтомский Эспер Эсперович (1861—1921), кн., дипломат,
ориенталист, публицист, поэт, переводчик 1014
Фальковская, моек, домовладелица, мать последующего 807,
942
Фальковский Адам Михайлович (?—1896), старейший моек, при-
сяж. поверенный, почетный член Моск. юрид. о-ва 942
Фаминцын Андрей Сергеевич (1835—1918), ботаник, обществ,
деятель 973
Фаресов Анатолий Иванович (1852—1928), литератор,
публицист, биограф Лескова 865
Фаррар (Farrar) Фредерик Вильям (1831—1903), англикан.
богослов, прозаик, экзегет 992
Фатеев Валерий Александрович (р. 1941), историк рус. филос.
мысли, прозаик 83, 246
Февр (Febvre) Александр Фредерик (1835—1916), фр. актер,
выступавший на сцене «Комеди Франсез» (с 1866), литератор,
композитор 1005,1006
Федотов Александр Филиппович (1841—1895), актер, режиссер
Моск. отд-ния Имп. театров, драматург, педагог,
антрепренер 1000
Федотова (ур. Позднякова) Гликерия Николаевна (1846—1925),
актриса Малого театра (1862—1912) 1007
Фейербах (Feuerbach) Людвиг (1804—1872), нем.
философ-материалист, атеист 568
Фенеру (Feneyrou), фр. аптекарь, прототип героя романа Э.
Золя «Человек-зверь» (1890) 970
Феодор Студит (0£Ôôœpoç ô 2tovôCtt|ç; 759—826), визант. церк.
деятель, настоятель Студийского монастыря в
Константинополе (с 798); возглавил борьбу с иконоборчеством 422,
722,723,736
Феодор, архим. — см. БухаревА. М.
Феодора (Эеоойра; 815— 867), блж., визант. императрица,
регентша (842—856) при своем сыне императоре Михаиле III,
восстановила иконопочитание в Церкви 422
Феодосии I Великий (Флавий Феодосии, лат. Flavius Theodosius;
греч. ©eoôôoioç a'; 346—395), правитель Вост. части Римской
империи (с 379), послед, император единой Римской
империи (с 394) 407-412, 414, 415, 418-421, 423, 424, 427, 736,
737, 868
- 1074-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Феофан (Элеазар Прокопович; 1681—1736), укр. и рус. гос.
и церк. деятель, писатель; еп. Псковский, Изборский
и Нарвский (с 1718), архиеп. Новгородский и Великолуц-
кий(с1725) 299,498
Феофил (©eôcpiXoç; ?—412), патриарх Александрийский (с 385)
853
Феофилакт Болгарский (0еоф\ЗА.ахтос ô Ticpcuoroç; 2-я пол. XI в. —
нач. XII в.), архиеп. Охрида, визант. богослов, экзегет 866
Фердинанд II Арагонский, Фердинанд Католик (Fernando de
Aragon «el Gatolico»; 1452—1516), король Кастилии (как
Фердинанд V), Арагона (как Фердинанд II), Сицилии и
Неаполя (как Фердинанд III) 423
Ферриери (Ferrieri) Пио (1853—1897), итал. искусствовед 96,
828
Фет (точнее, Фёт, нем. Foeth) Афанасий Афанасьевич (первые
14 и последние 19 лет жизни официально носил фам.
Шеншин; 1820—1892), поэт-лирик, переводчик, мемуарист 82,
146, 154, 783, 784, 820, 835, 838, 851, 947, 950, 953, 967, 978,
981, 999, 1000, 1008
Фетисенко Ольга Леонидовна (р. 1971), литературовед 845, 847,
928, 930, 946
Филарет (в миру, до 1808, — Василий Михайлович Дроздов; 1783—
1867), архиеп. Московский и Коломенский (с 1821, митр,
с 1826); гос. и церк.-обществ. деятель, духов, писатель,
богослов, проповедник 190, 274, 339, 341, 342, 841, 853, 860, 976
Философова (ур. Дягилева) Анна Павловна (1837—1912), общ.
деятель, один из лидеров женского движения 818
Филофей (ок. 1465—1542), старец псков. Спасо-Елеазаровского
мон-ря, предполаг. авт. концепции «Москва — третий Рим»
881
Фихте (Fichte) Иоганн Готлиб (1762—1814), нем. философ,
представитель субъектив. идеализма 159, 836
Флоке (Floquet) Шарль Тома (1828—1897), фр. полит, деятель,
през. Палаты депутатов (1885—1888, 1889—1893), премьер-
министр (1888-1889) 970
Флоренский Павел Александрович (1882—1937), прот.,
богослов, философ, ученый, поэт 225
Флуранс (Flourens) Эмиль (1841—1920), фр. адвокат, полит,
деятель, дир. вМин-ве культов (1879—1885), министр иностр.
дел Франции (1886-1888) 966
Фома (©cojLiaç), апостол; основоположник христианства в
Индии, мученик 396,398, 399, 866
-1075-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Фонвизин (Фон-Визин) Денис Иванович (1745—1792),
драматург, прозаик, поэт 64, 65, 999
Форзаг Юрий Н. (? — не ранее 1901), прозаик 983
Фосс (Voß) Рихард (1851—1918), нем. драматург, романист 996
Фотий I (Фсотюс; ок. 820—896), св., визант. богослов; патриарх
Константинопольский (857-867, 877-886) 422, 701, 904
Фофанов Константин Михайлович (1862—1911), поэт 747-750,
910, 950, 980
Фреми (Frémy) Арнуль (1809—после 1893), фр. литератор 893
Фридман А., переводчик с англ. яз. 852
Фрина (Opuvn; ок. 390 — ок. 330 до н. э.), афин. гетера,
натурщица 971
Фруг Семен Григорьевич (имя при рождении — Шимон Шмуэль;
1860—1916), еврейский поэт, публицист 980
Фудель Иосиф (Осип) Иванович (1863—1918), прот., консерват.
публицист, духов, писатель, обществ, деятель 216, 786, 846,
918, 1014
Фурье (Fourier) Франсуа Мари Шарль (1772—1837), фр.
философ, социолог, представитель утопич. социализма 568
Фурьер (Fourrière) Эжен, фр. аббат, филолог, теолог (кон.
XIX в.) 970
Хвощинская (в замуж. — Зайончковская) Надежда Дмитриевна
(псевд.: В. Крестовский, В. Поречников и др.; 1824 или
1825-1889), прозаик, лит. критик, поэт 792, 793, 922, 925,
926, 959
Хемницер Иван Иванович (1745—1784), поэт-баснописец 251,
851
Хитров Михаил Иванович (1851—1899), прот., духов, писатель
1002, 1019
Холодковский Николай Александрович (1858—1921), зоолог,
переводчик 853
Хомяков Алексей Степанович (1804—1860), религ. философ,
поэт, прозаик, публицист; один из основоположников
славянофильства 79, 101, 183, 203, 252, 275, 291, 292, 339, 374,
401, 406 , 492, 529, 532, 705, 728, 825, 828, 838, 844, 855, 860,
862, 863, 880, 975, 1008
Христос — см. Иисус Христос
Цебрикова Мария Константиновна (1835—1917), критик,
либерал, публицист, прозаик, переводчик 957
-1076-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Цезарь (Гай Юлий Цезарь, Gaius Iulius Caesar; 100 или 102—44
до н. э.), др.-рим. гос. и полит, деятель, полководец,
писатель 631
Цертелев Дмитрий Николаевич (1852—1911), кн., философ,
поэт, публицист, лит. критик 958
Цицерон (Марк Туллий Цицерон, Marcus Tullius Cicero; 106—43
до н. э.), др.-рим. полит, деятель, оратор и писатель 631
Чаадаев Петр Яковлевич (1794—1856), мыслитель, публицист
281, 295-305, 497, 573, 574, 577-580, 836, 854, 856, 857, 881,
890, 892, 893, 976
Чайковский Петр Ильич (1840—1893), композитор, дирижер,
педагог, муз.-обществ. деятель 898
Чельцов Иван Васильевич (1828—1878), доктор богословия
(1870), ординар, проф. С.-Петерб. духов, академии по каф.
церк. истории (с 1860) 421, 422, 424, 869
Чернышевская (ур. Васильева) Ольга Сократовна (1833—1918),
библиограф, жена последующего 940
Чернышевский Николай Гаврилович (1828—1889), мыслитель-
утопист, революционер, редактор, лит. критик, публицист,
прозаик 70, 85, 86, 88, 90, 91, 93, 112, 145, 146, 213, 218, 226,
342, 518, 528, 573, 575-579, 691, 744, 805, 806, 826, 827, 857,
891, 933, 940, 959, 962, 967, 1011
Черняев Николай Иванович (1853—1910), публицист, театр.
и лит. критик 856, 858
Чехов Антон Павлович (1860—1904), прозаик, драматург; врач
9, 11, 465, 581-695, 740, 814, 876, 877, 892-904, 954, 960, 972,
985, 991, 999-1002, 1007, 1011, 1015, 1017, 1018
Чуйко Владимир Викторович (1839—1899), лит. и худож. критик
888, 923, 970, 974
Чуковский Корней Иванович (имя при рождении— Николай
Эммануилович Корнейчуков; 1882—1969), поэт, публицист,
критик, переводчик, литературовед 584
Шабельская-Борк (ур. Шабельская) Елизавета Александровна
(1855—1917), прозаик, публицист, актриса, антрепренерша
959
Шапир (ур. Кислякова) Ольга Андреевна (1850—1916),
беллетрист, сторонница жен. эмансипации 595, 957, 959, 960
Шарапов Сергей Федорович (1855—1911), экономист,
публицист славянофил, направления, издатель 957
-1077-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Шатобриан (Chateaubriand) Франсуа Рене де (1768—1848),
виконт, фр. писатель 313
Шедо-Ферроти (D. К. Schedo-Ferroti; наст, имя и фам. — бар.
Федор Иванович Фиркс; 1812—1872), публицист 891
Шекспир (Shakespeare) Уильям (1564—1616), англ. драматург,
поэт 10, 51, 72, 94, 234, 241, 244, 280, 591, 635,653-656, 664,
665, 667, 707, 712, 714, 717, 747, 776, 777, 819, 839у 883, 885,
894, 959, 965, 968, 970, 982, 985, 990, 1017-1020
Шелгунов Николай Васильевич (1824—1891), рев.-демократ,
публицист и критик 70, 73, 74, 213, 281, 328, 955, 956, 961, 962,
968, 973, 978, 980, 983, 985, 988, 1008
Шеллинг (Schelling) Фридрих Вильгельм Иозеф фон (1775—
1854), нем. философ-идеалист 844
Шентан (Schönthan) Франц фон, Пернвальд (Pernwald) Элдер
фон (1849—1913), бар., нем. драматург, прозаик, журналист,
актер 1010
Шехонцев, учитель уездного уч-ща в Сев. Поволжье 971
Шиллер (Schiller) Иоганн Фридрих (1759—1805), нем. поэт,
драматург, теоретик искусства Просвещения 234, 241, 447, 568,
665, 830, 838, 874, 889, 900, 992, 997, 1007
Шимкевич Мария Н., драматург ( 1890—1910-е) 1001
Шишкин Иван Иванович (1832—1898), художник-передвижник,
пейзажист, живописец, рисовальщик, гравер 1021
Шишкин Николай Иванович (1840—1906), физик, математик,
философ-идеалист, приват-доцент Моск. ун-та 257, 852
Шмидгоф Анатолий Максимилианович (ок. 1860—1907), актер
Рус. драматич. театра Ф. А. Корша (1886—1893), в остальные
годы — актер-гастролер, авт. муз. комич. пьесок, попул.
рассказчик и чтец 998, 1000
Шопенгауэр (Schopenhauer) Артур (1788—1860), нем. философ-
иррационалист 52, 106, 154, 266, 267, 275, 276, 319, 369, 453,
457, 458, 464, 585, 591, 711, 756, 820, 835, 858, 875, 974
Шпажинский Ипполит Васильевич (1844—1917),
драматург-эпигон, беллетрист 239, 240, 997, 1006, 1018
Шперк Федор (Фридрих) Эдуардович (1872—1897), публицист,
лит. критик, философ, поэт 835, 888
Шрейфогель (Schreyvogel) Иосиф (псевд. — Карл Август Вест,
Carl August West; 1768—1832), нем. прозаик, драматург 1017
Штраус (Strauß) Давид Фридрих (1808—1874), нем. философ,
историк, теолог и публицист 568
Штроссмайер (Strossmayer) Иосиф Георг (1815—1905), хорват,
католич. деятель, еп. Дьяковарский (Босненский и Срем-
ский; с 1849) 278, 279, 281, 282, 853
-1078-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Шудрака (Судрака), царь, имя или псевд. др.-индийского
драматурга, авт. драмы «Мриччхакатика» («Глиняная повозка»)
1011
Шуйский — см. Василий TV Шуйский
Щ—н А. — см. Щербань Н. В.
Щебальский Петр Карлович (1810—1886), историк, публицист
840
Щеглов (наст. фам. —Леонтьев) Иван Леонтьевич (1856—1911),
прозаик, драматург 902, 930, 992, 1000,1009
Щеглов Дмитрий Федорович (1830—1902), педагог, социолог,
историк, публицист 985, 986
Щеглов-Леонтьев И. Л. — см. Щеглов И. Л.
Щедрин Н. — см. Салтыков-Щедрин M. E.
Щепкин Михаил Семенович (1788—1863), актер, реформатор
рус. театра 307, 310
Щепкина-Куперник (фам. по отцу — Куперник) Татьяна Львовна
(1874—1952), прозаик, драматург, поэтесса, переводчица
1013
Щербакова Марина Ивановна, литературовед, текстолог 246
Щербань Николай Васильевич (1844—1893), публицист, париж.
корреспондент газ. «Моск. ведомости» 882
Щербина Николай Федорович (1821—1869), поэт, чиновник
Мин-ва нар. просвещения 68,71
Эвальд (Ewald) Иоганн Людвиг (1747—1822), нем. реформат,
теолог, проповедник, прозаик; друг юности Гете 1012
Эвклид (Евклид, EîwteiÔTiç; ок. 325—265 до н. э.), др.-греч.
математик 555
Эвридика (Eûpuôfocrj), в др.-греч. мифологии одна из дриад,
супруга певца Орфея 952
Эврипид (Еврипид, EûputtÔriç, 480—406 до н. э.), др.-греч.
драматург 970
Эдип (Otôfatouç), в др.-греч. мифологии царь Фив 929,1004,1007
Эйлер (Euler) Леонард (1707—1783), швейц., нем. и рос.
математик 326
Эккартсгаузен (Eckartshausen) Карл фон (1752—1803), нем.
писатель, авт. мистич. сочинений 607
Эмануэль (Emanuele) Джованни (1848—1902), итал. драматич.
актер 1001, 1002
Эпиктет ('ЕлЫтптос; ок. 50—138), др.-греч. философ 664
Эртель Александр Иванович (1855-1908), прозаик 962, 982, 985,
990
-1079-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Ювенал (Децим Юний Ювенал, Decimus Junius Juvenalis; ок.
60 — ок.127), др.-рим. поэт-сатирик 65, 66, 154
Южаков Сергей Николаевич (1849—1910), либерал, публицист,
социолог 868
Южин А. И. — см. Сумбатов-Южин А. И.
Южный М. (наст, имя и фам. — Михаил Григорьевич Зельманов;
?— 1901 ), журналист консерват. направления 888
Юзов — см. Каблиц И. И.
Юнг-Штиллинг (Jung-Stilling) Иоганн Генрих (1740—1817), нем.
мистич. писатель 607
Юркевич Памфил Данилович (1826—1874), философ-идеалист,
педагог 90, 341-343, 805, 827, 860
Юрьев Вас. — см. Скалой В. Ю.
Юстиниан I (Iouorrviavôç a') Великий (Флавий Петр Савватий
Юстиниан, OXctßioc Штрос Zaßßcmoc Iovcmviavôç; 483—
565), визант. император (с 527), полководец и реформатор
412,414,418, 420, 868
Юстиниан II Риномет (669—711), визант. император (685—695,
705-711) 413
Языков Дмитрий Дмитриевич (1850—1918), библиограф,
литературовед 839
Яковенко Валентин Иванович (1859—1915), публицист,
переводчик, земский статистик 889, 992
Яковлев Владимир Алексеевич ( 1840—1896), литературовед 828
Якунчикова (ур. Мамонтова) Мария Федоровна (1863—1952),
художник декорат.-приклад. искусства, исследовательница
нар. худож. промыслов, обществ, деятель 973
Янжул Иван Иванович (1846—1914), экономист, статистик,
педагог, деятель нар. образования, фабрич. инспектор 981
Янус (Ianus), в др.-рим. мифологии двуликое божество входов
и выходов, будущего и прошлого, начала и конца 92
Ярошенко Николай Александрович (1846—1898), живописец,
портретист 790, 1021
Ясинский Иероним Иеронимович (псевд. — Максим
Белинский; 1850—1931), прозаик, журналист, мемуарист 72, 823,
910
Goethe — см. Гёте И. В.
Guillaume II — см. Вильгельм II, имп.
Hugo V. — см. Гюго В. М.
-1080-

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Old Gentlement — см. Амфитеатров А. В.
Pagenstecher — см. Пагенштехер Ф. Г. А.
Renan Е. — см. Penan Э.
Rouse Ball WTalter William — см. Роуз Болл В. У.
Shakespeare W. — см. Шекспир У.
Spectator — см. Грингмут В. А.
W., лит. обозреватель журн. «Рус. обозрение» 919
Wolff Р. - см. ВольффП.

СОДЕРЖАНИЕ
СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ
«МОСКОВСКИЕ ВЕДОМОСТИ»
Ф. М. Достоевский (1818-1881) 7
Новый критик Достоевского. По поводу статьи г.
Мережковского «О "Преступлении и наказании "Достоевского» . 9
Духовный журнал о Достоевском. С. С. Б. «Пастырское
изучение людей и жизни по сочинениям Ф. М.
Достоевского 22
Ф. М. Достоевский. По поводу исполнившегося
пятидесятилетия от начала его литературной деятельности 31
Ап. А. Григорьев (1822-1864) 42
А. А. Григорьев. По поводу исполнившегося тридцатилетия
со дня его смерти 43
M. E. Салтыков-Щедрин (1826-1889) 54
Салтыков и его критики. Н. К. Михайловский. Критические
опыты Щедрина 56
Н. С. Лесков (1831-1895) 68
Н. С. Лесков и его критики. По поводу статьи г.
Скабичевского «Чем отличается направление в искусстве
от партийности» 69
H. H. Страхов (1828-1896) 81
«Великие традиции». Н. Страхов. Из истории
литературного нигилизма 83
Итоги века. По поводу статьи H. H. Страхова «Итоги
современного знания» 95
Наука и ученые. По поводу статьи H. H. Страхова «Ход
и характер современного естествознания» 103
Любовь и страх. По поводу статьи H. H. Страхова
«Справедливость, милосердие и святость» 111
-1082-

СОДЕРЖАНИЕ
Мнение светского писателя о монашестве. Н. Страхов.
Воспоминания и отрывки 121
Ипполит Тэн. H. H. Страхов. «Заметки о Тэне» 132
Н. Страхов. «Критические статьи». Издание 3-е. СПб., 1895 142
H. H Страхов 151
Несколько слов о Н. Н. Страхове. Б. В. Никольский. «Николай
Николаевич Страхов. Критико-биографический очерк» .. 153
К. Н. Леонтьев (1831-1891) 162
Нечто о жизни и смерти. По поводу статьи К Н.
Леонтьева «Анализ, стиль и веяние. О романах графа
Л. H Толстого» 164
Несколько слов по поводу кончины К. Н. Леонтьева 181
<К. Н. Леонтьев и либерализм> 186
Новый критик славянофильства. «Разочарованный
славянофил», статья князя С. Н. Трубецкого 191
Нечто о литературе 208
Несколько слов о К. Н. Леонтьеве 216
С. А. Рачинский (1833-1902) 224
Кто побеждает?По поводу статьи H. M. Горбова «Школы
С. А. Рачинского» 226
Книга С. А. Рачинского. С. А. Рачинский. Сельская школа .. 236
Вл. С. Соловьев (1853-1900) 245
Новый философский журнал. «Вопросы философии и
психологии», под редакцией проф. Н. Я. Грота 248
Владимир Соловьев и папа 277
Всемирное единство и идея национальности. По поводу
стихотворения Вл. С. Соловьева «Ex oriente lux» 283
Вл. С. Соловьев и Чаадаев. По поводу книги Вл. С. Соловьева
«Национальный вопрос» 295
Русское искусство пред судом Вл. С. Соловьева 305
Русская наука пред судом Вл. С. Соловьева 316
Что значит быть самими собою!По поводу статьи
Вл. С. Соловьева «Мнимая борьба с Западом» 327
Наши «уличные философы». По поводу статьи г. Вл.
Соловьева «Письмо к редактору» 335
Чему же учит Вл. С. Соловьев ? По поводу статьи
Вл. С. Соловьева «Русский национальный идеал» 346
Христианство без христиан. По поводу статьи
Вл. С. Соловьева «Идолы и идеалы» 358
-1083-

СОДЕРЖАНИЕ
Недобросовестность или недоразумение? По поводу статьи
Вл. С. Соловьева «О подделках» 367
Иезуитизм или легкомыслие? По поводу статьи Вл. С.
Соловьева «Идолы и идеалы» 377
В чем наш грех?По поводу статьи Вл. С. Соловьева
«Наш грех и наши обязанности» 386
По поводу реферата Вл. С. Соловьева 395
По поводу «Письма» г. Соловьева 403
Мнимая инквизиция на Востоке. По поводу «Письма в
редакцию» г. Соловьева 410
Полемические приемы г. Соловьева. По поводу его «Письма
к издателю» 416
«Счастливое событие». По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Кто прозрел?» 425
«Богословский вестник» о реферате г. Вл. Соловьева.
А. Д. Беляев. «Истинное христианство и гуманизм» .... 432
Без догмата. По поводу статьи г. Вл. Соловьева
«Буддийское настроение в поэзии» 443
Две статьи г. Вл. Соловьева. Вл. Соловьев. «Жалость
и альтруизм». - «Религиозное начало в нравственности» . 451
Что такое война?Влад. Соловьев. «Смысл войны» 466
Утилитаризм и альтруизм. По поводу статьи Вл. Соловьева
«Мнимые начала нравственного поведения» 474
Есть ли противуположность между нравственностью
и правом ? Вл. Соловьев. «Нравственность и право» 482
Нечто о государстве и о самодержавии. Вл. Соловьев.
«Значение государства» 488
Чего нам опасаться ? Вл. Соловьев. «Византизм и Россия» ... 495
Л. А. Тихомиров (1852-1923) 505
По поводу брошюры Л. А. Тихомирова. Лев Тихомиров.
Начала и концы 507
В. В. Розанов (1856-1919) 522
Две «великие» партии. По поводу статьи г. В. Розанова
«О борьбе с Западом в связи с литературною
деятельностью одного из славянофилов» 524
«Блудные сыны». По поводу статьи г. Розанова «Легенда
о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского» 535
Нечто о русской культурности. «Сумерки просвещения»,
статья В. В. Розанова 544
-1084-

СОДЕРЖАНИЕ
Во что веровал Достоевский ? «Легенда о Великом
Инквизиторе Достоевского». Опыт критического комментария
В. Розанова 556
По поводу статьи В. В. Розанова. В. Розанов. «Открытое
письмо к г. Алексею Веселовскому» 571
А. П. Чехов (1860-1904) 581
Очерки современной беллетристики. Г. Чехов. По поводу
его нового рассказа. А. Чехов. «Скучная история» 584
Черты нравов. По поводу повести А. Чехова «Жена» 604
Новый рассказ г. Чехова. А. Чехов. «Палата №6» 612
Нигилисты. А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека» 621
Нигилизм. А. Чехов. «Рассказ неизвестного человека» 632
Новый рассказ г. Чехова. А. П. Чехов. «Бабье царство» 640
СовременныеПоприщины. «Черныймонах». Рассказ
А. П. Чехова 650
Новый рассказ А. П. Чехова. А. П. Чехов. «Супруга», рассказ 656
Бедная невеста. По поводу рассказа А. П. Чехова
«Анна на шее» 663
Новый рассказ А. П. Чехова. А. П. Чехов. «Убийство» 672
Нечто о современной беллетристике и критике. А. Чехов.
«Ариадна». Рассказ 688
Религия и культура 696
Православие и католицизм. По поводу № 3 философско-
литературного сборника «Свое слово», издаваемого
проф. А. А. Козловым 698
Идеалы и европейскоое разложение. По поводу книги
П. Е. Астафьева «Итоги века» 709
Религиозные вопросы в нашем обществе. По поводу статьи
г. Суворина «Маленькие письма» 719
Господин Антихрист 728
Новые течения в литературе 739
Жизнь и теоретики. Д. С. Мережковский. «О причинах
упадка и о новых течениях современной русской
литературы» 741
«Северный вестник» о либерализме 750
Ответ «Северному вестнику» 757
Еще о «Северном вестнике» и о либерализме 764
Драма Метерлинка 771
«Тайны души». Драма в одном действии Метерлинка 778
-1085-

СОДЕРЖАНИЕ
ИЗ ЭПИСТОЛЯРНОГО НАСЛЕДИЯ
«Преданный Вам Юрий Говоруха-Отрок» 783
Ю. Н. Говоруха-Отрок - А. А. Александрову 784
Ю. Н. Говоруха-Отрок - Ф. Д. Батюшкову 787
Ю. Н. Говоруха-Отрок - С. А. Венгерову 789
Ю. Н. Говоруха-Отрок - В. М. Гаршину 791
Ю. Н. Говоруха-Отрок - И. М. Кондратьеву 795
Ю. Н. Говоруха-Отрок - An. H. Майкову 798
Приложение. An. А. Майков - Ю. Н. Говорухе-Отроку 800
Ю. Н. Говоруха-Отрок - С. А. Петровскому 801
Ю. Н. Говоруха-Отрок - В. В. Розанову 802
Приложение. В. В. Розанов. <0 журнале «Вопросы
философии и психологии>» 805
Ю. Н. Говоруха-Отрок - кн. А. И. Сумбатову-Южину 809
Комментарии 811
Библиография печатных работ Ю. Н. Говорухи-Отрока
(1889-1897) 945
I. Отдельные издания 945
П. Журнальные статьи 946
1) «Русский вестник» (1890-1893) 946
2) «Русское обозрение» (1893-1897) 947
III. Газетные статьи 948
1) «Южный край» (1889) 948
2) «Московские ведомости» (1889—1896) 971
3) «Русское слово» (1895-1896) 1020
Список сокращений 1023
Аннотированный указатель имен 1024

Научно-популярное издание
Юрий Николаевич Говоруха-Отрок
ВО ЧТО ВЕРОВАЛИ РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ?
Литературная критика и религиозно-философская
публицистика
Том II