MLiL
ф.

витбергъ.

d l Q S

ъ ъ г .
6 Ъ
• f

• • '.'Лу.

П0ЭИ1

И Е Л О В Ъ И Е С К О Й
—

Ж И З Н И .

Щ

(ВЪ ЧЕТЫРЕ)(Ъ КНРТИНН)(Ъ).

I. Призывъ.
II. Идиллія.

Ді

III. Ссора.

'У

IV. Легенда.

ш

КПРЬКОВЪ. ТИПОГРЯФІЯ ЖУРНЯЛЯ
„МИРНЫЙ ТРУДЪ". ДЪВИЧЬЯ, № 14.
•»
1908,

—

ПОЭМЯ

ЧЕЛОВЪЧЕСКОЙ

ЖИЗНИ

(ВЪ ЧЕТЫРЕХЪ КАРТИНАХЪ).

I.
П р и з ы в ъ .
Отдѣльные оттиски изъ журнала „Мирный Трудъ" за 1908 г.

Г
1 (,;В»«<>1Е,1Л I
СССР

\

I{оіоН^

2007077626

В ъ одинъ изъ л ѣ т н и х ъ вечеровъ, въ половинѣ
іюля, на дачѣ у Осокиныхъ собралось довольно многочисленное общество. Собралось оно не по какому-либо
особенному торжественному случаю, а просто потому,
что Осокины, не смотря на свои весьма ограниченный
средства, .старались ж и т ь „какъ всѣ" и изъ всѣхъ силъ
стремились разыгрывать роль людей достаточныхъ и
вполнѣ „ с в ѣ т с к и х ъ " .
Собравшееся общество ничѣмъ не отличалось Отъ
всякаго другаго; было столь-же пусто, безцвѣтно и
пошло. В ъ немъ было то же отсутствіе всего, что хоть
сколько-нибудь напоминаетъ человѣку, что у него есть
душа; точно Также никто даже и не смущался э т и м ъ
отсутствіемъ; точно т а к ж е всѣ самодовольно и самоувѣренно восхищались своимъ безукоризненно приличнымъ и в ѣ ж л и в ы м ъ поведеніемъ; точно также все показывало, что они вовсе не люди, созданные" по образу
и по подобію Б о ж і ю , а просто куклы, коТорыя неизвѣстно зачѣмъ собраны и неизвѣстно зачѣмъ принуждены говорить, двигаться и занимать другъ друга. П р и
этомъ они такъ, повидимому, естественнно и правдоподобно веселились, восхищались и наслаждались, что
неопытный человѣкъ, взглянувъ на нихъ, могъ-бы подумать: „ в о т ъ счастливые люди! Они постигли и с т и н -

ное значеніе и цѣль жизни и вполнѣ наслаждаются
своей находкой".
Времяпрепровожденіе ихъ было не замысловато:
передвиженіе съ мѣста на мѣсто, со стула на диванъ,
отъ окна къ столу, изъ комнаты въ садъ, изъ сада на
балконъ; пустой разговоръ, состоящій изъ произнесенія
разныхъ словъ и фразъ, которыя говорились вовсе не
вслѣдствіе душевной потребности подѣлиться своей душевной жизнью съ другимъ человѣкомъ и вызвать его
на то же самое, а просто потому, что неприлично-же,
въ самомъ дѣлѣ, собраться людямъ вмѣстѣ и не сказать ни слова; по временамъ звуки пошленькой пьески
какой-нибудь; чай, ужинъ, карточная игра для стариковъ; наконецъ, прогулки всѣмъ обществомъ, предпринимаемый вовсе не потому, чтобы всѣмъ сразу такъ вотъ
и захотѣлось гулять, а потому, что опять-таки неприлично собраться людямъ и сидѣть на одномъ мѣстѣ,
тѣмъ болѣе лѣтомъ, когда тутъ и природа, и цвѣты,
и воздухъ,—вотъ и все ихъ времяпрепровожденіе.
Семейство Осокиныхъ состояло изъ четырехъ человѣкъ: отца, матери, 22-хъ лѣтняго сына и семнадцатилѣтней дочери. Стариковъ Осокиныхъ я описывать
не стану: собиравшееся у нихъ общество, которыми
они были вполнѣ довольны и про которое совершенно
справедливо думали, что если оно не лучше, то и не
хуже всякаго другого общества, довольно ясно показываешь, что они были за люди. О сынѣ ихъ также сказать
нечего. Но о дочери ихъ, Надеждѣ Михайповнѣ или просто Наденькѣ, я долженъ сказать нѣсколько словъ.
Это была дѣвушка средняго роста, тонкая и стройная. Ея небольшая, овальная головка, съ зачесанными
за уши бѣлокурыми волосами, съ широкими, бѣлымъ
лбомъ, большими темносѣрыми глазами, почти прямыми
носомъ, красивыми и тонкими губами,—производила
чрезвычайно пріятное впечатленіе. Въ ея выразительномъ и оживленномъ лицѣ дѣтски-наивное и неопытное перемѣшивалось съ строгими и важными. Ея красивые, блестящіе глаза то выражали дѣтскій восторги
и веселіе, то вдругъ какъ-то углублялись и своими
строгими, серьезными и отчасти недовольными выра-

женіемъ показывали, что она какъ-будто ищетъ чего-то
и не находитъ. Ея юныя губы то складывались въ невинную, простодушную улыбку, то строго сжимались
с ъ тѣмъ-же самыми недовольными выраженіемъ.
Какъ и всѣ, она не получила никакого воспитанія
и образованія, а просто училась въ какомъ-то пансіонѣ,
по выходѣ изъ котораго она пребывала въ такомъ-же
невѣдѣніи на счетъ всего того, что нужно и должно
знать человѣку, какъ и до вступленія своего въ этотъ
пансіонъ, что, однако, нисколько не мѣшало ея родителями говорить, что они сдѣлали для нея все, что
могли, дали ей приличное воспитаніе и научили ее
всему тому, что необходимо знать человѣку, живущему
въ обществѣ. В ъ жизни своей Наденька руководствовалась, какъ и всѣ люди, частію голосомъ совѣсти,
частію простыми „мнѣніемъ", въ большинствѣ случаевъ
ни на чемъ серьезномъ не основаннымъ, а чаще всего
первыми душевными побужденіемъ, не разбирая, хорошо
оно или дурно.
Предоставимте собравшемуся обществу веселиться
и развлекать себя, какъ оно умѣетъ и какъ хочетъ,
и отправимтесь въ большой и тѣнистый садъ, примыкавшій къ дачѣ Осокиныхъ. Дача эта была когда-то
богатыми барскими домомъ, въ которомъ шумѣла и
гремѣла веселая, безпечная барская жизнь. В ъ моментъ
нашего разсказа эта „безпечная" жизнь сцѣлапась простыми воспоминаніемъ далекаго прошлаго, и домъ,
стоявшій на одной изъ столичныхъ окраинъ, отдавался
поди дачу. В ъ одномъ изъ флигилей этого барскаго
дома, служившемъ въ былое время пріютомъ для гостей, и поселились на лѣто Осокины. В ъ прилегавшемъ
къ дому большомъ и запущенномъ саду было много
аллей, большихъ и малыхъ, тѣнистыхъ и свѣтлыхъ;
были прудъ, сплошь покрытый зеленой тиной; на берегу пруда была насыпана небольшая горка съ пошатнувшейся на боки старой бесѣдкой въ китайско-евро- ,
пейскомъ вкусѣ.
Наденька очень любила этотъ садъ и часто гуляла
въ немъ одна и непремѣнно по самыми отдаленнымъ
и глухими дорожками. Эти уединенныя, одинокія про-

гулки ей очень нравились, и: она. всегда, бывала очень
недовольна, когда, онѣ чѣмъгнибудь неожиданно прерывались или когда наступало время, идти домой.
Въ. одной изи. аллей сада, на невысокой, покри.-.
вившейся скамейкѣ, подъ низкими и широкими деревоми, сидѣлп молодой человѣкп лѣти 23-хъ. Наружности его я описывать не стану: в и ней не было: н и чего особеннаго. Скажу только, что они каки костюмоми, таки и обращеніемн своими отличался ви толпѣ
гостей, собравшихся у Осокиныхи. Его костюмп были
приличеии, просторенн и, удобени; его обращеніе было'
просто, естественно и свободно. В и комнатѣ, посреди,
этого, многочисленнаго общества, ему стало жарко,
тяжело и скучно, и они вышелп в и сади освѣжиться
душею и. тѣломн. Забравшись ви одну изи дальнихн
аллей, о н и усѣлся на скамейкѣ и задумался. Л ѣ в о й
рукой, поставленной на. колѣно, они, подпирали голову;
в и правой держали, трость, водили ви задумчивости
по песку.
Они таки задумался, что и не: замѣтшгь, каки с и
одной изи дорожеки, выбѣгавшихи на аллею, вышла
Наденька, посмотрѣла ви обѣ стороны и, замѣтиви
молодого человѣка, направилась к и нему.
— Оби чеми-такоми задумались?—спросила она,
поровнявшись си молодыми человѣкомп.
Молодой человѣки быстро подняли голову, посмотрѣли на Наденьку и сказали:
„Да обо многоми, Надежда Михайловна, а преимущественно оби васи".
На лицѣ Наденьки появилось любопытное удивленіе.
— Чѣми-же я васи таки заинтересовала, Владимірн Ивановичи, что вы стали обо мнѣ думать? спросила она.
— А воти присядьте, да и потолкуеми,—отвѣтили
си рѣшительнымн видомн Владиміри И в а н о в и ч и , — я
давно собирался поговорить с и вами. Теперь, кажется,
удобно это сдѣлать. Ваши гости, вѣроятно, занялись
чѣмн-нибудь, и васи не скоро хватятся.
Говоря это, Владиміри Ивановичи немного подвинулся, давая мѣсто Наденькѣ.

Наденька сѣла, сложила на колѣняхн свои красивыя руки, си тонкими и прямыми пальцами, повернула
к и Владиміру Ивановичу свое лицо, ви котороми выражалось изумленіе, любопытство и ожиданіе, и приготовилась слушать.
Владиміръ Ивановичи помолчали немного, к а к и
неловѣки, быстро соображающій что-нибудь; потоми
медленно провели рукой по своему широкому лицу и
заговорили:
„Послушайте, Надежда Михайловна, вами, можети
быть, покажется странными все то, что я скажу вами;
но я все-таки скажу это, потому что я не могу не
сказать, потому что я должени сказать это, потому
что мнѣ велитн говорить моя совѣсть. Я обращаюсь
к и вами, каки человѣкп обращается к и человѣку. Я
знаю, что это не принято, что это странно. Но я не
могу болѣе заниматься переливаньемп изи пустого ви
порожнее; я долѣе не могу равнодушно заниматься и
говорить си вами, когда, глядя на васи, изныла во
мнѣ вся. душа при одной мысли, "что вы также легко
можете погибнуть, каки гибнути тысячи и милліоны.
Вѣдь, не могушке я думать, что ваша душа, еще
столь молодая, уже погибла для жизни. Я знаю, я
убѣжденп, что бываютп у васи мгновенія, ви коТорыя
душа ваша наполняется непонятною тоскою, тоскою
неудовлетвореннаго желанія; когда вы чувствуете всей
своей душой, "что есть что-то лучшее, что-то высокое
и прекрасное, к и которому стремится ваша Душа, каки
к и чему-то родному, которое зовётп и манитН ваСи на
широкій и вольный свѣти и з и вашего душнаго, мертваго, пошлаго окружающаго. И вы "готовы уже отозваться на э т о т н сладкій зови и с и какими-то Тренетоми ожиданія оглядываетесь крусом'п, ища с и какой
стороны раздается они. И замираети душа ваша в и
безиисходной тоскѣ, видя, что ни с и которой стороны
не раздается к и вами э т о т и зови; что они Заключенн
внутри собственной души вашей й что ни откуда н ѣ т н
вами ни отзыва, н и еочувствій, ни, Даже, Пониманія.
И не только никто не отзовется на зови души вашей,
но еще и поемѣются надн вами, надп тѣми „бреднями"

и „фантазіями", которыя приходятъ вамъ въ голову
„по вашей молодости и неопытности".
И въ этомъ случаѣ люди правы. Только молодой
и неопытный въ жизни человѣкъ можешь мечтать о
высокомъ и прекрасномъ, можетъ стремиться къ нему
и думать, что найдетъ сочувствіе своему стремленію.
Жизненный опытъ научитъ - его пренебрегать этими
стремленіями, покажетъ ему, что никто не заботится
ни о прекрасномъ, ни о душѣ своей; что всѣ заботы
всѣхъ людей обращены на одно: на матерьяльное благосостояніе, на удовлетвореніе самыхъ пошлыхъ, животныхъ потребностей; что живая, прекрасная, безсмертная душа человѣческая промѣняна на богатыя жилища,
на роскошныя одежды, на вкусныя явства; что тѣло
со всѣми своими гнетущими, животными потребностями
поставлено выше души человѣческой; что всѣ и все
работаютъ для одного только тѣла, что ему только
одному дается почетъ; что одни попеченія о тѣлѣ, о
матерьяльномъ признаются единственною цѣлью жизни '
и единственнымъ долгомъ всякаго человѣка. Вотъ что
говоритъ всѣмъ жизненный опытъ, тотъ опытъ, отсутствію котораго приписываютъ ваши „сумасбродный"
стремленія. Только въ молодой и неопытной душѣ человѣческой возможны эти безсознательные, благородные порывы въ область прекраснаго и высокаго, въ
область идеала, потому что душа не успѣетъ еще очерствѣть, разочароваться, махнуть на все рукой и исполниться. Старость и опытность сами знаютъ это очень
хорошо; помнятъ, какъ и они стремились въ эту завѣтную область идеала, какъ они были охлаждены жизненнымъ опытомъ; какъ они, не встрѣчая нигдѣ сочувствія, стали, наконецъ, и сами убѣждаться въ тщетности и нелѣпости всѣхъ своихъ надеждъ и стремленій, какъ постепенно отказывались отъ нихъ, охладѣвали къ нимъ и какъ, вслѣдствіе этого, у нихъ постепенно выступало на первый планъ тѣло, со всѣми своими животными, мертвящими потребностями. Въ юности они стремились жить душеіо, не заботились ни о
пищѣ, ни о помѣщеніи, ни объ одеждѣ; говорили, что
имъ все-равно, гдѣ и какъ жить, что ѣсть и пить, во

что одѣться; горячо отыскивали повсюду одно прекрасное, обращали свое вниманіе преимущественно на предметы, говорящіе душѣ, затрагивающіе какія-либо ея
струны; пламенѣли любовью къ добру; съ благороднымъ
негодованіемъ и отвращеніемъ говорили о злѣ и пошлости. Но шли годы, и честность и благородство отбрасывались въ сторону, какъ качества невыгодный;
душа забывалась, потому что удовлетворить ее было
трудно; видимый повсюду примѣръ бралъ свое; они
привыкали не съ такимъ пренебреженіемъ смотрѣть
на свое тѣло, которое и само не переставало требовать себѣ жертвъ и приношеній; противостоять этимъ
требованіямъ они не хотѣли, да и удовлетворить ихъ
было гораздо легче, чѣмъ требованія души. Только
безпокойная совѣсть не хотѣла мириться ни съ какими
уступками. Но человѣкъ изобрѣтателенъ на оправданія
и всегда найдетъ способъ извернуться передъ своей
совѣстью, а не то и просто не обратить на нее вниманія.
Но, ради Бога, не думайте, что они правы. Не
нелѣпы были ихъ стремленія, не бредъ это былъ и
не юношеская фантазія и не потому они не достигли
своей цѣли. У нихъ не хватило честности и твердости для борьбы за свои убѣжденія; за свои юношескія,
идеальныя стремленія; они сами не захотѣли добиться
того, чего, Богъ знаетъ, еще добьешься-ли, и предпочли воспользоваться и наслаждаться тѣмъ, что болѣе
доступно и достижимо. Они сами, совершенно добровольно, промѣняли свою душу на жирную, животную
жизнь тѣла, сами не устояли противъ соблазна и не
имѣютъ права жаловаться на другихъ и говорить, что
ихъ не поддержали, что имъ не сочувствовали".
„Вы скажете, что, испытавъ сами, какъ трудно и
тяжело человѣку бороться одному, безъ сочувствія и
поддержки, они-бы должны были сочувственно отозваться на голосъ свѣжей, живой души, должны-бы
были поддержать ее, а не смѣяться надъ нею. Но, во
первыхъ, душа ихъ уже очерствѣла и охладѣла; имъ
уже дѣйствительно становится непонятно, какъ можно
отворачиваться отъ ихъ блаженной жизни и желать
того, о существованіи чего они уже давно успѣли за-

быть; а, во вторыхъ, всѣ эти стремленія и идеальные
порывы юности, какъ свѣжій голось, будятъ въ нихъ
укоры совѣсти, засыпающей, но не умолкающей навсегда, которая снова начинаетъ говорить въ нихъ, начинаетъ обвинять ихъ. Они чувствуютъ, что они виноваты, что все это погибло для нихъ навсегда, и вотъ
въ злобной ярости они швыряютъ каменья въ своихъ
враговъ, издѣваются, насмѣхаются надъ ними, стращаютъ ихъ и, наконецъ, достигаютъ своей црли: враги
смиряются, уступаютъ, наконецъ, совсѣмъ переходятъ
на ихъ сторону, для того, чтобы въ свою очередь нападать на слѣдующихъ. Такая борьба между неопытными, но благородными, идеальными стремленіями юности и опирающимся на жизненный опытъ „трезвымъ"
взглядомъ зрѣлости и старости настолько извѣстна,
что считается чуть-ли не закономъ природы, признается естественной и неизбѣжной. Но въ сущности
борьбы этой не должно быть, она совершенно неестественна и происходить только оттого, что, вмѣсто
дружной, общей работы всѣхъ одновременныхъ поколѣній въ общемъ всѣмъ имъ стремленіи къ всему чистому, высокому, прекрасному и идеальному, люди, не
выдерживая жизненной борьбы, сами добровольно отказываются отъ своихъ идеальныхъ стремленій, не имѣя
желанія и твердости сопротивляться привлекательнымъ
соблазнамъ животной жизни; оттого, что ослѣпленные
и упоенные этими соблазнами, они забываютъ изъ-за
нихъ, что есть жизнь высшая, повинующаяся высшимъ,
разумнымъ, нравственнымъ законамъ, жизнь души человѣческой, съ ея вѣчными радостями и наслажденіями,
жизнь, въ которой самое горе и страданіе имѣютъ что-то
утѣшительное и укрѣпляющее, потому что основываются на вѣчныхъ и высокихъ свойствахъ души человѣческой".
„Вотъ о чемъ я думалъ, когда вы подошли ко мнѣ,
и о ч.емъ думаю всякій разъ, когда вижу въ нашей
обычной, повсюдной пошлой и мертвой обстановкѣ
молодую, только что разцвѣтающую жизнь. Меня всегда
охватываетъ какая-то щемящая тоска за „человѣка",
за грозящую ему отовсюду опасность быстро и даже

безъ оглядки утратить все то чистое., высокое, святое,
которое разъ только мелькнетъ въ жизни человѣка на
зар.ѣ его юности и потомъ быстро потонетъ въ жизненной грязи и пошлости, называемыхъ „жизненнымъ
опытомъ". Васъ этотъ жизненный опытъ еще не коснулся, и мнѣ все время чувствовалось, что я долженъ
высказать вамъ все, чтобы хоть .предостеречь васъ и
сказать вамъ: если вы хотите сохранить все то чистое,
и высокое, которое такъ живо ощущаете теперь въ
своей душѣ, отвернитесь отъ того пошлаго и мертваго,
которое васъ окружаетъ, рѣшительно разорвите съ нимъ
всякую связь, какъ-бы крѣпка она ни была, послушайтесь голоса своей совѣсти, своей молодой и честной
души, и съ крѣпкой вѣрой въ Божью помощь смѣло
и рѣшительно вступайте въ борьбу съ жизненной мертвенностью и пошлостью; не разставайтесь такъ легко
въ вашими завѣтными стремленіями, съ вашими юными, но вѣрными идеалами".
Владиміръ Ивановичъ остановился и ласково, довѣрчиво взглянулъ на Наденьку. Лицо его преобразилось и просвѣтлѣло. Мягкій и тихій звукъ его голоса, исполненный какой-то неудержимой, увлекающей
силы, казалось, все еще звучалъ въ воздухѣ.
Наденька, взволнованная и пораженная, не шевелилась. Глаза ея были устремлены на Владиміра Ивановича, губы слегка вздрагивали и по всему лицу было
разлито необычайное изумленіе.
„Надя, Наденька!" раздалось въ это время по саду.
Наденька вздрогнула. Это быяъ голосъ ея матери.
Этотъ голосъ возвратилъ ее къ дѣйствительности. Въ
эту минуту ей показалось, что та жизнь, отъ которой
она такъ: далеко унеслась, зорко слѣдила за своей
жертвой и при первой попыткѣ этой жертвы освободиться отъ ея ядовитыхъ и смертоносныхъ когтей
предъявила на нее свои неоспоримыя права.
Наденька схватила Владиміра Ивановича за руку,
наклонилась къ нему, какъ бы ища у него защиты, и
со страхомъ оглядывалась въ ту сторону, откуда звала
ее мать.
„Надя, да гдѣ ты?" снова раздалось по саду.
ГИБЛИОТЕПЛ
СССР
, £. И. И е и ш

Наденька еще крѣпче сжала руку Владиміра Ивановича, который весь превратился въ ожиданіе: казалось, при первой опасности онъ готовь были увлечь,
унести Наденьку хоть на край свѣта, въ невѣдомыя
страны, готовъ былъ смѣло и твердо оспаривать эти
неоспоримыя права.
Между тѣмъ, голосъ матери умолкъ и черезъ нисколько минуть раздался немного ближе: очевидно,
мать сошла съ балкона и пошла искать Наденьку.
Наденька закрыла лицо руками, потомъ внезапно
опустила ихъ, кинула на Владиміра Ивановича взглядъ,
полный слезь, мольбы, благодарности и еще чего-то
такого таинственнаго, неопредѣленнаго, какъ-бы только
что зародившагося, крѣпко, крѣпко сжала его руку и
побѣжала домой.
Владиміръ Ивановичи прошелся нѣсколько рази
по аллеѣ, потомъ остановился около той скамейки, на
которой онъ только что сидѣлъ съ Наденькой, с ъ ' к а кою-то безпокойною, сомнѣвающеюся радостію посмотрѣлъ вслѣдъ за убѣжавшей дѣвушкой, сѣлъ и снова
задумался. Лицо его приняло прежнее спокойное, привѣтливое и добродушное выраженіе. Онъ то внезапно
усмѣхался, выпрямлялся и каки бы поднимался на
встрѣчу приближающемуся счастью; то опять сжимался,
склоняли голову и задумывался.
Между тѣмъ, Наденька, запыхавшись отъ быстраго
бѣга, блѣдная и встревоженная, входила въ комнату.
— Куда ты убѣжала,—втихомолку заворчала на
нее мать: тутъ танцовать собираются, а тебя не дозовешься.
Наденька ничего не отвѣтила и посмотрѣла кругами такими глазами, каки будто она только что пріѣхала откуда-нибудь изи далека и прямо попала въ
это огромное и вовсе не знакомое для нея общество.
Въ это время к и ней подошелъ высокій молодой
человѣкъ съ черными усиками, одѣтый по послѣдней
модѣ, и, любезно раскланявшись и осклабясь, пригласили ее на кадриль. Наденька безсознательно согласилась, но по окончаніи кадрили сказала матери, что
ей нездоровится и ушла к и себѣ на верхи.

Войдя въ свою комнату, она отворила окно, облокотилась на него и задумалась. Сердце ея сильно билось и кровь безпрестанно приливала ки головѣ Она
чувствовала и необыкновенный восторги и тоску и
безпокоиство. Въ ея душѣ происходила небывалая до
тихи пори работа. Она посмотрѣла кругами. Отъ далекаго, сумрачнаго неба, усѣяннаго безчисленными мигавшими въ вышинѣ звѣздами, шла теплая, ласковая
струя лѣтняго воздуха. Верхушки высокихъ деревьевъ
мягкими линіями рисуясь во мракѣ ночи, стояли неподвижно; внизу темными клубами виднѣлись кусты
1 оска, безпокойство, недоумѣніе все росли въ душѣ
Наденьки и въ то же время ей становилось каки то
хорошо и радостно. Дотолѣ непонятная ей природа
теперь внятно заговорила ея пробужденной душѣ- малопо-малу все стало получать для нея смысли и значеніе
взглянула внизъ: красный отблески свѣчей
падали изи оконъ на траву и кусты; изи раскрытыхъ
дверей донеслись до нея пошлые звуки танца, шуми и
смѣшанныи говори. Пошлая оргія, называемая свѣтскимъ вечеромъ, оканчивалась.
Наденькѣ стало противно и гадко. Она поспѣшно
подняла взоръ и устремила его ви разстилавшуюся
передъ нею даль. Каки она не вдумывалась, она никакъ не могла понять, что съ нею дѣлается. Только
что слышанная искренняя и горячая рѣчь, природа
ное ііѣппр 6
жизни

ЭТ

°

СШВаЛ0СЬ
ЭТ

°

ДЛЯ

Н6Я

призывало

ее

ВЪ о д н о
къ

"ераздѣльновой, лучшей

Прошло много времени. Оргія внизу уже окончилась, огни погасли, все уснуло.
По липѵ 6 р» К а В С е 6 Щ е С И Д Ѣ л а У ° К Н а - В д Р У г ъ ° н а встала!
По лицу ея разлилось какое-то смѣшанное выраженіе
тоски и блаженства. Она протянула ви открытое окно
свои прекрасный руки и, повинуясь какому то непонятному и неудержимому порыву, прошептала
Господи
помоги мнѣ!"... Потоми она опустилась на к о л ѣ „ „ и,'
молиться

0СКЛИВЫМИ

СЛ63аМИ

'

стала

горяч

°

Владиміръ Ивановичи, придя домой, тоже долго

не могь успокоиться. Онъ чувствовалъ, что сдѣлалъ,
наконецъ, рѣшительный шагъ, но не былъ увѣренъ, къ
какимъ послѣдствіямъ приведетъ этотъ шагъ.
Домашніе его всѣ уже спали, а онъ долго ходилъ
неслышными шагами по своей комнатѣ и, то волновался
отъ возможнаго, близкаго счастья, то смущался и недоумѣвалъ передъ неизвѣстнимъ будущимъ.
Наконецъ, онъ сѣлъ за столъ и вынулъ свой дневникъ. Онъ уже взялъ перо, чтобы записать.только что
пережитое, какъ вдругъ, повинуясь привычкѣ къ самоанализу, стапъ съ самаго начала перечитывать свою
исповѣдь.
Вотъ что было написано на первыхъ страницахъ
его дневника:
„Я очень радъ, что затѣялъ писать свои записки.
Это меня облегчаетъ и успокаиваетъ: точно высказываешься кому-нибудь. Это совсѣмъ не то, что думать
и мечтать про себя, на словахъ, не записывая. Тамъ
все, даже самыя опредѣленныя и ясныя мысли, въ которыхъ, кажется, и сомнѣнія никакого нѣтъ, имѣетъ
характеръ неопредѣленный и непрочный, ко всѣму примѣшивается тайная, безсознательная мысль, что, вѣдь,
все это исчезнетъ, замѣнится другими мечтами и думами, забудется. Многое, чего бы человѣку не хотелось, чтобъ это было, что его страшитъ и останавливаетъ, въ чемъ онъ боиться признаваться даже самому
себѣ, чего-бы онъ не хотѣлъ видѣть и замѣчать,—многое такое остается въ душѣ недосказаннымъ и гнететъ
и давитъ человѣка, какъ страшная тайна, какъ роковая необходимость, предотвратить которую, человѣкъ
„самъ какъ бы чувствуетъ безсознательно, онъ не въ
силахъ. Все это недосказанное, таимое человѣкомъ въ
самой глубинѣ души, пробѣгаетъ иногда по душѣ внезапно, какъ молнія, мелькнетъ у человѣка въ глазахъ,
блеснетъ и освѣтитъ его думы, его чувства, его мечты
и поступки, и снова уйдетъ, опустится на самое дно
души, оставивъ человѣка въ страхѣ и трепетѣ. И почти
уже окончательно принятое рѣшеніе или намѣреніе
замедляется въ своемъ исполненіи или вовсе бросается
человѣкомъ; ясная и опредѣленная мысль дѣлается со-

мнительною, чувство колеблется, и снова наступаетъ
нерѣшительное, смутное состояніе, въ которомъ человѣкъ самъ не знаетъ, что дѣлать и какъ изъ него
выйти и благоразумно рѣшается ждать и откладывать.
Записываніе если не совсѣмъ освобождаетъ отъ
подобнаго положенія, то, по крайней мѣрѣ, ослабляетъ
его до нѣкоторай степени, даетъ душевнымъ состояніямъ. человѣка большую ясность и опредѣленность,
лишаетъ его мысли и чувства ихъ измѣнчивости и
мгновенности и какъ бы закрѣпляетъ ихъ за душой
человѣка.
Это и понятно.. Письмо—одна, изъ формъ человѣческихъ думъ и: чувствъ, форма человѣческихъ душевныхъ движеній, въ которой онѣ выражаются и: отпечатлѣваются, и, какъ всякая форма, какъ все внѣшнее,
оно законченно и опредѣленна, въ немъ душа человѣческая теряетъ свою безконечность и неуловимость.

Не знаю отчего, но съ нѣкотораго времени мнѣ
стало очень тяжело жить. Жизнь моя только что начинается, а уже какая то непонятная тоска гнететъ,
меня. Мое тягостное положеніе увеличивается емт тѣмъ
что въ семьѣ. моей, въ. ближайшихъ ко мнѣ людяхъ,
я не встрѣчаю къ себѢ ни сочувствія, ни пониманія.
Нѣтъ въ моихъ родственникахъ ни уваженія ко мнѣ,
къ моимъ самымъ дорогимъ, самымъ задушевнымъ мыслямъ, мечтамъ и стремленіямъ, ни довѣрія къ моей
душѣ, къ моимъ силамъ, ни снисхожденія, вытекающаго изъ любви, къ моимъ недостаткамъ. Для нихъ
я лѣнтяй, эгоистъ, гордецъ, много о себѣ думающій,
фантазеръ и фразеръ, голова котораго набита несбыточными, идеальными мечтами. Сестра говоритъ обо
мнѣ, что я не то что дурной, а какой то странный и
непонятный человѣкъ..
Говорю объ этомъ не съ цѣлью жаловаться и обвинять кого-либо. Конечно, я самъ даль поводъ къ
подобному отношенію ко мнѣ. Я грубо и самонадѣянно
постоянно отталкивалъ ихъ отъ себя, самъ. уходилъ
отъ нихъ въ глубину своей души, самъ относился къ

нимъ свысока, самъ превозносился, и лѣзъ на пьедесталъ, и они хорошо дѣлаютъ, что не признаютъ моего
превосходства, сталкиваютъ меня съ самодѣльнаго пьедестала. Положимъ, что все это такъ. Но мнѣ отъ
э т о ю не легче.
Боже мой, отчего это всѣ мои дѣла, всѣ мои самый лучшія стремленія оканчиваются такъ печально и
безплодно? Неужели я такой дурной человѣкъ, что все,
къ чему я ни прикоснусь, все, что я ни начну,—все
путается, портится и остается чѣмъ-то недодѣланнымъ?! :
Зачѣмъ-же я такъ горячо стремлюсь къ счастію, къ
добру? Зачѣмъ-же кипятъ во мнѣ думы и мечты, когда
я не могу, ихъ осуществить?! Неужели люди не даромъ
смѣются надъ моими стремленіями и мечтами? Неужели
въ самомъ дѣлѣ оправдаются злорадный пророчества,
что поживешь,—такой же будешь, какъ и мы. Преспокойно будешь служить, наживаться, обжираться и
опиваться, продавать свою душу, которую ты теперь
такъ высоко и дорого цѣнишь, торговать своей совѣстью, колотить и тиранить своихъ дѣтей. Улетятъ
твои идеалы, сокрушенные могущественной дѣйствительностью; успокоится твоя кровь, такъ горячо волнующаяся теперь, и жизнь покажется тебѣ такою же
легкою и пріятною, какъ и намъ. Тѣ-же будутъіу:тебя
интересы, удовольствія и наслажденія; ты будешь такъ
же снисходительно смотрѣть на все, какъ и мы,- по- :
тому что самъ будешь дѣлать то же, что и всѣ дѣлаютъ. Что тебя теперь такъ возмущаетъ, отъ чего ты
теперь отворачиваешься съ такимъ презрѣніемъ, то •
будетъ тебѣ такъ же дорого и мило, какъ и намъ, и ты к
такъ же забудешь свои теперешнія мечты и стремленія,
какъ и мы, и также онѣ будутъ тебѣ смѣшны и несбыточны. Ты перестанешь толковать о небесахъ и
идеалахъ, спустишься на землю и. найдешь, что на ней
вовсе не такъ дурно жить, какъ тебѣ теперь, кажется:
даже лучше, чѣмъ на далекомъ, хрлодномъ и-недося^
гаемомъ небѣ. Мы все это знаемъ, потому что сами
прошли сквозь всё это и такимъ-же путемъ дошли до
нашей жизни,, до. нашего „настоящего".. Мы. на опытѣ

убѣдились, что до неба не доберешься и что и на-землѣ
недурно, а при нѣкоторой опытности и ловкости можно
и очень хорошо устроиться и преотлично прожить свой
вѣкъ, такъ что даже другимъ въ примѣръ ставить
будутъ.
Неужели и я когда-нибудь сдѣлаюсь этимъ примѣрнымъ" чиновникомъ, „примѣрнымъ" отцомъ семейства-и примирюсь со всѣмъ тѣмъ, что меня теперь
такъ страшитъ и возмущаетъ?! Не знаю, что скажешь
мнѣ жизнь, но въ настоящую минуту я живо и ясно
слышу въ душѣ своей настойчивый, громкій голосъ
призывающій меня на борьбу съ жизненной пошлостью
и мертвенностью. И если самъ' я не сробѣю передъ
жизнью и не откажусь отъ своихъ идеальныхъ, истинночеловѣческихъ стремленій, то я съумѣю устроить свою
жизнь не по разъ на всегда отчеканенному шаблону

Боже мой! Неужели мы разойдемся, какъ чужіе
когда, можетъ быть, тутъ, передъ глазами стоишь'
счастье и мы его не видимъ и, какъ слѣпые, проходимъ мимо! Ужасно и страшно, если это дѣйствительно такъ! "
Чтеніе этихъ страницъ повергло Владиміра Ивановича въ тихую грусть. Въ душѣ его внезапно всталъ
стройный образъ Наденьки, и сердце его радостно
встрепенулось навстрѣчу этому дорогому для него
образу.
Былъ уже пятый часъ утра. Онъ заперъ тетрадь
въ столъ, надѣлъ шапку и ушелъ бродить.
Недѣлю спустя послѣ описаннаго вечера опять
собрались у Осокиныхъ гости. Послѣ чаю, когда кто-то
предложишь заняться какою-нибудь игрою на чистомъ
воздухѣ, Владиміръ Ивановичъ возразилъ, что въ такую погоду лучше всего прогуляться. Послѣ долгихъ
толковъ и споровъ, часть гостей, постарше, усѣлись
за карты, а молодежь, разбившись на пары, отправилась въ сосѣдній большой паркъ. Владиміръ Ивановичъ пошелъ съ Наденькой. Онъ былъ на этотъ разъ
въ особенно возбужденномъ состояніи. Незамѣтно про-

пустивъ на прогулкѣ всѣхъ остальныхъ впередъ, онъ
очутился съ Наденькой сзади всѣхъ. Медленно слѣдуя
за ними, то отставая, то, изъ приличія, догоняя ихъ
и по временамъ вмѣшиваясь въ общій разговоръ и
хохотъ, г н ъ сначала завелъ съ Наденькой разговоръ
на общія, отвлеченный темы, о которыхъ и раньше не
разъ бесѣдовалъ съ нею, но, мало-по-малу, незамѣтно
для самого себя, перешелъ на личную тему: заговорилъ о своемъ душевномъ состояніи, о своей неудовлетворенности жизнью, о томъ, что не встрѣчаетъ ни
въ комъ, даже въ родственникахъ своихъ, сочувствія
своимъ завѣтнымъ идеальнымъ стремленіямъ, о томъ,
какъ дорого было-бы ему встрѣтить откликъ на свои
завѣтныя- мечты, и; нѣсколько путаясь, сказалъ наконецъ Наденькѣ: „Дайте мнѣ руку и пойдемте вмѣстѣ
по жизненному пути, дружно дѣля другъ съ другомъ
и радость и горе".
Это было сказано уже на возвратномъ пути, когда
они подходили къ дому. Наденька все время шла молча,
нахмуренная и непонятная для Владиміра Ивановича.
По возвращеніи домой, она, встрѣтивъ Владиміра Ивановича въ пустой проходной комнатѣ, вдругъ быстро,
горячо обняла его и поцѣловала.
Этотъ поцѣлуй рѣшилъ ихъ участь и навсегда
соединилъ ихъ для самостоятельной, независимой жизни.

II.

Идиллія.

Р ВЛеНІ1 Дороги
проложенной черезъ пустапь В ъ "
ъ
°
'
виднѣлся небольшой Д о С Г с ъ ^ к р ^ ш и Т е Г б ™ ^
и к р у ж а в ш и м
шимъ, запушенными
' °
ъ его боль-

видно 0 г н я ™ Ы В е с ь

былъЪ0свЪЪ

Д

°МѢ "ИГДѣ

Щ 6 Н Ъ ЛУН

его было совершенно тихо
сп

°

Ю И

Не

б ы

Кр

гомъ

У

™

сти

на к ^ ^ ^ г ^ ' р ж а ^ н ш ^ ' ^ а '
У
я с я къ рѣкѣ и сѣлъ
P b o b o m L h o / барки 0 д н ^ о ^ ъ Р е В е Н Ъ И Д ° С 0 К Ъ о т ъ
назадъ, онъ могъ в и д Т ь и пустырь"'и
« Г ™ » ^
нимъ „ а лунномъ свѣтѣ д о м ъ О д ѣ т а ^ ъ ™
^
лѣтнее пальто пн-ы п „ „ „
идътыи въ легкое,
ЛрбМенамъ
жимался отъ свѣжаго и
«драгивалъ и п о !
ночнаго воздуха
^ р о в а т а г о отъ близости рѣки
^
Г
с
^
б
^
^
.
; а з И " С Т В е н н о - е л а свои
с
ней всплескъ мелкой рыбки и'пи
™шался
легкій и свѣжій ночной в ѣ т е р о к ъ 1 е 3 а П Н О
к
—

г
ъ

«
искръ,

догоняя и перегоняя одна другую, къ берегу; вѣтерокъ
пробѣжитъ далѣе, рѣчка успокоится и луна снова спокойно заблеститъ въ ней.
Большой садъ на противоположномъ берегу казался Владиміру Ивановичу какою-то прекрасною, невѣдомою и таинственною страною. Сквозь вѣтви деревьевъ блестѣли тамъ дорожки, уходившія въ какую-то
невѣдомую, туманную даль; лужайки сверкали алмазами
росы, покрывавшей ихъ траву; деревья, по которымъ
съ изумительною прелестью и удивительными переливами свѣта и тѣни скользилъ лунный свѣтъ, стояли
тихо, не шевелясь, какъ-бы погруженныя въ какую-то
таинственную н ѣ г у наслажденія.
Бѣловатый, сырой туманъ, поднимавшийся съ земли,
охвативъ кусты и стволы деревьевъ, придавали садуеще болѣе таинственности: какъ будто онъ скрывалъ
что нибудь отъ постороннихъ взоровъ, чтобы никто
не могъ знать и проникнуть въ ту таинственную жизнь,
которая начиналась въ саду въ тихую лунную ночь.
Владиміръ Ивановичъ задумчиво смотрѣлъ и на
рѣку и на таинственный садъ, и по временамъ оглядывался назадъ, на стоявшій тамъ домикъ. Но тамъ
по прежнему все было тихо и ничего не было видно.
Владиміръ Ивановичъ посмотрѣлъ на часы: было
безъ четверти часъ. „Пора-бы", подумалъ онъ.
Вдругъ до его н'апряженнаго слуха явственно донеслось чирканье ногъ по пустырю. Владиміръ Ивановичъ быстро обернулся и увидалъ приближавшуюся къ
нему фигуру дѣвушки. Онъ радостно улыбнулся, всталъ
и пошелъ ей на встрѣчу. Когда они встрѣтились, дѣвушка остановилась и перевела духъ.
„ Я ужъ думалъ, что ты не придешь", сказалъ
Владиміръ Ивановичъ, цѣлуя ее въ губы.
Наденька улыбнулась и взяла его за руку.
— М н ѣ нельзя было раньше, мать долго не лож и л а с ь , — о т в ѣ т и л а она.
•Владиміръ И й Л о в и ч ъ вернулся съ дѣвушкой на
берегъ, и они сѣли рядомъ на тѣ-же бревна.
Наденька скинула съ головы платокъ, обвила руками шею Владиміра Ивановича и крѣпко его поцѣло-

вала. Распущенные по ночному бѣлокурые волосы ея
разсыпались по плечамъ. Лицо ея, одушевленное счастьемъ и любовью, освѣщенное луною, было прелестно.
Владиміръ Ивановичъ съ восторгомъ смотрѣлъ на нее.
— Милый, какъ я люблю тебя,—прошептала дѣвушка и прильнула къ его плечу.
Владиміръ Ивановичъ посмотрѣлъ на нее радостновлюбленными глазами, поднялъ ея голову и крѣпко,
сердечно поцѣловалъ.
Они еще крѣпко обнялись, замолчали и стали смотрѣть на рѣку и на садъ.
— А какая ночь-то, Володя; какъ хорошо намъ
съ тобой!
„Хорошо, голубка моя; такъ хорошо, что я-бы
вѣкъ такъ просидѣлъ съ тобой, дорогая, безумно мною
любимая, Надя!
Надя подняла голову, откинулась немного назадъ
и заглядѣлась на своего Володю.
Что они оба чувствовали въ это время, что происходило въ ихъ душѣ, разсказать такъ же трудно, какъ
трудно передать смыслъ и прелесть этой лунной ночи,
этого таинственнаго, заколдованнаго сада, виднѣвшагося на другомъ берегу, этой рѣчки, плескавшейся у
ихъ ногъ.
И въ душѣ ихъ и въ природѣ какъ-будто что-то
смѣялось и звенѣло, манило куда-то вдаль, въ вышину,
поближе къ небесамъ, отъ которыхъ разливалось все
это б л а ж е н с т в о . — В ъ ихъ душѣ, какъ и въ природѣ,
все было таинственно, туманно, неопредѣленно, и все
было проникнуто восторгомъ, любовью и счастіемъ.
Они съ природой взаимно дополняли другъ-друга:
безъ нихъ не для кого было сіять этому мѣсяцу, не
къ кому было ласкаться этой рѣчкѣ, не кого было
манить къ себѣ этому саду. Не будь этой чудной ночи,
ихъ счастье было-бы не полно, восторгъ ихъ былъ-бы
меньше, они-бы слабѣе чувствовали любовь другъ къ
другу, ихъ свиданье потеряло-бы часть своей прелести
и они-бы не испытали столько наслажденія, какъ теперь.
Теперь они были, по своему, вполнѣ счастливы.
Даже самая эта неопредѣленность ихъ впечатлѣній,

ихъ душевнаго состоянія въ эту минуту, сливавшая
ихъ съ таинственными, туманными, фантастическими
картинами природы, не только не уменьшала ихъ блаженства, а, напротивъ, наполняла ихъ души какимъ-то
томительнымъ, какъ будто даже тоскливымъ и грустнымъ, несмотря на всю ихъ радость, наслажденіемъ:
они были и вполнѣ счастливы и въ то-же время имъ
еще чего-то хотѣлось; ихъ душа рвалась куда-то, передъ ними открывалась какая-то упоительно-прекрасная,
полная самыхъ свѣтлыхъ наслажденій жизнь, которой
они готовы были отдаться вполнѣ, беззавѣтно и безвозвратно, оставивъ на землѣ все житейское и земное.
Да, сидя на грязной кучѣ простыхъ бревенъ, на
берегу мутной рѣченки, видя все то-же, что они видѣли каждый день, они переживали одно изъ самыхъвысокихъ мгновеній человѣческой жизни, одно изъ
тѣхъ мгновеній, въ которыя человѣкъ болѣе, чѣмъ
когда-либо, чувствуетъ духовное происхожденіе своей
души, чувствуетъ, что родина ея не земля, съ ея скучной, кропотливой, убійственной жизнью, a свѣтлое,
безконечное небо, говорящее человѣку о безсмертіи и
вѣчности; мгновеніе, въ которое раскрывается для человѣка вся безконечность его души, въ которое внезапно все озаряется для него новымъ свѣтомъ, въ которое онъ внезапно постигаетъ все безграничное наслажденіе любви ко всему живущему.
Говорили они мало. Посмотрятъ другъ на друга
съ счастливой, блаженной улыбкой,—„милый",... „какъ
хорошо", „люблю тебя",... „дорогая моя",... „голубка"...
скажутъ другъ другу, пожмутъ руки, прижмутся покрѣпче другъ къ дружкѣ и опять сидятъ и смотрятъ,
и обоимъ имъ кажется, что просидѣли-бы они такъ всю
жизнь, только-бы вѣчно свѣтила эта луна, плескалась
эта рѣчка, манилъ и увлекалъ этотъ садъ, и они-бы
вѣчно были молоды, вѣчно любили-бы другъ друга.
Но уже на востокѣ сверкнула алая полоска; луна
стала опускаться за садъ; уже утренній вѣтерокъ зашелестилъ въ древесныхъ вѣтвяхъ и покрылъ мелкой
рябью рѣчку. Лунный свѣтъ сталъ блѣднѣть, исчезать,
какъ-бы прятаться отъ приближающагося утра. Гдѣ-то

далеко прокричалъ пѣтухъ. Донеслись чьи-то шаги,
Богъ знаетъ откуда.
Свѣтлый міръ, наполнявшій молодыя души, застлался чѣмъ-то другимъ, болѣе тяжелымъ и опредѣленнымъ.
„Пора разстаться намъ, милая", сказалъ Владиміръ Ивановичъ.
— Пора, милый,—грустно отвѣтила Н а д я . — П р о щай. Придешь завтра?
„Приду".
— Прощай, милый.
Они обнялись, поцѣловались, постояли немного,
опять поцѣловались, и Надя побѣжала домой.
Владиміръ Ивановичъ слѣдилъ за ней, пока она
не скрылась почти у самой рѣшетки сада, вздохнулъ
и пошелъ по берегу.
Утренняя заря глянула ему въ лицо и вдругъ внезапно разлилась яркими лучами по всему небосклону.

III.
Ссора.
Послѣ цѣлаго ряда тревогь, волненій, хлопотъ,
Владиміръ Ивановичъ и Надя повѣнчались и стали
жить вполнѣ самостоятельно.
Они искренно, горячо, всей душой любили другъ
друга. Оба другъ друга понимали, оба другъ въ другѣ
были увѣрены, оба не могли не только жить другъ
безъ друга, но даже не могли перенести никакой размолвки, никакого разногласия.—А между тѣмъ споры
и даже ссоры не разъ возникали между ними. Но они
всегда спѣшили „помириться", ни на чемъ не настаивая, не стремясь „переубѣдить" другъ друга, а просто
мирились потому, что сильно и искренно любили другъ
друга и обоимъ тяжело было питать хотя-бы и мгновенный, непродолжительный враждебный чувства другъ
къ другу. Но, успокоившись и „трезво" обдумывая
произшедшую ссору, они оба внутренно упрекали себя
въ уступчивости, въ слабости воли, порой даже въ
безпринципности.
И вотъ, однажды они поссорились. И обоимъ поводъ къ ссорѣ- казался чрезвычайно серьезнымъ, такъ
что оба рѣшили не уступать. Они дуются другъ на
друга, сидятъ по разнымъ угламъ, не смотрятъ другъ
на друга, не говорятъ между собою и оба страшно мучаются, обоимъ хочется поскорѣе помириться. Но примирение кажется имъ невозможнымъ. Каждому его

убѣжденіе, изъ-за котораго вышла ссора, кажется настолько серьезнымъ, что онъ не считаетъ возможнымъ
помириться, пока противная сторона не признаетъ его
убѣжденія правымъ и не согласится съ нимъ. И каждый въ своемъ углу, томясь ссорой, гнѣваясь на противника и предвидя, въ то-же время, возобновленіе
спора, готовится къ нему, придумываетъ доказательства своей правоты, и эти доказательства еще болѣе
утверждаютъ его въ намѣреніи не уступать.
Каждый рѣшилъ, или столковаться и выяснить
окончательно спорный вопросъ, или совсѣмъ разойтись
съ противникомъ.
И оба вспоминаютъ, что это уже не первое разногласіе, не первый споръ; вспоминаютъ предшествовавшие споры; вспоминаютъ, чѣмъ оканчивались эти
споры и ссоры, какъ они, ничего другъ другу не доказавши, не согласившись въ самыхъ, повидимому, существенныхъ взглядахъ и убѣжденіяхъ, мирились, надѣясь, что эти разногласія уладятся сами собою, и какъ
потомъ совсѣмъ забывали объ этихъ разногласіяхъ.
И оба твердятъ себѣ, что такъ дольше нельзя
жить, что надо, наконецъ, выяснить всѣ недоразумѣнія;
что расходясь въ убѣжденіяхъ, они не могутъ быть
счастливы! оба внутренно стыдятъ себя за „ постыдныя
уступки", за пожертвованіе убѣжденіемъ.
И кипитъ въ нихъ злоба другъ на друга, и зрѣетъ
въ нихъ рѣшимость выдержать борьбу до конца и смѣло
пойти на встрѣчу послѣдствіямъ, каковы-бы они ни были.
И ни тотъ, ни другая не замѣчаютъ, какъ эта
злобная и ядовитая работа ума тайно, мало-по-малу,
разрушается все разгорающимся чувствомъ.
У ж е полдня длится въ домѣ томительное молчаніе.
Послѣ наскоро съѣденнаго обѣда, жена ушла въ спальню,
а мужъ усѣлся въ кабинетѣ съ газетой. Онъ старается
углубиться въ чтеніе, но доносящійся изъ сосѣдней
спальни запахъ одеколона не даетъ ему покоя. „Глупости", думаетъ онъ и съ злобнымъ равнодушіемъ
старается заинтересоваться газетными извѣстіями. Но
уже не первый разъ доносятся до его слуха звуки
слезливаго сморканья. Онъ нѣсколько разъ прочиты-

ваетъ одну и ту-же телеграмму, но ничего толкомъ
понять не можетъ. Онъ бросаетъ газету и начинаетъ
ходить изъ угла въ уголъ по кабинету.
В ъ спальнѣ все затихло. „Вѣрно, заснула", думаетъ
онъ, и осторожными шагами пробирается въ спальню.
Онъ тоже утомленъ, разбитъ, измученъ. Ему хочется
отдохнуть. Онъ подходить къ постели. Ж е н а лежитъ
съ закрытыми глазами. На сомкнутыхъ рѣсницахъ блестятъ послѣднія слезинки. Въ заложенной подъ подушку рукѣ виднѣется зажатый, смоченный платокъ.
Онъ потихоньку снимаетъ сюртукъ и осторожно
ложится на постель, спиною къ женѣ. Тревожный мысли
уже улеглись въ его утомленной головѣ. Приготовленныя и обдуманный имъ доказательства его правоты и
неправоты его жены сложены имъ, какъ въ арсеналѣ, •
въ какихъ то тайныхъ изгибахъ его души, и онъ, какъ
человѣкъ, который знаетъ, что съ нимъ будетъ, и
вполнѣ готовь къ этому, спокойно лежитъ и ни о чемъ
не думаетъ, или, лучше сказать, думаетъ о томъ, на
что смотритъ.
Вѣтеръ качаетъ вѣтви растущаго передъ окномъ
дерева и онъ внимательно слѣдитъ за перебѣгающею
ихъ тѣнью на подоконникѣ, прислушивается къ шелесту листьевъ, разсматриваетъ плавно качающіяся въ
окнѣ вѣтви. Вотъ, тѣнь отъ одной изъ вѣтокъ, мгновенно скользнувши по подоконнику, перебѣжала на стѣну и по дорогѣ закрыла на одно мгновеніе блестѣвшій
на солнцѣ графинъ, стоящій на комодѣ. Онъ вспомнилъ, что за обѣдомъ не подали воды, потому что вчера
разбили большой столовый графинъ. „Надо напомнить
женѣ, чтобы купила", спокойно, по всегдашнему, думаетъ онъ: „если помиримся", неожиданно, само собою,
вспоминается ему.
Въ это время за спиной его слышится шорохъ, и
теплая, вспотѣвшая рука робко и ласково поглаживаетъ его по головѣ. Онъ оборачивается; большіе, темные, широко раскрытые, покраснѣвшіе глаза, наполненные невольно набѣгающими слезами, серьезно и ласково
смотрятъ на него. И сколько любви, сколько муки душевной въ этомъ взглядѣ!

Онъ Подносить приласкавшую его руку къ губамъ,
онъ осыпаетъ ее поцѣлуями и чувствуетъ, какъ его
пальцы крѣпко сжимаются въ маленькой, разгорѣвшейся рукѣ, и, быстро спрятавъ лицо въ подушку, жена
его разрѣшается глухими, накопившимися въ груди и
вырвавшимися наконецъ рыданіями.
Слегка потянувъ за крѣпко сжимаемую имъ руку,
онъ прйвлекаетъ разрыдавшуюся жену къ. себѣ, крѣпко
обнимаетъ ея милую, дорогую голову, покрываетъ ее
безпрестанными, горячими поцѣлуями, и вдругъ на ея
разгорѣвшееся, заплаканное лицо закапали частыя, крупныя слезы.
„Милый мой, дорогой мой", шепчетъ она сквозь
слезы, въ радостномъ волненіи прижимаясь къ нему,
и слабая улыбка озаряетъ ея заплаканное, но прошившее молодое лицо.
— Ну, полно, милая, не плачь, успокойся,—твердить онъ, ласково разглаживая ея тонкіе, мягкіе, бѣлокурые волосы.
„Прости меня, я гадкая; 'я знаю, что ненадо такъ
говорить, а я нарочно это говорила, чтобы тебя разсердить", бормочетъ она, изъ всѣхъ силъ сжимая его
своими тонкими, молодыми руками.
— Ну, перестань, милая. Я тоже гадкій. Я знаю,
что ты не думала того, что говорила, и что ты не такая, какъ я называлъ тебя. Но я никакъ не могу удержаться. Знаю, что ты вздоръ говоришь, а все-таки сержусь и обижаю, оскорбляю тебя. Только ты не сердись на меня, милая, и прости меня", отвѣчаетъ онъ
ей, прижимаясь къ ея плечу искаженнымъ отъ сдерживаемыхъ слезъ лицомъ.
И наплакавшись и успокоившись, долго сидятъ
они, крѣпко прижавшись другъ къ другу, и одному не
хочется отойти отъ другого, не хочется выпустить его
изъ рукъ.
A убѣжденія ихъ? A поссорившій ихъ споръ? Когда
же они доспорятъ? Какъ убѣдятъ другъ друга? Да никогда, потому что не о чемъ было спорить, не въ чемъ
убѣждать. Споръ этотъ былъ заблужденіе ума. Они разошлись только наружно, въ мысляхъ, а въ сущности

они всегда составляли одно и никакого разногласія
между ними не было. Но они приняли мысли свои за
свою сущность и вообразили, что они не сходятся, что
у нихъ разныя убѣжденія, и потому они не могутъ
быть вмѣстѣ.
Но не тоже-ли самое бываетъ въ душѣ человѣка,
когда въ немъ умъ заспоритъ съ вѣрой? Не также-ли
кажется тогда, что умъ и вѣра вмѣстѣ жить не могутъ,
что примиреніе невозможно? Но для искренней и истинной любви все возможно: она обладаетъ властью
все примирить.

„Сліясь въ одну л ю б о в ь , мы ц ѣ п и б е з к о н е ч н о й
Единое звено,
И в ы ш е восходить въ сіяньи правды в ѣ ч н о й ,
Намъ врозь не с у ж д е н о " .

(Тр. JÎ. К- ЛТолстой).

IV.
Легенда.
Панихида только что ' окончилась. В ъ комнатѣ
дымно, пахнетъ ладаномъ и т.ѣмъ запахомъ, который
бываетъ, когда погасятъ восковыя свѣчи. Въ углу подъ
образами, стоитъ гробъ, бѣлый, съ серебрянными позументами. Въ немъ—прекрасная молодая женщина. Голова ея убрана цвѣтами. Три свѣчи погашены; осталась
одна въ головахъ. Слѣва у окна читальщикъ уже
началъ свое протяжное чтеніе. Гости въ черныхъ
платьяхъ и съ дѣланно-печальными лицами, кто разговариваетъ шепотомъ, кто просто стоитъ прислонившись, кто заглядываешь на покойницу и, крестясь,
цѣлуетъ ее въ холодный, бѣлый лобъ, вздыхаетъ и
отходитъ. Хозяинъ, молодой человѣкъ съ тѣми хладнокровными и разсудительными пріемами, которые всегда' показываютъ, что человѣкъ ждетъ только свободной
минуты, чтобы на просторѣ отдаться своему горю,
уговаривается со священникомъ о завтрашнемъ выносѣ. Священникъ, съ худощавымъ и строгимъ, старымъ
лицомъ, съ медленными, самоувѣренными и твердыми
движеніями и голосомъ, снявъ ризу, которую дьячекъ,
вмѣстѣ съ Евангеліемъ, завертываешь въ черный платокъ, расправляетъ свои сѣдые волосы и потираетъ руки.

Наконецъ священникъ съ дьячкомъ ушли и за ними стали одинъ за другимъ уходить и гости, прощаясь
съ хозяиномъ и спрашивая, когда завтра выносъ. Съ
уходрмъ послѣдняго гостя комната опустѣла. В ъ ней
остались только читалыцикъ, хозяинъ и старушкаслужанка, притаившаяся въ темномъ углу и, усердно
вздыхая, молившаяся за упокой своей бывшей барыни.
Хозяинъ сначала постоялъ въ комнатѣ, потомъ
подошелъ ко гробу, всталъ на первую ступеньку катафалка и наклонился надъ дорогимъ ему лицомъ своей
жены. Мертвое, бѣлое и неподвижное, окруженное ж и выми пахучими цвѣтами, оно только самыми внѣшними очертаніями слабо напоминало ему ту, съ которою
онъ былъ такъ счастливъ и которой теперь уже н ѣ т ъ
и не будетъ съ нимъ. Несказанная мука отразилась на.
его лицѣ. Онъ медленно спустился на полъ, постоялъ
немного и, перекрестившись, вышелъ въ другую комнату. Тамъ тихо спустился на диванъ и прижался въ
уголъ. По его опустившейся головѣ, по сложеннымъ
на колѣняхъ рукамъ видно было, что имъ овладѣло то
нѣмое, холодное душевное состояніе, въ которомъ ни
одна мысль, ни одно чувство, ни одинъ образъ не проходятъ въ душѣ человѣка.
Долго сидѣлъ онъ, нѣмой и неподвижный, и вотъ,
въ душѣ его что-то мелькнуло, похожее на воспоминаніе. Еще толчекъ, . . . . и воспоминанія потянулись
передъ нимъ непрерывной нитью.
И видитъ онъ низкую, сырую комнату съ однимъ
большимъ полукруглымъ окномъ и полукруглой стеклянной дверью на балконъ. В ъ комнатѣ горитъ лампа.
Старуха съ злымъ непріятнымъ лицомъ, вяжетъ чулокъ. Подлѣ нея ея сынъ, нагнувшись и уперевъ локти
въ колѣни, перелистываетъ книгу, которую онъ только
что читалъ вслухъ. В ъ креслѣ старикъ-отецъ, заспанный и небритый, въ распахнувшемся халатѣ, зѣваетъ
и потягивается. Она съ грустнымъ, задумчивымъ лицомъ, ходитъ по комнатѣ.
„
Они посмотрѣли другъ на друга. Она указала ему
глазами на балконную дверь. Онъ всталъ, подошелъ
къ двери, посмотрѣлъ приложившись къ стеклу, въ

садъ и, отворивъ дверь, вышелъ, спустился съ балкона и пошелъ по дорожкѣ.
Калитка со двора въ садъ скрипнула два раза и
изъ за кустовъ въ темнотѣ мелькнула ея фигура Они
встрѣтились. Она обняла его и припала къ его плечу
головой. В ъ саду было темно и сыро; по небу ходили
тяжелыя осеннія тучи: деревья качаясь отъ вѣтра
шумѣли своими вершинами.
„Милый мой, какъ мнѣ скучно!" шептала она
прижимаясь къ нему и крѣпко обнимая его руками-'
„Какъ всѣ они-противны мнѣ теперь послѣ тебя! И какъ
подумаю, что безъ тебя и я бы такая-же была, какъ
они мнѣ такъ страшно станетъ, такъ захочется тебя
видѣть! Милый мой! люби ты меня, а я тебя навсегда
не разлюблю!"
Онъ стоялъ, крѣпко обхвати въ ее рукой и, нагнувъ
голову, старался въ темнотѣ разглядѣть любимое лицо
Она подняла голову и, сама слегка приподнявшись
крѣпко прильнула горячими устами къ его губамъ.
Потомъ нить порвалась, и воображеніе его тщетно
скользило по разнымъ мелочнымъ событіямъ И вотъ
изъ кучи этихъ мелочныхъ и ничтожныхъ событій припомнилось ему тяжелое и опасное время сомнѣній
слезъ, апатіи, отчаянія, душевнаго холода и слабости
время, когда имъ обоимъ казалось, что ушло отъ нихъ
то счасте, о которомъ они мечтали, когда окружающая жизнь могущественно втягивала ихъ въ себя
окружала ихъ пустотою и пошлостью, и тщетно рвались они на свободу, за черту окружающаго, туда гдѣ
мелькалъ имъ с в ѣ г ь и манила ихъ упоительная, роскошная жизнь души человѣческой во всей своей красотѣ
Ошеломленные, сбитые съ толку, пораженные недоразумѣніемъ, они попробовали разойтись, чтобъ распутать какъ-нибудь свои запутанный и натянутыя отношенія, и... не могли. Любви-своей они отдать не моглиона служила имъ залогомъ счастья и хорошей жизни
залогомъ оправданія ихъ мечтаній и надеждъ.
И вспомнилось ему, какъ онъ говорилъ ей однажды
въ это тяжелое время: „ И чего мы съ тобою кичимся?
м ы л
У ч ш е всѣхъ тѣхъ, отъ которыхъ такъ отвра-

щаемся? Дрянь мы съ тобою, такая-же, какъ и они.
Т ы думаешь, послѣ брака мы будемъ жить какъ-нибудь
особенно? Неправда все это. Также я буду служить,
чиновникомъ буду, и очень хорошимъ, аккуратнымъ чиновникэмъ; ты будешь хозяйничать, и будемъ мы ѣсть,
спать, хлопотать о квартирѣ, о выгодныхъ мѣстахъ и
удобной жизни, о томъ, чтобы у насъ все было такъ, какъ
у другихъ. Всѣ наши стремленія и надежды пропадутъ и
погаснутъ, какъ пропали и погасли они у другихъ; всѣ
будутъ нами довольны, и мы будемъ всѣми довольны".
Онъ говорилъ безъ жара, холодно и равнодушно,
даже безъ злости, какъ объ неизбѣжномъ дѣлѣ. Она
сидѣла съ опущенной головой и тяжело дышала.
„Надя!" тихо окликнулъ онъ ее. Надя подняла голову, грудь ея стала дышать быстрѣе, на печальномъ.
лицѣ показались слезы.
„Володя, мой милый", тихо сказала она, глядя на
него и беря его за руку: „не говори такъ; я не могу
этого слышать, я готова заплакать при всѣхъ. Вѣдь
этого ничего не будетъ, мой милый, мой дорогой!"
Увидавъ это лицо, эти слезы, онъ разогрѣлся, успокоился и согласился, что этого не будетъ.
Т у т ъ опять перерывъ воспоминаній, опять мелочь
и п у т а н и ц а . — Н о вотъ, мало-по-малу, припомнилась ему
ихъ свадьба, окончаніе ихъ неволи, ихъ мученій, начало свободной жизни по своему желанію, по своей
душѣ и волѣ.
Онъ уже давно перемѣнилъ положеніе. Голова поднялась и оперлась на ладонь руки, поставленной на
ручку дивана. Глаза, изрѣдка перебѣгая съ предмета
на предметъ, подолгу останавливались неподвижно на
каждомъ.
Прямо противъ него, на стѣнѣ висѣла картина,
изображавшая Магдалину, съ распущенными волосами,
съ просвѣтленнымъ лицомъ и поднятыми въ верхъ
очами. И вспомнилось ему, какъ они, уже послѣ брака,
вмѣстѣ маливались: какъ дѣти, взявшись за руки, подходили они къ образамъ и, склонившись на колѣни,
горячо и усердно молились, чтобы Богъ простилъ имъ
ихъ согрѣшенія, чтобы подкрѣпилъ ихъ на трудномъ

жизненномъ пути; чтобъ открылъ имъ путь истины,
добра и правды; чтобы далъ имъ силы для предстоящей имъ тяжелой жизненной борьбы; чтобъ не далъ
ослабнуть ихъ духовной жизни и заглохнуть подъ бременемъ житейскихъ заботь и условныхъ благъ. Вспомнилось ему то отрадное счастливое чувство, которое являлось у него, когда онъ видѣлъ рядомъ, около себя, свою
дорогую подругу, съ свѣтлымъ лицомъ и влажными
отъ душевнаго потрясенія и волненія глазами, съ бѣлокурыми прядями волосъ, мягкими волнами упадавшихъ
ей на плечи. И еще усерднѣе становилась его молитва
и отраднѣе и свѣжѣе чувствовалось ему на душѣ. И
засыпали они, цѣломудренные, счастливые, утѣшенные
и готовые на все, что-бы ни случилось съ ними въ жизни.
И неизъяснимая тоска охватила его. Внезапно
раскрылась для него вся горечь и тяжесть разлуки
съ дорогой и любимой женой и вся невозможность
остаться одному, безъ счастья и отрады, среди чужого
ему непривѣтливаго міра. В ъ страшной мукѣ сжималось его сердце и душа рвалась за предѣлы земного,
туда, гдѣ бы онъ могъ опять найти ее, прижать ее къ
своей груди и остаться съ ней навсегда, на вѣки.
Вдругъ ему показалось, что комната освѣтилась.
В ъ углу висѣлъ образъ и передъ нимъ горѣла лампада. Но онъ не зналъ, отъ лампады-ли былъ такой
свѣтъ или отъ чего другого. Свѣтъ все усиливался, и
какъ-бы слышалось ему чье-то желанное приближеніе,
отъ котораго улегалась на душѣ тоска и утихало великое горе разлуки.
Замирая отъ ожиданія и предчувствія, вглядывался
онъ въ пустую комнату.
Вотъ, подлѣ него пахнуло какимъ-то дуновеніемъ,
точно что-то крылатое опустилось передъ нимъ, и онъ
мгновенно узрѣлъ подлѣ себя ту, по которой такъ тосковалъ. Легкая, въ бѣлой одеждѣ, окруженная тонкимъ туманомъ и какимъ-то неуловимымъ свѣтомъ,
она стояла передъ нимъ скорбная, задумчивая, съ легкой улыбкой на устахъ, съ устремленнымъ на него
глубокимъ, темнымъ и загадочнымъ, но безконечнолюбящимъ взоромъ.

Онъ безсознательно протянулъ руки; она припала
къ нему на грудь.
„Милый, дорогой мой!" услыханъ онъ знакомый,
дорогой ему голосъ. И съ первымъ звукомъ этого голоса онъ сразу потерялъ возможность различать зримое отъ незримаго, и самый голосъ ея онъ не столько
слышалъ, а какъ-бы ощущалъ въ глубинѣ своего собственнаго взволнованнаго и несказанно потрясеннаго
духа.
„Неужто ты думалъ", явственно слышалось ему,
„что я могу покинуть тебя навсегда?! Н ѣ т ъ , милый, мы
врозь не можемъ быть. Я пришла за тобой. Пойдемъ
со мной: ты увидишь, какъ тамъ хорошо. Помнишь,
мы все съ тобой стремились туда? Вотъ, и пойдемъ
теперь. Тамъ ужъ намъ не надо разлучаться".
Она отдѣлилась отъ него и стала подниматься.
Съ неизъяснимой тоской устремилась за ней его душа:
этой второй разлуки онъ не могъ вынести. Она остановилась, замѣтивъ его стремленіе, и они вмѣстѣ, обнявшись и прижавшись другъ къ другу, легко понеслись все выше и выше...
Свѣтъ въ комнатѣ пропалъ вслѣдъ за ними.
У сидѣвшаго на диванѣ человѣка голова совсѣмъ
опустилась на грудь и лицо поблѣднѣло. Онъ умеръ.